Рыцари света, рыцари тьмы (fb2)


Настройки текста:



ДЖЕК УАЙТ РЫЦАРИ СВЕТА, РЫЦАРИ ТЬМЫ

…в лугах иных, у свежих пастбищ…

Джон Мильтон, «Люсидас»

Моей жене Беверли, как и всегда, а также двум другим женщинам моей жизни — Джин и Холли


Он сослужил нам хорошую службу, этот миф о Христе.

Папа Бенедикт VI

Ни одна современная проблема не гнездится так глубоко в прошлом.

Из доклада Королевской Палестинской комиссии по расследованию, 1937

Факт от легенды отличить трудно… Я не встретил единодушия в вопросе, что есть факт; все зависит от воззрений. Довольно примечательно, что легенда — искажение по самому своему определению — гораздо более приемлема при передаче событий. Легенда устраивает всех, факты — никого.

Майкл Коуни, «Небесный паровоз»

ИСТОКИ годы 1088–1099 от P. X.



ГЛАВА 1

— Сир Гуг!

Стражники по обеим сторонам двери выступили вперед, приветствуя шагающего им навстречу хмурого и всклокоченного юношу, но даже громкий лязг их доспехов не развеял его задумчивости. Не поднимая головы, он медленно приближался, погруженный в свои размышления. Перевязь с тяжелым мечом давила ему на шею сзади, словно хомут, а рука безвольно свисала, касаясь рукояти и ножен. Наконец движение у дверей привлекло юношу, и стражники услужливо распахнули перед ним широкие массивные створки. Он взглянул на воинов, моргнул и приветливо кивнул начальнику караула, затем схватился правой рукой за эфес, длинный клинок взвился вверх и застыл в воздухе, прежде чем стремительно опуститься и занять место на плече юноши.

— Упражняетесь, мессир?

Вопрос был риторическим, но Гуг де Пайен вдруг остановился, взглянул на меч и вскинул его, ухватившись за толстый стальной эфес обеими руками. Он удерживал перед собой ножны с мечом до тех пор, пока мышцы на его могучих руках, шее и плечах не вздулись от тяжести подобно канатам. Затем Гуг отнял левую руку, перехватив эфес правой, и без усилий прокрутил меч в воздухе, после чего клинок возвратился к нему на правое плечо.

— Упражняюсь, сержант? Да, но на этот раз не с мечом. Я упражняю свою память… размышляю.

Гуг кивнул двум другим стражникам и прошел в распахнутые двери, из внутреннего дворика попав в прохладную тень главной замковой башни. Там он помедлил, привыкая к резкому переходу между ярким дневным светом и неожиданно окутавшей его полутьмой. Затем Гуг вступил в просторную залу, и лицо его омрачилось. Он миновал ее, по-прежнему уставив глаза в пол, ускоряя шаг, отчего меч на плече откидывало назад, за спину.

Его ровесники, щеголяя таким великолепным оружием, кичились бы его смертоносной красотой, но Гуг де Пайен лишь тяготился им. Выходя из замка, он захватил его на всякий случай и потому был вынужден везде таскать клинок с собой, мечтая поскорее положить его в безопасное место, чтобы уберечь от собственной забывчивости или чьего-то злого умысла.

Теперь Гуг направлялся в свои покои, чтобы наконец избавиться от обузы. Он настолько отрешился от всего вокруг, что прошел мимо весело щебечущей стайки изысканно одетых девушек, не удостоив их вниманием, хотя они бросали в его сторону восторженные взгляды, а кое-кто даже окликнул его. Гуга в тот день обременяли другие, более важные заботы.

Не заметил он и высокого широкоплечего человека, двинувшегося Гугу наперерез, рассчитывая перехватить его в самом центре огромной залы. Убедившись, что Гуг и не собирается задерживаться или свернуть с пути, незнакомец остановился, выпрямившись во весь свой громадный рост, и, в удивлении подняв брови, уступил ему дорогу, позаботившись, впрочем, вытянуть в сторону руку.

Только когда чьи-то пальцы вцепились Гугу в плечо, он очнулся и увидел, что едва не задел мимоходом какого-то исполина. Он попятился, ожидая нападения, скидывая ножны с плеча и уже хватаясь за рукоять, чтобы вытащить меч, как вдруг, взглянув в лицо великана, он узнал этого человека. Все произошло, впрочем, в мгновение ока, и Гуг немедленно отправил клинок обратно в ножны, мучительно покраснев от смущения.

— Мессир Сен-Клер! Простите, сир. Я… замечтался, углубился в думы.

Великан, предугадав растерянность Гуга, уже подал знак одинокому латнику за своей спиной оставаться на месте и теперь смотрел на юношу с гримасой, которую можно было с равным успехом принять и за улыбку и за насмешку.

— Как же, вижу, — откликнулся он густым раскатистым басом. — Но, даже погрузившись в серьезные размышления, юный мой Гуг, мужчине пристало поглядывать окрест хотя бы одним глазом. Что же это были за думы, в которых ты так увяз?

Сен-Клер, по-видимому, ничуть не обиделся, и от этого замешательство Гуга только усилилось.

— Пустячные, мессир… Я прошу прощения… Я повторял слова для завтрашнего собрания. Столько предстоит запомнить…

— Да, да, ты прав. Особенно молодому человеку твоего положения. Да, литании… Но у тебя самые что ни есть замечательные наставники, а они, насколько я слышал, тобой довольны. — Он скользнул взглядом по массивным длинным ножнам. — Зачем же ты брал меч, крестник? Тебе легче тренировать память с оружием в руках?

Гуг заморгал, нахмурился, непонимающе уставившись на меч, все еще направленный острием в пол.

— Нет, сир, нет… вовсе нет. Я собирался на ристалище, но так и не дошел до него. Я решил просто прогуляться… вспомнить наставления и таким образом поупражняться.

— Что ж, похоже, ты не зря потратил время, если учесть, что срок твоего испытания уже близок. Куда ты теперь направляешься?

— В свои покои, мессир. Хочу оставить его там. — Гуг кивком указал на меч.

— Давай его сюда. Пойдем-ка со мной.

Он снял с Гуга ножны с мечом, обернулся и небрежно перебросил их латнику, стоявшему позади в нескольких шагах. Получив указание остаться в зале и присмотреть за оружием, облаченный в кольчугу стражник взял на караул и отошел. Сен-Клер обратился к Гугу:

— Я как раз шел к месту предстоящего испытания, когда увидел тебя. Возможно, твое появление — это знак, что мы должны пойти туда вместе. Совместное посещение даст нам обоим — и мне как поручителю, и тебе как соискателю — пищу для размышлений, хотя и пища будет разной, и мысли различными.

В низком голосе собеседника Гугу де Пайену послышалась насмешка, но его уважение к Сен-Клеру было столь глубоким, что он не решился допустить и мысли, будто тот способен шутить. Поэтому он просто кивнул, потупив очи долу — на сей раз из почтения, — и приготовился сопровождать крестного, заняв место рядом, но слегка позади. Смущение и неуверенность удерживали его от попыток завязать беседу.

Гугу исполнилось восемнадцать. Он был весьма рослым для своих лет и практически неустрашимым, но сейчас робел, трепеща перед славой и знаменитым на весь мир именем человека, шагавшего рядом, обладавшего к тому же таким великанским ростом и физической силой, каких Гуг ни у кого больше не видывал. Не оглядываясь на крестника, Сен-Клер протянул назад правую руку и легонько притянул юношу к себе; оба зашагали плечом к плечу, как равные.

— Твой отец возлагает на тебя большие надежды, он мне сам говорил. — Сен-Клер наконец убрал руку с плеча Гуга. — Ты слышал об этом?

Гуг, судорожно сглотнув, покачал головой:

— Нет, мессир.

Голос его больше походил на шепот.

— Я так и знал. Так вот, слушай, что я говорю. Он гордится тобой… наверное, даже больше, чем я своими сыновьями, хотя я их тоже очень люблю. Как многие отцы, твой готов поведать всему миру о предмете своей гордости, тебе же не скажет о том ни словечка. Он, видимо, считает, что ты и так догадываешься, поскольку ты его отпрыск и, соответственно, во всем похож на него…

Сен-Клер резко остановился и пристально посмотрел на Гуга.

— Ты ведь уже спускался туда, скажи по правде?

Они стояли наверху широкой витой мраморной лестницы, заканчивавшейся такой же площадкой. Гуг кивнул, рассудив, что слово «туда» и обозначает цель их визита.

— Да, мессир, — ответил он. — Дважды.

— Разумеется, дважды. Я это знал, хотя и не сразу упомнил. Пойдем же, пришло время для третьего раза.

Исполин стал спускаться по лестнице, и Гуг двинулся следом, отставая на полшага, все еще не до конца веря, что идет рука об руку с самим сиром Стефаном Сен-Клером и что прославленный рыцарь признал его и вспомнил после мимолетной встречи, случившейся два года тому назад — срок, за который Гуг вырос умом и духом почти вдвое. То, что они приходились друг другу крестным и крестником, ничего не значило для Сен-Клера, одного из славнейших рыцарей христианского мира: у него было много крестников, а молодой Гуг де Пайен, хоть и посвященный в рыцари без малого два года назад, с тех пор еще не сделал ничего, что выделило бы его из толпы ровесников или каким-нибудь образом возвеличило. Ничего не значило, по мнению Гуга, и то, что сир Стефан нарочно прибыл к ним в Пайен, чтобы в качестве поручителя присутствовать на предстоящей церемонии восхождения. Он бы приехал так или иначе, рассуждал Гуг, и для этого ему не нужно было искать особых причин, а только испытывать особое желание. Ведь его отец, Гуго Пайенский, был дружен с сиром Стефаном еще с детства, и их отношения являли собой редкий образец истинной привязанности, на которую не в силах повлиять ни слава, ни время, ни расстояние, а посему друзья не упускали ни малейшей возможности для встречи.

В прошлый раз они виделись два года назад, когда сир Стефан неожиданно нагрянул в Пайен вместе со своим покровителем, некогда прозванным Вильгельмом Незаконнорожденным[1] и успевшим с тех давних пор получить титулы герцога Нормандского и Вильгельма Первого, короля Англии.

Эти прославленные воины направлялись из Нормандии в свои владения, времени у них было предостаточно, и король изъявил желание посетить родовое поместье сира Стефана в Анжу. Их путь пролегал неподалеку от Пайена, и Сен-Клер решился пригласить английского короля повидать друга, зная, что они раньше уже встречались — в 1066 году, когда Вильгельм впервые отправился завоевывать Англию.

На следующий год Вильгельм умер от последствий ушиба, полученного при падении с лошади, а английскую корону унаследовал один из его сыновей, тоже Вильгельм, прозванный Рыжим за цвет волос и вспыльчивость. Из Англии доходили слухи о Вильгельме Рыжем как о чудовищном тиране, ненавидимом всем народом. Тем не менее Сен-Клер, преданный покойному монарху, сумел завоевать благосклонность и доверие также и его сына, что удалось весьма немногим из бывших приближенных покойного короля.

Гуг нисколько не удивлялся, что новый английский самодержец выказывает столько почтения прославленному рыцарю: репутация сира Стефана была безупречной, а благородная манера держаться соответствовала его высокому титулу.

Даже спускаясь по лестнице впереди Гуга, сир Стефан, казалось, парил над ним, ведь ростом он был выше на целую пядь. Ему уже исполнилось сорок два года — цветущая пора его жизни еще не миновала. Но не только исполинский рост, а и нравственные достоинства возносили Сен-Клера над остальными людьми; и вот теперь он здесь, в Пайене, собственной персоной, рядом с Гугом, для которого совершенно не важно, какие причины заставили крестного приехать. Собрание было назначено еще несколько месяцев назад, а следующее за ним восхождение стало, скорее всего, прекрасным поводом для сира Стефана побывать на родине, во Франции, и заодно удостоить своим присутствием на церемонии сына своего лучшего друга, оставить у него о восхождении неизгладимые воспоминания.

Гуга заранее предупредили об этой великой чести, однако он принял волнующее известие сдержанно, поскольку и ранее, и в этот последний перед собранием день оставался в неведении относительно того, что означает само восхождение и какие последствия оно повлечет. Тем не менее ему недвусмысленно и весьма торжественно давали понять, что восхождение окажет значительное влияние на всю его будущность.

Гуг впервые услышал о восхождении из отцовских уст; барон выделил это слово в разговоре, невольно придав ему зловещий оттенок. Это случилось девять месяцев тому назад, и Гуг немедленно поинтересовался, что значило это слово, но отец не дал ему никакого ответа. Вместо этого он рассердился, замахал руками и стал уверять сына, что тот сам все поймет, когда наступит срок. Однако он тогда же посоветовал начать готовиться к этому событию — по его словам, важнейшему в жизни Гуга. Такие речи отца озадачили и потрясли юношу, который всего-то год назад искренне верил, что не может быть ничего важнее, чем рыцарская стезя. Отнюдь! Очень скоро ему сообщили, что предстоящая церемония, то есть восхождение, будет иметь непреходящее значение и что отныне у него появятся личные наставники — его отец и дед со стороны матери, Балдуин Мондидьерский. Ежедневно они будут терпеливо и усердно обучать его всему, что понадобится для восхождения, но прежде, чем его допустят до занятий, он должен принести клятву хранить узнанное в тайне.

С тех самых пор дни напролет Гуг трудился так прилежно, как еще никогда в своей жизни. Его задачей было заучивать наизусть ответы на ритуальные вопросы церемонии. В этом он пытался достичь совершенства, но зубрежка оказалось куда изнурительнее тяжелейших упражнений по ратному делу. Гуг не первый месяц бился над ответами, стремясь добиться беглости в речах, но смысл их оставался для него темен, с какой стороны ни подступись. Теперь величественной церемонии оставалось ждать меньше суток, и все ее подробности и загадки — и само собрание, и важность ритуала, и значение обрядов, и смысл приезда из Англии сира Стефана ради участия в восхождении в качестве поручителя Гуга — станут наконец ясны.

— Я словно пушинка, — неожиданно бросил через плечо великан, проворно сбегавший по широкой пологой лестнице, и мысли Гуга немедленно вернулись к настоящему. — Ни лат, ни оружия…

Он приподнял обе руки, вытянул их в стороны, так что легкий расшитый плащ взметнулся волной, будто сир Сен-Клер и вправду плыл вниз по ступеням, а Гугу в очередной раз подумалось, что славный рыцарь шутит.

— …ни надобности в них, — продолжал тот. — Хотя верится в это с трудом, даже когда так оно и есть.

Сен-Клер резко остановился и опустил руки. Когда он снова заговорил, в голосе его не было и тени легкомыслия.

— Наверное, я никогда не привыкну ходить безоружным… мне каждый раз от этого не по себе, так будет всегда… даже тут, в доме твоего отца, где мне ничто не угрожает. Вот, мальчик мой, в чем разница между твоей жизнью здесь и нашей в Англии.

Англия! В одном этом слове заключались все тайны и легенды, овевающие и само имя Сен-Клера, и его беспримерную отвагу. Двадцать два года прошло с тех пор, как он впервые вступил на английскую землю вместе с отцом Гуга. Оба они, тогда еще молодые, не закаленные в битвах рыцари, высадились на южном побережье огромного острова в составе войска Вильгельма, герцога Нормандского. В ту пору им было столько же лет, сколько теперь Гугу, и оба весьма отличились в большом сражении, происшедшем спустя две недели, в середине октября при Гастингсе.[2]

Но сиру Стефану Сен-Клеру посчастливилось свершить то, что не удалось никому из его собратьев, и впоследствии, на протяжении десятилетий, он должен был подтверждать репутацию отважного героя вновь и вновь — ибо именно он в тот день своим мечом заколол насмерть английского короля Гарольда, сына Годвина. Он не знал ни имени, ни титула убитого им рыцаря, поскольку в пылу сражения просто увидел рядом группу вельможных противников и, не раздумывая, вклинился в нее. Случилось так, что сам Вильгельм стал свидетелем этой отчаянной выходки, и позже, когда уже не осталось сомнений относительно личности погибшего, герцог знал, кого следует благодарить, поскольку этот одиночный удар расчистил ему дорогу к английскому трону. Так Вильгельм Незаконнорожденный стал Вильгельмом Первым, королем Английским.

Военное предание приписывает сиру Стефану нежелание признать свою заслугу в этой победе, и, если бы не настояние герцога, видевшего подвиг рыцаря собственными глазами, Сен-Клер и вовсе бы отказался от вознаграждения.

В тот день на поле брани сошлись два разнородных войска. Герцог Вильгельм командовал бронированной нормандской конницей, снискавшей славу лучшей во всем христианском мире. Всадников прикрывала армия лучников. Войско англичан представляло собой хорошо вымуштрованных пехотинцев, тоже считавшихся по всему миру весьма умелыми ратниками, но в английской армии конными были только сам предводитель и титулованные рыцари, поэтому их было легко заметить издалека, чем и воспользовался Сен-Клер. Оказавшись рядом с группой главнокомандующего, он без промедления ее атаковал.

Завидев неприятеля, английские вельможи предусмотрительно сгрудились, но уже первый налет могучего боевого битюга разметал их лошадок в разные стороны. Скопление неприятельских рыцарей, пытавшихся противостоять атаке Сен-Клера, привлекло внимание эскадрона тяжелых нормандских лучников, пристально наблюдавших за ходом сражения в поисках возможных мишеней. На группу всадников хлынул дождь стрел, и одна из них попала английскому королю в лицо — от удара он выронил меч и пошатнулся в седле. Тут как раз и подоспел Сен-Клер. Врубаясь в толпу англичан, он заметил обезоруженного воина и мимоходом сразил его. Тот грянулся наземь, и потом долго судили, что же все-таки убило короля Гарольда, сына Годвина, — стрела или удар меча. Сошлись на том, что это не так уж важно, а важна сама его гибель — от любого оружия. Она обезглавила неприятельскую армию, и, таким образом, Британия впервые за многие столетия была покорена извне.

С тех пор, в течение двух с лишним десятилетий оккупации враждебно настроенной Англии и существования там нормандских поселений, сир Стефан Сен-Клер оставался одним из наиболее могучих и преданных королю Вильгельму вассалов. За верную службу он был не раз щедро вознагражден, поэтому к настоящему моменту по всей завоеванной нормандцами стране у Сен-Клера насчитывалось уже немало обширных, но весьма удаленных друг от друга земельных владений. Их раздробленность объяснялась осторожностью и осмотрительностью Вильгельма, ставшими притчей во языцех. Впрочем, Сен-Клер не придавал этому особого значения, так как всем было известно, что причиной тому суровые уроки предательства и лицемерия, полученные королем еще в бытность его Вильгельмом Незаконнорожденным. С тех пор монарх не позволял никому из своих приближенных, даже тем, кому он полностью доверял, разбогатеть настолько, чтобы стать угрозой для него самого. Владения каждого из них были отделены одно от другого и всегда граничили с землями наиболее яростных их противников. Сен-Клер находил такое решение более чем разумным. Сам он благодарил судьбу, ведь монаршие милости обеспечили ему процветание, о котором он прежде и не мечтал.

Спустившись по спиральному сходу, рыцари оказались на каменной площадке. В нескольких шагах от них, в полу, темнело отверстие, где сузившаяся лестница продолжалась, уводя еще ниже, в подвалы. Полированные мраморные плиты остались позади, и пол из песчаника приглушал шаги. Спутники прошли между двух неподвижно застывших безмолвных стражей, не удостоив их взглядом. Не отвлеклись они и на осмотр загроможденной столами пиршественной залы: все их внимание было устремлено к цели предстоящего посещения.

Спустившись еще на один пролет и собираясь свернуть влево, Сен-Клер снова обратился к юноше:

— Поверь, мой юный Гуг, ты даже не представляешь, как ты должен быть счастлив, живя здесь, среди благонамеренных людей, не помышляющих всякий час, как бы тебя убить.

Прежде чем двинуться дальше, вниз по следующему пролету, Сен-Клер оглянулся, и на этот раз его зубы и вправду блеснули в усмешке.

— Кое-кто, разумеется, мечтает об этом — я имею в виду, тебя убить, — но это лишь предположение, ведь враги найдутся везде, где бы человек ни жил. Тем не менее во Франции любой преспокойно спит в своей постели, тогда как в Англии тому же франку, независимо от его положения, постоянно что-нибудь угрожает, даже если он в своем доме, потому что для англичан что франки, что нормандцы — все едино. Возможно, это преувеличение, но к тому все идет, поскольку все франкские воины в нынешней Англии состоят на службе у нормандского владыки. Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что редко мне приходится выезжать куда-либо без полного боевого снаряжения. Пальцев одной руки хватит, чтоб перечислить все подобные случаи с тех пор, как я навещал вас в прошлый раз.

Они достигли подножия последнего пролета, и Сен-Клер вопросительно изогнул бровь:

— Ну, вот мы и пришли. Готов ли ты?

Гуг смог только кивнуть, боясь выдать голосом тревогу, стеснившую ему горло.

Лестница три раза меняла направление, порой поворачивая вспять, и теперь низвела рыцарей на пять уровней от начала спуска, глубоко в замковое подземелье. Ступени последнего пролета были сработаны из дерева, но по прочности не уступали камню. Они были широкими и низкими, так что спускаться по ним было легко.

Наконец лестница окончилась узким преддверием с высоченным потолком — по сути, прямоугольным каменным колодцем, освещенным полудюжиной факелов, ниши для которых были выдолблены вдоль стен на высоте плеча. Ступени, тесно подогнанные в длину и в ширину, так же плотно примыкали с обеих сторон к голому камню высоких стен без единого оконца. Гуг в прошлый раз сам в этом убедился: ему едва удалось просунуть пальцы меж подступнями. Короткий проход, длиной не более чем в три шага, отделял подножие схода от массивных, обитых железом створ, преграждавших дальнейший путь так же основательно, как лестница — отступление.

Гуг имел достаточное представление о том, что происходит в этом потайном месте отцовского замка, чтобы догадаться об идущих полным ходом приготовлениях к завтрашнему ночному собранию. В противном случае крутая узкая лестница была бы замаскирована, скрыта от посторонних глаз, а деревянный пролет был бы и вовсе недоступен для спуска. Его бы подняли, словно трап, и стоймя прислонили бы к противоположной стене, перекрыв тем самым створы, тогда как подходящая по размеру каменная глыба, предусмотрительно обработанная таким образом, чтобы не отличаться от истертых массивных плит пола, была бы спущена сверху и закрыла бы провал. Никто даже не догадался бы, что у него под ногами — дальнейший спуск.

Сен-Клер подошел к дубовым створам и постучался в них рукоятью короткого кинжала — единственного оружия, которое имел при себе. Ожидая ответа, он обернулся к Гугу:

— Ты прожил здесь всю жизнь. Знал ли ты об этом подземелье до того, как тебя впервые привели сюда для посвящения?

— Нет, сир, — покачал головой Гуг.

— Ты, наверно, тогда удивился? Когда увидел, что в твоем родном замке есть помещение, о котором ты даже не подозревал?

— Да, к тому же такое огромное. Конечно, я удивился, мессир. Помню, как я был поражен.

— Неужели у тебя даже мысли не закрадывалось? Или каких-нибудь подозрений? Разве ты раньше не спускался в хранилища? Если честно, верится с трудом.

— Нет же, мессир, я много раз спускался сюда, но останавливался выше уровнем. В раннем детстве мы часто тут играли, когда на улице было слишком сыро или ветрено. Нам нравилось, что здесь так темно, пыльно и немного зловеще, хотя, конечно, совершенно безопасно. Но этот подпол был для нас просто пол, твердая земля… Никто из нас и не догадывался, что под ним что-то есть. Откуда нам было знать? Никаких признаков, указывающих, что внизу… будто бы там… что-то спрятано, скрыто от глаз.

— Ты говоришь так потому, что, побывав здесь впервые, вскоре вернулся, чтоб разыскать вход, верно?

Гуг кивнул, смущенно улыбнувшись:

— Да, мессир, я возвращался. На следующий же день я спустился сюда один, захватив с собой побольше факелов, чтобы без спешки все осмотреть и разгадать, что здесь можно прятать. Мне казалось, я наверняка что-нибудь отыщу, какой-то знак, который я поначалу не заметил и который мог указать мне верное направление. Но даже когда я уже знал, что вход существует, и знал, где он находится, я все-таки ничего не обнаружил.

— Разумеется! Обнаружить удастся, только если владеешь тайной доступа. Если же нет — надеяться не на что. Это подземелье сотни лет назад выстроили люди, умевшие при желании скрыть следы своих деяний от непосвященных. Ага, кто-то идет! Посторонись-ка.

Он непроизвольно схватил Гуга за руку и потянул его назад, отступая обратно к лестнице. Из-за массивных дверей донесся приглушенный звук, словно от сдвигаемой в сторону тяжелой перекладины, и в середине левого створа открылось крохотное окошко, размером менее человеческого лица. Сквозь отверстие их кто-то рассматривал.

Гугу был знаком этот порядок, но, даже пристально изучив поверхность двери, он не смог обнаружить «глазка», пока окошко не распахнулось, словно из ниоткуда.

Сир Стефан стоял выпрямившись, давая возможность разглядеть себя. Затем он стремительно подошел к двери, нагнулся ближе к отверстию и, закрывшись с обеих сторон руками, что-то туда прошептал. В то же мгновение одна из массивных створ раскрылась, потеснив пришедших, и Сен-Клер прошел в дверь, увлекая за собой и Гуга.

Гуг хорошо запомнил, как впервые очутился за этими дверьми, потому что тогда очень растерялся. Створы, сквозь которые он сейчас проходил, были огромными, высокими и почему-то открывались вовне, а не вовнутрь. Помещение за ними пугало своей необъяснимой и неожиданной теснотой, поскольку состояло лишь из короткого коридорчика не более двух шагов в длину. Выстроенный в оборонительных целях, туннель к концу постепенно сужался со всех сторон, вынуждая посетителей, которые могли идти только гуськом и пригнувшись, в таком скрюченном нелепом виде, шаркая ногами, проникать в следующую дверь.

Там обнаруживалось еще одно преддверие — на этот раз восьмиугольной формы. По граням октаэдра располагались одинаковые двери, сильно уступавшие по размерам внешним створам. Пролезая сквозь узкий вход, Гуг все же успел заметить, как за ближайшей к нему дверью слева скрылась фигура привратника. Он тут же обернулся к Сен-Клеру, который с любопытством за ним наблюдал.

— Восемь дверей, — произнес тот. — Неотличимых друг от друга. Ты входил в две из них. Ты помнишь, в какие именно?

Гуг кивнул и указал на те, что располагались сразу по левую и правую руку.

— Молодец. Какую же из двух ты запомнил лучше?

— Вот эту, последнюю. — Гуг кивнул на дверь слева.

— В таком случае мы сегодня в нее и войдем.

Сен-Клер толкнул левую дверь, и она легко подалась — к вящему изумлению Гуга, ожидавшего и тут встретить привратника. Рыцарь, а следом за ним его спутник вошли в узкий, извилистый, полутемный коридор, хорошо знакомый Гугу еще с прошлого посещения.

Они очутились в тесном, задрапированном покое, освещенном единственным подвесным светильником. Сир Стефан отодвинул одну из портьер и прошел за нее, а Гуг, робея, последовал за ним. Как знать, возможно, то, что ему предстоит увидеть — если, конечно, он хоть что-то увидит, — будет разительно отличаться от того, чему он был свидетелем в два предыдущих посещения.

Покой был погружен во тьму. Высоко подвешенный светильник едва мерцал, и потому помещение показалось Гугу необъятным, хотя он знал, что это всего лишь обман зрения. Он остановился на пороге, отчаянно моргая, чтобы глаза поскорей привыкли к скудному освещению. Вскоре ему действительно удалось различить вокруг какие-то смутные очертания. Особенно хорошо заметны были черно-белые плиты пола, выложенные в шахматном порядке. Все остальное представляло собой скопление задрапированных предметов неясного назначения, ближайший из которых, вероятно, являлся массивным резным креслом.

— Стой здесь, — велел сир Стефан, — никуда не отходи, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте и не опрокинуть. В этом покое много ценных вещей, и твои будущие собратья вряд ли обрадуются, если что-то пострадает или сломается из-за твоей неуклюжести. Мне тоже хочется кое-что посмотреть, и я вернусь, как только выполню свое намерение. Но я не ухожу — я буду все время здесь, ты будешь слышать мои шаги. Ты, возможно, не разглядишь ни моих перемещений, ни того, что я буду здесь делать, но ведь иначе тебя сюда и не пустили бы, так что все идет как задумано… если, конечно, как я уже предупреждал, ты ничего не свернешь. В таком случае нас обоих ждут крупные неприятности.

Вскоре рыцарь вернулся и, взяв Гуга за руку, провел его через все помещение к ряду кресел, где велел ему сесть, и принялся экзаменовать по вопросам и ответам, которые Гуг долгие месяцы учил назубок под руководством отца и деда. Юноша терялся от того, что должен был наизусть парировать загадочные обращения, которыми засыпал его сир Стефан. Он лишь дословно повторял то, что заучил, всей душой надеясь, что смысл многих пока неясных вопросов и ответов в свое время станет ему понятным, как и было твердо обещано его наставниками. Теперь же, сидя в полутьме подле огромного рыцаря, взявшегося быть его поручителем, и едва выдерживая шквал его задачек, Гуг не мог справиться с волнением и тревогой: он хотел запечатлеть в памяти каждый момент уходящего дня, ибо знал доподлинно, что после событий завтрашней ночи он более не будет прежним.

Он и не заметил, что сир Стефан замолчал и не задает больше вопросов, видимо исчерпав их запас. Действительно, тот прокашлялся и пробормотал:

— Я потрясен, мальчик мой. Не упомню, чтобы ученик так хорошо отвечал. Я слышал многих не хуже, но вряд ли найдутся лучше. Теперь я понимаю, отчего твой отец так доволен. Если ты будешь так же держаться завтра, то легко преодолеешь все трудности церемонии. Ну, а сейчас сам задай мне любой вопрос, какой только пожелаешь.

— О собрании?

— Я сказал, какой только пожелаешь.

— Мессир, я хотел прояснить кое-что… насчет… Что значит «восхождение»? Что это такое?

— Ха-ха! — рассмеялся рыцарь. — Я должен был предугадать, что ты задашь именно тот вопрос, на который я не могу ответить. Не могу, мальчик мой! Только не этот. Но завтра в полночь ты и так все узнаешь — как и то, почему я не мог рассказать тебе об этом сегодня. Спроси меня о чем-нибудь другом.

— Видите ли, сир, поскольку члены братства знают о моем ученичестве, кое-кто из них предостерегал меня, что восхождение… небезобидно… что оно таит в себе огромные опасности… но я подозреваю, что они просто морочат мне голову, поэтому не хочу тратить время на выяснение такой ерунды…

— Тогда спроси о чем-нибудь стоящем.

Гуг поколебался, покусывая верхнюю губу, а затем выпалил:

— Почему я, мессир? Почему не мой брат Вильгельм?

— Ага, значит, тебе и это известно. А я все гадал, знаешь ты или нет. — Смутный силуэт сидящего рядом рыцаря шевельнулся. — Кто сказал тебе?

— Мой отец, а потом и дед. Они оба наказали мне ничего не говорить Вильгельму, поскольку он даже не слыхал о собраниях и не принадлежит к братству. Я спросил, о каком братстве идет речь, ведь Вильгельм и есть мой брат, но они воздержались от пояснений. Прибавили только, что я все пойму после собственного восхождения, а пока они не вправе ничем дополнить уже сказанное… Однако они предупредили, что если я хоть словом обмолвлюсь Вильгельму, то лишусь возможности вступить в их ряды. А я до сих пор не уверен, хочу ли я принадлежать к какому бы то ни было братству — чем бы оно ни занималось и как бы его ни ценили другие люди, — если для этого мне придется отречься от родного брата.

Сир Стефан помолчал, потом заявил громогласно:

— Никакого отречения не потребуется, мой Гуг, но я понимаю, что тебя тревожит. Я когда-то тоже побывал в твоей шкуре и испытывал такие же сомнения по тем же самым причинам. Моего старшего брата обошли вниманием — в точности как сейчас Вильгельма.

— Но почему? В чем же причина?

По голосу юноши было заметно, как он страдает.

— Он ничем не хуже, просто он… молод.

— То-то и оно, что молод… и слаб к тому же, признаешь ты это или нет. — Слова, раздававшиеся во тьме, звучали веско и отчетливо. — Он старше тебя на два года, а ты уже намного обошел его по части рыцарской доблести и заслуг. Как долго юноша остается лишь юношей, перед тем как стать мужчиной? Ваш Вильгельм, как некогда мой брат Ричард, пока старается — и довольно успешно — избежать звания настоящего мужа. А ведь речь сейчас именно о мужественности, мой Гуг.

— Что ж, может, и верно, но ведь Вильгельм однажды назовется бароном Пайенским.

— В отличие от тебя. Тебе обидно?

Гуг сморгнул; он не ожидал, что его об этом спросят.

— Нет, конечно нет. Я никогда и не стремился стать бароном. Просто мне кажется, что если он достаточно хорош для такого титула, то и в ваше братство, наверное, достоин вступить?

— Отнюдь. — Сир Стефан был прям и категоричен. — Его никто не выбирал стать наследником вашего отца. Ему просто повезло. Перворожденный сын — избранник, хотя и не по личным качествам. Если Вильгельм будет слишком слаб, глуп или деспотичен для своего титула, то весь вред, причиненный им, сможет исправить впоследствии его преемник. Если же он выкажет слабость, будучи членом братства, это может погубить нас всех.

Сир Стефан замолк, обдумывая сказанное, затем продолжил:

— Событие, к которому ты сейчас готовишься, то бишь восхождение, дарует тебе возможность вступить в ряды удивительного товарищества, общины, служащей высоким идеалам и хранящей роковые тайны. Корни его уходят в глубокую древность, а его история ведет свой отсчет от истоков античности. Тебе, Гуг, пока это неведомо. Знаешь ли ты, отчего?

Гуг покачал головой, но тут же сообразил, что сир Стефан, вероятно, во тьме его не видит.

— Нет, — промолвил он.

— Потому что это тоже тайна, друг мой, и так было со дня основания братства. Конспирация — залог нашего существования, поэтому мы, его члены, должны быть всегда начеку и хранить секреты, а среди своих — в особенности. Я говорю тебе об этом потому, что, выслушав твои ответы, я убедился, что ты без труда справишься с предстоящим испытанием, а это значит, что не далее как завтра ты вольешься в наши ряды. Ни один — слышишь, Гуг! — ни один болтун не будет допущен в наше братство. Слишком велика опасность, что едва он предастся пьянству или разврату, как язык у него развяжется. Твой братец Вильгельм слишком неумерен в питии, и, даже когда он пьет немного, он неумерен в разговорах. Он славный малый, в компании которого неплохо распить бутыль вина, или потрапезничать, или вдоволь посмеяться над какими-нибудь забавными пустяками, но он слабоволен, несдержан, бывает порой задирист и — самое главное — слишком болтлив и неблагоразумен, потому-то его решено было не принимать в братство.

— Решено? Кем решено? Кто дерзнул счесть сына барона Гуго Пайенского недостойным?

— Твои же наставники, дружок, — вздохнул Сен-Клер. — Его собственный отец и его дед, Балдуин Мондидьерский.

Потрясенный юноша не нашелся, что возразить на эти слова, а рыцарь продолжил:

— Всего одному человеку из каждого семейства дозволено вступать в братство. Оно посвящает в тайны лишь одного из сыновей в каждом колене, и выбор падает на достойных вовсе не по праву первородства. Первый наследует состояние, если доживет, — так гласит закон. Мы же выбираем своих членов из его единокровных братьев, исходя из их личных достоинств, а не руководствуясь игрой случая, возрастом или старшинством. Именно поэтому за сыновьями в семействах пристально наблюдают старейшины братства. Здесь нет места ошибке или небрежности.

Он предостерегающе поднял руку, не дав Гугу возразить.

— Знаю, знаю, что у тебя на уме — как они могут судить заранее о таких вещах. Новообращенному не должно быть меньше восемнадцати, а до тех пор к нему годами приглядываются и оценивают, годится ли он для вступления. Допустим, в семействе семь отпрысков с разницей в возрасте в два года. Если никто из них не проявляет качеств, обеспечивающих ему честь присоединения к братству, старейшины могут отсрочить выбор до тех пор, пока не удастся присмотреться ко всем семерым, включая самого младшего. Когда он родился, старшему было четырнадцать, значит, когда ему исполнится восемнадцать, старший едва перешагнет тридцатидвухлетний рубеж, стало быть, ничто не помешает тогда вернуться к его кандидатуре. Все же, если старейшины не смогут выбрать ни одного из сыновей, они просто пропустят это колено, никого из него не призвав. Недаром наше братство тайное: никто из непосвященных не узнает об этом решении, а значит, не будет считающих себя несправедливо обойденными и жестоко оскорбленными. Такое случалось уже не раз. Немало семейств пополняют братство в каждом колене, а некоторые вынуждены наверстывать упущенное через поколение.

— Но…

Гуг хотел возразить, но сдержался. Сен-Клер не преминул спросить:

— Что «но»? Ну же, договаривай!

— Да так, просто мне подумалось… Что, если старейшины сочтут достойными двух или даже больше сыновей одного и того же семейства?

По голосу Сен-Клера Гуг понял, что наставник улыбается.

— Значит, этой семье очень повезло с потомством. Так часто бывает, мой Гуг… гораздо чаще, чем ты себе представляешь, но, так или иначе, только один из отпрысков в каждом колене будет допущен в братство. Теперь ты поймешь, почему к принятию такого решения старейшины подходят придирчиво и хладнокровно, после всестороннего обсуждения.

— А кто эти старейшины?

Сен-Клер потянулся и встал. Гуг не мог видеть его лица, но по-прежнему знал, что он улыбается.

— Они каждый год меняются, исходя из количества живых членов братства, и этот вопрос, мой юный друг, наверное, уже десятый и последний, поскольку я разрешил тебе задать только один.

— Прошу вас, мессир, еще словцо: сколько времени прошло с вашего собственного восхождения и действительно ли оно круто изменило вашу жизнь?

Гуг не увидел, а скорее почувствовал, как застыл силуэт Сен-Клера, и глухой голос, раздавшийся во тьме, прозвучал куда тише, чем прежде:

— Мне было тогда восемнадцать, как сейчас тебе. С тех пор много воды утекло… больше двадцати трех лет. Что касается перемен в моей жизни, то они действительно произошли… пожалуй, не совсем те, которые можно наблюдать воочию, но всему, что я обрел с тех пор, я обязан вступлению в братство. Признаюсь со всей откровенностью, что я во многом возвысился благодаря наставлениям братьев, но большего я не скажу до тех пор, пока ты сам не будешь допущен к знанию.

Некий звук, пришедший из темноты, заставил Сен-Клера оглянуться. Он поднялся и вымолвил:

— Пойдем, братья уже беспокоятся. Им предстоит проделать здесь много работы, они и так весь сегодняшний день готовятся к предстоящей церемонии. К тому же близится время ужина.

Оба отправились в обратный путь, и вот, миновав последние двери, очутились в том каменном колодце, откуда вели деревянные ступени. Факелы вдоль стен заметно чадили и должны были вскоре погаснуть, но к этому времени все находящиеся сейчас в тайном подземелье уже покинут его, подняв за собой лестницу, а место спуска надежно замаскировав ложным полом.

Рыцари не обменялись ни единым взглядом, пока не достигли верхнего уровня, где Гуг забрал у стражника сира Стефана свой меч, а Сен-Клер любезно кивнул крестнику, показывая, что встреча окончена. Однако, прежде чем они смогли расстаться, их окликнул звонкий девичий голосок. Луиза де Пайен, младшая сестра Гуга, спешила к ним в сопровождении своей лучшей и преданнейшей подруги Маргариты Сен-Клер, пятнадцатилетней дочери сира Стефана, приехавшей с ним из Англии. Знаменитый рыцарь заключил девушек в объятия, от всей души радуясь их вниманию и сердечно их приветствуя. Его восторженный настрой удивил бы многих, кто привык видеть в Сен-Клере лишь образец суровой воинской доблести. Прелестницы уже хотели утащить его с собой на гостевую половину, но сир Стефан не сразу поддался: он крепко схватил их за запястья и силой железных пальцев заставил не только замереть на месте, но и умолкнуть в ожидании, пока рыцарь простится с братом Луизы.

— Мы встретимся с тобой завтра в назначенное время, крестник. По поводу того… на что тебе было жаль тратить вопрос — взгляни на это с точки зрения наставников, обучающих тебя, и спроси сам себя, способны ли они хоть на минуту поставить тебя под удар. Младшая братия тебя поддразнивает, ты верно угадал. Это ведь тоже часть испытания, проверка на прочность. Ты ее выдержишь.

Сен-Клер поглядел на девушек.

— А теперь, барышни, я в полном вашем распоряжении.

Те заулыбались и распрощались с Гугом, а затем повлекли за собой сира Стефана, держа его за руки с двух сторон. Крестный и крестник даже не заметили, каким взглядом обменялись подружки, прислушиваясь к последним словам Сен-Клера, обращенным к Гугу.

ГЛАВА 2

На следующий вечер, когда до предстоящего испытания оставалось меньше часа, Гуг де Пайен начал сомневаться, что хоть что-нибудь знает. Он подозревал, что разум изменяет ему. Ожидание казалось Гугу бесконечным, а завершением должен был стать допрос, где инквизиторы вволю натешатся над ним. Гуг пытался отвлечься повторением предстоящих вопросов и ответов, но, к ужасу своему, не смог вспомнить ни слова из того, над чем так упорно трудился в последнее время, и чем дольше он силился восстановить в памяти заученное, тем больше предавался страху и отчаянию. Не только литании — ему не шел на ум даже основной катехизис, который отец с дедом усердно вдалбливали в Гуга неделя за неделей, месяц за месяцем. Перепуганный, близкий к панике, он представлял себе, будто его голова раздулась и внутри похожа на пустую, огромную и гулкую пещеру, разместившуюся между ушей, и что под сводами ее гуляет эхо. Гуг едва не плакал, а некий потаенный голосок настойчиво советовал ему бежать без оглядки.

Гуг не поддался ни одному из искушений. Ожидая, пока его призовут на собрание, он сидел без сил, вперив взгляд в пространство и пытаясь отрешиться от атакующих его сознание мыслей.

Неожиданно он почувствовал, что кто-то стоит рядом, и, подняв голову, увидел Пейна Мондидье, своего доброго друга и кузена со стороны матери. Синие глаза Пейна лучились улыбкой.

— Готов? — спросил Пейн, а Гуг поднялся, не веря своим ушам.

— Корка! Не ожидал встретить тебя здесь. Ты из их числа?

Пейн рассмеялся, пожимая плечами:

— Из их числа? Не знаю точно, но думаю, да, раз уж меня послали за тобой, чтоб пригласить на ужин.

Гуг приободрился. У него гора упала с плеч от мысли, что его друг посвящен в подробности предстоящих неведомых событий и будет в них участвовать.

— Ты не представляешь, как я рад, что ты здесь… хоть одно знакомое лицо… Я тут по капле исходил страхом, настоянным на дурных предчувствиях.

Мондидье снова засмеялся:

— Я тоже попробовал этой настойки, и не далее как вчера, поэтому, пожалуй, мы друг друга поймем.

Гуг помедлил, что-то обдумывая и нахмурив брови.

— Я, видно, недослышал… что значит — не далее как вчера?

— Страх и предчувствия… ну, настойка, о которой ты только что говорил… я вчера испробовал ее, когда впервые увидел новую подружку твоей сестрицы. Как ее имя и кто она?

Глаза у Гуга поползли на лоб от удивления.

— Какую новую подружку? Маргариту, что ли? У Луизы есть подруга Маргарита, она из Англии.

— Из Англии?

— Ну да, такая высокая, темноволосая.

— В красивом желтом платье?

— Да, вчера, когда я встречался с ее отцом, она была в желтом. Ты о ней говоришь?

Мондидье многозначительно кивнул, и Гуг широко улыбнулся в ответ:

— Это леди Маргарита Сен-Клер, дочь моего крестного, сира Стефана… Что ты там плел про страх и предчувствия?

При упоминании имени Сен-Клера лицо Мондидье омрачилось, и он безнадежно покачал головой.

— Предчувствия, что встречу ее снова, и страх, что она меня не заметит… Если она дочь сира Стефана Сен-Клера, то она и вправду не обратит на меня внимания…

Впервые за много дней Гуг напрочь забыл о предстоящем тяжком испытании, настолько его увлекло зрелище переживаний, сменявшихся на лице друга и заметных каждому, кто присмотрелся бы повнимательнее. Он недоверчиво прыснул, но тут же одернул себя из опасения, что Пейн может принять его изумление за насмешку и обидеться. Тогда он ернически воздел руки и покачал головой:

— Так ты влюблен, Корка? Увидел девушку один раз и уже втрескался! Я эту Маргариту знаю много лет. Не такая уж она и красавица, впрочем…

— Зато для меня красивее не сыщешь. А бровки, а лобик, а шейка?.. Я должен с ней повидаться.

Теперь уже Гуг не мог сдержать смеха:

— Что ж, это несложно устроить. Встретишься с ней завтра, а уж я позабочусь, чтоб она обратила на тебя внимание. Никому даже в голову не придет, что девушка может тебя не заметить. Обещаю не проболтаться Луизе, что это ты попросил представить тебя Маргарите.

Гуг умолк и вдруг снова посерьезнел. Поколебавшись, он спросил:

— Кстати, насчет сегодняшнего вечера… Это можно пережить?

Мондидье ухмыльнулся:

— Боже мой, если от этого зависит моя встреча с леди Маргаритой, я сам встану за тебя горой. Но нас уже ждут, а я стою, болтаю и тебя задерживаю. Пойдем?

Гуг кивнул. В горле у него разом пересохло, поэтому он без слов двинулся вслед за другом.

Все близкие знакомые звали Мондидье Коркой по двум причинам: во-первых, это слово имеет отношение к хлебу, а на местном диалекте «хлеб» произносился как «пэй-ин», что сильно напоминало имя «Пейн», а во-вторых, первое имя Мондидье часто путали с родовым именем Гуга — де Пайен. Эти два сходства не раз приводили к забавным недоразумениям, пока некий острослов не назвал однажды юношу Коркой. Прозвище показалось удачным и прижилось, устранив путаницу.

По обычаю, торжественные церемонии собрания проходили в «шахматной» зале с черно-белым плиточным полом, расположенной непосредственно под главной залой для приемов, у подножия спиральной замковой лестницы. Когда Корка привел туда Гуга, тот был поражен многочисленностью гостей. В просторном помещении собралось, вероятно, около двухсот человек, а может, и больше — не считая слуг и поварят, шныряющих в толпе. Никто не обратил на новоприбывших никакого внимания, и Гуг проследовал за Пейном через всю залу к столу, накрытому на двенадцать персон и поставленному так, что один конец его упирался в стол для старейшин. Все места за этим столом были уже заняты — пустовали только два стула с высокими спинками, очевидно предназначенные как раз для юношей.

Прежде чем занять свое место, Гуг внимательно вгляделся в соседей по столу. Среди них он заметил двух братьев Сен-Клеров, Роберта и Винсента, и ему стало легче на душе, хотя он сам не понял отчего. Роберт, старший из всех братьев Сен-Клер, был также старше Гуга на целых пять лет, и тем не менее Гугу он нравился больше остальных. Младшему Сен-Клеру, Стефану, едва исполнилось пятнадцать — столько же, сколько сестре Гуга, Луизе. Винсент, сидевший рядом с братом наискосок от Гуга, был на два года моложе Роберта, а третьему из Сен-Клеров, Вильгельму, еще не исполнилось семнадцати, и его пока не допускали до собрания.

Гуг не раз задавал себе вопрос, принадлежит ли Роберт к братству. В наивности своей он полагал, что, раз тот является старшим из сыновей сира Стефана, то, скорее всего, так оно и есть. Но вчера вечером отец Роберта сам признался, что право первородства не обеспечивает права на вступление в братство, и сейчас Гуг решил держать язык за зубами и не подстрекать лишний раз свое любопытство.

За столом сидели и другие приятели Гуга, один из которых, его девятнадцатилетний кузен, заслуживает отдельного описания. Гугу никогда не удавалось толком вникнуть в хитросплетения родственных отношений меж их семьями, именуемыми дружественными семействами, но они с Годфреем Сент-Омером в возрасте различались всего на год и с детства прослыли закадычными друзьями — с тех самых пор, когда Гуг был еще не способен выговорить полное имя товарища и называл его просто Гофом. Так Годфрей и остался Гофом, и теперь они с Гугом понимали друг друга без слов. Развалясь на стуле и лениво прислушиваясь к речам соседа по столу, Гоф улыбнулся, едва завидев приятеля, и медленно зажмурил один глаз, что означало подмигивание.

Ужин пролетел быстро, и Гуг плохо запомнил его подробности, несмотря на то что он впервые сидел за столом собрания и впервые присутствовал на таком торжественном ужине. Ему удалось познакомиться и поговорить со всеми сотрапезниками, большинство из которых он знал в лицо, хотя с четверыми — приехавшими из других провинций — никогда ранее не встречался.

Казалось, пиршество закончилось, едва начавшись. Со столов убрали, и тут же пошли увеселения — с музыкантами, бардами, фокусниками, лицедеями и танцорами, съехавшимися из обширных герцогств Анжу, Аквитании и Бургундии. Приглашена была даже семья придворных акробатов французского короля. Тем не менее старающиеся вовсю артисты служили лишь фоном для других развлечений, которым предавались присутствующие, главными из которых являлись обильные возлияния, различные пари и ставки — все, к чему собравшиеся испытывали неподдельный интерес и для чего им не требовалась чья-либо помощь.

Впрочем, примерно четверть гостей, в основном молодежь, за ужином соблюдали меру в еде и не брали в рот хмельного, поскольку им предстояло участвовать в ночных забавах. Их имена заранее назвал жребий — к огорчению их менее удачливых ровесников, которых он обошел. Позже их вызовут, чтобы они сразились друг с другом поодиночке и скопом, и биться им предстояло так, словно от исхода сражения зависела жизнь, что, в некотором роде, представлялось правдой. Вот кому на долю выпало по-настоящему потешить гостей, и за выступлением должны были наблюдать придирчивые глаза их товарищей — весьма строгих судей.

Рыцарские состязания всегда протекали неистово и даже жестоко, и любые приемы ведения боя могли впоследствии отразиться на репутации участников — будь то ловкость или умение защищаться. В формальном отношении поединок являлся лишь демонстрацией мастерства; оружие для него брали деревянное, а мечи — уже затупленные упражнениями, поэтому риск получить смертельную рану практически отсутствовал. На самом же деле немало рыцарей погибло среди подобных развлечений в попытке вырвать победу у более сильного или искусного противника.

Гугу была хорошо знакома эта неотъемлемая часть общих увеселений, и он весьма огорчился, что не сможет в ней поучаствовать или хотя бы поглядеть со стороны. Тем не менее он ни с кем не стал делиться своими сожалениями, поскольку понятия не имел, кто из присутствующих принадлежит к братству. Ему было известно также, что как раз в этот период, когда всеобщее внимание приковано к потешному сражению, истинная деятельность собрания переносится в тайные подземные покои. Многие пожилые рыцари уже начали расходиться, не дожидаясь начала поединка, хотя и они были бы не прочь остаться и повеселиться вместе со всеми. Так или иначе, их уход был строго преднамеренным, заранее запланированным, и юные воины уже начинали видеть в этом традицию, поскольку считали, что старики будут мешать своим присутствием их воинственным забавам.

Не было ничего непредвиденного во всем ходе регулярно созываемых собраний, как не было случайностей и в их качественном составе: сюда допускались только посвященные в рыцари. Все присутствующие были благородного происхождения, хотя не существовало закона или постановления, требующих от рыцаря наличия знатных предков. Как бы там ни было, большинство гостей были выходцами из аристократических семейств, владеющих поместьями. Появись они на свет в другой среде и в других условиях, их жизнь с самого рождения была бы уже предопределена, и они обречены были бы посвятить все дни грубой работе, трудясь на господской земле и подчиняясь неумолимым феодальным законам. Тогда они должны были бы в поте лица добывать то, что сейчас имели в изобилии с самого детства.

В семьях знатных землевладельцев старший сын, согласно праву первородства, наследовал родовые владения — землю и прочие блага. Они переходили к нему от отца в случае, если сын был законным и доживал до смерти родителя. Младшие братья — по возрасту и по положению — сами должны были добывать себе состояние, поэтому обычно они оказывались на перепутье меж рыцарством и монашеством. Большинство выбирало первый жизненный уклад и, приняв сторону своего сюзерена, в сражениях отвоевывало себе средства к существованию. Прочие — физически более слабые, или увечные, или просто имеющие особые призвание и склонность — вступали в лоно Церкви и принимали духовный сан.

На этом поприще тоже вполне можно было вести общеполезную деятельность, не являясь обузой для своей семьи.

Так или иначе, огромное количество — сотни тысяч — высокородных отпрысков христианских семейств выбрали рыцарскую стезю, поэтому их предназначением чуть ли не с пеленок стало ратное дело. Едва вылезши из колыбели, они уже начинали постигать основы боевого искусства. Их стремление к оружию, доспехам и верховой езде всячески поощрялось родней, и с малолетства они слыли знатоками по части тактики ведения боя. Уже сызмальства им внушали, что физическая сила и доблесть суть главные мужские добродетели. В то же самое время им не позволялось драться или даже ссориться на людях, за чем зорко следило вездесущее око Церкви в лице священнослужителей, и рыцарей строго — а иногда и жестоко — наказывали, если те пренебрегали обычаями. Таким образом, официальные мероприятия вроде сегодняшнего собрания позволяли молодым рыцарям испробовать свои силы на законных основаниях и сразиться, дав выход силе и задору. Здесь, среди лучших из ровесников, они могли получить справедливую оценку своему мастерству.

Гуг еще раз осмотрелся, выискивая взглядом тех, кому сегодня предстояло участвовать в поединке. Их было нетрудно отличить от остальных, поскольку все они были трезвы и собранны, мысленно сосредоточены на тактике предстоящего сражения. Гуг увидел, что от этого все они стали будто на одно лицо, и незаметная усмешка пробежала по его губам: сторонний наблюдатель не отличил бы от них его самого и безошибочно признал бы в нем рыцаря.

Принадлежность человека к рыцарству определялась незамедлительно по одной характерной особенности — его мускулистости, будь то англичанин, германец, франк, галл или норманн. Все они носили похожее оружие, примерно одинаковую одежду и доспехи и использовали идентичную технику боя, поэтому превзойти в мастерстве своих соперников можно было только ценой упорных и непрерывных усилий, проявляющихся в бесконечных упражнениях, неутомимой отработке приемов — час за часом, день за днем, месяц за месяцем, без всякой передышки, в стремлении достичь невозможного, вынести и преодолеть то, от чего иной человек в подобных обстоятельствах давно отступился бы. Пренебречь упражнениями, махнуть на них рукой означало неизбежную гибель на поле боя, когда силы сдадут, а хватка ослабнет, и ты грянешься оземь, побежденный противником, который упражнялся упорнее и дольше тебя, вкладывал в выучку больше усердия и самодисциплины. Именно поэтому ни один рыцарь, достойный своего звания, не позволял себе провести хотя бы день в бесцельной праздности, а уделял не менее шести часов изнурительному самосовершенствованию.

Вес меча со стальным эфесом и четырехфутовым клинком, ширина которого составляла около трех дюймов, доходил до четырнадцати фунтов. Пеший рыцарь, облаченный в длинную кольчужную рубашку весом в шестьдесят фунтов и прочие необходимые для защиты доспехи, должен был уметь управляться с таким мечом одной рукой, причем как правой, так и левой. Защищая свою жизнь, иногда он в сражении не имел даже минуты на передышку. Таким образом, после нескольких лет бесконечных упорных упражнений рыцарь приобретал особый тип телосложения, позволявший любому распознать в нем такового даже издалека. Плечевые и шейные мышцы у него затвердевали подобно корабельным канатам, неправдоподобно широкие плечи переходили в огромные руки, в свою очередь приводимые в движение могучими мускульными сплетениями груди, спины и всего туловища. Талия и бедра обычно были узкими, а мощные ляжки и крепкие икры казались грубо обтесанными камнями.

В пиршественной зале собралось более полутораста мужчин такого рода, и за единственное отличие меж ними можно было считать лишь длину ног, отчего одни рыцари превосходили ростом других. Большинство из них не умели ни читать, ни писать, считая подобные глупости уделом священников, но все они без исключения не стали бы ждать приглашения, чтобы вступить в схватку и биться до последнего, пока не иссякнет запас сил и рыцарь не упадет наземь без чувств.

Оглядевшись, Гуг заметил, что толпа в радостном нетерпении ожидает начала увлекательного зрелища. Немало тому поспособствовали великолепные вина и эль, в изобилии подававшиеся гостям. Его отец и дед в числе первых потихоньку оставили сборище, за ними потянулись и остальные старшие рыцари. Гуга предупредили об этом запланированном уходе и уверяли, что никто ничего не заметит, но сейчас ему казалось, что все только и смотрят на достославных старцев. К счастью, он вскоре убедился, что исчезновение старейшин нелегко было проследить, поскольку в зале царила суматоха — многие гости вставали с мест, ходили меж столов, разговаривали, предлагали приятелям пари о ходе сражения, которое вот-вот должно было начаться. Только тогда Гуг немного успокоился и едва ли не вздохнул с облегчением, пока ему не пришло на ум, что час его собственного испытания почти пробил. Его внимание привлекло пощелкивание пальцами — кузен Годфрей Сент-Омер внезапно поднялся, и вскоре оба уже направлялись в замковое подземелье, а шум пиршественной залы остался где-то позади, наверху.

Провожатый Гуга, обычно неугомонный, был сейчас молчалив и собран. Они быстро миновали подходы к тайным помещениям, где проходили собрания, проникли за внешние створы и очутились в восьмиугольном преддверии. Годфрей легонько постучал в одну из дверей рукояткой кинжала и, едва она распахнулась, проворно переступил порог и что-то шепнул стражнику. Оба подали Гугу знак подойти и, когда тот приблизился, потребовали назвать пароль, который необходимо было помнить с прошлого посещения. Гуг повиновался, еле сдержав улыбку при виде их нарочито серьезных лиц, и его торжественно впустили.

Далее ему предстояло в одиночку пробираться по темному узкому и извилистому проходу, пока он не оказался в комнатке, освещенной единственным светильником. Всю мебель ее составляли стул и скамеечка для молитв, накрытая унылой темной тканью, на поверку оказавшейся нищенскими лохмотьями. Гуг, памятуя о предыдущих посещениях, сбросил на пол свои богатые одежды и облачился в потрепанную рубаху попрошайки. В этих-то жалких отрепьях Гуг уселся на грубый деревянный стул и принялся ждать.

ГЛАВА 3

Все, что произошло потом, когда Гуга наконец вызвали в приемную палату, произвело на него странное впечатление. Посланец, явившийся за ним, был с ног до головы закутан в черное, и все характерные особенности, позволявшие угадать его личность, были надежно скрыты под одеждой. Коридор, по которому пришедший повел Гуга, был также темен и безлик. Ни один луч света не проникал туда, чтоб рассеять мрак, и Гуг, ступавший с чрезвычайной осторожностью, ухватившись за плечо идущего впереди и едва ли не прижавшись к нему, не уставал удивляться, каким образом тот отыскивает дорогу, ни на что ни разу не наткнувшись.

Позже он узнал, что и натыкаться было не на что, как и не было никакого коридора: извилистый, беспорядочный их маршрут пролегал по линиям, вычерченным на полу просторной прихожей, полностью окрашенной в черный цвет. Проводник Гуга просто-напросто держался одной рукой за натянутый шнур, тоже черный, и таким образом безошибочно находил путь к конечной цели их перемещений — огромной палате, начинавшейся сразу за прихожей.

Гуг понял, что коридор кончился, когда они вошли в невидимый дверной проем и оказались в помещении, где тишина имела другой оттенок. Она была, как и прежде, глубокой, но создавала впечатление простора и легкости. Гуг не стал размышлять, почему ему так почудилось, тем более что только он успел об этом подумать, как его загадочный провожатый резко остановился, и юноша, державшийся позади, налетел на него, отчего оба чуть не упали.

Гуг попытался сосредоточиться и от нетерпения затаил дыхание, надеясь расслышать что-нибудь в темноте. В то же мгновение высоко вверху что-то сверкнуло, блеск все усиливался, пока в высоте не возник сияющий диск, льющий свет на погруженную в полумрак палату.

Гуг удержался от искушения осмотреться, поскольку пытался проделывать это в предыдущие посещения и пострадал за свою дерзость: оба раза провожатый вонзал ему в бок острие кинжала и ранил до крови. Теперь Гуг изо всех сил присматривался и прислушивался, но без лишних движений. Он знал, что вокруг стоят или сидят люди, и это тоже было знакомое ощущение, но сейчас Гуг не сомневался, что людей в зале собралось гораздо больше. Лишенный возможности убедиться воочию, юноша не мог в точности сказать, сколь многочисленным было собрание. Он стиснул зубы, сжал кулаки и заставил себя вдохнуть полной грудью, пытаясь обрести внутреннее спокойствие и решив полностью положиться на ход событий, которые к чему-нибудь да приведут. Ему казалось, что преодолеть этот момент — самая трудная из задач, потому что все, чему его учили и наставляли ранее, предполагало совершенно иное поведение — все, кем-либо сказанное, подвергать сомнению, безжалостно пресекать чьи-либо попытки им помыкать или понуждать его делать что-либо против его собственных убеждений. Тем не менее отец с дедом настойчиво его предупреждали, что в эту минуту он должен проявить покорность и отдаться на волю церемонии, отставив в сторону все усвоенное ранее.

«Плыви по течению! — твердил себе Гуг. — Просто плыви!»

Через некоторое время некто приблизился к нему почти вплотную, и Гуг ощутил исходящий от него сладкий, но довольно приятный аромат. Человек стал что-то читать нараспев на неведомом языке. Непонятное заклинание было достаточно длинным, и в ходе его Гуг стал замечать, что в палате существенно посветлело, так что вскоре перед ним проступил силуэт молящегося, а вокруг, на границе света и мрака, — смутные фигуры множества людей. Не укрылось от него и то, что его черный провожатый бесшумно исчез как раз в тот момент, когда внимание Гуга отвлек подошедший к нему певчий.

Вступительная песнь завершилась, и церемония стала стремительно разворачиваться дальше. Гуг узнавал ритуальные подробности, которые месяцами затверживал накануне, хотя их последовательность была ему незнакома. Его водили по зале, передавая от одного к другому, люди в накидках с капюшонами. Время от времени Гуга останавливали и расспрашивали причудливо и разнообразно наряженные члены собрания — в полумраке ему не удавалось как следует их рассмотреть, но, судя по виду их одежд, они занимали видное положение среди братии.

Гуг давно потерял счет времени, а меж тем света в палате все прибывало — чрезвычайно медленно, но неуклонно. Единственным его источником по-прежнему служило оконце где-то вверху, но по мере того, как сменяли друг друга торжественные ритуалы, Гуг стал подозревать, что световое пятно будто бы спускается, хотя и с ничтожно малой скоростью. Так или иначе, он все лучше различал в полумраке ряды стульев, расставленные вкруг просторной залы, и силуэты сидящих на них людей. Отдельные подробности фигур разглядеть пока не удавалось, зато в полутьме ясно проступали чередующиеся белые и черные квадраты напольных плит.

В заключение литании, длиннейшей из всех, что Гуг заучил накануне, два человека крепко взяли его за запястья и, надавив ему на плечи, поставили на колени. В таком положении, подавляя в себе желание воспротивиться, Гуг должен был произнести клятву, мрачнее и ужаснее которой трудно было измыслить. В ней призывались пытки, четвертование, смерть и проклятие на него самого и на весь его род в случае предательства и разглашения тайн, которые ему предстояло узнать.

Гуг дал клятву, как того требовал ритуал, и ему позволили встать с колен. Стоящие рядом легко приподняли его и повлекли куда-то — как показалось Гугу, в дальнюю оконечность палаты. Там его снова остановили и развернули лицом к верхнему источнику света, который сиял теперь меж двух высоких колонн, отчего стал похож на некий проем или отдушину. Неизвестный голос, громче и торжественнее прежних, заговорил на неведомом языке. Гуг ощутил, что вокруг него столпились чьи-то фигуры, а затем в полумраке произошли некие быстрые перемещения, несколько одновременных изменений, худшее и самое неожиданное из которых заставило сердце Гуга затрепетать от страха. Стоящий впереди смутный, но все-таки ясно различимый в прибывающем свете силуэт неожиданно отделился от общей толпы, быстро пригнулся, словно подбирая что-то с пола, затем обернулся и стремительно приблизился к Гугу. Размахивая тяжелой булавой, незнакомец метил ею прямо юноше в голову.

Неожиданно свет погас, и за Гуга сзади крепко ухватились множество рук, так что он не мог и пошевельнуться. Они потащили его, отводя от смертоносного удара, потянули назад и вниз, понуждая упасть на спину, так что удар пришелся по косой и булава лишь задела Гугу висок.

Ошеломленный и ошарашенный, не в силах вырваться из железного захвата держащих его многочисленных рук, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, Гуг опрокидывался все дальше, удивляясь, почему он до сих пор не на полу. Его волочили и тащили, поворачивая его безвольное тело так и эдак, и в какой-то момент Гугу почудилось, будто его оборачивают некой тканью.

Затем, с обескураживающей быстротой, пальцы, вцепившиеся в него, разжались, а все посторонние звуки и движения прекратились. Наступила полная тишина. Устрашенный сверх всякой меры, Гуг лежал неподвижно, затаив дыхание и крепко зажмурив глаза, пытаясь предугадать, что же воспоследует. Ему казалось, что он уже умер, судя по величине дубинки, которой огрел его неизвестный противник. Как ни странно, последствий от удара совершенно не чувствовалось. Все ощущения, в том числе и боль, отсутствовали; Гуг ничего не видел, ничего не слышал, только удары сердца глухо отдавались в ушах. Разве может быть у мертвеца сердцебиение — или это просто воспоминания из прошедшей жизни? Где он теперь — все в той же прихожей или душа его в мире ином, ждет прихода высшего Судии?

Медленно и робко Гуг приоткрыл глаза, но не увидел ничего, кроме полнейшей и зловещей тьмы, густой и непроницаемой, словно налившейся ему под веки. Молчание, мрак и совершеннейшая неподвижность вокруг вместе с отсутствием боли и прочих ощущений окончательно убедили Гуга, что он и в самом деле умер. Но едва он начал мысленно взвешивать особенности своего нового состояния, как тишину прорезало тихое позвякивание и во тьму хлынул свет: человек с зажженным факелом раскрыл перед Гугом некий проем.

Его вновь сковал ужас, а сердце усиленно заколотилось. Незнакомец, стоявший в проеме с факелом, поднес к пламени свечу, и тут же отовсюду протянулось множество рук, тоже держащих свечи, отчего все пространство стало быстро наполняться светом. Гуг хотел перевернуться и встать, но обнаружил, что не в силах пошевелиться. Чья-то рука мягко легла ему на лицо, давая знак лежать смирно. Над ним склонилось множество голов. Человек в накидке с капюшоном, стоящий в ногах юноши, подал знак, и остальные поспешно опустились на колени возле распростертого тела Гуга. Он снова почувствовал, как они подхватили его и стали поднимать, по-прежнему не позволяя пошевелиться.

Наконец Гуг ощутил под ногами пол. Одеревеневший, он раскачивался, словно дверь на петлях, пока ему не придали вертикальное положение. Тогда руки, державшие его, одна за другой разжались, и он остался стоять, глядя на человека в капюшоне, выросшего прямо перед ним. По огромному росту и мощной фигуре Гуг сразу угадал, кто этот незнакомец.

Сир Стефан Сен-Клер откинул капюшон, и его лицо озарилось довольной улыбкой.

— Во что ты одет? — спросил он Гуга.

Изумившись такому суетному вопросу, тот осмотрел себя и смутился, поскольку не смог определить, что это за странное одеяние.

— Я не знаю, мессир, — пожал он плечами и понял, что завернут в тугие белые пелены, сковывающие все движения.

— Это саван, — строго пояснил Сен-Клер. — Тебе известно, что это такое?

Гуг еще раз бросил взгляд на свое облачение.

— Да, мессир. В него обряжают покойников, перед тем как хоронить.

— Верно. Знаешь ли ты, почему он на тебе?

— Нет, мессир.

— Обернись и посмотри, где ты только что побывал.

Руки стоящих подле снова подхватили Гуга и осторожно его развернули, предохранив от падения, поскольку он в ужасе отшатнулся, когда увидел прямо у ног разверстую пустую могилу. В глубине ее белел голый череп, а под ним — пара бедренных костей, сложенных крест-накрест. Ошеломленный Гуг долго созерцал яму, в которой он, несомненно, недавно лежал. Неудивительно, подумалось ему, что он так долго падал. Наконец сир Стефан снова обратился к нему:

— Ты умер и был погребен. Затем свет возвратился, и ты воскрес для новой жизни. Ты возродился, ты сейчас новорожденный, совершенно иной — член нашего древнего братства. Твоя прежняя жизнь осталась позади, ее следует забыть, выбросить из головы и отречься от нее, поскольку ты воскрес для освящения, для служения правде и поиску ее, для возвращения былых устоев. Приветствуем тебя, брат Гуг, от лица всей братии ордена Воскрешения в Сионе. Теперь, когда ты совершил восхождение к нам, ты допущен к знанию нашей древней и священной правды, и первым шагом на пути к нему будет облачение тебя в одежды посвященного.

Сир Стефан отступил на шаг и подал знак стоявшим поодаль четверым братьям в белых мантиях. Те подошли и обступили Гуга, быстро совлекли с него узкий саван и грубую джутовую нательную рубашку, перетянули ему талию пояском из овечьей шерсти, а сверху накинули ослепительно белый покров из дорогой ткани. Затем они отступили в сторону, и Гуг увидел, что все присутствующие также освободились от черных накидок и оказались в сияющих белых одеждах, подобных той, что была теперь на нем. Впрочем, кое-где мелькал черный цвет, но лишь как украшение на белом одеянии, и Гуг догадался, что черные узоры обозначают различие по статусу среди братии, поскольку одинаковых рисунков он не отметил. Палата также преобразилась, и вся ее обстановка, включая потолок, стены, пол и мебель, удивляла строгостью сочетания черно-белых элементов.

Сир Стефан выступил вперед, протягивая руки к новообращенному крестнику, и сердечно обнял его. Затем пришла очередь отца и деда поздравить очередного родственника со вступлением в братство. Все остальные последовали их примеру, и каждый присутствующий заключил Гуга в крепкие объятия.

Гуг с большим удивлением узнавал некоторых своих знакомых среди братии, попутно размышляя о том, что с ним сейчас произошло, и о том, сколько загадок занимало его разум до сегодняшней ночи, а теперь на них неожиданно нашлись ответы. Он вспоминал, а в голове его все новые и новые подробности укладывались на отведенные им места. Он пережил восхождение и теперь знал, что это такое. Он воскрес из мертвых, хоть и символически, испытал смерть и погребение и теперь вернулся к свету, к жизни. С этого момента он в буквальном смысле новый человек, с новой, пока неведомой будущностью.

Позже, когда все вечерние ритуалы подошли к концу и собрание стало потихоньку расходиться, Гуг обнаружил, что сидит в ярко освещенной прихожей, предваряющей палату, и угощается вином в компании отца, деда и крестного. Когда в их неспешной беседе возникла пауза, сир Стефан поставил чашу, сложил руки на мощной груди и так резко откинулся на спинку стула, что тот едва устоял на задних ножках. Гуг поглядел на него, ожидая, что скажет славный рыцарь, но Сен-Клер не торопился прервать молчание. Он лишь удивленно поднял бровь, словно желая задать вопрос. Гугу оставалось теряться в догадках.

— Простите, мессир, — озадаченно поглядел он на сира Стефана, — мне показалось, что вы хотели что-то у меня спросить…

— Нет, — помотал головой тот, — я только хотел сказать… Выслушай меня. Теперь мы с тобой братья, породненные сегодняшней вечерней церемонией, посему отныне нет места обращению «мессир», особенно здесь, в этой палате. Если у тебя возникнет настоятельная потребность соблюсти этикет, зови меня сиром Стефаном, но во всякой другой обстановке я для тебя просто Стефан, твой брат. Ты достойно выдержал испытание, но мы в этом и не сомневались. Если помнишь, накануне вечером я тебе позволил задать любой вопрос, какой только пожелаешь. Теперь, после восхождения, не хочешь ли ты повторить попытку?

— Да, меня интересует орден Воскрешения в Сионе. Кого или что там воскрешают? Или это просто намек на ритуал восхождения? Что такое Сион и где он находится?

— Ага!

Сир Стефан подался вперед, и его стул опять обрел устойчивость. Рыцарь обернулся к барону, протягивая руку, а тот с сожалением усмехнулся, вынул из поясной сумки кошелек, набитый монетами, и бросил его Сен-Клеру. Тот перехватил его с кошачьим проворством и снова посмотрел на Гуга, улыбаясь во весь рот и показывая лежащий на раскрытой ладони увесистый мешочек.

— Вчера мы с твоим отцом держали пари, что ты задашь мне именно эти вопросы, имея в запасе всего один. — Он подбросил кошель, поймал его и убрал в свою сумку. — Что касается ответов, теперь ты в состоянии сам их отыскать, поскольку знание необходимо заслужить, как и восхождение. Сион — иудейское название Святой земли, благодатное место, иначе, святилище. Это известно любому, кто потрудился поинтересоваться. Я, как и вся прочая братия, не вправе рассказать тебе больше, пока ты не станешь достоин внимать. Даже самые сведущие из наших сотоварищей добывали каждый секрет ценой собственных усилий. Постепенно ты тоже приобретешь ключи к тайнам — через это прошли все мы. Таков порядок нашего ордена, так мы поднимаемся по ступеням, ведущим к истине; мы запоминаем ритуалы — досконально, слово в слово, учимся у своих же собратьев, наиболее уважаемые из которых всю жизнь посвятили накоплению знаний, опыта и мудрости. Наше обучение проходит под их неусыпным надзором, и когда мы готовы, то переходим на следующий уровень осознания, пусть и с разной скоростью, сообразно нашим собственным побуждениям. Продвижение зависит также и от ума, интересов и способностей человека. Нет другого мерила для оценки его достижений, кроме степени понимания и самого знания. — Поползший вверх уголок губ сира Стефана выдал его намерение улыбнуться. — Обещаю тебе, что твои собственные труды принесут тебе отраду. Найденные ответы ободрят, а нелегко добытые сведения ошеломят. Еще мне кажется, что лиха беда начало — ты быстро пойдешь в гору. А теперь нам пора подняться к гостям.

— Постойте, я спрошу, пока мы еще внизу. Что дальше у нас будет — я имею в виду, в поместье?

— Что будет? — Сир Стефан, помедлив, бросил взгляд на друга. — Что будешь делать лично ты — то мне неведомо, а нам с бароном предстоит многим заняться… в том числе браками. У меня две дочери на выданье и четыре сына, одного из которых я рассчитываю вскоре женить и породниться с каким-нибудь дружественным семейством. У твоего отца также имеются две дочери и два сына подходящего возраста, и один из них, между прочим, ты. — Он помолчал, затем снова обратился к Гугу: — По твоему лицу я могу судить, что подобные мысли к тебе пока не приходили. Скажи-ка, сынок, о ком ты сейчас думаешь?

— О новом Папе Римском.

— Новый Папа? Вот скучища! Что тебе до него? Почему вдруг юный шампанский рыцарь устремляет помыслы — и к кому? — к новому Папе!

Гуг пожал широкими плечами, но лицо его сохранило серьезность.

— Потому что Папа — новый, значит, все мужи — по крайней мере, рыцари — должны устремлять к нему помыслы. Я прослышал, что он клятвенно обещал положить конец «рыцарским раздорам и вражде».

Слушая его, сир Стефан хмуро посматривал на барона Гуго.

— Что за новости? Папа так сказал? Впервые слышу. О какой вражде идет речь?

Барон пояснил:

— О той, что стала для нас в юности настоящим бедствием, Стефан. Теперь дела пошли еще хуже: молодежи некуда девать боевой задор. Ты у себя в Англии, возможно, и не слыхал, что творится у нас, потому что там хватает стычек и мятежей. Два последних десятилетия вы не складываете оружие, чтоб хоть как-то усмирять этих проклятых саксонцев.

Сейчас во всем христианском мире похожая ситуация — так всегда было, и ты с этим согласишься, если хорошенько вспомнишь наши молодые годы. А главная причина — та же, что и в былые времена — сама Церковь, только никто в этом не признается. Ненавистные, назойливые фанатики-святоши.

— Те, кто, как и ты, волею судьбы попал в Англию, постоянно испытывают на себе враждебность саксонцев, и тамошние рыцари не страдают от безделья. Им не до проказ, а нашим храбрецам сам закон — то бишь Церковь, которая и есть закон, — запрещает сражения в мирное время, или просто стычки, или любое другое нарушение всеобщего спокойствия. А когда они этот покой нарушают — а ведь они его нарушают, потому что они молоды, полны сил и везде суют свой нос, — эти чертовы святоши кривят рожу и наказывают зачинщиков, строго карают, иногда даже заключают в темницу, угрожая отлучением…

Барон глубоко вздохнул, словно пытаясь обрести хладнокровие, покачал головой и нахмурился, затем продолжил:

— Эта внушает большие опасения и продолжается уже порядочно времени, усугубляясь день ото дня. Но ужаснее всего были последние двадцать лет, пока Григорий[3] был Папой. Мы на пороге большой смуты, потому что дальше терпеть никто не в силах. Священники попирают и искажают общепринятый порядок и обычаи. Любой рыцарь в нашем собрании опишет тебе это во всех подробностях, а собратья во всем христианском мире с готовностью подтвердят его слова. Но истинные причины происходящего, таящиеся в глубине, гораздо серьезнее и грознее…

Сир Стефан внимательно слушал друга, и глаза у него лезли на лоб. Наконец он раздраженно махнул рукой:

— Вижу, куда ты клонишь, Гуго, но ты не прав. Не спорю, Папа Григорий был очень честолюбив, но ратовал в основном за главенство Церкви в духовной сфере. Его первейшей задачей была реформа внутри самой Церкви… Бог свидетель, какая в ней тогда приспела надобность.

— Надобность и сейчас не отпала, а Григорий-то умер.

Сен-Клер, казалось, не расслышал последнего замечания барона и продолжил:

— Григория не привлекало мировое владычество. Он не мечтал превратиться в тирана. По его замыслу, Риму пристало править умами с помощью религии, и только потом можно будет заняться ее обиталищами, то есть храмами, и очистить их от скверны и порока. При этом политическое управление неизменно остается уделом королей и их советников. Григорий Седьмой слыл крайне неуживчивым — особенно от него доставалось странствующим монахам и епископам, но все дела он совершал во славу Господа, а не свою собственную.

Барон презрительно фыркнул и пожал плечами:

— Может, оно и так, но немногие из его окружения обладали сходными талантами и видением ситуации, поэтому он только благодаря собственной твердости мог держать их в узде. А теперь он скоро вот уже три года как упокоился, и на его месте восседает бездарь и мямля, давший ревнителям веры полную волю делать все, что им заблагорассудится. Потому-то и получается, что нынче Церковь повсеместно угрожает общему спокойствию, пытаясь заграбастать себе также и светскую власть и возмущая правителей всего христианского мира. Мы с тобой для них — то же быдло, или еще лучше: миряне, властители нашего суетного мира, считай — временщики. Этот изощренный софизм, без сомнения, — измышление какого-нибудь ученого анонима из числа заседающих в Риме. Ими подразумевается, что наша старинная и богоданная власть в действительности преходяща и быстротечна. Они же, в свою очередь, являются наместниками Господа на земле, поэтому их влияние непререкаемо и непреложно. Из всего этого за столько лет что-нибудь да должно было выйти. Я много беседовал с графом Гугом, с Фульком Анжуйским и другими, и, сдается нам, мы бессильны что-либо изменить. Разумеется, мы не намерены терпеть эту дерзкую самонадеянность и будем ей всячески противостоять. Их почин несообразен имени Господа, и ты наверняка с этим согласишься. Клике святош, с которой мы вынуждены мириться, дела нет до Бога. Их привлекает не Небесное Царствие, а земное — они жаждут власти и удовольствий. Они покупают себе приходы и прелюбодействуют — неудивительно, если смрад от их поступков тревожит обоняние Господне. Григорий пытался положить этому конец… и ему удалось многое из задуманного. Но он лишь человек — хоть и властитель, но смертный, и теперь все вернулось на круги своя. А новый Папа Урбан — та еще темная лошадка. Никто не может предсказать, вступит ли он в союз с реформаторами или нет. Если да и если они одержат верх… если мы позволим им одержать верх — тогда вся власть в мире попадет в руки духовенства, а нам с тобой останется только сидеть и ждать смерти.

— Где им победить — сила не та, — перебил его сир Стефан. — Они же духовные лица, и этим все сказано. К тому же такие помыслы беззаконны.

— Нет, Стефан, они-то сами думают иначе — священники то есть. Они кричат: «Мы победим во что бы то ни стало!» Они думают, что это неизбежно, поскольку такова воля Божья — по их же словам. А кто станет оспаривать мнение священнослужителей, если им дано напрямую обращаться к Господу и служить проводниками Его велений? Вот что воистину беззаконно, тут я с тобой согласен. И это беззаконие произрастает из алчности, лицемерия и гнусного разврата.

— Но даже если такое время настанет, то очень нескоро, потому что осуществить этот замысел будет непросто. Урбана избрали совсем недавно, в марте нынешнего года. Судя по дошедшим до меня отзывам, он молод и, несомненно, полон замыслов. Он пообещал покончить с безобразиями — хотя бы с теми, что всем мозолят глаза, — и разобраться с неукротимыми в своем буйстве рыцарями. Как он собирается этого достичь, для меня загадка, если, конечно, он не расправится со всеми рыцарями скопом — или, наоборот, со всем духовенством. Непонятно это и всем остальным, кто потрудился задуматься над его посулами, но, так или иначе, давши слово — крепись. Хм! Что ж, для такого дела пристало начать где-нибудь войну! Это нам не внове. Как-никак, он все же Папа.

Барон тем не менее воспринял его насмешливый тон вполне серьезно:

— Где же, Стефан, и какую такую войну? Это ведь забота не только одной Франции — весь христианский мир будет в нее вовлечен. Война коснется всех. В нашем мире, где в цене только благородное происхождение, люди разбиты на два лагеря: воины и священники, рыцарство и духовенство. Первая когорта весьма многочисленна, но в глазах другой — то есть священников — рыцари суть чума.

Сир Стефан выпрямился и застыл, устремив взор в одному ему ведомые дали. Его собеседники озабоченно ждали, пока он выйдет из задумчивости. Вскоре он действительно облегченно откинулся на спинку, звучно скребя ногтями подбородок.

— А ты навел меня на поразительное соображение, сынок, — обратился он к Гугу. — И твой отец вслед за тобой. Вы говорите, что в христианском мире некуда девать рыцарей и в глазах Церкви они — сущее бедствие. Но свет и христианский мир — не одно и то же: весь свет гораздо обширнее… В Библии достаточно примеров и худших напастей…

Сен-Клер не договорил и снова умолк, а затем продолжил с прежним воодушевлением:

— Надо бы поразмыслить над этим… кое с кем посовещаться… а потом, глядишь, и побеседовать с новым Папой.

Посмотрим. Но не прямо сейчас. В компанию священников мне что-то не хочется, а в Рим или Авиньон ехать далековато, поэтому давайте пока потолкуем о другом. Слыхали вы о новом осадном устройстве, которое придумали нормандцы, как там бишь его — требюше? Никогда, говорите? Странно. Я, правда, тоже ни разу не видел, но, должно быть, грозное орудие, коль скоро оно способно зашвырнуть камень размером с доброго детину дальше, чем все прочие катапульты.

Поскольку никто ничего не знал о новом приспособлении, разговор обратился к его боевым характеристикам. Сир Стефан, как единственный сведущий в этом вопросе человек, подробно изложил все, что знал сам. Гуг увлекся обсуждением не меньше своих собеседников, но у него из головы почему-то не шло замечание крестного о том, что весь свет шире христианского мира, и много позже, когда ему придется вспомнить об их разговоре, эта мысль еще долго будет мучить и терзать его.

ГЛАВА 4



В период, последовавший за восхождением, точнее с восемнадцати до двадцати пяти своих лет, Гуг многое узнал о жизни, быстро продвигаясь по ступеням осознания в ордене Воскрешения, но проявлял явное безразличие ко всем переменам, происходившим тогда в мире. По общему мнению, Гуг принадлежал к тому типу молодых людей, которые в своих действиях руководствуются некой силой, заставляющей их презреть все, кроме намеченной цели. Так, он никогда не пренебрегал своей принадлежностью к рыцарству и мог драться, как лев, умело обращаясь с мечом, боевым топором, кинжалом, булавой, копьем и даже с луком. Ни на стрельбище, ни на ристалище он не знал поражений, а необычайная меткость, с которой попадали в цель его стальные стрелы, снискала ему всеобщее восхищение. В то же самое время Гуг с сосредоточением штудировал законы ордена Воскрешения, гораздо чаще видясь со старшими наставниками, чем с ровесниками. Подобное самоограничение являет и отрицательные стороны, поскольку не оставляет места для иных занятий. Если бы кто-нибудь поинтересовался мнением Гуга, то с изумлением обнаружил бы, что тот, несмотря на молодость, относится к отдыху и прочим развлечениям как к пустой и бессмысленной трате времени. Он избегал бражничать с приятелями и не скрывал, что употребление эля просто для того, чтобы напиться пьяным, для него равносильно лени и недомыслию. Многие из ровесников Гуга его за это недолюбливал и, но сам он полагал, что у него и так хватает друзей: Годфрей Сент-Омер и Пейн Мондидье были рядом с самого детства, и даже тогда, в раннем возрасте, он, не задумываясь, доверил бы им свою жизнь. Ничего не изменилось и теперь — их дружба с годами ничуть не ослабла.

Семья Годфрея, то есть род Сент-Омеров, владел обширными угодьями в Пикардии, где Гоф провел полдетства — в основном зимы. Он отправлялся туда всегда с неохотой, но не привык перечить, поскольку был одним из младших сыновей, пятым по линии наследования. Гораздо больше ему была по душе другая половина года — долгие весенние и летние месяцы, проводимые им в материнских владениях, недалеко от Пайена. Мать Гуга была также и любимой кузиной его собственной матери, и их нежная привязанность обеспечила дружбу сыновьям.

Годфрей, по характеру во многом схожий с Гугом, в чем-то являлся его полной противоположностью. Их сближал не только одинаковый возраст — было что-то общее и во внешности приятелей. Годфрей, всего десятью месяцами старше, щеголял золотистой шевелюрой и издалека казался гораздо привлекательнее своего родственника. Вблизи, впрочем, становилось заметно, что его синие глаза гораздо теснее посажены, чем карие очи Гуга, и, хотя у обоих юношей были открытые приветливые лица, находились девушки, предпочитавшие смуглого мрачноватого Гуга солнечному, веселому Годфрею. Единственным исключением служила, как того и следовало ожидать, младшая сестра Гуга Луиза, которая, с тех пор как доросла до того, что стала признавать Гофа издали, больше ни на кого и смотреть не желала.

Возможно, благодаря их схожести во всем, начиная с самого детства, — а надо сказать, что Годфрей чувствовал к Гугу больше привязанности, нежели даже к родным братьям, — оба одинаково прекрасно владели оружием, хотя Гуг, бывало, побивал приятеля на мечах. Что касается лука, который в ту пору уже не жаловали, поскольку он нес безликую и подлую смерть из засады, а потому не вязался с общим духом рыцарства, то Годфрей не сильно утруждал себя стрельбой. Он любил обронить высокомерное замечание о том, что только ветхим старикам и калекам впору носить такое оружие.

Годфрей был столь же образован и начитан, что и Гуг, то есть обладал качествами и способностями, на которые другие молодые рыцари смотрели с явным предубеждением. Большинство их ровесников были туполобыми неучами и относили книжные знания к порокам церковников, ставя их в один ряд с онанизмом и содомским грехом. Но там, где Гуг предпочитал уединение, позволяющее предаться серьезным размышлениям, отчего иногда казался замкнутым и нелюдимым, Годфрей был сама живость. Он обладал острым умом и искрометным, озорным, неиссякаемым чувством юмора, а также бесконечной внимательностью к чужому мнению. Ему ничего не стоило разрядить обстановку в разговоре, подпустив какую-нибудь остроту, от которой неловкость сразу исчезала, все прыскали со смеху, а начавшаяся было ссора затухала.

Третьим членом триумвирата, как они в шутку себя величали, был Пейн Мондидье, также отпрыск дружественного семейства — стало быть, не чуждый им обоим, хотя никому из них и в голову никогда не приходило выяснять степень их родства. Пейн, как и Гуг, был родом из графства Шампанского. Его отец вместе с бароном Пайенским были вассалами и ленниками графа Гуга. Жена барона Гуго, родственная этому семейству, в девичестве носила фамилию Мондидье.

Пейн в возрасте опережал Гофа на два месяца, а Гуга — на год и был щедро наделен красотой лица и души. Высокий, стройный, длинноногий и широкоплечий, узкий в талии, словно подросток, он повзрослел, ничуть не утратив при этом ни юношеского обаяния, ни любезного обхождения. Самый рослый из их троицы, Пейн был на голову выше Годфрея. В его темно-русых волосах до плеч попадались выбеленные пряди, а поразительного янтарного цвета глаза не раз вызывали вздохи у красавиц их округи. Ко всеобщему счастью, Пейн сам не понимал, насколько он привлекателен, и его непринужденность вкупе с неподдельным дружелюбием и радушными улыбками помогала ему без труда прокладывать путь сквозь раскинутые вокруг него любовные сети. Незадачливым воздыхательницам даже не на что было всерьез обидеться. Также кстати — на этот раз для самого Пейна — приходилась его боевая и верховая выучка, чтобы держать самых строптивых и завистливых соперников на почтительном расстоянии; таким образом, он ни разу не участвовал в стычках из-за пустяков. Пейн был настоящим, проверенным, надежным другом, и Гуг с Гофом сильно скучали, когда ему приходилось отлучаться, хотя такое бывало редко.

* * *

В год, последовавший за восхождением Гуга, трое друзей наслаждались беззаботностью, как еще никогда ранее в своей жизни. Несмотря на то что большая часть их дня была посвящена всяческим трудам и обязанностям, они ухитрялись тратить достаточно времени и на веселье.

К триумвирату примыкал еще и некто четвертый, несмотря на кажущуюся невозможность такого обстоятельства. Все из вышеперечисленной троицы были в ладах с логикой, но на прямой вопрос единодушно заметили бы, что дружба дружбе рознь.

У Гуга, вернее сказать, у сира Гуга де Пайена был приятель по имени Арло — по рождению и по положению простой слуга. Оба были неразлучны с детства, то есть провели вместе достаточно времени, чтобы Гуг успел привыкнуть к обществу Арло, разделяя с ним и мысли, и начинания. Сначала они сообща играли, затем учились читать и писать, а позже, когда оба повзрослели, Арло стал Гугу помощником, оруженосцем, телохранителем и боевым товарищем. По возрасту Гуг совпадал с ним даже больше, чем с Годфреем и Пейном, а отец Арло, Манон из Пайена, служил барону Гуго на протяжении всей своей жизни. Его старший сын родился всего через три месяца после Гуга и, можно сказать, в соседней комнате, поэтому сразу стало ясно, что Арло, которого прозвали Пайенским по принадлежности к баронству, будет служить сиру Гугу так же, как и сам Манон служил его отцу.

С тех пор оба мальчика, а потом и юноши, были неразлучны, с пеленок питая друг к другу чувства, основанные на полном взаимопонимании и доверии, какие возможны иногда между слугой и хозяином. Их согласие было столь глубоким, что часто друзья, не тратя время на разговоры, сразу приходили к единому мнению. Неудивительно, что два других триумвира приняли Арло как неотъемлемую часть жизни самого Гуга.

Орден Воскрешения был единственной запретной темой, не предназначенной для ушей четвертого приятеля. Гуг отнесся к вступлению в орден как к некоему изменению в его дружбе с Арло, и это омрачило его радость от осознания своего нового положения. Целых восемнадцать лет он всем делился с приятелем, ничего не утаивая, а теперь впервые ощутил необходимость держать рот на замке. Он понимал и даже по-своему оправдывал причины такой секретности, но это ничуть не уменьшало его сожалений. Впрочем, выбора у него все равно не оставалось: приходилось смириться с тем, что Арло не является и никогда не сможет стать членом ордена и не в его, Гуга, власти это изменить.

Сия дилемма разрешилась сама собой и таким способом, какой Гугу даже в голову не пришел бы, поскольку он был убежден, что Арло понятия не имеет о событии, происшедшем в его жизни. Однажды он вынужден был исключить приятеля из общей беседы не раз и не два, а целых три за день и сам на себя разозлился, поскольку не смог сделать этого незаметно, так что Арло наверняка подумал, будто случилось какое-то несчастье.

Тем же вечером после ужина, пока еще не загасили светильники, Арло сам поднял этот вопрос в присущей ему грубоватой и откровенной манере. Они вдвоем сидели у большого костра недалеко от конюшен, наслаждаясь вечерней прохладой, и точили клинки. Арло трудился над мечом товарища, а Гуг острил конец собственного длинного кинжала. Кругом не было ни души, и Арло первый завел разговор, не отрываясь от работы:

— Ну и денек сегодня выдался у тебя, правда? Пришлось побеспокоиться и побегать с высунутым языком, словно мышу в амбаре у мельника.

При этих словах Гуг съежился и стал ждать, что же воспоследует, а Арло будто испугался, что приятель сейчас его перебьет, и поспешил высказать наболевшее:

— Такие дни случаются у всех нас…

Он разогнул спину и упер эфес меча себе в колено, а затем обернулся к Гугу:

— Ты будто на что-то сердишься и все время чем-то расстроен — я же вижу… И другие уже заметили. Но ты стал еще угрюмее с тех пор, как побывал на том большом собрании, несколько месяцев назад…

Арло смолк и снова взялся за меч, пристально рассматривая клинок и выискивая на нем пятнышки ржавчины.

— Знаешь, почему я сам не пошел на это собрание?

Он взглянул на приятеля как раз в тот момент, когда Гуг вытаращил глаза от удивления, услышав столь неожиданный вопрос. Арло ответил за него:

— Как же тебе не знать — меня попросту туда не пригласили, вот в чем все дело. Тогда я об этом вовсе не думал, но все равно хорошо, что так случилось… А сейчас думаю — да, точно хорошо. Не моего ума это дело — ходить на такие сборища. Как бы я себя чувствовал в окружении всех этих рыцарей? Сидел бы, пялился на их богатые одежды… Тебе было бы точно так же неловко на кухне, среди поваров и прочей прислуги, за привычным нам ужином.

Гуг насупился:

— Я не понимаю тебя, Арло.

— Отчего же? Все вроде яснее ясного, — вздохнул тот. — Мы с тобой друзья, Гуг, но не будем забывать, что прежде всего ты мой хозяин, а я твой слуга. Ты сын барона, а я сын баронова вассала. Я-то сам все время об этом помню, а вот ты — не всегда, а тебе это не пристало. Ни в коем случае. Теперь ты стал настоящим мужчиной, и у тебя появились новые заботы, к которым я не могу иметь касательства, и тебя это расстраивает. Я даже замечаю, что порой ты себя изводишь, как, например, сегодня, — не надо, потому что я-то себя не извожу. Правда-правда, мне и дела нет до того, с чего ты вдруг стал таким взвинченным. Знаю только, что для тебя там ничего дурного быть не может. Но мне там искать нечего, это как пить дать, потому что мне не место в таких делах, и все к лучшему… — Он опять замолчал и посмотрел прямо в глаза Гугу. — Я рад и тому, что уже приобрел. У меня много работы, которая не дает мне скучать, я многое умею — ночью разбуди, и то не подкачаю… Ты хоть слушаешь меня?

— Ага, — нерешительно улыбнулся Гуг. — Я так понял, ты велишь мне заниматься моими делами и не сваливать их на других, а тебе предоставить заниматься твоими. Отлично слышу.

— Вот и хорошо, а то ты скоро себе палец отхватишь, если не будешь смотреть, где точишь.

С тех пор Гуг мог отмалчиваться, не испытывая при этом угрызений совести.

* * *

Когда приспел срок Годфрею сочетаться браком с сестрой Гуга Луизой — к тому времени ему уже исполнился двадцать один год, и он слегка запоздал с женитьбой, — это столь долгожданное и практически неотвратимое событие не вызвало меж двух его друзей никаких толков. Луиза, хоть и девчонка, была им доброй подружкой, и они ничуть не сомневались, что брак Годфрея ничего не изменит в их отношениях. В то же время никто даже не предполагал, что одновременно состоится свадьба Пейна с леди Маргаритой Сен-Клер. Пара встретилась, когда Маргарита вместе с отцом приезжала из Англии в Шампань на церемонию восхождения. Несмотря на то что сам Пейн был гораздо больше одержим любовной страстью, чем Маргарита, позже выяснилось, что тем не менее он тоже произвел на нее весьма лестное впечатление. По крайней мере, как потом узнали Гуг с друзьями, леди Маргарита по возвращении домой приложила все мыслимые усилия, чтобы убедить отца вновь нанести визит этим любезным шампанским знакомым.

Сир Стефан, вдовец на протяжении многих лет, был совершенно беспомощен перед хитростями и капризами единственной дочери — его любимицы с самого ее рождения, но в тот раз он не смог сразу удовлетворить ее просьбу, поскольку состоял на службе у английского короля Вильгельма Рыжего, сына Вильгельма Первого Завоевателя. Впрочем, вскоре события сами собой обернулись так, что Сен-Клер волей-неволей вынужден был отправить дочь в Шампань.

Ранней осенью 1091 года она прибыла в баронство Пайенское в сопровождении изрядного эскорта, имея при себе письмо отца, обращенное к его старому другу Гуго. Барон со свойственной ему любезностью не выказал ни малейшего признака волнения или удивления при неожиданном появлении юной особы и принял ее под свой кров со всевозможным радушием. Когда его супруга и донельзя восторженная дочь увели путешественницу, чтобы показать ей гостевые покои, а вся ее свита была также пристроена, обретя кров на половине слуг, барон наконец смог уединиться, чтобы прочитать письмо старого товарища.

Послание было написано на шести частях прочного пергамента из овечьей кожи, тщательно выделанного, с особой осторожностью выскобленного и умягченного, а затем еще и аккуратно подчищенного от пятен, что, как было известно барону, неукоснительно требовал сир Стефан от своего писца.

Йорк

Пятого дня месяца июня, лета Господня одна тысяча девяносто первого Гуго, барону Пайенскому из графства Шампанского


Приветствую Вас, мой друг.

Посылая Вам это письмо, дополняю его величайшим и ценнейшим из всех моих земных сокровищ — дочерью Маргаритой. Этот поступок, то есть отправка ее к Вам, когда сам я остаюсь в Англии, должен объяснить Вам всю нелегкость моего решения. Если бы я теперь всерьез не тревожился за ее безопасность, я ни за что не согласился бы расстаться с ней, как и никогда не позволил бы себе обременять Вас настоящим поручением — позаботиться о чужом чаде. К счастью, Маргарита уже не дитя, и это соображение помогло мне смириться с принятым решением.

Насколько Вы осведомлены, после кончины моей супруги дочь стала моей единственной отрадой и с бесконечным терпением и покорностью сносила все те унизительные неудобства, на которые была обречена из-за моего неустроенного образа жизни. Мой замок не годится молодой особе для жилья: он обнесен земельной насыпью, укрепленной тесом, а строения в нем грязны, убоги и приземисты, что совершенно не подходит для молодой благовоспитанной девушки. Сейчас она вынуждена обитать в крепости, которая никогда и не претендовала на звание настоящего жилища. Единственным предназначением моего замка по праву считается защита дружины от хищнических вражеских нападок и постоянных осад. Таким образом, я пришел к выводу, что, вынуждая свою дочь жить здесь, я обрекаю ее если не на смерть, то, несомненно, на нищету и скудость существования.

Мы, то есть нормандцы Вильгельма, живем в Англии уже двадцать пять лет, а в местности Йорк — шестнадцать лет, и с тех пор, как мы пришли сюда, населяющие эту область саксонцы не стали к нам приветливее или терпимее. Я уже давно должен был выслать дочь подальше от этих земель, но, подчиняясь слабостям души и капризам самолюбия, я страшился расстаться с ней, поскольку она единственная напоминает мне в этой насквозь раскисшей от сырости, дождливой и промозглой стране, что такое истинная красота. Теперь же снова грядет война; с севера нам грозит очередное нашествие, и, поскольку я не могу здесь ручаться за ее безопасность, я не могу поступить иначе, как отправить ее к Вам в уверенности, что лучшего приюта для нее не найти.

Малькольм Канмор, король Шотландский, снова возвращается, чтобы отвоевать у нас прежние владения — это третья его попытка за двадцать лет, — и король Вильгельм своим повелением опять обязал меня дать обидчику достойный отпор. Девять лет назад мне уже приходилось схватиться с Малькольмом, и тогда мы все надеялись, что навсегда разделались с его войском. Но теперь, когда Завоеватель скончался, этот Канмор (я слышал, его имя означает «Великий Вождь») возомнил, будто сын окажется на поле брани куда уступчивее отца. Глупец!

Его жена, почитаемая у себя в стране чуть ли не за святую и тезка моей дочери, к тому же приходится кузиной Эгберту — бывшему саксонскому преемнику английского трона. Так вот, эта Маргарита была столь неразумна, что подстрекала своего супруга жертвовать людьми без числа в попытках отвоевать королевство — не единожды, а трижды.

Через три дня мы выступаем. Пока я Вам пишу, здесь собирается моя дружина. В нее войдут все годные для сражения мужчины, которых мне удастся найти, и, как следствие, я вынужден буду доверить защиту своего замка малочисленному отряду верных мне людей. Они будут охранять ворота вплоть до моего возвращения.

Столкнувшись с неотвратимостью такого обстоятельства, а также того, что я могу вовсе не вернуться с поля сражения, я распорядился отдать мою драгоценную Маргариту на Ваше попечение. До побережья она с небольшой свитой доберется под надежной охраной, поскольку ее будет сопровождать все мое войско, а завтра я посажу ее на корабль и отправлю вдоль восточного берега Англии к югу, через пролив.

Они бросят якорь в Гавре, что на северном французском побережье. Обеспечить безопасность всего путешествия я препоручил моему доверенному человеку по имени Жискар. Ему и двум его сыновьям, Мишелю и Ромбо, я вручил достаточно золота, уложенного в три крепких сундука. Распорядитесь этими сокровищами как приданым, когда в будущем подберете для моей дочери подходящую партию. Прочнее судна, на котором я ее посылаю во Францию, не сыскать, и я уверен, что оно выстоит в самый злой шторм, хотя сейчас лучшее и спокойнейшее время года для дальних морских путешествий.

Не берусь загадывать, мой друг, когда Вы теперь получите от меня известия и получите ли их вообще, но я ни на миг не сомневаюсь, что моей дочери под Вашим кровом и попечительством будет лучше, чем где бы то ни было. Позаботьтесь о ней ради меня, а я буду надеяться, что вскоре снова увижу вас обоих.

Сен-Клер.

В тот день барон Гуго долго сидел во дворике и наедине с собой читал и перечитывал обращенные к нему слова старого товарища. Когда вокруг него начали вытягиваться вечерние тени, он решил, что не стоит спешить с выводами. Maргарита станет считаться его новой дочерью — столь долго, сколько потребуют обстоятельства, а пока оба они будут ждать известий от Стефана Сен-Клера.

Тем не менее три последующих года из Англии не приходило о нем никаких вестей. Никто даже не мог с уверенностью сказать, чем закончилось нашествие шотландцев с севера. На юге острова нормандцам пока удавалось удерживать власть, и это ни для кого не было секретом. Остальные подробности были крайне недостоверными, и, поскольку на то была воля Вильгельма Рыжего, никто не осмеливался вызывать на себя его гнев.

Не ведая, жив или умер его друг, барон Гуго взял на себя отправление всех родительских обязанностей по отношению к Маргарите и к концу ее годичного пребывания в его замке относился к ней точно так же, как и к другим своим дочерям. Осенью 1092 года он без колебаний решился устроить ее брак с Пейном Мондидье, сочтя его превосходной для нее партией, несущей всяческие выгоды обеим сторонам, и зная, что ее отец поддержал бы такое предприятие. Жених с невестой, конечно, были далеки от той влюбленности, что давно поразила Луизу де Пайен и Сент-Омера, но им нравилось общество друг друга, они много времени проводили вместе, и все решили, что таких отношений вполне достаточно для создания крепкой и счастливой семьи.

ГЛАВА 5



Для молодых триумвиров наступила безмятежная пора. Двое из них были удачно женаты и вполне довольны жизнью, а их супруги стали им ближайшими поверенными. Гуг, пока остававшийся холостым, радовался, что теперь может уделять орденским штудиям сколько угодно времени, поскольку у приятелей, ранее отвлекавших его от занятий, теперь появились новые обязанности.

Идиллия подошла к концу, когда майским вечером 1093 года Годфрей и Пейн вместе явились в покои Гуга. Вид у обоих был озадаченный и растерянный. Гуг сразу понял, что случилось нечто непоправимое, поэтому сразу отложил книгу в сторону и вскочил.

— Что такое? Что с вами? Что случилось?

Годфрей с Пейном переглянулись — виновато, как подумалось Гугу, — но никто из них не решался заговорить первым. Годфрей пожал плечами и упал на скамью у окна. Привалившись к стене, он снова поглядел на Пейна и только потом смог взглянуть в глаза Гугу.

— Они все знают, — произнес он.

— Кто «они» и что знают?

Ответа Гуг не дождался и в нетерпении вновь обратился к друзьям:

— Я что, должен угадывать? «Они все знают» — понимай, как хочешь! Вы что, оба рехнулись? Кто знает и что знает — объясните наконец!

Пейн прокашлялся:

— Девчонки, Маргарита и Луиза. Знают об ордене.

— Что-что?

Недоверие и ошеломление, прозвучавшее в этом коротком вопросе, повергло обоих друзей в неловкое продолжительное молчание, но Годфрей вскоре не выдержал и пробормотал:

— Знают, да… Они что-то обсуждали меж собой, делились догадками, сравнивали свои предположения и дошли до того, что спросили у нас напрямую, чем мы занимаемся на собраниях.

— Боже правый… — Слова застревали у Гуга в горле, настолько глубоко он был потрясен. — Что же вы наделали! Как вы оба могли забыть о своих клятвах? Разве для вас они не так уж и страшны, а обещанные кары за предательство — недостаточно ужасны?

— Гуг, мы ничего такого не делали — ни о чем не забывали и ничего не говорили. Никому из нас и в голову не пришло болтать лишнее за пределами тайных покоев. Поверь, мы расспросили друг друга с пристрастием, надеясь вспомнить хоть какие-нибудь подробности, но оказалось, что никто из нас никогда и словом не обмолвился об ордене.

— И тем не менее ваши жены прознали о нем. — Гуг замолчал, изучая скорбно вытянувшиеся лица друзей. — А когда вы это обнаружили? Когда они к вам обратились с тем вопросом? Давно?

— Сегодня, — ответил, отводя глаза, Годфрей. — Днем, всего с час назад. И мы сразу пришли к тебе.

— А что они хотели узнать? Не торопитесь, подумайте хорошенько. Что именно им было нужно?

Пейн растерялся, покачал головой:

— Я… понятия не имею… не помню. Меня сковал такой ужас, когда я понял, о чем речь, что я стоял как громом пораженный. Помню только, что сразу подумал: «Они все знают. Но откуда?»

— То же было и со мной, — подтвердил Годфрей, хмурясь и устремив взгляд в пустоту. — Я не в силах был думать ни о чем, кроме вопроса Луизы… хотя я даже не помню, с какими словами она обратилась ко мне.

— Тогда давайте подойдем к этому иначе. Что вы сразу же им ответили?

— Ответили? Разве ты не понял, Гуг? Мы ровным счетом ничего им не сказали. За себя я ручаюсь, но, думаю, и Пейн тоже, раз он это утверждает. Это все не важно — хотя, наоборот, очень важно… Сейчас нас больше заботит, что теперь делать.

Гуг шумно вздохнул, внимательно посмотрел на обоих приятелей, покусал в раздумье губы, а потом грустно покачал головой:

— Что ж, на этот вопрос ответ уже есть… Пойдемте к моему отцу и спросим, что теперь делать. Он и подскажет — в том числе и то, что будет с вами обоими. Идти надо прямо сейчас. Вам, случайно, не пришло в голову предупредить жен пока не болтать об этом?

— Конечно, пришло, — отрезал Годфрей. — Мы были в смятении, но не до такой же степени, чтоб окончательно лишиться рассудка. Они больше никому не скажут, потому что мы наказали им молчать, и они видели, насколько мы рассержены.

— Прекрасно, теперь пойдем рассердим еще и моего отца. К счастью, он у себя. Я видел его всего час назад — как раз тогда, когда ваши жены интересовались вашим времяпрепровождением. Пойдем, поговорим с ним.

* * *

— Итак, насколько я понял из ваших объяснений, ваши жены расспрашивали, чем вы занимаетесь на собраниях, но вы не помните в точности, в каких именно словах?

Для человека, обнаружившего предательство в собственном семействе, барон держался с завидным самообладанием, и Гуг искренне восхитился отцовской выдержкой, представляя, какой гнев сейчас кипит и клокочет за этим напускным спокойствием. Скосив глаза на приятелей, он увидел, что те согласно кивнули.

— И вы оба утверждаете, что они знают — или хотя бы подозревают — о существовании ордена. Вы также непоколебимо уверены в том, что ни один из вас не мог им проговориться — ни по недомыслию или небрежности, ни по легкомыслию или неосторожности?

Те покачали головами.

— В таком случае, — продолжил Гуго, — если вы ни разу не сболтнули того, о чем болтать не следует — тут я принимаю ваши клятвы на веру, — тогда как ваши жены умудрились добыть эти самые сведения? Вы можете мне объяснить? — Барон нетерпеливо обернулся к сыну: — А ты можешь?

— Нет, отец.

Барон хмыкнул, а потом с горечью кивнул, словно отвечая сам себе.

— А я могу, — проворчал он, — поскольку догадываюсь, откуда ветер дует. Садитесь, вы все.

Когда молодые люди с удрученным видом уселись перед ним, барон опустился в свое кресло и, сложив руки на груди, обратился к сыну:

— Твоя мать могла их просветить.

Гуг и не заметил, как рот у него распахнулся сам собой, и он смог прийти в себя, только когда отец продолжил:

— Поразмыслите об этом, пошевелите мозгами, если еще не окончательно их растеряли. Подумайте, что нам всем только что стало известно, взвесьте все соображения и доводы, а затем смиритесь с тем, что подскажет вам ваша проницательность. Истина где-то неподалеку, прямо у вас под носом; она тут и была — только отныне вам предстоит ее принять и научиться жить с ее осознанием, какой бы нелепой она вам ни казалась… Мне в вашем возрасте пришлось столкнуться с той же проблемой, как рано или поздно приходится решать ее любому мужчине; для некоторых она — нелегкое испытание. Видите ли, жизнь убеждает нас в том, что женщины во многом отстают от нас. Они нужны для того, чтобы рожать нам сыновей и скрашивать наше существование, делая его более приятным. Разве не так? Мужчины, думаю, с этим согласятся. Как бы там ни было, женщинам все видится в совершенно ином свете, и их странное мировосприятие недоступно мужскому пониманию. Они и нас держат неизвестно за кого; по их разумению, мужчины несравнимо более глупые и бесчеловечные существа. Женщины считают, что разум — как раз их сильная сторона. Несомненно, они не так уж и глупы на свой неведомый манер, но им некогда прислушиваться к нашим доводам. Без преувеличения, мы для женщин — те же дети, не желающие и не способные взрослеть, даже если у нас уже борода поседела, а лицо изрезали морщины. Вот в этом-то и есть истина, мессиры, и — нравится вам это или нет — вы не можете ее изменить: мало наберется среди нас собратьев, женатых на неразумных женщинах, и еще меньше тех, кто выбрал себе супругу не из дружественного семейства. А дружественные семейства, согласно преданиям нашего старинного ордена Воскрешения, регулярно проводят собрания на протяжении уже пятидесяти поколений. Не пятидесяти лет, мои юные друзья, а пятидесяти поколений! Неужели вы всерьез поверите, что все это время жены и матери, сестры и кузины были столь слепы, что не замечали, как мужчины время от времени куда-то уединяются, избегая посвящать их в некую тайну? Разумеется, они видят, какая скрытность окружает нашу деятельность, а также рвение и увлеченность, с которыми мы готовимся к каждому собранию. От матерей не могут укрыться те изменения, которые затрагивают поступки и поведение их сыновей, едва те вступают на порог совершеннолетия. Пусть женщины даже не отдают себе в этом отчета, но надо быть безумцем, чтобы думать, будто можно укрыться от материнского ока. Так или иначе, им достаточно знать, что, какова бы ни была эта загадочная деятельность, она издревле определена только для мужчин и женщинам нет в ней места. Таким образом, им остается довольствоваться своим положением, и многие с легкостью и готовностью соглашаются с ним. Впрочем, всегда находятся такие, кто по молодости лет пытается разузнать больше, чем им предписано. К счастью, их единицы — но и те в конце концов смиряются со своей участью перед лицом нашего общего молчания. Так они учатся принимать действительность как она есть. Но не думайте, что они ни о чем не подозревают, — это глупейшее из заблуждений. Разумеется, они догадываются — и нам это тоже известно, хотя мы в разговорах меж собой никогда не касаемся этой темы. Но их осведомленность, подобно нашей собственной, содержится в строжайшей тайне, и они также не стремятся обсуждать ее друг с другом. Им известно лишь, что умолчание касается некой древней веры; они признательны и даже горды тем, что их мужья, их семейства силой своей преданности этой вере заслужили право исповедовать ее. Таким образом, их молчаливое доверие только усиливает нашу мощь. Ваши юные супруги скоро это поймут, как поняли вы сейчас, и вскоре вы убедитесь, что никаких последствий эти вопросы не вызовут.

Барон умолк, по очереди оглядел трех молодых рыцарей и не сдержал улыбки:

— Я бы желал знать, не закрались ли у вас самих какие-либо вопросы, но, вероятно, для них еще не пришло время. Сейчас вам лучше спокойно взвесить все, что я вам сказал. Идите подумайте пока.

* * *

— A y меня есть вопрос, — заявил Годфрей и распрямил спину.

Разговор происходил тем же вечером. Все трое сидели на лугу, привалясь к обомшелому стволу дерева. Закатное солнце давно протянуло по траве длинные тени, а друзья уже который час размышляли над словами барона, храня молчание.

Гуг склонил голову набок и исподлобья посмотрел на приятеля.

— К моему отцу? Даже не знаю, где он сейчас может быть.

Не к твоему отцу, а к тебе самому, потому что именно ты штудируешь орденский устав и вообще ты у нас ученый человек…

Годфрей хмурился, и в его взгляде не было и намека на прежнее легкомыслие. Гуг удивленно поднял бровь, но потом кивнул с важностью, оценив искренность приятеля:

— Давай, спрашивай. Я, конечно, мало преуспел, но отвечу, если смогу. Что тебе нужно знать?

Годфрей еще посидел насупившись, очевидно обдумывая, как лучше выразить свою мысль, потом произнес:

— Ладно. Что ты сам думаешь о нашем обучении?

Гуг лежал не двигаясь, закрыв глаза, и молчал. Затем он повернулся, оперся на локоть и в упор посмотрел на Годфрея.

— Я не понимаю твоего вопроса. Ты хочешь знать мое мнение о знаниях, полученных нами с самого рождения? Если тебя это интересует, тогда давай сходим за учебными мечами, и я смогу пояснить это на деле. Здоровая усталость полезней, чем глупые разговоры.

— Нет-нет, я совсем не это имел в виду… Не знаю, как и сказать, но это очень важно для меня. — Годфрей опять запнулся и в отчаянии посмотрел на Гуга. — Сам-то я понимаю, что хочу спросить, но в слова это не укладывается. Подожди, я еще подумаю.

— Думай сколько влезет — я подожду.

Гуг снова улегся на спину и прикрыл глаза. Пейн даже не пошевелился. Вскоре Годфрей повторил попытку:

— Я хочу знать, во что ты веришь.

Гуг, не открывая глаз, задал встречный вопрос:

— Почему тебя это интересует? Зачем это тебе? Вера — дело моего разума.

— Ну же, Гуг, не упрямься! Я ищу твоего совета, потому что сам не понимаю, во что я верю.

Гугу пришлось-таки открыть глаза.

— Как это ты не понимаешь? От тебя, Гоф, я не ожидал услышать такую глупость.

— Это вовсе не глупость. Гуг, ты же меня знаешь — я всегда и во всем подчинялся старшим по возрасту и титулу. Я верю в то, перед чем мне было велено преклоняться; так повелось с самых первых дней на занятиях у брата Ансельма, когда все мы были еще желторотиками. Нам ведь и возможности выбора-то не давали, правда? Разве Церковь не велит нам верить всему, чему нас учат? Священники проповедуют, что мы по скудоумию своему не можем постичь Господа и Его учения без их помощи. Они — посредники между Богом и людьми, и только им дано доводить до нашего сознания Его таинства, послания и повеления. Они всегда это твердили, а я им, разумеется, верил… до недавних пор.

Голос его стих, и Годфрей некоторое время сидел в задумчивости, потом продолжил:

— А сейчас я не знаю, чему верить… И сам не понимаю, с чего вдруг такие сомнения… Когда я вступил в братство, прошел восхождение и узнал об истоках ордена — о том, что наши предки были иудеи, а дружественные семейства берут начало в жреческой секте ессеев, — мне и в голову не пришло этому удивляться, хотя знание было новым и необычным. Мне даже удалось разграничить эти два источника сведений: древнюю историю и нынешнюю жизнь. Сам поражаюсь, что мог так долго мириться с этим противоречием. Но за последние несколько месяцев все вдруг перепуталось и смешалось — церковные постулаты и наказы ордена, их совпадение и противоборство — и эти мысли так заполонили мой рассудок, что теперь я сам не понимаю, чему все-таки верить. Сведения стекаются по двум руслам, и оба источника заслуживают полного доверия, оба претендуют на верховенство, оба провозглашают себя единственным путем, приводящим к истине, но ни один ничего толком не объясняет. — Он еще помолчал, а затем добавил странно спокойным, бесцветным голосом: — Растолкуй мне, а, Гуг?

Гуг смотрел на него и качал головой, но не успел он вымолвить и слова, как вмешался лежащий рядом Пейн, подставивший лицо последним лучам заходящего солнца. Не открывая глаз, он попросил:

— Да, Гуг, растолкуй ему, ради всего святого. Так ты поможешь и мне. Если я что-то и понимаю в окружающем мире, то лишь, что мне нужно прояснить те же вопросы. Годфрей клянется, что он во всем запутался, но его еще можно счесть счастливцем, потому что там, где он сбит с толку, сам я слеп, глух и невежествен.

Гуг приподнялся, распрямился и в изумлении стал рассматривать Пейна. Тот тоже открыл глаза, раскинул руки и вяло пожал плечами.

— А чему ты удивляешься? Я тебе друг, и ты меня знаешь как никто… Я рыцарь, я всегда стремился им стать. Я родился воином, я умею только сражаться, я — драчливый и неотесанный задира… Вот кто я, и горжусь этим. У меня нет ни времени, ни желания подпускать мистического тумана и засорять свою жизнь той загадочной ерундой, которая тебя с ума сводит… всем этим шутовством, окружающим тайны ордена. Мне нет нужды вникать в них так, как стремишься к этому ты, но, если я пойму, почему они для тебя столь привлекательны, я сам буду отстаивать твое право на их познание — настолько глубокое и подробное, насколько ты сам пожелаешь. Бога ради, Гуг, — прежде чем я стану на твою сторону, тебе придется объяснить нам обоим, во что следует, а во что не следует верить. До сих пор мы слышали либо невразумительный лепет, либо глупое бахвальство и ничего, по сути, не поняли. Мы пойдем за тобой в огонь и в воду, ты же знаешь, но с гораздо большей охотой, если будем знать, по какой причине ты туда суешься.

— Корка прав, — важно кивнул Годфрей. — Мы сбились с пути, но верим, что ты распознал верную дорогу. Если ты укажешь ее нам, мы поверим тебе.

Стоило Годфрею сделать свое торжественное и в высшей степени необычное заявление, как от безразличия Гуга не осталось и следа. Подобравшийся и побледневший, сидел он на траве, глядя на друзей широко распахнутыми немигающими глазами. Он пытался что-то вымолвить, но только беспомощно открывал рот и шевелил губами — слова застревали в горле. Потом он неловко отвернулся и встал, еще более побледнев. Годфрей, озадаченно наблюдавший за смятением, исказившим лицо друга, перекинулся взглядом с Пейном и снова обратился к Гугу:

— Мы же не просим тебя о чем-то дурном, о предательстве. Мы хотим ясности. Из нас троих ты лучше всех разбираешься в этих вопросах. Мы всего-то-навсего хотим узнать, что ты думаешь, во что веришь теперь, когда вступил в орден. Вот и все!

— Все? — Гуг сам не узнал собственного голоса — таким хриплым и чужим он ему показался. — Всего-то-навсего? Вы же просите, чтоб я вам проповедовал! Не исповедовал, не отпускал грехи, а стал вашим духовником, привел вас к спасению! Я не могу, Гоф. Я не знаю, в чем спасение, даже мое собственное.

— Ты не понял, Гуг, — горячился Пейн, — мы просто хотим обсудить с тобой, что ты сам считаешь истиной. Мы доверяем нашим собратьям по ордену, верим всему, что они нам втолковывают. Но стоит нам покинуть тайные покои, как все их поучения выветриваются из головы. Орден — это особый мир, но здесь, среди обычных людей, даже не помышляющих ни о какой тайне, мы теряемся и не знаем, кому верить.

Гуг де Пайен стоял средь луга, освещенный предзакатными лучами. Он словно увидел друзей новыми глазами, обнаружив в их лицах сомнение, смятение и отчаяние. Ошеломленный, он устремлял прищуренный взгляд то на Гофа, то на Пейна, так и эдак вертя в уме их недавние признания. Наконец он резко и решительно кивнул в ответ собственным мыслям, выдохнул и заявил:

— Мне нужно пройтись. Я не могу думать стоя на месте. Пойдемте со мной — глядишь, я что-нибудь и соображу по дороге.

Через некоторое время они остановились на берегу быстрого ручейка. Гуг склонился над заводью, высматривая в воде форелей.

— Вы спрашивали меня, во что я верю, но я понял так, что вы просите меня преподать вам истину, и это меня сначала обескуражило… потому что я не знаю, что такое истина. Я могу лишь строить о ней предположения — на основе своей веры. Но до истинного знания мне еще очень далеко. Все, что составляет предмет моей веры, может оказаться совершенно ложным. — Он перевел взгляд от ручья на лица друзей и продолжил: — Поэтому я расскажу только о том, во что я в самом деле верю… кое-что раскрою… почти все. Но я против того, чтобы вы вдруг решили, или хотя бы заподозрили, что мои слова и есть истина. Ни в коем случае, ясно вам? Бог свидетель — я вам не пророк, я ничего не знаю об истине, не знаю даже, где ее искать…

Гуг дождался, пока они кивнут в знак согласия, отвернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Слыша, что они двинулись следом, он говорил им на ходу через плечо:

— Я верю в Иисуса. Я верю, что Он жил и был распят. Но я уже не верю, что Он был настоящим Сыном Божьим. Я думаю, что Его распяли за Его политические убеждения, направленные против римлян и их союзников — Ирода[4] с его кликой. Я считаю Его борцом за освобождение и объединение еврейского государства, за избавление еврейского народа от иноземных захватчиков и за право исповедовать собственную религию по своим канонам. Я также верю — поскольку наш орден убедил меня, предоставив мне зримые доказательства, а не просто рассказав и заставив поверить на слово, — что Иисус входил в жреческую секту, известную под именем ессеев или, иначе, назареев. Ее члены основали общину, которую сами прозвали Иерусалимским братством. В нее входили те, кого сейчас принято считать монахами, — духовные избранники, живущие в отшельничестве и целомудрии. Они посвятили себя отречению от собственной воли и мирских благ, пытаясь таким образом заслужить благосклонность Господа — сурового и непримиримого. Они осознанно следовали Его завету, обязываясь всей жизнью оправдать Его ожидания… Все ли вам здесь понятно или есть вопросы?

Гуг прислушался, но оба его приятеля шли за ним в молчании, и он продолжил:

— Я верю, что Иисус был распят и умер, а после Его смерти Его брат Иаков, прозванный Праведным, возглавлял братство до собственной гибели. Иакова убили на ступенях храма, и это преступление вызвало гораздо больше возмущений и мятежей, чем даже смерть Самого Иисуса. Оно непосредственно повлекло за собой последнюю войну иудеев против Рима, во время которой Тит уничтожил еврейское государство, а немногие выжившие вынуждены были спасаться бегством на край света.

Внезапно Гуг остановился и круто повернулся, вглядываясь по очереди в лица друзей.

— Вот во что я верю, и в моем рассказе нет ничего необычного — вы все это уже слышали от ваших поручителей или наставников. В ордене хранятся доказательства тех событий, но они могут быть искажены… или даже полностью недостоверны, потому что толкование их утеряно за столетия, прошедшие с тех пор, как наши предки, спасшиеся из Иерусалима, впервые ступили на эту землю. Тем не менее мой ум и сердце подсказывают мне верить в это. А теперь я дошел до самого трудного… до фактов, которые и вызывают у вас сомнения.

Он снова отвернулся и двинулся вперед, но уже медленнее, а его спутники поравнялись с ним и пошли рядом, склонив головы.

— Наши семьи… все, кто не принадлежит братству ордена, — христиане, и в этом заключается особое затруднение, поскольку нынешняя христианская Церковь — а в этом я тоже не сомневаюсь — целиком зиждется на мифе, измышленном человеком по имени Павел. Павел был язычником, нам это хорошо известно, но никто теперь в точности не знает, что означает это слово. Ты знаешь, Гоф?

Годфрей забавно сморщил нос и помотал головой, а Гуг кивнул и улыбнулся:

— Для евреев язычником был любой чужестранец, неважно какой. Думается, Павел спелся с римскими властями, точнее, наушничал за имперские деньги и, мне кажется, был отъявленным проходимцем. Он никогда не встречался с Иисусом, зато свел знакомство с Его братом Иаковом, а тот, приглядевшись к нему, разочаровался в нем и перестал ему доверять…

— Я неопровержимо убежден, что Павел где-то прослышал о ритуале воскрешения, исполняемом ессеями братства. Он не мог наблюдать его воочию, потому что члены общины осуществляли этот обряд в строжайшей тайне, и Павел не мог туда проникнуть по двум причинам — он был одновременно язычником и непосвященным. Тем не менее он наверняка слышал об этом действе и практически все понял превратно — кроме самого существенного… исходя из вышесказанного. Он воспринял идею о воскрешении, тайно практикуемом учеными мужами на протяжении веков, и на ней — то есть на своем великом заблуждении о ней — выстроил здание религии, правящей современным миром. Со временем он даже придумал для нее название — христианство. Он просто переложил на греческий имя Иисуса — Христос… Когда Павел осознал, какой успех сулит ему такое мессианство, он обкарнал свои откровения, счистил с них еврейский налет, могущий оскорбить римлян, и подогнал новую религию под их вкусы, традиции и предрассудки. Весьма искусно он поместил в нее излюбленные римские, греческие и египетские сказания — всех упомянутых там богов… Например, идею о Непорочном Зачатии он взял из нескольких источников. Митру — бога, почитаемого римскими наемниками, — дева тоже родила в хлеву. А Гор, сын бога Осириса, также родился у девственной Исиды, чтобы искупить грехи всего человечества. Следуя этой традиции, Павел назвал Иисуса Сыном Божьим, а Воскрешение упомянул как доказательство Его святости. Так преподобный Павел возвел Иисуса Христа в ранг бессмертных. Но самой вопиющей его выдумкой явилось отрицание существования брата Иисуса — Иакова, как и передача прав Отца Церкви апостолу Петру.

— А кто такой Митра? — спросил Годфрей. — Что-то я о нем ничего не слышал.

— Неудивительно, — улыбнулся Гуг. — Когда-то этот бог считался весьма могущественным. Его называли властелином света, а наемники Римской империи поклонялись ему, считая своим покровителем. Вскоре, впрочем, подоспело христианство, и от культа Митры не осталось и следа. Между прочим, крест, который сейчас в большой чести у христиан, тоже достался от него. У Митры крест был белый, четырехконечный — такой же, как некогда в древности. Это совершенно иной символ; он появился задолго до того, как распяли Иисуса.

— Что я слышу? — с видимым возмущением перебил его Пейн. — Ты хочешь нас убедить, что Христа не распинали?

— Нет, Корка, не в этом дело. Конечно, Иисуса распяли — у меня на этот счет нет сомнений — но на другом кресте, который был в ходу только у римлян, в форме буквы «Т», без стойки над поперечиной. — Гуг еще раз взглянул в лица приятелям. — Все, что я сейчас вам рассказываю о Митре, — истинная правда. И хотя Церковь упорно скрывает эти знания от любопытствующих, все же существуют доказательства, которые священники не в силах опровергнуть, как бы им того ни хотелось. Этот исторический факт основан на неоспоримых и подробных свидетельствах очевидцев.

Во взгляде Гуга появилась невиданная доселе откровенность, он скривил губы и продолжил уже более серьезным тоном, всем своим видом показывая, что шутки закончились.

— Но нас сейчас интересует не вся эта древность и не бог Митра. Чтобы наиболее полно ответить на ваш вопрос, я должен признаться, что, просто изучая устав ордена, я смог убедиться в следующем: нет таких божественных или сверхъестественных деяний, приписываемых Христу во время Его жизни и провозглашенных чудесами, которые бы не случались еще до Его рождения, — от излечения прокаженных до воскрешения мертвых.

Не отводя глаз, он выдержал пытливые взгляды друзей и продолжил:

— Иисус, живший в Галилее и распятый на горе Черепов,[5] был обычным человеком — патриотом и бунтарем. Но тогда Он еще не был Иисусом Христом, потому что Христос — греческое слово, означающее «Мессия», — было придумано Павлом много времени спустя после гибели Иисуса. И в это я тоже верю. Более же всего… кажется, именно об этом вы меня и спрашивали… Мне думается, что весь мир впал в заблуждение, и в том вина людей — заурядных, своекорыстных и самовлюбленных, претендующих на знание Божьей воли и за счет этого набивающих свою мошну и рвущихся к власти. Свидетельств тому предостаточно — имеющий глаза да увидит. В основанной Павлом Церкви сейчас — тысячелетие спустя — не осталось ничего, что не было бы привнесено, измышлено и распропагандировано людьми, утверждающими, будто они слышат глас Господень, тогда как сами они не являют ни малейшего сходства с тем, что можно назвать добродетелью, благочестием или святостью — уже не говоря о христианстве как таковом… Они проповедуют и взывают к благочестию и христианским добродетелям, но немного найдется в наши дни священников и епископов, кто бы не старался хотя бы скрыть от окружающих свое корыстолюбие и суетные помыслы. Мне известно так же хорошо, как и вам, что для большинства это вовсе не секрет, хотя никто не осмеливается — слышите, никто! — заявить об этом вслух. Мир переполнен безысходностью, облаченной в сутану, друзья мои. А еще я верю — пожалуй, в это я верю с особым пылом, — что именно в нашем старинном ордене Воскрешения в Сионе хранится источник спасения, который однажды очистит мир от безбожия и вернет людям истинного Бога…

Гуг снова прервался, чтобы узнать мнение слушателей, и увидел на их лицах сомнение и замешательство. По их глазам он понял, что они удручены своим непониманием, и улыбнулся, покачав головой:

— Друзья, вы же сами меня спросили — вот я вам и рассказал! Правда, теперь вы, очевидно, еще больше запутались: вам не верится, что вы что-то эдакое учили об источнике с пасения. Так вот, поверьте мне на слово — вы о нем знаете. Вы пока сами толком не разобрались в том, что уже выучили. Послушайте же меня, и я поведу вас по дороге к свету — так далеко, как только смогу, потому что и для меня он еще едва виден… Подумайте сами: Церковь утверждает, что Иисус называл себя Путем истинным, а еще он говорил: «Царствие Божие внутри вас». Он предлагал людям присоединиться к Нему, и Он покажет им этот Путь; несомненно, Он Сам в это безоговорочно верил. Но в нашем ордене считают, что Он звал за Собой не от имени Сына Божия, а от имени ессея, потому что привык ежедневно проповедовать в таком духе. Другие ессеи этой общины призывали к тому же, поскольку верили, что человек носит Господа в сердце своем и путь к Господу — это поиск себя… А теперь, если вы еще как следует поломаете голову над этими положениями, то поймете, что они означают возможность обращаться к Господу мысленно, в своих молитвах. А если так, то для чего нужны священники? Задумайтесь только, и вам сразу станет ясно, какая участь ждет наших отцов-церковников… Если человек будет сам направлять к Богу свои помыслы и его молитвы будут исходить от души, минуя кого бы то ни было, зачем тогда ему священники и Церковь вообще — любая Церковь?

Гуг замолчал. Молчали и Сент-Омер и Мондидье; на их лицах отражалось раздумье. Гуг увидел, как постепенно в их глазах огоньком разгорается убежденность, и радостно улыбнулся:

— Ну, теперь поняли? Видите, куда однажды должно нас привести могущество нашего ордена? Когда-нибудь наши свидетельства — знания, которые мы сохранили, — укажут всем путь к неоспоримой истине, что люди сами посягнули на завет, данный им Богом, и ввергли мир в опасность, пробивая тем самым дорогу к суетному мирскому господству. Обещаю вам, что все изменится, — в этом я от души убежден.

— Когда же? — зазвеневшим от нетерпения голосом перебил его Мондидье, но Гуг только пожал плечами.

— Этого я не знаю. Мы сейчас не можем обнародовать наши открытия, потому что не имеем неопровержимых доказательств нашего учения. А ведь от нас потребуют безусловного подтверждения — те же продажные священники и епископы будут кликушествовать о нем на каждом углу, стоит нам только снять покров с тайны и заговорить в полный голос. Но у нас есть орденский устав, и он повелевает нам однажды вернуться в Иерусалим, чтобы найти сокровищницу с письменными свидетельствами, хранящимися там с древних времен. Их оставили нам предки — отцы-основатели дружественных семейств. Этот архив — запечатленная история Иерусалимского братства, в которое входили Иисус и Его брат Иаков. В нем указаны истинные истоки нынешней христианской Церкви, хотя Сам Иисус и Его собратья называли Свое вероисповедание иначе — Путь. Это духовное служение, проживание каждого мига и дня пред оком Господним, упроченное знанием завета Господа тем, кто ему следует… В это я тоже верю.

— А карта есть?

Гуг обернулся к Сент-Омеру и улыбнулся в ответ на его вопрос.

— Карта? — Тут он не выдержал, рассмеялся и покачал головой: — Понятия не имею, Гоф. Может, и есть… Я знаю не больше вашего, и я не открыл вам никаких тайн — все, что я вам тут рассказывал, известно каждому из собратьев. Просто я более тщательно, чем вы, копался в некоторых источниках и пытался сложить воедино разрозненные сведения.

— Когда же мы туда отправимся? И, по-твоему, отправимся ли вообще?

Гуг только отмахнулся:

— Конечно, кто-нибудь когда-нибудь туда доберется. Мы с вами к тому времени уже наверняка помрем, но непременно найдется тот, кто разыщет сокровищницу, и, как только это осуществится, мир будет спасен — от загребущих рук церковников, и не только.

— А если бы нам посчастливилось? Предположим, нам представилась такая возможность — отплыть в Иерусалим на поиски сокровищ… Ты бы согласился?

— Вот почему вас интересует карта!

— Разумеется. Так ты поехал бы?

— Еще бы не поехал! Даже раньше, чем меня успели бы спросить! Что я, по-вашему, настолько чокнутый, чтоб остаться?

Пейн Мондидье в два шага подскочил к Гугу и положил руку ему на плечо, а другую протянул Сент-Омеру. Тот поспешил присоединиться.

— Если ты отправишься туда, мы поедем с тобой. Видишь, все оказалось не так и сложно — ты прекрасно все объяснил! И как верно! Мне казалось, что у меня на загривке сидят все анжуйские священники, а ты одним пинком скинул их! Теперь даже дышать стало легче. А тебе, Годфрей?

Тот промолчал, но его улыбка была красноречивее всяких слов.

ГЛАВА 6



В середине сентября 1095 года граф Фульк Анжуйский, четвертый в роду под этим именем и один из славнейших членов ордена Воскрешения, устроил неподалеку от города Блуа большой турнир в честь совершеннолетия своего второго сына, тоже Фулька, которому со временем предстояло назваться графом Фульком Четвертым. Обстоятельства, предшествовавшие этому событию, вызвали волну пересудов, поскольку мать юноши покинула своего мужа ради французского короля Филиппа Первого, с которым и жила ныне в прелюбодейной связи. Шумный праздник, устраиваемый графом, должен был всем показать, сколь мало его самого и его сына озаботило бегство вероломной женщины.

Гуг, Годфрей и Пейн — двое последних в знак особой привилегии в сопровождении своих жен — прибыли на празднество в числе свиты их сеньора, графа Гуга Шампанского, который счел посещение торжеств важным политическим шагом.

Все повеселились на славу, в том числе Луиза и Маргарита. Трое друзей, давно разменявшие третий десяток, прекрасно показали себя на турнире, но утомительные испытания на выносливость предпочли оставить на долю рыцарей помоложе. Сами же они охотно принимали участие в соревнованиях, где щедро вознаграждалось боевое мастерство и ловкость, а не грубая физическая сила. Так, Годфрей отличился в состязаниях с копьем: на скаку во весь опор он собрал наибольшее количество трофейных колец. Особый человек одной рукой крутил обруч, а в другой для противовеса раскачивал мешочек с песком; если участнику не удавалось сразу поддеть обруч копьем, человек разворачивался и мешком сшибал всадника с седла. Годфрей, к явной радости своей супруги, был единственным, кто собрал рекордное число колец и при этом не только избежал падения, но даже ни разу не был задет на скаку.

Гуг с Пейном дождались, пока Годфрей соберет награды и передаст коня пажу, а затем вся троица направилась к шатру, отведенному для отдыха. Все были чрезвычайно веселы и дивились многоцветью праздника, громкой музыке и многолюдности шумного сборища. Всем троим приходилось прежде бывать на подобных празднествах — в окрестностях баронства Пайенского турниры обычно проходили дважды или трижды в год, — но ни одно из предыдущих торжеств не поражало такой нарочитой пышностью, как устроенное в этом году анжуйским семейством. Становилось ясно, что это не просто турнир, а настоящее политическое действо, притом весьма откровенное, грандиозное праздничное зрелище, устроенное графом в честь успешных авантюр, предпринятых им за последние четыре года. Одной из них явилось присоединение к Анжу самого Блуа — ответный щелчок по носу королю-сластолюбцу. Граф созвал сотни, тысячи гостей — из Бургундии на далеком северо-востоке и из Марселя на не менее удаленном юге. Торжества продолжались целых десять дней. Граф Гуг со свитой прибыл в Анжу за неделю до начала торжеств, а в путь собирался отправиться через несколько дней после их окончания.

Трое друзей только остановились поглазеть на пару львов, запертых в железную клетку, как пришел слуга Гуга, Арло, и передал им пожелание барона Гуго, чтоб они немедленно явились к нему в шатер. Они повиновались без всяких расспросов, испытывая скорее любопытство, чем тревогу, поскольку Арло с самого начала сообщил рыцарям, что супруги их уже там. Всем троим, впрочем, было известно, что они здесь пользуются особыми почетными правами, поскольку на празднике их освободили от всех обязанностей и предоставили заниматься чем душа пожелает.

Луиза и Маргарита сидели у шатра в компании других женщин, а Гуго внутри диктовал письмо Харону, престарелому ученому греку, служившему у барона секретарем еще до рождения у того сына Гуга.

Друзья зашли в шатер. Барон поприветствовал их взмахом руки, одновременно дав понять, чтоб они не перебивали его и подождали, пока он закончит, а сам продолжал расхаживать взад и вперед, потирая рукой лоб и диктуя переписчику свои размышления. Когда письмо было готово, Харон встал и, кивнув хозяину, удалился из шатра. Барон подошел к походному столику в углу, налил себе чашу вина, никому больше его не предлагая, нахмурился, медленно выпил и лишь затем заговорил:

— Нам предстоит завтра же уехать отсюда. Искренне надеюсь, что вам пришлись по вкусу развлечения, устроенные Фульком.

Друзья переглянулись, и Гуг за всех выразил удивление от неожиданного заявления барона:

— Завтра, отец? Но почему? Мне казалось, что мы еще…

— Потому что я так велю. Этой причины вам недостаточно?

— Разумеется, прошу меня простить. Я не хотел выказать вам непочтительность или недовольство, а лишь полюбопытствовал.

— Понимаю, я сам донельзя опечален. Мне, как и вам, не хочется уезжать так рано, но выбора у нас не остается: граф наказал мне возвращаться в Пайен, чтобы начать приготовления к… ноябрю.

К ноябрю? Дозволяется ли нам спросить, в чем особый смысл этого месяца?

— Думаю, дозволяется. Граф только что получил сообщение из Авиньона от Папы, который сейчас путешествует по нашим землям. С начала прошлого месяца он уже объехал южные и западные владения и только что побывал в Авиньоне. Сейчас он направляется на север, в Лион, а оттуда — в Бургундию. По дороге в Авиньон Папа останавливался в Ле Пюи, где обнародовал постановление о созыве большого церковного Собора, наподобие того, что состоялся в марте в итальянской Пьяченце. Он пройдет в Клермоне, что в Центральном Массиве, и начнется в середине ноября. Участвовать в нем приглашены все духовные лица и аристократы близлежащих земель, и на предстоящем съезде, вероятно, будут решаться чрезвычайно важные вопросы. Что это будут за вопросы, никто пока не знает, — тем не менее граф Гуг возложил на меня организацию мероприятий, касающихся графства Шампанского, а я, в свою очередь, приглашаю вас троих мне в этом посодействовать. Предупреждаю, задача не из легких: дел великое множество, а времени остается катастрофически мало. К счастью, урожай уже собран, но, боюсь, графство пока не готово к немедленному осуществлению каких-либо затей. Итак, мы выезжаем завтра — единственно потому, что сегодня трогаться в путь уже поздно. Теперь идите и отдайте необходимые распоряжения, поскольку я рассчитываю встретить рассвет уже в дороге.

* * *

Последующие полтора месяца, как и предупреждал барон, были донельзя заполнены срочными делами мыслимого и немыслимого порядка, но ко времени отъезда в Клермон все заняло надлежащее место и положение. Графская свита, снаряженная и снабженная с такой пышностью, которой не видывали при прежнем шампанском правителе, наконец тронулась в путь. Обоз и эскорт, поражавший глаз нарядными одеждами и дорогим оружием, направлялся на папский съезд. Близкий друг графа Гуга Раймунд, граф Тулузский, со своей кавалькадой присоединился к процессии, добавив ей блеска и величественности.

Среди ее участников был и пайенский триумвират. Друзья, наконец получившие возможность перевести дух после напряженных шестинедельных трудов, приободрились и уже готовились отражать удары богословской пращи, которую, как им казалось, припасли для них спешащие на съезд священники.

Едва распространилась весть о Соборе, как появились и многочисленные предположения о его причине. На предыдущем съезде, состоявшемся накануне в Италии, Урбан во всеуслышание заявил о слиянии двух Церквей — Западной, представленной римским престолом, и Восточной в лице византийского императора Алексия Комнина. Теперь все гадали, каких судьбоносных событий следует ждать от встречи в Клермоне, и, едва съезд начался, ни у кого не осталось на этот счет никаких сомнений.

В течение девяти дней собрание из трехсот лиц духовного звания наметило круг вопросов, по некоторым из которых были приняты немедленные решения. Симония[6] — бельмо на глазу Церкви — была объявлена вне закона и предана анафеме, поскольку способствовала покупке и продаже духовных санов и ценностей и, таким образом, влияла на денежные прибыли. Брак в церковной среде также подвергся анафеме, и, в довершение ко всему, французский король Филипп Первый был отлучен за незаконную женитьбу на графине Анжуйской Бертраде де Монфор.

В последний день съезда, когда толпа желающих лицезреть и слышать Папу уже не помещалась в храме и его окрестностях, было решено перенести собрание на луг Шампэ близ церкви Нотр-Дам-дю-Пор на восточной окраине города. Эта пустошь была единственным местом, способным вместить всех желающих, и, когда гости и зеваки расположились кто как мог, Папа Урбан раскрыл истинную причину созыва Собора. Безошибочное чутье прирожденного оратора призвало его к зрелищности, и бесхитростная, страстная речь Папы, беспримерное в своей неожиданности заявление вызвало хаос среди слушателей, воспламенило толпу и возвестило крутой перелом внутри Церкви.

Папа говорил с убедительным красноречием. Он сразу дал понять, что обращается не только к собравшейся перед ним аудитории, но ко всему западному христианскому сообществу, и, несмотря на изначальное предубеждение, Гуг вскоре заразился пылом, с которым вещал понтифик. Урбан рассказывал о необоримых трудностях, с которыми вынуждено сталкиваться восточное христианское братство, о жестоких притеснениях со стороны сарацин и турок-сельджуков, так что Гуг настолько проникся живописанием тамошних грубых нравов, что в какой-то момент даже покачнулся и едва не упал, но вовремя ухватился за руку стоявшего рядом Мондидье.

— Они оскверняют и разрушают наши алтари, — говорил Папа, и голос его звенел в мертвой тишине, множа ужасные подробности перечисляемых зверств. — Они обрезают христиан и пролитой кровью наполняют купели. Они могут поймать любого правоверного и вскрыть ему живот, намотать кишки на кол и заставить несчастного спасаться бегством от ударов их копий, пока он не лишится всех внутренностей и не упадет замертво.

Папа прервался и обвел взглядом ошеломленных от ужаса слушателей. Убедившись, что его слова производят нужный эффект, он продолжил:

— У меня накопилось множество свидетельств, полученных из разных источников. Поверьте, то, о чем я рассказываю, — не единичные случаи. На Востоке это происходит ежечасно и повсеместно — от Иерусалима до Византии… — Папа перевел дух, не сводя глаз с толпы. — Кто согласится от моего имени покинуть свой очаг, родителей и братьев, жену и детей, и отчие владения, получит их обратно стократ и войдет в жизнь вечную…

Над лугом повисла гробовая тишина. Люди не верили своим ушам, боясь, что неправильно поняли сказанное Урбаном. Но Папа еще не закончил свою речь, приберегая под конец самое интересное. Он еще раз оглядел людское море и воздел обе руки.

— Внемлите же призыву Господа, дети мои, а паче вы, храбрые рыцари и доблестные мужи, услышьте стенания братьев ваших в восточных землях, узрите их кончину под пятой неверных! Оставьте тщету семейных и межсоседских распрей, но обратите ваши взоры к истинной славе… Святой город вопиет об избавлении! Отправляйтесь к Святому Гробу, о, воины во славу Божию, и избавьте богоданную землю от гнусного отродья!

Гуг насчитал пять ударов сердца в снова воцарившейся тишине, а Годфрей Сент-Омер за это время успел обернуться к другу с разинутым ртом, как вдруг толпу сотряс единодушный исступленный вопль: «На то Божья воля! Так угодно Богу!» Впоследствии уже невозможно было установить, кому первому пришел в голову этот клич и когда началось всеобщее волнение, — пламенный призыв породил пожар, раздуваемый ветром и, казалось, готовый испепелить сухой травостой. Толпа словно уже ждала наготове, чтобы в нужный момент прославить новое начинание. Граф со свитой не меньше других изумились неожиданному повороту событий, но самого Гуга еще больше потрясли последующие действия графа Гуга Шампанского.

Становилось ясно, что Папа тщательно подготовился к своему выступлению и даже предполагал не сходя с места завербовать сколько-нибудь рыцарей для благословленной им войны. У его помоста лицом к толпе сгрудились священники с кипами белых тканевых крестов, несомненно заготовленных на случай добровольческого ажиотажа. У Гуга, едва он заприметил фигуры в сутанах, не осталось больше сомнений насчет их намерений, тем более что любая инициатива Церкви вызывала у него недоверие.

Впрочем, очевидно, никто, включая самого Папу, не ожидал такого страстного отклика на произнесенную речь, выразившегося в немедленных действиях. Казалось, что любой из огромного людского моря — будь то рыцарь или мирянин, юноша или старик, женщина ли, ребенок — все желали безотлагательно броситься на ненавистных турок и сарацин и сразиться с ними не на жизнь, а на смерть.

— Н-да, — звучно произнес Годфрей, — есть чему удивляться, как полагаете? А Папа-то завзятый краснобай.

— А ты ожидал иного, Гоф? — кричал друзьям в уши добравшийся к ним Пейн, поскольку за ревом толпы мудрено было что-либо расслышать. — Думаешь, глухонемой смог бы стать Папой?

— Не смог бы, конечно, но этот и меня заставил на миг поверить, что, действительно, пора сей же час идти бить этих проклятых сарацин… Сдается, рыцарям-христианам не терпится умаслить местного епископа и получить парочку-другую благословений. Что скажешь, Гуг?

Не успел тот вымолвить и слова, как рядом с ними оказался Пепин, первый графский помощник. Он объявил:

— Его милость желает вас видеть, мессиры.

* * *

Все трое без слов последовали за Пепином и, пройдя через цепочку стражей, охраняющих графский бивак, застали своего сеньора в окружении важных советников. Насупленный граф, погруженный в глубокие раздумья, покусывал губы, и никто не решался нарушить ход его мыслей — все молча глядели на него, не смея даже переговариваться меж собой.

Пепин сразу подошел к хозяину и что-то шепнул ему на ухо. Граф Гуг тут же обернулся к друзьям, поманил их пальцем и жестом велел следовать за ним. Вместе они отошли к высокому остроконечному шатру, над которым должен был реять графский штандарт, но от безветрия полотно обвисло. Никто не осмелился двинуться вслед за ними, и граф сам откинул полу шатра, пропуская молодых рыцарей вовнутрь. Войдя последним, он обратился к ним с вопросом:

— Ну, что вы трое думаете обо всем этом?

Подождав полсекунды, он добавил:

— Отвечать может любой из вас, поскольку вы все не лишены красноречия. Взбодрил ли Папа ваш боевой дух?

— Он говорил так… убедительно, — пробормотал Годфрей.

— И что же? Он убедил лично вас, Сент-Омер? А остальных?

— Не то чтобы очень, мессир, — ответил Пейн.

Граф удивленно выгнул бровь и с любопытством спросил:

— Отчего же?

Пейн не сразу нашелся, что сказать, и просто пожал плечами. На выручку ему пришел Гуг:

— Видимо, все дело в осведомленности, мессир. Наше обучение привело нас к мысли, что все связанное с Церковью и творящееся по ее почину, выходит на благо только самой Церкви и ее приспешникам. Вот почему мои друзья не спешат восторгаться папским призывом.

— Осведомленность, вы говорите… Разве вы столь мало осведомлены о нашем ордене?

— Мессир, боюсь, что…

— Ага, ясно — вы боитесь, что ничего не поняли. Я боюсь того же… что вы недопоняли. Теперь слушайте, что необходимо сделать. Я велю вам троим немедленно пройти к папскому помосту и обратиться там к епископам — пусть подпишут вас на эту новую войну. Возьмите каждый по белому полотняному кресту, которые они там раздают, и сейчас же нашейте на ваши плащи. За вечер управитесь, так что завтра вас уже везде будут принимать за участников священного папского воинства.

Гуг и двое его друзей были поражены сверх всякой меры, но граф, предвосхищая их возражения, поднял руку, призывая их к покорности.

— Молчите! И подумайте. Вспомните название нашего ордена. А теперь поразмыслите, что предлагает Папа. Припомните еще, сколь долго наш орден вынашивает планы возвращения на землю предков. Решите сами, куда приведет провозглашенная Папой война… Ну, не кажется ли вам, что путешествие в Иерусалим может оказаться членам нашего братства весьма на руку?

Никто из троицы не находил слов для ответа: всех их обескураживала собственная недальновидность по отношению к папскому призыву. Гуг де Пайен был не на шутку поражен быстротой, с которой граф не только воспринял, но также и усвоил для себя значение слов Урбана, успев при этом заглянуть в будущее и, предвосхищая дальнейшие события, обнаружить в них выгоду для всего ордена. По графскому замыслу выходило, что именно Гуг де Пайен с друзьями будут в числе первых рыцарей-христиан, получивших тканый крест из рук самого Папы.

Не тратя времени, Гуг, по давнему обычаю, повиновался повелению графа и в этот же день нашил себе на плащ белый крест, выслушивая, но упорно не замечая насмешки братьев по ордену, что, дескать, нашлись среди них те, кто презрел старинные тайные обязательства и поддался на сговор с церковниками. Вместе с друзьями Гуг изо всех сил надеялся, что у графа Шампанского были весьма веские причины, толкнувшие его на принятие такого скоропалительного решения, и что впоследствии, как он справедливо полагал, эти причины станут всем известны. Он старался убедить себя, что время для их осознания еще не пришло, а пока предался новым обязанностям, как и подобает истинному мужчине. Гугу даже понравилась идея отдать себя на волю случая. Как большинство побывавших на Клермонском съезде, он начал свою одиссею на Святую землю в состоянии, близком к экстазу, выкрикивая вместе со всеми только что придуманный клич «Так угодно Богу!». По прошествии лет Гуг де Пайен не только разочаруется в этом призыве, но и успеет возненавидеть его.

ГЛАВА 7



Всех, включая самого Папу, застала врасплох истерия, развернувшаяся в последний день Клермонского съезда. Не один месяц Урбан посвятил подготовке к нему, тщательно, до мельчайших подробностей обдумывая свою речь. Он не знал ни сна, ни отдыха, изыскивая единственно правильный способ выражения страстного призыва, придания ему такой вескости и убедительности, которые достигли бы очерствелых сердец его паствы. Папа надеялся, что столь славный повод заразит боевым энтузиазмом этих рыцарей-строптивцев, погибающих от скуки в своих франкских пределах, а возможно, и их вельможных сеньоров. Он понимал, что соглашение или союз с франками привлечет на его сторону рыцарей и властителей всего христианского мира.

Такими соображениями руководствовался Урбан, провозгласив на Клермонском Соборе новое начинание, но он и не подозревал о реальном положении вещей на тот момент, когда он только еще вынашивал свой замысел. Его призыв пришелся кстати как раз тогда, когда все людское сообщество уже уподобилось сложенному костру — оставалось лишь чиркнуть огнивом. Настроения, настоянные на безнадежности, разочаровании и отчаянии, слитые с условиями жизни и разбавленные нуждами и ожиданиями, — все взболталось 28 ноября 1095 года, став наилучшей горючей смесью, вспыхнувшей от искры, брошенной пылкой речью Урбана. Следствием ее явился немедленный и всеобъемлющий хаос, невиданный и бесконтрольный выплеск долго подавляемого недовольства. Воодушевление охватило всех присутствовавших на Соборе, независимо от пола и общественного положения, впоследствии перекидываясь на всякого, кто просто услышал о событии, но сам в нем не участвовал.

Случившемуся не находилось ни достойного объяснения, ни аналога, и тем не менее очевидность пересиливала недоверие. Уже через несколько часов трезвые головы церковников ревностно взялись за работу, придумывая оценку происходящим событиям и измышляя, как можно ими управлять, обратив себе на пользу. Так или иначе, с самого начала стало ясно, что в людской массе зреет нечто совершенно невероятное.

Первоначальный всплеск энтузиазма впоследствии не ослаб, так что вскоре появились зримые свидетельства изменений в обществе. Урбан с помощниками учредил особые комиссии, призванные поощрять и кое-где сдерживать поразительный по мощи эмоциональный запал огромных толп, умело направляя его в русло папской Священной войны. Вскоре многое встало на свои места; недавний призыв к оружию был Папой подправлен и уточнен: к походу в Святую землю нужно тщательно подготовиться, поэтому исход состоится не ранее чем через девять месяцев, в августе 1096 года — когда везде уже будет собран урожай.

Пока легионы папских сановников развивали сумасшедшую деятельность, совет ордена Воскрешения разрабатывал собственную программу, внимательно изучая и взвешивая возможность, так неожиданно предоставленную Урбаном.

В своих предположениях рыцари старались учесть любую, самую непредвиденную из случайностей, рассчитывая, несмотря ни на что, все же добраться до Святой земли. Кампания, затеянная Папой, могла провалиться; войско, большей частью сухопутное, могло никогда не дойти до цели — а даже если бы дошло, то не обязательно вытеснило бы мусульман из священного града, где они прочно засели уже более четырех столетий назад. Но в первую очередь орден рассматривал успешное завершение папского предприятия, то есть освобождение Иерусалима. Тогда прямо in situ[7] можно было бы задействовать людей и ресурсы и использовать их потом для своих целей.

Гуг Шампанский с самого начала знал, что не сможет принять участие в готовящемся походе, поскольку на его плечах лежал груз забот и обязанностей по отношению к графству и, в частности, к молодой супруге, которую он недавно ввел в дом. У него в числе прочего был готов смелый план преобразований в своих владениях, поэтому граф обратился к Гугу де Пайену и его братьям по ордену, а также и к другим менее знатным шампанским мужам, желавшим принять участие в папской войне, с просьбой тщательно продумать последствия их отлучки. Он призвал их отнестись со вниманием к различным домашним обязанностям, привести в порядок жилища и перед отправлением, по возможности, разрешить имеющиеся семейные и супружеские неурядицы.

В назначенный срок, в октябре 1096 года, боеспособный экспедиционный отряд, собранный Гугом Шампанским, присоединился к войску под началом закаленного в сражениях Раймунда, графа Тулузского, поручителя и наставника графа Гуга в ордене Воскрешения. Гуг де Пайен и оба его друга были горды скакать рука об руку с графом Раймундом. Ехал с ними и Арло, получивший такую милость на правах постоянного спутника и телохранителя Гуга. Триумвиры немало порадовались этому обстоятельству; сам же Арло не преминул заметить, что, не выпади на его долю такая честь, всех троих сожрали бы живьем более опытные вояки, к тому же никто из всей троицы понятия не имел, как готовится пища, поэтому они, без сомнения, погибли бы от голода посреди обозного изобилия.

От Тулузы войско спустилось на юго-восток, к далматскому побережью, и в порту Диррахий погрузилось на корабли, взяв курс на Константинополь. Пройдя по Адриатике через Фессалоники, оно в апреле 1097 года добралось до византийской столицы. В течение того же года к нему примкнули еще три вооруженных христианских соединения. Император Алексий, чьи пределы и владения за последние годы существенно пострадали от турецких набегов, сердечно приветствовал их. Его необычайно обрадовала неожиданная поддержка, оказанная Папой Урбаном.

Не задержавшись в Константинополе, войско, сопровождаемое силами самого Алексия, двинулось через Геллеспонт в Турцию, где все четыре объединения слились в грозную армию. Гуг с друзьями был немало впечатлен мощью хорошо организованной военной силы, состоящей из четырех тысяч трехсот рыцарей и тридцати тысяч пехотинцев, ураганом пронесшейся по всей Турции и обрушившейся на мусульманские цитадели Сирии, Ливана, а потом и Израиля.

Все соответствовало первоначальному замыслу. Христиане заняли Никею и Эдессу, одержали победу в большом сражении при Дорилее, а затем отправились через бескрайние анатолийские степи к многотысячному поселению Антиохии. История ее осады явилась показательным и позорным примером для франкских воинов, и трое друзей вскоре убедились, насколько смехотворными были их прежние представления. Все они слышали об Антиохии как о сказочном городе загадочного Востока и, подходя к ней, надеялись увидеть на древних библейских землях молочные и медовые реки. Вместо этого их глазам предстала перенаселенная резервация, отстойник запущенности и отощания. Вот уже несколько лет город находился в тисках страшного голода, а условия жизни в нем из-за постоянной непогоды были воистину невыносимыми. Шестая часть осаждающих Антиохию франков — почти шесть тысяч рыцарей и воинов — умерли от голода за восемь месяцев, проведенных под городскими стенами.

* * *

— Шесть тысяч воинов… Шесть тысяч…

Ужас, сквозивший в голосе Мондидье, вполне сочетался с ошеломленным выражением лиц тех, кто сидел рядом с ним, греясь у огня. Спасаясь от пронизывающего холода пустыни, рыцари соорудили костер из обломков мебели, добытых в одном из брошенных антиохийских жилищ, и теперь глядели на языки пламени, избегая встречаться друг с другом взглядом, настолько их потрясли известия, сообщенные Сент-Омером. Наконец Пейн прервал молчание и снова обратился к Годфрею:

— Ты не ошибся, Гоф? Неужели шесть тысяч — и умерли от голода? В голове не укладывается. Получается, что это каждый шестой из всех, кто сюда добрался. Сколько нас отправилось из Константинополя?

— Более тридцати пяти тысяч, если мне память не изменяет… — ответил Гуг, поглядев на Сент-Омера, словно ища подтверждения своим словам. — Нас было тогда четыре тысячи и еще триста. Да ратников поболее тридцати тысяч. Так что, Корка, твой расчет верен: мы потеряли каждого шестого — если, конечно, Гоф ничего не перепутал. Откуда ты взял такие сведения?

— От Пепина, человека графа Раймунда. Он сам мне сказал полчаса назад — число умерших достоверное. Еще он прибавил, что, едва город пал, все четыре полководца приказали произвести пересчет оставшихся воинов. Мы сами кое о чем таком догадывались, потому что помните, как несколько дней назад приходили священники? Они застали нас всех вместе и допытывались, кто из наших людей умер и какой смертью. А потом мы еще удивлялись, с чего бы это, верно? Теперь понятно, к чему были все расспросы. За эти дни они успели подвести итог, а сегодня сообщили его графу Раймунду. Пепину только что стало известно точное число потерь, и он не скрыл его: шесть тысяч умерших. Часть от эпидемии, но большинство — от недоедания. Рыцарей у нас теперь не наберется и тринадцати сотен, и почти все — безлошадные.

— Не все пали жертвами голода, Гоф, в том числе и пехотинцы. Это огромное число — итог общей смертности, а ведь наши воины начали гибнуть задолго до прибытия в Антиохию. Мы понесли огромные потери, прежде чем поняли, насколько силен наш противник. Нам следовало гораздо раньше извлечь урок из сложившихся обстоятельств.

— Да, Гуг, но все-таки шесть тысяч мертвецов — это ого-го!

Гуг неожиданно рассердился на восклицание Годфрея.

— Еще бы! — огрызнулся он. — Но изменить этого мы не в силах, поэтому нет смысла понапрасну мучиться. Слава Господу, что мы не попали в их число. Нам остается только посочувствовать этим несчастным и продолжать сражаться уже без них. Надо смириться с потерей и взглянуть правде в глаза.

Никто ему не возразил. Гуг, опершись локтями о колени, стал смотреть на пламя костра. Ему пришло на ум, что за последние несколько месяцев он испытал больше превратностей, чем за двадцать шесть предыдущих лет своей жизни. Осада Антиохии заставила его не раз столкнуться со смертью и многими другими трагическими явлениями, о которых он ранее даже не помышлял.

До прибытия под стены города все его немудреные философские познания ограничивались орденом Воскрешения, и Гугу вполне хватало их, чтобы ревностно следовать знакомым догматам. При виде городских башен он быстро смекнул, что действительность весьма отличается от его прежних о ней представлений, и ему тут же пришлось переоценить многое в своей жизни, подробно рассмотрев ее со всех сторон. Впервые он увидел себя таким, каким был на самом деле — обычным смертным, уязвимым, как и все прочие, подверженным сомнениям и страхам, болезням и смерти от истощения или от лихорадки, обитающей в вонючей, тухлой воде.

Голод, который встретил Гуга со товарищи у стен Антиохии, явился для всех настоящим открытием. Сейчас он размышлял о том, что всем им и раньше приходилось слышать об этом бедствии, и они полагали, что понимают его суть. Оказалось, что разговоры полушепотом о неурожайных летах, ведущих к постоянной нехватке продовольствия, были детским лепетом по сравнению с нынешним положением. Все в их войске — от вельможного рыцаря до последнего обозного смерда — казалось, на славу подготовились переносить тяготы путешествия через неплодородные пустоши, где не встретишь ни намека на человеческое жилье. Франки, выросшие на равнинах, покрытых густой сочной растительностью, даже не подозревали, что есть земли, где вовсе не растет трава, так что первым горьким уроком им послужила гибель лошадей и остального скота. Животные, лишенные корма, умерли в считанные дни. Кончилось тем, что люди очень скоро подъели тягловую силу и понимали, что потом питаться будет уже совершенно нечем. Так или иначе, падеж скота продолжался в неимоверных количествах, мясо на пустынной жаре немедленно протухало и едва ли годилось в пищу.

В довершение к голоду, свирепствовавшему в округе, воины с удивлением обнаружили, что антиохийские равнины не балуют их погодой. Немилосердные ледяные ветра приносили не менее жестокие пыльные бури, а на смену им приходили бесконечно долгие периоды сырости, в которой без числа плодились москиты, досаждающие и так доведенным до крайности горе-захватчикам.

Понемногу рыцари осознали тщету и смехотворность задуманного ими предприятия. Город был столь огромен, что Гуг с первого взгляда понял: франкской армии не по силам его окружить. Антиохия, раскинувшаяся на три квадратных мили, была обнесена мощной высокой стеной, насчитывающей четыреста пятьдесят дозорных башен. На окраине, но все же в черте городских ворот, высилась гора Сильпий с выстроенной над ней цитаделью. Вершина укрепления возносилась на тысячу футов над равниной, где сидел сейчас изможденный голодом Гуг со своими друзьями.

В истощенное франкское войско скоро проникла эпидемия. Поразив нескольких воинов, дальше она распространялась с быстротой лесного пожара. Никто не знал даже, как называлась напасть, и те немногие лекари, что путешествовали вместе с войском, были бессильны бороться с ней. Когда болезнь достигла пика, трое друзей одновременно стали ее добычей, предоставив невредимому по непонятным причинам Арло заботу ухаживать за всеми ними.

Годфрей поправился быстрее других и уже через пару дней поднялся на ноги. Гуг пролежал дольше на четыре дня. Хворь не сразу отпустила его, но через некоторое время и он уже выглядел молодцом. Что до Мондидье, то этот в течение двух недель боролся со смертью, и Арло раза три уже с ним распростился, настолько недвижно лежал Пейн, так что и дыхания его не было заметно. Но всякий раз больной пересиливал себя, судорожно напрягался и начинал прерывисто глотать воздух. На одиннадцатый день бреда лихорадка отступила. За это время Пейн потерял четверть своего веса, но стоило ему пойти на поправку, как его здоровье быстро укрепилось — в точности как было и с его приятелями.

Гуг понимал, что все они выжили только благодаря Арло. Преданному другу триумвиров удалось где-то раздобыть — точнее, украсть — полмешка зерна. Он его надежно припрятал и небольшими частями вручную растирал злаки меж двух камней, а затем в походной суме приносил в бивак. Он ничего никому не объяснял, да никто и не требовал у него отчета: заболевшие были бесконечно рады богатству, извлекаемому из простой джутовой котомки и тут же превращающемуся в жидковатую, но благотворную для здоровья кашицу.

После бесконечной осады, длившейся восемь месяцев и еще один день, Антиохия наконец пала. Это произошло в ночь на третье июня, и франкские захватчики обязаны были победой не собственному упорству, а вероломству и измене среди городских стражей. Один из дозорных на башне за крупную мзду открыл ворота, и, когда занялся рассвет, по улицам Антиохии уже разгуливало более пятисот франкских воинов, трубя в боевые рожки и сея панику среди мусульманского населения. Городской эмир, прихватив большую часть собственного войска, бежал через запасные ворота.

Обо всем этом и раздумывал Гуг, пока сидел с друзьями у костра.

— Мы потом еще долго беседовали. Пепин как раз только что освободился и ждал одного приятеля. Рядом никого не случилось, поэтому нам никто не мог помешать. Я удивился, когда узнал его мнение по поводу захвата города…

— У Пепина есть свое мнение?

В голосе Гуга явственно послышалась насмешка, и Сент-Омер, внимательно поглядев на него, лишь пожал плечами и воздел руки в притворном извинении:

— Ну, я оговорился… мнение графа, конечно. Пепину посчастливилось его подслушать.

— И что же такого удивительного он сказал?

— А сказал он, что, если бы городской эмир не сбежал, а поднял людей на защиту города, нам бы никогда не видать победы — несмотря на то, что мы сумели войти в Антиохию.

— Хм, похоже на правду. Нас туда проникло около пятисот, и биться пришлось в тесноте городских стен. Защитники же исчислялись тысячами — они могли сожрать нас живьем, если бы захотели. Но они решили иначе, поэтому приходится снова просто примириться с неизбежностью. Не намекал ли Пепин случайно, когда мы тронемся в путь, подальше от этого гиблого места?

— Я его спрашивал, но добился только, что это произойдет не завтра и даже не послезавтра. Кажется, он хотел внушить мне мысль, что мы здесь остаемся надолго — пока не наберемся сил и не дождемся подкрепления.

Гуг бестрепетно кивнул и вернулся к своим размышлениям. У него не шли из ума те шесть тысяч погибших, и он впервые спросил себя, сколько уже потерь у обеих сторон, если учесть, что ни один из франкских воинов пока так и не увидел Иерусалима. Подумав об этом, Гуг вдруг вспомнил слова своего крестного, сказанные накануне восхождения. Тогда Сен-Клер предположил, что новый Папа Урбан Второй только тогда сможет обуздать неистовых рыцарей-христиан, когда затеет какую-нибудь войну. Разбуженная память услужливо подсказала ему и другое замечание сира Стефана. В тот же самый вечер крестный Гуга говорил о своем намерении потолковать с Папой о некоем своем наблюдении: что христианство не равно целому миру, а весь свет — не то же, что христианский мир. Это непрошеное воспоминание указало ему на неизбежное вмешательство в этот замысел Сен-Клера, поскольку тот имел влияние на самых уважаемых членов ордена. Гуг даже удивился, что ранее не придал значения словам крестного, которого никто бы не упрекнул в пустозвонстве. Сен-Клер занимал высочайшее положение в иерархии ордена и наверняка был не последним, а возможно, и весьма влиятельным среди папских советников. Его ум и обаяние, вероятно, помогли ему придать своей идее привлекательность в глазах Урбана.

Как бы то ни было, кто бы ни заронил эту мысль в папскую голову, невозможно было отрицать, что страстный призыв понтифика взять в руки оружие разрешил самую насущную и не терпящую отлагательств церковную проблему, избавив тем самым Урбана от дальнейших терзаний. Никто не мог даже предположить, что настолько своевременным окажется предприятие, дающее возможность христианским рыцарям отправиться на край света и там покрыть себя славой, равно как и обеспечить себе спасение участием в Священной войне против языческих недругов. Воплотив свой замысел, Папа вызвал к жизни прожорливое чудище, снедаемое жаждой крови и грозящее смести все, что попадалось ему на пути.

Вопреки здравому смыслу и понимая, что он, возможно, никогда не дознается правды, Гуг окончательно убедил себя в том, что это его крестный заронил семя новой идеи в папский разум, а также в том, что первоначально зародилась она в его собственной, Гуга де Пайена, голове. Глядя в затухающий костер, он не знал, радоваться или ужасаться этому прозрению. Ужасным явилась кровавая бойня, в которую вылилась вся затея, и бессчетные потери с обеих сторон, хотя ни о каком истинном противостоянии не было и речи. Единственный положительный момент состоял в том, что Гуг смог вплотную приблизить осуществление конечной цели ордена Воскрешения.

Испытывая смущение от подобных мыслей, Гуг встал и огляделся. Позади него скорее угадывались, чем виднелись темные громады городских стен. Поймав любопытные взгляды друзей, Гуг ничем не выдал своего замешательства, пожелал им спокойной ночи и пробрался к себе на походное ложе, пытаясь прогнать мучительные мысли.

Бесчестным было многое из того, чему Гуг ежедневно являлся свидетелем. Собственными глазами он наблюдал за подлыми поступками, зверскими выходками людей, носивших гордое звание воинов Христовых, и их прославленных предводителей. Любому очевидцу тотчас становилось ясно, что сильные мира сего использовали покорение заморских стран лишь для собственной наживы, а не во славу Господа и Его твердынь. До Святой земли путь еще лежал неблизкий, и Гуг опасался, что скоро не сможет скрывать свою неприязнь к соратникам, если они будут продолжать в том же духе.

Много месяцев минет, прежде чем Гуг де Пайен осознает, что варвары, с которыми ему приходилось сражаться, во многих отношениях больше похожи на христиан и гораздо более заслуживают восхищения, нежели их крестоносные противники. Для последних клич «Так угодно Богу!» вскоре стал обозначать «Я так хочу!».

За четыре года путешествий, с 1095 года, когда франкское войско покинуло родные пределы, и до 1099 года, когда оно приблизилось к стенам Иерусалима, Гуг де Пайен пережил все стадии разочарования, начавшегося вместе с ужасными слухами, достигшими ушей крестоносцев уже в первые недели похода. Дурные новости просачивались сами собой и исходили от их предшественников. Тысячи бедняков, сервов и вилланов, с энтузиазмом и исступлением поверили в папские посулы. Их подстрекала перспектива и заслужить спасение через паломничество, и разом покончить с повседневными непомерными тяготами, и возможность обеспечить себе местечко на Небесах. Для этого предстояло всего-навсего пожертвовать спокойной жизнью и без долгих раздумий оставить обжитый угол ради дальнего похода в Святую землю, где предстояло голыми руками одолеть ненавистных турок. Высокие помыслы скоро разбились вдребезги, потому что уже через несколько недель переселенцев стал мучить дикий голод. Те, кто ни разу в жизни не покидал родной кров, теперь огромными толпами двигались сквозь земли, отнюдь не готовые к массовым нашествиям. Орды прожорливых бродяг, в большинстве своем без гроша за пазухой и без царя в голове, неутомимо рыскали по округе в надежде раздобыть любую снедь, оставляя за собой голую пустыню. Не успев достигнуть границ собственных поместий, тысячи крестьян перемерли, и вассалы графа Шампанского уже в первый месяц путешествия с ужасом прислушивались к людоедским байкам, доходившим с дальних окраин королевства.

До этого момента у Гуга еще оставались юношеские иллюзии, держащиеся на выучке и вере, что все еще наладится, что для такого славного начинания, объединяющего мирян и Церковь, огромные толпы, объединенные папским воззванием, смогут отринуть низкие побуждения, собрав воедино свои духовные силы. Эта надежда вскоре развеялась, и ее несостоятельность неуклонно увеличивала разочарование Гуга.

Продвигавшееся вперед войско прослышало также о некоем Петре Пустыннике — юродивом крестьянском предводителе, сплотившем вокруг себя оборванцев числом до двадцати тысяч. Они ордой прошли до самых границ Византийской империи, в поисках пропитания опустошая и уничтожая все на своем пути. Годфрей сообщил достоверные сведения о разграблении крестьянами Белграда и об устроенной там по пути резне, жертвами которой пали тысячи венгров.

Достигнув византийских пределов, вилланы везде чинили огромные беспорядки, так что император Алексий вынужден был закрыть ворота Константинополя, велев гостям убираться восвояси. Через некоторое время крестьянское войско разметала турецкая конница. Незадачливые путешественники в течение шести месяцев продвигались к Святому городу, но ни одному из них не суждено было узреть землю, где жил Иисус.

Выслушивая потом свидетельства очевидцев и просто тех, кто был устрашен размахом бедствия, Гуг замечал, как в душе его зреет все большее недоверие к Церкви и ее приспешникам. Тем не менее он даже не мог предположить, что события в Иерусалиме превзойдут худшие из его ожиданий.

ГЛАВА 8



— Это еще что, молодцы, — клянусь кишками Самого Христа, что к полудню мы проберемся внутрь! Кто хочет побиться со мной об заклад?

— Дураки бы мы были, Гоф, если бы согласились. На этот раз никаких тебе пари.

Это откликнулся Мондидье, перекрикивая грохот рушащейся каменной кладки. Он дурашливо постучал друга по шлему, но Гуг и Арло не обратили на их препирательства ни малейшего внимания, поглощенные зрелищем изуродованных выбоинами иерусалимских стен. Окинув взглядом цитадель, высившуюся всего в пятидесяти шагах от них, Пейн добавил:

— Мы еще не сошли с ума, чтобы спорить об очевидном. Боже правый, вы только посмотрите! Против таких орудий ничто не устоит! Вот и фасад уже почти обрушился. Глядите, он валится!

В этот момент прямо перед ними на обезображенной стене возникла длинная трещина, переползающая от одной выбоины к другой, лучами окаймляя бреши, так что вся наружная сторона городских укреплений раскрошилась и в мгновение ока подалась вперед, обнажая щебеночное наполнение двух цементированных внешних слоев стены. Не успел обвалиться передний слой, как очередной метательный снаряд врезался в каменное крошево, выбив изрядную долю булыжной сердцевины. Стало очевидно, что при непрекращающемся обстреле вся фортификация непременно рухнет, и очень скоро.

Гуг, опиравшийся на развалины древнего земляного вала, выпрямился, вложил меч в ножны и поманил одного из своих латников. Тот подошел и встал навытяжку, всем своим видом изображая внимание. Гуг взял воина за руку и развернул его лицом к разрушавшейся на глазах стене.

— Видишь эти выбоины? Понимаешь, что они означают?

Латник кивнул, и Гуг одобрительно похлопал его по плечу:

— Молодец. Теперь пойди и разыщи его светлость графа Тулузского. В это время его можно найти в его шатре или где-нибудь поблизости. Передай ему поклон от меня и скажи, что, по моим расчетам, эта часть стены упадет уже сегодня утром… возможно, через час. От моего имени попроси также — да только потише! — оказать нам честь и вместе с нами первым войти в город. В этом случае будешь его провожатым. Ты понял, что передать?

— Да, сир.

— Хорошо. Повтори.

Гуг выслушал воина и кивнул:

— Годится. Иди же, не мешкай. Помни, что донесение должен слышать только сам граф. Я сказал тебе, а ты скажешь ему, и больше никто не должен об этом знать. Смотри, не проболтайся ни единой живой душе, пусть даже тебя перехватит по дороге сам король. Ну, пошел!

Проводив взглядом посланца, Гуг обернулся к приятелям, едва отклонившись от звонкого града каменных обломков, вызванного особенно мощным ударом метательного орудия.

— Что ж, друзья, кажется, впервые в жизни мы с вами оказались в нужном месте в нужное время. Как только пройдет слух о бреши в стене — а разнесут слух те, кто эту брешь проделал, — сюда ринутся все, кому не лень. Я же, со своей стороны, намерен быть в числе первых ее покорителей. Давайте-ка поторопимся и никого не пропустим вперед себя.

Все трое немедленно стали осторожно пробираться к развалинам: Гуг посредине, справа Годфрей, а левша Пейн — соответственно, слева. Пристроившись позади Пейна и отставая на шаг, за ними следовал Арло со штандартом барона Гуго де Пайена. На его бесстрастном лице живыми казались только глаза, без устали осматривающие округу, хотя единственную опасность на тот момент представляли свистящие мимо них каменные обломки.

Это происходило в пятницу, пятнадцатого июля 1099 года. Франки установили вблизи Иерусалима мощные баллисты, беспрестанно осыпавшие городские стены градом увесистых каменных глыб. Результаты такой бомбардировки особенно хорошо были заметны с позиции, где сейчас находились четверо друзей. Они убедились, что с каждым новым попаданием фасад все более крошится и рассыпается. Тремя днями ранее этот участок стены был признан наименее укрепленным в поле их видимости, и сюда были подтянуты три огромнейшие осадные машины. Их установили в одну линию так, чтобы снаряды попадали в одно и то же место. Самая маленькая из выпускаемых ими глыб была размером с дюжего молодца, тогда как другие достигали размеров лошади, поэтому зарядным командам пришлось попотеть, подтаскивая камни к орудиям и укладывая их в требюше. Как только баллисты были готовы к бою, снаряды без перерыва начали дырявить городские стены. Каждую минуту метательные устройства выпускали огромный снаряд, летящий в самое слабое место каменной кладки.

Антиохия, с начала изнурительной осады которой уже минул год, целых восемь месяцев сопротивлялась напору четырехсот рыцарей и тридцатитысячной армии пехоты. А теперь Иерусалим готов был сдаться уже через шесть недель обороны, хотя франкское войско с тех пор уменьшилось втрое.

Впрочем, основную часть этого войска сейчас составляли закаленные и ожесточенные испытаниями воины, пережившие кошмарное полугодовое путешествие из Антиохии до стен Святого города. В дороге путники теряли рассудок от голода, и мало среди них набралось бы таких, кто не отведал мяса поверженных врагов с единственной целью сохранить себе жизнь. Иерусалим, окончание долгой одиссеи и предел желаний, не мог спастись за хлипким прикрытием городских стен. Потеряв добрую половину людей за триста пятьдесят миль пути из Антиохии к югу, отвоевывая каждый метр, приближавший к заветной цели, заметно поредевшее франкское войско более не сомневалось в праведности своих устремлений. Они заслужили обладание Святым городом. Так было угодно Богу.

Прошел час, а может, и того меньше — некому в то утро было следить за временем. Гуг с товарищами уже вплотную приблизились к городским стенам, и теперь они стояли под смертоносным дождем каменных обломков, разлетавшихся окрест всякий раз, как над головами друзей описывал широкую дугу очередной снаряд, выпущенный из гигантской катапульты. Опасность подстерегала не только сзади — в лицо смельчакам целились защитники города, с обеих сторон осыпая стрелами площадку с установленными на ней требюше.

Пригнувшись и прикрывшись щитами, приятели жались друг к другу, больше всего опасаясь, что их кто-нибудь опередит на пути к желанной цели. С той минуты, как Гуг отправил гонца к графу, на ранее пустующем пространстве у стены уже собралась целая толпа. Воины не сводили напряженного взгляда с поврежденной кладки, пытаясь угадать, где появится первая пробоина. Впрочем, пайенская четверка обеспечила себе самую выигрышную позицию и не собиралась никому ее уступать — разве что графу Раймунду, с которым они без колебаний разделили бы успех.

— А вот и он, — проворчал Пейн, оглянувшись через плечо и с облегчением убедившись, что другие осаждающие пока держатся на почтительном расстоянии. — Граф Раймунд и…

Он окинул быстрым взглядом графское сопровождение, пробиравшееся сквозь группку воинов на ближних подступах, и моментально произвел подсчет:

— Шесть… нет, семь рыцарей. В их числе — де Пасси и Витребон. Не понимаю…

Конец фразы затерялся в грохоте рухнувших укреплений, а над головами друзей взметнулись клубы пыли, скрыв от глаз и стены, и воинов. Долгое время ничего не было слышно, кроме шороха осыпающегося щебня. Наконец шелест песчаных струй утих, пыль понемногу улеглась, и Гуг выговорил, переводя дух:

— Наверное, это она, ребята. Пробоина, или считайте меня бургундцем. — Правой рукой он взялся за тяжелую, утыканную зубцами булаву и поудобнее приладил щит, висевший на левом плече. — Ну, надеюсь, теперь наводящие разглядят брешь и прекратят обстрел. Если нет, то на подходе к стене нам придется несладко… Арло, начинай считать. Тронемся, как только наступит затишье и впереди прояснится настолько, что станет видно, куда идти.

В наступившей тишине голос Арло, казавшийся неестественно громким, вел мерный отсчет, помогавший определить промежуток между выстрелами. При заведенном порядке следующий снаряд должен был обрушиться на стену на семьдесят с хвостиком, но Арло уже досчитал до восьмидесяти, а потом и до ста, а орудия молчали. Наконец Гуг кивнул:

— Вот и славно. Приветствую вас, мессир граф. Желаете принять предводительство?

Граф Раймунд, бесшумно возникший рядом, покачал головой:

— Нет, сир Гуг, вижу, вы и сами хорошо управляетесь. Вперед.

Гуг снова кивнул и медленно поднял над головой булаву, тем самым давая знак воинам позади него приготовиться к наступлению.

— Ладно, — почти непринужденно произнес он, — обстрел, кажется, прекратился — можно выступать. Еще минутку подождем… пусть пыль уляжется. Глядите под ноги, но голову не клоните долу: они наверняка нас поджидают, и глупо будет умереть, уткнувши глаза в землю. Соберитесь с духом… еще чуть-чуть…

Порыв ветра взметнул вокруг них песок, вдруг обнажив пролом на прежде целом участке стены.

— Видите! Вот она, брешь! Теперь вперед, за мной!

Они вскарабкались на гору разбитой стенной кладки перед самой пробоиной. Облако пыли уже улеглось, и стали видны защитники города, действительно поджидавшие осаждающих.

Гуг, пробиравшийся во главе отряда, на какое-то мгновение остался совершенно один, молча взирая вниз на смуглые лица мусульман. Те, в свою очередь, таращились на него с неподдельной ненавистью в глазах. Гуг вдруг ощутил спокойную отрешенность от всего происходящего, не упуская при этом из виду коварную ненадежность горы булыжников у себя под ногами. Он пошатнулся, ища равновесия, и в этот момент поблизости просвистела стрела, и тут же другая неожиданно воткнулась ему в щит. Этот непредвиденный сильный толчок едва не сбил его с ног — Гуг оступился и неловко сел на острые обломки, больно приложившись задом к зазубренному каменному выступу. На миг у него помутилось сознание, но тут же он снова вскочил.

Перед Гугом во всей полноте открылась картина развернувшегося сражения, и он подивился, сколь многие из отряда успели его опередить, пока он в бесчувствии сидел на земле. Превозмогая ужасную боль от ушиба, он проворно спрыгнул с кучи щебня внутрь стенных укреплений и оказался лицом к лицу со зловещего вида мусульманином в латах, уже занесшим над ним сверкающее лезвие ятагана. Гуг подставил под удар щит и коротко взмахнул зубчатой булавой, с силой опустив ее на шлем язычника. Тот повалился, а Гуг почти без усилия выдернул из его раскроенного черепа набалдашник и двинулся влево, одолев попутным ударом еще одного противника, силящегося вонзить кривой кинжал в стоящего внизу франкского воина. Незащищенный затылок неверного хрустнул, раздробленный зубцами булавы, что принесло тому мгновенную смерть, но не успел поверженный рухнуть на землю, как Гуг ощутил рядом чье-то присутствие, некое стремительное движение справа, с неукрепленной стороны.

Гугу уже некогда было высвобождать булаву. Он бросил ее и рванулся влево, круто развернувшись на пятках и стремительно переместив щит вниз в отчаянной попытке прикрыть бок; правой рукой Гуг тем временем нащупал и уже вытаскивал свой кинжал. У него под ухом раздался шумный вздох, негромкое ругательство; пахнуло странным и как будто знакомым ароматом. Кто-то сильно натолкнулся спиной на его спину. Гуг немедленно припал на левое колено, резко обернулся, выбросив вперед и вверх напряженную руку с кинжалом, и почувствовал, как клинок вонзился в живую плоть.

Затем все переплелось и смешалось: мельтешащие перед глазами тела, лязг и скрежет стали, тяжелые удары палиц, перекрываемые стонами, криками, оханьем и визгами раненых. Над Гугом нависла неясная тень; он даже не успел как следует рассмотреть нападавшего — почувствовал лишь быстрое движение воздуха над головой и оглушительный удар, после которого все заволокла тьма.

* * *

Очнувшись от забытья, Гуг обнаружил, что не может пошевелиться. Невыносимая боль прожгла глаза, едва он собрался приоткрыть веки. Тогда Гуг решил еще немного полежать и как следует собраться с мыслями. Он вспомнил ожесточенную давку окровавленных тел, неожиданное ощущение опасности и нависшую над ним тень, а затем — удар.

Гуг с большей предосторожностью попытался открыть глаза, но боль от этого ничуть не утихла. Правда, теперь он увидел свет, но все равно не смог ничего в нем различить и остался лежать неподвижно. Он медленно прикрыл веки, усилием воли заставив себя не шевелиться и сделать несколько спокойных вдохов. Вскоре ему удалось справиться с приступом паники и выровнять дыхание. Затем он медленно согнул пальцы и несказанно обрадовался, что они целы и слушаются его. Тогда Гуг оперся ладонями о землю и выпрямил руки, пытаясь подняться. Еще рывок — и некая тяжесть, придавливающая его сверху, сползла в сторону.

Гуг в третий раз разлепил веки. Ужасная боль не отступала, но зрение уже вернулось к нему, хотя все вокруг заволакивала туманная пелена. Изогнувшись и выбравшись из-под завала, он наконец смог придать своему телу сидячее положение. К этому времени Гуг уже сообразил, что до этого лежал головой вниз у самого подножия груды булыжников внутри городских стен, уткнувшись лицом в каменные обломки. Один особенно большой кусок стенной кладки придавил ему плечо, глаза были засыпаны пылью и песком, что и вызывало нестерпимую резь. Что до тяжести, громоздившейся ранее на его спине, — ею оказались два мертвых тела — мусульманского и франкского воинов.

Сражение еще продолжалось, но далеко впереди, откуда доносились звуки битвы, и Гуг только сейчас заметил, что справа от него пробегают толпы франков — рыцарей и латников. Все они устремлялись вниз из пролома в стене и немедленно рассеивались по улицам и переулкам раскинувшегося перед ними города, словно опасаясь, что все закончится без их участия. Никто не обращал на Гуга ни малейшего внимания.

Гуг поднялся, но тут же обнаружил, что пока не способен передвигаться, поскольку перед глазами все поплыло с угрожающей быстротой, и он снова оказался сидящим на земле. Падая, он боком ощутил весомый удар от бутыли с водой и приободрился. Достав из-под кольчуги шарф, он смочил его и прочистил глаза от грязи, морщась от боли и с каждой секундой чувствуя облегчение. После вторичной промывки чистой водой к Гугу вернулось ясное зрение, и он смог оглядеть местность, где только что лежал без чувств.

Его окружали поверженные тела. Среди погибших он различил равное количество франков и мусульман, но среди своих не нашел ни одного знакомого лица. Радость от того, что все его друзья живы, уступила место удивлению: почему они бросили его одного? Единственное объяснение, которое он смог придумать — и, пожалуй, наиболее вероятное, поскольку Арло ранее никогда его не покидал, — было то, что они потеряли Гуга из виду в этой заварухе, вскоре превратившейся в настоящую свалку. Товарищи могли просто не заметить его, лежащего у подножия каменной кучи лицом вниз, засыпанного песком и придавленного двумя трупами. Скорее всего, они решили, что он давно их опередил, и ринулись дальше на поиски.

Поняв, что опасность миновала, Гуг снял плоский стальной шлем, ослабил завязки на шее и стянул с головы кольчужный капюшон, предварительно ощупав его и с удовлетворением убедившись в отсутствии прорех. Затем он еще раз обильно смочил шарф и вытер себе лицо, шею и ладони. В голове тяжелым молотом стучала боль — вероятно, от полученного сильного удара, — но на шарфе не осталось следов крови, и Гуг не ощущал ни малейшего неудобства при движении.

Он прополоскал рот, выплюнул набившийся туда песок, глотнул воды, после чего плотно заткнул горлышко бутылки, снова надел капюшон и шлем, закрепив их ремешками под подбородком. Затем Гуг медленно поднялся, растопырив руки для равновесия, и, несмотря на небольшое головокружение, на этот раз уже твердо устоял на ногах.

Меч в ножнах висел на боку, где ему и полагалось быть, зато нигде не было заметно щита и кинжала. Гуг принялся осматриваться и вскоре обратил внимание на знакомую раскрашенную рукоять булавы, застрявшей зубцами в позвоночнике последнего поверженного им неприятеля.

Вытягивая, выкручивая зубчатый набалдашник, Гуг старался не смотреть на мертвеца. Наконец булава с хрустом высвободилась вместе с налипшим на нее мясом и сгустками крови. Гуг ударом о землю кое-как очистил ее от запекшейся массы и еще раз огляделся в поисках кинжала. Осознав, что клинок, должно быть, погребен под громоздящимися завалами тел и потому не виден, Гуг распростился с мыслью его отыскать и вынул из ножен меч. Крепко сжав в правой руке эфес длинного клинка, а в левой — булаву, Гуг де Пайен двинулся вперед, чтоб наконец вступить в Святой город.

Он целый день не выпускал из рук оружие, но ему ни разу не представился случай пустить его в ход, кроме трех щекотливых ситуаций, когда Гуг уже готов был проучить своих же воинов, опустившихся до жестокости по отношению к людям, которых при всем желании невозможно было представить в числе защитников Иерусалима, — старух и молодых женщин, в том числе беременных, а также напуганных беспомощных ребятишек.

К ночи Гуг успел уже обойти весь разоренный город. На заходе солнца он покинул Иерусалим через Дамасские ворота, пройдя в двух шагах от Сент-Омера и Мондидье и не обратив никакого внимания на их приветственные оклики. Оба удивились, но, хорошо зная своего товарища, приняли как должное, что он не выразил радости при встрече. Стоя плечом к плечу, они провожали взглядом его фигуру, исчезающую в сгущающихся сумерках, предполагая, что он решил вернуться в бивак.

* * *

Пейн и Годфрей ошиблись. Верный Арло, целый день лихорадочно метавшийся в поисках друга и хозяина, провел ночь без сна, поджидая его, но тот так и не появился. Только через несколько недель до него дошли слухи, будто бы кто-то видел Гуга де Пайена живым и невредимым; за это время все, включая ближайших друзей, уже сочли его покойником. Особенно переживал Арло; он похудел, осунулся и единственный из всех не желал мириться с утратой. Годфрея и Пейна граф Раймунд предусмотрительно и к счастью для них нагрузил всяческими поручениями, потому что по себе знал, как тяжела потеря близкого друга.

Простолюдин Арло не мог рассчитывать на такое участие, поэтому был предоставлен сам себе и прибегал к собственным ухищрениям. Потратив три дня на добывание сведений, он решил, что Гуг оказался в числе убитых мародеров и его тело могли упрятать в какую-нибудь яму. Еще несколько дней Арло прочесывал город вдоль и поперек, обыскивая каждый закоулок и брошенный дом, все канавы и рытвины в поисках тела хозяина.

Наконец последствия грабежа в городе были устранены, гниющие трупы собраны и сожжены, улицы расчищены, а дома приспособлены для житья. Эта косметическая чистка, по самой скромной оценке требующая левиафановых усилий, потребовала двух недель изнурительной работы, в которую были вовлечены все без исключения — от конных ратников до пленников, способных держать в руках лопату или метлу. Тем не менее запах крови и смерти еще долго витал в узких темных переулках, словно сами городские камни впитали его.

Когда все поиски закончились неудачей, Арло лично обратился к каждому военному предводителю крестоносного войска. Никто из них не видел сира Гуга де Пайена, не знал и, кажется, не желал знать, что с ним приключилось.

И вот однажды утром, на рассвете, Гуг собственной персоной неожиданно заявился в лагерь. Одет он был в лохмотья, прикрытые сверху изорванной домотканой накидкой, и вел за собой ослика, нагруженного какими-то перевязанными тюками. Он едва кивнул остолбеневшему от изумления Арло, словно только что виделся с ним, и начал разгружать поклажу, которой оказались его кольчуга, стеганая рубаха, латы, булава и меч. Гуг ни словом не обмолвился о том, где он пропадал столько времени и чем занимался, и, когда Арло прямо его об этом спросил, обронил только: «Так… ходил, думал». Кроме этого объяснения Арло больше ничего от хозяина не добился, но он и так с самого начала уже понял, чтс вернувшийся на рассвете Гуг де Пайен не имеет ничего общего с человеком, поведшим за собой людей в образовавшийся пролом три недели назад.

Арло тут же известил Сент-Омера и Мондидье о возвращении Гуга. Оба примчались повидать его и обнаружили своего друга крепко спящим. Арло не разрешил им будить его, резонно заметив, что хозяин, должно быть, выбился из сил, поскольку прежде не позволял себе спать днем. Согласившись скрепя сердце, приятели уселись поодаль и велели Арло рассказать все, что он успел выспросить у их друга. Разумеется, Арло был не против их просветить, но сам толком ничего не знал. Поведал он им лишь о неожиданном появлении Гуга, о его необъяснимой сдержанности и спокойствии — этим и ограничился. Он дал им понять, что Гуг отказался разговаривать о чем бы то ни было.

В тот же вечер оба рыцаря вернулись и увидели, что Гуг сидит у костра, сложенного из конских и верблюжьих кизяков, завернувшись все в ту же холстину и задумчиво глядя на яркие угли. Он довольно сердечно их поприветствовал, но не пожелал ответить ни на один из вопросов. Годфрей и Пейн не отступились, и тогда он стал разговаривать с ними поочередно, обращаясь то к одному, то к другому, но ни разу — к обоим вместе. Промучившись с ним битый час, оба ушли, качая головами.

На следующий вечер все осталось по-прежнему, и Годфрей предоставил Пейну вести беседу, а сам сидел, кусая губы, щуря глаза и лишь наблюдая и слушая, но не произнося почти ни слова. Еще через день он вернулся один и целый час молча сидел подле друга, смотря на огонь. Гуг, казалось, был рад его присутствию, и ничто не нарушало блаженную тишину, пока Годфрей не откашлялся и не произнес:

— Знаешь, а я ведь на тебя рассердился в тот день, когда мы взяли город, и сержусь до сих пор.

Молчание затянулось, так что Сент-Омер уже решил, будто его друг не желает с ним разговаривать, как тот вдруг склонил голову и, взглянув искоса, поинтересовался:

— Отчего? Почему ты на меня сердишься?

— Почему? И ты еще можешь спрашивать, Гуг? Ты был мне так нужен… И Корке ты был очень нужен, и мне — даже больше, чем раньше. Ты же единственный, кому мы можем доверять, а ты как раз в этот момент куда-то исчез! Бога ради, где ты все-таки был?

Гуг де Пайен так резко распрямился, словно его ударили по спине, и на минуту его лицо исказила гримаса: скулы обозначились резче, а у глаз выделились белые морщинки, контрастирующие с бронзовым, обожженным солнцем лицом.

— Где я был ради Бога? Ты меня об этом спрашиваешь? Ради Бога я нигде не был. Это от Него я бежал с позором и ужасом, скрылся во тьме пустыни, чтобы крики сумасшедших, прославляющих Его, больше не касались моих ушей. В тот день я столько раз слышал Его имя и проникся к нему таким отвращением, что хватит на целую тысячу жизней. Я не желаю, чтобы при мне его повторяли снова и снова.

Сент-Омер кивнул, словно соглашаясь со своими предположениями. Он заставил себя успокоиться и мысленно сосчитал до двадцати, прежде чем спросить нарочито бесстрастным голосом:

— Ты о чем, Гуг? Я не понимаю твоих речей.

Наступило долгое молчание, и, казалось, целый век миновал, пока де Пайен собрался ответить другу. Его неестественно мягкий голос противоречил жестоким словам, которые услышал Годфрей.

— Господь пожелал того, что свершилось в тот день в Иерусалиме, Гоф. На то была Его воля. Я взглянул в лицо епископу, которого я разыскал, чтобы исповедовать ему мои грехи — впервые с тех пор, как вступил в орден, — и увидел, что в его бороде и волосах запеклась кровь, безумные глаза горят жаждой крови, и сутана окровавлена — ею он вытер свой меч, чтобы очистить лезвие от пролитой за день крови. Я посмотрел на этот меч, свисавший у него с пояса, — заржавленный старый клинок, на котором запеклась кровь убитых, — и подумал: «А ведь он епископ, служитель Божий, один из Его пастырей… И такой тоже запятнан и осквернен кровью жертв… Священник, призывающий „Не убий“!» И тогда — только тогда! — я единственный среди нашего войска увидел и понял, что в тот день в Иерусалиме творилось нечто нечестивое, что все мы там сотворили и продолжали творить неправду. Но в чем же неправда? Ведь мы пришли туда с Божьим именем на устах… «Так угодно Богу!» Так повелел Господь! Знаешь, сколько полегло в тот день от наших мечей?

Сент-Омер не сразу ответил, уставив глаза в землю, затем кивнул:

— Да, Гуг, знаю. Их число сразу обнародовали. Все страшно гордились. Величайшая победа за всю историю христианства… Освобождение Иерусалима от рук неверных…

— Так сколько же, Гоф?

Сент-Омер шумно набрал в грудь воздуху и со свистом выдохнул:

— Девяносто тысяч.

— Девяносто… тысяч. Девяносто тысяч живых душ… — Гуг повернулся к Сент-Омеру и в упор посмотрел на него: — Подумай сам, Годфрей, и вспомни… Припомни, как мы были горды, когда отправлялись из Константинополя в Турцию в составе великого войска. Оно состояло из четырех огромных частей, а ведь всего нас едва ли набиралось сорок пять тысяч… Вполовину меньше, чем было убито в тот день в Иерусалиме. Вспомни, какой громадой казались мы сами себе, наши жалкие сорок с чем-то тысяч — четыре с половиной тысячи всадников и тридцать тысяч пеших латников… Ты хоть помнишь протяженность нашего войска, его мощь, ввергающую всех в ужас? А здесь полегло девяносто тысяч — в два раза больше, чем то могучее войско. И все они — и мужчины, и женщины, и дети — изнуренные голодом, больные и хилые… запертые в городских стенах, беспомощные, отданные нам на милость! А мы их всех убили, потому что так повелел Господь…

Голос его дрогнул. Гуг поднялся, скрестил на груди руки и опустил голову, затем прижал ладонь к глазам.

— Я предполагал, что число убитых огромно, потому что в некоторых местах я шел по городу, чуть ли не по колено утопая в кишках и крови. Уличные стоки были забиты, а кругом высились стены… Я шел мимо домов богачей и просто мирных жителей, убитых прямо в своих жилищах. Крики, которые раздавались отовсюду и которые до сих пор стоят у меня в ушах, заставили меня навсегда забыть о тишине.

Сент-Омер вскинул руки, но тут же бессильно уронил их себе на колени.

— Гуг… — начал было он, но собеседник резко оборвал его:

— Ты же не собираешься разубеждать меня, Гоф, что все, в общем, было не так и страшно? Было еще хуже, чем можно представить! Я видел рыцарей-христиан — многих из них я хорошо знал еще дома, — потерявших человеческий облик, без всякой цели убивавших детей и женщин. Они тянули за собой тюки, набитые трофеями, — столь тяжелые, что дюжим рыцарям было не под силу нести их. Я сам убил одного знакомого, рыцаря из Шартра: он насиловал девочку, которой на вид не было и семи лет! Он еще успел смерить меня безумным взглядом и выкрикнуть, что он совершает богоугодное дело, изгоняя из нее дьявола. Я одним ударом снес ему голову, и его мертвое тело придавило ребенка, который к тому времени уже тоже испустил дух. Да, он ее сначала убил, а потом уж принялся насиловать! Потому что так повелел Господь, Гоф… Господь так распорядился устами Своих священников и прочих последователей. Не говори мне больше о Боге, прошу тебя.

— Не буду. Обещаю.

Что-то в голосе друга насторожило де Пайена, и он снова с любопытством поглядел на него искоса:

— Почему ты рассердился на меня в тот день? Мне что-то не верится, что так было.

Тот покачал головой:

— Было, было, но сейчас многое прояснилось для меня.

Сент-Омер замолчал, ковыряя мизинцем в ухе. Достав катышек серы, он пристально его изучил, а затем щелчком отправил в костер.

— Ты, наверное, удивишься еще больше, если я скажу, что теперь я сержусь на тебя куда больше, чем в тот день. — Годфрей повернулся к Гугу и окинул его надменным взглядом: — Как у тебя язык повернулся сказать, что ты один в тот день чувствовал себя нечестивцем? Как тебе только в голову такое взбрело? Да ты… откуда в тебе столько… как старик Ансельм называл то, что хуже всякой гордости?.. Ага, ячество! Откуда в тебе столько ячества, а, Гуг? Обидно все-таки! Так можно и затрещину схлопотать. Этим ты оскорбляешь и меня, и Корку, и барона твоего отца, и его светлость графа, и всех членов нашего ордена, которые в тот день были в Иерусалиме. Вспомни хорошенько и согласись, что никто из нас не мог избегнуть этого сражения. Мы прошагали пешком полсвета, чтобы исполнить здесь свой долг, — мы все пришли сюда по доброй воле, но не все обрадовались тому, что здесь случилось. От того, что предстало здесь нашим глазам, занедужили многие доблестные воины. И иерусалимское сражение повергло в отчаяние не одного тебя; я назову тебе сотню таких — поименно, если хочешь — тех, чье сердце жестоко страдало при виде бесчинств. Но что они могли поделать? Награбленное добро осело в сундуках епископов и вельмож… Бывшие владельцы этих ценностей убиты, а сам город мертв в нем стоит зловоние, словно в склепе, и я держу пари, что в ближайшие десять лет никто не захочет селиться в нем. Двенадцать столетий назад Тит разрушил Иерусалим, а теперь это сделала Церковь во имя Иисуса Христа — иудея, некогда жившего в этом городе. И ты до сих пор считаешь, что только твои глаза были способны узреть происходящее в нем? Вот оно, ячество, и с меня хватит! Спокойной ночи, друг мой.

— Подожди, Гоф… Ну, постой же! Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри мне в глаза и прости, если можешь, хотя бы ради нашего старинного ордена. Ты прав — в большом и малом прав — а я действительно увяз в гордыне по уши… потонул в ней и не вижу дальше кончика собственного носа — я, тупица и нытик… Ну, посиди же со мной рядом, дружище!

Проговорив с Годфреем по душам целый час и обсудив с ним чувства и ощущения, которые испытали и другие удрученные бесчинством воины, Гуг промолвил:

— Спасибо тебе, Гоф, за этот разговор. Мне значительно полегчало оттого, что кто-то разделяет со мной мои гнев и печаль. Но ведь есть и те, кто думает иначе…

— Что же с ними можно поделать, Гуг?

— Поделать? Ничего! Если они оставят меня в покое, то просто перестанут существовать для меня.

— Вот как? — Годфрей изо всех сил сдерживал улыбку. — Что, все до единого?

— Без исключения. А чему ты улыбаешься?

— Звучит забавно. А если они не захотят оставить тебя в покое — что тогда?

Гуг де Пайен ответил равнодушно, без тени юмора или сожаления:

— Тогда придется начать их убивать — как они поступали тут, в Иерусалиме. Тогда они сразу согласятся отступиться от меня — тем более что я без колебаний выполню свое намерение, если предстанет такая необходимость. В моих глазах они уже давно не люди, какими еще могли считаться до прихода в эти земли, и я не хочу иметь с ними ничего общего. Пока я нахожусь в Палестине, моим сеньором считается граф Раймунд — ему я вручу свою жизнь и служение, как поступал и прежде. Если завтра ему угодно будет послать меня куда-либо, я немедленно туда отправлюсь и выполню любое его поручение, и, если окажется, что я должен воевать или исполнять иной долг плечом к плечу с теми другими, я покорюсь. Во всех остальных случаях я не буду иметь с ними никаких сношений.

— Все же…

Что, Гоф? — Гуг широко улыбнулся и впервые за целый месяц стал прежним. — Подумай сам, дружище, — обо мне и о своих же недавних словах. Так или иначе, я ни с кем из них и раньше не соприкасался без крайней нужды… Я все свое время посвящаю друзьям, а все мои друзья — члены ордена.

Он помолчал и спросил:

— А что же вы с Коркой? Что будете делать вы теперь — после того как повидали чудесное избавление Святого Града ради добрых братьев-христиан?

Сент-Омер пожал плечами и надул губы:

— То же, что и ты, — посвятим себя служению нашему сеньору графу во имя данной ему клятвы. Кстати, я вспомнил, что должен явиться к нему на рассвете, поэтому мне, пожалуй, пора. Подозреваю, что он решил куда-то отправить меня — без Корки, одного. Не знаю, откуда такое чувство, но, если оно не подтвердится, завтра мы с Коркой тебя снова навестим.

— Ладно. Пусть тебе сопутствует удача везде, куда бы он тебя ни послал. Будь осторожен и возвращайся невредим.

Сент-Омер кивнул и уже собрался уходить, но вспомнил что-то и обернулся к Гугу.

— Мы скоро отправимся по домам, потому что поход уже завершен. Войско распускают. Ты слышал об этом?

— Распускают?

Гуг сидел вытаращив глаза, очевидно, не постигая того, что только что услышал. Затем он досадливо потряс головой.

— Как это распускают? Это же чистое безрассудство, иначе не скажешь! Войско нельзя распустить: как только это случится, сюда нахлынут толпы турков. Этих злорадных бесов никто не сможет остановить, и получится, что мы дрались напрасно! Где ты услышал подобный вздор?

Сент-Омер насупился. Вид у него был удрученный.

— Не помню, где я впервые услышал эту новость… но теперь все только о ней и говорят. О том, что пора домой. Гуг, нам и вправду хочется домой — особенно тем, у кого есть жены и дети. Мы не были там уже четыре года, и если даже мы завтра тронемся в обратный путь, то все равно срок нашего отсутствия составит почти шесть лет. — Годфрей поколебался, потом добавил: — К тому же не всем обязательно покидать эти земли. Слишком многое придется поставить под угрозу: пока мы с тобой тут разговариваем, вокруг создаются королевства, герцогства и графства — кто-то же должен остаться их защищать!

Де Пайен нахмурился:

— Какие королевства? Ты о чем, Гоф? Какие могут быть королевства на родине Господа? Где они, покажи!

Сент-Омер, огорченный непониманием друга, заломил руки:

— Нигде, Гуг, пока нигде! Пока идут только разговоры — о том, чтобы создать королевство Иерусалимское для охраны Святой земли. Бароны и дворяне обратились к де Бульону с просьбой стать в нем королем и десять дней назад, когда ты был в отлучке, провозгласили его правителем… Но он отказался под тем предлогом, что негоже простому смертному носить здесь золотую корону, раз Сам Иисус надевал терновый венец. Он согласился на более скромный титул — заступника Гроба Господня.

— Хм… И что это значит?

Гуг лично знал Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, и преклонялся пред ним. Его авторитет в войске, идущем на Иерусалим, был непререкаем, и Гуг восхитился духовной стойкостью герцога, сочтя его отказ от власти ради верности собственным убеждениям вполне закономерным. Де Бульон был непритязателен и скромен до самоотречения; его непогрешимая честность и прямота снискали ему непреходящее уважение близкого окружения и всеобщие симпатии. Обдумав новость, Гуг решил, что новоизобретенный королевский титул недолго останется невостребованным, но Годфрей, угадав его опасения, покачал головой.

— И речи быть не может, — заверил он. — Заступник Гроба Господня располагает королевскими полномочиями без использования монаршего титула. В этом свой тонкий расчет, который нам подходит как нельзя лучше.

— Да, пока Готфрид здравствует. А кто с ним рядом?

— Рядом — у власти? — Сент-Омер пожал плечами. — Думаю, все те же… Брат Готфрида Балдуин не останется в стороне от кормушки. Он — скользкая рыбка. Также Боэмунд Тарантский… говорят, он уже пытается прибрать к рукам Антиохию, провозгласив ее своим леном, а сам себя называет принцем Антиохийским. Говорят еще, будто Балдуин, видя у себя под носом пример брата, получившего иерусалимскую корону, пытается не отстать от него и сейчас уже на пути к Эдессе, которую он предназначил себе под графство. А помимо этих трех исполинов полно еще пташек помельче… Не забывай про двух Робертов, Нормандского и Фландрского, вместе с их кликой, и про Стефана Блуаского, в момент слабости согласившегося стать Завоевателю зятем и впоследствии горько раскаявшегося. Ну и, наконец, наш собственный сеньор, граф Раймунд Тулузский, предводитель нашего войска. Все они, словно стервятники, вертят по сторонам головами, без устали выглядывая, чем бы поживиться.

Гуг снова уставился в костер, в жаре углей видя нечто ведомое только ему и кивая собственным раздумьям.

— Я должен поговорить с графом Раймундом, — произнес он, обращаясь большей частью к себе самому. — Мне надо застать его раньше, чем ты чуть свет тронешься в путь. Надеюсь, он не откажется выслушать меня. Иди спать, дружище, спокойной тебе ночи.

ГЛАВА 9



— Теперь рядом нет никого, кто мог бы нас подслушать, брат Гуг, вы можете говорить без опаски. Что так озаботило вас?

Стояло раннее утро, но тени с каждой минутой укорачивались по мере того, как солнце быстро всходило над горизонтом, наливаясь жаром. Гуга тронули понятливость графа и его внимание к его заботам. Придя к Раймунду, он со смятением обнаружил, что того с самого утра осаждает целая толпа придворных — вассалов и просителей, среди которых Гуг почти не заметил членов ордена.

Вероятно, Годфрей явился на встречу с графом раньше назначенного времени и уже успел получить необходимые указания еще до прихода Гуга, поскольку его нигде не было видно. Охрана сразу же пропустила де Пайена ко входу в огромный шатер, над которым развевался флаг графа Тулузского, но, едва оказавшись внутри, Гуг немедленно остановился, не желая пробираться сквозь плотную толпу. Слева он тут же разглядел графа Раймунда, который стоял в центре немногочисленной группки придворных, державшихся от него на почтительном расстоянии, но, куда бы де Пайен ни кинул взгляд, везде он натыкался на людей, встреченных им в Иерусалиме и творивших там бесчинства. К этим Гуг не хотел даже приближаться.

К счастью, граф сам заметил его, стоящего поодаль в одиночестве, и, извинившись перед собеседниками, подошел обнять де Пайена как брата. Он заявил, что был рад услышать от Сент-Омера весть о возвращении Гуга, а тот, в свою очередь, удивился и обрадовался тому, что Раймунд не выказал намерения расспрашивать его о подробностях трехнедельной отлучки. Вместо этого граф, отстранившись, посмотрел на него пытливым взглядом, затем оглянулся на толпу придворных и тихо спросил:

— Вы желали поговорить о делах братства?

Гуг кивнул, пробормотав было несколько слов, но граф перебил его:

— Дело настолько важное, что не терпит отлагательства?

Гуг снова кивнул. Тогда Раймунд взял его под руку и громко произнес:

— Пойдемте, сир Гуг, вы составите мне компанию на утренней прогулке. Мне не терпится поразмяться и послушать о ваших приключениях в пустыне.

Порядком отойдя от шатра и от посторонних ушей, Гуг резко остановился и поглядел в глаза своему сеньору:

— Мне довелось услышать, мессир, что после взятия Иерусалима войско будет распущено.

Граф Раймунд кивнул:

— Я слышал то же самое, но донесения пока очень разноречивы. Войско распускать нельзя, это явное безрассудство.

— Но часть воинов все же вернется домой — это правда?

— Правда, и тут я бессилен вмешаться. Многие из ратников добровольно приняли знак креста, чтобы отвоевать Святую землю. Они добились чего хотели, их цель достигнута. Они искренне верят, что выполнили свой долг, и теперь хотят увидеть своих родных. Разве их нельзя понять?

— Конечно можно, мессир, но как быть с нами — с нашим орденом и его целью? Здесь, в Иерусалиме?

Раймунд Тулузский вздохнул:

— Она тоже осуществилась. Мы ведь изначально стремились закрепиться на этих землях — мы это сделали. Мы разделили с другими честь завоевания Святого града и этим обеспечили себе право остаться в нем.

— «Честь» — неудачное слово, мессир. Я бы выразился иначе.

Граф нахмурился было, но сдержался и ограничился кивком.

— Верно. Я разделяю ваши мысли, сир Гуг; то, о чем вы говорите, — горькая правда. Но я исхожу из политических интересов. Следовательно, вы можете позволить себе испытывать гнев и возмущение, а я лишен такой привилегии. Исходя из этих соображений, вы меня очень обяжете, если не будете испрашивать объяснений моих поступков.

— Прошу прощения, мессир. Я никогда не влезал в ваши дела, как не собираюсь и впредь. Все, что я хотел узнать: что станется с нашей миссией, когда все отправятся по домам?

— Не все отправятся по домам. Кто-то из братьев… задержится здесь.

— Я бы хотел быть в числе тех, кто задержится, если вам угодно, мессир.

Статный граф едва не улыбнулся, но предусмотрительно опустил голову, словно для кивка.

— Так бы и случилось, сир Гуг, не помешай тому некоторые обстоятельства. Надо сказать, именно о вас я подумал в первую очередь, еще до взятия города, когда разрабатывал план действий касательно осуществления нашей общей цели. После окончания кампании я намеревался приблизить вас к себе и поручить вам вести здесь дела ордена, как вдруг… — Он пожал плечами и стал любоваться своими растопыренными пальцами. — Мне донесли о вашем исчезновении и предполагаемой гибели. С тех пор прошло несколько недель. А десять дней назад прибыл курьер с депешей от совета ордена, где отдельно указано ваше имя. Вам надлежит отправиться домой, в баронство Пайенское, где для вас уже имеется поручение. Считая вас мертвым, я написал ответ… но почту еще не отправляли, поэтому вы можете изъять и уничтожить это письмо, а потом первым же кораблем отплыть на Кипр, а оттуда — во Францию. Впрочем…

В голосе Раймунда проскользнула нотка неодобрения:

— Так что же, сир Гуг? Вы сочли бы лучшим для себя остаться здесь, в Иерусалиме, с людьми, которых вы бросили, исчезнув в неизвестном направлении? Или вы дерзнете утверждать, что лучше высшего совета знаете, чем можете быть полезны ордену? Послушайте же меня. Я много размышлял накануне, и, не приди вы сегодня ко мне, я сам послал бы за вами. Вот мое мнение: мы завладели городом, но пока в нем нечего делать, потому что он весь вымер. Зловоние от гниющей мертвечины достигает самых небес, и, если бы не близость к Гробу Господню, никто из нас не остался бы здесь и минуты. Но смрад скоро рассеется, и снова начнутся интриги, политические заговоры. И так уже прошли слухи… Вы наверняка знаете об отказе Готфрида от престола?

Гуг кивнул, и Раймунд продолжил:

— Чем бы ни разрешился этот спор, в ближайшие несколько лет грядут многие важные события. Разумеется, будет наконец основано королевство Иерусалимское — вслед за уже провозглашенным Антиохийским принципатом — Боэмунд не терял времени даром. Возможно, появится также королевство Эдесское и многочисленные графства. Но для этого придется подождать еще лет пять, а пока нас всех будет одолевать такое количество мусульманских недругов, какое трудно даже исчислить. Мы отвоевали родину Господа у неверных, но, удерживая свои достижения, мы не сможем уделять должного внимания делам ордена. В этот период мы будем не способны выполнять здесь его требования, даже если бы мы их знали — а мы ничуть о них не осведомлены. Ни вам, ни мне не известно, какие поручения будут возложены на каждого из нас, но все же я могу кое-что для вас прояснить. Вам предписывается поехать домой и продолжить изучение орденского устава. Когда вы еще больше преуспеете в познаниях, вы вернетесь в эти земли — либо с возложенной на вас миссией, либо для ожидания дальнейших указаний. Пока же вас и двух ваших собратьев, Сент-Омера и Мондидье, ждет путешествие на родину. Заодно отвезете от меня депеши вашему сеньору, Гугу Шампанскому. А теперь, если не возражаете, предлагаю присоединиться к моим приближенным, которые уже меня заждались. Вы, если хотите, можете немедленно заняться подготовкой к отъезду и собрать все необходимое.

Они поспешно двинулись к шатру, и Гуг сразу приметил любопытные взгляды графской свиты. Де Пайен притворился равнодушным и, когда граф Раймунд протянул ему руку для прощания, почтительно приложился к ней.

— Идите с миром, сир Гуг, — тихо шепнул ему граф, — и пребудет с вами Господь. Вы еще увидите эти земли, даю вам слово.

ПРОБУЖДЕНИЕ годы 1116–1118 от P. X.



ГЛАВА 1

— Один человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался в лапы грабителям…

Гуг де Пайен не слышал, кто вел рассказ, но даже не обернулся посмотреть, поскольку то, что в других обстоятельствах приняли бы за библейскую притчу, здесь, по дороге в Иерихон, случалось сплошь и рядом. Кажется, со времен милосердного самарянина ничего не изменилось к лучшему.

Все внимание Гуга было приковано к скопищу трупов. Грабители позаботились лишить убитых всех ценностей и прочих вещей, по которым можно было бы установить личности. Лишь обожженные красные лица и бледные обнаженные тела со вздутыми чревами говорили о том, что некогда эти люди прибыли сюда с другого конца света — земли христиан. С ними расправились, ободрали как липку и оставили прямо у дороги, среди каменистых россыпей. Случилось это совсем недавно, потому что белокожие мертвецы оставались пока нетронутыми. Стервятники еще только нацеливались на поживу, а личинки мух кишели не только в ранах мертвецов, но и в лужах черной, густеющей крови, пролитой на песок. Справа, на высоком валуне, переминался и нетерпеливо хлопал крыльями один из пернатых охотников за падалью. Он не решался вернуться и продолжить трапезу, поскольку люди подошли уже слишком близко. Гриф по опыту знал, что они могут быть опасны.

— Семь, — подсчитал Гуг, обращаясь к всаднику, остановившемуся рядом. — Вероятно, столкнулись с большой шайкой.

— Не обязательно с большой, — заметил тот, глазами перебегая с трупа на труп. — Эти молодцы убиты стрелами… посмотрите на отверстия — нигде не видать ран от мечей или размозженных голов. Трех или четырех лучников вполне хватило бы. Вы, верно, хотите похоронить их по христианскому обычаю?

— Нет, Арло. Мы ведь даже не знаем, христиане ли они. Может быть, это иудеи или левантинцы. К тому же у нас нет с собой лопат, и скоро стемнеет. Здесь уже ничем не поможешь, они мертвы, и наша забота им ни к чему. Пусть остаются как есть. Даже нет смысла стаскивать их в одну кучу: от этого вонь только усилится, и они будут дольше гнить. А в таком виде с ними быстро покончат птицы и звери пустыни.

Гуг возвысил голос, чтобы его услышали сзади:

— Друзья, мы продолжаем путь! Нет смысла здесь останавливаться. До Иерихона еще шесть миль, а через час начнет смеркаться. Де Бофор, езжайте вперед, сделайте одолжение.

Кавалькада снова тронулась в путь. Де Пайен быстро оглядел всех, затем пришпорил коня и устремился к голове колонны, где скакал де Бофор. Направляющий очень прямо держался в седле. Щит его был закинут за спину, а древко длинного копья упиралось в правое стремя. Де Бофор без устали эбшаривал глазами местность, выглядывая разбойников.

Путешественников было восемнадцать: все прекрасно снаряжены и вооружены, все в металлических кольчугах, шлемах и крагах. У каждого на плаще красовался герб, показывающий, какому сеньору он служит. Сир Гуг большинство спутников знал в лицо, но по имени — далеко не всех, зато любой в кавалькаде знал Гуга де Пайена. Каждый, кому довелось встретиться со знаменитым рыцарем, трепетал от восхищения. Этот бывалый сорокачетырехлетний воин пятнадцать лет назад, в 1099 году, принимал участие в захвате Иерусалима и по праву снискал славу защитника всех христиан. Рассказы о его доблести и отваге передавались из уст в уста по всей Святой земле — не только в королевстве Иерусалимском, но и в северной Антиохии, и в прочих, менее значительных владениях Заморья, как называли эту страну франкские завоеватели, сами пришедшие сюда из-за моря. Сир Гуг возглавил путешествующую кавалькаду в силу своих заслуг, а не потому, что его кто-то об этом просил. Впрочем, никаких возражений и не возникло.

За пятнадцать лет существования королевства Иерусалимского передвижения в его пределах стали еще опаснее, чем прежде. Холмистая местность между Иерусалимом и Яффой, лежащей в тридцати милях к западу на побережье, и между Иерусалимом и Иерихоном, располагавшимся примерно на таком же расстоянии, но в другую сторону, кишела разбойниками и бандитами. Здесь они выслеживали свою добычу — главным образом, франкских пилигримов, идущих по пустынным дорогам к святым местам. Здравый смысл, таким образом, призывал путников, куда бы они ни направлялись и какие бы цели ни преследовали, для собственной безопасности дождаться, пока наберется достаточно народу, и только потом трогаться дальше.

Сейчас сир Гуг ехал во главе именно такой группы, по странному стечению обстоятельств состоявшей исключительно из рыцарей и латников, а не пилигримов и купцов. Тем не менее даже эти закаленные в боях воины были рады сознавать, что свою жизнь они доверили человеку, который уже немало повидал и знает, почем фунт лиха. Сам он тем временем молча ехал бок о бок с сиром Жюльеном. Гугу де Пайену не нужно было оглядываться, чтобы удостовериться, что Арло не отстает от него ни на шаг, как повелось уже добрых четыре десятилетия назад.

Тем не менее и сеньор, и его верный вассал немало беспокоились, пускаясь в эту незапланированную поездку в Иерихон. Долгое пребывание в Заморье научило обоих, что выживание здесь целиком зависит от тщательной подготовки любого путешествия. Случилось так, что несколько дней назад сира Гуга разыскал человек с вестями от его старинного друга Годфрея Сент-Омера. Бегающие глаза посланца сразу же натолкнули де Пайена на подозрения: этот лицемерный негодяй, показалось ему, способен на любое предательство. Если верить его словам, в данный момент Годфрей находился в одном из иерихонских странноприимных домов, принадлежащих недавно основанному ордену госпитальеров,[8] где он оправлялся от пыток, перенесенных им в плену у мусульман, откуда только что спасся.

Новости были воистину ошеломляющими ввиду того, что Гуг не видел Годфрея и даже ничего не слышал о нем на протяжении нескольких лет. Он уже был склонен думать, что присланные сведения — чистой воды обман. Дело в том, что, пространствовав в Заморье целых семь лет, Сент-Омер вернулся в Пикардию, в отчие владения. Отправился он туда вместе с графом Гугом Шампанским, чтобы облегчить страдания своей занемогшей супруги, младшей сестры Гуга де Пайена: пока Годфрей путешествовал по Палестине, Луизу сразил жестокий недуг.

С тех пор минул не один год, и Гуг рассудил, что, задумай Гоф вернуться в Заморье, он обязательно предупредил бы своего давнего друга и шурина через братьев по ордену. Это соображение еще более усилило его недоверие к посланцу из Иерихона. Поразмыслив как следует, Гуг, впрочем, скоро убедил себя, что его подозрения беспочвенны, поскольку, если бы Годфрея не было в Иерихоне, этот молодец соврал бы что-нибудь другое. Он велел Арло немедленно собираться в дорогу, предварительно подыскав подходящую компанию для путешествия.

В прошлом году Гуг Шампанский вернулся в свои владения, пробыв в Иерусалиме менее года, поэтому де Пайену пришлось обратиться к Люсьену де Труа, доверенному лицу графа в Святой земле, который и выдал ему разрешение на эту поездку. Помощник графа также был членом ордена; он хорошо знал Годфрея и немедленно согласился отпустить Гуга в Иерихон, хотя сам собирался через несколько дней отплыть во Францию.

* * *

— Сир Гуг, могу я узнать, какие срочные дела призвали вас в Иерихон? — спросил де Бофор, повернувшись в седле.

Его спутник тряхнул головой, прогоняя задумчивость, и де Бофор поспешным жестом выразил раскаяние:

— Простите мне мое любопытство, если я сую свой нос куда не следует, но вы сами говорили, что ваше путешествие неожиданно для вас.

Де Пайен кивком и взмахом руки дал понять, что извинений не требуется.

— Ни о какой обиде нет и речи. Я получил известия, будто мой добрый друг недавно вырвался из турецкого плена и сейчас находится у госпитальеров в Иерихоне. Я не знал даже, что он вернулся в Святую землю — уж не говоря о захвате его неверными. В 1107 году он поехал домой, в Пикардию, и я предполагал, что он там и остался… но если услышанное мной окажется правдой, то, вероятно, он уже сколько-то времени снова здесь — и в это мне верится с трудом. Все эти годы я сообщал все касаемо себя его жене и моей сестре, Луизе… но вот уже который год от нее не приходит писем, поэтому я не знаю, считать ли ее живой или нет. А вы?..

Де Пайен мельком взглянул на своего спутника и сам же ответил на свой вопрос:

— Конечно нет. Вы еще слишком молоды, но скоро поймете, что с возрастом время бежит все быстрее. Всего два дня назад мне вдруг пришло в голову, что уже двадцать лет минуло, как я впервые оказался в Заморье, хотя с тех пор я навещал родные края… Семь лет пролетело с тех пор, как я получил от родной сестры последнюю весточку.

Следуя за двумя рыцарями, Арло Пайенский внимательно вслушивался в их разговор и улыбался исподволь, замечая, как хлопал глазами де Бофор, внимая каждому слову сира Гуга. Арло уже представлял, как будет рад похвастаться этот юнец и встречей и самой беседой, поскольку Гуг де Пайен был славен многими качествами, но разговорчивость и обходительность с чужаками в их число не входили. Напротив, он слыл грубияном и букой, а также крайне неуступчивым человеком себе на уме, всем навязывающим свое мнение, поэтому предпочитающим собственное общество любому другому и преуспевшим в старании настроить против себя целый свет. То, что он сейчас тратил время на бесцельные разговоры, сообщая о себе де Бофору некоторые личные подробности, было из ряда вон, о чем собеседник не преминет вскоре распустить слух.

Впрочем, де Бофор, казалось, ничего необычного не заметил. По его собственному признанию, он вместе с товарищами проехал от родного Амьена в Пикардии до портового города Гавра, где они сели на корабль, взявший курс на юг, в Марсель, а уже оттуда отправились на Кипр, где и сделали первую остановку на пути к Святой земле.

* * *

Де Пайен не всегда отличался недружелюбием и подозрительностью. Переменам в характере поспособствовали десять предшествующих лет, исполненных лишений и суровых жизненных уроков. Этапом, ознаменовавшим превращение рыцаря в угрюмого молчуна, по мнению Арло, стало взятие Иерусалима. Случилось это в пятницу, пятнадцатого июля 1099 года, в двадцать девятый день рождения Гуга. С той самой вехи он стал другим, а после его возвращения из пустыни, куда Гуг на три недели сбежал, ничего впоследствии не объяснив ни одной живой душе, включая и верного ему Арло, боевые товарищи увидели, как сильно он изменился. Преобразования, произошедшие в нем, во всей полноте сказались как раз после отлучки и многих чрезвычайно встревожили, поскольку большинство собратьев по оружию не понимали, как вести себя с этим, казалось бы, хорошо знакомым человеком.

Де Пайен сам избавил их от сомнений, прекратив сношения практически со всеми. Он был верен принятому решению и прервал всякое общение и дела с любым из этих лицемеров, скрывающих жажду крови под личиной верности христианским добродетелям. Где бы он ни скитался в течение тех трех недель, после возвращения он обрек себя на добровольное одиночество, живя изгоем среди бывших товарищей и сообщаясь с ними только ввиду неминуемых военных действий. До своего исчезновения Гуг охотно поддерживал любой разговор — теперь же замкнулся в себе и в ответ на все попытки завязать с ним беседу разворачивался и уходил прочь, не удостоив собеседника ни единым словом.

Однажды некоему рыцарю, записному задире и драчуну, взбрело в голову, что не в его правилах терпеть такое пренебрежение. Он налетел на де Пайена со спины и схватил его за плечи, желая развернуть невежу к себе лицом. Гуг вырвался и одним крепким ударом в лоб свалил обидчика наземь, лишив его чувств. Ближе к вечеру буян немного оправился и решил, что Гуг захватил его врасплох и не дал возможности оказать достойное сопротивление. Ссора возобновилась. На этот раз рыцарь атаковал де Пайена, потрясая мечом, что шло вразрез с боевым уставом. Гуг без труда и вроде даже неумышленно разоружил наглеца, выбив клинок у него из рук тяжелой дубинкой, и ею же хорошенько отколотил незадачливого вояку. Так рыцарь из Пайена раз и навсегда преподал всем урок: бесполезно пытаться навязать ему свое общество.

Очень быстро распространился слух, будто де Пайен помешался и не желает общаться ни с кем, кроме собственного слуги. Утверждали, впрочем, что это ничуть не мешает ему безупречно блюсти рыцарский долг и ревностно исполнять любое задание, без труда общаясь с товарищами по оружию — до тех пор, пока возложенное на него поручение не будет выполнено. Тогда он снова отдалялся от прежних собеседников и окутывал себя молчанием, словно покрывалом. По мнению соратников, именно геройство привело Гуга прямиком к безумию, но никто из них не задумался и даже не пытался уяснить, в чем кроется причина такого необычного поведения. Все сошлись на том, что при взятии Иерусалима де Пайен подвергся некоему проклятию и частично утратил рассудок, а причуда Гуга впоследствии общаться с другими посредством его слуги Арло только подкрепила подобные предположения.

Так сир Гуг стал чем-то вроде войсковой легенды. Его подвиги и странные выходки обрастали различными слухами, поэтому разговоры о нем не утихли даже после возвращения де Пайена на родину. Люди обсуждали его необычные воззрения, воинскую доблесть, неукротимость и отвагу, но никтс ему не завидовал.

Через год после взятия Иерусалима Гуг вместе с друзьями вернулся домой, куда их вызвал сеньор Гуг Шампанский, и первые шесть лет нового века провел, погрузившись с головой в изучение устава ордена Воскрешения. Помимо этого он много путешествовал, изъездив родную Францию вдоль и поперек — от Фландрии на севере до Лангедока на далеком юго-востоке, повсеместно встречаясь со знаменитыми схоластиками и богословами.

Позже, оглядываясь назад, де Пайен вспоминал тот период как самый счастливый в своей жизни. Его окружали братья, не запятнанные кровью, пролитой при взятии Иерусалима, и Гуг со всей полнотой наслаждался каждой минутой, посвященной выполнению орденского долга — ученичеству. Единственным развлечением служило ежедневное оттачивание боевого мастерства.

В самом начале 1107 года его призвал высший совет. Гугу де Пайену предписывалось немедленно возвратиться в Заморье и там установить связь с братьями по ордену — всеми, кого удастся разыскать. Гугу предстояло напомнить им об обязательствах по отношению к их тайному союзу и попросить ждать дальнейших указаний, которые придут из Франции в некий назначенный срок. Стоя перед высшим собранием, Гуг вдруг подумал, не дерзнуть ли ему расспросить подробнее об этом сроке и причинах его истечения, но вовремя сдержался. Он успокоил себя тем, что уже узнал все необходимое, а остальное ему непременно сообщат, если предстанет в том необходимость. Его известили между прочим, что он отправится в путь с кавалькадой из ста рыцарей в сопровождении трехсот латников. Этот отряд был набран из воинов Бургундского, Анжуйского и Аквитанского герцогств и направлялся в Заморье по просьбе короля и патриарха-архиепископа Иерусалима. Гуга отрядили ехать в составе анжуйского подразделения под командованием человека, которого граф Фульк назначил представлять свои интересы в Заморье.

Воодушевленный представившейся возможностью вскоре применить новые знания на практике, Гуг де Пайен решил навестить друзей, Годфрея и Пейна, чтобы уговорить их поехать вместе с ним. Но Мондидье в тот момент был в Англии в гостях у своего тестя, сира Стефана, в его йоркширском замке, а Сент-Омер не выезжал из Пикардии, где ухаживал за своей больной женой Луизой. Гуг почувствовал укол совести, что за все это время не нашел возможности съездить и повидать сестру. В последний раз он виделся с Луизой пять лет назад, когда умерла их мать, но теперь нечего было и думать о таком далеком путешествии. Гуг ограничился тем, что написал ей длинное, путаное письмо: он избрал такую манеру изложения, зная, что сестра любит цветистый стиль и с удовольствием читает витиеватые послания.

Не прошло и двух недель после собрания, как Гуг уже направлялся морем на Мальту — общий перевалочный пункт на пути в Заморье — и менее чем через полгода прибыл в Иерусалим, найдя там массу изменений, происшедших в его отсутствие.

Прежде всего бросилось ему в глаза то, что королевство Иерусалимское набрало силу. Колебания Готфрида Бульонского по поводу коронования в том месте, где на Иисуса возложили терновый венец, не сильно беспокоили его брата Балдуина. После того как Готфрид скончался, всего год побыв в ранге заступника Гроба Господня, его честолюбивый братец немедленно оспорил право занимать престол. С тех пор он не покладая рук и, поговаривали, с завидной энергией трудился над укреплением и упрочением новоиспеченного королевства, используя свои многочисленные связи для установления христианского владычества в Заморье, включая Антиохийский принципат и Эдесское и Триполийское графства.

Балдуин ловко водил за нос прочих пронырливых вельмож, умело вовлеченных им в общую сеть управления, и без устали нашептывал им, что от каждого из них лично зависит благополучие Иерусалима — средоточия власти в мусульманских землях.

Город больше не источал гнилостного зловония — жаркое солнце пустыни давно выжгло все следы побоища, однако, помимо размещенного в нем войскового соединения, был практически необитаем. Те немногие жители, которых можно было встретить в Иерусалиме, по большей части были христиане. Сам король занял мечеть аль-Акса, названную Куполом Скалы, отведя ее себе под дворец. Его ничуть не озаботило, что тем самым он нанес непоправимую обиду мусульманам, оскорбив их религиозные чувства и сведя к нулю все его усилия побыстрее заселить Иерусалим.

Король Балдуин помпезно встретил посланцев трех герцогств, не скрывая от рыцарей, как сильно он нуждался в них все это время. Он дал понять, что его незначительным владениям — а общая площадь «возвращенных» владений Заморья, узкой полоской протянувшихся по средиземноморскому побережью с севера на юг, была и вправду невелика — на всей протяженности угрожает с востока неисчислимая мусульманская сила.

На каждого франкского воина, по устарелым и потому обнадеживающим сводкам, приходилось порядка двадцати неверных. Суровая действительность требовала от Балдуина и его военачальников неустанного поддержания боевой мощи, готовности немедленно ответить на любую попытку нарушить границы христианских владений, но правдой было и то, что непрочное равновесие удерживалось за счет постоянных разногласий в стане врага. Турки-сельджуки — номинальные властители столетней империи — так и не смогли оправиться от поражений, нанесенных им франкскими воинами в 1098 и в 1099 годах. Они утратили господство над мусульманским населением пустынь, и с тех пор не нашлось никого, кто смог бы вернуть им утраченные позиции. Таким образом, немногочисленной франкской армии ни разу не выпало сразиться с объединенными силами неверных. В 1116 году ей даже удалось окончательно очистить завоеванные владения от их присутствия.

Четыреста хорошо снаряженных и подготовленных воинов-христиан, прибывших из Франции, явились значительным подкреплением войску Балдуина. Их с энтузиазмом встретили и немедленно окунули с головой в суровую военную действительность Заморья.

Возвращение Гуга к рутине иерусалимских будней ускорило принятие им решения, значительно повлиявшего на всю его дальнейшую жизнь. Годы, проведенные на родине, среди дружелюбно настроенных собратьев, время, целиком посвящаемое долгу, труду и обучению, в отречении от необходимых многим другим благ, иному показались бы невыносимыми.

Гуг мало интересовался женщинами — не потому, что они ему не нравились, а лишь потому, что ему редко выпадала возможность видеться с ними. Впрочем, он не испытывал особенно острой потребности в их обществе и был бы немало удивлен, узнав, что многие считают его образ жизни откровенным монашеством. Время от времени он встречался с женщинами для плотских утех, но ни с одной из них не пожелал строить продолжительные отношения. Еще в юности он понял, что любое непреодолимое половое влечение можно при желании быстро утолить, поскольку всегда находились женщины, охотно идущие на ложе к такому красавчику. И хотя он ни разу об этом не задумался, основой его бытия стало безбрачие как неминуемое следствие его устремлений, нацеленных на выполнение долга, верность принятым обязательствам и уединенное познание.

Но с мужским обществом тоже не все обстояло так уж просто. В семейном кругу и среди братьев по ордену Воскрешения Гуг де Пайен мог быть самим собой, не чувствуя запретов или ограничений в своих поступках. Однако его отношение к прочим рыцарям, не входившим в тайный союз, сильно пострадало после тех жестокостей и зверств, очевидцем которых он стал в Иерусалиме в свой двадцать девятый день рождения. Его восприятие действительности исказилось так сильно, что с тех пор Гуг волей-неволей относился к Церкви и ее воинственным адептам не иначе, как к лицемерам или фанатикам-изуверам, сеющим вокруг зло.

В результате, едва вернувшись в Заморье, Гуг де Пайен вновь добровольно урезал все свои контакты с людьми, не принадлежащими к ордену, и сосредоточил все усилия на поиске других собратьев. Очень скоро он убедился, что задача, возложенная на него собранием, вовсе не из легких, а сведения, имеющиеся в его распоряжении, весьма скудны, если не сказать ничтожны. Сводки, собранные по взятии Иерусалима и позже выверенные собранием по другим источникам, показывали, что в начале века в Заморье насчитывалось тридцать два рыцаря, входящих в орден Воскрешения. Найти их представлялось делом крайне трудным, а собрать всех вместе, по оценке Гуга, — практически невозможным. Он сильно сомневался в достоверности списков выживших, составленных после взятия города, поскольку еще до штурма христианское войско понесло большие потери по дороге из Константинополя в Иерусалим, не считая осады Антиохии. Смертность среди рыцарей была страшной, но командование прилагало неимоверные усилия, чтобы представить свою победу в наиболее выгодном свете. Так, о многих погибших на родину сообщили, будто они добровольно остались в Заморье.

Несмотря на встреченные трудности, Гугу все же повезло уже в первый год пребывания разыскать нескольких братьев по ордену, но ему решительно не удавалось уговорить хотя бы кого-нибудь из них поучаствовать в собрании — по образу и подобию тех, что без труда созывались на их родине. Подобное равнодушие собратьев, помноженное на значительные расстояния, которые всякий раз приходилось преодолевать, путешествуя по землям мусульман, и усиленное постоянными опасностями со стороны воинственных неверных, кишмя кишащих средь придорожных холмов, в конце концов привело к тому, что Гуг утратил первоначальный пыл к выполнению такого неблагодарного поручения. Его разочарование со временем только усиливалось, меж тем как год за годом он напрасно ждал известий из Шампани или от старших по ордену.

Разумеется, он ревностно соблюдал секретность и ни словом не обмолвился Арло о своих сомнениях и досаде по отношению к орденской верхушке, которая палец о палец не желала ударить, чтобы ускорить выполнение предполагаемой миссии братства в Святой земле. Вначале он с нетерпением ждал с родины дальнейших указаний, затем перегорел и уже втайне потешался над самим орденом. Тем временем годы проходили в бездействии, не принося никаких перемен.

Арло, мужественный и преданный Гугу до мозга костей, со своей стороны не упускал возможности зорко приглядываться и чутко прислушиваться к тому, что происходило вокруг него. Ничто не ускользало от его внимания, и порой ему удавалось подмечать пустяки, которым Гуг по рассеянности не придавал никакого значения. Непринужденная беседа хозяина с молодым де Бофором натолкнула его на мысль, что Гуг наконец-то вырвался из добровольного плена вынужденного молчания, и Арло искренне этому порадовался.

Впрочем, вскоре сир Гуг, очевидно высказав все, что счел нужным, опять привычно устранился от беседы и дальнейший путь проделал, вперив взор вдаль и не глядя по сторонам. Де Бофор, вначале пораженный, а потом все же польщенный любезным обращением сира Гуга, удовольствовался тем, что так же молча скакал рядом со знаменитым рыцарем.

Скоро вдали, в быстро сгущающихся сумерках, забелели городские строения — путешественники без приключений добрались до Иерихона. Когда же отряд очутился поблизости одного из постоялых дворов — в городке их всего-то было два, — стояла глубокая ночь, поэтому спутники довольно поспешно распрощались.

ГЛАВА 2

Чуть свет де Пайен и Арло были на ногах. Они наскоро перекусили холодной струганой солониной и свежими пресными лепешками, запив трапезу чистой водой, добытой из глубокого каменного колодца во дворике гостиницы, а затем пустились на поиски лечебницы. Этот временный приют для больных недавно основали на окраине города рыцари иерусалимского ордена госпитальеров. Предназначалась лечебница для франкских пилигримов, среди которых разгорелась опасная эпидемия, и после окончания вспышки болезни, вероятно, она закончила бы свое существование.

Спутники очень быстро обнаружили нужное место по шуму, который, несмотря на ранний час, доносился из людного селения, разросшегося вокруг земляных стен, окружающих госпиталь. Очевидно, они попали в базарный день, поскольку перед главными воротами уже собралась толпа; там и сям воздвигались прилавки, устанавливались привезенные осликами тележки, с которых торговцы сбывали снедь и прочие товары, так что от изобилия невольно разбегались глаза.

У ворот Арло заметил двух конных стражников. Один из всадников по их приближении привлек внимание своего товарища, процедив ему что-то сквозь зубы. Арло тоже обернулся к Гугу в седле и указал на тех двоих:

— Люди короля охраняют ворота. Эполеты видны даже с такого расстояния. Они нас уже заметили. Я видел, как один предупредил другого, стоило нам показаться на рыночной площади. Интересно, какая нужда привела сюда королевских стражников? Они явно что-то стерегут…

— Лечебницу стерегут и рыцарей. Госпитальеры занимаются нужным делом… весьма полезным в глазах Балдуина и всей Церкви, поэтому им не мешают. Наоборот, их сочли достойными королевского покровительства — по праву, между прочим. Нет необходимости избегать встречи с ними или ждать, пока они к нам обратятся. Давай-ка сами подъедем к ним и представимся — возможно, впоследствии нам очень пригодится их доброе расположение.

Мысль о королевском покровительстве всецело занимала Гуга, пока он преодолевал расстояние в несколько сот шагов, отделяющее его от не сводящих с него глаз конных стражей. Уже само наименование рыцарей-госпитальеров — ордена, официально учрежденного около года назад, — свидетельствовало об их способности позаботиться о собственной безопасности, с оружием в руках защищая себя и своих ближних. Тем не менее Гуг не торопился принять это предположение, явно поспешное и неточное, за истину. Орден госпитальеров создавался с единственной целью — ухаживать за христианскими пилигримами, занедужившими во время паломничества, и оказывать им всяческое содействие на пути к месту рождения Иисуса Христа и обратно. Все его члены были монахами, чтившими устав бенедиктинского ордена. Первая лечебница, основанная бенедиктинцами, появилась в Иерусалиме еще в 600 году от Рождества Христова. Тогда Папа Григорий Великий благословил их аббата Проба на создание и поддержание учреждения, предоставляющего лечение, попечение и иное вспомоществование христианским паломникам, путешествующим по святым местам. С тех пор монахи-бенедиктинцы усердствовали в своем служении — с единственным перерывом, когда фанатичный и антихристиански настроенный местный халиф разрушил в 1005 году их лечебницу.

Через двадцать лет халиф благополучно скончался, и госпиталь был восстановлен. Братство возобновило свою деятельность в Иерусалиме, не испытывая более никаких притеснений в устройстве больниц. Несколько лет назад, в 1113 году, им было присвоено громкое звание рыцарей Госпиталя — исключительно ради возможности облегчить добывание необходимых средств. Тем не менее новоиспеченные рыцари непоколебимо исповедовали мирное религиозное служение и не носили при себе никакого оружия.

Гуг вспомнил, как полгода назад провел ночь почти без сна в караван-сарае во время шестидневной поездки за пределы Иерусалима. Тогда постоялый двор по неизвестной причине был переполнен путешествующими, и ему, как и многим другим, пришлось коротать время под открытым небом. Путники улеглись прямо на земле, сбившись в кучу возле одного из дозорных костров, которых было разведено около десятка, и таким образом спасались от пронизывающего холода пустыни.

Де Пайен оказался рядом с небольшой группой госпитальеров. В тот раз они почему-то не спешили предаться сну после вечерней молитвы — может быть, потому, что были вырваны из привычного им монастырского уклада, — и один из братьев завел бесконечный разговор в продолжение, как вскоре выяснил Гуг, давно обсуждаемого ими вопроса. Тема затрагивала состояние дорог в королевстве и другие обстоятельства, влияющие на пребывание в нем пилигримов, заботе о которых был обязан своим появлением орден госпитальеров.

Беседа, в которой сам Гуг не принял никакого участия, задела его за живое и долго не давала уснуть. Все прекрасно знали, что с самых ранних пор христианского завоевания положение на дорогах Святой земли было сущим бедствием, давно требовало внимания и взывало к скорейшему разрешению. Тем не менее ни единый человек пока не высказался открыто по этому поводу — вероятно потому, что никто не мог ума приложить, как умерить эту напасть, уж не говоря о том, чтобы ее излечить. Само собой напрашивалось сравнение с волками и овцами; последними были простодушные, легковерные и безоружные паломники-христиане, а под видом хищников выступали постоянно увеличивающиеся разбойничьи орды кочевников, привлеченные отсутствием сопротивления и легкой поживой. Ситуация уже давно переросла рамки обычной помехи — она превратилась в позор, с которым, будь на то его воля, не стал бы мириться ни один рыцарь, достойный своего имени. Тем не менее годы шли, а все оставалось по-прежнему, и у многих крепло убеждение, что положение не изменится во веки веков.

Кому, как не королю Балдуину, в первую очередь следовало озаботиться разрешением этой проблемы, но он справедливо полагал, что не может отвлекать хотя бы часть своего войска от выполнения его насущных обязанностей. Балдуин выдвигал вполне обоснованные и в высшей степени убедительные оправдания в пользу своей бездеятельности. Пусть война с турками окончена, настаивал он на своем, но ведь само королевство так молодо, так непрочно; на христианские владения в Святой земле до сих пор претендуют алчные и злобные враги, поэтому новоиспеченному монарху и его приближенным приходится все время держать ухо востро.

К тому же после первой крупной победы большая часть франков героями отплыли домой, оставив Балдуина во главе незначительного войска, которому и предстояло обеспечивать охрану и порядок в королевстве. Таким образом, вся военная сила была постоянно рассредоточена по дальним границам его владений, и поэтому, когда король со всей ответственностью заявлял, что у него нет ни времени, ни возможностей заниматься внутренними грабежами, слова его были не так уж далеки от истины.

К несчастью, случилось так — и это как раз составило предмет разговора, к которому Гуг проявил неподдельный интерес, — что среди простых людей окрепло и быстро распространилось убеждение, ни на чем, впрочем, не основанное, будто новоявленные рыцари-госпитальеры должны принять на себя заботу не только о здоровье и благополучии пилигримов, но также и об их безопасности и невредимости. Именно им, судя по всему, должно было с оружием в руках отражать удары бандитов-мародеров, подстерегающих путников средь холмов вдоль больших дорог. Но пресловутые рыцари были всего лишь бенедиктинскими монахами — по сложившемуся обычаю, людьми мирными и незлобивыми, исповедующими преданность Церкви и следующими обетам нестяжания, целомудрия и послушания. Несмотря на присвоенный им звучный титул, их рыцарская принадлежность была не более чем почетным правом; они не могли встать вровень с настоящими воинами, поскольку привыкли к монашескому, молитвенному течению жизни.

Тем не менее госпитальеры не оставались в стороне от интересов королевства, и их вовлеченность в его политическую жизнь составила основной предмет разногласий бессонных собеседников. Особенно возмущался один их монахов, донельзя разгневанный сведениями, полученными им накануне днем от вышестоящего церковного чина. Оказалось, что король всерьез подумывает о привлечении в Заморье поселенцев, намереваясь посулить им и землю, и выход к воде — лишь бы приехали.

Стало быть, колоны.[9] О таком в Заморье еще не слыхивали — о пришлых людях, которые будут возделывать землю, осядут на ней, поселятся в Иерусалиме и станут полноправными жителями нового королевства. Пилигримов же в этих пределах всегда было видимо-невидимо. Они пешком брели сквозь страну в любое время года и в любую погоду, но само их название обрекало их на постоянное странствие — куда-либо или откуда-нибудь. Они и не испытывали желания осесть и начать новую жизнь в новых краях. А переселенцы — это те, кто оставит дома все нажитое и поедет на край света, в Иерусалим, чтобы тут обосноваться. А значит, их следовало к этому всячески поощрять и лелеять их присутствие.

Гнев монаха вызвали отнюдь не сами поселенцы — напротив, он был всецело за новый почин. Рассердили его известия о нежелании короля выделить хоть сколько-нибудь значительное войско для поддержания порядка на дорогах. По словам монарха, выходило, что он не собирается обеспечивать безопасность тем, кого он с таким усердием к себе завлекал. Как же может здравомыслящий человек подвергать фермеров — простых, мирных, работящих людей с женами и детьми — риску проживания в местностях, где их жизни будет ежедневно угрожать опасность. Сам вопрошающий не видел никакого смысла в такой инициативе, хотя среди его собратьев нашлись такие, кто высказал доводы в защиту короля.

Исчерпав достойные аргументы, некоторые из их группы ворчливо заметили, что однажды дождутся дня, когда им придется взяться за меч, но общее мнение, как и прежде, склонялось к тому, что разбойники необоримы до тех пор, пока какая-либо настоятельная — и с точки зрения большинства, неизбежная — необходимость не приведет к созданию отряда стражников, возможно, на наемной основе, в исключительную обязанность которому будет вменено сохранение безопасности дорог в окрестностях Иерусалима.

В ту ночь Гуг так и уснул с улыбкой на губах, вызванной счастливым простодушием братьев-госпитальеров. Он так давно пребывал в Заморье, что любое проявление альтруистических побуждений в этой неприветливой земле находил смехотворным, и ничто из услышанного той ночью не изменило его воззрений. Но с тех пор он начал испытывать неподдельное уважение к рыцарям-госпитальерам и искренне полагал, что они вполне заслужили всяческое участие и помощь в их самоотверженном служении.

Гуга порадовало, что стражники охраняют госпиталь на совесть, поскольку не пропустили появление чужаков. Он представился и назвал причину своего посещения. Старший стражник подробно объяснил ему, куда пройти и к кому обратиться. Гуг и Арло на удивление быстро отыскали койку, на которой лежал человек, на первый взгляд слишком тщедушный, чтобы называться их приятелем Годфреем Сент-Омером.

Тем не менее это был он, и посетители в первый момент не знали, как скрыть боль и смятение от такого ужасного зрелища. От недоедания Годфрей ослаб, усох и постарел, но, как и прежде, просиял при виде друзей: лицо его озарилось слабой, но узнаваемой улыбкой, обнажившей зубы в подобии мертвенного оскала.

— Гоф, старина… — Де Пайен склонился над койкой и, взяв друга за руку, тихонько ее пожал. — Боже, как я рад тебя видеть.

Сент-Омер кивнул, а Гуг махнул рукой в сторону своего спутника:

— Ты, наверное, теперь и не узнаешь этого мошенника, а ведь это Арло… потолстел, полысел и постарел, как и все мы.

Годфрей снова улыбнулся и поднял было слабую, безжизненную руку, собираясь что-то сказать, но Гуг не дал ему начать:

— Тебе лучше не разговаривать. Теперь мы здесь, и твоим лишениям конец. Мы приехали сразу, как получили весточку от тебя. Ты пока полежи, а мы пойдем и договоримся, чтобы забрать тебя с собой в Иерусалим. Там тебе будет лучше, вот увидишь. Там теперь все изменилось — с тех пор как ты видел город в последний раз.

Гуг понял, что впустую тратит время на болтовню, и умолк. Затем он еще раз попросил Годфрея обождать, а сам в сопровождении Арло отправился на поиски дежурного по госпиталю.

Они не могли лучше подгадать со временем. Оказалось, что вот уже неделю монахи формируют караван, идущий в Иерусалим, намереваясь отправить с ним самых тяжелых больных, поскольку тамошняя лечебница госпитальеров была не в пример лучше оснащена. Охрану путешественникам должен был обеспечить возвращающийся в Святой город отряд рыцарей, и все приготовления к отъезду были практически закончены. Каравану предстояло тронуться в путь утром следующего дня.

К сожалению, братство располагало всего пятью прочными крытыми повозками, но все места в них до последнего дюйма были уже распределены для людей в гораздо худшем состоянии, чем Годфрей Сент-Омер. Де Пайена и Арло это ничуть не обескуражило; добрые полдня они потратили на поиски средства для перевозки и наконец разжились одноупряжной двухколесной тележкой — единственным транспортом, который еще оставался в Иерихоне. Ее станина была достаточно широкой, чтобы вместить даже двух лежащих рядом людей, а благодаря бортам дно можно было устлать толстым слоем соломы. К тому же в их края были вделаны обручи, позволявшие натянуть сверху полотняный навес и защитить хворых пассажиров от солнца.

Владелец тележки не соглашался ее продать, но, поскольку де Пайену она требовалась всего на одно путешествие, он нанял ее вместе с хозяином-возницей. Тот, узнав, что сам сир Гуг будет сопровождать караван, охраняя покой своего больного друга, согласился на поездку без дальнейших препирательств.

ГЛАВА 3

На следующее утро они, как и предполагалось, отправились из Иерихона и уже через пять дней были в Иерусалиме. Гуг и Арло поместили Годфрея в богадельню при старинном монастыре Святого Иоанна Крестителя, располагавшемся вблизи храма Святого Гроба. Заручившись обещанием госпитальеров подобающим образом ухаживать за их другом, пока он окончательно не поправится, оба вернулись в свое жилище.

Несмотря на плачевное состояние, Сент-Омер удивил Гуга тем, что во время переезда нашел в себе силы рассказать о своих злоключениях. Оказалось, что он попал в плен к последователям Мухаммеда и все это время был гребцом, прикованным к веслу на корсарской галере.

В первый день отряд едва ли проделал десять миль пути, вынужденный продвигаться крайне медленно, чтобы не растревожить больных и раненых. Тем не менее шесть повозок находились под надежной охраной хорошо вооруженных рыцарей, поэтому, когда караван остановился на ночлег неподалеку от дороги, никто в нем не опасался ночного нападения разбойников.

Гуг и Арло сняли носилки Годфрея с телеги и устроили его вблизи походного костра. Поужинав и хлебнув глоток вина из меха, который носил с собой запасливый Арло, Сент-Омер разговорился.

— Я хотел для начала спросить тебя, — обратился он к Гугу слабым полушепотом. — Когда ты вернулся из Заморья домой, в Пайен, после первого похода, заметил ли ты, как все там изменилось?

— Изменилось? — Гуг на минуту задумался, переглянувшись с Арло, который сидел неподалеку и прислушивался к их разговору. — Да, теперь, когда я начинаю вспоминать, то думаю, что заметил. А почему ты спрашиваешь?

Сент-Омер кивнул, едва шевельнув головой, и прошептал:

— Потому что я было решил, что я один такой. Больше ни от кого я об этом не слышал.

Гуг, нахмурившись, погрузился в размышления.

— Наверное, Гоф, не дом изменился, а мы сами, — наконец произнес он.

— Это верно.

Сент-Омер умолк и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем продолжил медленно размышлять вслух.

— У меня не осталось ничего общего… со старыми друзьями, которые не были с нами в походе. И мне никак не удавалось рассказать им, как там было… в Антиохии… и везде. Они, конечно, спрашивали… но я не мог объяснить… и я не хотел объяснять, потому что… знал, что им никогда не понять… как было на самом деле. К тому же… они ждали от меня… подтверждения тому, что уже слышали… Священники разъяснили им… все, что следовало… о славной Священной войне… поэтому мои рассказы… противоречили их словам… и показались всем… кощунством. Они вовсе не… не хотели понимать… что у меня на душе, Гуг.

Гуг смотрел на друга и время от времени кивал, соглашаясь с услышанным. Затем он взял Годфрея за руку:

— Я почти сразу столкнулся с таким же отношением, но ты к тому времени уже уехал к себе в Пикардию. Я же вынужден был остаться в Пайене.

Мне пришлось поехать туда, едва мы возвратились на родину… Ты же знаешь… я не мог выбирать… Луиза болела, а я… я так давно не виделся с ней… Она умерла восемь лет назад, в тысяча сто восьмом… Ты знал?

— Нет, дружище, лишь предполагал, поскольку именно с тех пор от нее больше не приходят письма, а ведь она так обожала их писать. Я понял, что только смерть или тяжелейший недуг могли лишить ее возможности переписываться со мной. Где ее похоронили? Ты отвез ее к нам, в Шампань?

Сент-Омер едва приметно покачал головой.

— Нет, она покоится в парке, в нашем поместье в Пикардии… Ей там нравилось… Слышал ли ты… Дошли ли до тебя известия о твоем отце?

— Нет. А что с ним? Он тоже скончался?

— Да… вскоре после того, как ты снова отправился сюда… он… не смог больше переносить разлуку с женой…

Мать Гуга умерла, когда он, совершенствуясь в учении, путешествовал по Лангедоку, и его поразило настроение отца на ее похоронах. Казалось, барон утратил всякий интерес к жизни. А теперь выяснилось, что и его уже нет на этом свете.

— Значит, теперь Вильгельм носит титул барона Пайенского?

— Да.

— Но как ты снова попал в Заморье? Может быть, ты устал и мы отложим наш разговор?

— Устал… немного. Прости меня, мой друг… завтра продолжим… еще наговоримся.

Не успел Гуг подняться и подойти к Годфрею поближе, чтоб устроить его поудобнее, как тот уже крепко спал. Арло принес из повозки еще одно покрывало и поплотнее укутал Сент-Омера, после чего сам устроился на ночлег рядом с хозяином.

На следующий вечер они определили Сент-Омера вместе с другими больными в иерусалимский госпиталь. Уже темнело, и друзьям было не до разговоров. Днем Гуга задержали дела, и он отправил к Годфрею Арло, который просидел подле недужного рыцаря до поздней ночи, болтая с ним больше о пустяках, когда тот изъявлял желание поговорить. Еще через день Гуг и Арло вместе навестили Сент-Омера, и де Пайен от души порадовался, что его приятель чувствует себя не в пример лучше: голос у того окреп, а цвет лица за трое суток значительно улучшился. Теперь их разговор получился куда более откровенным и многословным.

— В прошлый раз ты собирался рассказать, как снова попал в Заморье, — улыбнулся Гуг, — но не успел даже начать, как уснул.

На лице Сент-Омера возникла тень былой пренебрежительной и залихватской усмешки:

— Ах, прости, пожалуйста — это не я уснул, а мой организм меня подвел. Обещаю сегодня вести себя более уважительно… сколько смогу, по крайней мере.

— Надеюсь, ты вчера не выболтал все Арло?

— Нет, мы с Арло говорили о другом… о всякой ерунде. Боюсь, что и с ним я тоже уснул.

— Стоит ли из-за этого волноваться… Ты все-таки нездоров. Но мне не терпится услышать твой рассказ. Что же случилось на самом деле? Почему ты вернулся? Я думал, ты в жизни не решишься.

Сент-Омер поморщился и едва заметно покачал головой.

— На то была причина, о которой мы как раз говорили по пути из Иерихона. Я никак не мог успокоиться. Когда я вернулся в Амьен, я себя почувствовал рыбой, выброшенной на берег. А когда не стало Луизы, мне и вовсе расхотелось жить без нее… как и твоему отцу после смерти твоей матери. Я даже не подозревал, что так люблю свою жену, — до тех пор, пока она не заболела и не умерла. Тогда на меня свалилось бремя вины за все годы, что я провел на чужбине, играя в рыцарство, когда мог быть подле Луизы и наслаждаться ее здоровьем и красотой. Гуг, говорю тебе как на духу: я помышлял о смерти, потому что не думал когда-нибудь освободиться от этой вины и печали… Раза два я чуть себя не убил… Но не смог. Вопреки всем ожиданиям я унаследовал родовое поместье, поскольку старшим братьям разными путями суждено было отправиться на тот свет раньше меня. Так я стал главой семьи, несущим ответственность за весь наш проклятый род и его владения. Бог свидетель, я никогда не помышлял об этом и палец о палец для этого не ударил — все случилось само собой и лишь угнетало меня. И тогда… я обратился за советом и поддержкой к давнему другу.

В этих последних словах Гугу почудилась некая неуверенность. И проникновенный тон, которым тот их произнес, и мимолетный взгляд Годфрея, брошенный в сторону Арло, убедили его, что под «давним другом» следует понимать орден Воскрешения.

— Да, да, понятно, что же было дальше?

— Я получил прекрасный совет — и помощь из своих собственных источников. Жаль, что я не обратился к тому другу раньше, потому что решение, которое он мне предложил; напрашивалось само собой. Я тут же навел необходимые справки и, как только истек положенный срок траура, отписал всю свою собственность — и земли, и поместья — моему ближайшему родственнику, младшему кузену из Руана, что в Пикардии,[10] а себе оставил только необходимую часть средств на вооружение и снаряжение небольшого отряда латников и рыцарей. Прощаться мне было особо не с кем, а те немногие, кого я знал, давно привыкли к мысли о разлуке за время моего молчаливого траура. Таким образом, ничто во Франции нас более не удерживало, и мы отправились в путь, едва все приготовления были закончены. Из Амьена мы прямиком проехали в Гавр, затем по морю — на юг, в Марсель. Оттуда мы отплыли на Кипр, чтобы снова очутиться в Заморье.

Сент-Омер глухо фыркнул, словно насмехаясь над собственной глупостью.

— До Кипра мы не дотянули. В Гибралтарском проливе мы попали в свирепый шторм и столкнулись с нашим попутным кораблем, а на следующий день повстречали в море корсаров, которые пустили ко дну наше судно. Разумеется, цель у них была совсем другая — наш груз, но с кораблем пришлось распрощаться. Думаю, он так или иначе затонул бы, потому что в нем было не счесть пробоин. Нас осталось в живых всего трое.

— Как трое? — изумился Гуг. — Сколько же погибло?

И снова Годфрей лишь едва помотал головой:

— К стыду своему, должен признаться, что не знаю ответа на этот вопрос. Даже понятия не имею, потому что тогда не обращал внимания на такие мелочи: я был слишком погружен в собственные переживания и ничего вокруг не замечал. А когда я поневоле очнулся, было слишком поздно. Много погибло. У меня было десятка два латников и еще пол-столько слуг, кухарей и прочей челяди… Я не собирался умирать в Заморье с голоду, как в прошлый раз. Мы везли с собой тридцать голов скота — коней и мулов, поэтому, как ты сам понимаешь, это было большое судно, с многочисленной командой… человек двадцать, а может, и больше. Я говорю примерно, потому что не помню точное число. Все они погибли. Меня пленили в самом начале: ударили сзади, сволокли на их корабль и приковали к мачте, откуда мне все было видно. Мои воины держались героями, но потом палуба проломилась, и они все пошли ко дну, потому что были в латах. Мы пристали к берегу где-то в Африке, и двух других пленников я с тех пор не видел. По моей одежде пираты увидели, что я богат, и предложили отпустить за выкуп. Один из них говорил на нашем языке, и я поручил ему сообщить обо мне моему более удачливому кузену из Руана… Прошел год, и оказалось, что моего родственника страшно подводит память, потому что он клялся и божился, что впервые слышит мое имя и знать меня не знает.

— Ага!.. — воскликнул Гуг.

Он едва не ввернул замечание, что кузен ни в коем случае не являлся членом ордена, но тут же одернул себя, вспомнив, что Арло сидит рядом и тоже слушает рассказ. Однако ему удалось, по собственному мнению, удачно выкрутиться, добавив:

— Знаешь, как ни противно слышать, меня это ничуть не удивляет. Отчего это, как считаешь? Неужели я так очерствел? Хм… Так что же было потом?

— Меня продали рабом на галеру, и следующие четыре года я провел в кандалах у весла. За это время я ни разу не поел вдосталь, зато вдоволь наработался… Четыре года плетей, боли и отчаяния — и ни единого друга. У рабов на галерах не бывает друзей — в это невозможно поверить, пока тебя не прикуют к веслу. Но это правда, потому что гребцам не до друзей — вся их жизнь состоит в том, чтобы не умереть, а выживание зависит лишь от телесного напряжения и силы духа…

Сент-Омер умолк, прозревая вдали что-то видимое лишь ему одному, затем вздохнул.

— Меня хватило на четыре года, на протяжении которых я чахнул, пока не заболел. Мне становилось хуже день ото дня, и однажды ночью я уже не смог встать, чтобы подойти к своему веслу. Тогда пираты решили, что мне конец. Они раскачали меня за руки и за ноги и перебросили через борт.

Годфрей даже не обратил внимания на пораженные лица слушателей: он находился там, куда был устремлен его мысленный взор.

— Меня ждала смерть, но, как видите, не дождалась… До сих пор не пойму, почему они бросили меня в море в цепях, в ручных кандалах. Обычно пираты так не делают. Я сам с десяток раз наблюдал, как люди умирали у весла — тогда им снимали ножные кандалы и оттаскивали прочь, чтобы посадить на освободившееся место другого раба, — а потом все-таки снимали и ручную цепь: наверное, потому, что ржавое железо, не в пример мертвецу, еще хоть на что-нибудь сгодится. Лишь затем покойника выбрасывали за борт. Но со мной вышло иначе… сам не знаю, по какой причине. Может, потому, что я в тот момент не сидел у весла, и им не пришлось расковывать ножные цепи… А может, им было лень, или они просто упустили это из виду… так или иначе, я упал в море, скованный по рукам, и, как ни странно это звучит, кандалы спасли мне жизнь…

Годфрей очнулся от раздумий и внимательно оглядел приятелей.

— Если помните, стояла ночь, и пираты не обратили внимания на плавающее неподалеку бревно. Вероятно, на него я и упал, потому что от удара потерял сознание, и лишь потом — когда у меня было время сообразить, что же произошло, — понял, что оковы зацепились или каким-то образом обмотались вокруг сучковатого выступа. Под весом моего тела равновесие нарушилось, и бревно перевернулось, так что когда я очнулся, то обнаружил, что лежу поперек ствола. Одна рука застряла под водой с одной стороны, ноги болтались с другой, зато голова оставалась над поверхностью.

— А дальше? — подался всем телом вперед нетерпеливый Арло, а Гуг вдруг поймал себя на мысли, что потерял счет времени, сидя подле друга и представляя его бессильно лежащим на плавающем бревне.

Сент-Омер что-то пробормотал и пошевелился, вытягиваясь всем телом под покрывалом.

— Помню, что очнулся от дикой боли. Одна рука была скручена за спиной так, словно готова была оторваться, и стоило мне прийти в сознание, как я невольно вскрикнул. Затем я попытался высвободиться — совершенно зря, потому что нарушил равновесие и бревно снова перевернулось. Я чуть не утонул и, уже мало что соображая, исхитрился перебросить цепь через ствол. Он стоймя поднялся над водой, и тут я увидел комель. Оказалось, что ствол не срублен — старое дерево упало в море вместе с корнями. Немало времени я потратил, чтоб добраться до другой его оконечности, и там уже обмотал цепь вокруг корявых отростков. Так мне стало легче держать голову над водой. В воде я провел весь последующий день, чувствуя, как соль постепенно разъедает кожу. Я испытывал муки ада, борясь с искушением глотнуть соленой жидкости. Клянусь, нет на Божьем свете худшей пытки, чем жажда, но страдать от нее по горло в воде особенно мучительно. Я знал, что рано или поздно придется пить морскую воду, но боролся с этой мыслью до последнего, пока не очнулся оттого, что едва не захлебнулся. Вероятно, в какой-то момент я лишился сознания и голова моя опустилась. Тогда меня прошиб страх. Я начал брыкаться и изо всех сил замолотил руками и ногами, как вдруг услышал крик. Чьи-то руки ухватили меня, вцепились мне в волосы и вытянули из воды. Так, друзья, я поверил, что чудеса все же случаются. Меня спасли рыбаки с Мальты. Мое дерево дрейфовало, пока не оказалось вблизи островка, где их судно раскинуло сети, и они заметили меня только тогда, когда бревно ударилось об их борт. Они меня накормили и выходили, а когда я значительно окреп, приставили к работе — не очень трудной. У них я провел около месяца. К этому времени мы вернулись в Валетту — их родной город. Благодаря хорошей пище и необременительному труду я почти окончательно выздоровел и окреп. Я пробыл в Валетте еще месяц, подрабатывая сапожным подмастерьем и мучаясь от застоя крови в легких. Затем я купил место на койке на итальянском торговом судне, шедшем из Остии на Кипр, а оттуда уже добрался до Яффы. На еду денег не хватало, и я снова начал слабеть. Когда я добрался до Иерихона, мне подсказали, что нужно разыскать недавно основанный госпиталь, и я едва нашел в себе силы, чтоб дойти до него. Монахи приняли меня, и я, когда оправился настолько, что смог говорить, рассказал им о себе. Вот тогда они и послали вам весточку.

Де Пайен долго молча сидел, в раздумье кривя рот, затем шумно перевел дыхание и заговорил, более обращаясь к самому себе:

— Да, послали… Послали нам весточку.

Он снова вздохнул и выпрямился на сиденье.

— Ты проделал настоящую одиссею, Гоф, но все уже позади. Теперь ты среди друзей… правильнее сказать — между друзей, потому что нас с Арло всего-то двое. Первейшая и единственная наша забота сейчас — это поставить тебя снова на ноги, чтобы на костях наросло мясо, а глаза зажглись прежним огнем. А потом мы посадим тебя на коня, дадим в руки клинок, и ты опять сможешь тягаться с лучшими воинами, как бывало прежде. Сегодня я переговорил с братом-прецептором, и он обещал, что ты сможешь покинуть госпиталь дней через десять. Арло пока подыщет нам всем жилище — хорошее, светлое и просторное, и чтоб было рядом место для занятий боевыми упражнениями. Ты тоже не теряй времени даром и постарайся как можно скорее выйти из лечебницы, поэтому побольше спи, ешь и набирайся сил. Каждый день кто-нибудь из нас будет навещать тебя, чтоб ты не впадал в уныние. Сам я завтра должен сопровождать в Иерихон группу пилигримов; это займет четыре дня — два туда и два обратно, а потом мы снова увидимся. А пока поспи, дружище.

* * *

Через пять дней, когда Гуг вновь увиделся с Сент-Омером, он заметил в друге перемены, превзошедшие все его ожидания. Годфрей уже вставал со своей койки и без труда ходил, лишь слегка опираясь на трость, а голос его обрел звучность и уверенность. Глаза Гофа вновь сияли и искрились, а на щеках зацвел здоровый румянец — следствие ежедневных часовых прогулок на свежем воздухе.

Арло на этот раз не составил хозяину компанию, сославшись на кое-какие дела, и Гуг не счел нужным настаивать, поскольку знал, что тот бывал у Годфрея шесть вечеров подряд. К тому же ему хотелось обсудить с Сент-Омером некоторые вопросы, в которые Арло не был посвящен.

Все в госпитале уже поужинали, и друзья наконец-то остались наедине. Вдвоем они устроились на складных сиденьях у одного из костров, где не было свидетелей их разговора. Сент-Омер растирал ладонь правой руки большим пальцем левой, испытывая податливость кисти.

— Все закостенело, — посетовал он. — Старею.

— Как и все мы, Гоф. Никто не помолодел.

— Арло говорил, что ты снова отдалился от всех, едва вернулся сюда.

Гуг, обескураженный таким резким поворотом темы, в конце концов нашелся, пожал плечами и кивнул:

— Да, отдалился. Тогда мне это показалось разумным, и с тех пор я нисколько не пожалел.

— И теперь ты известен как рыцарь, который всегда молчит.

— Вот это вряд ли. Говорить приходится — каждый день и с каждым встречным.

— Скажи лучше — встреченным по обязанности.

— Ну да.

— Но по своей воле ты ни к кому не обращаешься.

— Нет, мне жаль на это времени.

— Отчего же?

— Просто нет желания. Мы уже однажды обсуждали это, Гоф.

— Да, но это было много лет назад. Тогда ты озлился — и по праву, я не спорю — из-за злодейств, совершенных в Иерусалиме. Но, Гуг, ведь прошло почти двадцать лет, и многие из тех, кто там бесчинствовал, давно лежат в могиле! Думаю, и те, кто еще жив, тоже покинули город.

— О нет, Гоф, они все еще здесь, и кое-кто вознесся очень высоко.

— Хорошо, я могу понять твое нежелание видеться с ними, но…

— Какие могут быть «но», Гоф? За эти двадцать лет — вернее, семнадцать — все осталось по-прежнему, и те люди, те богобоязненные рыцари, с прежней поры ничуть не изменились… Они носят другие имена, многие еще очень молоды, но в душе они такие же, и дай им волю, они с воплем на устах «Так угодно Богу!» станут убивать женщин и детей.

— Сомневаюсь, Гуг.

— Сомневаешься? — Де Пайен понизил голос до злобного шепота, а его лицо исказилось ненавистью. — Как можно в этом сомневаться, Гоф? Ты оглянись вокруг и послушай только речи этих людей о себе и о том, на что они способны ради высокого и святого имени Господа. Это из-за них — из-за их намерений и поступков — само слово «христиане» смердит для меня. С тех пор, как мы с Арло вернулись сюда, я не встретил ничего общего с христианскими устремлениями ни у наших союзников, ни в нашем собственном войске; ни любви, ни терпимости, не говоря уже о всепрощении или благочестии, не увидишь среди здешних воинов… Поверь, дружище, где только я не искал: среди полководцев и вельмож, баронов и графов, рыцарей и латников — и везде натыкался на алчность, похоть и прочие пороки. Я видел, как иные возносили хвалу Всевышнему, но их якобы смиренные молитвы отдавали богохульством, поскольку сами эти люди походя загребали и хватали все, что плохо лежит. Они без устали грызлись друг с другом за власть и место в новом мире, который создавался их усилиями. Когда мы все столько лет назад пришли сюда, нашей целью было освобождение Святого города, Годфрей, а те, кто входил в орден, еще и надеялись отыскать Божественную истину, как прописано в нашем уставе. Вышло же, что мы создали такие же владения, что у себя дома, — королевство Иерусалимское, княжество Антиохийское, графство Эдесское! Среди святейших во всем мире земель мы основали собственную империю, и на всем ее протяжении едва ли встретишь хоть что-нибудь от истинного Бога — ни в нашем, ни в церковном понимании.

Де Пайен наконец умолк, чувствуя на себе изумленный взгляд приятеля. Тот спросил:

— Ответь, пожалуйста, почему это тебя так поражает?

Гуг растерянно заморгал, не в силах скрыть замешательство, потом пожал плечами:

— Я не понимаю. А что меня поражает?

Годфрей, казалось, ничуть не смутился его недогадливостью:

— Что наши христианские братья таковы, каковы есть сейчас. Ты ведь достаточно много учился, чтобы не удивляться этому. Ты потратил целых семь лет на проникновение в тайны ордена после восхождения до того, как вернулся сюда. Ты что же, разуверился в своих познаниях?

— Нет конечно! — с возмущением выпалил Гуг. — Но эти познания невозможно применить к настоящей жизни — той, которая нас окружает. Обряды, которые я изучил, носят сокровенный смысл, и понимание их мало кому доступно. Они не имеют ничего общего с действительностью — мне стало это более чем ясно с тех пор, как я вернулся с родины, из самого сердца нашего ордена, и отгородился от всех. Мы ждали — то есть я ждал — каких либо указаний, наставлений по поводу того, что делать и как поступать, но так ничего и не получил.

— Странно. Сам я за последние лет пять укрепился в противоположном мнении. — Сент-Омер слегка качал головой и глядел на друга с улыбкой. — Прикованный к веслу, я все больше убеждался, что уроки, преподанные мне в юности нашим орденом — касаемо того, как жить и чего ждать от наших набожных христианских братьев, — имели самое непосредственное отношение к живой истине — той, что правит миром, в котором мы вынуждены обретаться. Многое из того, что мы тогда заучили, было построено на незыблемом уставе ордена, но гораздо больше знаний опиралось на предположения… чего можно ожидать, если случится то-то и то-то. Теперь весь мир стал другим, Гуг, и то, о чем нас предупреждали, сбылось.

Сент-Омер прервался и окинул друга спокойным взглядом огромных запавших глаз.

— Когда ты в последний раз виделся с кем-либо из ордена?

Де Пайен снова пожал плечами:

— Уже давно, лет пять назад… Думаю, они не очень-то стремятся встретиться со мной — я ведь ни от кого не прячусь. Просто предпочитаю одиночество.

Выразительным жестом Гуг пресек попытку Сент-Омера возразить:

— Понимаю, дружище, что можно обо мне подумать, и охотно допускаю, что кое-кто считает, будто я свихнулся, но меня, честно говоря, это мало волнует. — Он задумался на минуту, затем продолжил: — Порядочно времени прошло с тех пор, как я в последний раз виделся с братом по ордену — не считая тебя. По своем возвращении в Заморье я еще умудрялся встречаться с кем-то из них, но каждый раз это происходило случайно и непредвиденно, хотя я прилагал усилия к их розыску. И в каждое из таких свиданий мы обещали друг другу, что непременно должны собираться и повторять ход ритуалов — пусть нас и недостаточно, чтобы полностью осуществлять церемонии. Всем было понятно, что повторение гораздо важнее исполнения, потому что ритуалы сохранятся и без нас — они не умрут, даже если их некому будет осуществлять, — но само наше братство, то есть мы, его члены, должны постоянно упражнять память, чтобы сохранить слова и порядок ритуалов. Надо все время повторять содержание церемонии — пусть пока без внешней ее формы. Большинство из нас на протяжении всего этого времени поддерживали связь хотя бы с одним собратом, Поэтому мы могли служить друг другу наставниками. Как раз тогда я больше трех лет водил близкое знакомство с рыцарем по имени Филипп Мансурский — кажется, он говорил, что никогда не слышал о тебе. Сам он был из Британии, поэтому вряд ли ты мог с ним где-то встречаться. С ним вместе мы сражались и также находили время для повторения ритуалов. Потом Филиппа убили в стычке на пути в Яффу — это было через год после моего возвращения сюда, — и с тех пор я больше не предпринимал никаких усилий. А вскоре руки у меня совсем опустились… Прими во внимание и то, что я умею читать и писать — в отличие от большинства людей здесь, — поэтому повторение и запоминание слов давалось мне гораздо легче, чем остальным собратьям. Тем не менее поначалу мы прилагали хоть какие-то усилия, чтобы время от времени собираться вместе. Но тебе известно не хуже меня, что значит заниматься чем-либо по собственной прихоти в разгар боевой кампании. Все мои знакомые были тогда мне ровесники, и мы знали друг друга еще до папской войны, но в Заморье мы приехали под предводительством разных сеньоров, что изначально отдаляло нас друг от друга. Добавь к этому воинские и вассальные обязанности, полностью исключающие возможность наших самовольных собраний. И еще постоянные смерти… Вначале наших собратьев набиралось до сотни, но рубеж веков миновал, и нас осталось менее двух десятков. И все время приходили известия, что еще один пал в битве или скончался от чумы или иной заразы, которых вокруг свирепствовало великое множество…

Де Пайен умолк. Сент-Омер глядел, как тот потирает пальцами переносицу, мыслями унесшись очень далеко от тлеющего костра, возле которого они оба сидели. Наконец Гуг очнулся и подхватил нить оборванной беседы:

— Затем пришла пора для череды новых собратьев дущих славы молодчиков с шелушащимися от солнца, обожженными лицами. Все они приехали из Франции и готовы были ручкаться с каждым встречным и поперечным, пока не пообтерлись. Эти были не против познакомиться с кем-нибудь из ордена и передать новости с родины, но организовать встречу по-прежнему не представлялось возможным. Однажды нам это почти удалось — девять членов ордена должны были явиться на собрание, — но в тот же самый день в трех милях от места нашего свидания неверные разметали караван, поэтому мы всю ночь вынуждены были рыскать по пустыне, спасая пленников…

Де Пайен вновь прервался и погрузился в воспоминания, сузив глаза в две узкие щелки.

— Вот тогда, помнится, я и решил окончательно погрузиться в молчание. В те дни собратья, едва оказавшись поблизости от нашего лагеря, еще приходили повидаться со мной, или я сам, прослышав, что кто-нибудь из них находится неподалеку, посылал к нему Арло, и тот помогал нам встретиться неприметно для окружающих… но все это, конечно, относилось к членам ордена, которых я знал лично. Новички — те, кто приехал сюда позже, — не могли сообщить о себе, и у меня не было возможности познакомиться с ними. Итак, я становился все большим отщепенцем — по отношению к собратьям и ордену в целом. Знаю, это недостойно — возможно, даже непростительно, но ничем, кроме чудачества, я это объяснять не буду.

Сент-Омер, нахмурившись, изучающе посмотрел на друга из-под сдвинутых бровей, потом кивнул:

— Ага, а кто-то подумает, что из упрямства.

Его незлобивый тон смягчил обидное замечание. Гуг согласился:

— Пусть подумает. А это и правда. А ты сам? Когда ты в последний раз сообщался с орденом?

Сент-Омер обернулся, кинув через плечо взгляд, чтобы удостовериться, что никого нет рядом, и лишь потом ответил:

— Пять лет назад, и как раз по поводу тебя, мой друг. Я вез тебе указания из Амьена, когда попал в плен к туркам.

— Мне — из Амьена? Но я никого там не знаю.

— Но меня-то знаешь.

— Кроме тебя, разумеется. Кто бы мог мне оттуда писать?

— Наш орден. Сам сенешаль Жан Туссен, сеньор Амьенский.

— Туссен мне писал? Зачем? Чего он хотел от меня?

Сент-Омер озадаченно развел руками:

— Вероятно, многого, судя по количеству депеш. Жаль, что я так и не узнал, о чем там было написано, хотя я, как ты уже упомянул, тоже принадлежу к тем немногим грамотеям, что встречаются среди рыцарей. — Годфрей пожал плечами, словно винясь в своей нерадивости. — Они пропали… вместе со всем прочим, когда корабль отправился на дно.

— Пропали… — растерянно заморгал де Пайен, затем кивнул: — Ну да, конечно. Ты все утратил, кроме жизни, хвала Господу. Тебе не намекнули случаем, что было в тех письмах?

— Нет, ни словом не обмолвились. И с чего вдруг? Письма были адресованы тебе, а с меня требовалось только доставить их, поэтому мне и дела не было до их содержания. Идею встретиться с тобой, с моим другом, подал мне орден, и он же заручился моим согласием отвезти тебе его указания. Я ехал и больше думал не о данном мне поручении, а о своих болячках. И я знал, что, прочитав послание, ты сам посвятишь меня в то, что сочтешь нужным, и это будет означать, что такова воля старших по ордену. Но любопытствовать, что в этих депешах, и читать их долгими ночами во время морского путешествия походило бы на искушение влезть не в свои дела, что было бы равносильно нарушению наших священных клятв. Теперь, после стольких лет, я смею предположить, что братия узнала о провале моей поездки и либо отказалась от своих намерений в отношении тебя, либо поручила доставку сведений другому гонцу. Ты так-таки ничего не получал от них все это время?

— Ни слова — ни письменно, ни устно — и это действительно очень странно, потому что ты уехал из Амьена за год до того, как граф Гуг вернулся в Заморье из Шампани. Он прибыл сюда два или три года назад, в тысяча сто четырнадцатом году, и пробыл тоже почти год. В то время я практически постоянно по долгу службы находился в Эдессе, но успел несколько раз свидеться с ним, хотя и мельком, — тем не менее он ни единым намеком не дал понять, что мне были посланы некие сообщения… и он ничего не знал о твоих неудачах, как мне теперь представляется. Мы о тебе ни разу не упомянули в разговоре, а если бы граф что-то такое слышал, он непременно сообщил бы об исчезновении одного из собратьев… — Гуг нахмурился и покачал головой. — Более чем странно, если учесть, что граф — не последний человек в ордене, значит, должен был бы знать обо всем касательно меня.

Сент-Омер возразил, для убедительности взмахнув рукой:

— Гуг, вовсе нет. Высший совет, вероятно, не счел нужным посвящать кого-либо, и графа Гуга в том числе, в поручение, которое было тебе дано за год до его отъезда. Шесть лет назад ты им для чего-то понадобился, и, судя по всему, надобность была срочная. Я еще помню, тогда подумал, что речь, должно быть, идет о серьезном деле — такой озабоченный вид был у людей, поручивших мне передать депеши. Но по истечении года эта срочность могла отпасть, или, может, они ждали от тебя вестей, а ты не подавал признаков жизни… Мы же не можем даже предполагать, какого рода были указания, обращенные к тебе. Все же я посоветовал бы тебе отправить им весточку, что ты снова готов принимать сообщения.

— И отправлю, можешь не сомневаться. Завтра Люсьен де Труа возвращается в Шампань, а там он сразу увидится со своим поверенным, графом Гугом. Он пока еще здесь — сегодня утром я сообщил ему, что ты пошел на поправку. А теперь я снова его разыщу, передам все, что ты мне только что рассказал, и попрошу привезти новости для нас обоих.

— Так он один из нас?

— Из собратьев? Разумеется, иначе как бы я осмелился передавать все это на словах? Он вступил в орден двумя годами раньше меня. Сам он родом из Аргонны, поэтому ты, верно, никогда не встречался с ним.

— Превосходно… Значит, он тоже из ордена…

Сент-Омер одобрительно кивнул и с трудом поднялся. Пошатываясь, он жестом отверг помощь де Пайена.

— Сиди-сиди, я справлюсь. Я просто немного устал, и становится свежо. Иди же, разыщи этого Люсьена де Труа и перескажи ему все как есть. Пусть он передаст, что ты не мог знать о порученных тебе задачах. А я пойду и лягу. Спокойной тебе ночи, завтра еще поговорим.

Гуг распрощался с другом и пошел к Люсьену де Труа, который уже заканчивал приготовления к отъезду. Великолепные римские покои, где граф и его помощник поочередно останавливались во время наездов в Иерусалим, теперь казались необжитыми: вся мебель была из них вынесена и упакована слугами для путешествия, поэтому, пока Гуг шел по мозаичному полу, его шаги гулко отдавались в пустынных залах.

Де Пайен обнаружил сира Люсьена в небольшой спальне, располагавшейся недалеко от парадного входа, и, не откладывая, посвятил его в свои открытия. Рыцарь внимательно выслушал его рассказ, ни разу не перебив, а под конец глубокомысленно кивнул и обещал незамедлительно сообщить эту историю графу Гугу, чтобы тот в свою очередь известил старших членов высшего совета.

На следующее утро Гугу в числе прочих было поручено проследить за отправлением сира Люсьена. С небольшим, но хорошо вооруженным конным эскортом тот спешно отбыл к побережью, где их уже ждал корабль, готовый отплыть на Кипр, а оттуда в несколько этапов — домой, во Францию. Теперь Гуг был уверен, что однажды получит новости от ордена — раз уж он решился прервать свое молчание, — но не мог даже предположить, когда это произойдет. Пока его вполне устраивало ожидание, поскольку нужно было позаботиться о Годфрее и помочь ему вновь обрести здоровье и силу.

Проводив глазами отряд рыцаря из Труа, пока последние из его свиты не скрылись из виду, Гуг отвернулся, кивком подозвал к себе Арло и велел принести мечи и другое оружие, требующее заточки.

ГЛАВА 4

— Там, на рыночной площади, вас разыскивает какой-то франт.

Де Пайен перестал точить меч и опустил клинок на колено, затем медленно поднял голову и взглянул на Арло из-под матерчатого капюшона, защищающего глаза от солнца.

— Знакомый?

— Нет конечно. Откуда? Я же говорю — франт.

— Ты сказал ему, где я?

— Что я, рехнулся? Если ему нужно вас разыскать, пусть сам и старается. Я-то знаю, как трудно дождаться от вас благодарности — уж во всяком случае, не через помощь тем, кому вы занадобились. Стоило мне оказать кому-нибудь такую милость, как я выслушивал от вас одни попреки…

Пока Арло вовсю разливался, де Пайен приметил незнакомца, направлявшегося прямиком к ним от ворот караван-сарая. За человеком следовал слуга, ведший на поводу мула. К спине животного был крепко прикручен деревянный ящик.

Хорошенько приглядевшись к тому, кого Арло назвал франтом, Гуг враз отвлекся от причитаний приятеля. Не стоило большого труда определить, откуда прибыл незнакомец и каково его положение. Человек этот был высокого роста; его бледное лицо под обжигающими лучами пустынного солнца приобрело красноватый оттенок, характерный для всех, недавно оказавшихся в Заморье. Немало тому способствовали и иссушающе-жаркие порывы ветра, взметывающие песчаные вихри и скребущие нежную кожу, словно теркой. Узнать новичков было можно и по неизношенной одежде, совершенно не приспособленной к здешним погодным условиям, по ее ярким, невыцветшим краскам и по ржавчине, тонким налетом осевшей на оружии и въевшейся меж кольчужных сочленений — следствие недавнего путешествия по морю и отпечаток европейской влажности. Потребуется не один месяц, прежде чем песок начистит латы до ослепительного блеска — тогда их обладатель окончательно станет здесь своим.

Слово «франт» в этих краях говорит само за себя и навевает мысли о красавицах среди чудовищ, невинности среди распутства, белокожих иноземных всадниках, неискушенных в битве, среди грозных боевых наездников, рожденных прямо в седле. В Заморье высмеивали бледность неофитов, якобы происходящую от постоянного страха столкнуться с настоящим турецким янычаром.

Незнакомец, направлявшийся к де Пайену, был как раз из этой породы. Он явно только что прибыл в Заморье: эти яркие одежды совсем недавно носили в иных, далеких от пустыни землях, а в ярких живых глазах приезжего читалось его нетерпение поскорее встретиться со злобными мусульманами и немедленно сразиться с кем-нибудь из них. Он подошел к костру, у которого сидел Гуг, и без обиняков обратился к нему:

— Я ищу сира Гуга де Пайена. Мне сказали, что он где-то здесь. Это, случайно, не вы?

Гуг отложил свой меч, так что острие длинного клинка смотрело в костер, и встал с камня, служившего ему сиденьем. Он выпрямился во весь рост, наблюдая за впечатлением, которое он произвел на спрашивающего. Своим внешним видом Гуг мало напоминал рыцаря-христианина — он не имел при себе оружия и был облачен в длинные свободные одежды местных кочевников. Отбросив концы бурнуса за плечи, он произнес:

— Я — Гуг де Пайен. А вы кто?

Человек приблизился еще на три шага к костру, припал на одно колено и взял де Пайена за руку прежде, чем удивленный рыцарь успел ее отдернуть.

— Простите, сир Гуг, мою нерасторопность на пути к вам, но я уже месяц разыскиваю вас — с тех пор, как высадился в Яффе. — Он смешался и посмотрел на де Пайена, который тоже растерялся так, что забыл отнять у него руку. — Меня зовут Гаспар де Фермон. До вас непросто добраться, мессир.

— Послушайте, не называйте меня так. Я простой рыцарь на службе у графа Гуга Шампанского, и вы не должны были бы испытывать затруднений, разыскивая меня. Я ни от кого не прячусь, живу открыто, как и прочие рыцари.

Гость покраснел и неловко кивнул в знак согласия, все еще удерживая руку де Пайена, которую тот потихоньку пытался высвободить.

— Теперь я вижу, мессир, но, когда я впервые приехал сюда и начал справляться о вас, меня послали в Иерихон, уверяя, что вы там…

— Я уже попросил не называть меня мессиром. — Де Пайен склонил голову и, прищурившись, взглянул в глаза собеседника. — Зачем вы разыскивали меня? Кто вас для этого послал?

— Простите, мессир, но иначе называть вас я не могу. Ваш покойный отец, барон Гуго, собственноручно посвящал меня в рыцари. Он выделил мне землю в своих владениях, поэтому теперь я — ваш ленник, как вы — графу Гугу Шампанскому. А если вы немного поразмыслите, кто знает о вашем пребывании здесь, то догадаетесь, кто послал меня.

Говоря эти слова, гость по-особому подвигал своей ладонью в ладони Гуга, надавив на сустав пальца, и тот сразу понял, что перед ним — член ордена Воскрешения. Впрочем, по манере незнакомца удерживать его руку он уже предугадывал такой поворот событий, поэтому выражение его лица осталось бесстрастным. Де Пайен лишь тем же образом ответил на пожатие и наконец высвободил руку, чтобы указать ею на лежащий неподалеку камень.

— Садитесь, Фермон, — произнес он, — и примите добрый совет: никогда не упускайте возможность выбрать на биваке подходящий камень для сидения. В этой местности они на удивление редко встречаются, а франкские рыцари с трудом привыкают сидеть на земле. Удобные камни очень ценятся, и если вы проведете здесь хоть немного времени, то скоро поймете, насколько я прав. А теперь усаживайтесь и расскажите, что привело вас ко мне.

Тут де Пайен указал в сторону своего товарища и пояснил:

— Его зовут Арло, он тоже из Пайена. Мы с ним неразлучны с детства. Он мой друг и ближайший помощник.

Фермон и Арло обменялись кивками и приветствиями, а де Пайен меж тем продолжил:

— Когда вы в последний раз ели? У нас найдется бурдюк вина — немного подкисшего, но вполне годного для питья, вчерашний хлеб и козий сыр. Арло, будь добр, принеси.

Он проводил слугу взглядом и обернулся к Фермону:

— Арло вполне надежен, но он не входит в орден. Что вы хотели сообщить?

— Во-первых, доказательства, что я не обманул вас на свой счет. Я был на вашем восхождении.

Гуг был немало поражен, но за много лет приучился скрывать свои мысли, не позволяя им отражаться на лице. Он сидел неподвижно, лихорадочно обдумывая заявление гостя.

Он никоим образом не помнил его присутствия на церемонии — ни его лицо, ни имя ничего ему не говорили, и в самом облике приезжего ни одна черточка не была знакома де Пайену. Кроме всего прочего, Гуг готов был поклясться, что Фермон не менее чем на три года младше его; если же поверить словам гостя и принять, что тот действительно был в Пайене на восхождении, — тогда он не менее чем на год старше Гуга.

Как бы там ни было, в течение считанных минут де Фермон доказал, что ничуть не солгал: он не только в подробностях изложил весь ход церемонии и перечислил, кто на ней присутствовал и что говорил на последующем торжестве, но даже припомнил забавную историю, рассказанную по случаю дедом Гуга о том, как проходил этот ритуал его сын, барон Гуго.

Де Пайен слушал с нескрываемым удовольствием и наконец кивнул гостю:

— Вы, несомненно, тот, за кого себя выдаете. Я прошу вас не откладывая приступить к делу.

Однако де Фермон не спешил. Он откашлялся и оглянулся.

— Найдется ли здесь поблизости место, где можно было бы уединиться для размышлений или беседы — такое, чтоб никто за нами не подсмотрел и не подслушал?

Де Пайен удивленно воззрился на него:

— В караван-сарае? Конечно, найдется — при условии, что вам жизнь не дорога. Насколько мне известно, во всем Заморье не встретить ни одного постоялого двора, где было бы совершенно безопасно. — Он ухмыльнулся: — Вам повезло, что попали сюда. Хозяин этой гостиницы — честный человек, к тому же — отец восьми дюжих и крепких молодцев. Именно поэтому я останавливаюсь у него всякий раз, как выезжаю из Иерусалима. Здесь недалеко протекает ручей; он берет начало в оазисе и не сразу уходит под песок. Мы могли бы прогуляться к нему. А вот и Арло. Сначала поедим, а потом потолкуем.

* * *

— Дошли ли до вас известия о смерти сира Годфрея Сент-Омера?

Подкрепившись, оба вышли за пределы караван-сарая и отправились к ручью, о котором упоминал де Пайен. Вдоль берега пролегла тропинка, поросшая высокой травой.

— Разве Годфрей Сент-Омер умер?

— Да, мессир. Пять лет назад, когда он направлялся сюда из Франции, пираты взяли его в плен и убили.

— Он будет очень огорчен, услышав такие новости, потому что не далее как десять дней назад Годфрей был в добром здравии — как раз когда я с ним виделся в последний раз.

Увидев, как широко разинул рот от удивления его собеседник, Гуг улыбнулся, но потом сжалился над незадачливым вестником:

— Годфрея действительно захватили в плен на корабле, друг мой, но не убили, а продали в рабство. Полгода назад я послал весть о его спасении домой, во Францию, но вы, вероятно, были уже на пути сюда. Четыре года он провел рабом на галере, но потом ему удалось чудесным образом спастись, хвала Господу. Это было с год назад. Он сумел добраться до Иерихона и оттуда сообщить мне о своем избавлении, а я перевез его оттуда в Иерусалим, где он снова окреп и окончательно выздоровел. Он поведал мне, что совет отправил мне с ним некие депеши, но, когда его брали в плен, бумаги утонули вместе с кораблем.

Де Фермон наконец закрыл рот и сдержанно кивнул:

— Истинно хвала Господу, что Годфрей выжил. С тех пор как он покинул Францию, мы более ничего о нем не слышали, хотя и надеялись, что он жив, но совет начал проявлять серьезное беспокойство, когда на протяжении нескольких лет от вас не приходило никаких вестей. Затем мы получили сведения, что судно сира Годфрея захватили корсары и что все погибли. Вскоре после этого мне в числе троих прочих было поручено разыскать вас. Кто-нибудь из них до вас добрался?

— Нет, вы первый явились ко мне, и, откровенно говоря, мне не терпится узнать новости.

— Они очевидны, мессир. Меня послал сенешаль и высший совет ордена, чтобы напомнить вам об обязанностях по отношении к братии во Франции.

— Об обязанностях… Ясно. А теперь просветите меня, если вам угодно, кто сейчас сенешаль ордена и о каких обязанностях вы так беспечно здесь упоминаете?

Де Фермон остолбенел, очевидно решив, что над ним подшучивают, но, поскольку сир Гуг ничего не прибавил к сказанному, он беспомощно заморгал и растерянно посмотрел на него:

— Сенешаль нынче граф… граф Гуг. Он был избран в прошлом году, после возвращения на родину, вскоре после смерти сеньора Амьенского Жана Туссена. А вы разве не знали?

— Не более чем вы знали о спасении Годфрея Сент-Омера. Откуда мне знать, подумайте сами, Фермон! Наш орден — закрытая для других община, к тому же окруженная секретностью. А это значит, что любая новость расходится крайне медленно, чтоб не наделать шума. Но я рад слышать о назначении графа — место сенешаля как раз по нему. У него для этого все склонности, и от такого управления всем будет только польза, а для ордена — тем более. Итак, напомните мне, какие обязанности вы имели в виду. Что они в себя включают и каким образом касаются лично меня?

Тот снова ошалело уставился на де Пайена, не находя нужных слов. Наконец он вымолвил:

— Ваши обязанности… — и неопределенно взмахнул рукой, — по отношению к ордену… его история и учение.

Де Пайен остановился под предлогом, будто хотел привести в порядок складки свободно ниспадающей одежды, а сам оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости.

— Вы говорите много слов, де Фермон, но толку от этого мало. Как я могу отвечать за орден и его учение?

— Не за орден, мессир… Я хотел сказать — отвечать перед орденом… как и все мы.

Фермон откашлялся. Голосом, исполненным торжественности, он изложил Гугу хранящееся в памяти послание:

— Сотни лет — граф велел мне передать вам это слово в слово — все деяния нашего ордена были сосредоточены на том, чтобы создать условия, которые сейчас сложились и в Заморье, и в королевстве Иерусалимском, и в самом Иерусалиме. Сенешаль своими глазами удостоверился в готовности исполнения замысла, когда навещал эти места еще в бытность свою советником ордена. Но в тот раз его послали сюда лишь наблюдать и запоминать, и он был не уполномочен действовать по собственному усмотрению. Ему вменялось в обязанность вернуться и доложить совету все, что удалось увидеть и разузнать от собратьев. Он намеренно оставил вас здесь, in situ, учитывая то, что ему воспрещалось делиться с вами какими-либо сведениями за время его краткого визита. Он ведь пробыл здесь всего несколько месяцев, не так ли?

Де Пайен пожал плечами:

— Да, меньше года.

— Так вот, он шлет вам подарок… Вы, верно, заметили, что мой слуга вел за собой мула?

— Да, заметил.

— Сундук предназначается вам, это посылка от сенешаля. Она упакована и запечатана, и я вас попрошу, прежде чем открыть ее, убедиться, что печать не попорчена и не сломана.

— Там наверняка регалии?

Де Фермон заморгал от удивления:

— Да, регалии. Но как вы догадались?

— Никакого чуда тут нет, — улыбнулся де Пайен. — Когда мы в прошлый раз встречались с графом Гугом, мы как раз о них говорили. У него хранились все девизы ордена, но во время разбойничьего набега на их караван все было утрачено. Это произошло много лет назад, по дороге из Яффы в Иерусалим. Понятно, что нам негде было взять другие — оставалось послать во Францию за новыми.

Де Фермон важно кивнул:

— Что ж, сир Гуг, теперь знаки отличия и регалии нашего ордена вновь вернулись к вам и всей братии в Заморье. Моя же священная обязанность — сообщить вам следующее: сенешаль предписывает вам, сиру Гугу де Пайену, вспомнить о таинствах, которые вы изучали перед вступлением в братство, и, оглянувшись вокруг, осмыслить вашу миссию в Святой земле и найти пути привести эти таинства к высшему их исполнению.

Де Фермон смолк, а Гуг вдруг остановился, обхватив себя за локти.

— Привести эти таинства к высшему их исполнению… — наконец раздумчиво повторил он. — По-прежнему одни слова — и ни толики смысла. Вы сами-то понимаете, Фермон, что означают ваши речи? Я же никак не уразумею.

Тот словно не заметил вопроса и спросил:

— Вы слышали о графе Фульке Анжуйском?

— Найдется ли такой франк, который не слышал о нем? В Анжу хватает графов Фульков. Я встречался с Фульком Третьим и Четвертым, отцом и сыном. О каком из них вы говорите?

— Ни о том и ни о другом, мессир. Они оба умерли. Сейчас там правит граф Фульк Пятый. Он — один из старших в нашем ордене.

— Конечно, вслед за предками.

— Да. Так вот, я уполномочен передать вам, что граф Фульк, если все сложится благополучно, в течение этого года прибудет в Заморье, чтобы взять на себя руководство действиями ордена в этой земле, а также чтобы отслеживать и направлять ваши усилия по выполнению вашей первоочередной задачи.

— Кем вы уполномочены?

— Советом.

— Ясно. Какие мои усилия по выполнению первоочередной задачи собирается отслеживать и направлять граф Фульк?

Фермон закашлялся, перевел дух и двинулся дальше, понизив голос, поскольку мимо шла женщина в чадре. Легко и плавно ступая, она несла на голове кувшин для воды с высоким узким горлышком.

— Не ваши личные усилия, мессир, — усилия всей братии в Святой земле. Вам предписано собрать под своим началом столько собратьев, сколько сумеете найти в Заморье, и возродить осуществление традиций и ритуалов нашего ордена, а также изыскать средства для проведения раскопок на развалинах храма Соломона, чтобы извлечь сокровища и прочие предметы, хранящие память о былом, которые, как сказано в нашем уставе, там погребены.

Гуг некоторое время шел в молчании, уткнув в грудь подбородок и, очевидно, обдумывая услышанное. Затем он понемногу начал смеяться, сперва просто недоверчиво фыркая, а затем, запрокинув голову, громко расхохотался, так что его раскатистый смех распугал птиц, сидящих на финиковых пальмах. Фермон покосился на него, но не произнес ни слова до тех пор, пока веселость де Пайена не иссякла. Едва посланец набрал воздуху, чтоб высказать свое мнение, как сир Гуг взмахом руки пресек его намерение:

— Постойте! Пожалуйста, пока ничего не говорите — дайте мне время хорошенько обдумать мой ответ. У вас было несколько месяцев на то, чтобы придать вашему сообщению надлежащую форму, — вы его передали. У меня же было всего несколько минут, чтобы воспринять новости, и теперь я должен как-то на них отозваться.

Он снова замолчал, ступая медленно, но решительно, глядя, как дорожная пыль облачком вьется вокруг сандалий. Затем де Пайен опять усмехнулся и положил тяжелую длань на плечо собеседнику. Тот от неожиданности резко остановился и повернулся, так что спутники оказались лицом к лицу.

— Признайтесь по чести, Фермон, полученные вами указания исходят от графа Гуга или вам их поручил передать высший совет?

Фермон озадаченно пожал плечами, показывая, что не видит особой разницы. Но де Пайен молча ждал, и тот не выдержал:

— Совет. Указания были готовы еще накануне кончины монсеньора Туссена. Граф Гуг просто передал их в качестве первейшего распоряжения на посту сенешаля. Но регалии послал лично он.

— Ага, так я и думал. Теперь послушайте меня, Фермон. Наверное, я должен был бы трезво подойти к вашему сообщению, чтобы обдумать пути его исполнения, но это невозможно. В жизни не слышал я ничего более глупого и абсурдного, как то, что вы сейчас мне высказали. Что мне предстоит — как бишь там? — изыскать средства для проведения раскопок на развалинах храма царя Соломона? Так вы выразились?

Гаспар де Фермон закашлялся и кивнул с обескураженным видом. Он не мог взять в толк, что такого абсурдного было в его словах, но, судя по всему, де Пайен откровенно насмехался над его глупостью. А тот многозначительно кивнул, словно подтверждая его догадку.

— Да, да, — произнес сир Гуг, — никаких непреодолимых трудностей на первый взгляд не предвидится. Подумаешь, собрать членов ордена вместе на некоторое время… Но, понимаете ли, Фермон, у нас у всех разные сеньоры — надеюсь, вам это известно, — и они вместе с вассалами рассеяны по всему королевству, по разным графствам, то есть их встретишь в любом уголке Святой земли. Разные сеньоры отдают своим вассалам разные приказы касаемо службы и подданства, а поскольку лишь немногие из них входят в наш орден и подчиняются в первую очередь его нуждам, то ваше пожелание довольно трудно осуществить. Ведь вы же предлагаете собратьям встретиться в Иерусалиме для определенных целей и провести в городе некоторое время — скажем, месяц никому не предоставив никаких объяснений… А между тем объяснений от нас обязательно потребуют — и кто мы такие, и зачем здесь собрались такой толпой, в таком составе и так надолго. Не забывайте, что Иерусалим — не чета европейским городам. Люди, отдавшие эти указания, не представляют в полной мере, что это за город. Мы говорим, что Иерусалим переживает возрождение. В наш первый поход мы его разграбили, и вы, верно, думаете, что понимаете, как это выглядело, — уверяю вас, вы ошибаетесь, потому что вас здесь тогда не было. Мы разрушили Иерусалим и расправились с его жителями; в тот день, когда город пал, мы бродили по улицам по колено в крови. Мы убили всех до единого… кого только смогли найти, но все-таки малая толика спаслась. Потом, на протяжении десяти лет, в городе никто не жил, потому что вонь в нем была хуже, чем в склепе. На весь Иерусалим едва набралась бы жалкая горстка обитателей, пока наконец король Балдуин несколько лет тому назад не вспомнил, что это столица его владений. Увидел он и то, как она ослаблена, раз не может удержать разбойников за воротами. С тех пор многое изменилось. Город снова заселяется, а этого непросто было добиться. Он расположен обособленно, рядом нет никакой крепости, и нет своего порта, кроме Яффы, отстоящей от него на тридцать миль. Балдуин начал с того, что предложил обжить город заново христианам из Сирии, которых он позвал сюда из земель, расположенных за рекой Иордан. Он предложил их семьям участки и дома, а потом нашлись и строители, восстановившие и укрепившие городскую стену с севера. Но новых жителей надо было чем-то кормить, а земли в округе никогда не славились плодородием. Тогда Балдуин отменил все пошлины на ввоз продовольствия, а с другой стороны, ввел крупный налог на вывозимую из города снедь. Другими словами, он сделал все возможное, чтоб привлечь и удержать в городе население. Тем не менее это не отменяет того обстоятельства, что Иерусалим — бедный город, расположенный вне торговых путей. У него нет ни порта, ни купцов, которые снабжали бы его товарами. Единственное его предназначение — служить религиозным центром, куда стекаются пилигримы, путешествующие по святым местам. Таким образом, в нем ни в коем случае не удастся скрыть деятельность, возложенную на меня в вашей депеше. Но пока оставим это соображение и перейдем к другому… Допустим, каким-либо чудом нам удалось собраться вместе, и можно начать копать — что же тут сложного? Развалины храма на виду; они расположены в юго-восточной части города, и их нетрудно отыскать. Более того — они хорошо сохранились, даром что им за тысячу лет. Никому нет до них никакого дела, кроме того, что на них построена знаменитая мусульманская мечеть аль-Акса. Вы видели эту мечеть?

— Нет, мессир, — покачал головой Фермон. — Я же сказал, что совсем недавно приехал. Я недолго пробыл в Иерусалиме и почти сразу отправился в Иерихон, чтоб разыскать вас.

Ага, значит, вы ее, вероятно, видели, но не знали, что это такое. На самом деле это теперь вовсе не мечеть, а парадные покои недавно коронованного правителя Иерусалима Балдуина Второго, поскольку первый король тоже звался Балдуином. Стало быть, королевский дворец возвышается как раз над руинами… Есть еще одно обстоятельство, значительно затрудняющее все дело, — этот храм в действительности назывался храмом Ирода, хотя все почему-то считают, что он носит имя Соломона. Это не так, и к Соломону он отношения не имеет. Храм, развалины которого находятся в Иерусалиме, был задуман Иродом тысячу лет назад, и завершение его строительства совпало с моментом, когда римлянам до смерти надоели еврейские мятежи и смута. Поэтому они решили истребить всех евреев и смести с лица земли провинцию под названием Иудея. Мне говорили, что храм так ни разу и не использовали для богослужений: он был разрушен раньше, чем его успели достроить. Доходили до меня также слухи, что возведен он был на месте прежнего храма Соломонова, но подобная традиция насчитывает многие сотни лет. Сейчас мы не можем ни доказать, ни опровергнуть эти домыслы…

Де Пайен поглядел на Фермона, иронически улыбаясь и приподняв одну бровь.

— Иначе говоря, добыв доказательства, что здесь и вправду находится храм Соломонов, можно будет без дальнейшего промедления начать раскопки. Правда, придется заручиться разрешением короля Балдуина, поскольку он глава всего Иерусалима, а значит, ему принадлежит и город, и храм в нем. Не сомневаюсь, что он немедленно пожалует нам это разрешение — особенно когда мы сообщим ему о том, что собираемся искать сокровища.

— Но…

— Знаю! Нам ведь не положено никому выбалтывать про эти сокровища, так? Все должно содержаться в нерушимой тайне — и сокровища, и наши поиски. Поэтому нам предстоит вести раскопки храма скрытно, хотя он и находится на возвышении внутри городских стен, и при этом не забывать, что никто не должен догадаться о самом существовании нашего братства, нашего ордена — и все это посреди густонаселенного Иерусалима, на виду у множества людей, у которых нам нельзя вызвать ни любопытства, ни подозрений… Это равным образом относится к нашим боевым товарищам, не являющимся членами ордена. Вот так обстоят дела…

Де Пайен надолго умолк, выжидая, пока спутник окончательно переварит его доводы, затем продолжил:

— А теперь, друг мой, признайтесь без ущерба вашей верности сенешалю и тем советникам, которые составили эту депешу и передали ее вам через графа Гуга, поскольку я не верю, что сенешаль сам выдумал эту ерунду, — вы-то хоть представляете, как можно выполнить поручение, которое вы до нас донесли? Если да, то я клянусь, что обнажу и склоню перед вами голову, и воздержусь от искушения послать вас туда, откуда вы приехали, и попросить тупиц, пославших вас, лично наведаться сюда и оценить выполнимость их несуразных и самонадеянных требований.

Де Фермон молча слушал с пылающими щеками. Де Пайен взял его за плечо:

— Поймите, друг мой, я сознаю, что вы тут ни при чем, и вас не виню. Вы — просто посланник, вы новичок здесь. Завтра к вечеру мы вернемся в Иерусалим, и на следующий же день я отведу вас к Храмовой горе. Едва она предстанет вашему взору, как вы убедитесь, что те, кто препоручил вам такую обязанность, никогда в действительности не видели храм и не представляют, на что нас обрекают.

Лицо Фермона омрачилось беспокойством, а гневный румянец сменился восковой бледностью.

— Вы хотите сказать, сир Гуг, что не подчинитесь приказам совета?

— Не подчинюсь? Нет, я этого не сказал. Я лишь пытаюсь втолковать вам, что вряд ли кому-либо, в том числе и сенешалю с его советниками, удастся осуществить в Иерусалиме замысел, порученный мне и моим здешним собратьям. Но вы передали мне указание попытаться изыскать средства, с помощью которых я мог бы осуществить намеченную цель, верно я понял? — Де Фермон сделал утвердительный жест, и де Пайен кивнул вслед за ним. — Значит, верно. Что ж, я обещаю, что исполню этот приказ в точности. Я рассмотрю все возможности в надежде угодить сенешалю. Я не знаю, сколько на это уйдет времени, но, если граф Фульк Анжуйский приедет сюда в этом году, я найду, что представить ему для отчета — пусть даже это будут лишь наброски замыслов, которые я рассматривал, но отверг. Сколько вы еще здесь пробудете?

Тот склонил голову:

— Я не могу задерживаться, поскольку должен передать еще несколько срочных посланий. Сразу по их вручении я отплываю на Кипр, где мне предстоит встретиться с несколькими собратьями.

— Желаю вам удачно добраться до места, хотя вы выбрали не очень подходящее время для поездок. Смею спросить — у вас ведь не много попутчиков?

— Нет, но с нами Господь, и я надеюсь, что Он убережет и меня, и мои депеши.

ГЛАВА 5

— Очевидно, на этот раз Господь не с нами.

Только что пришла весть о гибели Гаспара де Фермона, и Гуг де Пайен первым нарушил гнетущее молчание. Новость сообщил Арло, а ему рассказал о ней на рыночной площади знакомый рыцарь. Тот, в свою очередь, услышал о несчастье из уст своего приятеля, дружившего с Фермоном и опознавшего его обезображенный труп, оставленный на обочине дороги, менее чем в двух лье от городских ворот. Арло, доложив об этом, остался стоять неподвижно, а Годфрей Сент-Омер, сидевший за столом, застыл с разинутым ртом, стиснув в руках хлебный каравай, который он собирался разломить. Гуг вцепился в край стола и порывисто поднялся, затем прошел к открытому окну и со свистом вздохнул. Сент-Омер нерешительно спросил:

— Что ты хочешь этим сказать? Почему на этот раз Господь не с нами?

— В точности те же слова говорил мне Фермой, прощаясь со мной три дня назад. Он собирался плыть на Кипр, а я просил его быть осторожнее…

— На Кипр?

Де Пайен резко обернулся, раздраженный непонятливостью друга.

— Ну да, на Кипр. Он должен был отвезти туда послания от графа Гуга и передать их… знакомым графа — не знаю, кому именно.

Де Пайен лишь неприметно указал глазами на Арло, но тот мигом уловил колебание в тоне хозяина и понял, что речь идет о делах, не предназначенных для его ушей. Не поведя и бровью, он немедленно развернулся и вышел, но Гуг в тот момент смотрел на Сент-Омера и даже не заметил отсутствия слуги.

— Он сказал, что депеши срочные и если Господь на нашей стороне, то поможет ему остаться невредимым и до конца выполнить поручение. Сейчас я вдруг вспомнил его слова и подумал: как он ошибался! Надеюсь, он принял легкую смерть.

Де Пайен осенил себя крестным знамением и обернулся к Арло, чтобы расспросить его о подробностях гибели Фермона, но с удивлением обнаружил, что слуга исчез.

— Еще один убитый на дорогах Святой земли, — тихо и горестно произнес Сент-Омер. — Это становится невыносимым.

— Нет, Гоф, вынести можно, — обернулся к нему де Пайен. — И люди все переносят в силу необходимости. Иначе надо просто сидеть дома и никуда не высовывать носа — а вот это уж никак нельзя стерпеть! Никакой ужас не отвратит людей от путешествий — может, лишь удержит ненадолго.

Годфрей наконец разломил свой каравай, окунул краюху в плошку с оливковым маслом и принялся жевать, устремив застывший взгляд в пространство и обдумывая слова приятеля. Затем он глубоко вздохнул и полюбопытствовал:

— Три дня назад я видел вас обоих на Храмовой горе. Что вы там делали?

Де Пайен отмахнулся:

— Просто гуляли по окрестностям. Ему хотелось осмотреть руины храма.

— Что он увидел в них такого замечательного? Там же ничего не сохранилось, кроме старых конюшен, да и то ими уже сто лет не пользуются.

— Он хотел, чтоб мы там покопались.

Сент-Омер выпучил глаза:

— Что-что? Чтоб мы покопались? Мы, рыцари?

— Нет, не рыцари — братья ордена.

— Хм… — Годфрей смолк и задумался. — Где покопались? На горе?

— Ага, только внизу, где руины храма, — раскопали их, понимаешь? Он привез указание от совета, что я должен собрать местную братию — кого только смогу найти в Заморье — и изыскать средства для раскопок храма, чтобы извлечь сокровища, которые, судя по записям в уставе ордена, там погребены.

Сент-Омер еще помолчал, а затем покачал головой, словно прогоняя наваждение:

— Верно, в нашем уставе записано, что там спрятаны сокровища… Но ведь это не более чем устав, Гуг… Его нельзя признать неопровержимой истиной — лишь традицией, легендой.

— Не хочу спорить, но тем не менее, Гоф, легенда может оказаться правдой. Я размышлял об этом с тех пор, как Фермой напомнил мне о сокровищах, и думаю, что осуществить это невозможно — я говорю о раскопках — без обнаружения нашего ордена и разглашения наших тайн. И все же я вполне допускаю, что в уставе нет ошибки и что он опирается на достоверные источники. Все может подтвердиться, и сокровища, пожалуй действительно находятся под руинами храма — если только это тот самый храм…

Заметив непонимание на лице Сент-Омера, Гуг пояснил:

— Здешний храм, Гоф, — это храм Ирода. Его разрушил сын Веспасиана Тит в семидесятом году от Рождества Христова. Предположительно, храм был выстроен на месте храма Соломона, но мы не можем знать наверняка. Если это так, то нам предстоит провести раскопки на руинах — разумеется, тайно — и найти сокровища. Задача непростая, но я все больше углубляюсь в мысли о ней, и буду рад, если ты озаботишься тем же.

— О, нет, — решительно воспротивился Сент-Омер, махнув на приятеля рукой, — не нагружай ее на меня, Гуг де Пайен, ибо ты грезишь о недостижимом. Ты рассказал мне о своей заботе, и я от всей души тебе сочувствую, но ответственность делить с тобой ни в коем случае не собираюсь, тем более впоследствии взвалить эту ношу на себя.

— Ну и черт с тобой, нахлебник неблагодарный! Не я ли тебя кормил, не я ли тебя выхаживал своими белыми ручками, пока не возвратил к жизни!

Эти язвительные слова были сказаны добрейшим тоном, что было в обычае у друзей, хотя иной усмотрел бы в них смертельное оскорбление. Оба погрузились в молчание, но наконец Гуг не выдержал:

— В самом деле, Гоф! Ведь должно же быть хоть какое-нибудь средство… ну, сделай усилие — подумай!

— Да, верно, должно быть, — вздохнул тот, — но ты обращаешься ко мне, словно я его уже знаю, а я далек от этого. Я даже не могу примерно сказать, откуда начать и как подступиться. Первым делом мне в голову пришло обратиться к остальным собратьям. Сколько их сейчас в Заморье?

— Понятия не имею. Вот проклятье! Де Фермой наверняка знал. Надо было у него спросить.

— Поздно. Что, если послать Арло собрать сведения о дружественных семействах в Заморье? Это ведь нетрудно?

— Конечно — если только он поедет. Обычно я его не нагружаю такими поручениями, потому что они связаны с разъездами, а нам известно, как опасно сейчас на дорогах. Но с тех пор, как я отгородился от людей, Арло стал моими глазами и ушами, поэтому у него, возможно, уже есть такие сведения. Давай-ка спросим.

Арло тотчас же явился на зов Гуга, выслушал вопрос и начал перечислять по кончикам пальцев:

— Арчибальд Сент-Аньян, Гондемар Арлезианский, Пейн Мондидье, Роланд де Россаль, Жоффрей Биссо — ну и вы двое.

— Пейн? Разве Мондидье в Заморье?

— И да, и нет. — Арло, заметив недоумение Гуга, пожал плечами. — Он то здесь, то не здесь — по крайней мере, мне так было сказано.

— Кем сказано, и почему ты не сообщил мне?

— Мне говорил Арчибальд Сент-Аньян, а на вас в то время снова напала охота побыть одному. Это было давно, не один год назад. А потом я и сам забыл — решил, что, если бы Пейн захотел бы повидаться с нами, он бы приехал. А он и не подумал.

Гуг растерялся, но ничего более не спросил, потому что вспомнил: речь шла лишь о дружественных семействах. Тем не менее все названные рыцари были членами ордена. Наконец де Пайен поинтересовался:

— Итак, ты больше никого подобного не знаешь в Заморье?

— Знаю, — с самым невозмутимым видом ответствовал Арло. — Но все эти, не считая Пейна, без конца приходили в надежде повидаться с вами, пока вы там… уединялись сами с собой. Я подумал, что про них вам будет интересно узнать в первую очередь.

— Что ж, верно. — Гуг метнул быстрый взгляд на Сент-Омера, лицо которого оставалось непроницаемым. — Я почти всех их знаю — про Арчибальда и Пейна речи нет, — но я не думал, что они все еще здесь. С Жоффреем Биссо я виделся, а про Гондемара слышал, хотя и ни разу не встречал. Судя по отзывам, он достойный малый. А этот Россаль — он кто?

— Очередной новичок… если не считать, что он здесь уже семь лет. Он, едва приехал, сразу явился по вашу душу, и, хотя я не пустил его к вам, он настырно приходил вновь и вновь. Но к тому времени вы меня уже достаточно вышколили и вразумили, поэтому, после первого легкомысленного упоминания о нем, я больше не сообщал вам о его визитах. Раз уж вы не выказали интереса к его личности, я не стал вмешиваться.

— Хм… Ладно, теперь он меня снова заинтересовал. И все прочие. — Гуг обернулся к Сент-Омеру: — Что скажешь, Гоф?

Тот прихотливо пожал плечами, но кивнул одобрительно, и де Пайен снова обратился к Арло:

— Тебе нетрудно устроить нам встречу?

— Смотря когда.

— Желательно поскорее, но все будет зависеть от срока, который тебе потребуется, чтоб разыскать этих людей и пригласить их сюда. Сколько, по-твоему, это займет времени?

Арло повел могучими плечами и поскреб подбородок.

— Смотря где они сейчас. Дайте мне недельки две на то, чтобы выяснить, будет ли трудно связаться с ними, — тогда и скажу поточнее. Могу я на это рассчитывать?

— Да, дружище, бесспорно, — просиял де Пайен. — Со всеми твоими «смотря» у нас просто нет другого выхода. Более того — всего час назад мне и мысль бы не пришла, что я буду тебя об этом просить. Так что располагай временем как хочешь — но не злоупотребляй! А теперь скажи мне по совести, Арло, — почему ты выбрал и назвал именно этих людей из всех, про кого раньше слышал?

Арло приосанился, смерил взглядом сначала своего хозяина, затем Сент-Омера и покачал головой, словно не понимая, почему его просят объяснить столь простую вещь.

— Сир Гуг, — язвительно провозгласил он, особенно налегая на «сира», — мы с вами неразлучны с тех пор, как были еще мальцами. Я ведь не круглый болван, слепец или ротозей, чтоб не заметить, что в шестнадцать лет вы, вслед за вашими друзьями, вступили в какое-то сообщество, скрывающее свою деятельность от остального мира. Меня оно не касается — ни раньше, ни впредь, — и мне нет интереса вникать, что там к чему, но я знаю, что для вас это важно, поэтому я поневоле по крупицам собираю и запоминаю полезные сведения — сам не знаю зачем. Вот почему эти ваши дружественные семейства мне тоже небезразличны, а среди них, думается мне, я давно вычислил тех, кто принадлежит к вашему сообществу.

Де Пайен кивнул с окаменевшим лицом:

— Хорошо объяснил, очень доступно… Будем считать, что твои знания безвредны и даже полезны, иначе как бы нам не пришлось тебя убить за такую сообразительность.

— С этим вы запоздали, сир. Я ведь уже все растрезвонил про вас, и меня щедро наградили за мою уступчивость. Когда же мне начинать розыски этих молодцов?

— Сейчас, сегодня, немедленно.

— Значит, завтра, — кивнул Арло. — Я возьму с собой Джамаля и поеду под видом его приятеля. Вернусь, когда обнаружу всех ваших знакомцев, а пока поручу вас обоих заботам Джубаля, иначе вы помрете с голоду.

Он повернулся и вышел, оставив друзей вдвоем.

— По-моему, это довольно скоропалительное решение — собрать всех вместе, а?

Гуг де Пайен передернул плечами:

— Наверное, но мы и так долго откладывали. Мы с тобой рассуждали, что неплохо бы созвать собратьев. Теперь как раз подходящее время — если только удастся их всех найти. Даже если мы ничего не решим с раскопками, порученными нам высшим советом, братии будет полезно встретиться и повторить ритуалы после столь долгого перерыва.

— Да, если их кто-то еще помнит.

— Я помню, Годфрей, и ты тоже вспомнишь. Мы же оба умеем читать и можем повторять их время от времени, в случае необходимости. Увидишь, это будет нетрудно — и нам, и всем остальным. Мы когда-то так зазубрили всю церемонию, что теперь она сама придет на память — лично я в этом не сомневаюсь.

— Может, ты и прав… Но знаешь, здесь ведь есть и прочие… есть молодые члены ордена, о которых мы ничего не знаем.

— Да, для меня это не секрет. Тем не менее на нашем первом собрании мне хотелось бы видеть людей, которых я знаю и которым, что гораздо важнее, могу доверять…

Гуг двинул бровью и замолчал, потом добавил:

— Вижу по глазам, что ты хочешь у меня спросить: неужели я не доверяю всем без исключения собратьям? А я тебе отвечу: да, не всем. Они ведь просто люди, Годфрей, и подвержены слабостям. Я достаточно насмотрелся здесь, в пустыне, на тех, кто впадал в различные соблазны, и это отбило у меня желание верить человеку, которого я не успел узнать поближе. Пусть это тебя ужасает, но я теперь такой, какой есть.

Сент-Омер встал и блаженно потянулся, так что косточки захрустели.

— Меня это вовсе не ужасает, — наконец признался он. — Я придерживаюсь того же мнения, хотя и по другой причине. Когда четыре года проведешь в кандалах у весла, начинаешь понимать, как мало людей достойны жить на свете, — про доверие вообще умолчу. Поэтому пусть нас будет поменьше.

— Вот-вот, хотя бы на первых порах. Положимся на Арло — он устроит встречу, как только сможет.

— Где ты их соберешь? Ритуалы требуют песнопений, произнесения вслух, поэтому нам стоит озаботиться выбором места… Если вдуматься, это непросто осуществить. В Заморье тоже хватает интриг и политических заговоров, но они касаются придворных и духовенства, у которых есть свои укромные уголки в замках. И совсем другое дело — собрать рыцарей наподобие нас, так, чтобы ни наших встреч, ни наших дел никто не увидел — я уже не говорю про тайные ритуалы.

— У Ибрагима Фаррака — ты еще с ним не знаком. Однажды, давно, я спас жизнь его любимого сына, и с тех пор мы друзья. Он понимает, что значит молчание и скрытность, как и восемь его сыновей, и у него лучший постоялый двор во всем Заморье. Я договорюсь, чтобы мы могли остановиться у него на время собрания, а уж Ибрагим позаботится, чтоб нас в это время никто не видел и не беспокоил. Дружище, доверься мне — это совсем не повод для беспокойства.

* * *

Арло не подвел: за истребованные две недели он навел справки обо всех пяти упомянутых рыцарях и, посоветовавшись с де Пайеном о наиболее удобном для встречи дне, второго октября вновь отправился в путь, также обрядившись в просторные и длинные туземные одежды. Арло предстояло лично увидеться с каждым и передать ему весть о собрании в Иерусалиме, назначенном на последний день месяца — праздник Всех святых. Поскольку Гуг не представлял, сколько времени может занять задуманное им действо, он наказал Арло предупредить гостей о неделе или даже десяти днях, которые им предстоит провести в городе.

Наконец назначенный день настал, и Гуг с Годфреем с нетерпением предвкушали встречу со старыми друзьями. Арло вернулся на целую неделю раньше и заверил их, что все пятеро, включая Пейна Мондидье, непременно прибудут. Тогда де Пайен известил воеводу, стоявшего во главе шампанского отряда — поскольку и граф Гуг, и его помощник уже отбыли во Францию, — что он отлучится на две недели, чтобы увидеться со своими давними друзьями, с которыми расстался много лет назад. Затем он наведался на постоялый двор Ибрагима Фаррака и восьми сыновей, чтобы заручиться обещанием разместить и кормить его гостей как подобает. Только после этого Гуг счел, что приготовления к собранию завершены.

Теперь, когда его добровольное молчание закончилось, Гугу казалось, что друзья не слишком торопятся на встречу. Он вдруг осознал, сколь много они значат для него. Как и верный Арло, они были немногими, чей образ сохранился в его памяти незапятнанным после жестокостей взятия Иерусалима. За исключением Гондемара, де Пайен давно и близко знал каждого из них, чтобы думать — более того, верить — что они не имеют отношения к тем ужасам, которые отдалили его от всех прочих. Судя по отзывам, Гондемар был не хуже прочих.

Гуг начинал уже тревожиться, почему гости задерживаются, когда первые двое наконец вынырнули из густого облака дорожной пыли, поднятой внушительных размеров караваном — не менее ста верблюдов, тяжело груженных иноземными товарами. Ни толстый слой осевшей на лицах грязи, ни дорожки пота на щеках — признаки путешествия длиной в несколько сот миль по дорогам пустыни — не могли ввести де Пайена в заблуждение: всадниками, скакавшими бок о бок, были здоровяк Арчибальд Сент-Аньян, храбрый воин и приятный собеседник, и Пейн Мондидье. Последнего Гуг не видел уже с десяток лет.

К счастью, Гуг, Годфрей, Арло и Джубаль, приставленный к Сент-Омеру в качестве слуги и телохранителя, ждали гостей у караван-сарая Ибрагима Фаррака и предупредили владельца о чудовищной жажде, которую наверняка выкажут приезжие. Правда, для них было загадкой, с какой стороны покажутся приглашенные. Сент-Аньян и де Мондидье в сопровождении проверенных слуг прибыли через северные городские ворота; оставалось только гадать, откуда появятся другие, поскольку Арло нашел их обоих к югу от Иерусалима: Гондемара неподалеку от Вифлеема, а четвертого участника, Роланда де Россаля, в окрестностях Иерихона. Он и предложил переместиться к юго-восточным воротам и ждать путников там, поскольку, как разумно отметил он, та дорога шире и многолюднее, а значит, безопаснее.

Выпив к тому времени изрядное количество кружек местного горького пива, все оседлали коней и обогнули городскую стену с внешней стороны, направляясь к небольшой возвышенности, откуда были хорошо видны прибывающие в Иерусалим путешественники. Вблизи городской ограды путникам уже ничего не грозило.

Надвигались сумерки, а в юго-восточные ворота по-прежнему никто не входил, и новоприбывшие начали потихоньку роптать, хоть и полушутя, что им, дескать, приходится терпеть столько неудобств. По их признанию, они проделали долгий изнурительный бросок по пустыне, а теперь, вместо того чтобы дать им поесть и отдохнуть, их потчуют крепким пивом и заставляют часами жариться на солнце в ожидании гостей, которые и не думают появляться. С этими доводами было трудно спорить, и, пока де Пайен придумывал достойный ответ, он заметил, что Арло вдруг выпрямился в седле, придав копью боевое положение.

— Что? — вскрикнул Гуг, почувствовав необъяснимую тревогу.

Арло не отвечал, пригнувшись к конской холке и напряженно всматриваясь в темнеющий горизонт.

— Проклятье, ты что, оглох? Что случилось, Арло? Что ты там видишь?

— Беда. Взгляните вон туда, на скалы справа от нас, в тени под горой.

Де Пайен сощурился, пытаясь что-нибудь разглядеть в лиловом полумраке подступающей ночи, и уловил в нем некое движение. Какие-то люди шли в их направлении, и, всмотревшись внимательнее, Гуг понял, что же так не понравилось Арло: пешие путники не то чтобы бежали со всех ног, но шли скученно и необыкновенно быстро. Из-за пропыленных одежд они были почти неразличимы с такого расстояния на фоне песчаной пустыни, и де Пайену поначалу показалось, что за людьми гонятся всадники.

Вскоре он понял, однако, что всадники, наоборот, прикрывают путников от некой опасности, грозящей им с тыла. Они подгоняли и без того поспешающих ходоков, тесня их конскими телами и ими же загораживая людей от неведомого неприятеля: несмотря на то что Гуг пока не разглядел никаких преследователей, он ни минуты не сомневался, что они существуют.

— Паломники, — проворчал он, — и семь всадников. Может, это и есть наши гости, даром что их больше, чем трое?

Пристроившийся слева Сент-Омер откликнулся:

— Конечно. Они могли пристать к этому каравану. Вон Россаль — я узнаю его даже с такого расстояния, а двое рядом с ним, должно быть, де Гондемар и де Биссо. Кто другие — не знаю. А почему, собственно, они…

Он умолк на полуслове, поскольку из-за выдающегося отрога скалы в полулье от них показалась еще одна стремительная кавалькада. Ответа на вопрос уже не требовалось, и Гуг спешно рассчитывал скорость, время и расстояние.

— Разбойники захватят пилигримов раньше, чем мы проделаем половину пути, — подытожил он, — но если двинемся прямо сейчас, то можем еще отвлечь их. Вы с нами?

Послышались хорошо знакомый скрежет вынимаемых из ножен мечей, стуки и шлепки по шлемам, которые всадники поспешно водружали себе на головы. Сам Гуг де Пайен уже успел пришпорить коня и пригнуться в седле, метя длинным копьем в сторону неприятелей, которые теперь приблизились настолько, что он смог их сосчитать. Налетчиков было пятнадцать или шестнадцать — точнее Гуг пока не разглядел — более чем достаточно, чтобы одолеть группу из семи всадников. Тем не менее разбойники никогда не отличались дисциплинированностью и не лезли на рожон, если у них не было явного перевеса, поэтому де Пайен надеялся, что подкрепление из восьми воинов устрашит нападавших.

Его расчет оказался верен: бандиты уже подобрались к группе паломников, меж тем как Гуг со своими тяжеловооруженными товарищами были еще на значительном расстоянии и не представляли для них серьезной угрозы. Зато сам вид спешащего на выручку путникам подкрепления смутил налетчиков, и семеро всадников умело воспользовались минутой их нерешительности. Они немедленно выстроились фронтом и врубились в середину разбойничьей шайки, расколов ее на две части. Двое бандитов остались неподвижно лежать на земле.

Оценив обстановку, разбойники развернули коней, пытаясь воссоединиться и повторить попытку нападения на безоружных пилигримов, но их будущие жертвы теперь не были беспомощными: спешащая на выручку кавалькада из восьми всадников успела покрыть половину из намеченного расстояния, и события стали развиваться с неимоверной быстротой. Уже слышен был лязг доспехов франкских рыцарей, восседавших на боевых конях, и налетчики в мгновение ока сообразили, что их численный перевес обратился в ничто. Окончательно разделившись, они кинулись наутек, уповая на то, что франки не пустятся за ними в погоню и дадут улизнуть.

Однако де Пайен не собирался давать мародерам возможность уйти безнаказанными. Кровь его взыграла, он натянул поводья и рванулся вслед за разбойниками, угадав, что семь его товарищей мчатся за ним, не отставая. Но он не мог даже предположить, что другие семеро также присоединились к ним и образовали кавалькаду из пятнадцати рыцарей и слуг. Удирающий враг, видя этот грозный клинообразный отряд, не мог более думать ни о чем, кроме собственного спасения.

Проскакав более одного лье, де Пайен сообразил, что почти стемнело и легко снаряженные разбойники заманивают их все дальше в глубь пустыни. Там кочевники-бандиты намеревались вновь обрести недавно утраченное преимущество.

Гуг неохотно осадил коня и направил отряд обратно к городу, который к этому времени давно скрылся из вида. Настроение у всех было приподнятое; ликование, охватившее друзей при встрече и усиленное приключением и погоней, долго не рассеивалось. Направляясь к Иерусалиму, они оживленно беседовали.

Среди семерки и вправду оказались Гондемар, Россаль и Биссо, а четверо других были Гугу незнакомы. Двое из них были рыцарями, а двое других — оруженосцами. Хотя незнакомцы номинально подчинялись королю Балдуину Второму, в Иерусалим они прибыли в качестве гостей, приехав по службе из древнего укрепленного города Кесарии. Друзья Гуга примкнули к ним три дня назад, решив, что вместе путешествовать легче и безопаснее, поскольку только очень самонадеянная и хорошо организованная банда решится напасть на отряд из семи тяжело вооруженных франков. В последний день пути они нагнали группу пилигримов и сопровождали их до того момента, когда почувствовали преследование. Оказалось, что отряд Гуга заметил разбойников почти одновременно с ними.

Когда всадники достигли места стычки, никого из паломников там уже не осталось, и неудивительно: когда подоспела подмога, путники были вблизи городских стен и вполне могли дойти до Иерусалима самостоятельно. Очевидно, они не стали ждать в темноте возвращения спасителей только затем, чтобы выразить им свою благодарность, а сочли более разумным найти себе приют до наступления ночи — тем более что де Пайен со товарищи погнались за бандитами на свой страх и риск. Разбойники вполне могли расправиться с его отрядом и вернуться за упущенной добычей.

Один из кесарийских рыцарей — тот, что помоложе — возмущался, что разбойники осмелились приблизиться к самим городским стенам: он всего два года провел в Заморье, но никогда не был в Иерусалиме. Этот молодой задира по имени Антуан — де Пайен так и не запомнил его фамилии — распалялся гневом, простительным по его юности и неопытности. Он рвал и метал, мол, дисциплина в самом центре и сердце королевства разболталась так, что наглый неприятель, не задумываясь, того и гляди перелезет через иерусалимские стены. Де Пайен и его спутники молча выслушивали эти поношения, переглядываясь друг с другом, то и дело кривясь и хмурясь, но ни один из них не решался разочаровать неискушенного в здешних делах рыцаря и приоткрыть ему глаза на истинное положение вещей касательно охраны Иерусалима.

Конец этого дня — как мало ни осталось от него после того, как семеро друзей устроились в гостинице Ибрагима Фаррака — прошел очень весело. Некоторые из соратников не виделись много лет, хотя все они некогда вместе брали Иерусалим и внесли свою лепту в создание нынешнего королевства. Впрочем, вскоре товарищи вынуждены были договориться о встрече на следующий день, чтобы сначала напомнить друг другу подзабытый ход ритуалов ордена, а затем, ближе к ночи, исполнить церемонию — по их расчетам, впервые на Святой земле. Потом де Пайен отправил всех отдыхать, рассудив, что здоровый сон скажется на его друзьях благотворнее, чем болтовня до вторых петухов.

Все безропотно подчинились, и Гуг тоже улегся, но понял — сначала с удивлением, потом с неудовольствием, — что не может заснуть. Он долго лежал без сна, и голову его распирало от мыслей. Наконец перед рассветом дрема все-таки одолела его, но вскоре Гуг опять вернулся к бодрствованию, чувствуя, будто и вовсе не спал.

ГЛАВА 6

Семеро братьев ордена Воскрешения почти весь последующий день, с раннего утра до обеда, вспоминали и повторяли основные ритуалы церемонии, которую собирались исполнить вечером. Они заперлись в самой большой из отведенных им в караван-сарае комнат и приставили к ней снаружи надежную охрану. В ней де Пайен и собратья открыли сундук с регалиями, отправленными графом Гугом, и расставили их по местам, придав тем самым, насколько возможно, просторному помещению подобие храма на их родине, где некогда проходили собрания. Завершив все приготовления, они тщательно заперли за собой двери и разошлись по своим комнатам готовиться к предстоящей церемонии.

Все прошло очень гладко: де Пайен руководил обрядом, в котором каждый из рыцарей исполнял отведенную ему роль. Завершив последний ритуал, собратья осознали небывалость свершенного ими мероприятия. Не желая терять охвативший всех душевный подъем, они вместе поужинали в той же комнате, что недавно служила им храмом, а после великолепной трапезы не спешили встать из-за стола и неторопливо беседовали.

Тема разбоя возникла сама собой, и все вспомнили об упреках, высказанных накануне молодым кесарийским рыцарем, не желавшим верить, что недавний случай на пути в Иерусалим — обычное дело. Взяв за отправную точку рассуждения Антуана, де Пайен рассказал пятерым гостям о беседе меж рыцарями Госпиталя, подслушанной им несколько месяцев назад и объяснявшей политическую подоплеку процветания бандитизма на дорогах королевства. Он заострил внимание всех на нежелании короля Балдуина жертвовать своими скудными ресурсами в воинах и вооружении, поскольку вкупе со своими советниками считал проблему не стоящей внимания.

Покончив с этой темой, де Пайен без всяких предисловий перешел к изложению необычных указаний, привезенных из Амьена, от высшего совета ордена, Гаспаром де Фермоном. Гуг дословно и очень кратко повторил сообщение посланника, не прибавив никаких собственных замечаний, и попросил друзей поделиться их мнениями. В тот вечер он мог не беспокоиться о безопасности их встречи и надеялся, что собратья прямо и честно выскажут, что думают по этому поводу. Комната, в которой они сидели, более не напоминала храм: все его внешние признаки были убраны, регалии спрятаны обратно в сундук. В комнате было две двери, одна из которых вела в кухню. Оба входа тщательно охранялись от вторжения и подслушивания, к тому же де Пайен твердо знал, что Ибрагим никогда не позволит посторонним тревожить покой его гостей. Арло дежурил у главной двери, Джубаль — у выхода в кухню.

Когда пятеро гостей выслушали приказ, полученный из Франции, их первоначальной реакцией было недоверие, смешанное с озлоблением, поскольку им немедленно стало ясно, что выполнить указание невозможно, — то, что еще до них поняли Гуг с Годфреем. Де Пайен молча сидел, выслушивая их возмущенные слова, старательно избегая высказывать собственное мнение или оценку — он просто давал возможность друзьям излить эмоции.

В конце концов все пятеро пришли к одному и тому же мнению, хотя и разными путями: требование совета — не более чем чудачество, которое невозможно осуществить, не поставив под угрозу непременное условие секретности самого ордена. Во всяком случае, ни за что нельзя было обнародовать сведения о спрятанных сокровищах — с этим постулатом согласился каждый присутствующий, — поскольку подобные действия, как их некогда предупреждали, всенепременно вызовут пристальное внимание со стороны церковных и государственных чиновников, а значит, подорвут анонимность их древнего сообщества. Только глупец или скопище глупцов, никогда не видавших ни Иерусалима, ни самой местности, где расположен храм, и потому не представлявших, насколько он открыт обзору, могли выдумать столь вопиющую нелепость и подать ее под видом приказа.

Де Пайен спокойно ждал, пока приступ праведного гнева утихнет, как и негодующие возгласы собратьев, но стоило ему поднять руку, призывая друзей к вниманию, как все немедленно смолкли и к нему обратились шесть пар глаз. Гуг поочередно поглядел на каждого и кивнул, словно одобряя ход своих действий, а потом, запинаясь, тихо обратился к собравшимся:

— Друзья, у меня созрел план, которым я хотел бы с вами поделиться… Эта мысль пришла ко мне только сегодня ночью… и я с открытой душой могу признаться вам, что сначала я принял ее за чистой воды безумие — следствие предвзятого отношения к тому, что нас просят выполнить… Потом я долго лежал и бодрствовал, размышляя и взвешивая все за и против, которые могло подсказать мне мое благоразумие. И вот, когда голова у меня уже шла кругом — получится или ни не получится задуманное, — я наконец заснул. Спал я, по-видимому, совсем чуть-чуть, потому что сейчас мне кажется, что я и вовсе не смыкал глаз с позавчерашнего вечера. Но когда на рассвете я пробудился, я уже понял, что нелепое и безумное заблуждение моего рассудка может нам сгодиться. Чем больше я думал о нем в течение дня — оно не шло у меня из ума на протяжении всей церемонии, — тем больше убеждался, что оно не только вероятно, но и осуществимо… хотя бы потому, что ничего подобного еще не бывало, и сама идея дает нам возможность стать невидимыми на виду у всех.

Гуг приумолк и откинулся на спинку сиденья, скрестив на груди руки и ожидая, что скажут другие, но все замерли в молчании. По лицам собратьев можно было без труда угадать, что они ждут изложения пришедшего ему в голову плана. Де Пайен фыркнул и отпил глоток из кубка, заботливо поставленного перед ним кем-то из друзей, пока он говорил. От крепкого красного вина Гуг сморщился и вытер губы тыльной стороной ладони, затем продолжил:

— В сложившейся в Иерусалиме иерархии власти есть два человека, которых во многих отношениях можно назвать соперниками; я подозреваю, что они действительно недолюбливают и даже ненавидят друг друга… Это мое личное мнение, сложившееся вопреки тому, что во многих сферах они выступают заодно. Эти два человека — король Балдуин Второй и патриарх Вармунд де Пикиньи, архиепископ Иерусалимский. Оба наделены большими полномочиями, оба защищены своими титулами, и у каждого свой круг общения — у одного государственный, у другого — церковный. Им приходится поддерживать сносные отношения, поскольку выбора нет: они вершат многие дела вместе, следовательно, зависят друг от друга. Лишь по одному вопросу они никак не могут прийти к согласию — как раз по поводу разбоя, которым так возмущался наш молодой гость из Кесарии. Балдуин лишь недавно надел корону, но отношение к этой проблеме он перенял у своего предшественника, поэтому можно сказать, что смерть прежнего монарха не принесла патриарху облегчения. Те оба годами рядили об этом, но теперь, когда новый король вступил на трон, решение вопроса не сдвинулось ни на йоту по сравнению с началом спора.

Никто из слушателей не шевелился, настолько их внимание было поглощено речью Гуга, хотя пока он не сказал ничего необычного или удивительного. Лишь по его сосредоточенному виду они могли угадывать, что вскоре услышат нечто новое — вполне возможно, нечто исключительной важности. Де Пайен меж тем продолжал:

— С каждым годом, прослышав, что Святая земля стала безопасной и уже освобождена от турок-сельджуков — на самом деле, она безопасна лишь по слухам, — пилигримы толпами пускаются в путешествие по святым местам, тем самым подпадая под сферу полномочий и ответственности патриарха. Именно поэтому архиепископ умоляет короля предпринять хоть какие-нибудь меры по защите этих простаков, глупее которых свет не видывал, добровольно идущих на заклание. У большинства из них нет при себе никакого оружия, кроме деревянных дощечек — что-то вроде личных меток. Редко у кого найдется даже нож, а меч, топор или хотя бы лук встретишь у одного на целую тысячу. Они непоколебимо убеждены, что на пути паломничества избегнут дьявольских нападок и отыщут прощение и вечное спасение. Они слепо верят, что Бог и сонм Его ангелов охранят их в дороге, поэтому не принимают никаких мер предосторожности, не пытаются хоть как-то себя оградить от разбойников. И вот они прибывают сюда, как скот на убой, а рыскающие вдоль дорог тучи бандитов им рады-радешеньки! Многие из пилигримов идут как раз по этой дороге — из Яффы в Иерусалим. Им приходится преодолевать около сорока миль, и путь их пролегает в непосредственной близости от Аскалона, который, как известно, и есть змеиный рассадник — все его жители промышляют нападениями на беззащитных христианских паломников. С каждым годом количество паломников растет, а раз уж они представляют собой такую легкую добычу, то растет и число разбойников. Они объединяются во все более крупные банды, часть которых уже напоминает настоящие армии, и их набеги становятся день ото дня все наглее, ведь они убеждены, что никто не отомстит им за содеянное, никто не потребует награбленное обратно…

Де Пайен смолк и оглядел всех поочередно.

— Вот суть доводов, услышанных мной той ночью неподалеку от Иерихона в беседе рыцарей Госпиталя. Положение стало настолько возмутительным, что люди искренне начали полагать, будто госпитальеры призваны каким-либо образом найти выход из него — это и смехотворно, и страшно одновременно, потому что, как всем нам известно, рыцари Госпиталя — лишь громкое название. В действительности они монахи, и всегда были монахами — братьями ордена Святого Бенедикта, давшими священный обет послушания и самоотречения. Эти люди не могут сражаться — во-первых, они просто не умеют, а во-вторых, им это запрещает устав ордена.

— Почему же король бездействует?

Это спрашивал Гондемар. Де Пайен едва заметно пожал плечами:

— Говорит, что он не в состоянии, говорит, что у него нет ни людей, ни средств, — и я ему верю. Одна часть его войск растянута вдоль границ королевства, другая охраняет главные крепости и замки; их первейшая обязанность — не допустить вторжения. Признавая свою несостоятельность в этом деле, Балдуин нисколько не преувеличивает и не пытается увильнуть от проблемы. Истинное положение вещей очевидно для всякого, кто способен отнестись к ситуации без предубеждения. Балдуин вынужден заботиться об охране границ и благосостоянии всего королевства. Он не может позволить ослабить оборону, послав войска ловить по дорогам всякий сброд, эти банды оборванцев. Тем не менее истина представляет собой дилемму: если Балдуин хочет добиться процветания своего города, он не может далее мириться со сложившейся ситуацией. Для поддержания безопасности в Иерусалиме король должен найти средство защитить от разбойников и подъездные дороги, и самих путешественников.

— В общем, ничего нельзя сделать, — грустно констатировал Арчибальд Сент-Аньян.

Де Пайен обернулся и посмотрел на него в упор.

— Верно, ничего… сейчас, по крайней мере. Нет ничего, никакой действенной силы, которая полностью удовлетворила бы требования, не сказавшись отрицательно на других сторонах жизни королевства, возможно даже, самым роковым образом. Поэтому, пока такой данности не объявилось, сделать ничего нельзя…

— И пилигримы будут погибать и впредь.

— Боюсь, что так.

Тут вмешался Пейн Мондидье:

— Гуг, а что там у тебя был за план? Ты ведь говорил, что придумал, как нам раскопать храм, разве нет?

— Говорил.

— И он имеет какое-то отношение к вопросу о паломниках?

— Возможно. Как знать.

— Как это? Давай-ка рассказывай, как мы совершим невозможное и убьем сразу двух зайцев!

Де Пайен почесал затылок.

— Не знаю, убьем ли, но… вам вчера понравилась погоня за теми бандитами? Мне лично да, и я бы еще разок повторил, если бы понадобилось. Но поняли ли вы… подумали ли о том, что мы с вами совершили?

На лицах слушателей Гуг прочел непонимание и пояснил:

— Мы дали отпор. Мы их отпугнули, и если бы их даже было в два раза больше, результат был бы тот же. Наше появление было столь неожиданным, что они не успели ничего предпринять и задали стрекача. Может быть, впервые за много лет… здесь, в Иерусалиме, кто-то попытался сразиться… проучить этих тварей. Это были мы. Мы их разогнали, и вот тогда-то в мой разум и запали первые семена новой идеи. А теперь она окончательно проросла.

— Ну, Гуг, говори же, что за идея!

Де Пайен помялся, склонив голову набок.

— Вот, собственно… Я подумал, что мы могли бы объединиться в отряд для защиты паломников — или, вернее, ядро отряда.

Сент-Аньян тут же накинулся на него:

— Это дурь, и больше ничего. Ты с ума сошел, Гуг! Даже если бы нас привлекла эта идея, де Шербур никогда не отпустит меня со службы из-за такой ерунды — рыскать по пустыне с целью защиты каких-то вшивых, никому не нужных голодранцев — тогда как у него самого есть для меня ответственные поручения. Ставлю пари, что ни один из ваших сеньоров на это не согласится. Не забывайте, что честь обязывает нас покорно и терпеливо исполнять вассальный долг, что мы клялись в вечной преданности.

— Я подумал и об этом, — спокойно парировал де Пайен, — и продолжаю размышлять. Как давно ты состоишь на службе у де Шербура?

— С тех пор, как Папа объявил первый поход, — стало быть, двадцать лет.

— Не кажется ли тебе, что ты уже достаточно ему послужил?

— Кому — Папе или Карлу Шербурскому? И что значит — достаточно? Ты как-то странно изъясняешься, Гуг.

— При всем к тебе уважении я не соглашусь. Ничего странного я тут не усматриваю, Арчибальд. Напротив — я устал и истомился, к тому же получил заведомо невыполнимый приказ, поэтому я поневоле ищу выхода из ситуации. Я подумываю оставить службу.

Сент-Аньян метнул на него сердитый взгляд:

— Что значит — оставить службу? Ты хочешь сказать, что отказываешься от обязанностей по отношению к графу Гугу? Но ты не должен, и никто не может так поступить: мы на всю жизнь связаны рыцарской клятвой.

— Но ее в силах отменить другая, более священная клятва.

За этими словами последовало молчание; собеседники Гуга казались ошеломленными и озадаченными. Наконец Мондидье опомнился:

— Более священная клятва? Ты подразумеваешь церковную клятву? Священный обет?

— Да, я имел в виду монашество. Я рассматривал возможность стать монахом.

Де Пайен увидел, как все невольно разинули рты, и широко улыбнулся:

— Говорил же я вам, что сначала эта мысль показалась мне чистым безумием. Теперь она и вам кажется такой же, но отнеситесь к ней терпимее и выслушайте меня. Я пока не до конца проследил все ходы и выходы своей задумки, но что-то подсказывает мне, что я двигаюсь в верном направлении. Итак, смотрите…

Де Пайен поднялся из-за стола и начал расхаживать по комнате, позволив словам свободно изливаться по мере развития рассуждения, широко жестикулируя для пущей убедительности и отмечая важные моменты прикосновением к кончикам пальцев.

— Значит, два человека — король и патриарх. У обоих одинаковая забота — скорейшая, насущнейшая необходимость восстановить порядок, охранить дороги, защитить все возрастающий поток паломников, прибывающих на эту благословенную землю, — но ни одному из них такая задача не по плечу. Король из стратегических соображений не может для этих нужд выделить, и не даст — ни одного рыцаря, а у архиепископа как у церковника просто нет собственного ополчения, хотя оно ему сейчас сильно пригодилось бы. Далее, котелок и так уже полон до краев, а тут в варево бросают еще один компонент, который только усугубляет положение: и король, и архиепископ настроены поощрять заселение королевства по причинам, очевидным для всякого, кто понимает, что означает процветание.

Гуг смолк и подождал, пока они обдумают сказанное, и продолжил изменившимся голосом:

— Послушайте, я понимаю, что все это вам совершенно не интересно. Все это для вас чепуха и докука, от которой вы спешите отвязаться и взвалить ее на тех, кому она ближе. Вы же предпочитаете жить своей жизнью, следуя предписаниям рыцарского кодекса и собственной совести. Но прислушайтесь к моим словам, поскольку они, так или иначе, касаются каждого из присутствующих. Мы просто обязаны задуматься над этим — прямо сейчас. Мы должны озаботиться — сейчас или никогда! Иерусалимское королевство, то есть государство и Церковь, для роста и преуспеяния нуждаются в привлечении поселенцев — крестьян и купцов… словом, жителей. Не солдат, а обычных людей, обеспечивающих продовольствием и товарами воинов, то есть нас с вами. Но поселенцы в основе своей — мирные земледельцы, и они сюда не поедут до тех пор, пока не убедятся, что это безопасно. Они не повезут жен и детей в гиблое необжитое место. Думать иначе — значит витать в облаках. Но, даже сознавая это, король бессилен что-либо сделать, уверяя, что его гнетут прочие нужды и обязанности…

Гуг еще раз оглядел собрание.

— И вот, приняв во внимание все вышесказанное, представьте, что я отправляюсь прямиком к архиепископу Вармунду де Пикиньи и говорю ему, что я, как и часть моих старых товарищей, доблестных воинов, прославленных крестоносцев, устали от боев и тягот военной жизни и вымотаны постоянными и повсеместными зверствами и убийствами. Дескать, поэтому наше единодушное решение — оставить воинскую службу, покаяться в грехах и вступить на путь монашества… Все мы без исключения живем здесь по многу лет, и только у двоих на родине остались жена и дети. Впрочем, никого из нас там не ждут, и никто из нас не собирается возвращаться. Нам довелось полюбить эту землю больше, чем Францию, потому что вот уже более двух десятков лет она кормит и оберегает нас. По этой причине мы не можем измыслить ничего лучшего и более желанного, чем удалиться от мирской жизни и связать себя монашеским обетом, проведя остаток жизни здесь, в Святой земле, ставшей нам духовным обиталищем, в молитве, мире и уединении. Как вы думаете, что он ответит?

— Сочтет тебя помешанным и упрячет под замок, — проворчал Сент-Аньян. — Ты же рыцарь, служака — какой из тебя монах? Это так же ясно видно, как белое пятно на черной кошке.

Собратья заулыбались, хотя и неуверенно, но де Пайен по-прежнему ждал, пока они выскажутся, молча переводя взгляд с одного на другого. Мондидье откашлялся, поерзал на месте и хрипловато начал:

— Забавный у тебя замысел, Гуг. Может, патриарх и позволит… хотя ему от этого никакой пользы.

Де Пайен обменялся озадаченным взглядом с Сент-Омером и обратился к Мондидье:

— Почему? Что ты хочешь этим сказать, Пейн? Объясни-ка.

— Ну, я считаю, что если он и станет слушать твою басню, то лишь по той причине, что мы, то есть ты и твои друзья, — славные рыцари. Он мог бы использовать наши умения и опыт. Но если мы, как ты предлагаешь, ударимся в монашество, наши боевые навыки станут ему бесполезны. Монахам не положено драться, даже словесно, хотя они только этим и занимаются. Но сражаться с оружием в руках? Нас предадут анафеме.

— Вот-вот, Корка, анафеме. Очень точно сказано. Приняв нас в монахи, он не сможет воспользоваться ни нашей отвагой, ни нашими умениями, ни дисциплиной, ни мастерством. От нас будет столько же толку, сколько от рыцарей-госпитальеров.

— Но, Гуг, от рыцарей Госпиталя толку очень много, — немедленно возразил Сент-Омер. — Они очень нужны, и их служение порой неоценимо.

— Да, да, Гоф, конечно, нужны, — улыбнулся де Пайен, — кто спорит. Тебе это известно лучше всех нас. И архиепископ их ценит, хотя и знает, что кое-кто из иерусалимских глупцов уповает, что госпитальеры — настоящие боевые рыцари.

Годфрей на мгновение замер, затем осторожно спросил:

— Ты о чем, Гуг? — Голос его зазвенел, так что все присутствующие невольно подались вперед, глядя буквально в рот де Пайену. — Кажется, я улавливаю в твоих словах рациональное зерно, но все целиком похоже на головоломку.

Гуг пожал плечами:

— Просто надо развернуть строй мыслей в другом направлении. Вармунд де Пикиньи, патриарх Иерусалимский, пользуется в Заморье властью, сравнимой с полномочиями самого Папы во всем христианском мире. Он может титуловать королей, графов, герцогов и рыцарей, может назначать и снимать епископов. Значит, он может учреждать и монахов.

— Ну конечно может. Кто же с этим не согласен?

— Я говорю о монахах-ратоборцах, Годфрей. Монахах-воинах. Овеянных славой монашествующих рыцарях, подчиняющихся лично Вармунду де Пикиньи — их духовному наставнику. Как вы думаете, такая задумка его увлечет?

На этот раз молчание было столь глубоким, что де Пайен почти физически ощутил, как витает над головами собратьев предложенная им невероятная идея. Он выждал немного и продолжил:

— Обдумайте все это как следует, друзья мои, и отбросьте все привычные запреты, которые вам в тысячный раз подтвердят, что это невозможно. Времена теперь иные, и поступки должны с ними согласовываться: нужны новое управление и новые решения старых задач. Итак, вообразите себе монахов-ратоборцев, религиозных воинов, связанных обетом и ответственных перед одним только патриархом — ни перед королем, ни перед сеньорами-феодалами. Если бы мы стали такими монахами, мы бы могли полностью посвятить себя охране дорог и защите паломников, избавив тем самым Вармунда и короля Балдуина от наипервейшей головной боли. А ввиду данного нами обета нестяжания мы не требовали бы оплаты, а довольствовались бы милостыней и церковными дарами.

— Монахи-ратоборцы… — Издевательский тон Сент-Аньяна явно выдавал его недоверие. — Воины — и монахи? Гуг, ну смешно же! Где это видано? Не лучше, чем непорочная блудница.

Никто не улыбнулся грубой шутке Сент-Аньяна.

— Конечно, Арчибальд, — кивнул де Пайен, — но ты — рыцарь и знаешь лучше любого церковника, что в разгар битвы разуму приходится потесниться. Не путай — мы здесь говорим как раз о сражении; скоро мы все, хотим мы того или нет, должны будем сразиться за выживание нашего старинного ордена. Чтобы выиграть бой, нам предстоит поднять мечи за христианскую Церковь и, очевидно, защитить ее паломников — лично я не вижу в этом ничего дурного — и тем самым поддержать и создать видимость укрепления ее гегемонии, хотя с первого взгляда все это противоречит всякой логике и здравому смыслу.

Он ненадолго замолк, затем продолжил:

— Выслушайте же меня, прислушайтесь к моим словам. Никто никогда не видывал монахов-воинов, потому что их доселе и не было. Эта задумка не будет выглядеть такой уж смешной, когда появится первый орден воинствующих монахов. А учреждение такого ордена ответит тем чрезвычайным нуждам, которые вполне оправдают сам замысел. У Вармунда де Пикиньи хватит полномочий и возможностей для его создания, а обстоятельства, по-моему, сейчас таковы, что оправдают все, что угодно.

— Но с какой стати мы должны ломать над этим голову, сир Гуг? — подал голос Гондемар, и де Пайен улыбнулся в ответ:

— С той, что мы сможем изыскать средства исполнить приказ сенешаля.

— Что? — взвился Сент-Аньян. — Ты опять о раскопках? Но мы уже решили, что это невозможно! Разве с тех пор что-то изменилось?

Но де Пайен был готов к его нападкам и возразил едва ли не ранее, чем тот успел закончить:

— Мы же собираемся стать бессребрениками, монахами-ратоборцами, дружище. Представь: нам ведь придется куда-то деться с нашими конями, надо их кормить, да и самим, кстати, что-то есть. Так вот, в качестве частичной компенсации за службу мы попросим у короля и архиепископа разрешения поселиться в старых конюшнях над развалинами храма. Уверяю вас, Вармунд де Пикиньи возражать не станет, поскольку сможет использовать наши боевые навыки в собственных целях, да и король будет не прочь иметь у себя под боком отряд из надежных рыцарей. И вот, когда мы наконец попадем в конюшни, можно будет начать копать — вдали от суеты и посторонних глаз. Так мы разрешим нашу главную проблему — хотя бы временно.

— Гуг, у тебя ума, что у самого Папы, — пробормотал Сент-Омер. — Это же гениально, дружище!

Тем не менее Сент-Аньяна было не так просто уломать:

— Ладно, ладно, может, оно и верно, но зачем становиться монахами? Я не очень себе представляю, как это происходит, но сама задумка о монашеских обетах мне что-то не нравится. Если, допустим, мы на это согласимся, сколько обетов надо будет принести?

— Три, Арчибальд, всего-навсего. Бедность, целомудрие и послушание.

— Целомудрие? Поклясться в целомудрии? Ни за что!

Де Пайен быстро перемигнулся с Сент-Омером и подначил великана:

— Ну же, Сент-Аньян, признайся честно — когда в последний раз тебя посещала нечестивая мысль? И не была ли она обращена к хорошенькой козочке? Сколько тебе лет, дружище? Сорок или больше? Полжизни ты провел в пустыне. От тебя смердит, как от старого козла, — от нас всех, между прочим, тоже — и ни одна уважающая себя женщина к тебе не приблизится — если, конечно, тебе повезет здесь встретить достойную женщину нашего круга. А теперь скажи мне, положа руку на сердце, — чем тебя пугает целомудрие?

Сент-Аньян заворчал, потом добродушно ухмыльнулся:

— А и верно, им можно поступиться. Но два других обета — послушание… и бедность! Бога ради!

— Ты и так им следуешь, друг мой. Бога ради. Этому была посвящена и исполненная нами сегодня церемония. Ты уже давал обе эти клятвы, пусть и слегка измененные, когда проходил восхождение в нашем ордене. Ты обещался подчиняться вышестоящим, поставленным над тобой Господом, и делиться с братией всем, что имеешь. Верно я говорю?

Сент-Аньян нехотя кивнул, и де Пайен улыбнулся:

— Вот видишь, как хорошо — ты все помнишь… Выходит, Арчибальд, ты уже давал обет и послушания, и, как ни раскидывай, — также и бедности.

Все молчали, и Гуг поочередно встретился глазами с каждым, пока не убедился, что товарищи с нетерпением ждут продолжения его речи. Тогда он едва приметно улыбнулся и продолжил:

— Знаете, друзья, от меня не укрылось, что вас одолевают сомнения — кого-то больше, кого-то меньше, — и признаюсь вам чистосердечно, что еще несколько часов назад мучили они и меня. Пока я легчал без сна этой ночью, я успел подумать о многих вещах, но только теперь осознал, что все они вертятся вокруг перепутья, на котором мы с вами оказались. Позвольте мне объяснить… Вы все слышали о моей замкнутой жизни в последние годы, когда я добровольно отгородился от людей…

Гуг на мгновение прервался и продолжил более веским голосом, обдумывая каждое свое слово:

— Такое настроение, расположение моего духа было порождено разочарованием… чем-то сродни отчаянию. Я разуверился и в своих товарищах, и в себе самом, и в моих попранных надеждах и ценностях. Куда бы ни падал тогда мой взгляд, везде я вновь и вновь видел воинов, бредущих по колено в крови и запятнанных всей той мерзостью, которую меня с самого детства учили презирать. Как вам известно, наши христианские собратья на ней основали свою веру и построили свою власть. Они называют ее чудесным даром Божьим, а священники учат, будто потеря веры — худшее из несчастий, которое может постигнуть человека, поскольку ведет к потере души. А еще они внушают, что величайший грех против веры — это отчаяние, потому что оно отрицает упование на милосердие Господа… Так вот, друзья мои, все эти годы я жил в отчаянии — отчаянии, вызванном наблюдениями за моими соратниками, а также легкостью, с которой их поведение — источник моего отчаяния — прощалось и прощается Церковью. Она непостижимым образом очищает их, отпускает им грехи, после чего они могут снова идти налегке и совершать все новые и новые зверства… Нас ведь учили, что нет такого греха, в котором нельзя было бы покаяться священнику.

Гуг прижал сложенные руки к лицу, отчего его глаза стали похожи на узкие щелки, и добавил:

— Но большинство священников так же продажны и корыстны, как и те, кого они прощают во имя милосердия Божия.

Отняв руки от лица, де Пайен поморгал и уточнил:

— Я говорю, большинство, а не все подряд. Наверное, есть и такие, кто совершенно искренне верует, но я ни одного не встречал. Это факт, и он меня удручает. Как и все вы, я вырос среди рыцарей и воинов; рыцарский кодекс я усвоил вместе с первыми словами человеческой речи. Тогда же я выучил Божьи заповеди и законы Церкви, но только в отрочестве я убедился воочию, что мало найдется людей, помимо нашего родственного круга, кто бы уделял хоть крупицу внимания этим заповедям. Большинство же — будь то сеньоры, рыцари или ратники — считались лишь с теми законами, которые давали обществу право их наказывать или вредить им. Все остальное они оставили на откуп священникам. А те — вообще все церковники — уж постарались не упустить своего. Они не уставали твердить о добровольности, но лишь в той мере, когда могли ощутимо на ней обогатиться — приобрести деньги, власть и почет. А потом, по истечении нескольких лет все возрастающего духовного упадка, я был принят в орден Воскрешения, где и обнаружил, что любовь к Богу, вера в Бога может процветать и вне рамок Церкви. Это осознание перевернуло все мои представления о действительности, и впервые в жизни я увидел и понял, что малейший людской поступок зависит от Церкви и предписан ею. Но увидел я и то, что церковная власть сосредоточена в руках продажных, алчных, тщеславных и самолюбивых людей. Да, мы привыкли верить, что Отцы Церкви — избранники, благословленные Самим Господом; мы ничтоже сумняшеся и с воодушевлением должны вверять им заботу о наших бессмертных душах. Но кто сказал, что должны? Они же сами нас и научили. Священники наставляют нас, о чем думать, что говорить и вообще как обходиться с Богом — и со всем остальным, если уж по правде. Они провозглашают бесконечное милосердие Господне и уверяют, что глаголют на земле Его устами… и ясно дают понять, что, если мы не подчинимся или отвернемся от них, в их власти наказать нас, покарать или, еще хуже, обречь на вечные муки.

Де Пайен прервался и обвел взглядом товарищей, самозабвенно выслушивающих его излияния.

— Братья мои, вот кто ввергает людей в геенну. Только задумайтесь на минуту — ведь именно это приводит нас в трепет. Церковники умышленно отправляют простаков в неугасимое адское пламя — просто потому, что им это позволено, потому что у них есть такая власть и произвол управлять человеческими жизнями, вытравляя из них душу. И, верша все это, они еще провозглашают бесконечное и безмерное милосердие Божье. Кто же возразит им — им, вратам слуха Господня?

Гуг вновь остановился, и далее в его голосе появилась небывалая резкость:

— Наш орден вразумил нас, что мы можем все это изменить. Помните ли вы, сколько радости принесло каждому это открытие? Осознание, что однажды нам станет по силам сделать мир лучше? Церковь, как нам теперь известно, была создана людьми, а не Богом и не Его предполагаемым Сыном Иисусом. Конечно, Иисус был Сын Божий, но все, что называется Его Церковью, было после Его смерти присвоено, переиначено и оболгано Павлом Язычником и его римскими приспешниками и наушниками. Но наш орден, орден Воскрешения в Сионе, сулит нам надежду однажды положить этому конец — не путем убийства всех этих богопротивных и недостойных священников, но путем совлечения покрова с истины, единственно верной — той, что свершилась здесь, в Иерусалиме, тысячелетие назад. Я обо всем этом позабыл, друзья мои, упустил из виду среди резни и тех мерзостей, что пришлось здесь повидать с тех пор, как мы впервые оказались на Святой земле. Я потерял надежду, поскольку считал, что братские вести не доходят сюда из Франции. Но я ошибался — вести подоспели, хоть и весьма неожиданные, и теперь у меня открылись глаза на то, во что я истинно верую… В своей вере я опираюсь на то, что Бог привел нас всех сюда с определенной целью. Я также верю, что это Господь заронил в мою голову замысел, пока я сегодня ночью лежал без сна. Нас попросили… или, лучше, нам приказали найти… отыскать истину, скрытую в уставе нашего ордена. А когда мы ее отыщем, мы приступим к выпрямлению кривды, которую потеря веры — искажение и извращение истинного учения Иисусова и Его еврейских собратьев — привнесла в этот мир. Мы исправим ее. Наши имена однажды сотрутся из людской памяти, но еще долго все будут помнить и говорить о наших деяниях…

Гуг закончил свою речь, и воцарилось полнейшее молчание. Наконец он спросил товарищей:

— Ну, что скажете на это? Как поступите?

— Обреем головы и начнем копать, — откликнулся Сент-Аньян, и все прочие молчаливо и согласно кивнули.

* * *

В тот вечер, добравшись до постели, Гуг долго не мог заснуть и наконец повернулся на спину с мыслью, что ему предстоит еще одна бессонная ночь. Обычно, едва опустившись на ложе, он засыпал и наутро вставал бодрый, независимо от того, сколь долго пришлось ему отдыхать. В случае крайней надобности ему даже доводилось вздремнуть, будучи на ногах или в седле. Трудности с немедленным отходом ко сну неизменно означали некую докуку, но сейчас Гуг не мог придумать, что же его так изводит.

Вдоволь поворочавшись и пометавшись в постели, де Пайен отбросил покрывало и спустил ноги на пол, решив прогуляться в прохладе ночи. Он влез в длинное и просторное арабское одеяние, которое носил безоружным, как и все его товарищи, для простоты и удобства, поддел рукой петлю перевязи с мечом, утвердил ее на своем плече и лишь затем пробрался к основной двери, ведущей во дворик. Там Гуг широко зевнул, поскреб голову, слегка поеживаясь от зябкого пустынного воздуха.

— Почему не спишь?

Де Пайен резко обернулся и увидел Пейна Мондидье, сидевшего на скамье привалясь к стене. Ярко светила луна, рядом потрескивал зажженный факел.

— Корка! Фу, напугал… Это я должен спросить: ты-то сам почему не спишь?

— Да, пора уже, сейчас пойду. Я уже тут продрог до костей. Сидел вот, думал…

— О чем же?

— О Маргарите… о сыне Карле и о дочери Елене. Ей завтра исполняется восемь лет, а я совсем забыл, пока ты сегодня не напомнил. Ты сказал, что только у двоих на родине остались семьи, дети…

Гуг пришел в ужас от собственной беспечности. Он уже и думать забыл о своем заявлении и даже не предполагал, что оно окажет такое воздействие на его друзей, о которых и шла речь, — Пейна и Гондемара. На лице Мондидье явственно читалась боль, что заставило Гуга по-новому взглянуть на свои слова.

— Пейн, — пробормотал он, — прости меня. Я не…

— Понимаю. Но ты просто сказал то, что есть, и ничуть меня не удивил. Жребий был брошен уже много лет назад, с общего согласия — и Маргариты, и моего. Но все же ты застал меня немного врасплох, когда завел об этом разговор…

Голос Пейна стих, а сам он уставился в пустоту.

— Я вспомнил, что у дочери день рождения… — наконец подхватил Мондидье нить беседы, — и задумался о хитросплетениях нашей жизни, обо всех нас — как все поменялось с тех пор, когда мы были молоды, яснооки и полны радужных надежд. Все оказалось не так.

Глядя себе под ноги, он покачал головой, затем взглянул на Гуга с застывшей на лице улыбкой.

— Помнишь, как мы струхнули, когда обнаружили, что они что-то такое знают про нас? Мы вообразили, что они уже все пронюхали про наш орден. В то время ничего худшего мы и придумать не могли. Боже мой!

— Да уж, — улыбнулся в ответ де Пайен, — было переполоху.

— Сейчас даже вспоминать смешно.

Гуг, почуявший нечто в словах друга, с любопытством склонил голову набок.

— Смешно? Почему же? Мне не смешно. Ваши жены принесли огромную жертву, даже не надеясь в утешение узнать, в чем эта жертва состоит. Они самоустранились и позволили вам делать то, что велит долг, и не стали изводить вас слезами и причитаниями. Они сознательно сделали такой выбор, согласившись на жизнь с вами порознь. Хвала Господу, что это так.

— Да, да, верно, хвала Господу…

Мондидье встал и уже направился к двери, но замешкался и положил руку Гугу на плечо.

— Мне только сейчас пришло в голову, что я даже не знаю, жива ли еще моя Маргарита. Она ведь могла умереть к этому времени.

Де Пайен поглядел другу в глаза и кивнул:

— Могла, конечно, но только если за последний год. Мне думается, иначе мы бы уже прослышали о ее кончине. А скорее всего, она в таком же добром здравии, как и ты, и по-прежнему благополучно живет в своем имении.

Мондидье еще тихо постоял и потом кивнул:

— Что ж, наверное, ты прав. Будем надеяться. Пойду-ка я лягу, да и тебе советую — хотя бы отдохнем, если и не заснем.

Гуг плотнее запахнул одежды и вместе с другом вернулся в гостиницу.

ГЛАВА 7

Утро еще не уступило место дню, а Гуг де Пайен и шестеро его собратьев уже разработали план действий по претворению его идеи в жизнь. Едва рассвело, как они собрались и обсудили, каким образом лучше подступиться к Вармунду де Пикиньи. Теперь Гуг не сомневался, что его замысел достаточно хорошо продуман и зиждется на прочном основании, поэтому счел возможным действовать немедленно. До полудня оставался еще час, а он, облаченный в лучшую свою одежду и доспехи, уже шагал по главной дороге по направлению к резиденции архиепископа в сопровождении Сент-Омера, Сент-Аньяна и Мондидье, разодетых подобным же образом — в парадные одеяния, привезенные ими для торжественного собрания ордена.

Де Пайен даже не задумывался, захочет ли де Пикиньи, найдет ли возможность принять его с друзьями: он шел не на прием, а просто повидаться с тем, кого знал и уважал на протяжении многих лет. Их расположение было взаимным, поэтому Гуг стремился поскорее увидеться с архиепископом, продумывая вновь и вновь, что необходимо ему сказать. Неожиданно путь ему преградила вытянутая рука Сент-Аньяна, и Гуг поневоле очнулся от дум и резко остановился.

Справа поспешно выдвинулись две колонны стражников; они растянулись вдоль узкой подъездной дороги и сомкнули руки, преграждая путь любопытствующим. Гуг узнал королевских стражей и обернулся, желая посмотреть, кого они сопровождают, но увидел только наглухо закрытую карету. Пока экипаж неспешно катил мимо, де Пайен разглядел плотно занавешенные шторки и эскорт громоздкой кареты — с десяток хорошо вооруженных воинов впереди и столько же сзади. Все стражники эскорта носили униформу с одинаковыми геральдическими знаками: голубой фонтан на белом поле.

Де Пайен призвал себя к терпению, поскольку знал, что эта задержка ненадолго. Королевские стражники, стоящие лицом к толпе зевак, равнодушно встречали направленные на них взгляды, поскольку давно привыкли к подобным церемониям. Они выждали, пока карета проедет за их спинами, очевидно высчитав про себя нужное время, а затем конец шеренги сам собой распался, и стражники устремились вперед, чтобы занять место во главе процессии. Дорога снова стала свободна, и все желающие смогли беспрепятственно по ней ходить.

Сент-Аньян не спешил пересечь улочку, а все глядел вслед карете, пока та не скрылась за поворотом. Только тогда он очнулся и спросил де Пайена:

— Кто это проехал?

— Королевская семья. Судя по закрытым шторкам, очевидно, одна из дочерей короля. Скорее всего, вторая по старшинству, Алиса, поскольку у эскорта эмблемы епископа Одо.

— А кто этот епископ Одо?

— Бывший епископ в Фонтенбло, а теперь секретарь патриарха-архиепископа и распорядитель по связям с королем.

Сент-Аньян медленно обернулся и посмотрел на Гуга в упор, начиная хмуриться:

— Почему же ты вспомнил именно об этой королевской дочери, а не о других? Какая меж ними связь? Сколько ей лет?

Пойдем, — увлек его за собой Гуг, переходя узкую подъездную дорогу. — Видишь ли, общеизвестно, что епископ Одо… ну, неравнодушен к принцессе. Но поскольку ей нет и пятнадцати, а ему — примерно столько, сколько и нам, то я сильно сомневаюсь, что между ними есть хоть какая-нибудь связь, если говорить твоими словами. Просто Одо знает ее с пеленок.

Могучий рыцарь ничуть не успокоился:

— Прелестно, она еще дитя, а он к ней неравнодушен. Настолько, что жертвует для нее своими стражниками при первой же необходимости?

Вовсе не при первой. Он помнит ее ребенком, хотя, по слухам, она уже не ребенок. Одо верой и правдой служил в советниках у ее отца, когда Балдуин был еще графом Эдесским — задолго до того, как тот стал правителем Иерусалима. Нам сюда.

Де Пайен свернул направо, где виднелся едва различимый в тени вход в узкую аллейку, и спутники, внимательно слушавшие его пояснения, старались не отставать от него. Все вместе они еще раз повернули с аллейки в такой же узкий закоулок, откуда вышли на широкую улицу, как раз напротив входа во внушительное здание с многочисленной охраной.

— Покои патриарха, — пояснил де Пайен. — Подождите меня здесь.

Он проворно устремился в красочную и шумную многоязычную толпу, затопившую всю улицу. Лавируя меж гуртами всевозможного скота — верблюдов, лошадей, буйволов, свиней и коз, де Пайен наконец добрался до стражей у главного входа, и вскоре, признав его и убедившись, что ни он, ни трое его друзей не несут угрозы архиепископу, охрана пропустила их в покои с высоким потолком, обставленные изысканной мебелью. Там их попросили подождать, пока патриарх сам не выйдет к ним.

Не успели они толком осмотреть все красоты убранства, не говоря уже о том, чтобы заскучать, как в покои величаво вплыл патриарх без свиты, захватив гостей немного врасплох. Он радушно улыбнулся Гугу и сердечно его поприветствовал, а затем оказал столь же любезный и учтивый прием его друзьям.

Поскольку гости архиепископа были воинами и не знали всех тонкостей придворного этикета, формального общения удалось избежать. Едва все расселись, де Пайен предпочел сразу перейти к вопросу, по которому они здесь встретились, и стал излагать свою просьбу, которую он успел тщательно обдумать. Как только архиепископ проник в суть дела, он начал слушать с большим вниманием, ни разу не перебив собеседника и не прервав ни одним словом его речи.

Гуг де Пайен закончил говорить, а Вармунд де Пикиньи все сидел, устремив суровый взгляд в пространство и, очевидно, серьезно задумавшись над услышанным предложением. Затем он достал серебряный колокольчик, позвонил в него и поставил на столик у себя под рукой. Едва смолк нежный перезвон, архиепископ обратился к Гугу:

— Друг мой, ваша просьба весьма необычна. Сказать по правде, я впервые слышу нечто подобное. Над этим стоит подумать.

В конце вытянутой залы открылась дверь, и в нее вошел высокий смуглый человек в епископском облачении. Он приблизился к патриарху, и тот, адресовав де Пайену извиняющийся жест, обернулся и спокойно спросил:

— Получили ли новости из Акры?

— Да, ваше преосвященство.

— Превосходно. — Патриарх снова поглядел на посетителей. — Простите меня, уважаемые, но мы давно дожидаемся важных вестей от наших союзников в Акре, и я должен извиниться, что покидаю вас на данный момент, поскольку мне необходимо немедленно уделить им внимание. Это не отнимет у меня много времени, поэтому вам нет никакой необходимости уходить. Я распоряжусь подать сюда яства и напитки, и, возможно, вернусь раньше, чем все это принесут. Мне нужно лишь прочесть депешу и принять решение в зависимости от ее содержания. Этим мое участие и ограничится — далее от моего лица будет выступать епископ Одо, который и займется претворением решения в жизнь. Прошу вас, чувствуйте себя здесь как дома и дождитесь меня.

— Он не согласится, — вымолвил Сент-Аньян, едва за патриархом закрылась дверь.

Все обернулись к нему, и Сент-Омер первый полюбопытствовал:

— Почему ты так решил, Арчибальд?

— Разве он не ясно дал понять? Уйти, оставить нас здесь одних, даже не выслушав как следует… Дурной знак.

Де Пайен не согласился:

— Не беспокойся, Арчибальд, он выслушал нас как следует. И его уход на самом деле — самый обнадеживающий знак. Он ищет уединения, чтобы взвесить все за и против. Опять же, чем больше времени он будет отсутствовать, тем тщательнее он обдумает наш замысел. Если бы он сразу решил отвергнуть наше ходатайство, он сделал бы это не откладывая, и сейчас мы с вами уже шли бы к себе в караван-сарай. Этот человек, будь он глупцом или мямлей, не смог бы стать архиепископом Иерусалимским.

— Какие же там срочные вести из Акры, что так заинтересовали его?

Любопытство Сент-Аньяна вызвало у Гуга де Пайена легкую улыбку:

— Нет из Акры никаких вестей. Колокольчик служит лишь предлогом, когда патриарху нужно время на размышление. Тот, кто является на звонок, должен соглашаться со всем, что бы архиепископ ни спросил или предложил, и тогда простительная надобность отлучиться обеспечена. Он выигрывает какую угодно длительную отсрочку, никого при этом незаслуженно не оскорбив. Как видите, его уход для нас — доброе предзнаменование: архиепископ занялся нашей просьбой. Мы сделали все от нас зависящее и, думается мне, предстали перед ним в самом выгодном свете. Теперь нам остается просто выждать, пока он все прикинет и сам признает выгоды нашего предложения — как для себя лично, так и для своего сана. То, что они двоякие, особенно важно для нас. Впрочем, я ничуть не сомневаюсь в успехе. Возможно, он пригласит нас прийти снова, завтра или на следующей неделе; в любом случае, попросив нас не уходить, он показал, что заинтересовался нашей идеей. Но любой церковник, решись де Пикиньи обсудить ее с ним, примет наши слова за ересь, и об этом тоже нельзя забывать. Тем не менее, хотя архиепископ и противоречивая натура, некоторые из его нужд требуют непредубежденного подхода. А сейчас пока сойдемся на том, что мы уже не властны над своим замыслом и только патриарх волен решать, перевесят ли выгоды нового предприятия возможные треволнения, которые коснутся и его, если он даст дальнейший ход нашей затее.

Друзья на этом успокоились, но ждать им пришлось не меньше часа. Слуги в патриарших покоях, все монахи, молчаливо и расторопно угождали им, поднося легкую, но вкусную еду: холодную дичь, свежевыпеченный хлеб, спелые финики и козий сыр вместе с разнообразными шербетами и охлажденными фруктовыми напитками.

Едва четверо рыцарей прикончили практически все, что стояло перед ними в качестве угощения, как вернулся Вармунд де Пикиньи. Он вежливо отклонил предложение разделить с ними трапезу — на столе еще оставалось немало блюд с яствами — и лишь налил себе некоего пузырящегося напитка, а затем занял то же место, где сидел час назад, — у подставки с серебряным колокольчиком. Он никак не коснулся новостей из Акры — напротив, сразу перешел к вопросу, с которым и пожаловали к нему рыцари. В разговоре патриарх обращался главным образом к де Пайену, но посматривал и на его друзей, давая понять, что его слова относятся равным образом и к ним.

— Итак, мне необходимо тщательно уяснить, так, чтобы не осталось места недоразумениям, о чем вы все-таки ходатайствуете, поскольку из того, что я уже выслушал, следует, что ваше предложение может навлечь на меня несказанные затруднения во многих аспектах. Вы просите переговорить от вашего имени с вашими сеньорами, поскольку все вы связаны вассальной присягой по отношению к различным вельможным господам. Я должен убедить их отказаться от ваших дальнейших услуг ради высшей цели, что позволило бы вам посвятить остаток жизни покаянию, молитве и уединению. Я верно излагаю?

— Да, ваше преосвященство, — кивнул де Пайен, — это суть нашей просьбы. Нам хотелось бы получить соизволение отныне посвятить себя Господу, поскольку до этих пор мы соблюдали рыцарскую клятву и преданно служили нашим хозяевам.

За этим последовало длительное молчание. Наконец де Пикиньи с важным видом покачал головой.

— Не думаю, чтоб я смог удовлетворить вашу просьбу, уважаемые, — спокойно проговорил он, — даже если бы постарался от всего сердца. Принесенные вами рыцарские клятвы нерушимы; их нельзя прекратить по воле кого бы то ни было. Только смерти это под силу.

Де Пайен воздел руку, изображая изумление:

— Даже ради высшего служения Господу?

— В качестве монахов? — Патриарх с сомнением покачал головой. — Кто возьмется определить, что есть высшее служение? Может ли оно ограничиться одними молитвами? Если да, то, боюсь, вашего побуждения недостаточно — в высшей степени недостаточно. Сегодня на этих землях в монахах нет недостатка. Все они молятся — некоторые, пожалуй, гораздо лучше и усерднее, чем остальные. Но у всех них, вкупе с ежедневными молитвами и благочестием, есть другие цели и предназначения — или, если хотите, задачи и обязанности. Взять хотя бы рыцарей Госпиталя как наиболее удачный пример. Госпитальеры считаются рыцарями, хотя по сути они — монахи и всегда ими останутся. Их предназначение не изменилось за сто лет существования их ордена, а именно: помощь больным и немощным паломникам, прибывающим в Святую землю. Это известно всем, и как патриарх Иерусалимский я всецело рассчитываю на их усердное и безраздельное служение, самопожертвование и добрую волю. Но они всего лишь монахи, исполняющие устав святого Бенедикта, и все их поступки предопределены, поскольку выполняются сообразно с этим священным уставом. Это придает им значительности и отчасти упорядочивает их жизнь… строго упорядочивает… буквально каждую минуту их жизни.

Он остановился и оглядел гостей с легкой улыбкой, наметившейся на его губах.

— Хотели бы вы посвятить себя уставу святого Бенедикта или же у вас есть собственные соображения на этот счет?

Сент-Аньян поспешно откашлялся и спросил:

— А можно нам создать свой устав?

Архиепископ издал саркастический смешок.

— Конечно, можно, и без особых затруднений — если вы проведете два-три десятка лет в учении и молитве и самым своим образом жизни докажете, что непохожи ни на один существующий орден. Только у меня закрались подозрения, что вы имели в виду нечто более безотлагательное. Не так ли? — Патриарх снова перевел свой взгляд на де Пайена. — Признайтесь, друг мой, поскольку меня гложет любопытство: почему… что вас так поторопило? Что это была за мысль, или довод, или случай, что привел вас к данному решению и заставил обратиться ко мне за помощью?

Застигнутый врасплох, Гуг почувствовал, как краска бросилась ему в лицо, а где-то в глубине всколыхнулась досада.

Он всегда гордился своей правдивостью и ни разу не говорил никому заведомой лжи, поэтому даже в такой затруднительной ситуации, зная, что от его ответа будет зависеть слишком многое, он не хотел и не мог в лицо обманывать архиепископа. Поэтому он пожал плечами и беспомощно развел руками, собираясь едва ли не выдать патриарху весь свой замысел, как вдруг ответ нашелся сам собой — от волнения у Гуга даже похолодело в животе. Он не сомневался, что интуиция в этот момент помогла ему неожиданным откровением, и, несмотря на потрясение, де Пайен ухватился за него и переиначил свой жест, превратив его в выражение легкого замешательства. Затем он неторопливо сложил ладони, в то время как его ум лихорадочно подыскивал слова, которые выразили бы его намерение наилучшим образом, не ввергая в умышленную ложь.

— Я получил… — Он замешкался, сдвинул брови, а затем продолжил с удвоенным воодушевлением: — Я получил… невероятные, удивительные указания, ваше преосвященство. Вначале они были похожи на настоятельное требование, хотя на поверку оказались невразумительными, необоснованными и беспочвенными. Они пришли из непонятного источника, не опираются на действительность и весьма сомнительны… Однако с некоторых пор я чувствую внутреннюю обязанность следовать этим требованиям, и, оставив свое существование таким как есть, смирившись с настоящей своей участью, я понимаю, что не смогу претворить их в жизнь. Однажды утром я проснулся с осмыслением невозможности выполнения этих указаний, и с того самого дня мне не было покоя, настолько мне захотелось что-либо изменить.

Архиепископ удивленно приподнял брови.

— Это… поразительно, мастер де Пайен. Могу ли я полюбопытствовать относительно сути этих… указаний?

— Конечно же, ваше преосвященство, разумеется. Если же вам удастся с гораздо большей легкостью ее уяснить и пролить свет на эти требования, я буду вам весьма признателен.

Гуг на некоторое время задумался, затем стал излагать далее:

— Мне было велено пересмотреть всю мою жизнь и отыскать в ней все самое значительное, начиная с детского возраста, а затем, хорошенько все обдумав, отыскать пути и средства использования всех моих умений и способностей для великих перемен, грядущих в Иерусалиме. Я должен найти и установить истину, скрытую в самом сердце нашего королевства и Святого города.

Вармунд де Пикиньи долго молчал; бесстрастное выражение его лица свидетельствовало о невозможности немедленно прореагировать на столь поразительное заявление. Наконец он нашелся и произнес:

— Вы сказали, ваших умений и способностей. Ничьих иных. — Он жестом обвел остальных рыцарей. — А как же ваши друзья?

Де Пайен пожал плечами, втайне весьма довольный собой. Наживка заброшена, и, кажется, намечается клев.

— Я рассказал им о своем затруднении, поделился размышлениями, и они сами удостоверились, что мне было знамение, явный призыв, пусть и не до конца понятный. Они изъявили желание последовать ему вместе со мной. Вот почему мы все пришли к вам.

— Теперь понятно. Сколько же вас таких набралось?

— Нас всего семеро, ваше преосвященство.

— Хм-м…

— Нас может стать больше, ведь я обращался только к самым близким друзьям. Про шестерых я вам уже говорил все они решили присоединиться ко мне, — но у них есть знакомые, есть друзья, которые, возможно, тоже захотят к нам примкнуть.

— Аристократия примет ваш почин за смуту. Вам ведь это известно не хуже меня, верно? Они усмотрят в нем ослабление своих позиций.

— Как же это возможно, ваше преосвященство? Даже если наше число удвоится, мы не наберем больше двадцати таких же, как мы, — состарившихся от жизненных тягот и преданной службы. Вряд ли мощь иерусалимского войска будет таким образом ослаблена.

— И тем не менее, сир Гуг. Все-таки двадцать прославленных рыцарей…

— Двадцать пожилых рыцарей, мой патриарх. Сказать по правде, более того — у всех нас лучшее время давно позади.

Патриарх вытянул губы, но воздержался от возражений, и де Пайен продолжил:

— Несмотря на все это, мне хотелось бы вернуться к вашему замечанию о том, что у каждого монашеского ордена помимо повседневных молитвенных и послушнических обязанностей есть особые задачи, некий долг. У нас же нет ни подобных намерений, ни направленности. Вот если бы кто-нибудь подсказал нам цель, которая бы полностью соответствовала нашим чаяниям…

Первоначальное его возбуждение неожиданно пошло на убыль, а голос сник:

— Ведь мы умеем только воевать, а монахи никогда ни с кем не сражаются…

Тут Гуг улыбнулся и покачал головой.

— Ах, ваше преосвященство, если бы существовал такой орден, где монахи воюют… сколько пользы мы могли бы ему принести! Вот он, тот путь, на котором мы могли бы смиренно служить Господу и нашему высшему предназначению… Как жаль, что это невозможно. Но мы не отказываемся от прочих обязанностей, мы можем переучиться. Мы со всей готовностью и очень ревностно возьмемся за все, что бы нам ни поручили.

Гуг де Пайен смолк и, поскольку его друзья не проронили ни слова, представил, как скрипят мысленные сочленения в разуме архиепископа. Наконец Вармунд де Пикиньи встал и поднял руку для благословения. Рыцари опустились перед ним колени и склонили головы.

— Придите ко мне завтра в это же время, Гуг де Пайен. Я обдумаю все, что вы сказали, и дам вам ответ. Возможно, вы захотите немедленно обсудить его с товарищами, но получите его лично вы. Впоследствии, если что-то останется непроясненным, у нас еще будет время для бесед, но пока — никому ни слова о нашем разговоре. Это относится ко всем. Все ли вам понятно? Теперь идите с миром.

* * *

Кто-то неслышно распахнул дверь в комнату. Годфрей Сен-Омер оторвал взгляд от доски с настольной игрой, за которой он коротал время с Пейном Мондидье, и воскликнул:

— А! Наконец-то! Мы уже не надеялись тебя дождаться!

Гуг де Пайен переступил порог и остановился, не закрывая дверей и ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку помещения после ослепительного полдневного солнца. Сент-Омер и Мондидье, сидевшие за столиком, на который падал яркий свет из окна, не сводили с него глаз, а лежащий на тахте позади них Гондемар приподнялся на локте. Де Пайен не заметил в комнате ни Сент-Аньяна, ни де Россаля, но не успел он спросить, куда они запропастились, как оба неожиданно возникли у него за спиной, подталкивая его вперед и понуждая выйти на середину комнаты. Все тут же забросали Гуга вопросами. Некоторое время он молча слушал их гомон, потом поднял обе руки и выкрикнул:

— Боже мой, довольно! Только прислушайтесь к себе — ни дать ни взять, старые кликуши! Если вы действительно хотите получить ответ, не орите все в один голос. Дайте мне снять с себя плащ и оружие и немного отдышаться — тогда я вам все расскажу. Я вам не уличный торгаш, на которого можно покрикивать. Сент-Аньян, пойди, пожалуйста, к Ибрагиму и попроси его принести нам еды и питья, а всем остальным пора уже усесться к столу, как воспитанным людям.

Сент-Аньян отправился разыскивать хозяина караван-сарая, а де Пайен тем временем расстегнул ремень, на котором висел длинный меч в ножнах, кинжал и поясная сумка. Затем он стащил с себя длинное верхнее одеяние и головную накидку из ткани, которую он носил вместо стального франкского шлема. Только после этого Гуг прошел к столу, уселся во главе его и принялся ждать, пока возвратится Сент-Аньян. Никто не беспокоил его вопросами, но глаза друзей были неотрывно устремлены на него: собратья пытались угадать, о чем пойдет речь. Когда все шестеро наконец собрались, де Пайен сразу объявил вердикт, не тратя времени на предисловия:

— Он согласен. Мы получим его соизволение.

Гуг дождался, пока радостные возгласы немного поутихнут, и добился полной тишины простым поднятием руки.

— Но произойдет это не сегодня и не завтра. Нам придется подождать год, а может, и больше. Но все-таки это сбудется. Патриарх сам так захотел.

— Как именно? Что он сказал? — взвился нетерпеливый Сен-Аньян.

Де Пайен пожал плечами.

— Он обрисовал свой план достаточно четко, хотя и не без некоего тайного умысла… Видите ли, если бы мы не намучились так с нашей идеей — с тем, чего хотим добиться от де Пикиньи, — можно было бы подумать, будто он сам на нее набрел. Воистину, патриарх уверен, что так оно и есть, и в этом — наше главное достижение. Когда я явился, он уже ждал меня, и его письмоводитель, епископ Одо, провел меня прямиком к де Пикиньи… в его кабинет, где он обычно занимается делами, а не в приемную залу, где мы были с вами вчера. Затем патриарх тут же отослал Одо и еще выглянул за дверь, чтоб удостовериться, что тот не остался в передней, и только потом начал беседовать со мной.

— Одо это не понравится, — буркнул Сент-Аньян. — Вчера мне подумалось, что он из тех, кто любит знать все обо всем… и обо всех.

— Да, вид у него был недовольный, но он ушел без всяких пререканий. Вармунду де Пикиньи не повозражаешь. Так или иначе, когда мы наконец остались наедине, патриарх напомнил мне мои же слова о нашем желании выполнять некий долг, возлагаемый на все другие ордена, если кто-нибудь придумает для нас цель, отвечающую нашим чаяниям. Он также не забыл мои сожаления по поводу того, что нет особого ордена для монахов-воинов, хотя не стал долго останавливаться на этом вопросе. Вместо того архиепископ немедленно перешел к проблеме разбоя на дорогах и растущей угрозы для безопасности и благополучия паломников в Святой земле. Конечно же, он знает, что все эти трудности нам давно знакомы и что мы все понимаем, как давно эта заноза сидит в теле нашего королевства. Тем не менее он потратил изрядную долю красноречия, чтобы объяснить мне, почему король не в силах ничего поделать с этим бедствием, и привел сомнительные оправдательные причины его невмешательства. Еще более продолжительными были его обоснования своих полномочий как патриарха-архиепископа. Так, я выслушал целую речь о том, что условно он отвечает за безопасность всей Церкви Иерусалимской, включая священников и прочих лиц духовного звания, а также паломников, вверяющих себя церковному руководству и покровительству на Святой земле.

Гуг де Пайен прервался, выпрямился и обвел друзей взглядом, в котором читалось изумление.

— Знаете, — продолжил он, — мне только сейчас пришло в голову, что в разговоре он касался только Святой земли. Ни разу не назвал он эти места королевством Иерусалимским, ни разу не вспомнил про название «Заморье», и только теперь я сообразил, что наш патриарх рассматривает свое положение и обязанности совершенно безотносительно короля Балдуина, как не касаются его даже отдаленно ни честолюбивые монаршие замыслы в Иерусалиме, ни стремление Балдуина превратить свои владения в светское государство. Вармунд де Пикиньи прочит городу только религиозную будущность… Святого города на Святой земле. По его мнению, все остальное несущественно или бессмысленно; король и его приближенные для патриарха — лишь докучные помехи на пути его церковных планов…

Де Пайен заметил, что лица его слушателей непонимающе вытянулись. Он прочистил горло и помотал головой, словно хотел этим придать большую ясность своим мыслям.

— Так вот… Затем он испросил моего собственного мнения о том, что можно предпринять… что следует предпринять в отношении путешественников, но мне нечем было хвастать. Впрочем, я рассказал ему о нашей небольшой вылазке два или три дня тому назад, когда мы гнали разбойников сквозь пустыню, и тот наш поступок навел меня на мысль, как в действительности немного требуется вооруженных людей, чтобы бандиты прекратили свои набеги. Я высказал мнение, с которым согласился и архиепископ, что трудности усугубляются, а число шаек множится день ото дня только потому, что они не встречают ни малейшего сопротивления. Некому дать им отпор, встретить их лицом к лицу, хоть как-то повлиять на их налеты и бесчинства. Я сказал ему, что этому можно очень быстро положить конец, если нашелся бы некто и учредил пусть небольшой отряд преданных и хорошо обученных воинов для патрулирования дорог. Я также добавил, что одно упоминание о таком отряде, стоит только распространиться слухам о нем, значительно сократило бы число несчастий… Этим я и ограничился.

В этот момент кто-то осторожно постучался, и де Пайен предостерегающе поднял руку, призывая всех к молчанию. Дверь распахнулась — ее открыл сам хозяин постоялого двора. За ним стояли двое ухмыляющихся слуг, через плечи которых были перекинуты веревки для удерживания носилок с едой, а еще один помощник, великан по имени Юсуф, держал перед собой огромный поднос с напитками.

Пока слуги расторопно расставляли на столе блюда, рыцари говорили меж собой лишь на общие темы и даже после ухода посторонних некоторое время уделяли больше внимания еде, чем беседе: только что выпеченному, еще теплому хлебу, свежему мягкому козьему сыру, оливкам, масляно поблескивавшим среди приправы из трав, спелым фруктам, твердым сырам разнообразных форм и сортов, дичи двух видов и многочисленным сухим колбаскам. За трапезой все молчали, пока на блюдах ничего не осталось. Тогда рыцари довольно откинулись на спинки сидений, подавляя легкую отрыжку. Наконец Россаль первый вернулся к теме их недавнего разговора:

— Гуг, мне не все понятно. Ты считаешь, что патриарх удовлетворит нашу просьбу, поскольку она действительно отвечает его личным намерениям, но ему потребуется год или даже больше, чтобы привести ее в действие. Мне казалось, что архиепископ пользуется в Заморье такой же неограниченной духовной властью, как и Папа Римский во всем христианском мире. Разве я не прав? А если так, то почему ему нужно столько времени, чтобы помочь тебе достичь желанной цели?

Де Пайен тщательно обтер подбородок и пополоскал рот охлажденным виноградным напитком. Даже самые ненаблюдательные из его собеседников заметили, сколь глубокомысленным стало выражение его лица, пока он подбирал слова для ответа. Наконец Гуг пригладил бороду и промолвил:

— Не все бывает так просто, как кажется, Роланд. То, что для нас не более чем вопрос здравого смысла, причины и следствия, для тех, кто заботится о мироустройстве и его плавном продвижении, скорее всего, выглядит совершенно иначе. Вармунд де Пикиньи, независимо от того, что он архиепископ Иерусалимский и, следовательно, духовный глава всей паствы в Заморье, тем не менее обязан мирно сосуществовать с представителями светской власти, не уступающими ему в величии. Он может действовать напролом и поступать как ему заблагорассудится под защитой своей неприкосновенности как наместника Господа в Святой земле, но в таком случае он рискует потерять доверие всех монархов, вельмож и просто дворян, находящихся в его духовном ведении и обладающих хотя бы незначительной властью и состоянием. С моей точки зрения, это очень глупо, и если вы дадите себе труд хоть на минуту задуматься, то, несомненно, согласитесь со мной. Есть древнее изречение — оно взято из Нового Завета — что дух бодр, но плоть немощна. Но есть и другая истина, более простая: признав собственную слабость, плоть становится необоримо сильной. Вот что обязательно стоит учесть патриарху… Он вполне мог бы уже завтра, опираясь на неограниченное господство Церкви, издать постановление о том, что, скажем, каждый третий рыцарь поступает в распоряжение архиепископа, чтобы далее служить и подчиняться только ему как высшему представителю духовной власти в Святой земле. Без всякого сомнения, такой шаг ему под силу ввиду его полномочий — по крайней мере, умозрительно. Весьма вероятно, что многие сеньоры, подпадающие под действие эдикта, примут его как должное, исходя из того, что Господь говорит устами Своих земных наместников. Но наряду с ними найдутся и те — а их будет немало — кого возмутит сама подобная мысль; они сочтут ее произволом и посягательством Церкви на их законные и обоснованные притязания. Впрочем, под Церковью они наверняка будут понимать горстку бессовестных корыстолюбцев, по-своему толкующих интересы всего христианского сообщества. Весь этот океан воззрений, мнений и истолкований — на самом деле трясина, в которую нормальный трезвомыслящий человек никогда не сунется, поскольку, едва будет произнесено первое слово неприятия, а недовольные зубами уцепятся за саму возможность неповиновения, кто сможет предугадать, какие мятежи грядут за этим и сколько потребуется времени, чтобы утихомирить возникшие разногласия?

Никто не проронил в ответ ни слова, пока Сент-Аньян не спросил:

— Так что же теперь?

— Не знаю, — развел руками де Пайен. — Прежде всего, архиепископу предстоит убедить короля, что его предложение использовать нас в качестве стражников и ревнителей порядка содержит в себе очевидную выгоду. С этой стороны он, как я подозреваю, не встретит противодействия: король давно жаждет найти какой-нибудь хитроумный выход из положения, которое его уже окончательно допекло. То, что мы с вами предлагаем, прекрасно отвечает его нуждам. Но вовсе не король должен нас сейчас заботить — сам-то он достаточно проницателен, чтобы быстро смекнуть, где есть для него преимущество. К сожалению, то же самое можно сказать и о тех, кому мы приносили клятву вассальной верности. Ведь и они тоже не слепы насчет собственных выгод, а в данном случае наше предложение ни с какой стороны не будет им полезно. Они проигрывают по всем статьям; на их долю выпадают лишь убытки, причем постоянные и без всякого возмещения, поскольку они лишаются подчиненных. Вот кого Вармунду де Пикиньи предстоит в первую очередь убедить в здравости его рассуждений, и я боюсь даже представить, как он сможет справиться с такой задачей. Тем не менее я от всей души желаю ему успеха…

Гуг прервался и после короткого раздумья закончил более оптимистичным тоном:

— Вот все, что я хотел вам сказать. Я надеюсь, что наше ходатайство будет удовлетворено. Не знаю, чем это завершится, но, скорее всего, мы станем монахами христианской Церкви, которая и будет нас содержать. Мы свяжем себя такой же священной клятвой, которую некогда уже принесли друг другу, и будем находиться в полном распоряжении, хотя и чисто внешне, Вармунда де Пикиньи, патриарха-архиепископа.

— Гуг, а как же конюшни? — вскинул руку Сент-Омер. — Ты не забыл о них спросить?

— Разумеется, не забыл, и архиепископ согласился с полуслова, без малейших колебаний. Мы получим конюшни, как только король Балдуин даст свое согласие и наш план официально вступит в силу. Де Пикиньи ни на минуту не задумался над моей просьбой, а сразу позволил их занять. Да и с чего бы ему проявлять недоверие? Эти конюшни стоят заброшенные не одну сотню лет, от них никакого проку. А тут ему предлагают найти им достойное применение, которое ни патриарху, ни королю ровным счетом ничего не будет стоить. Да будет так.

Товарищи Гуга вслед за ним повторили древнее благословение их ордена:

— Да будет так.

МОНАХИ ХРАМОВОЙ ГОРЫ год 1118 от P. X.


ГЛАВА 1

Беспомощная, запертая в трясущейся карете, вокруг которой шло сражение и раздавались крики, Морфия Мелитенская не верила, что ее жизнь вот-вот оборвется. Тем не менее врожденный здравый смысл подсказывал ей, что ее предчувствия, скорее всего, станут реальностью. Гибель уже настигла рыцаря ее эскорта, сира Александра Гильярдама, и теперь он лежал, некрасиво развалившись и уткнувшись лицом в сиденье напротив. Кровь и мозги, вытекшие из его раскроенной головы, запачкали ей подол, а от вывалившихся наружу кишок исходило зловоние, заполнявшее тесное пространство кареты, в котором была заточена Морфия.

До нападения в карете было двое сопровождающих. Только что они сидели в небрежных позах, их шлемы валялись в ногах, а кольчужные капюшоны были беспечно откинуты. Сами молодые люди предавались приятной беседе, искренне стараясь угодить Морфии и развлечь ее во время долгого путешествия. Вдруг произошло некое замешательство, карету тряхнуло, закачало, и она угрожающе накренилась. Оказалось, что напуганные лошади свернули с наезженной дороги, а затем внезапно остановились. Вокруг послышались озлобленные крики и возгласы застигнутого врасплох эскорта.

Не успели трое сидящих в карете понять, что к чему, как их оглушил громкий стук копыт, и большой конный отряд — Морфия была слишком растеряна и смятена, чтобы разобраться, кто были эти всадники, — неожиданно и стремительно налетел на их караван. Она все еще не понимала, что происходит, а двое рыцарей ее эскорта уже кинулись к дверце, мешая друг другу и впопыхах нащупывая оружие. Их шлемы так и остались лежать на полу кареты.

Антуан Бургундский первым распахнул дверцу и рванулся наружу, не заметив, что при этом оперся на руку охраняемой им дамы. Морфия ощутила мимолетную боль в крепко стиснутом запястье, а Антуан тем временем уже успел выпрыгнуть и тут же рухнул на колени, обеими руками вцепившись в неправдоподобно длинное древко копья, пронзившее его прямо у кареты. Он повалился вперед, но Морфия так ничего и не разглядела, поскольку выходной проем загородила фигура Алекса Гильярдама: тот в свою очередь пробрался к дверце, с трудом удерживая равновесие в трясущейся карете. Затем Морфия услышала короткий и безжалостный треск, завершившийся мощным ударом, натолкнувшим ее на нелепую мысль о рубке деревьев. Молодой рыцарь рядом с ней вдруг захлебнулся, отшатнулся от двери и обернулся к ней. Лицо его было полностью размозжено, череп расколот и раздроблен: стальная арбалетная стрела, выпущенная в упор, вошла ему в середину не защищенного шлемом лба.

У Морфии округлились глаза от страха, меж тем как убитый рыцарь снова повернулся, вероятно, под действием смертоносного импульса, и, оседая, привалился к дверце. Плотные шторки сомкнулись, лишив Морфию возможности видеть, что творится снаружи, и пропуская только шум схватки. Она в оцепенении наблюдала, как у убитого в конце концов подогнулись колени и он стал валиться прямо на нее. Жидкая масса — содержимое его черепа — выплеснулась и с сочным звуком шлепнулась на пол и прямо ей на подол. Только тогда Морфия в ужасе очнулась и стала обеими ногами отбрыкиваться от мертвеца, отчаянно вопя от омерзения. Собравшись с силами, она уперлась ступнями в левое плечо Гильярдама, толкнула его, отчего труп опять оказался в стоячем положении, затем повернулся и завалился в другую сторону, лицом в скамью, на которой только недавно сам сидел. Смятенная, неспособная пошевелиться, Морфия услышала странное бульканье: у покойника расслабился анальный сфинктер. На какое-то время она окончательно забылась, словно холод сковал весь ее разум.

Морфия не знала, сколько времени она провела в таком затуманенном состоянии, ничего не видя и не слыша, но, снова придя в чувство, поняла, что сражение у кареты еще не закончилось. Она вновь ощутила приступ неудержимой паники, однако, будучи женщиной сильной и волевой, поборола ощущение беспомощности. Когда присутствие духа окончательно вернулось к ней, Морфия стала озираться, подыскивая какое-нибудь средство, чтобы, в случае чего, защититься.

Ей попалась на глаза рукоять кинжала, болтавшегося на поясе мертвого Гильярдама. Морфия ухватилась за нее и вытащила клинок из ножен. В этот момент карету сильно качнуло, и от мощного толчка Морфия отлетела в правый угол, растопырив локти и цепляясь руками за стенки, но не выпуская кинжала. В окно кареты просунулась рука; кто-то ухватился за шторку и сорвал ее. Морфия увидела перед собой злобное чернозубое лицо — какой-то человек беззастенчиво пялился на нее с крыши кареты, вероятно прикидывая ценность добычи.

Морфия вскочила на ноги и крепче стиснула рукоять кинжала, готовая броситься на обидчика в тот же момент, как он надумает распахнуть дверцу кареты и приблизиться. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, как разбойник протягивает к ней свои когтистые пальцы, хотя и понимала, что с крыши он никак не может достать ее. И вдруг — все случилось быстрее, чем Морфия успела что-либо сообразить — бандит пропал с глаз: удар чьей-то дубинки смел его с крыши и отбросил назад, а тройной цеп с увесистыми стальными ядрами докончил дело. Морфия видела, куда пришлись удары шипастых смертоносных шаров: один снес разбойнику поллица, другой размозжил его обмотанную тканью голову, а третий расшиб верхнюю часть плеча, но все три подействовали как единое оружие.

Раздался кошмарный треск раздробленных костей, и Морфия вновь ощутила приступ тошноты, но переборола себя в суровой решимости предпринять что угодно, лишь бы спасти свою жизнь. Перед ней возникла рука в латной рукавице и кольчуге, прикрытая полой ярко-голубого плаща: кто-то пытался ухватиться за дверную опору. Карета снова накренилась: новоявленный чужак всем весом навалился на нее. Затем он просунул голову в оконце, и Морфия увидела моложавого мужчину в плоском стальном шлеме, надетом поверх кольчужного капюшона, обрамлявшего сильно загорелое лицо с короткой темной бородкой. Карие глаза воина сверкнули и удивленно расширились, когда он перехватил ее взгляд. Они долго всматривались друг в друга. Наконец, не отцепляясь от кареты, незнакомец обернулся через плечо, оценивая обстановку.

— Ваши лошади убиты, сеньора, — чуть ли не крича, обратился он к ней. — Необходимо переправить вас в более безопасное место, но я не решусь рисковать вашей жизнью и везти на своем коне. Лучше я на всякий случай побуду пока с вами. Джубаль!

Последнее слово воин проревел, махнув кому-то рукой, отпустил каретную дверцу и спрыгнул на землю. Отвернувшись от Морфии, ее спаситель снова окликнул Джубаля. Призыв, очевидно, подействовал, поскольку, когда Морфия перегнулась в окно, чтоб еще раз взглянуть на рыцаря, тот стоял, приставив ладони ко рту, и кричал:

— Давайте ко мне, и вы трое тоже!

Затем он снова обернулся к карете. Королева глядела в окошко на лежащие вокруг растерзанные тела. Сражение отступило, но его вспышки еще не утихли и везде, куда достигал ее взгляд, бились какие-то люди.

— Мой слуга Джубаль побудет с вами, сеньора, пока мы не закончим с остальными, и позаботится о вашей безопасности.

К рыцарю вовсю поспешал человек, а за ним еще трое — все в одинаковой простой одежде из коричневой бумазеи поверх прочных лат. Едва первый из них подбежал, незнакомец бросил ему:

— Побереги сеньору, Джубаль. Защищай ее. Я скоро вернусь.

Он еще раз оглянулся на королевскую особу, затем надвинул на лоб шлем, шагнул в сторону и схватился за упавшие поводья. Через мгновение он был уже в седле и во весь опор мчался к отступившему вдаль сражению.

Морфия ощутила внезапное опустошение, словно кто-то вынул из нее все внутренности. Во рту у нее пересохло, язык прилип к гортани. Она попыталась сглотнуть, но не смогла, и в душе опять взметнулась паника. Тем временем человек по имени Джубаль что-то сказал своим товарищам, подошел к карете и потянул на себя дверцу. При виде окровавленного трупа его глаза расширились, а ноздри раздулись, уловив омерзительный запах. Он хмыкнул и, прищурив глаза, стал разгонять перед носом воздух, а затем произнес:

— Мы поможем вам выбраться отсюда, сеньора, и как можно скорее. Обопритесь о мою руку и спускайтесь.

Морфия родилась и выросла в Армении. Ей ни разу не довелось побывать во Франции, но она уже давно была замужем за французом, а речь слуги показалась непривычной для ее уха, хотя он говорил уверенно и без ошибок. Морфия предположила, что он, вероятно, родом не из Франции.

Она с готовностью оперлась на предложенную ей руку. От меча на ладони и пальцах Джубаля образовались острые бороздки мозолей, и Морфия вдруг подумала, что никогда еще с такой радостью и охотой не касалась руки слуги. Она перешагнула порожек кареты и задержалась на ступеньке, стараясь не смотреть на тело Антуана Бургундского. Молодой рыцарь так и не упал на землю — он стоял на коленях, противоестественно нагнувшись вперед и опираясь на сломанное древко пронзившего его копья. Чувствуя, как к горлу опять подступает рвота, Морфия крепко зажмурила глаза и глотнула побольше воздуха. Справившись с собой, она посмотрела влево и ступила на землю. Дюжий слуга надежно поддерживал ее за руку и отпустил только тогда, когда увидел, что она твердо стоит на ногах. Три его товарища обступили Морфию, стоя к ней спиной. Каждый держал в одной руке меч, а в другой — щит.

— Эктор, где лошади?

Джубаль спрашивал спокойно, но в его голосе чувствовалась тревога. Его глаза что-то неустанно высматривали вдали: очевидно, он опасался внезапного нападения. Тот, к кому он обратился, поднял руку со щитом и махнул влево, указывая на четырех стреноженных коней с волочащимися по земле поводьями.

Ага, ладно. Что ж, остается только самим пойти туда. Смотрите все в оба. Умирать здесь и в такой час не очень-то приятно, поэтому давайте постараемся ничего такого не допустить. Сеньора, вы согласны пешком идти вон до тех лошадей?

Морфия кивнула. Дар речи еще не вернулся к ней, но чувствовала она себя теперь гораздо лучше и увереннее. Четверо латников рассредоточились вокруг нее, образовав небольшую сплоченную группу, и все вместе они потихоньку двинулись вперед. Морфия приятно удивилась, обнаружив, что до сих пор сжимает в руке кинжал Гильярдама. Гораздо меньше ей нравилось, что при ходьбе юбки липли к ногам. Мокрая холодная ткань неприятно скребла по бедрам, и, вспоминая, что шлепнулось к ней на колени из раздробленного черепа убитого рыцаря, Морфия старалась не смотреть себе на подол. Но сколько она ни сдерживала себя, ее воображение не успокаивалось, и она почти физически ощущала, как клейкая кровавая масса медленно стекает по ногам. Картина, которую Морфия мысленно рисовала себе, была столь яркой, что вскоре она не смогла ее переносить: застонав от отвращения, рухнула на колени и, подавляя рвотные позывы, отлепила приклеившиеся к коже юбки, сбрасывая омерзительное вещество на землю. Затем она принялась обеими руками тереть запачканный подол, набирая полные пригоршни песка. Четверо сопровождающих непонимающе глядели на женщину.

Морфии удалось немного очистить платье, но в сгибах ее пальцев скопились сгустки крови, смешанные с землей. Чувствуя, что кожа на руках уже трескается под твердой песчаной коркой, Морфия стала счищать грязь, и на этот раз ее желудок окончательно взбунтовался.

Когда рвота утихла, слуга Джубаль без слов протянул ей руку и помог подняться с земли. Морфия, шатаясь, встала, глубоко и судорожно вдохнула. Справившись с дурнотой, она медленно, но решительно двинулась к лошадям, на которых указывал Джубаль. Мрачно стиснув зубы, шагала Морфия под защитой четырех коренастых латников, понемногу вновь обретая внутренний мир и привычную степенность манер.

Теперь Морфию Мелитенскую называли Морфией Иерусалимской. Она была женой самого могущественного владыки в Заморье, Балдуина Второго, нового короля Иерусалимского, который еще год назад звался графом Балдуином де Бурком. Раньше он правил Эдесским графством, находящимся далеко к северу от Иерусалима, зато очень близко к Армении и к городу, где родилась Морфия. Первый король Иерусалима, тоже Балдуин, был братом Готфрида Бульонского — первопроходца, поведшего победоносное франкское войско в небывалый поход на Святую землю. Тот Балдуин носил корону восемнадцать лет и вот уже год как умер, не оставив наследника. Власть, таким образом, перешла к мужу Морфии — тезке бывшего монарха и его ближайшему родственнику.

Морфия вышла замуж за своего Балдуина в 1102 году, вскоре после того, как он стал графом Эдесским, и с тех пор родила ему четырех детей — всех ныне здравствующих, и всех девочек. Старшая, Мелисенда, появилась на свет в 1105 году, то есть теперь ей исполнилось тринадцать лет, а младшая, Иовета, еще не достигла семи. Морфия была верной женой и примерной матерью. Она искренне радовалась, что ее муж — всеми почитаемый граф Одессы, и тем не менее она больше всех изумилась, когда именно ему предложили встать во главе всего королевства после смерти его тезки и кузена. Теперь Морфия стала королевой Иерусалимской, супругой неопытного, но сурового повелителя, власти которого угрожали объединенные силы турок-сельджуков, разбитых франками в далеком 1099 году. И положение, и титул — все было ново для нее, и она остро ощущала ответственность, которую они налагали.

Окончательно поверив, что в этот день ей все-таки не суждено умереть, Морфия почувствовала, как в ней зреет решимость повлиять на своего мужа и заставить его изменить возмутительную ситуацию на дорогах королевства.

Они дошли до лошадей, и пока Эктор с помощником ловили их за поводья, Морфия стояла и смотрела на последствия кровавой бойни. В поездку она отправилась с большой свитой, по настоянию Балдуина удвоенной против обыкновения. Целью путешествия был аль-Ассад, оазис всего в десяти милях от Иерусалима, где Балдуин Первый некогда выстроил загородный дворец для развлечения друзей и вельможных гостей. Сейчас Морфию там ждала давнишняя лучшая подруга, Алисия Мелитенская. Они знали друг друга с самого детства. Их отцы оба принадлежали к армянской аристократии, и многие годы их также связывали товарищеские и торговые отношения. В честь Алисии Морфия даже назвала свою вторую дочь Алисой.

Несколько дней назад подруга приехала повидать ее, но Морфия в это время не вставала с постели, страдая от легкой лихорадки. Она не хотела показываться гостям до полного выздоровления, поэтому настояла, чтобы они не ждали ее и сразу поехали в оазис, чтобы приятно провести там время, пока она сама не присоединится к компании.

Оазис аль-Ассад в прошлом считался мирным уголком, справедливо воспетым за красоту и безмятежность. Тем не менее в то утро, когда Морфия должна была пуститься в путешествие на встречу с друзьями, король получил сведения из достоверного источника, что в местности, где находился аль-Ассад, участились разбойничьи вылазки. Правда, в самом оазисе и в его ближайших окрестностях бандитов никто не видел. Королева, уже оправившаяся от недомогания, настроилась отдохнуть несколько дней с гостями, вдали от капризов детей. Она лишь посмеялась над излишней опекой Балдуина: прочитав депешу о налетах, он крайне разволновался и лично проследил за подготовкой к поездке и соблюдением мер безопасности. Выслушивая его ворчание на протяжении нескольких часов, Морфия начала было выходить из себя по поводу его глупого беспокойства и вызвала у мужа небывалую вспышку ярости. Это и удивило ее, но и подействовало отрезвляюще. Король заявил, что она либо возьмет с собой усиленный эскорт, либо он ограничит ее перемещения стенами дворца и вовсе запретит пускаться в путешествия.

Она покорилась его гневу, проглотив собственное недовольство, и взяла многочисленную свиту. Теперь все ее сопровождающие лежали в беспорядке на каменистой россыпи — неподвижные груды окровавленных лохмотьев, растерзанные тела, некогда облаченные в дорогие наряды с геральдическими знаками королевства Иерусалимского. Среди них выделялись трупы разбойников — их было легко распознать по одежде и оружию. Они тоже погибли в сражении, но даже Морфии — женщине, ничего не смыслящей в военном деле, — было очевидно, что налетчики гораздо меньше пострадали от схватки по сравнению с оборонявшимися.

Оглядевшись, она заметила, что вокруг все стихло: битва улеглась. Последние из бандитов скрылись или погибли, и теперь неизвестные Морфии защитники понемногу сходились к тому месту, где стояла она с Джубалем и его помощниками. Среди них Морфия разглядела и нескольких своих сопровождающих; все остальные, за исключением двух рыцарей в голубых накидках, были в таких же простых бурых хламидах из бумазеи, что и ее спасители. В испуге она обернулась к Джубалю:

— Кто вы такие? Я никогда раньше вас не видела. Откуда вы взялись?

Тот без всякого выражения посмотрел на нее:

— Отсюда, сеньора, из Иерусалима. Мы уже направлялись домой после напрасных поисков и увидели вас по чистой случайности, вон оттуда. — Он указал рукой на невысокую гряду невдалеке, на расстоянии около трех миль. — Мы заметили, как блестит на солнце ваше оружие, и приостановились, а поскольку мы смотрели с возвышения, то засекли тех, кто напал на вас с тыла, с той стороны. — Он махнул рукой в противоположном направлении. — Мы поняли, что вы, вероятно, их не видите, а по числу налетчиков смекнули, что вам, скорее всего, потребуется помощь. Вот так мы и оказались здесь. — Он повел широкими плечами. — Что ж, мы подоспели вовремя и спасли вас, сеньора, хвала Господу. А вот и сир Годфрей. Это он командует нами.

— Но кто вы такие, в самом деле?

Голос Морфии срывался от волнения. Человек с изумлением посмотрел на нее, словно дивясь, что она не знает таких простых вещей.

— Я Джубаль, сеньора, из патриаршего дозора.

Патриарший дозор! Конечно же, она слышала о таком — к этому времени о нем уже слышали все, хотя Морфия впервые узнала о них от Балдуина. Вначале про «дозор патриарха» говорили с насмешкой, передразнивая название, данное ему самим Вармундом де Пикиньи. Многие с презрением упоминали ту небольшую группу почетных рыцарей, что поступили на службу к архиепископу, принеся ему свой монашеский обет. Он оказал им такую честь в обмен на их стремление пожертвовать остаток жизни Церкви Иерусалимской и с оружием в руках самоотверженно защищать путешественников и пилигримов.

С первого дня существования дозора над ними все откровенно потешались, поскольку сама мысль о рыцарствующих монахах или монашествующих рыцарях была весьма нелепой. Например, все знали, что недавно учрежденный орден госпитальеров состоит из монахов, как, впрочем, и всегда состоял, а их новоявленный статус «рыцарей» — скорее удобный предлог для получения церковных денег для своих нужд. Госпитальеры более занимались уходом за больными, чем борьбой за их безопасность. А эти неофиты заявляли о себе как о монахах-ратоборцах — церковном воинстве! Всеобщее веселье подогревало и то обстоятельство, что изначально таких глупцов набралось всего семь. Семеро престарелых рыцарей — слово «почетный» в применении к ним сразу исчезло из обихода, поскольку подразумевало смысл «уважаемый», — взявшихся осуществлять патрулирование и обеспечивать порядок на дорогах королевства Иерусалимского. Это звучало абсурдно.

Тем не менее все сходились на том, что необходимо срочно принять какие-либо меры ввиду происшедшего совсем недавно вопиющего инцидента — нападения сарацин на большой караван паломников средь бела дня и под самыми стенами Иерусалима. Огромная по численности банда расправилась с более чем тремястами пилигримами, а около шестидесяти увела в плен в качестве заложников. Однако Балдуин всячески отклонял требования покарать негодяев, в который раз объясняя, что безопасность ни паломников, ни иных путешественников не входит в круг его забот и что обстоятельства вынуждают его оставить войска по месту их нынешнего дислоцирования — там, где скорее всего можно ожидать вторжения скапливающихся объединенных сил сельджуков, то есть у границ королевства.

Любому было понятно, что в такой ситуации терпение патриарха неминуемо должно было лопнуть. По общему мнению, архиепископ согласился на помощь этих «почетных» рыцарей из чистого отчаяния, готовый ухватиться за любую соломинку, которая появилась бы в поле его зрения. Но ведь они, поговаривали иные с оттенком пренебрежения, просто семеро стариков…

Но затем она услышала от короля и другие новости — невероятные слухи, кочующие по дорогам пустыни, — о небольших, но грозных отрядах поразительно искусных латников, успешно истребляющих тех разбойников, что по глупости или неведению оказались в поле их видимости, и не дававших никакого спуску даже тем, кто по счастливой случайности смог избежать возмездия. За такими воины патриарха охотились по всей пустыне и в конце концов расправлялись с ними.

Сведений о наглых набегах бандитских шаек значительно поубавилось, а дневные нападения и вовсе прекратились сразу же после появления новоявленного воинства. Теперь, несколько месяцев спустя, решиться совершить налет могла только крупная, хорошо организованная банда вроде той, что уничтожила караван Морфии. Большинство же дорог королевства, пусть и не все без исключения, были отныне безопасны для проезжающих. Люди давно уже перестали смеяться над патриаршим дозором, да и само это название быстро исчезло из употребления. Воинов архиепископа стали называть монахами Храмовой горы. Впрочем, сами они предпочитали именовать себя по-прежнему, поскольку звание «дозорных» перестало быть оскорблением и являлось скорее почетным титулом.

Морфия молча выжидала, пока предводитель дозорного отряда подойдет к ней. Тот в раздумье хмурил брови, совершенно не замечая ее присутствия, а Морфия Мелитенская не привыкла к невниманию. Она шагнула вперед, оказавшись у воина на пути, и взглянула в его удивительно живые синие глаза. Увидев ее, рыцарь от неожиданности вспыхнул и попятился.

«Пожилой? — тем временем размышляла Морфия. — Он вовсе не пожилой. В годах — да, но в нем нет ничего старческого. А как он оглядывает меня с головы до ног! Я вся в крови и, наверное, ужасно выгляжу».

Она заговорила, понуждая воина оторвать взгляд от ее замаранной одежды и поглядеть ей в лицо.

— Я желала бы поблагодарить вас, сир, за спасение моей жизни. Я в огромном долгу перед вами и обещаю, что признательность моего супруга будет не меньшей.

Меж бровями предводителя дозорных залегла легкая складка, тут же превратившись в глубокую морщину.

— Я согласен пожертвовать и его, и вашей признательностью, сеньора, если ваш супруг поручится, что более не совершит подобной глупости и не отпустит вас в путешествие по этим дорогам без усиленной охраны.

Она высокомерно вскинула подбородок, раздраженная дерзостью рыцаря, хотя и знала, что он прав.

— Сир, вы невежа.

Он еще больше нахмурился и даже не попытался смягчить свою прямоту:

— Неужели, сеньора? Кажется, в ваших речах от признательности до оскорблений — путь недолгий. Не поспей мы хотя бы в это время, вы бы сейчас были у них в лапах, может, и живая, но в таком случае сами молили бы о смерти. Если вы до сих пор считаете мои слова невежеством, оглянитесь вокруг, на вашу мертвую свиту.

Один из чудом оставшихся в живых рыцарей эскорта выступил вперед и взмахом руки оборвал его излияния.

— Довольно, сир, — выкрикнул он. — Как вы смеете так разговаривать с вашей королевой?

Воин едва взглянул на рыцаря, что одернул его, но удивленно распахнул глаза и медленно повторил его последние слова, обратив их в вопрос:

— С моей королевой?

Он еще раз внимательно оглядел даму, без сомнения, приметив и плачевное состояние ее одежд, и спутанную прическу, и, возможно, как подумалось Морфии, заляпанное грязью лицо с кровавыми разводами, оставленными на нем липкими пальцами.

— Именно. Эта сеньора — Морфия Мелитенская, супруга короля Балдуина и королева Иерусалимская, — огрызнулся рыцарь эскорта. — Преклоните перед ней колени и поприветствуйте как подобает.

Человек по имени Годфрей полуобернулся к нему и окинул придворного взглядом, исполненным явного презрения. Не обратив никакого внимания на его выпад, он встал спиной к вспыхнувшему от возмущения рыцарю и вновь посмотрел на Морфию.

— Простите меня, сеньора. Если бы я знал ваш титул заранее, я был бы вежливее. Тем не менее я сказал чистую правду.

Морфия кивнула:

— Вы правы, сир рыцарь. Я оскорбилась без всякого на то основания. Могу ли я узнать ваше имя?

Она улыбнулась ему своей самой радушной, самой обезоруживающей улыбкой, и рыцарь поддался:

— Конечно, сеньора. Меня зовут Годфрей Сент-Омер… вернее, звали раньше. Теперь я просто брат Годфрей.

— Понимаю ваше смущение, — снова улыбнулась Морфия. — Многие годы я звалась графиней Эдесской, а теперь я — королева Иерусалимская. К титулам приходится… приспосабливаться, к ним не сразу привыкаешь. Итак, брат и сир Годфрей Сент-Омер, если вы сочтете возможным явиться ко мне во дворец, я с большой радостью постараюсь выразить вам свою признательность, равно как благодарность от лица моего мужа и детей, в более подобающей и торжественной обстановке. Когда вы соизволите навестить нас?

Воин выпрямился и прижал правый кулак к сердцу в знак особого приветствия.

— Прошу прощения, сеньора, но, боюсь, это не состоится. Я теперь простой монах, брат Годфрей, и хотя я совсем недавно принял обет, но он тем не менее запрещает мне видеться с женщинами, даже с милыми и царственными…

Он смешался, а потом добавил с тенью улыбки:

— Или, лучше сказать, в особенности с милыми и царственными женщинами. В любом случае, я польщен приглашением.

Он огляделся, уже без улыбки, и снова обратился к Морфии:

— А теперь, если вы не возражаете, я займусь поисками лошадей и подходящей кареты — ваша пришла в совершеннейшую негодность — и мы сопроводим вас до самого города.

Уже через мгновение он ушел хлопотать, а Морфии осталось только ждать, пока ее спасители отыщут средство и способ доставить ее невредимой домой, к семье. Предоставленная самой себе, она не чувствовала скуки или нетерпения, поскольку вдруг с пугающей ясностью вспомнила слышанное ею в церкви изречение: «И в самой жизни мы на волосок от смерти». Только что оно буквально подтвердилось. Ее недавнее спасение от кровавой расправы казалось ей не иначе как волшебством, с которым она еще не до конца свыклась, недоверчиво наблюдая за прочими чудесами, по-прежнему происходившими вокруг, когда она уже была вне опасности. Хоть и смутно, но все же она мысленно начала поиск быстрого и эффективного способа подобающим образом отблагодарить людей, так самоотверженно бросившихся ей на помощь, — этих монахов-воинов, не ожидавших никакой награды.

В те дни, когда патриарший дозор только начинал свою деятельность, до Морфии доходили слухи о ветхих старикашках, и, несмотря на последующие опровергающие сведения, она в беспечности своей доверяла наветам, что, дескать, это неумехи, чуждые потребностям мира, в котором пребывала сама королева. Теперь, когда она была прямо и безоговорочно обязана им жизнью, Морфия не допустит, чтобы кто-либо из ее окружения принижал их или относился к ним с пренебрежением. Только глупец, категорично заявляла она самой себе, будет полагаться на мнения других о чем бы то ни было, даже не попытавшись дознаться правды. Морфия Мелитенская никому не позволит одурачить себя — она едва не опустилась до этого, по собственному признанию, но теперь с этим покончено.

Даже Балдуину, ее супругу, свойственно было снисходительно фыркать, едва речь заходила о новом патриаршем воинстве. Король не придавал дозору особого значения, несмотря на то что это политическое объединение приносило ему ощутимую пользу. Морфия знала, что довольно быстро и без труда сможет изменить точку зрения мужа, и вознамерилась подступиться к нему, как только вернется домой. Предводитель дозорных Сент-Омер, кажется, с неподдельным прямодушием отверг ее посулы благодарности и награды, и у Морфии не закралось ни малейшего подозрения, позволяющего усомниться в его честности и искренности. Такие качества выделяли монаха и его собратьев из ее круга, сильно отличая их от прочих мужчин, и Морфия дала себе слово найти средство, в высшей степени достойный способ вознаградить их, не нанося урона ни их чести, ни их бескорыстию.

Она все еще обдумывала про себя разные ухищрения и пути для достижения своей цели, улыбаясь от предвкушения, когда ее спасители вернулись с небольшой опрятной повозкой, выложенной изнутри подушками, на которой и довезли королеву до самого дворца.

ГЛАВА 2

Сдвоенный вход в конюшни, где с королевского разрешения теперь размещались миротворцы патриарха, заметить было не так-то просто, если не знать наверняка, что ищешь. Так думал Сент-Омер, подходя к проемам, ничем не похожим на двери. Вокруг царило запустение, и единственным признаком жизни можно было считать негромкий стук: в огороженном загоне у старинной южной стены топтались несколько лошадей.

Приблизившись, Сент-Омер различил на фоне ярко освещенной белой каменной кладки фигуру человека. Тот сидел у большего по размеру прямоугольного проема, прислонив обитую кожей спинку стула к стене, и, казалось, крепко спал. Одет он был в такую же ничем не примечательную коричневую бумазейную хламиду, что и сопровождающие Сент-Омера. Всем им было известно, что этот человек — часовой, поставленный здесь для преграждения доступа посторонним не только в сами конюшни, но даже и просто ко входам в них.

Эти входы даже вблизи невозможно было принять за двери. Они являли собой бреши, выбитые в стене, загораживающей зияющий проем древней пещеры на юго-западном склоне Храмовой горы. Вероятно, ограду построили, чтобы хранить внутри некие припасы. Отверстия в ней были неодинаковы, неправильной формы, и неискушенный наблюдатель усмотрел бы в них не что иное, как два огромных черных пролома с зазубренными краями, совершенно не заслуживающие внимания, поскольку над ними, затмевая их, царил величественный живописный холм, увенчанный бывшей мечетью аль-Акса, Куполом Скалы — одной из трех исламских святынь, наряду с Меккой и Мединой. В год 1099-й, когда был взят Иерусалим, великолепная мечеть была осквернена и переоборудована в королевский дворец для здешних христианских монархов. Сейчас она служила жилищем Балдуина Второго и его супруги Морфии.

Часовой приоткрыл глаза и поднялся, зевая и потягиваясь. Сент-Омер со своим отрядом приблизились ко входу, и стражник поспешил отодвинуть перекладину, преграждавшую путь в загон для лошадей. Он держал ворота открытыми до тех пор, пока все всадники не оказались внутри и не спешились. Сент-Омер и другой рыцарь, Гондемар, уже успели расседлать коней, но, едва они собрались приступить к их чистке, как к ним подошел тот самый стражник и объявил, что старшие собратья держат совет. Ему было велено позвать отсутствующих, как только они вернутся.

Оба рыцаря переглянулись, а Джубаль подошел к Сент-Омеру и взял у него из рук поводья.

— Я позабочусь о лошадях, — заверил он. — А вам лучше пойти на ваш совет. Не забудьте рассказать им, как вы встретились с королевой.

Сент-Омер встрепенулся и пристально поглядел на слугу, выискивая в его лице насмешку, но Джубаль был, как всегда, невозмутим и держался вполне обыкновенно.

— Благодарю, Джубаль, я не забуду, — ответил Сент-Омер и кивком позвал Гондемара за собой в конюшни.

Оба входа выводили на большую пустую площадку, но чуть подальше начиналась другая стена — земляная, возведенная для защиты от ветра. В ней еще сохранились широкие проемы с деревянными дверьми. Одно ответвление этой стены уводило вбок, второе примыкало к нему в середине под прямым углом, деля обширное пространство на две части. Потолок, выдолбленный в самой скале, был высок — приблизительно в два человеческих роста, но вправо и влево он постепенно понижался, нисходя плавной аркой. Пахло сеном и лошадьми: справа, на отгороженном стеной участке, находились бывшие стойла. Теперь, после десятков лет запустения, они претерпевали реконструкцию. Левая половина тоже была разгорожена на множество небольших, неуютных и скудно меблированных помещений. Позади жилого пространства, подальше от входа, располагался еще один отсек, отгороженный от других высокой и прочной брусчатой стенкой. Сбоку в него вела узкая дверь — там монахи могли уединяться для молитвы или устраивать собрания.

У двери также стоял на страже человек — на этот раз рыцарь, но без знаков отличия, в простой белой накидке поверх брони. Он насторожился, едва Сент-Омер и Гондемар приблизились к главному входу, и всматривался в них до тех пор, пока они не оказались с ним лицом к лицу. Затем стражник неестественно торжественным голосом спросил, зачем они пришли. Оба по очереди что-то прошептали ему на ухо, и только тогда рыцарь заметно успокоился.

— Я все время опасаюсь, что кто-нибудь забудет пароль, — едва слышно произнес он. — Я так давно не посещал собраний. С благополучным возвращением вас, братья. Были ли приключения?

Сент-Омер снял пояс, на котором висели ножны с мечом, и положил к ногам стражника.

— Да, были, — ответил он, — уже в последний момент. А в самом начале мы предотвратили налет примерно в пяти милях отсюда. Тоже большая банда.

Гондемар, последовавший примеру Сент-Омера и сложивший оружие на землю, выпрямился и, кивнув на запертую дверь, спросил:

— Что там?

Жоффрей Биссо пожал плечами:

— Я знаю ровно столько, сколько и вы, но повод достаточно веский, раз решили провести общее собрание. Вскоре и я буду знать, в чем там дело, а пока могу только сказать, что оно связано с новоприбывшим, неким Андре де Монбаром. Знаете такого?

Гондемар покачал головой, а Сент-Омер кивнул:

— Да, знаю… вернее, знавал. Я с самого детства ничего о нем не слышал. Известно тебе, откуда он прибыл?

— Судя по наружности, прямо из Франции. Настоящий франт. Он приехал сегодня, ближе к вечеру, и сир Гуг тотчас же велел всех созвать. Сент-Аньян и Мондидье как раз отлучились в город с поручением к архиепископу, поэтому собрание пришлось отложить и дожидаться их. Все только-только началось, получаса не прошло, поэтому вы даже успеете застать сам ритуал.

Он вынул кинжал из ножен и постучал его рукоятью в деревянную дверь. Створка распахнулась, и Биссо поприветствовал стражника, охранявшего вход с другой стороны. Затем он шагнул внутрь и объявил о прибытии сира Гондемара Арлезианского и сира Годфрея Сент-Омера, никак не упоминая их монашеских званий. Когда оба пришедших вступили в освещенное свечами помещение, Биссо прикрыл за ними дверь и вернулся на свой пост.

Несмотря на свет от множества ламп и свечей, Сент-Омеру пришлось выждать, пока он смог различить в полумраке фигуры людей, теснившихся в глубине помещения. Наконец в восточном углу длинной и узкой прямоугольной комнаты он разглядел Гуга де Пайена, облаченного в ритуальные одеяния ордена Воскрешения в Сионе, и низко ему поклонился, произнеся традиционное приветствие опоздавшего, а стоявший рядом с ним Гондемар слово в слово повторил обращение. Де Пайен церемонно склонил голову в знак одобрения, а вслед за ним человек справа от него — постаревший Андре де Монбар, которого Сент-Омер помнил еще мальчиком, — также благосклонно кивнул им.

Затем де Пайен поднял руку, обращенную ладонью к вошедшим, тем самым веля им оставаться на месте, и приступил к молитве, завершающей собрание. Все молчаливо ждали с опущенными головами, пока не была произнесена заключительная формула: «Да будет так». Повторив ее за Гугом, собратья оживились, задвигались, ища, куда присесть. Кто-то выбрал треногу, кто-то — неуклюжее сиденье, прочие же удовольствовались чурбаками или закопченными костровыми камнями. Де Пайен усадил Андре де Монбара на единственный в комнате деревянный стул и затем обратился к присутствующим:

— Братья мои, наш гость привез нам вести с родины, поэтому, я полагаю, пусть он говорит первым, поскольку никто из нас не знает, что это за новости. — Он обернулся к Монбару: — Сир Андре, прошу вас.

Де Монбар, как видно, не собирался вставать. Поворачиваясь на стуле, он оглядел комнату, поочередно встретившись глазами с каждым из шести рыцарей, затем неспешно потер длинную переносицу указательным и большим пальцами.

— Итак, — начал он, — новостей у меня не так уж много, хотя все же мне есть что сообщить вам, равно как и узнать кое-что от вас самих. Прежде всего позвольте мне передать вам благословение и наилучшие пожелания от графа Гуга Шампанского, сенешаля нашего ордена, а также от высшего совета. Первейшее из данных мне поручений — известить вас о том, что граф Фульк Анжуйский, предполагавший навестить вас в этом году, приехать не сможет. Неотложные дела сейчас удерживают его дома, но граф рассчитывает за такой пространный период времени уладить их и прибыть в следующем году.

Он примолк и снова огляделся. Затем, обведя рукой комнату, де Монбар произнес:

— Должен признаться, я очень удивлен. Все, что я вижу здесь, повергает меня в изумление — и ваши достижения, и ваши деяния, и то, что проделано все это в столь краткое время… И все же пока я не до конца понял, в чем они состоят. Так чего вы достигли, откровенно говоря?

Де Пайен издал глухой лающий смешок:

— Мы стали монахами — самыми настоящими, с обритыми головами.

— Да, я слышал. Но что-то тут не так, верно? Ведь вы еще не до конца приняли постриг?

— Не до конца. Мы пока послушники и не дали окончательного обета. Но мы проходим посвящение, мы со всей серьезностью готовимся принести этот торжественный обет, когда наступит срок.

— Но зачем же? Почему вы решили, что это необходимо?

— Потому что это единственное пришедшее нам на ум средство, дающее хотя бы ничтожную возможность выполнить те невероятные и абсурдные указания, которые нам доставили из Франции. Если бы не наше решение стать монахами, мы бы, вероятно, не могли бы даже надеяться на исполнение этих приказов. Но даже теперь, посвятив себя Церкви и превратившись в послушников, мы в большом сомнении, удастся ли нам хоть чего-то достичь. Тем не менее, оказавшись in situ, можно, по крайней мере, попытаться…

— Как же так? — недоуменно нахмурился де Монбар. — То есть я знаю, что вы получили бестолковые и неосуществимые указания. Можно сказать, что я за этим сюда и послан: после уточнения условий, в которых вы оказались, приказ был изменен. Я привез с собой различные документы, продублированные в копиях, которые значительно облегчат вашу задачу. Впрочем, об этом позже. Я хочу, чтоб вы осознали тот факт — поскольку это, вероятно, с самого начала сильно вас смущало, — что граф Гуг на протяжении нескольких месяцев понятия не имел о сути этих приказов. Инструкции, доставленные вам Гаспаром де Фермоном, были отправлены без ведома сенешаля; имей он возможность хоть краем глаза заглянуть в те документы, он бы наложил на них вето, обнажив при этом всю нелепость их содержания. Все остальные — советники, издавшие те указания, — ни разу не бывали в Иерусалиме, поэтому были не в силах — как не способны и сейчас — учесть здешние реальные обстоятельства и оценить несостоятельность их требований. А теперь, если вам угодно, расскажите мне с самого начала, как вы решили принять монашество и поселиться здесь, в конюшне.

Полчаса спустя он уже знал все о деятельности собратьев в Иерусалиме за истекший год. Де Пайен смолк, а де Монбар все еще не проронил ни слова, покачивая головой от удивления и восхищения. Наконец он приступил к расспросам:

— Вы, кажется, сказали, что патриарх предвидел большие осложнения на пути убеждения короля удовлетворить вашу просьбу. Тем не менее он с этим справился. Каким же образом?

Годфрей Сент-Омер хмыкнул и ответил гостю в ясной и четкой манере, обнаруживающей его острый ум и образованность:

— Самым что ни есть простым. Он смог избежать возможного конфликта или недопонимания, рассказав королю именно то, что говорили ему мы. Однако он нашел такие слова, что Балдуин сразу же увидел в таком предложении преимущества и для себя. Будучи командующим иерусалимской армией и монархом королевства, осаждаемого противником со всех сторон, он всегда отказывался от мер, ослабляющих мощь его войска, — в том числе от защиты каких-то ничтожных паломников. Уж этим-то впору самим о себе заботиться! Мы же, строго говоря, не находились у него в подчинении. У нас были свои сеньоры, которым мы однажды принесли вассальную присягу, тогда как они клялись в верности именно королю. Однако Балдуин мог так употребить свою власть, чтобы посредством ее освободить нас от обязательств перед нашими сеньорами — законным образом, во имя Матери-Церкви. При этом он не преминул удостовериться, что его собственное имя выиграет от такого предприятия — надо сказать, весьма благотворного и ранее неслыханного. Тогда каждый убедился бы воочию, что король сделал решительный и хитроумный шаг против бандитского засилья, обескровливающего паломников и иных путешественников.

Сент-Омер остановился, указав на де Пайена, и тот с готовностью продолжил его мысль:

— Балдуин вовсе не глупец, и мы имели это в виду, когда затевали все дело. Излагая нашу просьбу, мы уповали на благоразумие короля. Он же с первого нашего слова осознал, что от него не потребуется никаких расходов и сам он ничего не потеряет, если разрешит нам поступить как нам желательно. Он, видимо, решил, что в худшем случае мы просто не принесем пользы. Тем не менее наше присутствие на дорогах как-никак стало бы осязаемой военной силой, неким отпором бандитам, и он всегда смог бы сказать, мол, я все-таки пытался что-то сделать. С другой стороны, в лучшем случае — и опять же совершенно безвозмездно — мы смогли бы худо-бедно добиться уменьшения напряженности на дорогах. Вот так он и дал нам позволение посвятить себя Церкви под видом монахов-воинов, иноков, принесших обет послушания самому архиепископу Вармунду. А король тем самым снискал себе славу умного и дальновидного политика.

— Монахи-воины… О таком раньше и не слыхивали. Два слова не вяжутся друг с другом.

— Может, раньше это и приняли бы за нелепость, но годы идут, и все меняется. Сегодня такая идея не противоречит обстоятельствам, сложившимся здесь, в Заморье.

— Интересно, даст ли Папа свое благословение.

— Брат мой, здесь один Папа — Вармунд, патриарх Иерусалимский. Пусть у него другой титул, но его воля затмевает мнения всех прочих.

— А сколько вас всего — семь?

— Да. Решение приняли мы с сиром Годфреем, а Сент-Аньян, Россаль, Мондидье, Гондемар, что стоит у дверей, и Жоффрей Биссо, на страже с другой стороны, присоединились к нам позже. Теперь нас именно семь.

— Будет восемь. — Де Монбар оглядел всех собратьев по очереди. — Я счел бы за честь вступить в ваши ряды, если вы меня примете. Граф Гуг уже выдал мне соответствующее позволение — остаться в Заморье, среди вас, если мне будет угодно. При условии, как я сказал ранее, что вы меня примете к себе…

— Почему же не примем? — улыбнулся Гуг де Пайен. — Вы уже один из нас и связаны теми же обетами. Правда, теперь вам придется дать еще один — обет целомудрия. Это вас не пугает?

— В моем-то возрасте? — ответил ему с унылой улыбкой де Монбар. — Ничуть. Моя жена умерла шесть лет назад, а огонь страсти во мне угас и того раньше. Нет, обет целомудрия меня не смущает и не стесняет. Но… — Он заколебался, но продолжил: — Помимо вас здесь есть и другие, кто не входит в наш орден, — некие простолюдины. Сегодня утром, по прибытии, я видел шестерых из них; все они одеты одинаково — в простые бурые туники поверх кольчуг. Кто эти люди и каково их предназначение?

Де Пайен обернулся к Сент-Омеру:

— Годфрей, будь добр, ответь брату. Ты первый подал идею нанять их.

— Верно. — Сент-Омер поднялся и отвесил де Монбару поклон: — Доброго вам дня, сир Андре. Вы, вероятно, меня позабыли, а я вас очень хорошо запомнил с детства: вы частенько навещали моего отца, Анри Сент-Омера Пикардского.

Де Монбар любезно кивнул:

— Я очень хорошо помню вашего батюшку, хотя в отношении вас память меня подводит.

— Ничего удивительного. Когда мы в последний раз виделись, я был еще мальчиком, а вы — уже прославленным рыцарем. — Он махнул рукой, давая понять, что эта тема исчерпана, и продолжил: — Присутствие людей, про которых вы спросили, — для нас непременное условие выполнить то, за что мы взялись. Мы зовем их сержантами, и, хотя они не относятся к рыцарству и к нашему братству, мы им безоговорочно доверяем, потому что знаем их всех наперечет. Большинство из них примкнуло к нам, когда мы только начинали биться с турками, и с тех пор они с нами неразлучны. Они для нас и слуги, и товарищи, и телохранители, и соратники. Их преданность и честность в отношении нас и наших собратьев не вызывает сомнений. С обращением в монашество нам пришлось оставить прежние имена и все присущие им родовые атрибуты, равно как и отпустить на волю всех своих сервов и вассалов: таково требование отречения от мира. К сожалению, мы совершенно не подумали об этом заранее — когда мы приняли такое решение, нашим верным слугам стало некуда податься, а если бы они даже придумали, куда именно, у них все равно не было денег на путешествие. Что ни говорите, они зависели от нас, мы обеспечивали их всем необходимым, взамен пользуясь их силой, поддержкой и преданностью. С большим огорчением нам пришлось признать, что мы не дали им желанной свободы. Напротив, мы обрекли их на затворничество и бедность среди чуждого им мира, откуда, по здравом размышлении, они не могли даже надеяться спастись. Так или иначе, наши слуги отказались нас покинуть. Они очень убедительно доказывали, что на протяжении многих лет защищали и поддерживали нас и что само принятие нами монашеского обета ничего, по сути, не меняет, и мы и дальше будем нуждаться в защите и поддержке, поскольку не собираемся слагать оружие. Мы ведь остались рыцарями, хоть и превратились в монахов, а значит, ничто не может им помешать, как и прежде, служить нам — хоть рыцарям, хоть монахам. Их слова звучали вполне здраво… особенно когда мы поразмыслили о том, что всемером нам будет трудновато охранять дороги. Короче говоря, в тот момент у нас даже не оставалось выбора, иначе нам было бы просто некогда заниматься раскопками. Итак, мы приняли все это во внимание и соотнесли с первоначальной затеей, а затем я пришел к Гугу и выложил ему свои соображения. Он-то и придумал, как применить их к нашей ситуации, верно, Гуг?

Де Пайен кивнул:

— Мы попросили позволения патриарха привлечь наших слуг в качестве добровольных помощников. Они считаются послушниками и соблюдают молитвенные бдения и устав нашего будущего ордена, но свободны от принятия обета. — Он резко и почти недовольно передернул широкими плечами: — У каждого из нас насчитывалось не меньше двух слуг, у некоторых набиралось и побольше, а у тех, в свою очередь, нашлись приятели, родные и соратники, в том числе бывалые воины, чьи хозяева-рыцари погибли в сражении или умерли от болезни. Так и получилось, что нас теперь семь рыцарей — восемь, если вы будете с нами, — и двадцать три сержанта.

— Они все одеты единообразно. Где же вы нашли средства купить им одинаковые накидки?

— Это подарок патриарха. Возможно, Вармунд надеялся, что этот поступок будет наиболее зримым свидетельством его вклада в процветание королевства. Но мы не расспрашивали его о причинах такой щедрости — просто с благодарностью приняли ее.

обет нестяжания?

— Каверзный вопрос. Обсудив его с патриархом, мы сошлись на компромиссе. Ему необходимо, чтобы мы были боеспособной силой, но, как и король, он не желает брать на себя ответственность по снабжению нашей общины. Патриарх дал понять, что его епархии не под силу тянуть наши текущие расходы. Годфрей запомнил его слова, а потом в разговоре с нами в точности их процитировал. В общем, мы ухватились за собственное выражение Вармунда — «текущие расходы» — и дали ему понять, что мы и сами не без средств. Обычный порядок требует, чтобы по принятии обета мы передали все наше имущество Матери-Церкви, взамен получая ее всестороннюю поддержку. Мы же предложили патриарху слегка изменить общепринятый ритуал касательно обета нестяжания ввиду наших — и самого архиепископа — особых обстоятельств пребывания в Иерусалиме. Каждый из нас лично поклянется сочетать монашескую жизнь с бедностью, но, вместо передачи Церкви собственных богатств и владений, он присоединит их к имуществу собратьев — для блага будущего ордена и его завоеваний.

Де Монбар в изумлении вытаращил глаза:

— Но ведь это как раз наш обет — тот, что мы приносили, вступая в орден Воскрешения: делить имущество с собратьями для нашего общего блага!

— Разумеется. — Широкая улыбка озарила лицо де Пайена. — Но ведь мы ничего не сказали об этом патриарху, и он с радостью и без лишних условий согласился на наше предложение, поскольку оно избавило его от дальнейших треволнений по поводу нашего вооружения и снаряжения — забот о латах, сбруе и лошадях. Вот так и получилось, что мы довольно неплохо себя обеспечили и выгадали право самим печься о своих текущих расходах — признаться, весьма скромных.

Пока де Пайен рассказывал, де Монбар оглядывал помещение, все так же восхищенно покачивая головой.

— Вы просто молодцы… И сейчас вы все несете дозор?

— Пока да. — Де Пайен поднялся и с удовольствием потянулся, расставив руки и привстав на носки. — Надеюсь, придет время, когда только молодежь… и не более двух-трех одновременно… будет выезжать под охраной сержантов. Тогда нам будет от этого толк.

— Да уж, — подхватил Сент-Аньян, — будет непременно: кому охота знать, какие рыцари сегодня выезжают, а какие завтра, куда они направляются — лишь бы на дорогах было спокойно. Вот так: кто-то из нас будет чаще нести дозор, а другие — заниматься раскопками.

— Но как вы можете настолько доверять вашим сержантам? — В голосе де Монбара, обернувшегося к де Пайену, прозвучало сомнение. — Вы тут говорили об их преданности, и я вижу, что вы и вправду на них полагаетесь, но я, признаюсь, не могу побороть свою подозрительность. Ведь эти люди все же — посторонние нам, они ничего не знают ни об ордене, ни о его секретах. Как вы собираетесь сохранять в тайне ваши раскопки? Лично я не вижу никакой возможности скрыть их, тем более надолго.

Де Пайен пожал плечами и бесстрастно произнес:

— Мы пока не думали как, но эти люди ничего не узнают. Никому, кроме своих собратьев, мы не позволим даже предположить — более того, вообразить, — что здесь творится нечто непонятное, иначе мы были бы сущими глупцами. Дело идет к тому, что в конце концов сержанты поселятся отдельно от нас. Это никого особенно не удивит, поскольку так велось и раньше, в нашу бытность рыцарями, а их — простолюдинами. А теперь нам предстоит принять монашество и связать себя священными обетами, они же останутся мирянами, поэтому такое разделение выглядит оправданным. Разная жизнь — разные и жилища. И различные занятия — в нашем случае, тайные.

— Как вы назоветесь — то есть мы назовемся?

— Что значит «назовемся»?

— Вам, Гуг, — вернее, вашему братству — нужно имя. Если уж вы собрались стать монахами, вам пристало обзавестись именем и уточнить, кому вы служите и с какой целью. Патриарший дозор — не очень-то подходящее название для монашеской общины.

— А что в нем неподходящего? — удивился Гондемар. — По-моему, оно очень емкое.

— Но какое-то уничижительное. Вам — то есть нам — надлежит подыскать более достойное наименование. Чтобы оно отражало суть нашей деятельности.

— Бедные ратники воинства Иисуса Христа, — предложил Гуг де Пайен.

Все поглядели на него, и в комнате воцарилось глубокое молчание: собратья обдумывали смысл произнесенных слов. Наконец де Монбар полюбопытствовал:

— Откуда такое прозвище?

Не знаю. Само как-то пришло на ум и спрыгнуло с языка.

— Безукоризненно. Что скажете, братья?

Против высказался только Мондидье.

— Мне кажется, звучит как-то лицемерно, — заявил он.

До крайности изумленный Гуг уставился на него:

— Лицемерно? Почему же? Как ты можешь, Пейн?

— Очень даже могу, Гуг, потому что это правда. Лицемерие — использовать имя Иисуса, тем более полное — Иисус Христос, — учитывая наши верования… Мы ведь сами возмущались двуличием Церкви!

Де Пайен коротко и шумно выдохнул:

— Корка, мы уже сотню раз об этом говорили — и все сошлись на важности предстоящей задачи. Мы все также согласились и приняли как данность, что христианская Церковь — нежизнеспособное образование, держащееся на стремлениях людей удовлетворить их личные насущные потребности. Далее, никто из нас не возражал, что только путем мнимого потворствования диктату Церкви и ее ожиданиям мы сами можем надеяться на осуществление нашей миссии. Приняв во внимание все эти соображения, мы подошли к настоящему моменту. Новое название наилучшим образом отражает наши чаяния: оно позволит нам выполнять нашу работу без назойливого внимания посторонних и без лишних хлопот создаст вокруг нашего братства ореол честности и надежности. Я считаю, что мы должны остановиться на этом названии. Кто согласен, поднимите руки.

Семеро подняли руки, в том числе Мондидье: он пробормотал, что берет свои возражения обратно. Всем остальным название понравилось, и каждый несколько раз шепотом его повторил. Наконец все взгляды снова обратились к де Пайену.

— Да будет так, — кивнул тот. — С этого дня мы будем именоваться бедными ратниками воинства Иисуса Христа. Давайте же помолимся, чтобы через это прозвище мы оправдали возложенную на нас ответственность.

— Аминь. Да будет так, — согласно повторили все.

— А пока у нас есть и другие, более неотложные задачи, — произнес де Монбар, обведя взглядом всех по очереди, пока наконец не дошел до Гуга. — Для того мы здесь и собрались. Когда, по вашим расчетам, можно будет начать копать?

Вопрос вызвал у де Пайена насмешливую улыбку. Он переглянулся с собратьями, затем поднялся и вышел на середину вытянутого узкого помещения.

— Подойдите-ка сюда, — поманил он пальцем де Монбара.

Тот послушно последовал за ним к месту, где в полу виднелось вырытое углубление. Это был скорее широкий ров небольшой глубины — едва в три пальца. Дно ямы, обнажавшее выступ каменной породы, было тщательно очищено от земли и песка.

— Вот на чем мы стоим, — пояснил де Пайен, присев на корточки и проведя рукой по камню. — Очень напоминает каменные своды над нашими головами. Храмовая гора не зря так называется — это и вправду гора. Но если у нас под ногами — действительно разрушенный храм, как свидетельствуют предания нашего ордена, то выдолблен он ценой неимоверных усилий. Однако никаких упоминаний об этом в манускриптах нет. Пока мы не узнаем побольше о предмете поисков… Хотя бы откуда начинать, например… — Он пожал плечами. — До тех пор вряд ли можно на что-то надеяться. Нам, конечно, несложно продолбить коридор внутрь скалы, если именно этого от нас потребуют, но, пока нам не укажут направления, приступать к раскопкам просто глупо.

Де Монбар с разочарованным видом нахмурился, скрестив на груди руки и пожевывая нижнюю губу, затем резко повернулся на каблуках и стал осматривать стены помещения, словно пытался взглядом пронзить их насквозь. Наконец он обрадованно взглянул на де Пайена, словно нашел некое решение.

Тут я, кажется, могу помочь. Один из документов, посланных сенешалем, — карта, со всей тщательностью перерисованная с архивного подлинника нашего ордена. Похоже, это и есть план Соломонова храма и системы лабиринтов вокруг него. — Он быстро вскинул руку, пресекая любые расспросы. — Я сказал: похоже. Копия настоящая, сделана со старинного пергамента, но его древность — вот все, за что можно поручиться. Если верить архивам ордена, он хранится там с тысячу лет, но попал он туда, уже будучи очень старым. Насколько нам известно, его подлинность никто не исследовал и не проверял. Копию я привез с собой. Она в длинном деревянном сундучке среди моих вещей в другой комнате. Если у вас есть такая же или похожая карта нынешнего Иерусалима, мы сможем сравнить эти два рисунка.

А и вправду, — де Пайен уже прищелкивал пальцами, привлекая всеобщее внимание. — Мондидье и Гондемар, будьте добры, принесите сюда тот деревянный сундучок сира Андре.

Вскоре собратья уже толпились вокруг стола, склонившись над разложенной на нем схемой, прижатой по углам камешками. Долгое время никто не нарушал молчания: каждый изо всех сил вникал в рисунок, тщетно пытаясь совместить линии чертежа с подробностями знакомой им местности. Арчибальд Сент-Аньян первый не выдержал и ткнул в карту указательным пальцем.

— Вот тут, — прорычал он. — Мы сейчас здесь, верно? Смотрите, вот линия стены, она идет вдоль впадины до волнистых черточек. А мы как раз в этом месте, в конюшнях.

— Конюшни здесь не отмечены, Сент-Аньян.

Арчибальд даже не поинтересовался, кто ему возразил.

— Конечно, еще бы они были отмечены! Нет тут и королевского дворца, хотя бы в виде бывшей мечети аль-Акса.

Когда рисовали эту карту, храм занимал всю окрестность. Стойла же были разгорожены вот в этой пещере, что неподалеку, но уже после разрушения нового храма и, видимо, после того, как была возведена мечеть. Получается, что со времени падения нового храма прошло более шестисот лет. Гуг, когда разрушили исконный храм и когда, интересно, нарисована эта карта?

Де Пайен вопросительно поглядел на Андре де Монбара, но тот только поморщился:

— Исконный? Можно лишь предполагать… две тысячи лет назад? По крайней мере, уж точно не меньше. Тит разрушил храм Ирода через сорок лет после смерти Христа, а с той поры минуло тысяча двести лет. А на этой карте изображен храм Соломона, построенный за много веков до тех событий.

— Знаешь, Сент-Аньян, клянусь нашей высокой целью — ты не прав, — веско заметил де Пайен, сосредоточив на себе взгляды собеседников.

— Да почему же? Не говори так! Я несомненно прав — если верить этому изображению. А если прав… — Сент-Аньян поколебался, а затем с озабоченным видом ткнул пальцем в то же самое место. — Если все же прав, то мы сейчас стоим вот здесь.

— Допустим, — с неожиданной легкостью согласился де Пайен. — Но если ты не ошибся и мы действительно находимся здесь, то… позвольте-ка…

Он склонился над картой и поставил большой палец на точку, указанную Сент-Аньяном, затем расправил ладонь и дотянулся кончиком среднего пальца до места на рисунке, где предположительно находилась середина главного придела храма. Гуг некоторое время глядел на свою растопыренную руку, оценивая охваченное ею расстояние, и в размышлении надувал губы.

— Тогда мы, как мне кажется, — наконец продолжил он, — как минимум в шестидесяти пейсах… в общем, хорошей длины шагах… в шестидесяти шагах от внешней стены храма — собственно, от места, куда предстоит добраться. И то, что мы сейчас на поверхности, нам ничуть не помогает: храм-то подземный.

— Ну, так что с того? — искренне изумился Сен-Аньян. — Мы с самого начала знали, что придется копать… и в инструкциях нас предупреждали.

Он насупился, явно озадаченный растерянностью Гуга. Все остальные молчали, но, судя по выражению лиц некоторых собратьев, по их недоуменным взглядам, бросаемым то на Сент-Аньяна, то на де Пайена, они готовы были согласиться с Арчибальдом. Только Сент-Омер, Мондидье и де Монбар сохраняли невозмутимость, и в конце концов Годфрей объяснил Сент-Аньяну причину недовольства, возвысив голос и привлекая внимание всех остальных:

— Гуг хочет сказать, Арчибальд, что сзади нас подпирает королевский дворец, поэтому долбить коридор мы можем только в одном направлении — вниз. Затем нам придется свернуть, и тогда мы попадем к основанию храма. Между тем проделать это расстояние нужно внутри Храмовой горы. В голом камне. И если мы действительно хотим прорыть подземный ход отсюда до нашей конечной цели, то нам придется продолбить всю скалу насквозь. На это уйдут годы, а у нас нет ни инструментов, ни необходимых знаний.

До конца осознав правдивость слов Годфрея, Сент-Аньян примолк, и от смущения у него даже уши покраснели. Де Монбар меж тем продолжал изучать рисунок, задумчиво постукивая пальцем по точке, выбранной здоровяком.

— Сент-Аньян мог и ошибиться, — размышлял он вслух, — а мы могли неверно истолковать смысл изображения. В любом случае, то, что мы находимся на скальной породе, не подлежит сомнению. Нам бы еще разузнать немного об этом месте, например, откуда лучше рыть и в каком направлении… Где бы нам раздобыть такого рода сведения?

Воцарилось молчание, которое нарушил Сент-Омер.

— Возможно, вам и не понравятся мои слова, Андре, — едко заметил он, — но ответ на этот вопрос хранится в наших архивах, на родине. Кто-то же должен порыться в них более тщательно, чем те, кто поспешил послать вас сюда. Наш орден, как никакой другой источник, может дать самые подробные сведения об Иерусалиме и его храме. Все, что некогда произошло в этой местности, относится и к нашей истории; уходя, наши предки забрали с собой манускрипты, чтобы охранить их от пропажи, осквернения или порчи. Никто — ни один человек, объединение или иная общность — не располагает лучшими или более точными данными по этому вопросу, чем наш орден Воскрешения. — Годфрей вгляделся в лица соратников. — Надеюсь, мне не надо никому из вас напоминать, зачем мы все здесь находимся и какая цель перед нами поставлена.

— Мы-то здесь, а нужные нам сведения — там, — тихо заметил де Пайен. — Позже мы их добудем, но на это нужно время… и, вероятно, весьма немалое время. Чем мы сможем пока заняться? Де Монбар, как вы считаете?

— Вот что я считаю, — ответил тот, обернувшись и встретив испытующий взгляд де Пайена. — Есть два дела. Первое — изучить все привезенные мной документы. Я в них не заглядывал по той причине, что граф Гуг велел доставить их вам лично и передать из рук в руки, зато я знаю, что ценных сведений там предостаточно. А на карту мне довелось заранее взглянуть потому, что граф сам с гордостью показывал ее мне перед отплытием, отмечая мастерское исполнение копии. Вы, вероятно, заметили, что вместе с ней в особом ящичке хранятся и другие рисунки, но меньшего размера. Мне кажется, что их содержание должно пролить свет на наши затруднения, поскольку граф прекрасно отдавал себе отчет в своих указаниях и в том, что в результате от вас потребуется. — Де Монбар полуобернулся и кивнул на сундучок с откинутой крышкой, откуда недавно достал карту. Сверху в нем выделялся толстый кожаный футляр в форме продолговатого цилиндра, где и хранились вышеупомянутые изображения. — Подозреваю, что каждый пергамент, каждый манускрипт или рисунок в этом ящичке имеют прямое отношение к предмету нашей беседы.

Де Пайен, вместе с другими собратьями разглядывавший коробку, кивнул и снова посмотрел на де Монбара.

— Возможно, вы и правы. Как только хорошенько изучим эту карту, примемся за все остальные. Но вы говорили, что у нас два дела. Какое же второе?

— Доказать или опровергнуть предположение Сент-Аньяна относительно места на карте. Если он прав, то искомое сокровище, скорее всего, находится под основанием дворца, то есть под мечетью. — Де Пайен шумно набрал в грудь воздуха, но де Монбар едва ли заметил это и еле слышно забормотал, словно рассуждая сам с собой: — Если все так и есть, то решение нашей трудной задачи потребует гораздо меньшего времени. Она не станет от этого легче — нам все равно придется прорубаться сквозь скалу — но расстояние существенно сократится… На это так или иначе уйдут годы работы, но, возможно, все же не столько… — Тут де Монбар очнулся и продолжил уже обычным голосом: — Надо бы раздобыть другую, нынешнюю карту Иерусалима и прикинуть, где на ней может располагаться храм. Затем мы сравним два изображения и с точностью определим, что на этом рисунке. Где здесь можно достать такую карту?

— Думаю, нигде.

Все обернулись к Пейну Мондидье, который молчал с тех пор, как пытался отвергнуть новое название общины. Он неуверенно улыбнулся и приподнял руку:

— Если такая и найдется, то наверняка только в двух местах. В наших обстоятельствах ни одно из них — ни королевский дворец, ни резиденция патриарха-архиепископа — нам не подходит. Больше никому не пришло бы в голову иметь карту при себе, и стоит нам ею заинтересоваться, то, не успеем мы толком что-нибудь разузнать, как, скорее всего, тут же попадем под подозрение в замышлении заговора. Впрочем, если вы не против, в следующий раз, как я пойду к архиепископу, я могу кое о чем расспросить. Я там сдружился с одним из старших служителей, и, если вы дадите мне немного времени на обдумывание, я найду способ как бы случайно, мимоходом, задать подходящий вопрос — так, чтобы не возбудить его подозрений.

— Хорошо, Корка, так и поступим, — одобрил де Пайен и обратился к Сент-Омеру: — Как прошел дозор, Годфрей? Есть ли что-нибудь достойное упоминания?

Тот кивнул и встал, чтобы доложить о патрулировании по всей форме, и, обращаясь к Гугу, придал своему отчету нарочитую торжественность:

— Да, магистр де Пайен. Сегодня мы спасли жизнь супруге нашего монарха, королеве Морфии, и она от всего сердца нас поблагодарила.

Дождавшись, пока смысл его слов дойдет до всех без исключения, Сент-Омер описал день дозора в мельчайших подробностях, ничего не упустив.

У друзей с самого начала завелась традиция, чтобы старший отряда по возвращении в конюшни Храмовой горы лично докладывал собратьям о происшедших за день событиях и отвечал на все вопросы, которые у них возникали. В первые дни существования общины, пока бандитские шайки еще не привыкли к деятельности дозорных и не ожидали встретить их на дорогах, каждая вылазка монахов-воинов была по-своему новой и насыщенной приключениями. Таким образом, изучение боевых ситуаций служило рыцарям жизненно необходимым уроком, и они это прекрасно понимали.

Тем не менее с течением времени столкновения с бандитами потеряли свою остроту, поскольку те заранее знали, что уклониться от погони и скорой расправы почти невозможно. Теперь только действительно необычные случаи в дозоре вызывали всеобщую заинтересованность. Имя королевы Морфии спровоцировало оживление среди рыцарей, но, едва уяснив, что во время налета она серьезно не пострадала, они тут же утратили к ней интерес. Всем без лишних слов было понятно, что главным событием дня стал приезд заморского гостя Андре де Монбара с важными документами.

Как только Сент-Омер закончил докладывать, собрание решено было прервать и поподробнее рассмотреть привезенные документы. Удлинившиеся тени указывали на приближение вечера, а де Пайен, Сент-Омер и де Монбар — трое из всей общины, кто мог довольно свободно и быстро читать, — уже обнаружили, что в современной карте Иерусалима нет необходимости: все требуемые сведения, так или иначе, можно было отыскать в пергаментах, присланных сенешалем.

Гуг Шампанский в письме к де Пайену, написанном его собственной рукой, рассказывал, насколько глубоко он проникся трудностью задачи, поставленной перед Гугом и его товарищами, и утверждал, что пошел на значительные жертвы, чтобы добыть предельно точные копии документов, имеющих хоть малейшее отношение к Иерусалимскому храму и месту хранения сокровищ, которые предстояло разыскать. Он оговаривал, однако, что эти копии также сняты с дубликатов, а те, в свою очередь, — с других копий, поскольку сами оригиналы были такой древности, что их хранили с особой осторожностью и тщательностью, в герметично запечатанных емкостях, дабы они не сгнили, не выцвели и не подверглись иной порче под влиянием воздуха или воды. Тем не менее граф заверял, что новые пергаменты ничуть не уступают старинным, поскольку над ними трудились лучшие копиисты, которых ему удалось разыскать, и каждый документ подвергся дополнительной пристрастной проверке с точки зрения сходства с оригиналом. Все пергаменты были представлены в двух экземплярах: на том языке, на котором некогда и излагались те древние сведения, и на более привычной латыни, на которую предки перевели свои старинные манускрипты, когда тысячу лет назад оказались в Галлии.

В последующие несколько дней трое рыцарей систематизировали все данные, содержащиеся в графских депешах, подобрав ссылки к каждому конкретному сведению. Они безоговорочно сошлись на том, что их цель, вероятнее всего, располагается в основании мечети аль-Акса — здании, ныне вместившем монарший дворец, средоточие всего королевства Иерусалимского. Они предположили, что не менее шестидесяти пейсов отделяет их от объекта поисков, находившегося в недрах фундамента древнего храма, и большая часть этого расстояния подразумевает скальную породу. Как выяснилось из их штудий, основание Храмовой горы было пронизано сетью коридоров и лабиринтов, выдолбленных там за целое тысячелетие. Очевидно, входы и выходы этой подземной системы замыкались на нижних приделах строения, то есть попасть в нее можно было, только войдя в храм. Но храм подвергся разрушению, а сеть лабиринтов под ним тысячу лет назад уничтожили и засыпали сами иудейские священники, чтоб римским хищникам под предводительством Тита неповадно было туда соваться. Землекопы-энтузиасты, случись им наткнуться на такой заброшенный коридор, должны были понимать, что им прежде всего придется расчистить его от всего того хлама, который за долгое время в нем скопился, да и сами шансы найти старинные подземелья были практически ничтожны.

Все это Гуг де Пайен изложил собратьям во время следующего собрания, когда их сержанты отлучились в город, чтоб поучаствовать в местном празднике.

— Расположение храма — то есть расстояние до него — такое, как мы и предполагали. От нашей цели нас отделяет значительный промежуток. Впрочем, есть и другие, весьма интересные данные, согласно которым в ближайшем будущем нам не придется скучать. Мы скрупулезно изучили сведения, посланные нам сенешалем, и кое-что уже сейчас можно утверждать с уверенностью — судя по документам, которые содержатся в его депеше. Сокровище, которое мы разыскиваем, действительно здесь. В этом мы нисколько не сомневаемся, равно как и в самом его местонахождении. К сожалению, его поиск… а если быть более точным, его поимка, в первую очередь… предвещает нам работу, достойную самого Геркулеса. Скала в основании храма пробуравлена ходами и коридорами, но как туда попасть, никто не знает, и мы не можем рассчитывать проникнуть туда, что называется, обычным путем. Вы все понимаете, что невозможно просто явиться под стены дворца и начать копать, поэтому придется пробиваться вниз сквозь скальную толщу и делать это прямо здесь, в нашем жилище, в конюшнях…

Гуг ненадолго примолк, оглядывая слушателей, затем продолжил:

— Мы прикинули, что сначала мы продолбим вниз приблизительно тридцать пейсов, или сто футов, а потом начнем подкоп под прямым углом под основание дворца, что подле конюшен. Мы предполагаем, что именно там и находится фундамент бывшего Соломонова храма. Значит, добавим еще пятьдесят-шестьдесят футов. На все это уйдет несколько лет работы, но при условии везения и хорошей охраны мы справимся.

— Что значит «охраны»? — пророкотал рядом голос Жоффрея Биссо.

— Защиты, брат, — улыбнулся, глядя на него, де Пайен. — Нам нужна стража, которая не подпустит сюда никого извне, чтобы не просочилось слухов, будто мы роем какие-то коридоры.

— Как ты себе это представляешь, особенно поначалу? Долбление скалы долотами и железными кувалдами обычно создает шум. И что ты подразумеваешь под словами «никого извне»? Ты говоришь о чужаках для всей нашей общины или только для ордена? Если последнее, то я соглашусь с братом де Монбаром: сержанты — вот погибель всего нашего замысла. Они далеко не так глупы, Гуг, и если ты тешишь себя надеждой годами водить их за нос относительно нашей деятельности, то ты глубоко заблуждаешься.

— И даже непростительно, — кивнув, согласился де Пайен, — не стану спорить. Но я имел в виду другое: необязательно скрывать от наших помощников, что мы буравим скалу. Мы можем придумать какую-нибудь подходящую причину для этого занятия — например, что мы хотим создать подземный монастырь и для этой цели долбим в камне кельи в качестве епитимьи во славу Господа. Уверяю вас, подобрать правдоподобные доводы для раскопок несложно — такие, что сержантская братия их безоговорочно примет. Но под людьми извне я понимаю как раз тех, кто чужд нашей маленькой общине. Мы — монашеский орден, или, дайте срок, станем им, а это значит, что нам следует отрешиться от мира… не потворствуя и не позволяя ему, в свою очередь, вмешиваться в наши внутренние дела. Никто не должен беспокоить нас и нарушать наше уединение. Что же касается шума и скрежета при долблении, то он скоро пройдет, поскольку будет удаляться вместе с продвижением раскопок, и, едва шахта уйдет на значительную глубину, он совсем заглохнет.

— Лаз будет широким? И кто будет его копать?

— Все будем копать. Вертикальную шахту надо делать по возможности узкой: один человек в ней будет стоя орудовать молотком, а другой внизу на коленях — долотом… плюс немного пространства, чтобы один из них или оба могли выгребать каменную крошку. Но не более того. Нам потребуются резцы, или зубила, как их называет сержант Джубаль, и щипцы, чтоб их удерживать; еще тяжелые молоты, а также киркомотыги, черпаки и некоторые другие инструменты. Как только мы уйдем на значительную глубину, нам потребуются ворота и лебедки, чтобы поднимать из шахты каменный лом. Впрочем, все это мы выясним позже, когда действительно предстанет в них надобность.

Гуг снова остановился и в полнейшей тишине пристально оглядел слушателей, поочередно встретившись глазами с каждым.

— Скорее всего, нам стоит работать по двое — по крайней мере, для начала — и через промежутки времени, которые покажутся приемлемыми. Вероятно, что-то будет уточняться уже в процессе работы. А когда мы привыкнем к ней и достаточно углубим шахту, наверху тоже потребуются помощники, чтобы поднимать и разгребать скол. Тем не менее, с благословения Господа, наш труд скоро станет ежедневным и еженощным, не вредя притом дозорной деятельности и охране дорог. Патрулирование нельзя прерывать; пусть его несут сержантские отряды из десяти человек под предводительством хотя бы одного рыцаря — в редких случаях двух или более. Так мы будем выполнять разом два вида работ: наземную и подземную.

— Столько всего… Сложновато! — задумчиво произнес Биссо, накручивая на палец кончик бородки.

— Конечно, будет нелегко, брат, но нет ничего невозможного, — выпрямился де Пайен и обратился ко всем: — Разумеется, все это пока очень приблизительно и, возможно, обдумано на скорую руку, но за прошедшие несколько дней мы многого добились. Наши расчеты верны, и уже через месяц можно будет приступать к настоящей работе. К тому же патрулирование дает свои плоды, и спасение жизни королевы Морфии может оказаться весьма существенным вспомоществованием в нашем деле. Давайте же помолимся, братья, чтобы удача и дальше сопутствовала нам. Да будет так.

ГЛАВА 3

Удача продолжала им сопутствовать: на следующий день де Пайен и Сент-Омер получили приглашение от самого Балдуина, и, когда они в назначенный час явились во дворец, их проводили в королевские покои без всякого промедления — обстоятельство, поражающее своей непривычностью, так что, вступая в приемную залу, оба рыцаря испытывали некоторый трепет.

Балдуин де Бурк, король Иерусалимский, поприветствовал гостей со всей сердечностью, благожелательно пожав им руки. Затем он отослал стражников, велев одному из них пригласить в залу королеву и принцесс. По стремительности, с которой появились Морфия с детьми и нянькой, можно было с уверенностью предположить, что все они были уже наготове и только ждали призыва короля.

Балдуин представил обоих рыцарей своим четырем дочерям, объяснив, что это те самые воины, которые вчера спасли их мать от нападения сарацинской банды. Каждая из принцесс сделала гостям реверанс, мило склонив головку, как ее учили, и прошептала слова благодарности. Только старшая из всех, тринадцатилетняя Мелисенда, придала своему обращению долю искренности, приличествующую королевской особе. Вторая из сестер, Алиса, казалась нелюдимой и неприветливо поглядывала из-под насупленных бровей. Что касается двух младших, Годимы и Иоветы, это были обычные девчушки с ямочками на щеках и характерными для их возраста лепетом и ужимками.

Едва короткая церемония приветствия подошла к концу, как король хлопнул в ладоши и отправил детей вместе с нянькой восвояси. Он умилительно улыбался, глядя на удалявшуюся забавную процессию, пока двери за ней не закрылись, но не успел он обернуться к гостям, как Гуг де Пайен привлек его внимание:

— Ваша светлость,[11] должен вам заметить, что я не был в числе тех двух, кто спасал нашу королеву…

— Мне это известно, магистр де Пайен, как известно и моей супруге. — Королева улыбнулась и кивнула де Пайену, а Балдуин меж тем продолжил: — Но я предпочитаю не запутывать дочек. Два воина спасли жизнь их матери — и вот они видят и благодарят двух рыцарей: им достаточно помнить хотя бы это. А теперь, сделайте одолжение, садитесь, а мы с Морфией последуем вашему примеру.

Проходя к столу, к которому пригласил их Балдуин, рыцари незаметно переглянулись. Королевская чета заняла свои места, жестом предложив гостям сесть одновременно с ними. На столике их уже ждал поднос со стеклянными кубками и серебряным кувшином, горлышко которого запотело от холода. Королева Морфия разлила всем напитки. Когда гости попробовали цитрусовую, приятно сладковатую смесь, и по заслугам оценили ее великолепный вкус, король выпрямился на сиденье и откашлялся, прежде чем приступить к сути своего обращения. Де Пайен, однако, успел заметить, как пристально смотрит королева на своего супруга, не сводя взгляда с его лица.

— Мне, вероятно, не найти таких слов, чтобы до конца выразить, насколько я в долгу перед вами, — наконец начал Балдуин и неожиданно улыбнулся уголком рта. — Моя жена со всей полнотой внушила мне эту мысль, но даже без ее настояний мне так или иначе пристало сегодня говорить с вами о том же. Еще вчера, до того, как ваши люди доставили ее домой, я даже не помышлял, что сталось бы со мной, потеряй я ее навсегда… пусть не по причине разбойничьего нападения, но и по любой другой причине. Ее вчерашнее злоключение и ваша своевременная помощь показали мне, насколько близка она была к гибели, и дали мне понять со всей ясностью, что значило бы для меня расставание с женой навеки. Я ничуть не преувеличиваю, когда говорю, что у меня не находится достаточно слов, чтобы даже приступить к описанию последствий… И вот…

Он прервался, но по тону его голоса было ясно, что король просто обдумывает дальнейшие слова, поэтому ни один из гостей даже не шевельнулся.

— Когда вы, сир Гуг, и ваши друзья впервые попали в поле моего зрения, я не ожидал от вас ничего, кроме излишних хлопот и всяческих неприятностей… — Балдуин протестующе поднял руку, словно и вправду верил, что гости осмелятся его прервать или разом выскажут свои возражения. — С тех пор мое мнение в корне изменилось благодаря тому, что весьма скоро проявился ваш вклад в дела нашего государства — несмотря на нападки самых злобных ваших хулителей. Я никогда не входил в их число, хотя вначале не отставал от прочих в стремлении высмеять вас. Тем не менее в качестве монарха Иерусалимского — и мне известно, что вы прекрасно об этом осведомлены, — я не знал покоя с того самого дня, как принял корону и взошел на трон. Меня мучила та же напасть, на которую вы решили ополчиться, — разбой, ныне грозящий подорвать сами основы нашего королевства. Я оказался в незавидном положении, из которого не видел никакого приемлемого для меня выхода… Мы, то есть наше королевство, окружены силами мусульман — вполне боеспособными и готовящимися вот-вот нас атаковать. Вначале это были турки-сельджуки; эти мало нас заботили, поскольку в тысяча девяносто девятом году мы уже нанесли им поражение и заставили убраться из Иерусалима. Но с тех пор прошло двадцать лет; новый век свел нас с новой породой неприятелей — воинственными племенами, именующими себя сарацинами. Сейчас мы знаем о них немногое, но я убежден, что скоро нам предстоит познакомиться с ними поближе — в основном себе на беду. На данный момент мне известны лишь донесения моих лазутчиков, утверждающих, что сарацины скрываются где-то неподалеку, в сирийской пустыне. Они выжидают прямо у наших границ, оттягивают время. Их отпугивает и действительно удерживает от немедленного выступления только полная боеготовность и постоянная бдительность моей армии. Однако, по моему мнению, ее боеспособность будет непоправимо ослаблена, стоит мне вовлечь личный состав в бесполезную, как мне кажется, попытку сдерживать и отлавливать в высшей степени ловкого и быстро передвигающегося врага — бандитские шайки. Самые дерзкие из них, насколько мне видится, возможно, вовсе не разбойники, а подстрекатели, посланные сарацинами. Их задача — докучать нам и вынудить меня как раз на такие меры… на дробление войска с целью дать им отпор. Потом появились вы. Вы обратились к де Пикиньи, а он, в свою очередь, хоть и духовное лицо, но, однако же, и мудрый стратег, прагматик, не боящийся дать врагу достойный отпор. Как вам известно, он передал мне вашу просьбу, отметив при этом, что я могу извлечь из нее немало пользы, ничего не потратив или потеряв лишь малую толику. Мне нужно было лишь освободить вас от рыцарских обетов по отношению к вашим сеньорам и предать полномочиям патриарха-архиепископа — при условии, что вы не забудете свое боевое искусство и примените его для несения дозора на дорогах. Поначалу я был до крайности возмущен таким предложением, поскольку оно явилось — и является — явно подстрекательским и доселе неслыханным. Боевые рыцари? Сколько угодно. Это и уместно, и богоугодно. Но боевые монахи? Слово Божье на сей счет весьма ясно и недвусмысленно. На скрижалях, принесенных Моисеем с горы, значилось: «Не убий». Однако наш патриарх, набожный, глубоко религиозный человек, оказался достаточно благочестивым и просветленным, чтобы проницать волю Господню там, где появляется угроза Его учению и Церкви. Я много раздумывал, прежде чем пришел к выводу, что Вармунд прав, и только после этого я последовал его совету. Впрочем, меня сильно утешало соображение, что ваша служба ничего не будет мне стоить. Открыто признаюсь, что, будь это иначе, я бы никогда не согласился избавить вас от ваших былых обязательств. Теперь я вижу — повторяю и подчеркиваю, что без настояний со стороны моей супруги, — я ошибался на ваш счет… — Тут монарх покачал головой. — Даже слова не подберу для своего промаха: маловерие? жадность? Вероятно, и то и другое.

Балдуин распрямился и протянул руку жене, которую она тут же сжала в ладонях. Король продолжил:

— Я слышал, что вы не требуете никакой награды, и также, что вы собираетесь принести обет нестяжания. Моя королева недвусмысленно высказала мне свои уверения, что вы абсолютно искренни в вашем намерении. Я уважаю ваши взгляды и стремления, но смею предположить, что все же мог бы некоторым образом вам посодействовать, совершить практический вклад в дело, которому вы намерены себя посвятить, — помочь оружием, снаряжением или лошадьми. В том числе я обещаю вам отныне свою защиту и покровительство и скреплю свое обещание письменно. — Он снова улыбнулся. — Пусть оно не добавит вам денег или иных удобств, зато, по крайней мере, избавит от открытых насмешек. Начиная с сегодняшнего дня и впредь я постараюсь уберечь вас от греха кровопролития для защиты собственной чести, когда речь идет всего лишь о болванах и олухах под именем христиан. — Он смерил гостей изучающим взглядом, и его лицо стало серьезным. — Итак, каким образом я могу отблагодарить вас за то, что вы вчера сделали лично для меня?

Де Пайен покосился на Сент-Омера, а тот, в свою очередь, — на Гуга. Годфрей едва заметно пожал плечами и с сомнением покачал головой. Король немедленно воскликнул:

— Что? Что такое? В чем ваши разногласия? Скажите мне.

— Ваша светлость, это наше внутреннее дело, — ответствовал де Пайен, — и из-за него мы спорим уже не первый месяц.

— Внутреннее дело? Какое же это дело?

Его собеседник вновь нерешительно скосил взгляд на своего товарища.

— Оно касается конюшен, в которых мы разместились, мессир король.

— Ага! Да, да, все понятно, жить там невозможно. Я немедленно подыщу вам что-нибудь другое.

— О нет! — Де Пайен сам поразился собственной горячности и поспешил склонить голову: — Простите, мессир, мы вполне довольны нашим жилищем, так что некоторые наши собратья даже считают его роскошным.

Король почувствовал, что женины пальцы все сильнее сдавливают ему ладонь, и взглянул на Морфию. Та неотрывно смотрела на него, и приподнятая бровь придавала ее лицу выражение, ставшее столь хорошо знакомым Балдуину за долгие годы семейной жизни. Оно яснее всяких слов призывало продолжить расспросы.

Король гулко откашлялся и обернулся к де Пайену:

— Роскошным… — повторил он. — Боюсь, я не совсем улавливаю суть сказанного, сир Гуг, поэтому предлагаю вам еще раз все взвесить и объяснить мне наконец, что вы имели в виду. Вас это не затруднит?

— Отнюдь, мессир.

Де Пайен действительно ненадолго смолк, видимо собираясь с мыслями, и лишь затем начал говорить:

— Мы лишь недавно стали монахами, мессир. По сути, мы — новички, и наш единственный наставник — архиепископ де Пикиньи… Мы прожили жизнь… далекую от совершенства, во всех смыслах, и начисто лишенную многих христианских добродетелей. Поэтому часть нашей братии — как вы знаете, нас всего семь, но скоро к нам присоединится восьмой — так вот, часть нашей братии считает, что следует прилагать больше рвения на пути к просветлению и спасению. Они полагают, что наше нынешнее жилище в конюшнях слишком теплое… слишком удобное, что оно располагает к лени, праздности и нерадению к нашим обязанностям. Вот они-то и пытаются изменить положение.

— Еще более лишить себя удобств? — нахмурился король. — Ради святого имени Господа, скажите мне, дружище, как они хотят этого добиться? Если не ошибаюсь, пол в этих конюшнях — голый камень. Как они собираются сделать его еще тверже?

Гуг де Пайен красноречиво повел плечами, будто и сам не понимал, как это возможно, но тем не менее продолжил:

— Они представили на наше рассмотрение, мессир, воистину покаянный замысел. Он состоит в том, что братья, свободные от службы и иных обязанностей, должны посвятить все оставшееся время сооружению подземного монастыря, выкапывая его под конюшнями, в каменных пластах Храмовой горы.

— Как это понимать — «сооружению подземного монастыря»?

Королева поспешно подалась вперед и вмешалась в разговор:

— Мне кажется, супруг мой, если мне дозволено вставить слово, что сир Гуг подразумевает под этим выдолбленные в камне монашеские кельи. Я верно вас поняла, сир Гуг?

— Верно, сеньора, — вспыхнул де Пайен, — но, да позволится мне обратиться к вам с просьбой, называйте меня лучше братом Гугом, нежели сиром Гугом. В остальном же вы правы; единственно, я должен уточнить, что долбить мы будем пол, а не стены.

— То есть буравить скалу? — Король не мог оправиться от замешательства. — Ради святого имени Господа, зачем вам это?

— Как раз во имя святого имени Господа, мессир. Монахам пристало совершать подобные деяния. Долбя скалу вниз, мы увеличим затрачиваемые усилия, а значит, придадим дополнительный покаянный смысл нашим трудам, поскольку таким образом удалимся от удобств конюшни, где всегда тепло от присутствия лошадей и иного скота. Наверное, нам потребуется на это немало времени, возможно, не один год, но в конце концов мы рассчитываем выкопать большой колодец, ведущий к главной часовне, а уже от нее будут ответвляться проходы к кельям, которые монахи выроют себе сами.

— И вы искренне полагаете, что этот… поступок… это предприятие стоит усилий?

— Видите ли, — улыбнулся королевской чете де Пайен, — у нас появится достойное нашего служения занятие в свободное от дозора или молитвы время. Оно оградит нас от нерадивости и скуки.

— И чем вы собираетесь рыть ваш колодец?

— Не знаю, мессир, — покачал головой де Пайен. — Я ведь воин, а не горнодобытчик, но среди нас есть знающий человек. Он утверждает, что нам нужны зубила, молотки и щипцы, а также подъемники, канаты и тележки для вывоза породы. Вероятно, он уже все продумал как следует.

— А как вы сами считаете — эта идея годится для рассмотрения? Мне вроде бы показалось, что вы не совсем ее одобряете…

— О нет, мессир, отнюдь. Сама задумка в принципе видится мне замечательной. Но даже приступить к ней будет недешево, поэтому я лишь частично одобрил ее на нашем совете, хотя ценность ее для меня не представляет сомнений.

— А если вы наткнетесь на сокровища?

Де Пайену удалось сохранить невозмутимость.

— Сокровища, мессир? Простите, я не совсем вас понял. Мы будем прорубаться сквозь сплошной камень.

— Да, но не все же время. Во время раскопок вы можете обнаружить что угодно, вплоть до клада золотых монет или драгоценных камней. Такое бывает. Как вы поступите с находкой?

— Не знаю, мессир, — покачал головой рыцарь. — Я совсем об этом не думал.

— А я уже подумал, — рассмеялся Балдуин. — Запомните две истины: вы поклялись жить в бедности, а Иерусалим принадлежит мне. Значит, любое сокровище — будь то монеты, слитки или драгоценности — тоже мое. Часть его я по справедливости верну вам как плату за ваш труд. Вы согласны?

— Конечно, мессир король, с радостью, вот только…

— Прекрасно! Да будет так. Поговорите же с вашим знатоком и выясните, какие инструменты необходимы для раскопок. Я сам их закуплю и доставлю вам от имени королевы. Может, припомните о чем-нибудь еще?

— Нет, мессир. Более ни о чем — разве что о потребности горячо поблагодарить вас.

Король встал, все еще удерживая руку супруги в своей и тем самым понуждая Морфию подняться вслед за ним.

— На самом деле мы должны высказать вам нашу благодарность, брат Гуг, и заверить вас в дальнейшей взаимной дружбе. Если вам впоследствии что-либо потребуется, немедля дайте мне знать. — Балдуин вдруг задержался, зорко поглядев на де Пайена. — Что-то еще? У вас такой вид, будто вы вспомнили нечто важное.

— Нет, мессир, — заверил тот, — просто у меня мелькнула мысль о необходимости уединения… Если бы люди услышали удары молотков близ скалы, они наверняка захотели бы узнать, что там происходит. Но они ничего толком не расслышат, поскольку мы будем долбить камень внутри самих конюшен. Тем не менее у меня имеется и побочное соображение. Вам, я уверен, уже известно, что у нас есть помощники, которых мы зовем сержантами. В прошлом это либо наши слуги, либо вассалы, но теперь, когда мы стали монахами, они по-прежнему содействуют нам, хоть и в другом качестве. Они все бывшие воины, и без них нам невозможно было бы осуществить то, за что мы взялись.

Король слушал и кивал, а де Пайен тем временем заключил:

— Но они обычные миряне, а не монахи.

— Я не совсем понял. Что же с того?

— Ничего, мессир, но есть небольшая неувязка. Когда мы окончательно примем обет, им придется переместиться в отдельное жилище, поэтому я хотел бы испросить вашего согласия выстроить для них бараки за пределами конюшен.

Балдуин неопределенно хмыкнул и стряхнул воображаемую соринку с полы своей мантии.

— Я даю вам свое согласие — стройте все, что вам угодно. Что до любопытствующих, пусть думают что им заблагорассудится. Главное, что я сам знаю о ваших намерениях. Впрочем, вы правы, рассудив, что негоже давать пищу слухам, поэтому о нашем разговоре будем знать только мы четверо — ни слова о раскопках и ни малейшего намека на поиск сокровищ. — Тут он символически поднес палец к губам. — Молчание и осторожность, друзья мои, молчание и осторожность. А теперь прощайте.

Оба гостя встали и поклонились Балдуину в пояс, застыв в таком положении, пока не остались одни в зале. Тогда рыцари распрямили спины и покинули королевские покои.

* * *

— Что же это такое?! Что ты задумал?!

Де Пайен обернулся к другу, улыбаясь в ответ на его озлобление:

— Я нарочно гадал, выйдя из дворца, сколько тебе нужно времени, чтоб на меня накинуться. И насчитал двадцать два шага.

— Я еще не лишился рассудка, чтобы орать на тебя под носом у королевских охранников. Они почему-то не понимают шуток, когда речь идет о монаршей персоне. А теперь скажи мне, что за… представление ты там устроил?

— А зачем вообще устраивают представления, а, Гоф? Для развлечения, увеселения, удовольствия и всяких фокусов… да, фокусов! Но мы еще недостаточно отошли от стражников, чтоб вести такие разговоры. Давай поговорим об этом потом, все вместе.

Сент-Омер остановился как вкопанный, но голоса не повысил:

— Нет уж, Гуг, поговорим об этом сейчас, потому что я хочу понять, что на тебя нашло сегодня утром, — и понять до того, как мы примемся обсуждать это все вместе. У меня до сих пор в голове не укладывается то, что ты там наговорил, но я был с тобой и должен верить собственным ушам. Поэтому я намерен прояснить это прямо сейчас — в надежде понять как следует, а не только расслышать.

— Замечательно, только давай пройдем вон туда, через двор, где нас никто не подслушает. А теперь скажи, что же я такого наговорил.

— Тут и говорить нечего. Я сам слышал, как ты выдал наши планы королю.

— А ты, случайно, не ошибся, Годфрей? Что именно я выдал?

— Что мы собирается прорубаться сквозь скалу, к основанию храма.

— Ах вот оно что… Разве я что-то говорил про основание храма?

— Ну… нет, не говорил… Но имел в виду, я-то знаю.

— А король, по-твоему, тоже знает, Гоф? Он понял, что я имел в виду?

Сент-Омер поколебался, потом признал:

— Нет… Он понял из твоих слов, что речь идет о подземном монастыре.

— Вот это действительно странно: я-то сам считал, что как раз о нем и говорю, а ты почему-то услышал совершенно другое. И что, король сильно осердился на мою самонадеянность?

— Нет, но ведь… О проклятье!

Сент-Омер развернулся и упер в друга указующий перст, но не произнес ни слова. Его насупленный вид ничем не выдавал хода его мыслей, хотя Гоф наверняка подбирал доводы для ответа. Вдруг лоб его разгладился, глаза засияли, а сам он рассмеялся.

— Черт тебя побери, Гуг де Пайен, в жизни не встречал я более отъявленного обманщика и бессовестного пройдохи, чем ты! Ведь ты, оказывается, ничего такого не делал и не говорил! И тем не менее обвел вокруг пальца самого короля, да и меня одурачил!

— Э, нет. Никого я не дурачил, друг мой, — ты сам все придумал и сам себя одурачил излишними тревогами, как бы Балдуин не заглянул в мой разум и не прочел там моих истинных намерений. Все это было написано на твоем лице, поэтому я вскоре перестал на тебя смотреть из опасения, что кто-нибудь еще обратит внимание на твою озабоченность.

А что до короля, то я вовсе не обводил его вокруг пальца. И не лгал ему. Собрание, на котором мы обсуждали мнимый подземный монастырь, действительно имело место — о нем я и рассказал… Правда, времени прошло уже достаточно, и про те наши намерения мы как-то позабыли… но ты ведь тоже там присутствовал, поэтому должен помнить. Как раз в ту ночь мы придумали все, что я сегодня описывал Балдуину.

— Верно, верно. Я вспомнил о том собрании, когда ты начал о нем говорить, но никак не мог понять, к чему ты ведешь, и чуть было не запаниковал. Теперь-то я вижу, чего ты в действительности добивался, — ну ты и молодчина! Усыпил бдительность короля, обратил в ничто саму возможность любого подозрения, когда ему понемногу начнут поступать сведения о каких-то странных шумах и перемещениях, а затем вдобавок без излишних стараний убедил его в том, что хорошо бы Балдуину раздобыть и оплатить нам все приспособления, необходимые для раскопок. Я просто отказываюсь верить, что все это тебе удалось за какой-то час.

— Не забудь про сокровища.

— Вот-вот, сокровища! Как только король завел о них речь, я решил, что он уже обо всем догадался и имеет в виду наши сокровища. Я едва не обделался от страха, но потом додумался, что он-то говорит об обычном кладе — золоте и драгоценностях, — а не о том сокровище, которое мы ищем.

— К тому же он сам не очень-то верит, что мы что-нибудь отыщем, потому что отлично знает: внутри сплошного камня кладов не водится.

Сент-Омер вновь нахмурился.

— А что, если среди найденных нами сокровищ и впрямь окажутся золото и драгоценные камни?

— Непременно окажутся. В архивах ясно значится, что там есть ювелирные изделия, церковная утварь и весьма редкие драгоценности. Мы ведь ищем церковный клад, Годфрей. Помимо документов и вещей, необходимых нашему ордену для познания, в нем содержится и денежный запас. Да и где ты слышал о нищем священнике или храме? Но к чему заранее создавать себе трудности? Король ведь не подозревает, что мы что-то ищем. Он с превеликим удовольствием разрешил нам копаться в этой горе, лишь бы мы и дальше исправно несли дозор на дорогах и тропах королевства. Так мы и поступим, Годфрей, так и поступим. Ну, теперь мы можем вернуться и поделиться известиями с остальными?

Сент-Омер улыбнулся и жестом предложил другу идти вперед. Оба направились к юго-западному склону Храмовой горы. Де Пайен что-то тихо и неразборчиво насвистывал себе под нос.

ИСКУСИТЕЛЬНИЦА год 1125 от P. X.


ГЛАВА 1

— Этот рыцарь, по-видимому, не ведает устали.

Услышав замечание Вармунда де Пикиньи, патриарха-архиепископа Иерусалимского, Гуг де Пайен, не отрывавший взгляда от развернувшегося перед ними зрелища, скупо улыбнулся.

— По-видимому, да, — согласился он. — Но вы, пожалуй, лучше, чем кто-либо, знаете, что никогда нельзя доверять видимости. Он устает точно так же, как и все остальные, но выгодно отличается от других своей крайней молодостью, которая придает ему дополнительную силу и выносливость. Ха! Вы только посмотрите! Он проворен, как кошка. Мне бы еще четверых таких молодцов.

Они наблюдали турнир, учебный бой, где сошлись пять рыцарей — четверо против одного, и этот один, младший из всех, выставлял своих противников безмозглыми увальнями с игрушечными сабельками. Юноша с поистине блестящим мастерством владел длинным двуручным мечом; он вращал клинок во все стороны так, что, казалось, был окружен непроницаемой стальной пеленой.

Вот двое соперников одновременно ринулись на молодого рыцаря; один подцепил его клинок своим, а другой, воспользовавшись заминкой, устремился вперед, чтобы оказаться вплотную с юношей. Тот тем не менее ловко вывернулся и отскочил, носком ноги нащупывая сзади подходящую опору. Ею оказался невысокий барьер; на мгновение рыцарь застыл над ним, согнув колени, словно удерживая равновесие, а затем отпрыгнул вбок, вдвое увеличив расстояние до своих противников. Никто не успел предупредить его маневр, а юноша меж тем рассмеялся и коснулся земли острием меча, оповещая о передышке. Запыхавшиеся конкуренты с радостью ее приняли.

— Молодец, Стефан! — прокричал де Пайен, когда участники немного успокоились и перевели дух.

Патриарх с улыбкой повернулся к нему:

— Понимаю ваше восхищение, но, в самом деле, почему бы вам и не заполучить еще четверых таких же, как он? И почему только четверых, а, к примеру, не два десятка?

— Почему? — от души рассмеялся де Пайен. — Неплохо было бы привлечь и два десятка, как вы советуете, но это невозможно: этот рыцарь — уникум. Он… за рамками вероятия. Я до сих пор не могу поверить, что он с нами и один из нас. Мой дорогой архиепископ, говоря так, я ничуть не преувеличиваю. Мало кто из юношей его возраста — может быть, один из пяти или даже десяти тысяч — с такой легкостью и совершенством владеет боевым мастерством, но даже из тысячи таких — юных, сильных, пышущих здоровьем и молодым задором — вряд ли найдется хоть один, помышляющий отказаться от жизненных наслаждений, а вместо этого принять постриг и посвятить жизнь монашеству.

— Что ж, допускаю… Светские и плотские утехи весьма притягательны для молодежи. Тогда откуда взялся вот этот? Вы привели меня сюда взглянуть на него, но ни словом не обмолвились ни кто он, ни как его имя. Где же вы отыскали такого молодца?

— Скажем, унаследовал. — На губах де Пайена, следящего за ходом сражения, играла едва заметная улыбка. На патриарха он не смотрел. — Его дед, прославленный сир Стефан Сен-Клер, был моим крестным — тот самый сир Стефан Сен-Клер, кто в тысяча шестьдесят шестом году ходил завоевывать Англию с нормандцами, а потом сделался доверенным другом и ближайшим помощником Вильгельма Незаконнорожденного, герцога Нормандского и короля Английского. Вы, несомненно, слышали о нем?

Он оглянулся на патриарха и увидел, что тот вежливо покачал головой.

— Неужели ни разу не слыхали? О сире Стефане Сен-Клере? Невероятно. А ведь именно ему приписывают победу над Гарольдом, сыном Годвина, короля Англии, во время похода тысяча шестьдесят шестого года. Я говорю — приписывают, потому что сам Сен-Клер всегда отрекался от нее, но король Вильгельм клялся, что видел все собственными глазами. Он уверял, что и корона ему досталась благодаря этому случаю, а уж его слова были куда весомее протестов сира Стефана.

— Но как все это связано с внуком Сен-Клера, приехавшим в Заморье, чтобы стать монахом?

— Связи особой нет, но я и отец юного Стефана в молодости были друзьями — не закадычными, но достаточно близкими, чтобы питать друг к другу уважение, хотя он на пять лет старше меня. Вышло так, что Роберт рано женился — на одной из моих кузин. Она родила ему единственного сына, вот этого Стефана, и вскоре умерла от заразной болезни, унесшей кроме нее семерых служанок. Тогда их семья жила на северо-востоке Англии, в одном из замков, выстроенных по повелению короля Вильгельма, чтобы удержать в подчинении местных саксонцев и заставить их уважать новый уклад. Кругом простирались враждебные земли, за поддержкой пришлось бы скакать не один день, поэтому мальчика вырастили и воспитали не няньки, а монахи и проповедники, которых его отец привез с собой, чтоб обращать саксонцев в христианскую веру. Мальчуган вызывал всеобщие симпатии, но жизнь среди монахов, как вы и догадываетесь, оставила на нем неизгладимый отпечаток. Со временем он оказался еще и способным воином — вот вам два достоинства, столь редко сочетающиеся в одном человеке. Занимался им и прививал ему боевое мастерство сам отцовский наставник, а также друзья Роберта — когда увидели, насколько одарен юноша по этой части. Отец Стефана всего себя посвятил ратным делам, и его служба не оставляла ему времени заниматься поисками — а тем более завести себе новую супругу. Не мог он уделять достаточно внимания и воспитанию сына, поэтому когда Роберт однажды сподобился его навестить, то застал Стефана уже взрослым человеком. Отцу сразу стало ясно, что характер юноши… скажем так, своеобычен, и не вдруг смог придумать, куда определить наследника. Молодой рыцарь был непобедим и в одиночном сражении, и на турнирах, но каждую минуту, свободную от ратных упражнений, проводил в молитвах. Роберт счел это противоестественным — и многие отцы с ним согласились бы, — но вскоре неожиданная встреча повернула ситуацию мне на пользу. Вы, вероятно, помните графа Фулька Анжуйского, нанесшего нам визит два года назад?

Патриарх кивнул, и де Пайен продолжил:

— Так вот, по возвращении в Анжу он застал там отца и сына Сен-Клеров, приехавших навестить тамошние семейные владения. Фульк рассказал — и, вероятно, в самых восторженных выражениях — о нашем братстве своему доброму другу Роберту, и тот вспомнил мое имя, хотя мы не виделись с ним более двух десятков лет. Он предположил, что наша деятельность может тем или иным образом увлечь его сына, и юный Стефан с ним согласился. Через несколько месяцев он уже направлялся кораблем на Кипр, премного наслышанный и о нас, и о наших деяниях. Он, конечно, весьма молод, но, по-моему, вполне годится…

Патриарх, заметив возникшую паузу, нетерпеливо переспросил:

— Для чего он вполне годится?

Де Пайен, глядевший куда-то в сторону, лишь досадливо отмахнулся, призывая архиепископа к молчанию. Патриарх недоуменно заморгал, выпрямился и, едва скрывая возмущение, вымолвил:

— Что такое? Что это значит? Почему вы меня прерываете?

Не успев закончить вопрос, Вармунд сам увидел причину заминки: группа, состоящая из богато наряженного предводителя и трех менее значимых его сопровождающих, неожиданно возникла из-за спин собеседников и теперь направлялась, осторожно ступая по неровной каменистой осыпи, к пятерым спокойно беседующим участникам турнира. Ярко-голубые накидки с вытканными на них золотыми желудями выдавали в прибывших королевских стражников, и пятеро рыцарей, также облаченных в одинаковые накидки, но обычные, коричневого цвета, без геральдических знаков, сразу их заметили. Едва отряд приблизился, участники турнира развернулись к нему лицом, всем своим видом демонстрируя настороженность и готовность принять вызов.

Стражники молодцевато остановились всего в двух шагах от них; де Пайен с патриархом находились слишком далеко, чтобы расслышать весь разговор, но отчетливо различали слова капитана, обратившегося к младшему рыцарю. Гуг начал озираться и наконец заметил закрытую карету с наглухо занавешенными окнами, запряженную парой лошадей и сопровождаемую усиленным эскортом.

— Придворный экипаж, — тихо произнес он, указывая на карету Вармунду де Пикиньи. — К тому же закрытый. Наверное, королева.

Патриарх, оглянувшись и присмотревшись, покачал головой:

— Нет, не королева. Сегодня ее светлость не выходит. Вот уже несколько дней ей нездоровится. Какая-то хворь к ней прицепилась… ничего страшного, но королева предпочитает не покидать своих покоев. Но это и не король — в противном случае он бы вышел поздороваться с нами. Скорее всего, там кто-то из дочерей… одна или несколько. Карета с легкостью вместила бы всех четверых, но, по моему мнению, ни одна из них не согласилась бы составить компанию остальным.

Он оглянулся через левое плечо — молодой рыцарь с товарищами медленно направлялись к закрытой карете в сопровождении начальника стражи. Остальные трое, образовав полукруг, не слишком отставали от процессии. Все участники турнира уже убрали мечи в ножны, только молодой Сен-Клер все еще сжимал в руке эфес. Длинный блестящий клинок время от времени при ходьбе отклонялся назад и касался плеча юноши.

Они приблизились к карете, и один из стражников отпер задвижку на дверце, придержав створку, а рыцарь, которого де Пайен называл Стефаном, склонился и заглянул внутрь.

— Алиса, — произнес Вармунд де Пикиньи со странной обреченностью в голосе. — Никто другой, как Алиса. Только она может так в открытую насмехаться над приличиями. Вашему рыцарю, де Пайен, стоит поберечься.

— От принцессы-то? — рассмеялся Гуг. — Да ведь она просто пигалица, вдесятеро меньше его!

— Я говорю не о физическом превосходстве… а о соблазне. Над ним нависла смертельная опасность, и нам бы сейчас лучше подойти туда и приложить все усилия для спасения его души. Без сомнения, принцесса будет… рада меня видеть.

От де Пайена не укрылся сарказм, скрытый в словах патриарха, но, не имея представления, какая причина его вызвала, он подумал, что предпочтительнее в данном случае будет попридержать язык. Гуг решил помалкивать, пока его не спросят, и поспешил следом за де Пикиньи, уже направлявшимся к карете.

Алиса, скрытая полумраком экипажа, издали заметила двух приближавшихся мужчин, но они шли медленно, поэтому она успела окинуть их быстрым взглядом и тут же потеряла к ним интерес, сочтя слишком пожилыми для ее внимания. С гораздо большим увлечением она разглядывала появившегося поблизости молодого рыцаря, тоже шедшего к карете. Даже на расстоянии было видно, что глаза на его серьезном лице отливают синевой, а широкий лоб изрезали тонкие морщинки. Вот он взялся за открытую дверцу и наклонился, стараясь разглядеть принцессу, сидящую в полутьме.

— Сеньора, вы желали говорить со мной?

Его взгляд скользнул по Алисе, не замечая ее, а она промолчала, пользуясь его временной слепотой, вызванной ярким солнцем. Пока глаза рыцаря привыкали к резкому переходу меж светом и тенью, принцесса могла рассматривать его сколь угодно пристально. Она видела, что, прежде чем подойти к карете, он остановился и упер острие широкого и длинного меча в землю у своих ног, даже не подозревая, что она наблюдает за ним в узкую щель меж кожаными шторками. Затем он обеими руками ослабил под подбородком ремешок, удерживавший плотно пригнанный капюшон кольчуги, стащил его через голову и откинул за спину, высвободив необычайно длинные золотистые локоны. Встряхнувшись, словно пес, рыцарь растрепал волосы, запустив в них пальцы и разделяя мокрые от пота пряди, обрамлявшие его лицо. Затем он пятерней наспех расчесал роскошную влажную шевелюру, убрал локоны за уши и снова подхватил меч. Крепко зажав клинок под мышкой, юноша решительно зашагал прямо к карете.

Алиса поспешно отпрянула от зашторенного окошка и спряталась в дальнем углу экипажа, услышав, что один из подошедших стражников как раз собирается открыть дверцу. Внутрь хлынул поток яркого света, в нем возник незнакомец и, приблизившись вплотную, загородил собой выход.

Склонившись, он всматривался внутрь, но не видел ее и хмурился из-за внезапной потери зрения. Принцесса же была рада неожиданной световой перемене, обратив ее, насколько было возможно, себе на пользу и беззастенчиво изучая совершенную внешность юноши: необыкновенно синие глаза под бледно-золотистыми бровями, окаймленные густыми ресницами; крупный, созданный для поцелуев рот с безупречным очертанием полных губ и белыми, идеальной формы зубами; длинные шелковистые пряди золотого цвета, разметавшиеся завитками по плечам рыцаря и обрамлявшие его сильную, могучую шею.

Большинство воинов в Заморье носили длинные окладистые бороды, но начисто состригали растительность с головы из соображений удобства и опрятности: немалую часть времени они проводили в кольчуге с плотно прилегающим к черепу капюшоном. Этот же поступает совершенно наоборот: скоблит подбородок, зато отпустил длинные локоны. Любит покрасоваться? Алиса ненадолго призадумалась, но вскоре отмела свои догадки как не стоящие внимания. Если он тщеславен, этим можно впоследствии воспользоваться, поскольку он наверняка обожает лесть, но сейчас пока загадывать рано.

То, что принцесса заметила его, можно было приписать чистой случайности. Она направлялась домой от подруги в самом дурном расположении духа, поскольку та вздумала заболеть, как и большинство Алисиных знакомых, чем обрекла ее на нескончаемо скучный вечер незапланированного одиночества. В отместку Алиса двинулась на прогулку по улицам города, нарочно обособившись от всех в своей карете и предаваясь унынию за плотно зашнурованными кожаными шторами, не пропускавшими надоедливо-яркий солнечный свет.

Где-то поблизости раздавалось оружейное бряцание, до Алисы доносились веселые возбужденные крики: вероятно, она миновала еще один праздный отряд стражников. Сегодня принцесса уже вдоволь наслушалась подобного шума, поэтому никакого интереса выглядывать из-за шторок не было. Иерусалим — пограничное государство; ему отовсюду угрожает вражеское вторжение, и Алисин отец держит в постоянной боеготовности огромное войско. Лязг мечей, грубые окрики и мужской смех давно стали привычными на городских улицах — как и сами воины, чья жизнь сплошь состояла из бесконечных ратных упражнений, учебных сражений и шумных потасовок.

Тем не менее что-то в этом шуме, производимом очередной кучкой бездельников, окончательно раздражило принцессу. Она откинула шторку и приникла к окну, готовая уже под каким-нибудь предлогом излить на них свой гнев, но едва она успела открыть рот, чтоб позвать стражников эскорта, как заметила человека, от одного вида которого все остальное вдруг вылетело у нее из головы. Даже с приличного расстояния безликий незнакомец, с головы до пят облаченный в тяжелую боевую кольчугу, сразу же поразил Алису своей непохожестью на остальных мужланов. Вероятно, все дело было в его манере двигаться, весьма примечательной, поскольку, едва принцесса увидела его стремительные движения, проворные и легкие, словно у стального леопарда, она уже не могла отвести от него глаз.

Первое впечатление невесомо-воздушного изящества глубоко запало ей в душу, и принцесса знала, что забыть о нем будет нелегко, настолько чудесным оно ей показалось. Все рыцари обладали колоссальной силой. Люди уже настолько привыкли к этому, что почти не обращали внимания; ведь если сражаться и упражняться в ратном мастерстве с воистину рыцарским упорством, вертя и размахивая длинными и тяжелыми стальными мечами, не зная и часа передышки, каждый день, то неминуемо на теле нарастут огромные мускулы и появятся мощь и выносливость, которые нарабатываются только длительными и целеустремленными занятиями. О легкости же, изяществе и ловкости движений почемуто заботились мало. Стремясь нарастить побольше мускулов, рыцари в пешем бою были медлительны и неповоротливы. Они поневоле выбирали такую постановку корпуса — сгорбленная спина в полуприсяде — которая диктовала единственный известный им вид противоборства: нос к носу, клинок к клинку, пока сильнейший не уходил с поля боя победителем.

Этот был другой породы. Вначале он показался Алисе расплывчатым мелькающим пятном, но, получше приглядевшись к ходу сражения, она различила четыре согбенные фигуры, одновременно разворачивающиеся, чтоб достать противника, и каждый раз неминуемо опаздывающие. Он же наскакивал и разил их, используя в качестве опоры невысокий барьерчик, отталкивался и выпрыгивал вверх, совершая проворные кувырки через головы соперников. Вот рыцарь пружинисто приземлился на ноги за их спинами, ловко извернулся и плашмя шлепнул мечом по заду одного из четверки, оказавшегося рядом, снова обернулся, подпрыгнул и сдернул с крыши ближнего строения шест, который тут же использовал как опору, чтобы вознестись на высоту подоконника. Укрепившись на окне, он со смехом помахал рукой четырем своим соратникам и юркнул в проем. Все произошло за считанные мгновения, и, когда Алиса сообразила окликнуть своего кучера и приказала остановить карету, воитель уже пропал из глаз.

Начальник эскорта незамедлительно явился на ее зов. Принцесса велела ему спешиться, а затем указала на четырех рыцарей, беспомощно взиравших на опустевший подоконник и призывавших исчезнувшего товарища занять свое место. Алиса пояснила, что с ними был и пятый, повыше их ростом, и заявила, что желает немедленно с ним переговорить. Пока она излагала свое требование, пропавший воин появился из-за угла, вероятно, выйдя из здания на противоположной стороне, и снова ринулся в атаку с тыла, не дав другим возможности опомниться.

— Вот он, тот воин, — произнесла она и для вящей убедительности указала на рыцаря. — Приведите его сюда, и немедленно.

Начальник эскорта, хорошо знакомый с ее причудами, ничего не сказал, а только поклонился в знак повиновения и тут же пешком отправился исполнять повеление принцессы, на ходу махнув трем младшим стражникам, чтобы они тоже спешились и следовали за ним. Алиса же снова сдвинула шторки и сквозь узкую щель стала наблюдать, как предводитель подошел к рыцарям — те сразу прекратили учебный бой — и обратился к ним. Теперь, разглядывая приглашенного ею незнакомого юношу, Алиса была довольна, что прихоть заставила ее выглянуть наружу.

Молодой рыцарь усиленно щурился, затем даже протер глаза и, открыв их, наконец смог различить, где сидит принцесса. Он снова проморгался и, приподняв, насколько возможно, веки, обратился к ней:

— Простите, сеньора, здесь так темно, и после яркого света я вас не сразу разглядел. Стражник говорит, что вы желали говорить со мной. Верно ли это?

— Верно, сир. Могу я узнать ваше имя?

— Имя? Мое имя Стефан, сеньора… сир Стефан Сен-Клер, Йоркский и Анжуйский.

— Рада познакомиться, сир Стефан. Вы знаете, кто я?

Молодой рыцарь покачал головой. Он уже хорошо разглядел принцессу: его зрачки заметно расширились.

— Я — Алиса де Бурк. — Он кивнул. Алиса поняла, что это имя ему незнакомо, и нахмурилась. — Вы недавно здесь? Почему я раньше вас не видела?

— Не знаю, сеньора, — покачал головой Сен-Клер. — Не сказать, что я здесь недавно, но уверять, что давно, тоже было бы неправдой. Я прибыл сюда около трех месяцев назад, чтобы вступить в братство патриаршего дозора.

Алиса расширила глаза от изумления:

— Братство? Так вы монах?

— Я надеюсь вскорости им стать, сеньора. А пока я просто послушник, изучаю устав.

— Устав? Что за устав?

— Устав бенедиктинцев, сеньора. Образ жизни, предписанный монашествующей братии самим святым Бенедиктом.

— Ах! Ну конечно.

Присмотревшись к юноше повнимательнее, Алиса поняла, что, несмотря на внешнюю привлекательность, он был слишком простодушен, без особого воображения и даже без зачатков чувства юмора.

В карету ворвалось облачко пыли, и мельчайшие ее крупицы засветились под косыми солнечными лучами в проеме, перегороженном силуэтом рыцаря. Алиса деликатно кашлянула в холстяной платочек, который комкала в руке.

— Пожалуйста, войдите и прикройте дверцу. Я хотела бы кое о чем вас расспросить, но мне желательно при этом не глотать пыль всякий раз, как я открываю рот.

— Расспросить, сеньора? Какие же у вас могут быть ко мне вопросы? Вы ведь меня совсем не знаете.

Он был воистину бесподобен со своими широко распахнутыми глазами и чистосердечным удивлением, и Алиса изогнула уголок губ в неприметной иронической усмешке.

— Это можно скоро поправить, поверьте мне, — пробормотала она так тихо, что рыцарю пришлось склониться еще ниже, чтобы расслышать ее. — Зато я знаю ваших собратьев. Однажды они спасли жизнь моей матери, и, хотя это было несколько лет назад, она до сих пор испытывает к ним признательность и живо интересуется их делами. Я же, помимо всего прочего, хотела бы выяснить, где вы научились так порхать во время сражения, в полном боевом облачении, кольчуге и крагах, поэтому прошу, зайдите и расскажите мне. Вот, садитесь здесь, наискось от меня, и прикройте дверцу от пыли и яркого света.

Сен-Клер явно растерялся, не зная, как воспринять это приглашение. Он еще сильнее нахмурился, но затем кивнул, вынул клинок из-под мышки и просунул внутрь кареты, надежно прислонив к скамейке справа. Однако едва юноша ухватился обеими руками за дверные скобы, чтобы и самому влезть в экипаж, как кто-то сзади зычно окликнул его по имени. Алиса увидела, как от удивления глаза у рыцаря полезли на лоб, и он отступил вбок, обернувшись на голос. Взбешенная, что кто-то осмелился вмешиваться и останавливать ее, Алиса рывком поднялась и сердито высунулась в дверной проем — чтобы тут же нос к носу оказаться с архиепископом Вармундом де Пикиньи.

— Принцесса Алиса, — воскликнул он тоном, весьма отличным от недавнего окрика, обращенного к Сен-Клеру. — Какая приятная и неожиданная удача — встретиться с вами здесь, вдали от дворца. Дозволите ли полюбопытствовать, что привело вас сюда? Могу ли я быть чем-нибудь вам полезен?

Он ступил на порожек кареты и ударом ноги сбросил вниз раскладную лесенку, сам тем временем протягивая принцессе руку и понуждая ее выйти из экипажа. Алисе ничего не оставалось, как подчиниться. Она неторопливо сошла по ступенькам, все время глядя себе под ноги и с осторожностью переступая маленькими башмачками. Принцесса заметила, как разинул рот юный рыцарь при упоминании патриархом ее титула, и пришла в бешенство от того, что теперь он будет трепетать перед ее именем и положением. Таким образом и это вполне вероятно — его будет гораздо труднее соблазнить. Алисе хотелось плюнуть глупому старому хрычу прямо в лицо, но она заставила себя мило улыбнуться.

— Благодарю вас, мессир патриарх, но мне помощь не требуется. Я всего лишь спросила сира Стефана, когда увидела его здесь, нравится ли ему жизнь среди братии вашего дозора.

— Ах, моего дозора… Простите, принцесса, я только сейчас сообразил, что вы, вероятно, не помните моего спутника, хотя, насколько мне известно, вы уже встречались. Разрешите представить вам брата Гуга де Пайена, основателя той самой общины, к которой принадлежит и брат Стефан. Вы познакомились с братом Гугом несколько лет назад, день спустя после нападения на вашу мать сарацинских разбойников и ее счастливого избавления.

Пока Алиса снизу вверх разглядывала де Пайена, архиепископ сунулся в экипаж за мечом Сен-Клера, заботливо прислоненным к одной из скамеек, и достал его, небрежно ухватив за ножны, а затем обернулся к собеседникам. Алиса вложила в улыбку, обращенную к брату Гугу, все мыслимое радушие, а тот, приветствуя ее, прижал к сердцу руку в стальной перчатке. Губы его дрогнули, и на них наметилась ответная улыбка.

— Я очень хорошо запомнила тот случай, брат Гуг, хотя была еще мала, — скромно потупившись, произнесла Алиса. — Я и сиру Стефану рассказала о нем. Правда, сир Стефан?

— Просто брат Стефан, сеньора.

Сквозь загар у Сен-Клера проступил багровый румянец — вероятно от стыда, подумалось Алисе, что она так нагло лжет и бросает на него тень.

— Брат Стефан, — кивнула она. — Ну конечно, вы ведь отреклись от мира. Я забыла.

— Не совсем так, принцесса, — пробормотал патриарх, протянув юноше его меч, отчего тот зарделся еще ярче. — Брат Стефан пока только послушник, но очень скоро он принесет окончательный обет, подразумевающий отречение от мира и не только. В сущности же, он тем самым отрекается от дьявола, мирских и плотских соблазнов, посвятив всю свою жизнь Господу. Достойное предначертание для любого мужчины.

Алиса улыбалась как ни в чем не бывало, хотя несколько месяцев спустя она сама удивлялась, каким образом ей удалось тогда утаить кипящую в ней злобу, вызванную плохо прикрытой дерзостью старого лицемера. Она поняла, что он находит ее поведение безнравственным, но его осуждение не могло принести ей ощутимого вреда, поскольку, несмотря на его патриарший и архиепископский титул, а также прямое влияние на мнение ее отца, он не имел никаких доказательств, чтобы ее обвинить. Прослышав о его подозрениях насчет ее распутства, Алиса стала предпринимать немалые усилия, чтобы патриарху нечего было нашептывать ее отцу. Она вела себя сверхосмотрительно и даже, в последнее время, весьма воздержанно. Не укрылось от нее и то, что архиепископ выведывает подробности о ее деятельности в других сферах, где их дороги уже не раз пересекались. Алиса с возмущением реагировала на подобные действия патриарха, невзирая на то, что для них вполне имелись основания, признавая, впрочем, что ничего не может им противопоставить — пока не может, потому что остается беспомощной принцессой. Как только она станет королевой — а Алиса собиралась приложить все силы, чтоб добиться этого статуса, — все в корне изменится. Тогда она укажет этому старому извращенцу его истинное место — а вместе с ним и всякому, кто разделяет его мнение о ней.

А пока, столкнувшись с ситуацией, из которой невозможно было выйти победительницей, принцесса смирилась с неизбежным и подчинилась. Не выказав ни малейшего признака озлобления или разочарования, она любезно кивнула старшему монаху, де Пайену, а затем молодому Сен-Клеру и сердечно с ними распрощалась. К патриарху она обратила улыбку, исполненную истинной любви и обожания, поблагодарив его за заботу и заверив, что она непременно передаст матери его пожелания скорейшего выздоровления. Проговорив все это, она вернулась к карете и быстро взобралась по лесенке, снова опершись на подставленную архиепископом руку.

Проследив, чтобы она удобно устроилась в экипаже, де Пикиньи отступил в сторону и подал знак кучеру трогаться. Лошади ступили в колею, карета накренилась и покатила вперед, а Стефан Сен-Клер не сводил глаз с удаляющегося экипажа, словно мог сквозь его стенки разглядеть молодую женщину, скрытую внутри его. В жизни не видал он никого прекраснее, и ее образ запечатлелся в его памяти. Вот она склоняется к нему, собрав в горсть свисающую ей на грудь длинную массивную цепь, и переливчатое золото медленно, звено за звеном, стекает в подставленную чашечкой ладонь. Сен-Клер понимал, что слишком опасно позволять себе думать о такой красоте — напротив, нужно молиться, чтобы Господь дал силы бороться с искушением, тем более что суровый голос наставника уже напомнил ему об его обязанностях. Однако понимал рыцарь и то, что, без всякого сомнения, это улыбчивое лицо будет преследовать его весь день до тех пор, пока сон не одолеет его.

ГЛАВА 2

Укрывшись в полумраке кареты, Алиса велела кучеру немедленно доставить ее во дворец, где весь оставшийся день прорыдала от злости и разочарования. Из-за вмешательства архиепископа все в ней горело и кипело — от краха надежд и унижения, словно ее прилюдно высекли, пусть и на словах. Алисе хотелось завопить, швырнуть что-нибудь о стену, но она довольствовалась тем, что в ярости грызла клочок полотна, оторванный от головного покрова и скрученный в жгут. Она понимала, что позволить своему раздражению выйти наружу — значит, дать пищу для пересудов среди слуг и придворных, которые не преминут потом всячески прохаживаться насчет ее дурного нрава. Напряженная, словно натянутая кожа на барабане, принцесса молча сидела, жестоко терзая в руке клочок материи и изобретая всевозможные наказания, которым она с удовольствием и собственными руками подвергла бы старого архиепископа.

В жизни Алисы де Бурк было мало ситуаций и еще меньше людей, которых она не могла бы себе подчинить и управлять ими по своему усмотрению. Одним из них был Вармунд де Пикиньи, и это до крайности ее раздражало. Однажды, два года назад, когда его навязчивость стала совсем уж несносной, она попыталась поставить его на место, но навлекла на себя целую бурю, вызвав у отца невиданную вспышку гнева. Тогда Балдуин отругал ее в присутствии множества людей, и впредь Алиса соблюдала крайнюю осмотрительность в общении с архиепископом, стараясь по возможности вообще с ним не сталкиваться, а если все же приходилось встретиться, как можно менее замечать его присутствие.

Ее отец также принадлежал к числу тех, над кем она не имела власти, несмотря на обманчивое впечатление, будто Балдуин слишком снисходителен к дочери. Но Алиса-то знала, знала с самого детства, что он не потерпит излишнего нажима или открытого неповиновения. Король был деспотом, подотчетным только самому себе, и его приступы бешенства, пусть редкие и тщательно скрываемые от посторонних глаз, были непредсказуемы, зато запоминались своей жестокостью и опасными последствиями. В глубине души Алиса де Бурк не сомневалась, что в состоянии гнева ее отец был способен на убийство, поэтому выверяла каждый шаг, предпринятый в его отношении.

По грохоту обитых железом колес экипажа на булыжной мостовой Алиса поняла, что карета уже поднимается по скату, ведущему к главным воротам королевской резиденции. Она поспешно отерла с глаз слезы и предусмотрительно спрятала лицо в складки длинного шелкового шарфа, накинутого на плечи. Когда капитан эскорта распахнул перед принцессой дверцу, она молча и недвижно дождалась, пока он сбросит вниз раскладную лесенку, и быстро спорхнула по ней, отклонив предложенную ей руку и тщательно кутая голову в шарф, одним концом которого, по мусульманскому обычаю, она закрывала лицо.

Алиса сразу проследовала прямо во дворец, в свои покои, ни с кем не обмолвившись ни словом и беззвучно рыдая всю дорогу, пока шла по долгим переходам с высокими потолками и по главной лестнице, ведущей на верхний этаж. Увидев, что двери покоев ее матери распахнуты, она помедлила и заколебалась, набраться ли смелости пройти мимо в надежде, что в приемной королевы никого не окажется, или повернуться и снова спуститься на нижний этаж, чтобы добраться до своей комнаты с другой стороны по заднему коридору. Выбрав первое, принцесса храбро двинулась вперед, высоко вскинув голову, но, едва она поравнялась с дверьми материнских покоев, ее тут же окликнула королева, словно нарочно поджидавшая дочь.

— Алиса? Бога ради, Алиса, дитя мое, скажи, что с тобой? У тебя такой вид, будто ты побывала на поле боя и сражалась с бандитами. Иди скорей сюда.

Алиса помертвела и остановилась, сквозь зубы шепча слова, которые удивили и возмутили бы королеву, услышь она их. Принцесса обернулась и увидела в открытые дверные створки, что в комнате матери полно прислуги, а сама королева стоит и повелительно смотрит на нее.

— Я думала, что вы нездоровы и лежите в постели.

— Я и лежала, — сухим голосом неодобрительно отозвалась мать, — но уже встаю, потому что мне гораздо лучше, чего не скажешь о тебе. Где ты была, дитя мое, и что тебя так раздражило?

— Слезы, мама. Я плакала от злости и унижения.

Голос Алисы, начисто лишенный модуляций, мог посоперничать в бесстрастии с материнским.

— Плакала? Отчего же, позволь спросить?

— От жизни, мама, и довольно, больше ничего не спрашивайте.

Лицо Морфии застыло от гнева, и она еще выше вскинула голову.

— Ты говоришь дерзости, и, хотя твои слова для меня не внове, они даром тебе не пройдут. А пока я предлагаю тебе пойти и хорошенько умыться, пока отец не заметил твоих заплаканных глаз. Когда избавишься от капризов и станешь немного полюбезней, можешь вернуться в наш круг.

Алиса круто развернулась и прошествовала в свои покои, прекрасно зная, что ни одна из королевских служанок не подняла на нее глаз во время всей пикировки. Принцессе для этого не требовалось за ними наблюдать: они бы ни за что не осмелились глазеть, понимая, что им жить с ней под одной крышей, поэтому не в их интересах было восстанавливать принцессу против себя. Конечно, они служили королеве, но Морфия, какой бы вездесущей и всезнающей она порой ни казалась, не всегда могла оградить их своим присутствием. Она не спасла бы их от Алисиной мести, вздумай они шушукаться об отношениях матери и дочери, пусть даже истинно родственных.

Морфия Мелитенская была для своей дочери Немезидой, неустанно отравлявшей ей жизнь. Сама Алиса признавала, пусть с неохотой и даже недовольством, что питает к матери особое уважение. Дело в том, что она считала королеву вдесятеро больше мужчиной, чем собственного отца, хотя, бесспорно, Балдуин, случалось, являл железную волю при управлении Эдесским графством. Но Алиса с детства убедилась, что ее грозная родительница управляла самим графом с не меньшей суровостью. За одно это достижение принцесса питала к Морфии почтение с тех пор, как достаточно выросла, чтобы понимать все последствия такого отношения. Но уважение не могло заменить любовь, и их материнско-дочерние чувства никогда не свидетельствовали о взаимном расположении. Королева и принцесса никогда не были настолько близки друг другу, чтобы подружиться, и как только Алиса поняла, чем это вызвано, она перестала мучиться.

В возрасте десяти-одиннадцати лет принцесса каждый свой поступок подвергала тщательному анализу, стараясь выяснить, какое влияние она оказывает на окружающих — будь то ее внешность, поведение или характер, — но неизменно вызывала материнское неудовольствие и неодобрение. Алисе никак не удавалось установить, что было тому причиной, и наконец она пришла к выводу, что объяснение кроется в ее наружной схожести с отцом.

Алиса унаследовала от Балдуина черты и цвет лица, золотистые волосы и светло-карие глаза. Она единственная из всех принцесс хоть немного напоминала графа. Остальные три пошли в Морфию, которая и поныне, будучи матерью четырех дочерей на выданье, славилась редкой красотой. Безупречные черты лица и нежное телосложение выдавали в королеве наследницу армянского аристократического рода.

Родив первеницу Мелисенду, как позже выяснила Алиса, Морфия сочла ее полным совершенством и пришла в неописуемый восторг, когда все в один голос подтвердили, что дочь является ее крошечной копией. К тому времени, как появилась на свет вторая дочь, то есть восемнадцать месяцев спустя, уже и речи не шло, чтобы новорожденная могла оспорить у сестры право на материнскую привязанность. Задолго до того, как Алиса начала разбираться в подобных тонкостях, Мелисенда превратилась в уменьшенный, но точный слепок с материнского образа. Ее даже одевали в те же самые тона — миниатюрное, удивительно хорошенькое создание, вызывавшее восхищенные охи и ахи у каждого, кому доводилось полюбоваться ею.

В отличие от нее, Алиса ничем не выделялась среди прочих. Ее внешность не была отталкивающей, но на фоне сестриной красоты казалась неинтересной и заурядной. Тем не менее вторая принцесса была, вослед отцу, сообразительной, весьма смышленой и неглупой. Со временем она многое для себя уяснила и, в частности, не раз убедилась в том, что ее привлекательная сестрица Мелисенда блистала красотой, но отнюдь не умом или понятливостью, и, в сущности, являлась бесцветной и скучной особой.

Впервые сделав подобное открытие, десятилетняя Алиса, еще не достигшая возраста, когда такого рода наблюдения могут натолкнуть на размышления об их будущем практическом использовании, обратила развивающийся дар критического анализа на других людей своего окружения, а более конкретно — на мать-графиню. Решение не было нарочитым: Алиса случайно выбрала ее среди прочих и, однажды предавшись этому упражнению, осознала его неимоверную притягательность. Постепенно, после годичных планомерных наблюдений, она обнаружила, что ее мать — занимательнейшая в своем роде личность, заслуживающая самого пристального внимания, в особенности когда выступает отдельно от мужа, преследуя некие собственные замыслы. Вскоре выяснилось, что замыслов у Морфии великое множество, равно как и широкий арсенал средств для их достижения.

Впрочем, наблюдать, как мать претворяет свои намерения в жизнь, оказалось делом гораздо более сложным и секретным, чем просто подглядывание. Уже давно, много лет назад, Морфия Мелитенская приняла решение, что ее личные проблемы, ее личное время должны касаться только ее самой. С тех пор она неукоснительно и очень ревностно защищала собственную неприкосновенность. На людях, рядом с Балдуином, она послушно играла роль супруги и графини Эдесской, воплощение величия и благопристойности; в более близком окружении, с семьей и друзьями, она с успехом перевоплощалась в добрую приятельницу и заботливую мать, заслужив тем самым прижизненную репутацию святой, чье существование на земле целиком направлено на благополучие мужа и дочерей. Но наедине с собой Морфия оставалась Морфией. Она отклоняла попытки нарушить ее уединение, порой похожее на затворничество, и те, кто не привык видеть королеву в подобной ипостаси, с трудом узнал бы ее.

Очень скоро Алиса пришла к осознанию, что, если она хочет продолжать наблюдения за матерью в часы ее уединения, ей придется делать это скрытно, из засады, потому что Морфия не потерпела бы ее явного присутствия. Справедливости ради принцессе пришлось признать, что подобная нетерпимость распространяется не только на нее, но и на всех прочих. Если Морфии в это время было угодно кого-либо видеть, она за ним посылала; если же нет — тогда графиня Эдесская затворялась одна, всецело предаваясь занятиям, которыми она на тот момент была поглощена.

В таком поведении матери Алиса не находила ничего странного или эксцентричного — напротив, оно виделось ей вполне обычным, поскольку и сама она, будь у нее выбор, предпочла бы жить именно так. В очень короткое время облазив весь замок сверху донизу, исследовав все его потайные уголки и альковы, а в особенности покои, где чаще всего бывала ее мать, принцесса научилась становиться невидимой, сидя скрючившись или лежа без движения, без малейшего шороха где-нибудь в закоулках графского замка, некогда служившего резиденцией римскому наместнику. Время шло, а Алиса слушала и наблюдала, с удовлетворением отмечая, что у матери есть чему поучиться — несмотря на то обстоятельство, что Морфия прилагала ничтожно мало усилий, чтобы ее чему-нибудь обучить. Принцесса раболепно подражала материнским манерам, впитывая в себя мастерство Морфии в достижении собственных целей.

Долгие годы Алисиного детства были отравлены завистью к старшей сестре Мелисенде, которой доставалось все материнское внимание, когда та ненадолго отвлекалась от забот о собственной персоне. Когда же подросли две младшие, Морфия заметила, что и они очень на нее похожи, и с тех пор тоже целенаправленно ими занималась, перегружая их своей опекой и непременно проча в жены богатым и знатным вельможам. Про Мелисенду королева уже давно все решила и не сомневалась, что, когда наступит час, она без труда отыщет ей мужа. Зато за это время Морфия совершенно упустила из поля зрения свою вторую дочь, чему виной было ее явное невнимание к мелочам и неизменный критический настрой в отношении Алисы. Королеве ни разу не пришло в голову, что ее ребенку недостает любви и одобрения, и она не подозревала, что нажила себе непримиримого врага в собственном семействе. Она замечала только, что Алиса постоянно не в духе, ни разу не улыбнется, что она вспыльчива и дерзка, неприветлива и нелюбезна с гостями, одета всегда просто и невзрачно — то есть сама напрашивается на выговоры.

Со своей стороны, достигнув тринадцати лет, Алиса решила, что наиглавнейшая задача ее жизни — смущать своим поведением мать и расстраивать ее планы везде, где только возможно. Поскольку союз Балдуина и Морфии не принес им сыновей, Алисе, как и всякому, было известно, что Мелисенда, будучи старшей по рождению, являлась законной отцовской наследницей, в недалеком будущем предназначенной в жены человеку, которого сочтут достойным титула графа Эдесского. Но даже в тринадцать лет презрение Алисы к прекрасной, но пустоголовой сестре было столь велико, что она почти сразу приняла соответствующее решение. Она не сомневалась, что в подобном состязании Мелисенда не сможет с ней тягаться и, когда придет время, с легкостью уступит место будущей графини Эдесской. Алиса пока не вполне представляла, каким образом достигнет своей цели, зато сама цель была вполне определена, и, раз задавшись ею, принцесса твердо знала, что, едва представится возможность, она без особого труда потеснит Мелисенду на пути к ней.

Забрав эту идею себе в голову, Алиса уже рассматривала ее как некую неизбежность и бесчисленные часы проводила в мысленном созерцании будущего гнева и отчаяния Морфии, от души им наслаждаясь. Все задуманное непременно должно было свершиться, поскольку королева, сама не желая того и не прилагая к тому никаких усилий, нечаянно раскрыла второй дочери секрет, которому ее любимица Мелисенда не нашла бы применения за отсутствием надобности и достаточной сообразительности, — секрет влияния на мужчин.

Годами Алиса наблюдала, как ведут себя мужчины в присутствии ее матери и как — порой совершенно непредсказуемо — та общается с теми, кого собирается склонить на свою сторону или подчинить своей воле. Алису увлекало решительно все. Она насмотрелась на всяких мужчин — мир Эдессы, да и всего Заморья, был достаточно тесен, — обращающихся к ее матери как к супруге графа Эдесского по внешнеполитическим вопросам. Не важно, как далеко простиралась их реальная власть в других сферах, ведь фактически они являлись вассалами ее мужа. Когда Морфия назначала подобные встречи в приватной обстановке, Алиса подмечала и даже нарочно выслеживала, насколько отлична манера их проведения от публичных мероприятий. Церемониал оставался прежним — формальным, но более нюансированным, богатым глубинными подтекстами и многозначительными недомолвками.

Проводя целые часы в подглядывании за подобными переговорами, Алиса ни разу не смогла уличить мать в малейшем отхождении от приличий и лишь с жадностью глазела, как мужчины обхаживают графиню, словно павлины, то раболепствуя, то чванясь перед ней. Каждый из них явно полагал, что вот-вот подомнет под себя эту высокомерную красавицу, супружницу монарха. Не раз бывало — Алиса всякий раз от возбуждения затаивала дыхание, с нетерпением ожидая развязки и смотря во все глаза, — ее мать встречала подобную инициативу весьма интригующе, с откровенной зазывностью, отчаянно хлопая ресницами и порою так двигая своими пышными прелестями (Морфии в ту пору было никак не более тридцати пяти — тридцати шести лет), что их колыхание безошибочно наталкивало на мысль об эротическом экстазе.

Тем не менее Морфия ни разу не позволила ситуации выйти из-под контроля и не разрешила кому-либо дотронуться до себя. Один — и только один — из гостей завел ухаживание так далеко, что дерзко обнажил бедра и разбухший фаллос и молча, но решительно двинулся на королеву, тем самым побуждая ее к ответным действиям. Алиса, укрывшаяся на верхнем балконе и видевшая, до чего дошел тот мужчина, едва не ойкнула от волнения, но мать пресекла его дальнейшие происки.

— Бесспорно, мессир, — сказала она с улыбкой, глядя прямо в глаза гостю и ничем не выдав испуга перед угрозой своей чести, — я могу исполнить ваше желание. Вам равно известно, что и вы, в свою очередь, можете исполнить мое. Оба наши желания можно удовлетворить без всякого труда — при условии, что ни один из нас не проявит достаточно мудрости; подлинная же трудность состоит в выборе, кто первым позволит себя разоблачить, не правда ли? Вы можете сколько угодно теперь увиливать, и протестовать, и уверять меня в неправоте, но все же в глубине души вы сами это знаете, как знаю и я, что буду законченной дурой, если в данном случае первой поддамся разоблачению.

Мужчина качнулся было в ее сторону, но Морфия уже подняла руку ладонью наружу в знак предостережения, и он остался где был, молча взирая на нее. Его мужественность заметно поникла, и гость вдруг резко кивнул и оправил свой