КулЛиб электронная библиотека 

Кара-курт [Анатолий Викторович Чехов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Анатолий Викторович Чехов КАРА-КУРТ Роман

«...Мы не напрасно кровь свою прольем

За наши семьи, за родимый дом...

Друзья, мы все когда-нибудь умрем,

Настало время смерти не страшиться.

Народу ныне говорит Фраги:

«Меч доблести, Отчизну береги,

Да не коснутся наших роз враги!..»

И клекчет месть, как ярая орлица!»

(Махтум-Кули Фраги)




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДОРОГИ ВОЙНЫ





ГЛАВА 1. ДАШ-АРАСЫ´


Заместитель коменданта погранучастка старший лейтенант Кайманов стоял у окна комендатуры, наблюдая рождение приближающегося утра, обдумывая ход предстоящего допроса. Настольная лампа, отражаясь в темном стекле, снизу освещала его лицо, выхватывая из полутьмы надбровные дуги, глубоко вырезанные ноздри вислого с горбинкой носа. Отражение таяло вместе с исчезающей за окнами прозрачной синевой. Вдали уже проступали на фоне светлеющего неба дымчатые силуэты гор.

Решение не приходило. Человек с той стороны, по имени Клычхан, сам вышел навстречу наряду и попросил проводить его именно к нему, Якову Кайманову, назвав его по-местному Ёшкой Кара-Кушем[1]. Сколько ни перебирал в памяти Яков, среди десятков и даже сотен известных ему имен контрабандистов Клычхана не мог вспомнить.

Солнце вспугнуло дремавшие на скалистых вершинах легкие, как тополиный пух, облака, разлило за горами лимонно-желтую зарю.

Послышался крик горлинки. Шаги часового неторопливо промеряли тишину. Донеслось истошное козлиное блеяние. Где-то затарахтела арба, и словно по ее сигналу в ауле дурными голосами взревели ишаки. Крик ишаков, так же как и до войны, возвещал начало нового трудового дня, начало мирных дел, свершавшихся бок о бок с делами пограничной комендатуры. Но как изменилась жизнь всего лишь за несколько недель! Сколько раз Кайманов слушал эти привычные звуки и голоса, а сейчас, казалось, и звуки и голоса стали другими...

Кайманов снял трубку, вызвал дежурного.

Вошел сухощавый, широкий в кости пожилой солдат, по фамилии Белоусов, с полуприседанием щелкнул каблуками, взял под козырек.

«Козыряет лихо», — подумал Кайманов, но промолчал: Белоусов вместе с молодым призывником Оразгельдыевым сегодня ночью задержал Клычхана. Действовали по инструкции...

Бравым щелканьем каблуков, пожалуй, исчерпывалась вся пограничная лихость Белоусова. Только винтовку он держал в руках, наверное, еще в гражданскую, границы не нюхал, участка комендатуры не знает, самому под пятьдесят. В этом для Кайманова была еще одна тягостная проблема военного времени, чуть ли не главная. Где вы, молодые и умелые кадровики-пограничники? Где испытанные помощники начальников застав — руководители «бригад содействия», выросшие в этих горах? Каждый из вас стоил десятерых самых отчаянных главарей контрабандистов. Все вы сейчас там, на западе, где кровавая линия фронта в огне и взрывах все ползет и ползет к востоку, оставляет за собой страшную полосу дымящихся развалин, тысячи братских могил, израненную и поруганную родную землю...

Здесь тоже фронт, тоже передовая линия, ежедневная и еженощная готовность номер один, долговременная оборона, держать которую тоже надо хорошо. Но как держать, когда по всей границе одни зеленые юнцы да старики? Белоусов еще один из лучших среди них.

Кайманов подавил вздох, негромко сказал:

— Приведите задержанного.

— Слушаюсь!

Дежурный повернулся налево кругом, четко печатая шаг, вышел. Старший лейтенант проводил его взглядом, вновь посмотрел в окно, где теперь уже во всей красе видны были залитые светом горы. Причудливые арчи — целые рощицы древовидного можжевельника темно-зелеными нашлепками вырисовывались на склонах, словно бесчисленные нарушители, рассыпавшиеся на всем видимом пространстве. Арчи стояли на виду, а сколько настоящих врагов таилось сейчас по всей границе, выбирая момент, чтобы прорваться через рубеж?

Дверь отворилась. В сопровождении двух конвоиров вошел атлетически сложенный курд, лет тридцати пяти — сорока. Из-под густых бровей на Якова зорко глянули темные внимательные глаза.

Кайманов тоже окинул его быстрым взглядом. Одежда поношена. На обмотках — мелкие репейки высокогорной травы «кипиц», чарыки не разношены, ссохлись, на шаромыгу не похож, глаза умные...

Клычхан быстро осмотрелся, взглянул на вошедших вслед за ним рослого переводчика Сулейманова, коренастого писаря Остапчука, новобранца конвоира Оразгельдыева, с достоинством поклонился Якову:

— Салям, арбаб[2].

Кайманов сдержанно ответил.

— Ты Кара-Куш?

— Он самый.

Яков уже стал отвыкать от своей клички, но, видимо, за кордоном Черного Беркута помнили.

Клычхан протянул руку, Кайманов ощутил своей ладонью его сухую, жесткую ладонь без мозолей.

— Эссалям алейкум, джан брока чара[3], — сказал Клычхан.

От внимания Якова не ускользнуло странное поведение конвоира. Выпучив глаза, Оразгельдыев уставился неподвижным взглядом в одну точку. Темный бугристый лоб его мгновенно покрыла испарина.

«Столбняк его хватил, что ли? Задерживать не боялся, а тут взмок точно мышь», — с неудовольствием подумал Кайманов.

Волнение конвоира заметил и задержанный, но, видимо, не придал ему значения.

— Хорошо, что к тебе попал, — обращаясь к Якову, сказал Клычхан.

Тот вопросительно поднял брови.

— Сердце не скатерть, перед каждым не расстелешь. Ты знаешь наш язык, с тобой можно говорить. Большую новость тебе принес.

— Доброе слово — ловчий сердец, — в тон ему ответил Яков. — Если новость, садись, чай будем пить, разговаривать...

Он задал обязательные вопросы: здорова ли семья, как идут дела. Клычхан сдержанно ответил, в свою очередь поинтересовался здоровьем родни, делами Якова, принял пиалу с зеленым чаем, неторопливо выпил.

Кайманов налил еще.

За окнами комендатуры солнечные лучи уже заливали беспощадным светом склоны гор, кривые улицы аула. Со стороны ближайших кибиток снова донеслось истошное козлиное блеяние.

Из открытого окна видна была плоская глинобитная крыша кибитки, прилепившейся под сопкой, неподалеку от комендатуры. На крыше зачем-то привязан перед тазом с водой молодой горный козел. Непрерывно блея, он изо всех сил тянулся к воде, часто перебирал ногами, выбивая копытами глиняную пыльцу, курившуюся на ветру.

Из кибитки вышла сухопарая пожилая женщина, приложила ладонь козырьком ко лбу, обвела взглядом утреннее небо. Козел заблеял так, как будто его резали.

— Черт бы побрал эту музыку! — пробормотал Кайманов, закрывая окно.

Клычхан подождал, пока старший лейтенант справится со створками.

— Дорогу на Чанкур знаешь? — спросил он.

— По карте — знаю.

— Даш-Арасы´, знаешь?

— Откуда я знаю чанкурский Даш-Арасы´? — Кайманов пожал плечами: — Даш-Арасы´ на любой дороге есть. Щель между камнями, вот и Даш-Арасы´.

— Такой, как под Чанкуром, Даш-Арасы´ нигде нет, — возразил Клычхан. — Там не щель — пропасть. Слева — скалы, справа — скалы. Дорогу внизу почти не видно. Узкая, как ремешок. Машина с одной стороны пойдет, с другой — сторожа не пускают. «Эй-ей!» — кричат. Двум машинам в чанкурской Даш-Арасы´ не разойтись.

Резкие складки у рта Клычхана, тонкий, прямой нос, смелый взгляд выдавали в его облике человека большой силы. Исподволь наблюдая за тонким горбоносым лицом курда, Яков чувствовал, что и Клычхан не спускает с него внимательных глаз.

— Брата Казанфара убили… — мрачно сказал тот.

— Кто убил?

— Загар-Раш[4]. Немецкие инженеры. Раньше нам с братом незачем было работать. Но вот уже десять лет приходится протягивать ноги по длине своего ковра. Приехал весной в аул немец Вольф. Соберите, говорит, людей, дам работу. Мы с братом тоже пошли. В скалах над Даш-Арасы´ стали бить тоннели, закладывать аммонал. От нашего аула восемнадцать человек пошло, ни один не вернулся. На этой дороге есть у нас еще мост на каменных арках, высота пятьдесят метров. Под каждой аркой теперь фугас. Всех, кто минировал, тоже забрали...

— Расскажи, как ты спасся, — попросил Кайманов.

— Как спасся? — Клычхан пожал плечами: — Дурак догадается — после такой работы на воле не оставят. Обманул охрану, ушел к другу Бяшиму в Чанкур, родным весть передал.

— А потом?

— Скрывался у друга четыре дня, к вечеру пятого приехала на ишаке жена. Сказала: «Всех, кто работал на Даш-Арасы´, солдаты забрали». Казанфара взяли, Аннасахата взяли, отправили неизвестно куда, домой не дали зайти. За мною три ночи подряд приходили. Вот я и ушел к вам.

Клычхан замолчал. Молчал и Кайманов, обдумывая услышанное. Он отлично знал, что в Иране хозяйничают гитлеровские агенты. Сведения об этом поступали и от задержанных нарушителей и через иностранную печать. В округе бригадный комиссар Ермолин собирал на инструктаж начальников застав и комендатур, рассказывал о сообщении английской газеты «Дейли экспресс», в котором говорилось, что немецкий посол в Иране фон Эттелен предложил Ирану полную поддержку Германии в войне с СССР, посол в Турции фон Папен дал в Анкаре иранскому послу инструкции о внешнеполитической позиции. Знал Кайманов имена активно действующих в Иране гитлеровских агентов: Артеля — уполномоченного фирмы Фридрих Крупп; Вольфа — служащего конторы «Иран Экспресс», руководителя немецкой разведки на севере Ирана; фон Родановича — представителя иранской фирмы «Сименс», и еще десятки других.

Этим агентам удалось не только завезти в Иран оружие, но и провести военную подготовку «пятой колонны», состоящей из немцев и фашиствующих иранцев. Сейчас они усиленно организовывали диверсионные и террористические группы для переброски в советские нефтеносные районы Азербайджана и Туркмении, минировали в Иране стратегические дороги и мосты, превращали территорию всей страны в военный плацдарм.

Гитлеровские агенты заминировали шоссе, соединившее два государства в районе ущелья Даш-Арасы´, на ближайшем к участку комендатуры направлении, и — пятидесятиметровой высоты арочный мост. Это значило, что именно здесь готовится какая-то провокация.

— Я очень тебе сочувствую, Клычхан, — сказал Кайманов. — Большое у тебя горе, большая беда в ауле. Можешь ты сказать, кто охраняет ущелье и мост?

— Совсем мало охраны. У Даш-Арасы´ — кибитка, недалеко от моста — еще одна... К той и другой провода подведены. Дежурят в кибитках германские инженеры Загар-Раш, по-нашему Черная Чума — ходят в черных очках, носят рейку с белыми и красными полосами, смотрят в трубку со стеклышком: пусть все думают, что землемеры живут. Теперь мы знаем, какие это землемеры: шкуру леопарда издалека видно.

— Ладно, Клычхан, — сказал Яков. — Большое спасибо тебе за то, что нам сообщил, хотя удивительно мне, как ты сумел от охраны уйти. Наверное, ты очень счастливый человек...

Кайманов вызвал дежурного Белоусова.

— Доложите капитану Ястребилову, что мы его ждем, — сказал он, — да пошлите кого-нибудь к старухе Сюргуль. Пусть уймет своего козла.

По установившейся привычке искать во всем скрытый смысл Яков раздумывал, что означает этот козлиный концерт. Кайманов нарочно назвал имя Сюргуль и незаметно проследил, как поведет себя закордонный гость. Клычхан не обратил внимания на его слова.

«Кто он? Друг или враг? Человек, способный оказать услугу, или провокатор? А если о его переходе была извещена Сюргуль, кто передал ей весть? Где искать связи?»

Интуиция подсказывала Якову, что здесь что-то нечисто. Но интуиция не доказательство, особенно если имеешь дело с умным и опытным врагом. Враг ли он?

Открылась дверь, в комнату вошел капитан — пограничник в идеально сшитом кителе с алеющими в петлицах рубиновыми шпалами. От белоснежного подворотничка до зеркально начищенных сапог — все на нем сияло, как только что снятое с витрины универмага.

— Товарищ капитан, — приветствуя его, доложил Кайманов, — разговор начали без вас, так уж получилось. Остапчук, покажите протокол...

— Хорошо, продолжайте. Сулейманов, будете мне переводить.

Ястребилов сел за стол, приготовился слушать, а Кайманов ощутил некоторую неловкость: сам он свободно владел курдским, туркменским, фарси, азербайджанским языками, мог бы не хуже Сулейманова переводить Ястребилову, но тот и в присутствии Якова каждый раз брал с собой переводчика.

«Что ж, может быть, комендант и прав, — подумал Яков, — с Сулеймановым мне не надо отвлекаться от самого допроса».

— Продолжай, Клычхан, — по-курдски сказал Кайманов. — Постарайся рассказать подробнее о том, что происходило у вас перед войной, что происходит сейчас. Кто ты, откуда, кем был до того, как пошел работать на Даш-Арасы´. Уверен ли в том, что германские агенты действительно убили твоего брата Казанфара? Постарайся говорить подробнее.

— Якши, арбаб, я постараюсь.

— Не называй меня хозяином. У нас хозяев и слуг нет.

— Якши, Кара-Куш...

Клычхан на секунду задумался, выбирая, с чего начать. Ястребилов и Кайманов приготовились слушать. Якова насторожило то, что на ладонях у Клычхана после месяца каменных работ не было мозолей. Уж кто-кто, а он-то знал, что значит долбить горы...

— Было нас четыре брата, — сказал Клычхан. — Имели землю. Жили хорошо. Я и Казанфар, да будет его путь усеян розами в благоуханных садах аллаха, стали торговать. Люди уважали. Но двенадцать лет назад всемилостивейший наш правитель, да сгорел бы он сам и сгорел бы его отец, сказал: «Германский кайзер — мой лучший друг». Этот черный день до дна иссушил светлый арык нашей жизни. Торговля сначала сжалась, как сжимаются листья под ветром пустыни, а потом иссякла совсем, как иссякает родник в летний зной. На всех нас посыпались несчастья, ибо, как сказал мудрец, в сломанную дверь все камни летят...

Кайманов и Ястребилов молча слушали. Сулейманов негромко переводил, Остапчук записывал. Клычхан, глядя прямо перед собой, продолжал:

— Перед войной у шаха не стало валюты: алчный всегда в нужде. Заключил он с Гитлером договор товары на товары менять. Германские Загар-Раш, да не наполнятся родники моих глаз видом этих гиен, всех нас за горло взяли. Нефть и хлопок, рис и джегуру, урюк и миндаль, сабзу и бидану[5] стали вагонами и кораблями к себе отправлять. Нам старые свои товары по двойной цене сбывать.

— Есть у меня в нашем парламенте — Меджлисе — друг, большой человек, — продолжал Клычхан. — Он сказал: Загар-Раш вывезли от нас товаров на триста девяносто миллионов риалов, а ввезли только на сто шестьдесят. Дефицит — двести тридцать миллионов риалов. Чем отдают долги? Везут к нам то, что у них нигде больше не берут. Перед войной во все фирмы понасажали своих советников, чтоб им не видеть собственных детей. Аэродромы строят, дороги строят, город наци — Назибад строят, Браунес Хауз — коричневый дом — в Тегеране строят. На аэродромах самолетов — как саранчи в год змеи. Под дорогами и мостами — мины. Кто за все это платит? Наши люди платят, те, что за товарами к нам ходили. Теперь они к немцам ходят! Народ стал бедный, как суслик-песчанка в засуху. Купцы разорились...

Капитан Ястребилов, внимательно слушавший переводчика, прервал Клычхана:

— Вы назвали сумму задолженности Германии вашей стране. Откуда она вам известна?

— Я уже сказал, арбаб, — с достоинством ответил Клычхан, — у меня есть друг в Меджлисе, он мне сам говорил.

— Послушайте, Клычхан, — сказал Ястребилов, — я внимательно следил за вашим рассказом и думаю, что говорите вы совсем не то, что нужно. Что вы нам морочите голову вашим братом? При чем тут какие-то Загар-Раш, экономические проблемы? Речь идет о вас. Вы нарушили границу, находитесь в советской пограничной комендатуре. Прежде всего вы должны сказать, кто вас послал, с кем вы связаны, к кому шли на явку, с какой целью? Отвечайте по существу и не тяните время. Чем откровеннее все расскажете, тем для вас будет лучше.

— Я пришел предупредить, — все еще спокойно, с достоинством ответил Клычхан. — Загар-Раш минировали мост к щель Даш-Арасы´. Всех, кто там работал, солдаты забрали. Людей надо спасать. У вас там, где солнце уходит, началась война. Если вы не успеете, она начнется здесь, где солнце над головой.

— Все это очень интересно слушать, — сказал Ястребилов. — Но я еще раз задаю вам прямой вопрос: кто вас послал, к кому вы шли, где явка?

Лицо Клычхана потемнело. Из-за отворота халата он достал сложенную узкой полоской газету.

— У тебя два красных кирпича на воротнике, — сказал он Ястребилову. — Наверное, ты большой начальник. Но большой начальник еще не значит — большой мудрец. Я сам вышел к геок-папак[6]! Я пришел к Ёшке Кара-Кушу!

— Вы пришли не к Ёшке в гости, а в советскую комендатуру. С вами разговаривает комендант. Потрудитесь отвечать точно на заданные вопросы, — оборвал его Ястребилов.

Клычхан быстрым движением развернул перед Ястребиловым газету, ткнул пальцем в то место, где рядом с названием «Иране Бастан»[7] черным жирным пауком распласталась свастика.

— Смотри сюда, начальник! — сказал он. — Их каракурты уже на всех наших газетах, как пауки по углам, сидят, каждого, кто читает, ядовитым словом жалят! К вам они через вот эту границу на танках и пушках поползут, пулями и снарядами будут жалить! Я об этом пришел сказать вашим геок-папак!

— Похвальное стремление, — иронически заметил Ястребилов. — Но это еще не дает вам право оскорблять коменданта!

Сулейманов перевел, а Яков подумал: «На западе эти кара-курты уже поползли к нам на танках и пушках, да еще как...» Пока что он не вмешивался в разговор, хотя прямолинейность Ястребилова ему явно не нравилась. Это, видимо, тонко уловил Клычхан:

— Не я тебя оскорбил, а ты меня оскорбил! — обращаясь к Ястребилову, воскликнул он в гневе. — Смотри, Кара-Куш молчит и слушает — умный человек! А ты перебиваешь! С ним буду говорить! С тобой не хочу!

Сулейманов, начавший было переводить, запнулся. Кайманов сделал ему знак повременить:

— Невежливо ты разговариваешь, Клычхан, — сказал он по-курдски. — Пришел в гости, а ругаешься...

— Он сам меня обругал!

— Что он говорит, почему вы не переводите? — спросил Ястребилов.

— Говорит, что ваши подозрения не обоснованы.

— А какое ваше мнение на этот счет?

— До войны у нас работал следователь Сарматский, — ответил Яков. — У него был девиз: «Поверим и проверим». Золотое правило в нашем деле.

Ястребилов недовольно хмыкнул, а Яков подумал: «Не-ет, товарищ комендант, с этим народом хитрей надо. Лобовой атакой златоуста Клычхана не возьмешь».

Пока что он не знал, как устранить неловкость. Выручил дежурный Белоусов, снова появившийся на пороге. От его бравого вида не осталось и следа: гимнастерка топорщилась, пряжка ремня съехала набок.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к старшему лейтенанту Кайманову! — выпалил он и, получив разрешение, доложил: — Товарищ старший лейтенант, эта старая ведьма, только я ей про козла сказал, штурмом на меня пошла. Требует вас, атакует комендатуру.

— Заправьте гимнастерку, — сказал Яков. — Идите и с уважением встречайте Сюргуль. Остапчук и Оразгельдыев, — продолжал он, — проводите нашего гостя во двор. Выйди, Клычхан, — добавил он по-курдски, — подыши воздухом, пока не жарко. Вы не возражаете, товарищ капитан?

Ястребилов молча кивнул, проводил взглядом выходившего Клычхана, вопросительно посмотрел на Кайманова. Когда все вышли, Яков сказал:

— Я хотел бы без свидетелей объяснить вам некоторые обстоятельства.

— Слушаю вас.

Кайманову с первого дня очень не по нутру пришелся официальный тон нового коменданта. Со вздохом вспомнил Яков начальника этой же комендатуры Федора Карачуна, уехавшего на фронт. Тот никогда не говорил казенно.

— Наша соседка Сюргуль тоже ведь оттуда, — сказал Яков. — В свое время так же, как и Клычхан, пришла к нам с той стороны. Пока за нею ничего не замечалось, но вот сегодняшний козлиный концерт...

— Вы что-нибудь подозреваете?

— Давайте посмотрим, как они будут вести себя при встрече, и... не надо сразу брать Клычхана за горло.

Ястребилов слегка нахмурился, но тут же улыбнулся, доверительно положив руку Кайманову на плечо. Красивое лицо его стало еще привлекательнее, на щеках появились ямочки.

— Ладно, Яков Григорьевич, убедили! — весело воскликнул он. — Пожалуй, я и вправду круто повернул. Вам виднее. Всю жизнь ведь с этим народом.

Покладистость коменданта несколько даже удивила Кайманова. «А Ястребилов ничего... Может, и сработаемся», — подумал он.

Оба вышли на крыльцо.

Кряжистый Белоусов, придерживая сумку с противогазом и оттопыривая локти, рысью трусил к воротам, издали скомандовав часовому пропустить Сюргуль. Навстречу ему шла, о чем-то громко препираясь с часовым, высокая старуха с властным мужским лицом, худыми плечами, длинными узловатыми руками. Белоусов на ходу что-то сказал ей, сделал налево кругом, пристроился и даже сменил ногу, направляясь рядом с Сюргуль к зданию комендатуры.

Клычхан смотрел на Сюргуль со спокойным любопытством. Капитан Ястребилов уже согнал с лица свою обворожительную улыбку и всем своим видом будто хотел сказать: «Ну-с, посмотрим, что из этого выйдет».

Кайманов сделал несколько шагов навстречу Сюргуль, почтительно прижал руку к груди:

— Салям алейкум, баджи[8]. Как твое здоровье? Хорошо ли идут твои дела?

— Ту[9], Ёшка, почему мешаешь? — прервала его старуха. — Почему велишь гейча прогнать? Сам подарил, теперь отнять хочешь? Алла Назар башлык[10] воды не дает. Кто польет мелек[11] бедной Сюргуль?

— Погоди, Сюргуль, ты что-то много наговорила, — остановил ее Яков. — Давай по порядку, ханум. Скажи, разве я для того тебе Борьку подарил, чтобы он нам жить не давал? Почему он у тебя так громко кричит?

— Много соли съел, пить хочет — вот и кричит.

— Это я и сам понимаю: пить хочет — вот и кричит. Я тебя спрашиваю, зачем тебе надо, чтобы он так громко кричал?

Сюргуль посмотрела на него с искренним изумлением:

— Как не знаешь, все знают!

Она широким жестом обвела горизонт. На темной и худой, изрубцованной временем шее ее обозначились жилы, в углах рта легли морщины. Но карие глаза Сюргуль с чистыми белками смотрели на Якова молодо, а главное — бесхитростно.

— Вчера ни одного облака не было, — убежденно сказала она, — сегодня пришли.

Старший лейтенант недоверчивым взглядом обвел горизонт. Ястребилов молча выслушал перевод Сулейманова и тоже окинул взглядом небо. Редкие полупрозрачные облака, которых вчера и в помине не было, сейчас, оторвавшись от горных вершин, плыли над головой.

— А при чем тут козел?

— И-и-э-эх, Ёшка! — воскликнула Сюргуль. — Гейч пить хочет — дождь зовет. Одно утро кричал — облака пришли. День покричит — туча придет.

— Еще день? Ну уж дудки! От твоего гейча и сейчас у всей комендатуры в мозгах свербит. А если все лето дождь не придет, твой гейч до осени орать будет?

— Как не придет? Обязательно придет!..

— Если бы от такой рогатой скотины зависела погода... — начал было Кайманов, но в эту минуту, словно по заказу, облако, проплывавшее над головой, окропило вдруг всех стоявших во дворе частыми тяжелыми каплями.

— Ага! Видел? — Сюргуль торжествовала: — А ты говорил!

— Тьфу! — невольно рассмеявшись, сплюнул Кайманов.

Белоусов и переводчик Сулейманов захохотали. Улыбнулся и Клычхан. С усмешкой пожал плечами капитан Ястребилов, которому Сулейманов перевел разговор.

— Зачем плюешь? — обиженно сказала Сюргуль. — Дождик пошел — аллаху слава. А ты плюнул.

— Прости, ханум, — согнав улыбку, ответил Яков. — Пойдем ко мне в гости, чай будем пить, а гейча ты отведи подальше в горы, пусть лучше он там кричит.

— Какие горы? Мелек у меня не в горах, за кибиткой. Ни в какие горы гейча не поведу, пускай дома кричит.

«Голову морочит старая карга», — уже раздражаясь, подумал Кайманов.

— Яков Григорьевич, я буду у себя, — с улыбкой сказал Ястребилов, направляясь в канцелярию. Это можно было перевести так: «Вы развлекайтесь, а у меня дела».

Сулейманов и Белоусов перестали смеяться. Невозмутимо и чуть иронически наблюдал эту сценку Клычхан.

Кайманов увидел возле кибитки Сюргуль худощавую мужскую фигуру. Кто-то в туркменском халате и высокой папахе — тельпеке стоял у входа, смотрел в сторону комендатуры.

— Кто у тебя в гостях? — спросил Яков.

— Ай, Хейдар, один человек, — не задумываясь ответила Сюргуль.

— Что за Хейдар? Зачем пришел?

— Ай, немножко надо замуж выходить, трудно одной...

— Замуж?!! — Яков открыл было рот, но от комментариев воздержался. Что ж, и в свои семьдесят лет Сюргуль имела право выйти замуж. Одной действительно трудно...

— Ай, хорошее дело, — как можно радушнее улыбнувшись, сказал Кайманов. — Приглашай на свадьбу, будем поздравлять. Одну минутку, ханум. Подожди и ты, Клычхан, — попросил он и отозвал дежурного Белоусова в сторону.

— Вы смотрели документы Хейдара?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Почему не доложили?

— Капитан Ястребилов сказал, чтобы я вас не беспокоил, у Хейдара он сам документы проверял.

«А мне ничего не сказал», — подумал Яков, который ждал появления Хейдара так же, как ждал его начальник отряда полковник Артамонов. Ждал Хейдара и капитан Ястребилов, решивший, очевидно, сам доложить полковнику, что Хейдар пришел.

Кайманов неодобрительно посмотрел на Белоусова:

— Значит, о Сюргуль и ее козле вы мне докладывали, а о Хейдаре — новом человеке — ни слова.

— Так то ж товарищ капитан так приказал. Я ж у него спрашивал, докладывать вам о Хейдаре или нет? А он: «Когда надо будет, сам скажу». Может, я что не так сделал?

— Нет, все так. По уставу. Выполняли последнее приказание. Но на будущее учтите: все, что знает по оперативной работе капитан Ястребилов, должен знать и я — его заместитель. Понятно?

— Да, понятно, товарищ старший лейтенант, — отозвался огорченный Белоусов. — Разве ж я по своей воле?

— Ладно, Белоусов, все в порядке. Вы свободны... Ай, баджи, баджи, — сказал Яков, обращаясь к Сюргуль. — Значит, гейч кричит — дождь зовет. Дождь идет — виноград растет. Люди покупают, Сюргуль и Хейдар свадьбу играют! Верно я говорю?

— Верно, Ёшка, верно, — согласилась Сюргуль.

— А если верно, давай договоримся: я попрошу вашего башлыка, чтобы давал тебе воды. Пошлю солдат — прорыть к твоему мелеку арык. Но ты больше никогда не будешь привязывать гейча на крыше. Так ладно будет?

— А ту, Ёшка, не обманешь? Верно говоришь? — Старуха смотрела на него с недоверием. Кайманов ясно видел, что ее нисколько не интересует Клычхан.

— Как могу обмануть? Слово! Ты лучше скажи, почему старых знакомых не узнаешь? Гляди, как он на тебя смотрит!

Кайманов отступил назад, чтобы видеть одновременно обоих.

— Не хочу его видеть, вот и не узнаю, — ворчливо ответила старуха. — Он с моим врагом Джамалом дружил.

Клычхан полуиронически приложил в знак приветствия руки ко лбу.

— А ты хорошо знаешь этого человека?

— Конечно, Ёшка, почему спрашиваешь? Купец Клычхан Меред оглы. Не знаю только, зачем он к тебе пришел?

— Вижу, и ты ее знаешь? — обратился Яков к Клычхану.

— А кто ее не знает? Во всех газетах писали.

Озадаченный Кайманов прервал разговор, чтобы неосторожным словом не испортить дело.

В это время метавшийся на кибитке козел оборвал веревку и с коротким «ме-ке-ке» ринулся к воде. Наступив на край таза, он перевернул его. Вода разлилась, таз с громом покатился с крыши. Сюргуль воздела жилистые руки к небу, бормоча проклятия, торопливо пошла со двора комендатуры.

В окне показался Ястребилов, остановился, прислушиваясь к разговору, попросил Якова:

— Пусть скажет, откуда он знает эту старуху.

Яков перевел вопрос Клычхану. Тот пожал плечами.

— Старая история. Не знаю, зачем тебе? Давно это было.

— Все хочется больше знать о людях, с которыми рядом живешь, — ответил Яков.

— Ладно, расскажу, если надо, — согласился Клычхан. Подумав, неторопливо начал:

— У Сюргуль был муж. Очень большой бай. Звали его Азиз, да наполнится его жизнь в царстве аллаха благоуханием роз. Была у Азиза земля, были родники, овец столько, сколько звезд на небесных пастбищах. Сосед Азиза — Джамал очень хотел его землю себе забрать. Азиз не продавал. «Ай, — думает Джамал. — Надо Азиза немножко отправить к престолу всевышнего. Два добрых дела сделаю: аллаху будет приятно — такой человек преставится, и мне хорошо — уж как-нибудь землю Азиза у его сыновей и жены заберу». Убил Джамал Азиза. Из ружья в спину стрелял, судье денег дал, землю себе забрал...

Клычхан умолк, подумал немного, продолжал в том же витиеватом стиле:

— Осушила Сюргуль родник своих слез. Языку сделала крепость из своих губ. Думала-думала, горевала-горевала, придумала: купила водяную мельницу. У них там всего одна мельница на всю округу была. Полгода ждала, год ждала. Приехал все-таки Джамал на мельницу зерно молоть. «Не сердись, говорит, дорогая Сюргуль, что я твоего Азиза к лучшей жизни отправил. Я тебе за него много денег дам». — «Ай, зачем сердиться, — сказала Сюргуль. — Не надо мне за моего мужа много денег. Ты Азизу, как трус, в спину стрелял, я — женщина — тебе в лицо стреляю». Достала из-под шали пистолет и, сколько было в нем пуль, все Джамалу на память оставила. Арестовали Сюргуль, судили. Судья был справедливый, оправдал. Родня Джамала — кровники — поклялись ее убить. В первую же ночь, как из тюрьмы вышла, она — через границу и — к вам...

Клычхан замолчал. Кайманов поблагодарил его и с разрешения Ястребилова отправил под конвоем Оразгельдыева и Остапчука в отведенную для закордонного гостя комнату. Некоторое время что-то обдумывал. Ястребилов, выслушав перевод Сулейманова, прервал размышления старшего лейтенанта.

— Все-таки мне не очень понятно, Яков Григорьевич, — сказал он, — какое отношение имеет эта романтическая история с кровной местью и новым замужеством Сюргуль к нашей работе?

Яков пожал плечами.

— На всякий случай, — сказал он. — Иногда самый пустяк может оказаться тем самым звеном, за которое вытащишь всю цепочку.

— А не кажется ли вам, что старая Сюргуль при ее знании участка так же легко, как сюда, может и на ту сторону махнуть?

— Не так уж и легко, — возразил Кайманов. — Во-первых, когда переходила сюда, ее задержали, во-вторых, стоит ей появиться на той стороне, найдется сразу же кто-нибудь, кто сообщит семье кровников, и ее убьют.

В это время вернулись сопровождавшие Клычхана Остапчук и Оразгельдыев. Что-то неважно себя чувствовал этот Ораз. Испарина покрывала его темный невысокий лоб, глаза тревожно бегали по сторонам.

— Товарищ старший лейтенант Кайманов и вы, Белоусов, зайдите ко мне, — сказал Ястребилов.

Кайманов и Белоусов вошли в кабинет коменданта. Тот наглухо закрыл створку окна, задернул штору.

— Скажите, Белоусов, когда вы с Оразгельдыевым конвоировали Клычхана, разговаривал ли о чем-нибудь задержанный с вашим младшим наряда?

— Так точно, товарищ капитан, разговаривал.

— Не можете сказать, о чем?

— Никак нет, товарищ капитан. Мне он только пояснил: «Нарушитель сам просит отвести его в комендатуру к Ёшке Кара-Кушу». А кто такой Ёшка Кара-Куш, я не знал.

— Больше ничего не пояснял?

— Никак нет, товарищ капитан, больше ничего не пояснял.

— Можете идти, Белоусов. Хорошенько несите службу.

— Так точно, товарищ капитан, хорошо буду нести службу.

— Займитесь этим делом сами, товарищ Кайманов, — сказал Ястребилов. — Вы знаете язык, вам и карты в руки. А пока что будем готовиться к приезду на Дауган начальника отряда полковника Артамонова.

Кайманов взял под козырек и вышел. Надо было сосредоточиться, обдумать сегодняшние события. Слишком много случилось такого, о чем необходимо было спокойно подумать. Из-за кордона пришел живой свидетель подготовки немцев к военным действиям. Видно, гитлеровцы боялись контрудара, минировали дороги и мосты. Как и предполагал полковник Артамонов, Хейдар в поисках прежних связей пришел к старухе Сюргуль. Куда приведет эта наконец-то появившаяся нить?

Офицеры округа, в том числе и он, старший лейтенант Кайманов, были достаточно информированы о положении дел в соседнем государстве. Гитлеровские агенты готовили в Иране переворот, для чего привели в полную боевую готовность фашистские батальоны, готовили мятеж одного из южных племен, припасли даже иранские флаги со свастикой. Кайманову было также известно, что во время фашистского путча предполагается убить всех советских граждан, в том числе весь состав советского посольства. Иран по замыслу Гитлера должен был, став сателлитом фашистской Германии, вонзить нож в спину Советского Союза. Через Ирак и Турцию немцы спешно завозили в Иран оружие.

Но все это — общая обстановка, которую обязан был знать, так же как и другие офицеры, Кайманов. Задача же его, замкоменданта, состояла в том, чтобы не остался без внимания на участке комендатуры ни один подозрительный человек, ни один сколько-нибудь примечательный случай, А тут сразу столько событий.

Зачем пришел Клычхан? О чем он говорил с конвоировавшим его молодым солдатом Оразгельдыевым? Почему именно в этот день появился Хейдар? И что означает козлиный концерт, затеянный старухой Сюргуль? Не находя ответа на эти вопросы, Яков мысленно перенесся на запад, туда, где, как об этом точно сказал Клычхан, прокладывала себе путь танками и пушками зловещая, опасная, как самый ядовитый паук, черная свастика.

Наша армия оказалась лицом к лицу с гораздо более опытным и сильным, а главное — лучше вооруженным, беспощадным врагом и пока что отступала, неся большие потери. Горько было сознавать это, горько было получить в ответ на рапорт об отправке в действующую армию разъяснение начальника войск: «Здесь тоже линия обороны, и держать ее надо хорошо».

С первого дня войны у Кайманова, как и у всех, жила в душе постоянная тревога — что на фронте?

ГЛАВА 2. НА ГЛАВНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Прошло всего двое суток с того страшного предутреннего часа, когда над всей западной границей, пересекающей леса и реки, болота и озера, поднялись, изгибая дымные шеи, зловещие гирлянды красных ракет.

Тяжкий грохот разрывов, треск пулеметов, рев тысяч и тысяч моторов в клочья разнесли затаившуюся тишину, и на огромных пространствах, над всей западной частью страны потянулись черные тучи дыма, вспыхивающие тут и там сполохи артиллерийской канонады. Эти тучи уже третьи сутки висели над Бугом, отражаясь в воде то свинцовой тяжестью, то алой кровью, висели они и над все еще не сдававшейся заставой Береговой, где встретил войну заместитель начальника комендатуры старший политрук Андрей Самохин.

Еще задолго до вторжения немцев с того берега доносился рокот моторов, лязгание гусениц, топот множества ног — звуки, свидетельствующие о перемещении огромного количества войск. Германские военные самолеты летали над всей линией границы. Пограничники провожали их тяжелыми взглядами, спешно готовились к обороне, возводили укрепления. Войну ждали. Все знали, что она неотвратимо придет, и все-таки началась она неожиданно, как неожиданно вторгается в жизнь человека любая беда. Начальник заставы перед самой войной уехал в госпиталь, командовать остался его заместитель, выпускник погранучилища лейтенант Петрунин. Самохин, прибывший на заставу, чтобы помочь ему организовать оборону, в первый же день боев послал Петрунина на связь со штабом комендатуры. Но известий от Петрунина не было.

Навсегда запомнил Андрей последнюю мирную ночь и первое утро огромной, начавшейся от их рубежа войны. Шли они с Петруниным вдоль берега реки, проверяли наряды. Лейтенант казался веселым: обрадовался, что теперь не он один командир на заставе.

Все было тихо. Зловеще тихо. Оба, и Андрей и Петрунин, старались не показывать друг другу тревогу, томившую их.

Едва прошли к участку наряда Осинцева, очередь из автомата сухим треском прорезала тишину. И тут же над Бугом взлетели ракеты, ударил пулемет. Серия мин с воем и грохотом накрыла расположение заставы. Донесся голос Петрунина: «Товарищ старший политрук, сюда!»

На темной, подернутой утренними испарениями поверхности реки то ли островки, то ли копны сена: немцы переправлялись на резиновых лодках. С берега захлопали резкие, далеко разносящиеся над водой винтовочные выстрелы: подоспела тревожная группа старшины Ветрова.

Андрей подбежал к скрытой у сосны розетке, вызвал дежурного.

— Товарищ старший политрук, — раздался встревоженный голос. — Докладывает сержант Воловченко. Горит конюшня. Прямое попадание в питомник. Эвакуируем семьи начсостава... — Голос на секунду замолк. — Товарищ старший политрук, на проводе начальник штаба комендатуры капитан Богданов.

И тут же в трубке срывающийся высокий голос Богданова:

— Самохин! Самохин! Слышишь меня? Докладывай скорей, связь рвется каждую минуту.

Андрей доложил обстановку. Со своего места он видел, как над рекой хлещут огненные струи трассирующих пуль.

Грохот очереди заглушил голос Богданова. Две или три лодки, с шумом выпуская воздух, пошли ко дну, немцы посыпались в воду, донеслись лающие звуки команд, крики, снова все покрыли пулеметные и автоматные очереди.

— Самохин! Самохин! — как из-под земли доносится прерывающийся голос Богданова. — Держитесь до последнего! Ждите помощи! Ждите помощи!

— Что с семьями? — спросил Андрей, боясь, что не успеет узнать, где Вера и Ленка.

— Семьи эвакуируем. Твои собираются. Отправляем в Калаганово. Там дадут команду!.. Нам приказано сворачиваться, посылай кого-нибудь в штаб отряда...

— Высылаю Петрунина...

Самохин не успел договорить: над головой завыли мины, разрывы легли где-то неподалеку от заставы. В трубке раздался треск. Все замолкло. Самохин еще некоторое время кричал и дул в нее, затем бросил.

— Ветров, принимайте команду! Будет тяжело, отходите под прикрытие блокгаузов. Лейтенант Петрунин, отправляйтесь в штаб.

Андрей и лейтенант углубились в лес, вскоре выбежали к заставе. Огненными брызгами разлетелся угол конюшни, загорелась столовая.

На крыльцо заставы выскочил дежурный сержант Воловченко:

— Товарищ старший политрук! Соседи передают: немцы прорвались на стыке, обтекают участок.

— Застава, слушай мою команду! — крикнул Самохин. — Занять круговую оборону!

Едва появилась на опушке группа старшины Ветрова, начался бой, который длился вот уже сорок восемь часов. Самохин знал: если сегодня не подоспеет помощь, застава обречена.

Против него, по донесениям разведчиков, действует вражеская рота, два миномета, три пушки, а у Андрея, уже потерявшего половину бойцов, стрелковое оружие, два противотанковых ружья, считанные патроны.

Андрей плохо представлял, что делается на соседних участках, он не рассчитывал выйти из окружения, не думал остаться в живых. Отправленный в штаб отряда Петрунин как в воду канул. С минуты на минуту должен был начаться последний решительный штурм немцев.

Надеяться можно было только на блокгаузы — четыре дзота, расположенные вокруг двора заставы, пятый — под копной сена, там, где начиналось картофельное поле.

С самого утра сегодня затаилась подозрительная тишина. Артиллерия немцев била через головы куда-то в тыл. Сотрясая небо тяжелым воющим гулом, над головой все летели и летели к востоку вражеские бомбардировщики. Разведчики, которых высылал Самохин, докладывали, что немцы прорвались восточнее переправы, где билась с врагом батарея противотанковых пушек. Эта батарея все время меняла позиции, и Самохин подумал: «Видать, умный начальник ею командует».

Андрей сидел на ящике от патронов у входа в блокгауз, старшина Ветров бинтовал ему раненную осколком голову. Рана болела. Предчувствие надвигающейся беды не покидало его. В голове десятки мыслей: «Где штаб отряда? Что с семьями? Где Петрунин?» И — главная тревога: «Смогут ли бойцы, оставшиеся в строю, выдержать штурм немцев?»

С закопченными лицами, с блестящими белками глаз, белыми зубами, черными от копоти руками, в окровавленных бинтах, в прожженной порванной форме совсем молодые защитники заставы подтаскивали к дзотам остатки боеприпасов, раскладывали гранаты. О чем-то они там переговариваются в блокгаузе, даже смеются?

Андрей подумал, что для всей страны война — это перемещение армий и дивизий, сражения на пространствах в десятки и сотни квадратных километров, передвижение сотен тысяч людей. Для одного солдата вся война — окоп, ячейка, амбразура дзота, узкий сектор обстрела, какая-нибудь лощина или сопка, а в руках — всего лишь винтовка, две — три гранаты. Придирчивым взглядом он вновь и вновь осматривал то, что осталось от заставы. Во дворе — хаос. Всюду битое стекло, обрывки бумаги, тлеющие головни. Обугленный остов конюшни, все еще чадят развалины дома начсостава. Пустыми глазницами закопченных окон смотрит в лес уцелевшее главное здание. Чудом сохранилась изрешеченная пулями дверь, несколько оконных переплетов. Немцам удалось прорвать гранатами брешь в заграждении: колючая проволока висит обрывками, закрутилась спиралями. В этом месте особенно много вражеских трупов в чужой зеленой форме. Эти нашли смерть, едва форсировав Буг. Но погибла и добрая половина пограничников. А сколько еще впереди боев и смертей?

Сохраняя внешнее спокойствие, Самохин поторопил старшину с перевязкой, отдавая распоряжения с таким видом, как будто нисколько не сомневался в исходе боя:

— Займешь амбразуру против главного входа! Воловченко с ручным пулеметом — в третий блокгауз! Осинцева с автоматчиками — во второй, ударять с фланга. Из винтовок бить залпами. Всем беречь патроны, сам тоже не увлекайся.

— Слушаюсь, товарищ старший политрук... Тут у вас к волосам немного присохло, вы уж потерпите...

Ветров так потянул прилипший к волосам бинт, что Андрей замычал от боли.

Он вдруг совершенно отчетливо осознал разницу между тем, как воспринимал события Ветров, и тем, что чувствовал он сам. У Ветрова дрожали руки от усталости, но старшина был убежден (и это Самохин знал точно): тяжелое положение заставы — явление временное. Стоит продержаться еще сутки, и наконец-то подоспеют замешкавшиеся где-то части Красной Армии. Всей своей мощью они обрушатся на зарвавшегося врага, отбросят его назад. Самохин, внешне спокойный, казалось бы, уверенный в победе, наедине с собой считал положение заставы безнадежным. И вместе с тем Андрей знал: он обязан не только выдержать бой, но и как можно дольше задержать немцев здесь, каким бы ни казался незначительным в масштабах фронта участок всего одной заставы, какими бы ни были малыми силы ее защитников. Должны же когда-то подойти на помощь пограничникам регулярные части армии, танки, авиация? Что представляет собой линия фронта? Откуда ждать подкрепление?

Никто не мог ответить Самохину на все это, так же как никто не мог сказать, куда подевался вместе с машиной-полуторкой лейтенант Петрунин. Именно Петрунин должен был все это рассказать, вернувшись из штаба. Пока что рассчитывать приходилось только на свои силы, а их оставалось слишком мало...

Андрей едва успел натянуть на забинтованную голову каску и спрыгнуть в блиндаж, как донесся нарастающий вой мин, серия разрывов накрыла заставу. Несколько артиллерийских снарядов разорвались во дворе. Со стороны ворот и там, где оставили проход в колючей изгороди, ударили автоматные очереди. С деревьев посыпались срезанные пулями ветви и сучья. На опушке леса появились, строча из автоматов, серо-зеленые фигуры.

Застава молчала.

Не встретив сопротивления, немцы ринулись во двор. Самохин увидел совсем близко, в каких-нибудь двадцати метрах, перекошенные лица, услышал пьяные крики. Какой-то толстый ефрейтор в смятой пилотке первым вбежал на крыльцо казармы, хватил прикладом в дверь. Ветров припал к прицелу «максима».

Самохин видел и слышал все сразу: дрожь «максима», грохот очередей, прищуренные глаза Ветрова, его руки с побелевшими от напряжения косточками суставов. Старшина бил в упор короткими очередями. Из третьего блокгауза доносились торопливые очереди пулемета Воловченко. Гремели винтовочные залпы. На крыльце росла груда тел в ненавистной серо-зеленой форме. Оставшиеся в живых немцы укрылись в казарме.

Самохину показалось, что немцев слишком много, что он сделал непоправимую ошибку, пропустив их во двор. Но, зорко наблюдая за ходом боя, Андрей видел: выход из казармы для врагов — ловушка, каждое окно точно пристреляно, на крыльце все увеличивается груда трупов.

Те, кому удалось вырваться из казармы, не успевали укрыться в лесу: двор простреливался с трех сторон, четвертая — открытое картофельное поле, там тоже дзот.

— Товарищ старший политрук! Тикають! Нимци тикають!

Самохин узнал голос Воловченко, тут же увидел того самого немца-ефрейтора, что первым ворвался в казарму. Обезумев, тот пытался перелезть через колючую проволоку. Самохин срезал его из автомата, ефрейтор повис на ограждении, а через него уже лезли другие.

...К шестнадцати часам третьих суток усиленная рота немцев, которой было приказано захватить заставу, была полностью разгромлена, командир роты взят в плен.

Самохин тщетно пытался связаться с комендатурой, со штабом отряда. Связи не было. Приказа об отходе не было. Петрунин все еще не вернулся. Что с семьями, Андрей не знал.

К исходу третьих суток наконец-то подошла воинская часть — пехотный батальон. Вслед за ним — бронетранспортер с командармом и армейским комиссаром. Самохин доложил результаты боя, передал командующему армией документы, захваченные у гитлеровского обер-лейтенанта, себе оставил немецкую карту: свои сгорели в канцелярии заставы.

Комиссар, осмотрев место боя, сказал: «Застава дралась отлично. Будете воевать вы и ваши пограничники в составе батальона. Назначаю вас заместителем комбата по политчасти».

В ту же ночь батальон отошел под Ковель и с ходу вступил в сражение за Любомль.

Начались тяжелые, изнурительные бои с противником, появляющимся, казалось, отовсюду. Но разведчики докладывали, да и по движению вражеской техники Самохин это чувствовал, что главные силы немцев ушли на восток. В одной из стычек с гитлеровцами, прочесывавшими лес вдоль шоссе, комбат был убит. Самохин стал начальником сводного отряда, собранного из остатков примыкавших к ним разрозненных частей. Отряд его оказался в глубоком тылу врага...

* * *
...Ветка орешника, окропившая Андрея обильной росой (опять день будет жарким), спускаясь до самой земли, надежно скрывала разведчиков. Здесь было самое удобное место для выхода отряда к железнодорожному полотну. Станция охранялась. Но то, что видел сейчас Андрей на поляне, окруженной тополями и раскидистыми вязами, едва ли можно было назвать станцией. Водокачка взорвана, от багажных складов и подсобных помещений остались лишь обугленные остовы. Полуразрушенное станционное здание глядит пустыми закопченными проемами окон на усеянные мусором и остатками горелых вагонов станционные пути. Пути забиты составами. Поезда уходят все больше на восток. За те полчаса, что наблюдают за дорогой Самохин и старшина Ветров, прошли уже два фашистских эшелона: один с танками, другой с солдатами.

Андрей оглянулся, окинул взглядом своих бойцов, слишком дорого заплативших за выход к железной дороге, — темные от пота и пыли гимнастерки, изнуренные лица. Нет ни продуктов, ни боеприпасов. Оставалась последняя возможность вырваться к своим. Для этого надо взять станцию, захватить подвижной состав и, не дав немцам опомниться, проскочить через фронт. Самохин снова и снова мысленно проверял все детали намеченного плана. Группа саперов послана, чтобы взорвать полотно дороги в нескольких километрах к западу от станции. Сделать это необходимо, чтобы фашисты не смогли выслать подмогу по железной дороге. Ветрову с двумя взводами поручена самая ответственная часть операции — захватить диспетчерскую и радиостанцию, отрезать связь. Стоит промедлить какие-то секунды, вся операция сорвется. В ходе боя надо не повредить пути и паровозы, сохранить свои поездные бригады (нашлись среди бойцов его отряда и кочегары и машинисты). Надо в считанные минуты погрузиться и обеспечить отправку на восток по крайней мере двух эшелонов. Один из них — товарняк с советскими военнопленными и почему-то гражданскими — женщинами и подростками. Второй — воинский. Если все это удастся, надо будет переодеть в немецкую форму часть своих красноармейцев и выставить как охрану на тормозных площадках, в тамбурах вагонов. Надо... еще очень и очень много разных «надо», важных и просто необходимых требовалось учесть: без выполнения хотя бы одного пункта рушился весь план.

Наблюдая за напряженной жизнью станции, взвешивая все «за» и «против», Андрей услышал, как кто-то, задыхаясь, поднимается к нему по склону оврага, узнал Осинцева — одного из немногих уцелевших в последних боях защитников заставы Береговой.

— Товарищ старший политрук! Скорей! Они его расстреляют!

— Кого расстреляют? Кто?

— Нашего лейтенанта Петрунина!

— Немцы? («Откуда здесь взялся Петрунин? Хотя ничего удивительного: все, кто попал в окружение, пробираются к железной дороге».)

— Да нет, свои. Начальник штаба нашей комендатуры капитан Богданов.

«Оказывается, и начальник штаба здесь! За что же Петрунина расстреливать?»

Немало озадаченный такой новостью, Андрей съехал по склону оврага, приказал всем, кто был поблизости, бежать за ним, направился вслед за Осинцевым вдоль оврага. Там, где один из отрогов узкой лощиной уходил в лес, Самохин поднялся по склону, увидел картину, заставившую его остановиться. На небольшой поляне перед группой вооруженных солдат стоит под огромным раскидистым дубом молоденький лейтенант Петрунин, тот самый, что так и не вернулся на заставу, когда Андрей послал его искать штаб отряда. Двое красноармейцев спешно роют яму неподалеку от лейтенанта. Петрунин срывающимся голосом говорит:

— Товарищ капитан! Я не изменял! Меня послали на связь в штаб отряда. Мы отстали из-за проклятого карбюратора. Продували жиклеры... Я не изменял!..

Андрей вместе со своими бойцами выбежал на поляну, крикнул:

— Богданов, отставить! Что делаешь! Сейчас же прекратить!

Услышав знакомый голос, а затем и увидев самого Андрея, Петрунин встрепенулся, бросился навстречу: — Товарищ старший политрук!

— Назад!..

Но окрик Богданова не остановил Петрунина. Обернувшись, лейтенант крикнул ему срывающимся мальчишеским голосом, в котором звучали и обида, и торжество:

— Вы что, не узнаете? Вот же наш замполит, старший политрук Самохин! Он меня посылал. Он все скажет! Товарищ старший политрук!..

Бойцы, окружавшие Богданова и прибежавшие с Самохиным, взяли оружие наизготовку, но, увидев, что их начальники знают друг друга, пока ничего не предпринимали.

— Богданов! Слушай меня! У нас считанные минуты. Сейчас начнем штурмовать станцию. Уверен — с Петруниным какая-то ошибка. Скажи, где штаб отряда? Где наши? Что с семьями?

Богданов неожиданно зло и замысловато выругался:

— За вооруженное вмешательство в исполнение приговора ты мне ответишь!

— Ладно, отвечу. Скажи только, где наши? Что знаешь о штабе отряда? Где семьи?

— А ты можешь мне сказать, где наши, где штаб отряда, где семьи? Нет? Не можешь? Вот и я не могу!

Понимая, что сейчас не время говорить о семьях, Самохин спросил:

— Сколько у тебя бойцов?

— Около роты.

— Бери на себя задачу блокировать шоссе. Как только захватим станцию, грузитесь в эшелоны вслед за нами. Попытаемся вырваться из мешка.

— Ловко придумано! — с недоверием сказал Богданов. — Вы будете драпать, а мы вас прикрывать?

— Обеспечите заслон на шоссе, будете грузиться вслед за нами.

— А кто ты такой, чтоб командовать? Кто тебе дал право?

— Командующий фронтом, — отрезал Самохин. — И попробуй не выполнить приказ! У меня больные и раненые. Как начальник сводного отряда приказываю: своей группой удерживать шоссейную дорогу до тех пор, пока не отобьем станцию и не погрузим раненых. Выполняйте! Петрунин, пойдете со мной.

— Ладно, — не глядя на Самохина, буркнул Богданов. — А за этого изменника, — кивнув в сторону Петрунина, добавил он, — ты мне ответишь! Перед военным трибуналом ответишь!

Добравшись до насыпи, Самохин посмотрел на часы. До начала операции оставалось еще двенадцать минут. Андрей повернулся к Петрунину, но сказать ничего не успел: от развалин водокачки, где проходила шоссейная дорога, послышалась частая стрельба, раздались взрывы гранат, короткими, торопливыми очередями зататакал станковый пулемет.

Напряженно прислушиваясь, Андрей ждал, что вот-вот и с западной стороны ударят взрывы. Взрывов не было. Операция начиналась раньше, чем было назначено, и совсем не так, как намечалось по плану.

Самохин подал команду: «За мной!», устремился вдоль оврага к тому месту, откуда был удобный выход к железнодорожному полотну. Он слышал, как, тяжело дыша, вслед бежали десятки людей. Станция охранялась, и каждый понимал, что первых, кто появится на полотне, встретят пулеметы. Но в то же время все твердо знали, что это последний шанс выйти из окружения, прорваться к своим. Лишь выбежав на железнодорожное полотно, Самохин услышал, как тяжко рвануло воздух в западной части станции, тут же увидел старшину Ветрова, выбежавшего с солдатами из помещения дежурного. Часть красноармейцев блокировала станционные постройки, несколько человек выволакивали на перрон какое-то станционное начальство. Охрана, беспорядочно отстреливаясь, уходила к лесу.

— Товарищ старший политрук! Сюда! Здесь они! — крикнул Петрунин, бросившись к товарняку.

Почему-то Петрунин стал считать вагоны и принялся открывать не ближайший, а тот, который выбрал по каким-то известным ему признакам. Рывком сдвинув дверь, он громко позвал:

— Марийка! Маша!

Тотчас из вагона, несмотря на продолжавшуюся вокруг стрельбу, стали выпрыгивать люди, разбегаться в разные стороны.

— Назад! Из вагонов не выходить! Эшелон идет к своим! — крикнул Самохин. Но люди продолжали прыгать из вагона, не обращая внимания на перестрелку.

— Вагоны не открывать!

На соседний путь уже подавали порожняк, сформированный из угольных платформ, открытых пульманов с пушками, автомашинами и другой немецкой техникой.

Какая-то девушка, спрыгнув на землю, налетела на Самохина, и он близко увидел ее бледное, без кровинки лицо, широко открытые, испуганные глаза.

— Куда? — удержав ее, спросил Самохин.

Та, не ответив ему, вырвалась и с криком «Мама!» бросилась к открытой двери, помогла выбраться женщине средних лет.

— Машенька! Анна Федоровна! Живы? — к ним подбежал Петрунин.

— Лейтенант, дайте команду машинистам выводить эшелон! — приказал Самохин.

«Что, если Ветрову не удалось парализовать связь, и на станцию вот-вот налетят самолеты?»

Петрунин, лихо ответив: «Есть дать команду!», успел все-таки подсадить на остановившуюся рядом платформу с углем Марийку и ее мать, что при всем напряжении боя не могло не вызвать улыбку у Самохина: какой смысл высаживаться из одного вагона и садиться в другой, тем более на открытую платформу, если оба состава идут на восток?

Однако сейчас было не до них, этих женщин, — в восточной стороне станции все усиливалась перестрелка, строчили два или три пулемета, ухали гранаты. Очевидно, какая-то группа немцев стремилась пробиться к железнодорожному полотну и, взорвав пути, преградить эшелонам выход со станции.

— Петрунин! Ветров! — крикнул Андрей распоряжавшимся погрузкой старшине и лейтенанту. — Собирайте людей, ударим с тыла по немцам, что засели у водокачки, иначе не прорвемся!

Красноармейцев набралось больше взвода. Разделившись на три группы под командованием Самохина, Петрунина и Ветрова, перебегая под вагонами, они стали обтекать с трех сторон группу немцев, засевших в развалинах водокачки.

Увидев, что их обходят с тыла, немцы развернули пулеметы в сторону группы Самохина, но Андрей даже рад был, что ему удалось отвлечь на себя внимание. Группа Петрунина незамеченной подошла к противнику вплотную, в развалины водокачки полетели гранаты. С криком «ура!» бойцы бросились в рукопашную.

Андрей вскочил на обломок кирпичной стены. В ту же секунду что-то ударило его в бедро, он упал. Только потом он услышал очередь пулемета и еще увидел, как сержант Воловченко метнул одну за другой две гранаты. Потом почувствовал, как его подхватили на руки, близко увидел закопченное, блестевшее от пота лицо Петрунина, затем от страшной боли потерял сознание. Очнулся, когда его вместе с раненым сержантом Воловченко грузили на платформу. Петрунин кому-то крикнул:

— Ты мне за них головой отвечаешь! Сдай в ближайший эвакогоспиталь! Оставайся с ними, я тебя сам найду!

Андрей увидел перед собой испуганное девичье лицо, широко открытые глаза, нос в веснушках, трясущиеся губы, узнал ту самую Марийку, которую выручал из фашистского плена Петрунин. Рядом с нею — такая же черноглазая худощавая женщина, очевидно, мать.

Девушка поднесла к губам Андрея флягу с водой. Он сделал несколько глотков, откинулся на жесткие куски угля.

— Ой, донюшка! Та их же ж надо перевязать! — донесся высокий встревоженный голос. — Та ой лышенько! Де ж вона була та чиста сорочка! Доставай ии, Марийко, рвы полосамы!..

— Я сейчас, мама, я сейчас, — ответила Марийка, трясущимися руками отыскивая в узле сорочку.

Самохин не помнил, как перевязывали его и стонавшего рядом Воловченко. Ему стало так плохо, что он надолго провалился в душную, пахнувшую углем и кровью темноту. В беспамятстве чувствовал отдававшиеся во всем теле мучительные толчки — однообразный перестук колес. Сознание словно бы независимо от него отмечало: «Едем! Прорвались! Все-таки прорвались!..» Он не знал, много или мало прошло времени. Пришел в себя, когда все вокруг стало вдруг трещать и рваться. Где-то очень близко ухали то ли снаряды, то ли бомбы. С эшелона без перерыва били пулеметы, оглушала винтовочная трескотня.

«Вот и линия фронта. Пройдем ли?» — мысль мелькнула и погасла. Все завертелось и замелькало перед глазами. В ушах томительный звон. Снова навалилась липкая, удушающая темнота.

* * *
Очнулся Андрей от мерного перестука колес, острой болью отдававшегося во всем теле. Некоторое время пытался справиться с этой болью, смутно припоминая, где он и что с ним, затем, пересилив себя, приподнял голову и осмотрелся.

Поезд шел по не занятой врагом земле. Но какая это была земля! Вдоль насыпи валялись изуродованные бомбежкой обгоревшие скелеты вагонов. Мимо проносились разрушенные полустанки, поодаль неторопливо проплывали перелески и березовые колки, медленно разворачивался по кругу затянутый клубами дыма горизонт.

Навстречу то и дело попадались пепелища сожженных деревень с пожухлой, опаленной пожарами зеленью садов, с торчащими к небу черными, закопченными пальцами печных труб.

Но не эта тягостная картина всеобщего пала и разрушений угнетала его. Страшнее было другое: по всем видимым проселкам и тропам, по бежавшему рядом с железной дорогой асфальтированному шоссе толпами шли и шли тысячи женщин, стариков и детей, катили свой скарб на тележках, велосипедах, в детских колясках, тащили вещевые мешки на себе, и лишь немногие ехали на изредка попадавшихся подводах, в битком набитых грузовиках.

Беженцы... Тысячи, десятки тысяч беженцев.

Андрея охватило мучительное чувство стыда и бессилия. Но чем он мог помочь этим обездоленным людям?

Он не знал, где сейчас его отряд, все те люди, которых ему удалось вывести из окружения, но был уверен, что всех их оставили в прифронтовой полосе, влили в какую-нибудь часть.

Впереди показалась станция. Это от нее клубами поднимался к небу черный дым, стлался до горизонта. Паровоз стал подавать продолжительные гудки, и, словно по его сигналу, на шоссе, подходившем к станции, ускорилось движение: все заторопились к поезду — единственной возможности спастись.

У станции, с наветренной стороны, тоже скопление народа. На запасных путях кострами горят вагоны, никто их не тушит. Ветер относит пламя и дым. Огонь лижет кустарник на травянистых откосах железнодорожного полотна.

Поезд заметно сбавил ход, реже стали передаваться толчки колес на стыках, заныли под платформой тормоза. Не доезжая до станции, эшелон остановился.

Андрей откинулся назад, ощутив под головой свою полевую сумку, закрыв глаза, вздрогнул от неожиданности: влажное холщовое полотенце прикоснулось к лицу и груди, над Самохиным склонилась Марийка, повязанная темным тонким платком, низко надвинутым на глаза, с концами, обмотанными вокруг шеи. Она ничем не отличалась от многих таких же украинских и русских девчат, только сейчас выглядела спокойнее. На какую-то секунду их взгляды встретились. Марийка оживилась. Поднесла к его губам флягу с водой, снова вытерла ему лицо и шею.

— Как вы себя чувствуете?

Андрей молча прикрыл глаза: говорить ему было трудно. Некоторое время Самохин слушал тяжкие вздохи плевавшегося паром локомотива да еще приближавшийся топот многих сотен ног.

Взглянув на Марийку, увидел, что она с тревогой смотрит поверх его головы туда, откуда приближается топот, доносятся разноголосые крики.

На тамбуры, сцепки, подножки поезда уже лезли штурмующие эшелон беженцы. Через борт платформы полетели узлы с вещами, чемоданы, рюкзаки и тюки, появились измученные, залитые потом, искаженные тревогой лица. Кто-то задел отозвавшуюся дикой болью раненую ногу.

— Тише! Куда вы лезете! Здесь же раненые! — крикнула Марийка. Но никто ее не слушал, а на платформу все лезли и лезли изможденные, измученные люди.

Дым волнами наплывал со стороны станции. Першило в горле, слезились глаза. От шоссейной дороги бежали все новые и новые толпы людей.

Внимание Андрея привлек старик, который, казалось, один оставался спокойным. Он стоял на откосе, опираясь на палку, и безучастно смотрел с высокого бугра на происходившее вокруг. Увидев на платформе неподвижно лежавших, бледных от потери крови Самохина и Воловченко, старик куда-то исчез, затем снова появился на косогоре с охапкой сена, подал ее на платформу:

— Постелите раненым.

Марийка разложила сено вдоль борта платформы, с помощью матери осторожно переложила на него пограничников.

— Отец, полезай сюда!

Старика кто-то подсадил, женщины протянули ему руки, и он устроился в ногах у Самохина, положив перед собой небольшой вещевой мешок. Самохин близко увидел морщинистое, с застрявшими в бороде и редких волосах сухими былинками лицо.

— На границе ранило, сынки... — то ли спросил, то ли сказал старик, вытер потный лоб рукавом, стал тревожно оглядываться по сторонам.

В разноголосицу и сумятицу, окружавшую их, ворвались частые удары в рельс, рев паровозов. Послышалась команда: «Воздух!», и сразу же все, кто с боем брал платформы, кто цеплялся за каждый поручень и выступ, только бы уехать, посыпались с эшелона. В несколько мгновений на платформе не осталось никого, кроме старика да Марийки с матерью.

— Вы только не бойтесь, только не бойтесь, — тревожно озираясь, повторяла Марийка, видимо не давая себе отчета, что говорит.

— Господи, пронеси! — прижавшись к борту и прикрывая голову руками, несколько раз испуганно сказал старик, крестясь и вздрагивая от близких разрывов бомб.

Раздался дробный треск пулеметов, послышались крики, стоны. Самолеты с ревом пронеслись над эшелоном. Старик поднял голову, проводил их ненавидящим взглядом, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Смотрите, дети... До самой смерти не забудьте, родные!..

Андрей подумал: то, что происходило сейчас, никто, никогда не забудет...

Донеслось нарастающее, передающееся от вагона к вагону лязгание, буферов. Платформа дернулась. Паровоз тронул состав, медленно стал втаскивать его на станцию.

Вся масса народа, которая схлынула с эшелона, теперь бежала вдоль насыпи, догоняя платформы, на которых остались вещи. Самохин видел очень мало мужчин, эшелон штурмовали женщины и дети.

Донесся шум приближающегося поезда. На горящую, задымленную станцию втягивался еще эшелон: крытые пассажирские вагоны, на вагонах — в белых кругах красные кресты.

«Санитарный с фронта, пропускают вне очереди...»

Но санитарный поезд остановился, и сейчас же изо всех вагонов стали спрыгивать на платформу женщины в военной форме, солдаты с носилками. В нестройном разноголосом шуме, криках, стонах, стоявших над станцией, слышались четкие, резкие команды, деловитые окрики.

Врачи, сестры и санитары перевязывали раненых прямо на железнодорожном полотне, на платформах. Всех, кто мог передвигаться, люди с санпоезда забирали с собой в поле, туда, где все еще оставались жертвы обстрела. Раздались голоса у самой платформы. Чьи-то руки с округлыми запястьями взялись за черный от угля борт. Андрей увидел прямо перед собой темноволосую, черноглазую, бледную от усталости молодую женщину в белом халате, судя по нарукавной повязке — начальника поезда.

— Куда ранены?

— Старший политрук — в бедро, сержант — в грудь, — ответила Марийка.

— Пограничников в пятый вагон, — скомандовала женщина и перешла к следующей платформе.

Андрей почувствовал, что снова проваливается в душную темноту. Потом он увидел перед собой лицо жены Веры, с облегчением вздохнул, взял Веру за руку, сказал: «Ну вот, наконец-то!.. А я так боялся, что вы не успели выехать!.. Вера!.. Почему ты молчишь?.. А где Лена?.. Лена где?.. Ответь мне, где Ленка?» Он удивился, как странно ответила Вера:

— Я знаю, ваша фамилия Самохин. Старший политрук Самохин, — сказала она. — Я не могу вам сказать, где Лена. Я вовсе не Вера...

— А кто же ты? — спросил он, не понимая, что с ним происходит.

— Марийка...

Но он опять услышал голос Веры: «Успокойся. Лежи тихо. Лена уснула. Не буди ее. Вот ее рука. Она с тобой. Положи мне голову на колени. Тебе больно? Так будет легче. Мы здесь, с тобой. Это я, Вера... Лена тоже здесь... Постарайся уснуть...»

Едва он закрыл глаза, над эшелоном снова раздался рев мотора, грохот пулеметных очередей, донесся мучительный стон, и рука, которую он все еще держал, думая, что это рука дочери, безжизненно обмякла. Раздался страшный крик Марийки.

Андрей не сразу понял, что произошло: его подхватили жесткие мужские руки, положили на носилки, передали вниз с платформы.

Очнулся он в вагоне, на верхней боковой полке у окна. Запах крови, йода, несвежих бинтов, стоны и бред раненых, душный воздух, который не успевал меняться через приоткрытую фрамугу, — все это подступило вплотную, до предела сузив окружающий мир. Не было рядом ни Веры, ни почудившейся ему в бреду Лены, ни Марийки, ни ее матери, ни старика, ни сержанта Воловченко. Вокруг бинты, тяжкий запах гноя, искаженные болью незнакомые лица.

Он долго оставался то ли в забытьи, то ли в обмороке, смутно улавливая крики и стоны на станции, шум толпы, атакующей эшелон, команды, раздававшиеся за стенами вагона, уловил перестук молотков по колесам, подивился еще, что так же, как и в мирное время, состав проверяла поездная бригада.

Потом все это отодвинулось, стушевалось — собственная боль стала нестерпимой. Не веря себе, думая, что опять начинается бред, он увидел капитана Богданова, на носилках в проходе между полками вагона. Нога Богданова стянута лубками и забинтована, лицо бледное, но гладко выбритое, гимнастерка аккуратно подогнана. Резанул глаза свежий подворотничок, белой полоской выделявшийся на загорелой шее.

После всех тягот и страданий, навалившихся на Самохина за последние дни, этот подворотничок среди пота и грязи, крови и бинтов фронтового санитарного поезда показался ему кощунственным.

Поезд тронулся. Мерно застучали колеса. Теперь уже их толчки на стыках почти не тревожили Андрея.

На одном из перегонов, когда ему стало особенно плохо, он увидел через открытое окно у самой насыпи, среди клевера и ромашек, девочку лет пяти-шести в белом платьице, загорелую и белоголовую, рядом с ней такую же белокурую мать в чесучовом костюме. Обе — со страшными черными сгустками запекшейся крови на лицах и одежде. Андрей не мог решить, действительно ли видел женщину и девочку на железнодорожном откосе или они почудились ему. Чем больше он думал о них, тем больше ему казалось, что видел жену и дочь...

От большой потери крови Андрей забылся. Очнувшись, услышал разговор, понял, что ему грозит ампутация.

— Ногу резать не дам... Кость у меня цела... Когда ранило, я еще мог бежать...

Врач успокоил:

— Ногу постараемся сохранить. У вас была большая потеря крови. Сейчас восстановили. Благодарите вот ее...

Самохин повернул голову, с трудом узнал девушку, которая во время обстрела не уходила с платформы. Марийка! Под глазами темные круги, лицо белее бумаги. Косынка медсестры, белый халат. А где же мать?

Андрей вспомнил грохот крупнокалиберного пулемета, щелканье пуль о платформу, женскую руку, ослабевшую в его ладонях, страшный крик Марийки, понял: не надо спрашивать, где мать.

...Прошло несколько десятков часов, равных нескольким суткам. В ушах стоял непрерывный, не стихающий ни на минуту гул немецких самолетов, прошивавших небо пулеметными очередями. Бесконечными кошмарами потянулись томительные стоянки на разрушенных станциях, разъездах, посреди степи. Андрей слышал крики людей, свист бомб, тяжкие разрывы. Вагон с силой встряхивало, дождем сыпались в стены комья земли, впивались с глухим стуком пули и осколки. Его еще раз ранило, на этот раз в голову, осколок рассек кожу у самого виска. «В рубашке родился», — подумал Андрей, пока его перевязывали, слушая ругань, требования остановить поезд, вынести всех на воздух. Но поезд трогался и снова все шел и шел вперед, чудом оставаясь неповрежденным, все дальше унося Андрея на восток.

* * *
Белые стены палаты, за окнами яркая зелень, нестерпимо синее южное небо. Доносится монотонный шум моря, который не нарушает, а лишь усиливает ощущение покоя и тишины. Все это показалось Самохину настолько нереальным, что он не поверил себе, решив: снова галлюцинация.

Повернув голову, ощутил в висках звонкие толчки пульса. Голова забинтована. Приподнявшись на койке, едва не вскрикнул, все тело пронизала острая боль. Теперь он поверил, что окружающее — реальность.

Андрей перевел дыхание, осторожно повернул голову в другую сторону, увидел на соседней койке незнакомого парня в бинтах, не сразу понял, что это Воловченко: заострившийся от потери крови нос, страдальчески сдвинуты брови, глаза закрыты, лицо желтое. Воловченко то ли спал, то ли забылся. Всего один человек остался рядом с Андреем от всех тех, с кем он служил и воевал.

Самохин стиснул зубы: мысль о том, что жена и дочь все еще там, где все рушится и летит на воздух, была нестерпимой.

Где они? Что с ними? Живы ли? Только Богданов, попавший вместе с Андреем в санпоезд, мог ответить, где семьи начсостава, удалось ли им погрузиться в эшелон, прорваться сквозь кольцо окружения.

Андрей стал внимательно вглядываться в соседей по палате. Богданова среди них не было. Хотел крикнуть, чтобы кто-нибудь вошел, заметил в приоткрытую дверь белый халат, услышал неясный шепот: за ним наблюдали.

Дверь приоткрылась, вошла пожилая медсестра с добрым, полным лицом, усталыми глазами. Привычным движением поправила раненым подушки и простыни, остановилась возле Андрея.

— Ну, я вижу, у вас тут полный порядок в танковых войсках! — сказала она, а Андрей подумал, что таким образом не его первого пытается подбодрить эта женщина, перед глазами которой прошло здесь столько бед и смертей.

— Не в танковых, в пограничных, — улыбнувшись, поправил ее Андрей.

— Вот и хорошо, что в пограничных, — сказала сестра (хотя вовсе непонятно было, что ж тут хорошего). — А нам все равно, хоть летчикам, хоть танкистам, хоть пограничникам — никому залеживаться не даем. Нет, нет... А то дай вам поблажку, кто ж тогда будет Гитлера проклятого колотить?..

Андрею пришлась по душе ее наивная агитация. Продолжая улыбаться, он спросил:

— Скажите, как вас зовут?

— А зовут меня Серафима Ивановна, — так же напевно ответила она. — По должности — старшая сестра, самый большой ваш начальник. Веселых люблю, а невеселые у меня все что полагается последними получают.

— Я веселый, — заверил ее Андрей. — Серафима Ивановна, — попросил он, — в госпиталь прибыла вместе со мной девушка... Марийка... Вместе выходили из окружения, прорывались через линию фронта. Мне ее очень надо повидать.

— Ну вот. Его на койку уложили, а он уж и о девушках... Маша, где ты там? Иди уж! Кавалер твой заждался!

В палату вошла Марийка. Солнце из окна осветило ее лицо, и Андрей в какой-то миг хорошо его рассмотрел: в темных глазах Марийки та же усталость, что и у Серафимы Ивановны. Только Серафиме Ивановне за пятьдесят, а Марийке едва ли двадцать. Волосы выбились у нее из-под белой косынки, курчавятся вокруг лба. А овал лица совсем детский. На щеках нежный пушок, нос в веснушках.

— Иди, посиди со мной, — сказал Андрей, отметив про себя, что догадливая Серафима Ивановна вышла, прикрыв за собой дверь.

Марийка присела на край койки, Андрей взял ее руку, негромко сказал:

— Спасибо тебе, что меня от смерти спасла... — Он хотел было приподняться, но, сморщившись от боли, откинулся на подушку и этим выручил совсем смутившуюся Марийку, которая, видно было, не знала, что ей делать, как себя держать.

— Нет, нет, вставать нельзя, — торопливо заговорила она. — Лежите, лежите. Хирург, когда оперировал, сказал, через месяц танцевать будете, а пока что надо лежать.

— С тобой бы я и сейчас потанцевал, — сказал Андрей, и когда она ответила: «Вы, конечно, шутите, Андрей Петрович», понял, что шутить-то как раз и не надо было.

— Все-таки мне хотелось бы приподняться. — Он попросил ее помочь: — Ужасно надоело лежать.

— Еще не лежали, а уж надоело, — Марийка помогла Андрею приподняться, подложила ему под спину подушку, вытерла марлей пот со лба.

— Ну вот теперь хорошо, — поблагодарив ее, заметил Андрей. — Куда это мы наконец прибыли?

Спустя всего несколько дней после прорыва через линию фронта его в сопровождении Марийки по чьему-то распоряжению вместе с другими пограничниками, переведенными в разряд выздоравливающих, отправили в глубь страны. Прибыли они накануне вечером, и он еще не знал толком, куда их завезли.

— Какой-то пригород Баку, — ответила Марийка.

— Далеко заехали... К фронту-то в другую сторону... Шумит — море?

— Каспий...

— Ну что ж, будем разбираться что к чему... А как ты?

Марийка потускнела, не ответив Андрею, уставилась неподвижным взглядом перед собой. В глазах ее появилось такое отчаяние, что Самохин обругал себя болваном за свой необдуманный вопрос. В памяти мгновенно возник рев пикирующего на эшелон самолета, пулеметная очередь, стук пуль, впивающихся в платформу, ослабевшая вдруг в его ладонях чья-то тонкая кисть, страшный, истошный крик Марийки.

— Не надо ни о чем спрашивать, Андрей Петрович, — сказала наконец Марийка и, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

Превозмогая боль, Андрей удерживал ее рукой, не зная, что сказать, чем утешить. Да и надо ли было что-нибудь говорить, можно ли утешать в таком горе?

Выручила его вновь появившаяся в палате Серафима Ивановна:

— Эт-то что такое? Что еще за слезы! Маша! Сейчас же возьми себя в руки! Иди умойся, и чтоб больше тебя такой я не видела!

— Машенька, — удержав Марийку за руку, сказал Андрей. — Выслушай меня. В одном с нами вагоне был капитан Богданов, бывший начальник штаба нашей комендатуры...

— Никаких капитанов, никаких Богдановых! — заявила Серафима Ивановна. — Маша, сейчас же иди и приведи себя в порядок. Капитана Богданова положили в другое отделение, — обращаясь к Самохину, продолжала она. — Ему стало хуже, начальник госпиталя не разрешает с ним говорить.

Обняв Марийку за плечи, она вышла вместе с нею из палаты.

С полчаса Самохин оставался один, раздумывая обо всем, что с ним произошло за последнее время. Ранение — рубеж. Все, что было до того, как он вскочил на обломок кирпичной стены у взорванной водокачки и попал под огонь пулемета, все это осталось позади. Новое еще не начиналось. Но он жив. Он должен, обязан поправиться как можно скорей и снова вернуться на фронт, а сейчас он должен немедленно начать розыски своих близких.

Морщась от боли, Андрей повернулся в сторону двери, негромко позвал:

— Марийка! Серафима Ивановна!

В палату вошла Марийка с покрасневшими от слез глазами. В руках ее Андрей с радостью увидел свою полевую сумку.

— Раненым не разрешают давать их вещи, но вы возьмите, что вам нужно, а сумку я опять уберу, — словно предупреждая его возможные вопросы, сказала Марийка.

Приподнявшись на койке, Андрей открыл сумку, убедился, что там все на месте, а главное — общая тетрадь, из которой можно вырывать листки для писем, с благодарностью посмотрел на Марийку:

— Машенька, я тебе очень верю, скажи мне, что случилось с капитаном Богдановым?

Марийка отвела взгляд, снова посмотрела на Андрея:

— Ему стало хуже, Андрей Петрович. Серафима Ивановна вам правду сказала.

Марийка вышла. Приподнявшись на койке, Андрей открыл сумку, положил поверх одеяла десятка полтора листков, принялся писать запросы о семье по всем адресам, какие только мог придумать.

Эта работа настолько его утомила, что снова разболелась голова, стали донимать кошмары.

На соседней койке стонал Воловченко. Кто-то бредил. Всю ночь доносились торопливые шаги медсестер, врачей и санитарок, с фронта все прибывали раненые...

...Недели через полторы, едва Самохин стал подниматься с койки, он выпросил у врача костыли и первым делом отправился искать капитана Богданова. Без труда нашел его палату, едва сдерживая волнение, толкнул дверь. Бывшего начштаба комендатуры на месте не оказалось, и Самохин заковылял по залитому солнцем школьному коридору, решив найти его во дворе.

Богданова он увидел на одной из аллей пришкольного садового участка. Капитан сидел в кресле на колесах, положив ногу в белом гипсовом валенке на специальную подушку. Кресло катили по дорожке два черноголовых пионера в белых рубашках, красных галстуках — шефы госпиталя. Встреча с Самохиным Богданова не обрадовала, хотя особенно и не испугала. Андрей подождал, пока его колесница подъедет ближе, опустился на садовую скамейку, перехватил костыли в одну руку.

— Вы, ребята, идите погуляйте, мы тут поговорим... — сказал Андрей шефам.

Когда мальчики ушли, Богданов спросил:

— Хочешь говорить без свидетелей?

— Без таких свидетелей, — поправил его Самохин. — Наш разговор им слушать незачем... Странное дело, вторую неделю в госпитале и никак ни сам, ни через сестер не могу узнать от вас, где моя семья. В чем дело?

— Раньше мы были на «ты», — сказал Богданов.

Андрей отметил, что капитан и сейчас не утратил свежего вида. «Черт его знает, кожа такая, что ли? Ранение — ранением, а на щеках румянец! Счастливый характер, ничто не берет!»

— Я хотел бы услышать ответ по существу, — сказал Самохин. — Что вы знаете о моей семье?

Богданов пожал плечами:

— Ну что я знаю? Ничего не знаю. Посадили их всех в машину — кого с вещами, кого без вещей, отправили в отряд, оттуда подтвердили, что машину прибыла и без задержки была направлена дальше, на станцию. Больше я ничего не могу сказать. У нас, как и у вас, были бои, выходили из окружения.

— Ваша семья тоже была отправлена с той же машиной?

— Да. То есть нет. Это не имеет значения. Из отряда они выехали в разное время, но на одну и ту же станцию. Уверен, попали в один эшелон.

Самохин молчал. Богданов настороженно ждал вопроса, который не мог не задать Андрей. Тот решил говорить без обиняков.

— По какому праву ты пытался расстрелять Петрунина?

— Как изменника Родины.

— В чем состояла его измена?

— Вместо того чтобы выполнить поставленную перед ним задачу, Петрунин пытался дезертировать. Кроме того, высказывал критические замечания в адрес командования.

— Ну и что? — возразил Андрей. — Мне тоже, например, непонятно, как мы допустили, чтобы немцы зашли так далеко на нашу территорию.

Богданов не ответил прямо на вопрос.

— Петрунин бежал на той самой машине, которую ты ему дал, чтобы он нашел штаб отряда, — сказал он. — Отряд был под Любомлью, а я его в Криницах достал.

— Если «достал», значит, и ты в этих Криницах был?

— Нет, то есть да. А почему я должен перед тобой отчитываться? Я выполнял задание полковника.

— Отчитываться передо мной ты не должен, но ответь мне, Богданов, как получилось, что отряд был еще под Любомлем, а ты до Криниц доскакал?

— Что ты хочешь этим сказать? — следя за Самохиным сузившимися глазами, спросил Богданов.

— А то, что молодой лейтенант Петрунин мог ошибиться, мог в поисках отряда заехать дальше чем следует. А ты-то что в этих Криницах забыл? Штаб отряда? Он же в Любомле был.

— Мы тоже выходили из окружения...

— Не «мы», а ты бежал до самых Криниц. А когда тебя увидел там Петрунин, ты попытался убрать свидетеля.

— Вот как? — очень спокойно сказал Богданов. — За клевету я тебя притяну куда следует. Пожалеешь...

Подбежала запыхавшаяся Марийка. У них обоих, наверное, были такие лица, что она в ужасе всплеснула руками:

— Сейчас же замолчите! И немедленно по своим палатам!

— Очень пожалеешь, старший политрук Самохин, — так же, не повышая голоса, повторил Богданов. — А я-то щадил тебя. Она вот, — кивнул он в сторону Марийки, — убеждала меня ничего тебе не говорить. Ну что ж, откровенность за откровенность. Не обессудь! В машину, на которой ехала твоя семья, было прямое попадание бомбы...

Андрей, опустив голову, изо всех сил вцепился побелевшими пальцами в костыли. Вспомнил: такие же пальцы были у Ветрова на ручках пулемета.

— Неправда! Это неправда! — словно издалека донесся до него срывающийся голос Марийки. — Не смейте так говорить!

— Нет, правда! — сказал Богданов, словно крышку гроба захлопнул. — И напрасно вы, милая Марийка, так долго лишали нас удовольствия побеседовать со старшим политруком. Я, конечно, сожалею, что вынужден передать столь огорчительную весть, но зато сегодня мы выяснили противоположные точки зрения на весьма немаловажные обстоятельства...

* * *
Волна, словно сжимаясь в кулак, медленно вырастала у прибрежных ноздреватых скал, выбирая, куда ударить; белый гребень с шипением начинал скользить по зеленоватому прозрачному склону, и тяжелая масса воды с пушечным гулом била в берег, взметая пену и брызги.

Шум этот не давал говорить, да и что можно было сказать, когда до расставания оставались считанные минуты? Андрей исподволь глянул на часы, прислушиваясь, не подаст ли сигнал машина, которая должна была везти его в порт, а Марийка и не думала прощаться. Она стояла, следя невидящими глазами за возникающими и разрушающимися волнами, подставляя лицо ветру, перебиравшему темные завитки волос, теребила концы белой косынки, трепетавшей в ее руках на ветру.

— Вот вы и уезжаете, Андрей Петрович, — сказала наконец Марийка, быстро взглянув на него. Хотела еще что-то добавить, но промолчала.

— Уезжаю, да не в ту сторону, — ответил Самохин. Он взял Марийку под руку и, слегка прихрамывая, медленно пошел с нею по тропинке через зеленые заросли, направляясь к зданию госпиталя.

— Я хотела вас попросить, Андрей Петрович, — решилась наконец Марийка. — Я, может быть, не так себя веду, но... напишите мне, как приедете... устроитесь...

— О чем разговор? Конечно же, Машенька... И ты мне обязательно. Мы с тобой вроде брат и сестра — одной крови...

Андрей зашел в каптерку, взял свой чемодан, который приобрел в автолавке Военторга, достал сверток для Марийки.

— Это тебе на память, — сказал он.

Она вспыхнула, с радостью прижала сверток к груди, пряча смущение, не выдержала, отогнула угол оберточной бумаги. В свертке набор духов и алый отрез дорогой тонкой ткани на платье. Не считая себя большим специалистом в подобных делах, Андрей все-таки решил, что темноволосой Марийке будет к лицу красное с белым горошком платье, и, кажется, не ошибся в выборе.

— Наденешь в день победы, вспомнишь, как вместе воевали, — невесело пошутил он: слишком рано было говорить о победе.

— Спасибо, Андрей Петрович, — каким-то чужим голосом сказала Марийка и так и застыла, прижав сверток к груди, с вымученной улыбкой на лице, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать.

— До свидания, Марийка!

— До свидания, Андрей Петрович!

У ограды госпиталя ждал «газик», присланный управлением погранвойск.

Андрей дружески пожал Марийке запястье, распрощался с провожавшими его врачами, медсестрами, ходячими ранеными, еще раз кивнул на прощанье Марийке.

Она ответила и все так же, не разжимая рук, осталась стоять у ограды, следя за ним широко открытыми, почему-то испуганными глазами. Андрей вспомнил платформу с углем, тревожные гудки паровоза, рев самолетов, частую дробь пулеметных очередей, топот многих ног, беженцев, штурмующих эшелон, и такие же вот широко открытые, испуганные глаза склонившейся над ним Марийки, страшный крик ее, когда не стало матери. Уже садясь в машину рядом с шофером, еще раз оглянулся, запомнил Марийку навсегда — тоненькую, в белом халате, с прижатыми к груди руками, с белым как бумага без единой кровинки лицом.

ГЛАВА 3. ХЕЙДАР

— Акбелек! Ёлбарс! Айлан! Айлан!

Ичан отстранился от костра, стал всматриваться в ночь, туда, где у подножия скалы с неясным топотом и шумом теснилась отара.

В освещенном красноватым пламенем кругу появились две огромные туркменские овчарки с обрезанными ушами, свирепыми мордами, на мгновение замерли, увидев пришельца, сидевшего напротив Ичана, и, словно подстегнутые бичом, умчались в темноту.

Ичан вскочил на ноги, пробежал вслед за ними несколько шагов. Он и сквозь тьму угадывал, как мчится по кругу ближе к отаре Акбелек — Белая нога, а навстречу ей подальше от овец — могучий, смело нападавший на волка Тигр — Ёлбарс.

Вот они встретились где-то там, за отарой. Это Ичан узнал по тому, как коротко рявкнул Ёлбарс, приветствуя свою подругу. Спустя две-три минуты обе собаки снова выскочили к свету костра.

— Айлан! Айлан!

Это означало: «Кружись», «Беги по кругу»!

Рявкнув друг на друга, Ёлбарс и Акбелек начали второй круг патрульной пробежки, а Ичан все еще стоял, всматриваясь в слабо освещенную звездами Мглу, как будто там можно было найти ответы на мучившие его вопросы.

Ичан не торопился возвращаться к Хейдару, пришедшему к огню прямо из ночи. Он даже думал сейчас совсем не о нем, потому что еще не решил, как о нем думать, и не знал, зачем пришел этот человек одного с ним племени, с которым впервые встретился он за тысячи километров отсюда — в заполярных шахтах Воркуты.

Ичан стоял и смотрел, определяя, как ведет себя отара, думал о своих собаках. Акбелек — та никуда от овец не уйдет. Задремлет чабан, отара двинется с места, Акбелек — за ней. Хозяину — «Гав-гав!», вставай, мол, уходим... А вот Ёлбарс — пустая голова — в прошлую осень за волчицей гулять пошел. Ичан сам видел, как по горному хребту пробежала гуськом цепочка волков, а среди них — огромная белая собака. Как раз в это время целую неделю пропадал Ёлбарс. Ичан готов был поклясться аллахом, что именно Ёлбарс якшался с волками, забыв, для чего существует. Волки боялись Ёлбарса и не трогали его. А он их не боялся, но тоже не трогал. Ёлбарс их просто не видел, этих проклятых волков. Он видел одну волчицу!.. Ест за двоих. Давал сегодня Ичан собакам хамид ногола — ячменные колобки. Ёлбарс свой колобок съел и еще в руки смотрел, хвостом вилял, просил глазами: «Ай, Ичан, дай еще немного, очень мало ты мне дал!..»

Ичан вздохнул, покосился на костер, перед которым как будто задремал, лежа на кошме, старый Хейдар, со злостью подумал: «Надо у колхозного сторожа берданку взять, убить этого Ёлбарса. А если еще раз волчица придет, этот Ёлбарс сам ей в подарок лучшего барашка отдаст?!»

Ожесточившись сердцем против Ёлбарса, Ичан подумал, что в присутствии гостя так стоять и смотреть в темноту, когда с отарой ничего не может случиться, просто неприлично. Еще раз вздохнув, он бегом (Ичан не ходил, только бегал) вернулся к костру.

Старик по-прежнему лежал против огня на кошме, Ичан увидел, как он прикрепил к проволоке кусочек терьяку — опия, прислонил его к выкатившимся из костра углям, поднес к носу и с наслаждением стал потягивать в себя закурившийся сизоватый дымок.

Ичан подумал: «Ай, Хейдар, у тебя, видно, денег нет даже трубку купить! Терьякеш, а покурить как человек не можешь!» Ему стало жаль Хейдара. Терьяк это — «арам иш» — поганое дело. Но старик, видно, часто доставлял себе эту губительную утеху: у него от каленой проволоки и усы, и борода, и даже брови местами совсем обгорели. И сам такой, что, наверное, год не чесался, не мылся. А ему все равно, только бы покурить. Раньше красивый, сильный джигит был, даже в Воркуте на тяжелой работе: там терьяк было трудно достать...

Ичан подбросил в костер несколько обломков арчи, окинул взглядом свое хозяйство; в тунче, похожей на кувшин, уже закипал чай, под скалой пасся развьюченный ишак, тут же лежали переметные сумы — хурджуны, в которых чабаны, завьючив ишака, перетаскивали с места на место свой скарб.

Хейдар, наверное, следил за ним целый день. Стоило Ичану отослать своего подпаска чолока Рамазана верхом на втором ишаке проверить, есть ли родники на новом месте, куда они собирались перегнать отару, Хейдар сразу же взял и вышел к огню. «Зачем пришел? Что хочет сказать? Хорошие или плохие вести принес?»

Он не мешал старику курить, зная, что терьякеши сердятся, когда кто-нибудь прервет это их занятие. Но Хейдар, вскинув на него блестящие глаза, заговорил сам:

— Ты, Ичан, такой, как раньше был, — огонь джигит! Как живая ртуть!

Терьяк уже брал свое, но старик внимательно следил за каждым движением Ичана, до сердца которого, как видно, дошла похвала.

— Чопан худой — барашка жирный. Молодец чопан, — рассудительно сказал Хейдар. — Вижу, отару ночью пасешь, днем против солнца не гонишь. Овечка на ветер идет, пусть себе идет, только бы солнце голову не пекло... Место для стана хорошее выбрал. — Он оглянулся вокруг, будто бы для того, чтобы удостовериться в справедливости своих слов. — Ветра нет, скала отдает тепло от костра, родник рядом, а ты его в стороне оставил. Другой какой молодой или глупый чопан прямо у родника сядет, овечки всю воду загадят... — Хейдар помолчал.

— Я за тобой вон с той скалки, когда солнце садилось, смотрел. Ай, думаю, кто это там все так быстро и хорошо сделал? Так может сделать только огонь джигит Ичан. Ай, думаю, джанам Ичан! Надо его навестить! Якши чопан! Как из лагерей вернулся, еще быстрее стал бегать, совсем худой стал...

Ичану стало невмоготу от безудержной лести Хейдара.

— Ай, Хейдар-ага[12], — воскликнул он. — Зачем так про меня говоришь? Я всю жизнь бегом бегаю. Никогда толстым не был.

— Правильно, Ичан, — в тон ему сказал Хейдар. — Старый Хейдар-ага знает, что говорит. Разве теперь есть такой чопан, как ты? Колхозный чопан пять дней отару пасет, на шестой домой идет кино смотрит. Посмотрит, спать ложится. Осень приходит — барашка худой, чопан жирный.

— Я ведь тоже колхозный чопан, Хейдар-ага, — заметил Ичан.

— Знаю, Ичан-джан, знаю. Но ты ведь так не делаешь? Добрый ты человек, Ичан. Они с тобой очень плохо поступили, а ты им овечек пасешь...

— Не со мной одним, Хейдар-ага. Время было такое. Отпустили ведь потом. И тебя отпустили. Видишь, мы с тобой на свободе теперь...

— Ты прав, — сказал Хейдар. — Отпустили после того, как ты три года в Воркуте уголь копал, совсем пропадал. А я — восемь лет. Я-то из Ирана корову пригонял продавать, сказали — контрабанда. А тебя за что?

— Если бы ты сам, один погнал свою корову, тебя отпустили бы и отправили домой за кордон, — заметил Ичан. — А ты с Аббасом-Кули пошел. Его советские геок-папак два года по всем горам ловили. Они тоже не дураки: смотрят, какой у тебя друг, значит, такой и ты.

— Это верно... — Хейдар вздохнул, на минуту задумался. — Не надо было с ним ходить. Ай, ведь думал, старый дурак, с опытным человеком лучше пройду... Меня за корову взяли, а ты, говорят, оружие из-за кордона переправлял.

— Какое оружие? Что ты говоришь, Хейдар-ага?

— Не я говорю, следователь Шапошников говорил. — Хейдар усмехнулся: — Пять ящиков патронов, два пулемета, одну пушку ты получил для Аббаса-Кули и все в Кара-Кумы сплавил.

Ичан вскочил, забегал вокруг костра, старая обида комом подступила к горлу. Остановившись перед Хейдаром, энергично жестикулируя, быстро заговорил:

— Шапошников девять суток спать не давал, приказывал: «Подпиши!» По ночам вызывал, спрашивал, кому я оружие получил. Какое оружие? Я видел его оружие? Это сам мурча Аббас-Кули на меня написал, потому что с ним не пошел. А Шапошников говорит: «Мы точно знаем, что ты оружие получил и бандитам отправил».

Собаки, увидев возбуждение хозяина, бросились к нему. Ичан отмахнулся от них:

— Тап! Тап! Караш! — Это означало: «Иди! Ищи волка! Смотри!»

В красноватых отблесках огня тень Ичана металась вслед за ним по скале, у подножия которой горел костер. Тень, как живая, то сокращалась, то вытягивалась, перебегая от уступа к уступу, словно хотела настигнуть Ичана и схватить его. Что ж, кто побывал в лагерях, иной раз и своей тени боится...

— Я еще совсем молодым был, в тридцать втором году Джунаид Хана в Кара-Кумах ловил! Я кочахчи[13] Баба Карли Ноурзамкуль опознал. На заставу двенадцать километров босиком бежал. Мне тогда замкоменданта латыш Ретцер сказал: «Ты, Ичан, настоящий пограничник, давай иди к нам переводчиком служить». Звание дали. Техник-интендант второго ранга был! Новое обмундирование, наган дали. Бегал, как огонь, все выполнял. А Шапошников хотел, чтобы я себя врагом народа признал.

— Ай, зачем ты говоришь «хотел», — возразил Хейдар. — Он тебе так в протокол написал.

— Шапошникову самому потом трибунал дали, — из чувства справедливости сказал Ичан.

— А тебя на три года в Воркуту отдыхать отправили, — добавил Хейдар.

— Ай, Хейдар-ага! — совсем расстроившись, воскликнул Ичан. — Зачем такой разговор начал? Не хочу вспоминать! Сейчас у меня все есть — жена, дети, дом в ауле. Геок-папак разрешил на родине в погранзоне жить, колхоз доверил отару пасти. Если бы старые раны всегда болели, человек совсем не мог бы тогда жить!

Стараясь успокоиться, Ичан снял тунчу с огня, заварил геок-чай, достал сочак — платок с чуреком, сахар, пиалы, сделал кайтармак, что означало «туда-обратно», налил чай в пиалу и снова вылил его в тунчу, чтобы лучше заварился. Затем налил гостю и себе, стал неторопливо пить горячий душистый напиток, одинаково необходимый и в жаркой пустыне и в прохладных горах. Одно только занятие Ичан делал неторопливо: пил чай. Во всем остальном, и правда, был как огонь.

— Хейдар-ага, — немного успокоившись, сказал он. — Как живет чопан, ты хорошо знаешь. Таяк[14] поставлю, голову на рогульку, глаза закрыл, задремал. Голова на грудь упала — проснулся, уже выспался. Кеч, кеч, кеч! — дальше пошел! Там зем-зем[15] — козу высосет, хвостом за ноги и не пускает; там гюрза или кобра овечку в губу укусит — накалывай ее иглой, выпускай кровь. Орлы — кара-коджир налетят, все равно как их шайтан из-под облаков на отару кинет. Совсем «вай-вай» кричи, таяком не отмахаешься. Трудно чопану, а только, Хейдар-ага, не хочу я никакой другой жизни. Моя жизнь здесь. На фронт не взяли, военком сказал: «Давай, Ичан Гюньдогды, оставайся дома, после Воркуты легкие у тебя немножко не в порядке, можешь только на родине в Туркмении жить. Как в другое место поедешь, немножко умрешь. Ты, говорит, Ичан Гюньдогды, хорошо умеешь пасти овечек, вот ты их и паси. Фронту и снаряды и овечки нужны. Рабочим, что пушки и танки делают, тоже нужны. Я их пасу, Хейдар-ага. Хорошо пасу. Солдат хорошо поест, хорошо будет воевать...

— Якши, Ичан, якши, — все так же усмехаясь, сказал Хейдар. — Я ведь не хочу тебя против Советской власти направлять. Но и своим людям ты тоже должен помочь.

— Каким своим людям, о чем ты говоришь, Хейдар-ага?

— Ты хочешь вырастить для фронта побольше овечек? Это хорошо, — сказал Хейдар. — Только русский фронт Далеко, а наш совсем близко. Твоему и моему племени скоро будут нужны не только овечки. Всякая птица, Ичан, в своей стае хороша.

Ичан хотел сказать Хейдару, что фронт русских — это и его фронт, потому что на западе сейчас сражаются против немцев сотни тысяч туркмен, курдов, узбеков, таджиков, азербайджанцев — всех народов, какие только есть в Советской стране, но потом сдержался, решив послушать, что Хейдар скажет дальше. Опустив глаза, он так энергично расшевелил костер керковой[16] палкой, что вверх столбом поднялись золотистые искры.

— Смотри, Ичан, сколько искр полетело к небу, — сказал Хейдар. — Каждая искра — десять тысяч воинов, эти воины скоро будут здесь. А ты? Что ты будешь делать, когда они придут? Для русского фронта овечек пасти?

Ичан и на это ничего не ответил, хотя сдерживаться ему было уже невмоготу.

— Если ты богат, все племя тебе — братья. Если ты беден, то и друг твой — враг тебе. Так говорят курды, — сказал Хейдар. — Работа у тебя хорошая, живешь ты в горах, дышишь свежим воздухом, спишь на кошме, кушаешь сюзьму[17], по праздникам плов и шурпу готовишь, только не видишь ты, не знаешь, что делается на свете...

— Откуда я могу знать, Хейдар-ага, — обидчиво сказал Ичан. — Только и вижу овечек да горы, Рамазана да Акбелека с Ёлбарсом. Иногда Рамазан газеты привезет, почитаю, геок-папак приедут, политбеседу проведут, узнаю, где что делается, а так, откуда мне что знать? — Ичана задело, что Хейдар считает его полудиким зимогором.

— Газеты тоже надо уметь читать, — сказал Хейдар. — Написано минское направление, читай — нет Минска. Мы с тобой, Ичан, сидим у костра, чай пьем, а люди говорят: «Гитлер уже в Москве». Черчилль выступал по радио, объявил: «Будем мириться с Гитлером, пускай Советский Союз один с ним воюет...» Встретился я тут с одним человеком, пришел он оттуда, — Хейдар кивнул в сторону границы, — смотри, какую газету мне дал. — Хейдар достал откуда-то из-под халата газету на фарситском языке, показал Ичану заголовок «Иране Бастан», черную свастику, скрючившую паучьи лапы рядом с заголовком. — Видишь, германский черный крест с лапами нарисован. В этой газете написано, что скоро друзья Германии, люди Мелек Манура[18] будут здесь.

Ичан решительным жестом отстранил от себя газету.

— Ай, Хейдар-ага, зачем ты показываешь мне этого Каракурта! — с неприязнью воскликнул он. — Сам знаешь, я чопан, политикой не занимаюсь. Барашка глупый и тот понимает: сунься в политику — голова отлетит.

— Хочешь не хочешь, заниматься придется, — вздохнув, сказал Хейдар. — Мелек Манур, самый большой главарь у них, заставит...

— Какой-такой Мелек Манур? Не знаю никакого Мелек Манура!

— Узнаешь... Мелек Манур — курбаши фашистов, первый друг Гитлера, родной брат ханов Кашкаи, главных ханов южных племен. Человек, о котором я тебе говорил, тот самый, что мне газету давал, все объяснил: скоро Мелек Манур сюда пять тысяч воинов приведет, ударит с юга по России... Увидит тебя и спросит: «А ну, скажи, Ичан Гюньдогды, как ты помогал нам капыров[19] свалить? Никак не помогал? Советской власти для фронта овечек растил? Надо тебя за это немножко на арчу повесить. Не хочешь на арчу? Тогда привяжем тебя за ноги к хвосту коня, верблюжью колючку под хвост — пускай бежит...

Ошарашенный Ичан быстро соображал, что ему делать. Сначала он подумал, что Хейдар просто наглотался терьячного дыма и теперь мелет что попало, но разговор Хейдара не был похож на бессвязный бред терьякеша. Старик так откровенно и так нагло уговаривал его действовать против Советской власти, что Ичан стал незаметно озираться вокруг: не может быть, чтобы Хейдар один пришел к нему с фашистской газетой и говорил такие слова. Кто-то из его новых друзей, посланных через гулили[20] Мелек Мануром, таится в тени скалы и, может быть, ждет, что будет говорить Ичан Гюньдогды? Сам старик никогда не додумался бы до такого.

Ичан вскочил на ноги, отбежал в сторону, якобы посмотреть, как ведет себя отара. Сам некоторое время настороженно прислушивался, нет ли кого поблизости?

После яркого света костра особенно густой показалась темнота звездной ночи. Но темнота эта доносила привычные запахи и звуки. Пахло нагретой полынью и землей, овечьим пометом, слежавшейся шерстью, потягивало древесным дымком от костра. Из темноты доносился знакомый посвист охотившихся сычей, движение щебенки на склонах — то ли под лапой барса, то ли под копытами архаров. Но собаки вели себя спокойно, поэтому Ичан точно знал: хищников поблизости нет, нет и людей. И все-таки смутное чувство беспокойства, ощущение, что кто-то смотрит в спину, не покидало его.

— Акбелек, Ёлбарс! Тап! Айлан! — чтобы подбодрить себя, приказал он собакам, и только тогда, когда они, умчавшись в темноту, побежали друг другу навстречу вокруг отары и снова выскочили к свету, немного успокоился. Ичан вернулся к Хейдару, сел у костра.

— Ты столько рассказал яш-улы, — сказал он, — что я теперь даже не знаю, что мне делать...

Он решил не доказывать, что думает по поводу удивительных речей Хейдара, потому что действительно не знал, как ему поступить.

Хейдар заметно оживился. Ичан подметил выражение радости, мелькнувшее в его блестящих от опия, выпуклых глазах.

— Ай, Ичан! — с удовольствием воскликнул старик. — Я всегда говорил, что у тебя умная голова! Ничего нового делать не надо. Паси овечек, как и раньше, только еще лучше паси. Теперь ты это будешь делать для своих, для мусульман. Приду я, или кто другой, дашь столько, сколько надо будет...

При его словах Ичан от волнения вскочил на ноги и снова забегал взад и вперед у костра.

— Ты так говоришь, Хейдар-ага, — воскликнул он, — как будто нет уже ни Советской власти, ни прокурора, ни милиции! Здесь, в погранзоне, геок-папак каждого нового человека со своих вышек за десять километров видят. Погонит моих овечек какой-нибудь твой Мелек Манур, они его остановят: «Кто овечек дал?» — «Ай, один чабан, Ичан Гюньдогды». — «А ну-ка, скажут, давай его в трибунал, этого Ичана Гюньдогды. В военное время вздумал овечек раздавать! Каждая овечка — снаряд по врагу!»

Хейдар добродушно рассмеялся, сказал:

— Ай, Ичан, Ичан, зачем так волноваться? Лиса выскакивает оттуда, откуда меньше всего ее ждут... Те, кто будут к тебе приходить, тоже не дураки, зеленым фуражкам на глаза попадаться не будут. Овечки еще не главное. — Хейдар вздохнул: — Главное для тебя — водить в горы наших людей через гулили, чопаны все тропы знают, а ты якши чопан. Оружие принесут, покажешь гавах, чтоб спрятать. Люди придут, людей укроешь, поесть принесешь. Чопан у себя в горах — хозяин, любой гость для него святой человек...

— В горах много дорог, много чопанов. Как меня найдут? А если мне надо будет с мудрым человеком посоветоваться, как я тебя найду, яш-улы?

— Совсем просто, джан Ичан, — ответил Хейдар. — В ауле, где комендатура, услышишь на кибитке Сюргуль гейч кричит, зайди к ней, спроси что надо. Она тебе скажет, где я, к кому надо пойти, что сделать.

Ичан задумался, вскочил было на ноги и от волнения пробежал несколько шагов, но взял себя в руки, решив ничем не выдавать своего отношения к предложению Хейдара. Он даже, наверное, поторопился согласиться. Надо бы еще повременить.

— Якши, яш-улы, Хейдар-ага! Якши! — сказал он. — Ты мне все очень хорошо рассказал. Давай с тобой еще чаю попьем, подумаем. Ты мне столько сказал, много думать надо. Отдохни, яш-улы, ты тоже, наверное, устал. Для такой работы, как ты говоришь, много силы надо...

Подбросив сучьев в костер, Ичан разлил в пиалы оставшийся чай и так же бегом устремился с тунчей и кружкой к роднику. Но и отойдя от огня, он не увидел ничего подозрительного в темноте окружавшей его ночи. Ярко горел костер, перед которым, опираясь на локоть, лежал на кошме старый Хейдар. Мирно паслись овцы, козы, ишак. Все было так, как будто Хейдар не произносил никаких опасных слов, не было охватившей Ичана тревоги. Вернувшись к костру, Ичан поставил тунчу на огонь, скрестив ноги, сел на свое место, стал потягивать чай, быстро и сосредоточенно обдумывая, что ему делать. Задержать Хейдара сейчас значило обрубить все нити, связывающие его с теми, кто его послал. Но эти его наставники, видимо, были недалеко, иначе так смело Хейдар не говорил бы, да и фашистская газета в руках Хейдара выглядела убедительно. Что делать? Как-то надо сообщить пограничникам, и в то же время Ичану очень не хотелось ввязываться в эту историю.

Начнут и с одной и с другой стороны щипать, от Ичана только шерсть клочьями полетит, как от овцы в пору стрижки, и закатают его, теперь уже по справедливости, прямым ходом опять в Воркуту.

Наконец Ичан нарушил молчание.

— Хейдар-ага, — сказал он, — ты мне все так честно, от души рассказал, газету показывал, про Мелек Манура говорил, давай и я тебе скажу, что я обо всем этом думаю.

Он видел, как, сдвинув брови, приготовился слушать старик.

— Ты уже немолодой человек, Хейдар-ага, — продолжал Ичан. — Восемь лет был там, куда за свои деньги никогда бы не поехал. А ты что, опять туда собрался? А? Наверное, что-нибудь там забыл? Зачем тебе «Мелиюне Иран», Мелек Манур, ханы Кашкаи? Паси овечек, как я пасу, радуйся, что солнце светит, родники воду дают, кури свой терьяк! Живи спокойно! Зачем тебе голову под топор класть? А ты сам кладешь и меня зовешь... Придет сюда Мелек Манур, а кызыл-аскеры[21] прогонят его. А? Что тогда? Опять какой-такой Шапошников на допрос позовет? Теперь уж в протоколе все будет правда. И поедем мы с тобой туда, откуда приехали. Дорога знакомая, только назад не вернемся...

Ичан, считая, что слова его мудрые и справедливые, ждал, что скажет старик.

Хейдар не ответил. Поднявшись с кошмы, сел, нахмурился, долго смотрел в костер. Что он там видел? Думал ли о том, о чем сейчас говорил Ичан, или терьяк показывал ему какие-нибудь другие сны в открытых глазах? Красные блики от колеблющегося пламени двигались по его лицу. Он и сейчас был красив, этот Хейдар: орлиный нос, выпуклые глаза, плотно сжатый рот. Только вот ранние морщины оплели его лицо, а так и в свои пятьдесят пять лет Хейдар — настоящий орел. Правда, не мылся, не чесался давно. Терьяк курит. Да и не курит, на проволоке смолит: усы и борода, как паленая кошма. В глазах усталость. Не-ет, уж не орел старый Хейдар. Сидит, опустив голову и плечи, как будто ему сто лет. Даже не замечает, что Ичан так пристально смотрит на него.

Долго длилось молчание. Наконец Хейдар, еще раз тяжело вздохнув, нарушил его:

— Никому не скажу, Ичан, тебе скажу. Ты честный человек. Мы с тобой прожили трудное время, ты меня не выдашь, ты мне друг. Думаешь, это я придумал против кызыл-аскеров идти, сельсоветы, ГПУ ругать? Нет, Ичан, приказали... Аббас-Кули приказал... За горло берет... Его бичак[22] уже щекочет мне девятое ребро...

Ичан слушал, затаив дыхание, зная по опыту, что сейчас Хейдар начнет рассказывать свою историю. Но сейчас эта история, давно известная Ичану, приобретала вдруг совсем неожиданный смысл.

Помолчав, Хейдар продолжал:

— Восемь лет назад перегнал я через гулили корову, хотел подороже Советам продать, хлеба купить, вернуться домой. Аббас-Кули согласился провести меня через гулили, сам знаешь, что из этого вышло. Дома осталась Патьма, она ждала ребенка, две девочки, сынок — оглан Барат-али... Для Патьмы темной шалью закрылся солнечный день, ни коровы, ни хлеба, ни мужа. Как она могла одна такую семью прокормить? Где они сейчас? Живы ли? Ничего не знаю... Освободился, — продолжал Хейдар, — ну, думаю, ни за что не дадут мне пропуск в погранзону, чтобы семью искать: война! А я из лагерей! Ты знаешь, Ичан, дали! Большой начальник, погранкомиссар, полковник Артамонов сам меня вызвал. «Плохо ты сделал, Хейдар, — говорит, — что с Аббасом-Кули через границу пошел, но мы теперь знаем, что ты никакой не кочахчи, бедный человек. Давай, Хейдар, ищи свою семью, узнавай, где она. Надо будет, и за кордон к себе пойдешь, мы поможем». Вот это, Ичан, сердце мое огнем печет. Как я против полковника пойду, когда он меня как брата принял?.. Сказали мне, что живет в ауле наша старая Сюргуль, пошел к ней. Она знала Патьму, когда та еще девочкой была. Говорю: «Салям, баджи! Коп-коп салям Сюргуль-ханум, как живешь, как твое здоровье, не знаешь ли, где моя семья?»

«Ай, — говорит, — я про свою семью не знаю, где она, что я могу сказать о твоей?» Потом подумала и говорит: «Иди в пески к Дождь-яме, что рядом с колодцем Инженер-Кую. Там тебя встретит один человек, он знает». Не поверил я, говорю: зачем меня, старого, в пески посылать, я и здесь скоро помру. Хочу перед смертью в глаза Патьме, своим деткам посмотреть.

Она говорит: «Слышишь, гейч на кибитке кричит? Так приказал этот человек. Каждый, кто знает, услышит гейча — к нему пойдет. Ты на ту сторону гулили смотришь, тоже к нему иди. Он знает...»

Пошел я. Долго шел. У Дождь-ямы выходит ко мне Аббас-Кули... «Ай, — говорит, — салям алейкум, Хейдар яш-улы. Давно я тебя не видел. Ты, наверное, думал, больше не встретимся? А я тебя ждал». Хейдар помолчал. — Знаешь, Ичан, — сказал он, — я сразу даже не нашел, что ответить. Спрашиваю: «Откуда ты знаешь, что я приду?» Он отвечает: «Я все знаю. Знаю, зачем ходишь. Знаю, что хочешь обратно через гулили махнуть». Тогда я сказал: «Правильно, Аббас-Кули, ты мне помог в лагеря попасть, помоги домой вернуться». Он говорит: «Обязательно помогу. Как только сделаешь мне одно дело, сразу тебя обратно в Иран отправлю. Не сделаешь, сам без меня через гулили пойдешь — передам амние[23], что ты джаншуз шурави — советский шпион. К геок-папак пойдешь, Патьме и твоим щенкам головы отрежем, в мешок положим, через гулили бросим, тебя самого посреди Кара-Кумов найдем... Твоя дочь Дурсун с двумя твоими внуками, говорит, у меня живут».

Хейдар тяжко вздохнул, развел руками.

— Что мне делать, джан Ичан? Своими дорогими детками я, как веревками, по рукам и ногам связан.

Ичан во время рассказа Хейдара то вскакивал со своего места, то снова садился. Он и жалел старика и негодовал. Но что можно сделать, когда враги взяли Хейдара в стальной капкан? Не выдержав, возмущенно спросил:

— Откуда взялся в песках этот Аббас-Кули? Его же раньше нас взяли и в лагерь послали?

— Ай, я у него тоже спрашивал, — отозвался Хейдар. — Бомбежка, говорит, была, когда заключенных перевозили. Поезд с заключенными Гитлер разбомбил, спаси его аллах. Говорит, бежал с дороги. Аббас-Кули банду набрал. Нас, говорит, в песках много. Меня, говорит, выдашь, другие отомстят... Одному тебе, Ичан, я это сказал...

Ичан задумался. Молчал и Хейдар, уставившись широко открытыми глазами в костер.

— Это и есть то дело, какое тебе Аббас-Кули поручал: всех недовольных в пески отправлять, среди чабанов пособников искать? — спросил Ичан.

— Нет, дорогой. Пособники само собой, а дело другое.

— Ты бы мне сказал, яш-улы, какое дело, — вдвоем что-нибудь придумали бы!..

— Зачем тебе? Сейчас я один мучаюсь, а то вместе будем. Курды говорят: не раскрывай своей тайны другу, а имени друга — врагу. И без того Аббас-Кули будет к тебе ключи подбирать.

— Почему так думаешь? — с тревогой спросил Ичан.

— У него на учете каждый, кто в лагерях побывал. Здесь он где-то ходит.

— Ты бы все-таки сказал мне, яш-улы, какое там у тебя еще дело. Теперь думать буду, голова будет болеть.

— Ай, Ичан, что тебе до того дела? Мне все равно пропадать: сделаю, геок-папак на дне моря найдут, голову снимут. Не сделаю — люди Аббаса-Кули и меня, и Патьму, и деток моих всех зарежут. У Аббаса-Кули бичак длинный...

Словно по команде раздался свирепый лай собак, Ичан вскочил и бросился на шум в темноту ночи. До слуха его донесся быстрый удаляющийся топот. Кто-то уходил на лошадях. Воры! Украли овец! Только последний человек может решиться на такое...

— Акбелек! Ёлбарс! Бярикель! Назад! Бярикель![24]

Если неизвестные убьют собак, как он будет пасти отару?

Бегом вернувшись к стану, Ичан достал керосиновый фонарь «летучая мышь», который зажигал только в исключительных случаях. Сейчас был как раз такой случай. Сунув лучину в костер, зажег фонарь, теперь уже вместе с Хейдаром вернулся к тому месту, от которого бросились в погоню собаки. На сухой земле трудно было рассмотреть следы, но первое, что установил Ичан, здесь были пять или шесть человек на лошадях. Пробежав некоторое расстояние по следу верховых, он увидел на мягкой осыпи след ишака, того самого, на котором уехал искать родники его подпасок чолок Рамазан.

Вернулись собаки, рычащие от негодования, со вздыбленной шерстью на загривках. Невнятное восклицание донеслось до слуха Ичана. Хейдар, так же внимательно рассматривавший землю, указал на след чарыка с косым шрамом на пятке.

— Он... Со своими бандитами...

— Кто он?

— Аббас-Кули.

— Мой чолок Рамазан тоже был здесь на ишаке, — ответил Ичан. — Не могу понять, куда девался.

Оба еще раз внимательно осмотрели следы. Ишак Рамазана уходил от стана неторопливо, погони здесь не было. О безопасности Рамазана можно было не беспокоиться. Но все-таки куда он исчез? Видели или не видели его бандиты Аббаса-Кули?

— Хейдар-ага, — сказал Ичан, — ты говорил, надо найти гавах, где я должен прятать людей Мелек Манура. Я их не хочу прятать, я хочу спрятать тебя. Идем, дорогой, так спрячу, никакой Аббас-Кули не найдет.

— Сагбол тебе, Ичан. Ты хороший человек, — Хейдар невесело покачал головой. — Прятать меня нельзя: Аббас-Кули не дурак. Он так и сказал: «Узнаю, что прячешься от меня, твоим детям не жить!»

Ичан только сейчас осознал весь ужас положения Хейдара, которому, как ни размышляй, все петля.

— Яш-улы! — с отчаянием воскликнул он. — Я очень хочу тебе помочь, но покарай меня аллах, если я знаю, как это сделать.

— Ай, Ичан, я тоже не знаю, как это сделать! — отозвался Хейдар. — Наверное, сделает мне Аббас-Кули кутарды[25]. Живу, как верблюд, которому сказали: «У тебя шея кривая», он ответил: «Где у меня прямое место, чтобы шее быть прямой?»

Оба замолчали, не находя сколько-нибудь пригодного решения. Ярко горели южные звезды. Фонарь бросал на землю узкий круг света. Принюхиваясь к долетевшему в ущелье легкому ветерку, злобно рычали, поднимая шерсть на загривках, Акбелек и Ёлбарс.

«Ай, — подумал Ичан, — пожалуй, не буду брать берданку, стрелять Ёлбарса. Пускай живет. Надо сегодня побольше сделать ячменных колобков — хамид ногола...»

ГЛАВА 4. КАПИТАН ЯСТРЕБИЛОВ

«Эмка» начальника отряда полковника Артамонова, тяжело переваливаясь на ухабах, неторопливо катила по залитым солнцем пыльным и многолюдным улицам города. Только что закончилось короткое совещание у начальника войск генерала Емельянова. Капитан Ястребилов, притиснутый к борту дородными попутчиками — врачом Махмудом Байрамовым, лишь сегодня получившим назначение на комендатуру, и женой замкоменданта Ольгой Каймановой, обдумывал возможные последствия этого совещания. Начальник войск приказал немедленно доставить Клычхана в штаб округа, вызвал к себе начальника отряда полковника Артамонова Акима Спиридоновича и его, коменданта Даугана, капитана Ястребилова, дал понять, что в недалеком будущем сам приедет проверять дауганскую комендатуру. А это кое-что да значило: Дауган — одно из основных направлений, на котором очень скоро развернутся события огромного стратегического значения. Что говорить, от визита генерала многое будет зависеть...

Навстречу машине бежали вереницы глинобитных домов, пестрые толпы народа, запрудившего улицы города. Бог ты мой! Что это за город! Пыль! Жара! Мухи! Ладно, хоть никто не бомбит, не стреляет...

Мысли Авенира Аркадьевича перескочили на более близкие по времени и обстоятельствам задачи. Совсем неплохо было то, что сегодня едет проверять комендатуру начальник отряда. К такой проверке тоже надо было подготовиться... Некоторое время Ястребилов напряженно смотрел в блестевший от пота затылок полковника Артамонова, пытаясь догадаться, о чем тот думает. Нет, не так прост Аким Спиридонович, не сразу и определишь, с какой стороны к нему подходить. Глаза — буркалы, брови — густые, усы — вразлет. Клинок бы ему в руки да буденовку на макушку — и вот он грозный рубака с фронтов гражданской войны. Ястребилов сам был свидетелем, как полковник разносил какого-то начальника заставы. Не приведи господи попасть под такой разнос...

Некоторое время Авенир Аркадьевич мысленно проверял, все ли подготовлено в комендатуре к приезду полковника, потом, успокоившись, решил, что как будто все. Чистоту навели немыслимую, службу несут согласно плану, по введенной лично капитаном Ястребиловым системе. На боевом расчете крикнет, к примеру, начальник заставы: «Двадцать второй!» Пограничник, которому присвоен этот номер, отвечает: «Здесь!» — «На Двугорбую сопку!» — «Есть на Двугорбую сопку!» Боевой расчет проходит мгновенно, и в фамилиях не путаешься.

Правда, старший лейтенант Кайманов воспротивился этой системе и даже рапорт написал полковнику. По этому поводу, наверное, еще будет разговор: дескать, офицер должен знать не номера, а людей. Но не все ли равно, кто пойдет на Двугорбую сопку, а кто — на перекресток дорог, важно, чтобы все пункты были обеспечены нарядами...

Авенир Аркадьевич стал перебирать в памяти возможные объекты внимания высокого начальства. Укрепрайон с приходом Ястребилова в комендатуру стал строиться намного быстрее. В котел сегодня положили разделанного на внушительные порции архара. Это сверхсрочник старшина Галиев постарался. Отпустил его капитан поохотиться всего на сутки, а он мяса привез и пограничникам, и начсоставу, еще и семьям фронтовиков в ауле... Вот только бы не подвел старший лейтенант Кайманов — заместитель коменданта: отправится куда-нибудь на участок и не встретит полковника у ворот комендатуры, не доложит как полагается, а от этого у полковника сразу же будет испорчено первое впечатление, от которого в таком деле, как проверка, зависит все...

Машина все катилась и катилась по пыльным и многолюдным улицам, державшим ее в плену, и никак не могла выбраться за пределы города. Скорей бы уж, на открытом шоссе не менее жарко, но там хоть встречным ветром продувает...

«Все-таки о чем сейчас думает начальник отряда Аким Спиридонович? »

Полковник Артамонов сидел на переднем сиденье, рядом с водителем — молодым красавцем, то ли грузином, то ли азербайджанцем, вытирал платком пот со лба и на каждом ухабе морщился, как от зубной боли. Порой он что-то вполголоса говорил шоферу, и хотя за шумом мотора невозможно было понять, что именно, Ястребилов отлично улавливал, о чем речь. Сохраняя невозмутимо-почтительное выражение лица, он даже стал втайне развлекаться, ничем, разумеется, не выдавая своего веселья. Причиной непонятной на первый взгляд тревоги полковника были весьма солидные габариты пассажиров — соседей Авенира Аркадьевича, при каждом толчке наваливавшихся на него.

Наконец машина выехала на шоссе и мягко покатилась по асфальту. Разговор полковника с шофером стал слышен лучше:

— Нет, нет, не доедем!.. Сядут рессоры... Сломаем рессоры...

Чернобровый красавец шофер, придерживая баранку, повернулся к Артамонову.

— Товарищ полковник, разреши обратиться! — сказал он, словно петарду взорвал.

— Давай, милый, обращайся, обращайся, — расстроенным голосом сказал полковник.

— Зачем волнуешься, товарищ полковник? Гиргидава — шофер первый класс, в рессоры вторые коренные листы поставил.

— Предусмотрел, значит?

«Хорошо, что Ольга Кайманова и врач Байрамов не вникали в этот разговор: услыхали бы — обиделись».

Полковник с безнадежным видом расслабленно махнул рукой:

— Плакали твои коренные. Готовь веревки, сейчас под кузов полезешь к заднему мосту оглоблю привязывать.

— Зачем оглоблю, товарищ полковник, разреши еще раз обратиться? — все так же энергично сказал Гиргидава.

— Давай, милый, обращайся, обращайся, — тем же расстроенным тоном ответил Артамонов.

— Скажи, дорогой, машина поломается, ви будете ремонтировать или я?

— Ты будешь ремонтировать, ты, милый, а мы, три начальника и боевая подруга, до комендатуры пешком дойдем.

Гиргидава отпустил несколько энергичных выражений на своем родном языке. Видимо, ту же мысль выразил по-русски:

— Клянусь отца, товарищ полковник, Гиргидава всех хорошо довезет!

— Берешь на свою ответственность?

— Конечно беру. За машину шофер отвечает. Первый класс!

— А если первый класс, тогда почему ползешь, милый, как черепаха? Давай, жми на всю железку, не мотай душу...

Получив разрешение жать на всю железку, Гиргидава помчался вперед так, что полковник тут же тронул его за рукав: «Куда гонишь? Не кирпичи везешь», а Ястребилов вдруг обеспокоился: ну как лопнут эти проклятые рессоры, настроение будет испорчено, вся подготовка к приему начальства пойдет насмарку.

Но рессоры с двойными коренными листами пока выдерживали, и полковник, кажется, понемногу успокоился.

Дорога петляла между сопками, навстречу попадались машины с грузом, двухколесные и четырехколесные повозки, всадники, торжественно восседавшие на ишаках, целые вереницы смуглолицых велосипедистов в черных папахах, туркменских халатах, в круглых войлочных шапках. Проносились мимо пасущиеся на воле верблюды. С изогнутыми шеями и вислыми горбами они, презрительно оттопырив нижнюю губу, полуприкрыв глаза, гоняли жвачку и, словно по команде, поворачивали головы вслед за машиной. Кое-где попадались у дороги серые, похожие на волнующийся живой ковер, грязные и пропыленные отары овец. На выжженных солнцем склонах, казалось, ни травинки, ни кустика. Но верблюды и овцы что-то там находили. Не зря же их пасли здесь степенные чабаны в высоких тельпеках-папахах и помогавшие им, загорелые, как головешки, поджарые и проворные чолоки — подпаски.

Разговор сам собой пошел о самом главном — что на фронте, и Авенир Аркадьевич даже вставил удачную фразу: «Помните, товарищ полковник, что сказал Черчилль двадцать второго июня? Он сказал, что англичане никогда не пойдут на сговор с германским фашизмом. Такая позиция Англии для нас имеет решающее значение».

Полковник коротко хмыкнул, ничего не ответил, да и сказать было нечего, последние сводки Совинформбюро всем были хорошо известны.

«Позиция Англии» нисколько не уменьшала тревогу, таившуюся в душе: сообщение, что на смоленском направлении идут тяжелые бои, что открылось островское направление под Ленинградом, о боях на киевском направлении, о появившемся петрозаводском направлении — все это говорило о том, что наши части отступают по всем фронтам от Черного и до Белого моря.

Меняя тему разговора, полковник сказал:

— Вижу, скучаешь по России. Ничего, привыкнешь, и у нас покажется не хуже. Еще так понравится, не захочешь и уезжать. Золотые края!

Ястребилов дипломатично промолчал: какие тут, к черту, «золотые края»! Пыль набивается в глаза, в уши, в нос, в волосы, хрустит на зубах, лезет за воротник, в рукава. Стоит машине сбавить скорость, наваливается жара, машину догоняет целое облако, и тогда дышать становится совершенно нечем.

Ручейки пота сбегали из-под фуражки у полковника и даже у Байрамова, но оба они, да и Ольга Ивановна Кайманова, видимо, чувствовали себя в этом пекле вполне сносно. А Ястребилов страдал, немыслимо потея в своем кителе. Он не понимал, как можно хвалить выжженные солнцем горы и раскинувшиеся на сотни километров безжизненные пески пустыни Кара-Кум, если здесь все горит от нестерпимой жары?

У Авенира Аркадьевича уже начали мелькать огненные звездочки в глазах, когда наконец впереди показался поселок с разбросанными на обширном участке предгорья глинобитными и каменными домами, с чахлой пыльной зеленью, поблескивавшими вдоль улиц арыками, характерными для Средней Азии. Кибитки поднимались террасами и на склоны сопок. Ястребилов еще издали стал всматриваться в притулившееся на окраине поселка одноэтажное длинное здание комендатуры с окружающими его постройками, похожими на бруски из высушенной на солнце глины. Никак он не мог привыкнуть к мысли, что это и есть место его работы на долгие годы, а сейчас волновался: все ли там в порядке?

К комендатуре со стороны равнины примыкали обширные огороды, еще один признак военного времени, пришлось частично перейти на самообслуживание, обзавестись подсобным хозяйством.

Свернув на отходившую в сторону аула проселочную дорогу, остановились у небольшого мостика, перекинутого через глубокую рытвину. Клином расходящаяся от мостика впадина, в которой свободно уместился бы по самую крышу двухэтажный дом, хранила на дне самое большое благо, какое только может пожелать человек в этих краях, — глубоко спрятанное родниковое озерцо, отражавшее неяркую голубизну раскаленного неба и темные ноздреватые скалы. В этом озерце можно было даже поплавать, и Ястребилов, приходивший сюда ежедневно по утрам, заколебался, не предложить ли купание полковнику?

К его немалому удовольствию, полковник сделал это сам.

— Вот, Авенир Аркадьевич, чем мы тебя приворожим к нашим краям, — сказал он. — Объявляется курорт на десять минут. И да оставит в этом роднике каждый свою усталость. Ольга Ивановна, вам первое слово...

Ольга быстро спустилась вниз к воде, и, не успели мужчины выкурить по папиросе, появилась наверху, сияющая белозубой улыбкой, с влажными, гладко зачесанными волосами, с капельками влаги на ресницах и бровях. Ястребилов подавил тайный вздох, окинув Ольгу удивленным взглядом, устремился вслед за полковником вниз, к роднику. Купание не было запланировано, но оно могло самым существенным образом повлиять на самочувствие поверяющего. Вслед за полковником и капитаном спустились вниз умыться шофер Гиргидава и новый врач комендатуры Махмуд Байрамов.

Родник был настолько прозрачным, что на любой глубине просматривалось дно, усеянное галькой. Посредине темнело нагромождение камней, обросших густым мохом. Неожиданно у берега Ястребилов обнаружил в прозрачной воде самого настоящего краба. Так же, как сделал бы это его черноморский собрат, краб проворно побежал боком под камень, неся клешни перед собой.

Освежившись, все снова уселись в машину и покатили к комендатуре.

«Только бы Кайманов не подвел, вовремя встретил у ворот полковника, отрапортовал бы как следует».

Не успел комендант подумать о своем заместителе, как увидел Кайманова верхом на его Прогрессе, в сопровождении верхового коновода Оразгельдыева. Старший лейтенант не то что к воротам комендатуры — на окраину аула выехал встречать полковника. «А может быть, жену?» Ястребилов подивился сам себе: бывает же так — всю дорогу Ольга ехала рядом, и ему хоть бы что, никакого впечатления, а из родника вышла — ослепила...

«Эмка» остановилась. Авенир Аркадьевич со вниманием проследил, как оживленно встретила Ольга соскочившего с коня Кайманова.

«Пара что надо!» — сделал неожиданно для себя вывод Ястребилов, ощутив вдруг тоскливое чувство зависти.

Старший лейтенант точно по уставу вскинул руку к козырьку фуражки и четко доложил о том, что личный состав комендатуры несет службу согласно плану. Но все-таки в его докладе было что-то не то... Сам Авенир Аркадьевич доложил бы куда лучше...

Знакомясь с врачом Махмудом Байрамовым, Кайманов назвал себя, крепко пожал ему руку.

Ольга, что-то сказав мужу, направилась к огородам подсобного хозяйства. Полковник, забыв, что всю дорогу беспокоился о рессорах, пригласил высокого и тяжелого Кайманова в машину.

— Садись, Яков Григорьевич. Давно не бывал у вас, рад тебя видеть...

Самолюбие капитана было задето: с ним полковник Артамонов так запросто не говорил.

Едва машина полковника подкатила к воротам комендатуры, словно из-под земли вырос старший сержант, идеально заправленный, с противогазом через плечо, повязкой на рукаве. Подав зычную команду «Смирно», он доложил полковнику, что на комендатуре без происшествий, назвал себя: «Дежурный старший сержант Гамеза».

Полковник вышел из машины, принял рапорт и, довольно хмыкнув, разгладил усы.

— Вольно, — сказал он.

Пока что все шло без сучка, без задоринки, но судьба, видимо, подстерегала в этот день Авенира Аркадьевича.

Стоявший рядом с полковником Кайманов, заметив что-то в дальнем конце двора, вполголоса чертыхнулся.

— Что такое? — спросил Артамонов.

— Борька озорует, товарищ полковник. Весной принес с охоты козленка, жена соской выкормила. Вырос, на комендатуре держать стало невозможно. Отдали старухе Сюргуль в поселок. Так он как сорвется с привязи, бежит сюда и дает гастроль.

Ястребилов уже слышал вопли этого столь знаменитого козла. Черт его принес в комендатуру к приезду начальства! Капитан глянул на дежурного, чтобы тот немедленно принял меры, но события стали разворачиваться неотвратимо и с такой удивительной быстротой, что ничего уже нельзя было сделать.

По двору проходила прачка — полная женщина, с коромыслом и двумя ведрами. Направлялась она к видневшемуся в глубине двора круглому бетонированному колодцу.

На высокий дувал вскочил молодой горный козел с обрывком веревки на шее, спрыгнул во двор, подбежал к ней, потянулся за подачкой. Та махнула рукой, пошла своей дорогой. Козел отпрянул в сторону, с недоумением посмотрел вслед.

— Ну, держись, Ивановна, — с мрачноватым юмором сказал Кайманов. — Борька у нас завел порядок, чтоб никто мимо него без куска хлеба не ходил...

Не успел он договорить, как оскорбленный в своих лучших чувствах козел поднялся на стройные задние ноги, избоченился и, пригнув точеную голову к груди, стрелой помчался за обидчицей.

Капитан не увидел, куда пришелся удар. Ивановна, нелепо взмахнув руками, встала на четвереньки, ведра с грохотом раскатились по сторонам. Разъяренная прачка вскочила на ноги, занесла коромысло над головой. Борька подставил рога. Крак! Коромысло — напополам.

Ястребилова едва удар не хватил: «И это пограничная комендатура?.. Хозвзвод! Богадельня! Банно-прачечный трест!» Испепеляя дежурного взглядом, он едва произнес, заикаясь от гнева:

— Уб-б-б-рать!

Полковник хмыкнул, сделал вид, что ничего не заметил, принял от появившегося тут же и лихо откозырявшего старшины платяную щетку, принялся отряхивать пыль с гимнастерки и брюк. Привели себя в порядок Ястребилов и Байрамов.

— Махмуд Байрамович, — сказал капитан, — вас проводит старшина Галиев, покажет комнату, где вы можете разместиться. Получите в складе, все, что вам положено, и прошу ко мне на обед. Товарищ полковник, может быть, сейчас пообедаем? Все готово!..

— Э, нет, родной, сначала дела, — отозвался полковник. — Знаю я ваши обеды-ужины. Так наобедаешься и «мама» не скажешь. Пусть военврач устраивается, а мы пока обсудим кой-какой план, тогда уж можно будет и за стол.

Неловкость сгладилась, офицеры направились в канцелярию, но гастроли козла, оказывается, еще не кончились. С улицы донесся быстро приближающийся звонкий топот, заливистый лай, нетерпеливые вопли и повизгивание гончих псов.

По выражению лица Кайманова Ястребилов понял, что и эта кутерьма ему отлично знакома.

Капитан и полковник выглянули из-за глинобитного дувала и увидели, что это все тот же Борька лихо несется вдоль ряда кибиток, а вслед за ним из каждого двора выскакивает то шавка, то дворняга и с азартным воплем присоединяется к своре мчавшихся вслед за козлом собак. Добежав до комендатуры, козел, словцо на пружинах, взлетел на самый высокий дувал и горделиво прошелся по нему, пригибая голову к груди, направляя рога на преследователей, потряхивая от возбуждения коротким, торчащим кверху хвостом. Всем своим видом он словно бы говорил: «Что? Догнали? Нате-ка, выкусите!» Собачий лай дошел до неистовства. Псы покрупнее с ревом бросались на дувал. Шавки, захлебываясь, верещали от злости, но Борька стойко оберегал свои позиции, прохаживаясь по дувалу, бесстрашно направляя рога на собак.

— Ах, стервец, ах, негодяй! — явно любуясь им, сказал Кайманов.

«Кто? Кто допустил? Ко-мен-да-ту-ра — и вдруг этот проклятый козел?.. Позор! Надо же, как раз в день приезда начальника отряда!» — Капитан Ястребилов готов был плакать от обиды. Весь свой гнев он мысленно обрушивал на дежурного старшего сержанта Гамезу и старшину резервной заставы сверхсрочника Амира Галиева. Кайманов тоже хорош! Распустил личный состав! "Нельзя даже на сутки отлучиться.

Только присутствие полковника мешало Ястребилову высказать своему заместителю все, что он о нем думал. У ворот появилась Ольга с пучком моркови в руках.

— Борь! Борь! Борь! — позвала она.

Козел спрыгнул с дувала, во всю прыть бросился к ней, доверчиво уткнулся мордой в руки Ольги. Та схватила болтавшуюся у него на шее веревку.

— Оля, отведи этого бандита хозяйке! — крикнул Кайманов.

Ястребилов глянул в ту сторону, куда указывал старший лейтенант, увидел высокую и сухую в темно-красной национальной одежде старуху Сюргуль, беспокойно топтавшуюся у ворот комендатуры.

Болезненно переживавший инцидент с козлом, Ястребилов все же заметил, что на полковника эта история не произвела ни малейшего впечатления, он просто не обратил на нее внимания и лишь мельком посмотрел в сторону старой Сюргуль.

— Пойди-ка, Яков Григорьевич, сам, — сказал полковник, — возьми с собой солдата, пусть отведет козла. Посмотришь, нет ли там у вашей Сюргуль гостей, и приходи.

— С Олей отведем, — отозвался Кайманов. — Кстати, у меня к Сюргуль разговор есть.

Ольга уже направлялась с послушно бежавшим Борькой к воротам комендатуры, Кайманов пошел вслед за нею. Капитан решил воспользоваться его отсутствием, чтобы продемонстрировать полковнику заготовленный номер программы. Едва они с Артамоновым вошли в канцелярию, раздался стук в дверь, и через порог шагнул бравый туркмен с орлиным взглядом, молодцеватой выправкой. Живописный чекмень ловко сидел на нем, подчеркивая линии стройной и сильной фигуры. На голове белая папаха-тельпек, на груди — крест-накрест — два охотничьих патронташа.

Охотник шагнул к полковнику, приложил темную, вывернутую ладонью вперед руку к белоснежной папахе, выпучил глаза и с сильным акцентом рявкнул что было духу:

— Товарищ полковник! Дружинник Чары Мурад прибыл за получением приказа на охрану границы!

— Хорошо Чары Мурад, хорошо, — с удовлетворением отозвался Ястребилов. — Как себя чувствуешь, дорогой Чары Мурад?

— Хорошо себя чувствую, товарищ капитан!

— Машкала кургум ми? Здорова ли семья?

— Кургум якши, товарищ капитан.

— Обедал ли, товарищ Чары Мурад? Все ли у тебя в порядке?

— Обедал, товарищ капитан, все у меня в порядке.

— Ну иди, дорогой товарищ Чары Мурад. Хорошенько охраняй свой объект.

— Так точно, товарищ капитан, хорошо буду охранять свой объект.

Чары Мурад грозна посмотрел на полковника, надвинул на брови белую папаху, повернулся налево кругом и, со стуком вгоняя в пол каблуки сапог (не местных чарыков, а сапог), прямо из-под благословения капитана Ястребилова отправился охранять свой объект.

— Каков орел, а? Золото, не дружинник! — воскликнул капитан. — Кузнец из соседнего аула, голыми руками подковы гнет. Я только прибыл на комендатуру, Мурад тут же пришел, просит: «Разрешите принять участие в охране границы». Спрашиваю у председателя поссовета: «Кто такой?». А он: «О! — говорит, — Чары Мурад такой дружинник, за одну ночь десять нарушителей поймает».

— Десять, говоришь? — переспросил полковник. — Ну ладно, ладно. Что стараешься, это хорошо...

Он доверительно коснулся пальцами руки Ястребилова.

— Пока нет никого, расскажу тебе притчу. Был у меня знакомый... Как его?.. Забыл фамилию! Ладно, неважно. Так он, стервец, до того любил начальству пыль в глаза пускать — медом не корми. Все у него дураки, он один умный. Так пустобрехом и звали.

Ястребилов почувствовал, что краска заливает лицо.

— Да ты не обижайся, я ж но про тебя, это про него, как его?.. Тьфу! Совсем из головы вон! Кстати, насчет номеров на боевом расчете... тоже зря затеял. Оставь это... Нам нужны живые люди, а не номера. Ага, вот и Кайманов идет! Кайманову мы не скажем, что у нас этот балбес дружинник был. Я ж его хорошо знаю, твоего Чары Мурада. Больше в чайхане сидит, чем на границе бывает. Надо еще проверить, по какой статье порченный, почему ни на фронт, ни в армию не берут. Ну ладно, ладно... Сумеешь его добрым дружинником сделать — слава тебе. Экий бугай, шея с телеграфный столб!

Ястребилов, проклиная и себя и Чары Мурада, смотрел в окно, наблюдая, как его бравый дружинник, покачивая плечами, пересекает двор. У ворот его остановил Кайманов, что-то спросил. Тот ответил. Кайманов направился к зданию комендатуры.

Артамонов похлопал капитана по плечу.

— Ничего, ничего, — посмеиваясь, сказал Аким Спиридонович, — насчет притчи я тоже Кайманову не скажу. А то он и мне житья не даст, этого Чары Мурада так взгреет, только дым пойдет!..

Уязвленный Ястребилов ничего не ответил. В канцелярию вошел старший лейтенант Кайманов, прикрыл за собой дверь.

— Давайте-ка поговорим о серьезных делах, — сказал полковник. — Прежде всего, нам с вами предстоит досконально проверить показания Клычхана. Сведения, переданные им, полностью совпадают с теми, которыми мы уже располагаем. Несмотря на то, что он правильно сообщил нам координаты минированного моста и щели Даш-Арасы´´, не менее важно установить личность его самого. Я поддерживаю ваше предложение, капитан, — полковник обернулся к Ястребилову, — этим делом займется старший лейтенант Кайманов. Только смотри, Яков Григорьевич, чтоб не вызвал ни самого малого подозрения. Надо будет проверить вот эти и эти районы. — Он подошел к карте: — Здесь и здесь. Не обязательно ждать гостей из-за рубежа. Может активизироваться всякая сволочь на нашей стороне, пособники контрабандистов, байские прихвостни. Уже организовываются банды с антисоветской программой и просто без программы. Кое-где скрываются в пустыне дезертиры. Такие очаги будем выявлять в самом начале их зарождения. Тебе же, комендант, придется в скором времени возглавить чрезвычайно важную операцию, которая начнет разворачиваться здесь, на Даугане. Детали узнаешь на совещании, а пока готовь комендатуру к встрече высокого начальства. Она у тебя и без того должна быть на все случаи жизни готова...

— Так точно, товарищ полковник, комендатура готова, — отрапортовал Ястребилов.

Полковник еще добрых, полчаса спрашивал Ястребилова и Кайманова, что сделано к приезду начальника войск, наконец сказал:

— Ладно, веди обедать, давно грозился...

Согласие полковника отобедать вернуло хорошее настроение Авениру Аркадьевичу. Но судьба приготовила ему в этот тревожный день еще одно испытание.

Едва вышли на крыльцо, как увидели направлявшегося к ним вновь прибывшего на комендатуру врача Махмуда Байрамова, о котором капитан, честно говоря, позабыл. Новая военная форма топорщилась на Байрамове, в руках у Махмуда туго набитая чем-то противогазная сумка и почему-то ракетница. Вид у новоиспеченного военного — самый обескураженный.

Увидев офицеров, с которыми вместе приехал на комендатуру, Байрамов и обрадовался и почему-то смутился, не зная, куда девать свою ношу. Из сумки выпало несколько сигнальных ракет.

Артамонов присмотрелся, не удержался от удивленного восклицания. Ястребилов, догадавшись, что Байрамов оказался жертвой какого-то недоразумения, стал из-за спины полковника подавать врачу знаки, чтобы убрал сумку с глаз долой. Тот понял, еще больше смутился, сунул ракетницу за поясной ремень, стал подбирать ракеты.

— Давайте ваше хозяйство, — не моргнув глазом, сказал Кайманов и принялся ему помогать.

Байрамов передал ему вместе с сумкой и ракетницу таким движением, как будто она жгла ему руки.

— Берите, пожалуйста! Вот спасибо! Получал — думал: «Как буду такое личное оружие носить? Двустороннюю грыжу наживу!»

— Кто выдавал? — нахмурившись, спросил Артамонов. — Начальник боепитания? Как его фамилия?

Байрамов совсем смутился:

— Фамилию я не запомнил. Кажется, Ковтун. Но то, что выдавал начальник боепитания, это точно, так и завскладом говорил.

— Расскажите, как это получилось, — попросил Кайманов, а Ястребилов, мысленно проклиная и Байрамова, и Ковтуна, и Кайманова впридачу, лихорадочно придумывал, как отвести гнев начальства. Что за несчастный день! Все было так хорошо задумано. Комендатура должна была предстать образцом воинской дисциплины, а тут — козлы, дружинники, ракетницы. Все как нарочно! Как будто кто-то специально подстроил!

— Понимаете, — охотно сообщил Байрамов, — раз меня призвали, ай, думаю, надо, наверное, какой-такой наган получать. Пошел к начальнику боепитания, выписал он мне пистолет и сорок патронов. А старшина завскладом вот эту пушку с полки достает и патроны к ней в руку толщиной. Я ему: «Возьми, пожалуйста, обратно, дай что поменьше», а он: «Что в накладной написано, то и выдаю. Принять обратно не имею права».

Долго сдерживавшегося Артамонова, наконец, прорвало:

— Ах он, сукин сын! Ах, негодяй! Ишь, шуточки шутит! Капитану медслужбы ракетницу и сорок ракет! Да я его!.. Комендант, веди!..

Авенир Аркадьевич мучительно вспоминал, что это за Ковтун, который так шутит. Сам он, приняв комендатуру, был настолько занят все это время, что, кажется, так ни разу и не видел своего начальника боепитания.

Ничего не поделаешь, пришлось вести полковника к нашкодившему Ковтуну.

Артамонов решительно распахнул дверь.

Навстречу ему из-за стола, заваленного бумагами, поднялся длинный, кадыкастый и белобрысый младший техник-интендант, простодушно заморгал белесыми ресницами. Видно было, что столь представительная делегация застала его врасплох. Но Ковтун, видимо, мгновенно сообразил, в чем дело: лицо его стало еще более удивленным и простодушным. Он вышел из-за стола, отрапортовал:

— Товарищ полковник, произвожу выдачу боепитания. Докладывает младший техник-интендант Ковтун.

«Ну, сейчас будет!» — только и подумал Ястребилов. Капитан лихорадочно покусывал изящный тонкий ус, придумывая, как отвести: удар.

Махмуд Байрамов выглядел обескураженным: первый день службы и такая неприятность. Ждал грозных событий и Кайманов.

Полковник, зловеще прищурившись, несколько секунд молча смотрел на Ковтуна.

— Так как, ты говоришь, твоя фамилия? — неожиданно спокойно спросил он.

— Ковтун, товарищ полковник. Техник-интендант Ковтун.

— Ага, Ковтун. Ну, как у тебя, техник-интендант, дела? Работаешь?

— Так точно, товарищ полковник, работаю.

— Ну, работай, работай... Это хорошо... А зачем ты, родной, военврачу вместо пистолета ракетницу выдал? А? Да еще сорок ракет? Ну-ка, скажи?!

Ковтун снова поморгал белесыми ресницами, полуприкрыл хитрые, блеснувшие усмешкой глаза, два раза молча развел руками, как будто собирался лететь.

— Так, товарищ полковник! — воскликнул он с искренним огорчением. — Товарищ военврач! То ж вы не ту накладную взяли! То ж я для резервной заставы выписывал. Давайте скорийше вашу пушку. Вам же по штату «Тэ-Тэ»[26] положен.

Артамонов, не спуская глаз с Ковтуна, энергично погрозил ему пальцем.

— Ох ты и плут! Ишь, какое дело придумал! Никогда больше не делай так, нехорошо...

Авенир Аркадьевич, увидев такую реакцию полковника, мгновенно воспрянул духом и уже с веселым, даже радостным настроением слушал, как оправдывался техник-интендант. А тот, смекнув, что гроза миновала, сам привязался к полковнику, как смола, подсовывая ему накладные, раскрывая и выкладывая на стол книги записей, нудно и с убийственной обстоятельностью объясняя, где, когда, что и кому выдавал:

— Да я зараз, товарищ полковник, все бумажки, как банкноты, на просвит буду разглядывать! Да вы посмотрите, товарищ полковник, вот же они — накладные... Разве ж я когда что кому не так выдавал?

Байрамов настолько обрадовался, что ему не надо таскать с собой ракетницу, да еще целую сумку ракет, что тут же взял все из рук Кайманова и положил на стол Ковтуну.

— Ай, товарищ полковник, — сказал он. — Большое спасибо! Скажите, зачем врачу пистолет? Может, совсем не надо? Пусть лучше на складе лежит.

— Э-э, нет, родной, — возразил Артамонов. — Надел военную форму, вооружайся. У нас, конечно, не Западный фронт, но пистолет нужен. Вся война — накоротке. Идешь, а в тебя целят, то в затылок, а то — в висок. Одной рукой оперировать будешь, а другой отстреливаться. Так что «Тэ-Тэ» пригодится...

— Берите, берите, — поддержал Ястребилов. — Дам вам наставление, потом придете ко мне, сдадите экзамен по материальной части.

Капитан Ястребилов снова обрел спокойную уверенность, тайно ликуя, что сегодня полковник раскрылся перед ним во всей своей сути — добряк!

Но Артамонов будто подслушал его мысли.

— Комендант верно говорит, — одобрил он. — В любом деле экзамен — основа основ. Я ведь к вам насчет того и приехал. Не хотел к ночи говорить тебе, капитан, чтоб спал спокойно, да, видно, к слову пришлось. Завтра, на рассвете, начнешь сдавать мне экзамен по своему участку. Поскольку ты — человек новый, у тебя должны быть вопросы. Не обессудь, спрошу тонкости службы поста ВНОС, опознавательные знаки и силуэты чужих и наших самолетов. Подготовься отвечать марки и технические данные иностранных автомашин, свои тоже не забудь, всякие там служебные и дорожные премудрости, и — не вообще, а конкретно, со знанием дорог, кяризов, колодцев и рельефа по обе стороны рубежа...

Полковник доверительно взял Ястребилова за пуговицу, приблизился к нему:

— Начальству округа и общевойсковым командирам мы должны так представить твой Дауган, чтобы комар носа не подточил! А если что не знаешь, вон Яков Григорьевич подскажет: тут родился и вырос... Так что ночью проверим, как службу несете, а утречком по холодочку и начнем благословясь с участка первой заставы...

Глаза полковника смотрели из-под пышных бровей озабоченно и вместе с тем весело.

Ястребилов мысленно присвистнул: «Вот это подарок! Да будь комендант Ястребилов семи пядей во лбу, попробуй изучи такой сложный горный участок за тот срок, что он тут. Только экзаменов и не хватало!»

* * *
Проводив полковника в отведенную для него комнату, Ястребилов вышел подышать вечерней прохладой, такой желанной после знойного дня.

Что говорить, дал задачу полковник! Будут вместе с Каймановым водить его, коменданта, по участку и объяснять: «Вот это — гора, а это — сопка, это — дорога, а это — пограничная вышка...» Черт знает что! Спрашивается, зачем здесь, в Средней Азии, знать силуэты немецких самолетов, что они, сюда долетят? А проверка службы поста ВНОС? Да они же там сутками спят, делать им нечего.

Авенир Аркадьевич, не находя выхода скверному настроению, все придумывал доводы против унизительного, с его точки зрения, экзамена, придуманного полковником, слушал непривычные и после месяца службы здесь звуки среднеазиатской ночи.

В ауле было тихо, и в этой тишине далеко разносились удары по каменистой земле то ли ломом, то ли мотыгой, потом — шарканье железной лопаты по камням, кто-то выбрасывал комья земли, потом — снова частые звонкие удары...

«Кто это трудится так поздно, людям спать не дает?» — подумал капитан, направляясь к дувалу, от которого по склону сопки уже лепились кибитки аула. С того места, где он остановился, была хорошо видна кибитка Сюргуль, ее разделенный на гряды мелек — земельный участок. Присмотревшись, Ястребилов разглядел во дворе старухи высокую фигуру замкоменданта, неизвестно по каким причинам решившего заняться земляными работами. Кайманов трудился, не обращая ни на кого внимания. Он с силой вгонял кирку в заклеклую каменистую землю, выворачивал ее кусками, а там, где с одного раза дело не шло, снова гвоздил киркой.

Старуха Сюргуль тут же отбрасывала лопаткой к дувалу камни и сухие комья, старательно помогая старшему лейтенанту.

Широкий арык, соединявший водовод с верхней частью мелека, рос на глазах, подбираясь к грядкам.

Ястребилов некоторое время наблюдал за работой Кайманова. Именно этот человек, по мнению Авенира Аркадьевича, «одомашнил» комендатуру. Вот кто виновник того, что сегодня весь день приезда полковника на Дауган пошел кувырком!

— Честь труду, товарищ старший лейтенант! — подойдя ближе, окликнул Якова Ястребилов,

— А-а, товарищ капитан, — отозвался Кайманов. — Спасибо на добром слове. — Он еще ожесточеннее стал гвоздить землю киркой, потом взял лопату и принялся выравнивать наклонные стенки арыка, выбрасывать щебень и камни. — Что ж стоите? Давайте, включайтесь. Тут и осталось всего-ничего...

Ястребилова покоробило от такого приглашения: «В довершение к экзаменам не хватало еще арыки копать».

— Послали бы красноармейцев старухе помочь, — сказал Ястребилов. — Зачем самому-то?..

— Людей нет, — отозвался Кайманов. — Сначала думал послать, а кинулся — посылать некого. Кто из наряда, кто в наряд. Пришлось самому.

— У нас такие дела, не до старухи, — заметил Ястребилов.

— Это верно, — согласился Кайманов, — только у нас всегда такие дела...

Ястребилов подумал, что Сюргуль, возможно, понимает по-русски.

— Если пообещал — сделать надо, — снова принимаясь за кирку, сказал Кайманов. — Для нас ее арык — тьфу, а для нее — вопрос жизни. Так что пытаюсь двумя руками поддерживать пограничный авторитет. Давайте, включайтесь.

«А что?» — неожиданно для себя подумал Ястребилов. Он видел, что работы, и правда, осталось не больше чем на десять — пятнадцать минут. А молва о том, что новый комендант помогал старухе курдянке, отнюдь не повредит...»

Капитан снял ремень, надел его через плечо, поплевал на ладони, взял лопату, принялся расчищать и выравнивать арык.

Старая Сюргуль, потрясенная вниманием Кайманова и Ястребилова, то принималась смеяться, то предлагала выпить тут же, у арыка, зеленый чай, а когда арык был закончен и Кайманов, прорубив последнюю перемычку, пустил по нему воду, всплеснула руками и, метнувшись в кибитку, тут же вышла с двумя парами искусно связанных красно-белых шерстных носков.

— Ай, баджи, баджи, — сказал Яков. — Ну зачем ты? Мы же тебе не за плату сделали арык. Оставь себе. Продашь — купишь, что в хозяйстве нужно, замуж ведь выходишь.

Кайманов отряхнул пыль с сапог, надел ремень, словно между прочим добавил:

— Забыл у тебя спросить, что это жениха твоего, Хейдара, не видно?

Сюргуль что-то сердито проворчала себе под нос.

— Ай, второй день нету его, — сказала она вслух, — поехал в город, надо, говорит, немного денег привезти.

— Никак, поссорились? — с улыбкой спросил Кайманов. — Скоро ли приедет?

— Откуда я знаю? Говорил, будет на текинском базаре табаком торговать. Продаст табак, приедет...

— Когда вернется, скажи — звал я его, дело у нас к нему, пусть зайдет.

— Болды, Ёшка, скажу...

Кайманов весь разговор перевел Ястребилову, тот снисходительно выслушал, рассматривая подарок.

— А мне-то за что? — спросил капитан.

— За уважение к старой женщине, — пояснил Кайманов. — Она говорит: двое мужчин, да еще два таких больших начальника, сделали ей, курдской женщине, арык! За это, говорит, можно отдать все носки, какие только она связала в своей жизни.

— Ну зачем же так много, хватит и одной пары, — рассмеялся Ястребилов.

— Говорит, — продолжал переводить Кайманов, — теперь сам Алла Назар — башлык колхоза будет с нею за руку здороваться. Кстати, я с ним договорился, чтобы сегодня дал воду на ее мелек.

Сюргуль, смеясь и плача от счастья, проводила их до самой ограды. У ограды все трое остановились, прислушиваясь. Башлык Алла Назар не подвел, по водоводу к арыку шла вода.

Опустившись на колени, будто не веря глазам, старуха погрузила обе руки в мутный журчащий ручеек и так и осталась возле своего арыка, бормоча что-то себе под нос, счастливая и растерянная.

— Ну, теперь ей хватит переживаний до утра, — довольный собой и Каймановым, сказал Ястребилов.

Эта история немного развлекла Авенира Аркадьевича, но ненадолго: как ни оттягивай время, а надо садиться на всю ночь за топографические карты участка, а завтра с утра тащиться вместе с полковником на самые дальние заставы комендатуры.

Они вышли на каменистую улочку аула, из темноты донесся цокот копыт по камням, вслед за ним срывающийся мальчишеский голос:

— Яш-улы! Ёшка-ага! Бярикель. Яш-улы!

Кайманов и Ястребилов остановились.

— Это я, Рамазан! Погоди! Большую новость тебе скажу.

Ястребилов уже знал, что «яш-улы» — уважительное обращение, означающее в переводе «большие годы». Включив свой следовой фонарь, с которым не расставался в темное время суток, он направил луч света в темноту, и они увидели шатающегося от усталости ишака, а на нем седого от пыли, словно осыпанного мукой, тощего и поджарого туркменского парня.

Спешившись, он подошел к командирам, едва переставляя одеревеневшие ноги.

— Что случилось, Рамазан? Откуда ты? — с тревогой спросил Кайманов, обнимая юношу рукой за плечи, увлекая его за собой.

— Бандиты напали на нас с Ичаном, яш-улы, унесли четырех овечек.

Рамазан говорил по-русски, чтобы его понимал новый комендант.

Ястребилов догадался: из-за того, что кто-то украл колхозных овец, чолок не отправился бы в такой долгий путь к комендатуре. Кайманов, увлекая Рамазана во двор, взял понуро мотавшего головой ишака за недоуздок, повел за собой.

— Почему на заставу Дауган не пошел, лейтенанту Дзюбе не сказал? — спросил он Рамазана.

— Следят. За всеми, кто ходит на заставу, следят. Могут убить.

— Да кто следит-то?

— Люди Аббаса-Кули. Он сам к отаре приходил. Я узнал его след.

Вокруг было темно, и только у ворот комендатуры в дежурном помещении да перед канцелярией горели фонари «летучая мышь» (движок электростанции выключали рано). Рамазан даже здесь, среди пограничников, настороженно озирался.

— Дежурный! — приказал Кайманов. — Позаботьтесь об ишаке. А ты, Рамазан, прежде чем отдыхать, пойдешь с нами, расскажешь все подробно начальнику отряда!..

ГЛАВА 5. ДОРОГИ ВОЙНЫ

По неспешным зеленоватым волнам у самого форштевня сейнера движется тень крестовины антенны. Придерживаясь за леерное ограждение, Андрей смотрит на эту тень, с шорохом скользившую по бегущей навстречу воде, щурится от солнечных вспышек, играющих на поверхности волн, вдыхает запах выхлопных газов дизеля, навеваемых с кормы ветром.

Ветер не приносит прохлады. Жарко. Пустынно. Только за кормой крикливые чайки кружатся над косяком рыбешки, оглушенной винтами сейнера, одна за другой пикируют в волны, хлопая изогнутыми крыльями, взмывают вверх, да нет-нет и высунется поблизости от корабля круглая темная морда каспийского тюленя. И снова — лишь однообразное движение неторопливых волн оттуда, где темными черточками разбросаны по всему видимому пространству какие-то суда, да мерный стук двигателя, да резкие крики чаек, усиливающие ощущение необъятной шири, раскинувшейся до самого горизонта.

Запах газойля, смешанный с исконно морским запахом просмоленных канатов и сетей, йодистым запахом водорослей и всепроникающим запахом рыбы, — все это навевало неясные воспоминания о той поре, когда усы едва пробивались на верхней губе, а сердце рвалось в неведомые края. Но этот же запах — тяжкое дыхание танков и тягачей — преследовал Андрея на фронтовых дорогах, в лесах и полях, где шли бои, где с воем и рычанием ползло по дорогам дышащее огнем и газойлью многоликое чудовище, именуемое военной техникой.

На фронте, в чаду выхлопных газов, в смраде артподготовок, дыме пожарищ сшибались десятки и сотни танков, летели под откос тягачи и машины, составы вагонов. А здесь мирная рыбацкая флотилия развесила по всему горизонту дымную кисею газов, как будто не было ни войны, ни фронта, ни гибели десятков и сотен тысяч людей.

Когда приходит такая огромная беда, как война, жизнь смещается, переходит из-под кровель домов на бесконечные дороги, где по бесчисленным проселкам и тропам, лесам и болотам, столбовым трактам и шоссе, по морям и рекам все движутся и движутся десятки и сотни тысяч людей, отмеривающие — одни с запада на восток, а другие с востока на запад — десятки, сотни и тысячи километров.

Дороги, дороги, переполненные людьми, военные пути-дороги... На земле, на воде, в воздухе — везде фронтовые дороги. Несут они всего лишь в двух направлениях — на фронт и от фронта — целые эшелоны судеб и каждую отдельную судьбу...

Вера и Лена, жена и дочь, остались там, на этих истерзанных войной, опаленных смертью дорогах. Андрей не мог, не хотел верить в то, что сказал Богданов. Но он знал, что тот сказал правду: слишком долго Марийка и начальник госпиталя не давали ему поговорить. «В машину было прямое попадание бомбы...» Но почему сам он, кадровый военный, старший политрук, отстоявший заставу, сумевший сохранить сводный отряд, вывести его из окружения, выбить немцев с железнодорожной станции, спасти эшелон с советскими людьми, оказался за тысячи километров от фронта? Как он очутился здесь? Куда едет? Зачем? Он должен быть там, где сейчас все, кто способен держать оружие, мстит за своих близких, истребляет врага. Андрей не мог понять, почему он едет не на фронт, а от фронта? Кто именно так решил его судьбу? Врачи? Что значит «ограниченно годен»? Что значит фраза военкома: «Посылаем вас на ответственное направление, война идет не только на западе»? Андрей считал заверение военкома лишь попыткой утешить его, хотя он не нуждался в этом.

Мерно постукивает дизель. Блики солнца, прыгающие по волнам, слепят глаза. Морской ветерок навевает запах моря и сетей, запах выхлопных газов. На небе ни облачка. Солнце палит немилосердно.

Из рулевой рубки вышел высокий, жилистый парень в матросской тельняшке и мичманке с «крабом». Это — Боря. Несмотря на то что ему всего семнадцать Лет, он исполняет на сейнере обязанности боцмана. И здесь, на рыболовной флотилии, остались только старики, женщины да вот такая зеленая молодежь.

Разминая папироску, Боря едва сдерживался, чтобы выглядеть солидно и не улыбнуться просто так, без причины, только потому, что стоит отличная, хотя и жаркая, погода, а рядом — старший политрук погранвойск, фронтовик, с которым очень даже лестно поговорить.

— В Красноводск скоро придем? — спросил Андрей.

— А вот зайдем на плавбазу и потопаем в Красноводск.

— На какую еще плавбазу?

Самохина уже изрядно тяготило это путешествие. В бакинском порту ему предложили плыть на рыбацком сейнере, и он согласился только потому, что рассчитывал прибыть в Красноводск на целые сутки раньше рейсового теплохода.

— Да на нашу, рыбфлотилию. Знаете теплоход «Сухона»? Целый консервный завод на борту. Там одна смешная история получилась. — Боря подарил Андрею одну из своих ослепительных улыбок и от всей души хохотнул: — Морячок эпроновец с водолазного бота на плавбазе с нашими девчатами прогулял, а его команда и утопала в Красноводск. Баб-то у нас полфлотилии. Так он теперь Христом богом просит зайти, подкинуть до своих, они там на какой-то другой участок моря работать пойдут.

— Откуда такие точные сведения? — с едва скрываемым раздражением спросил Самохин. Не хватало еще потерять несколько часов из-за какого-то гуляки эпроновца.

— А у нас радиосвязь! — радостно сообщил Боря. — А как же! Наш «Псел», поди, перед самой войной на воду спустили: новехонький.

Боря тут же принялся расписывать Андрею еще какие-то исключительные качества своего сейнера, на котором, как нетрудно было догадаться, плавают только настоящие моряки, но Самохин не слушал его, мысленно проклиная и плавбазу, и радиосвязь, и так некстати подвернувшегося эпроновца.

— А вон уже «Сухона»! — сказал Боря.

Самохин пока что видел лишь какое-то сизое марево на горизонте, похожее на дымовую завесу, развешанную над морем. Никакой «Сухоны», по его мнению, там не было.

— Вы в отпуск, товарищ старший политрук? — спросил Боря.

— В отпуск, парень, в отпуск, — с горечью сказал Самохин, — отпустили на неделю...

— А потом опять на фронт?

— А потом опять на фронт...

Не мог же Самохин сказать этому парнишке, весь облик которого не вязался с понятием «боцман», что в такое тяжелое время, когда все едут на фронт, кадровый пограничник, да еще в звании старшего политрука, едет просто служить в глубокий тыл на среднеазиатскую границу.

— А вот меня не берут на фронт, — как-то потускнев, со вздохом сказал Боря. — Три раза убегал, с эшелонов снимали. На четвертый военком сказал: «Еще убежишь — под суд отдам». Вот и ловлю рыбу. Тоже ведь для фронта? А? Верно, товарищ старший политрук?

— Верно, Боря, верно, — уже тяготясь разговором, отозвался Андрей.

Его окликнули:

— Товарищ пограничник! Зайдите сюда!

Самохин оглянулся. Приглашал его к себе в рубку капитан сейнера, сивоусый, с прокаленным на солнце медным лицом, на котором усы и брови казались алюминиевыми.

В рубке, застекленной с четырех сторон, у штурвала дивчина, загорелая и плотная. Она повернулась к Самохину всем широкоскулым, монгольского типа лицом, кивнула в знак приветствия, вновь уставилась на шевелившуюся картушку компаса. Капитан сделал знак Самохину подождать, обратился к дивчине:

— Зульфия-ханум, иди поднимай на вахту Саодат, я пока у штурвала сам постою.

Когда девушка вышла, по-военному взял под козырек, представился:

— Капитан Садыков...

— Я знаю, что вы капитан, — не очень дружелюбно сказал Самохин, собираясь высказать претензию за потерю нескольких часов из-за какого-то гуляки эпроновца.

— Вы меня не так поняли, — прервал его Садыков. Он снова взял под козырек: — Заместитель начальника комендатуры Красноводска капитан Садыков. Провожу операцию. У меня к вам просьба: не проявлять никакого интереса к пассажиру эпроновцу, которого сейчас примем с «Сухоны».

Он показал Андрею удостоверение личности. Это в корне меняло дело. Но Самохин все-таки сказал:

— Могли бы раньше предупредить.

— И сейчас не поздно, — ответил Садыков. — Надеюсь, вы поняли: у эпроновца должно создаться впечатление, что пограничники им не интересуются.

— Понятно. Я вам больше не нужен?

Садыков молча кивнул. В рубку вошла женщина средних лет, такая же темнолицая, как и Зульфия, молчаливая и сосредоточенная, заняла место у штурвала.

Самохин вышел на палубу. Спускаться в кубрик не хотелось: здесь хоть продувало ветерком, а там духота, деваться некуда...

Сейнер приблизился к плавбазе, метрах в ста застопорил машину, покачиваясь на волнах.

Самохин отчетливо видел, как с плавбазы спустили шлюпку, в нее сели три гребца, рулевой на корму. Оттолкнувшись от борта, гребцы дружно опустили весла на воду, направляясь к «Пселу». Солнце отражалось от яркой пленки воды, стекавшей с весел, и от этого казалось, что шлюпка, мерно поднимаясь и опускаясь на волнах, взмахивает блестящими прозрачными крыльями.

Андрей издали пытался определить, кто же из моряков, сидевших в шлюпке, объект столь пристального внимания самого замкоменданта Садыкова. Рыбаки гребли распашными веслами, и уже одно то, что число гребцов было нечетным, говорило — один из них должен высадиться. Который? Андрею видны были загорелые затылки да спины в белых полотняных рубахах. Ну, конечно, тот, что сидит на носовой банке. Вот он вытащил весло из уключины, повернулся к сейнеру. Еще через некоторое время Андрей увидел его лицо и фигуру. Все точно так, как и должно быть у моряка водолаза, — шея, как у борца-тяжеловеса, грудь колесом (только водолазные доспехи и носить), литые плечи. Улыбка такая же белозубая, как у Бори-боцмана. Физиономия простецкая, с выгоревшими бровями, пшеничным чубчиком, высовывающимся из-под козырька мичманки. «Что ж, рубаха парень, — подумал Самохин. — На фронт бы его, немцев через себя штыком кидать!» Эпроновец наклонился за чемоданом... Так, небольшой, спортивного вида чемоданчик... Спустя минуту на борт сейнера легли загорелые руки с толстыми пальцами, показалось обгоревшее на солнце улыбающееся лицо.

— Принимайте пополнение! — Эпроновец легко и пружинисто перебросил сильное тело через борт «Псела», ловко подхватил брошенный вслед чемодан: — Спасибо, братишки!

На Андрея глянули наивные голубые глаза. Губы эпроновца сами раздвинулись в смущенной улыбке.

— Иван Белухин... Спасибо, что завернули, братцы, — поблагодарил он. — Такой случай вышел!..

— Мы все ваши случаи наизусть знаем, — высунувшись из рулевой рубки, ворчливо сказал Садыков. — Вот они где у меня, эти случаи, — резанул он себя ребром ладони по горлу. — Человек из-за тебя в порт опаздывает.

Капитан спрятал седую голову в рубке, стал негромко отдавать приказания в переговорное устройство. Андрей сдержанно ответил на приветствие водолаза и, не обращая на него внимания, отвернулся, разглядывая удаляющуюся плавбазу.

— Капитан! — крикнул новый пассажир. — Есть работа?

— Есть! — отозвался Садыков. — Иди подушку ухом давить. Поднимем, будешь чинить сети.

— Добре! — Белухин, прогрохотав каблуками по трапу, спустился в кубрик.

После обеда, когда эпроновец, выспавшись и отменно поработав ложкой, принялся вместе с Борей-боцманом и еще двумя рыбачками сноровисто перебирать сети, Самохин, в свою очередь, спустился в кубрик сейнера, где оставался до самого Красноводска.

* * *
Красноводский порт встретил запахом нагретой солнцем нефти, тучами мух, немыслимой жарой.

Когда «Псел» медленно подходил к пирсу, выбирая свободное место у причала, Андрей издали увидел на берегу солдата пограничника, отметив про себя тайную тревогу в поведении эпроновца. Озираясь по сторонам, Белухин перебежал от кормы до бака сейнера, вернулся к рулевой рубке, взобрался на лебедку, придерживаясь за мачту, и закричал:

— Ушли! «Альбатрос» ушел! А за нарушение трудовой дисциплины — под суд!

Едва дождавшись, когда «Псел» причалит, Белухин со своим чемоданом в руках прямо с борта прыгнул на пирс и еще некоторое время вертел головой, надеясь увидеть свой бот или кого-нибудь из членов команды.

Крайнее напряжение нервов чувствовалось в его движениях, но ни Самохин, ни встречавший их солдат-пограничник не проявили к нему никакого интереса, и Белухин заметно успокоился.

— Спасибо, братишки, хорошо довезли! — весело крикнул он команде сейнера. — До свидания, товарищ старший политрук! — попрощался с Андреем. — Пойду в портнадзор своих искать.

— Счастливого пути, — ответил ему Андрей и, сердечно попрощавшись с Борей-боцманом, капитаном Садыковым, работавшими на палубе рыбачками, сошел на берег.

— Товарищ старший политрук, — доложил встречавший его пограничник, — комендант майор Судзашвили прислал за вами машину, просит к себе.

— Можно ли отсюда, из порта, позвонить майору Судзашвили?

— Конечно, товарищ старший политрук, с нашего КПП.

Самохин прошел за своим провожатым в глинобитную мазанку, где его встретил дежурный старший сержант, попросил связать его с комендантом.

В трубке тотчас же раздался бодрый голос с заметным кавказским акцентом:

— Майор Судзашвили слушает.

Андрей доложил о прибытии.

— Отлично, дорогой! Садитесь с моим шофером Астояном в машину, срочно приезжайте. Ваш начальник отряда полковник Артамонов через каждый час звонит, хочет с вами поговорить.

Город, так же как и порт, встретил Самохина пылью, зноем, мухами. Всюду избыток людей, мелькание лиц, гул голосов, неотступный запах нагретой солнцем нефти.

С сердечной болью наблюдал Андрей протянувшиеся вдоль дороги пестрые таборы, палаточные городки, построенные теми, кто дожидался своей очереди, чтобы ехать дальше, в глубь страны. Самохин уже знал, что в городе нет своей воды, ее привозили по железной дороге со станции Кызыл-Арват в огромных десятитонных чанах, установленных на платформах. Но разве можно привезти воду для населения, увеличившегося в несколько раз, когда дорога в первую очередь пропускает нефть для фронта и грузы эвакуирующихся промышленных предприятий?

— Это еще что, товарищ старший политрук, — сказал водитель. — На вокзале, посмотрели бы, что делается! Любой состав штурмом берут. Хоть платформы, хоть цистерны, хоть по горло в мазуте, лишь бы уехать. Смотреть — одна жуть. Милиция не справляется... Стали оцепление ставить, отправлять организованно. Сегодня, мол, такая-то улица едет, завтра — такая. Не помогает...

Машина остановилась перед низким глинобитным строением, неподалеку от здания железнодорожного вокзала.

Самохина встретил до крайности утомленный майор-кавказец с худым, черным от загара лицом. В комнате было еще четверо: двое — весьма солидного вида, двое других, короткий и длинный, по виду — отпетые жулики. Видимо, майор их допрашивал.

— Старший политрук Самохин? — приветствовал комендант Андрея. — Майор Судзашвили. Рад познакомиться. Одну минуту, дорогой. Сейчас закончим нашу приятную беседу, потом расскажете мне подробно, как доехали... Завтракали? Здесь, в коридоре, можно почиститься и помыться. Прошу!..

Андрей сказал, что завтракал на сейнере, а по дороге от порта до комендатуры не так уж и запылился.

— Отлично, дорогой! — воскликнул майор. — Тогда идите смотреть, какой мы получили подарок. Случай исключительный!

Комендант открыл крышки двух небольших чемоданов, доверху наполненных золотыми часами, ожерельями, серьгами, кулонами и другими ювелирными изделиями, поблескивающими золотом, самоцветами, серебром.

— Красиво? А эти вот хозяева чемоданов, патриоты — Иванов Иван Иванович и Петров Петр Петрович. — Майор сделал полупоклон в сторону солидных чернявых граждан в светло-серых тонких костюмах, соломенных шляпах: — Они мне сообщили, что из чисто патриотических чувств собирались этими драгоценностями разлагать иранских капиталистов...

— ?!

— Правильно я говорю? Так или не так?

Этот вопрос майор задал уже двум другим задержанным — короткому и длинному — жуликам, как их мысленно окрестил Самохин.

— Так точно, гражданин начальник! — дружно гаркнули жулики. Неожиданно один из них, маленький и плотный, с тупым выражением низколобого мясистого лица, протянул руку Самохину, представился:

— Митька Штымп.

Андрей не собирался заводить знакомства среди подобной братии и с рукопожатием повременил.

— Вы можете смело пожать эту честную трудовую руку, гражданин начальник, — с пафосом сказал длинный, товарищ Штымпа. — Полных три дня мой друг вправе пожимать руки милиционерам, следователям и даже чекистам. Разрешите представиться. — Он вытянул блеклое невыразительное лицо: — Ардальон Лягва.

— Оригинальные у вас фамилии, — заметил Андрей.

— Прозвища, гражданин начальник, — поправил его Лягва, — фамилий мы с детства не знаем.

«Золотые ручки», — подумал о нем Самохин. Кисть у Ардальона узкая и мягкая, словно бы и без костей. — «Каких только людей не повстречаешь в пути».

— Итак, гражданин Петров и гражданин Иванов, — сказал майор Судзашвили и потряс паспортами перед физиономиями граждан в серых костюмах. — Сами вы патриоты, а вот паспортишки у вас — липа... А?.. Как же так? Такой товар — и ни к черту документы! Теперь-то вы не отрицаете, что чемоданы ваши?

— А как они могут отрицать, гражданин начальник? — рассмеялся Лягва. — Мы их еще в Баку с этими чемоданами надыбали.

«Иванов» и «Петров», бледные, темнобровые, молча смотрели друг на друга.

Самохин ожидал любой реакции от «гражданина Иванова» и «гражданина Петрова», но то, что он услышал, превзошло все ожидания. Один из них встал в позу и с благородным негодованием произнес:

— Это самоуправство! Мы будем жаловаться военному прокурору, какими методами здесь пользуется комендатура! На фронте люди кровь проливают!..

— Подождите, господа, — остановил его комендант, — не вам про фронт говорить. Нам ваших разговоров уже вот так хватит. — Повернувшись к солдатам-конвоирам, жестко приказал: — Увести!

К удивлению Самохина, увели только респектабельных «ювелиров», а Штымп и Лягва, съедая гражданина начальника глазами, остались.

Майор махнул им худой волосатой рукой:

— Брысь! С человеком поговорить надо! Чего стоите? Оба жулика истово повернулись налево кругом и вышли.

Судзашвили проводил их усталым взглядом.

— «Завязали» ребята, — пояснил он. — Без принуждения явились третьего дня. «Надоело, говорят, филонить, хотим на государство работать, в фонд обороны». — «Слушай, говорю, как вы будете работать? Вы в жизни никогда не работали?» — «А вот, — говорят и ставят на стол чемодан денег, — один фрайер, говорят, с этими башлями хотел в Иран махнуть, а мы его огладили». Как хочешь рассуждай, дорогой, — переходя на «ты», продолжал майор, — если тебе чемодан денег принесут, потом ювелирный магазин в двух чемоданах и все — в фонд обороны, будешь ты их сажать? Военкому сообщил, тот третий день в затылке чешет: «Черт бы, говорит, побрал тебя с твоими рецидивистами! Откуда взялись на мою голову? Призови их в армию, будут только жрать да сачковать. За всю жизнь небось ничего, кроме карт, в руках не держали».

— А вы их поставьте на КПП к хорошему старшине-сверхсрочнику, будут контрабанду за милую душу вылавливать. У них же нюх на своего брата — жуликов! Квалификация!

Майор Судзашвили ревниво прищурился:

— Вы думаете, вы умный, а мы с военкомом дураки? Думаете, у нас такой мысли не было? Звоню вчера военкому, спрашиваю: «Что, мне их награждать или за решетку сажать? Присылать к тебе на призывной пункт или не надо?» А он: «Пусть пока у тебя в своем штатском работают. Нечего военную форму позорить. В своем им и на охоту удобнее ходить». Ну ладно, это наши внутренние дела, вас не касаются... Давайте лучше обедать. Прошу! Скажу сразу: шашлыка нет, грузинское вино есть, спирт есть, консервы есть. Свежей рыбы повар нажарил.

— Товарищ майор, — воспротивился Самохин, — мне надо ехать...

— Одну минуту, дорогой, — остановил его Судзашвили. — Всем надо ехать. И расскажу, как ехать, и отправлю. Не каждый день приходится с фронтовиком за одним столом посидеть.

— Товарищ майор!..

Судзашвили жестом остановил его, открыл дверь в соседнюю комнату, пригласил подойти ближе. В глубине пристройки стоял простой деревянный стол, для военного времени роскошно сервированный консервными банками, тарелкой с жареной рыбой, бутылкой с вином.

Комендант постучал костяшками пальцев в открытую дверь.

— По эту сторону этих досок, — он обвел взглядом выпуклых глаз дежурную комнату, — я — товарищ майор, комендант Красноводской погранкомендатуры. По ту сторону двери для своих друзей я — просто Шота, ибо в самую трудную минуту найдется еще одна минута, чтобы выпить за нашу победу над врагом! Если я еще и там буду «товарищ майор», вы сами сделаете мне из этих досок гроб и скажете: «Был здесь такой товарищ майор Шота! Вечная ему память!»

Ничего не поделаешь, приходилось соглашаться. Но не успели они отдать должное угощению, как на пороге появился старшина:

— Товарищ майор, вас просит к аппарату Кызыл-Арват.

— Падажди, дай поговорить...

— Товарищ майор, срочно.

— Вай, что ты пристал? Ты, старшина, самый вредный человек на земле! Покою не даешь!

Судзашвили долго препирался с кем-то по телефону, доказывая, что ему совершенно необходимы любые вагоны, что станция забита воинскими грузами, не говоря о станках и оборудовании эвакуирующихся заводов. Наконец он положил трубку на аппарат.

Телефон тут же зазвонил снова.

— Старший политрук Самохин? — переспросил Судзашвили. — Да, у меня. Хорошо. Передаю трубку.

Самохин с удивлением смотрел на него: кто мог знать, что он здесь, в Красноводской комендатуре?

— Тебя, Андрей Петрович, — сказал Судзашвили. — Этот вредный полковник и здесь тебя нашел.

Андрей с некоторой настороженностью взял трубку.

— Самохин? Андрей Петрович? — донесся чей-то далекий голос. — Полковник Артамонов, начальник отряда, говорит. Слушай, Андрей Петрович. Бери ты за горло коменданта, пусть дает любой транспорт, срочно выезжай. Хоть на паровозной трубе, но только поскорей. Жду тебя на Дауганской комендатуре. Доехал-то хорошо? Ну, ладно. Смотри, не задерживайся! Выезжай срочно, не медли ни минуты!

Мембрана кричала на всю комнату, Судзашвили слышал весь разговор.

— Смотри, — сказал он меланхолически, — совсем чужой полковник, сидит где-то в Ашхабаде и тот за горло берет... Ладно... будем выполнять приказ. Раз ехать — значит ехать. Всем надо ехать! Одному мне не надо. Ни на какой паровозной трубе ты не поедешь. Если даже на специальный тепловоз тебя посажу, скорей в Ашхабаде не будешь: колея одна, поезда друг за дружкой, от разъезда до разъезда, встречные пропускают. Если хочешь, за пакгаузом машина-полуторка стоит из Кызыл-Арвата. Вагоноремонтный завод присылал к морю бригаду на заготовку рыбы. Машиной скорей доедешь, а там уж считай — полдороги, свой брат — погранки до Ашхабада быстро довезут.

Майор проводил Андрея до стоявшей у пакгауза грузовой машины. В кузове — сети, непромокаемая рыбацкая роба, бахилы, рогожные мешки с угловатыми очертаниями, по-видимому набитые вяленой рыбой. Возле машины только один человек в форме железнодорожника, с руками, темными от въевшегося в поры металла и мазута.

— Почет и уважение рабочему классу! Доброго здоровья, Мурадберды! — приветствовал шофера Судзашвили и, едва выслушав ответное приветствие, без долгих проволочек попросил: — Возьмите с собой старшего политрука до Кызыл-Арвата. Вещей никаких, места займет немного.

— Пожалуйста, садись, поедем! — сказал Мурадберды.

— Машина у вас надежная?

— «Ласточка»-то? — Шофер похлопал рукой по запыленному кузову. — Вполне, товарищ начальник. Сами из железочек и палочек собирали. Какие только бывают у машин болезни — всеми переболела, теперь ничего не боится.

— Ладно. До моря твоя «Ласточка» доехала, домой сама побежит... — Судзашвили не договорил. Какое-то восклицание на родном языке непроизвольно вырвалось у него. Сузившимися глазами он всего секунду что-то наблюдал, затем, сорвавшись с места, устремился к мазанке комендатуры.

— Старший политрук, идем со мной! — крикнул он на бегу.

Когда Самохин входил в дежурную комнату, двое конвойных в форме войск НКВД выпроваживали в камеру предварительного заключения Митьку Штымпа и Ардальона Лягву. Оба, шумно протестуя, «качали права».

На столе перед майором — небольшой чемодан, пачки денег. Майор, высоко вскинув красивую голову и упираясь руками в стол, кричал на светловолосого, загорелого портового рабочего, стоявшего перед ним:

— Слушай, дорогой! Скажи, пожалуйста, ты майор или я майор, ты комендант или я комендант? Ты здесь можешь людей сажать или я могу их сажать?

Портовый рабочий, бледный и взбешенный не меньше майора, обернулся к вошедшему Андрею.

— Вы старший политрук Самохин? — спросил он и, получив утвердительный ответ, предъявил красную книжечку: «Лейтенант госбезопасности Овсянников». — Вы мне тоже будете нужны. — Он снова повернулся к коменданту: — Товарищ майор, ваши люди сорвали мне операцию. Сейчас у меня нет ни минуты, но мы еще встретимся. Арестованные и чемодан — опечатайте его и уберите в сейф — под вашу личную ответственность.

Овсянников вышел. Самохина прошиб холодный пот: Штымп и Лягва «огладили» Белухина — его чемодан.

— Вах! — вскинув ладони над головой, воскликнул Судзашвили. — Какой ты идиот, Шота! Какой идиот! С кем связался! Перестарались, сволочи!

* * *
Дороги, дороги, дороги... И в глубоком тылу фронтовые дороги...

Вперед и вперед неторопливо бежит, дребезжа и поскрипывая от старости, штопаная-перештопанная «Ласточка». Густой, горячий воздух бьет в лицо, гудит в ушах. За машиной стелется пыль, клубится у заднего борта, оседает на лицах и одежде.

Запах сетей, просмоленных веревок и вяленой рыбы, запах моря, смешанный с горячими и пыльными запахами пустыни, быстрое движение, встречный, иссушающий кожу ветер — все это отодвигало думы, притупляло неутихающую боль.

Несмотря на мрачные предсказания, «Ласточка» благополучно доставила Самохина до Кызыл-Арвата — небольшого пристанционного поселка, раскинувшегося в предгорьях Копет-Дага. Вдоль дороги замелькали дома, сложенные из камня-песчаника, глинобитные туркменские кибитки с плоскими крышами, редкие, иссушенные зноем деревья. Потянулась водоводная эстакада, с которой наливали установленные на платформах десятитонные чаны для Красноводска. Андрей распрощался со своими спутниками, отряхнул пыль, раздевшись, вымылся под краном эстакады.

Освежившись, Самохин направился к станции, выбирая, кого бы спросить, где пограничный КПП. Если полковник Артамонов дозвонился до Красноводска, то Кызыларватскому погранпосту наверняка дано распоряжение, как ему следовать дальше.

Из ближайшей пристанционной глинобитной постройки вышел солдат пограничник и доложил: «Товарищ старший политрук, вас просит к себе лейтенант».

Но вместо начальника КПП в глинобитной мазанке контрольно-пропускного пункта Андрея встретил крайне утомленный, с черными кругами вокруг глаз, русоволосый лейтенант госбезопасности Овсянников.

«Когда только он успел проскочить до Кызыл-Арвата?» Судя по невеселому виду Овсянникова, едва ли ему удалось напасть на след эпроновца.

— Как доехали? — держась подчеркнуто корректно, спросил Овсянников и, когда Андрей сказал, что доехал хорошо, приступил к делу без проволочек:

— Расскажите подробно, что произошло у вас на борту сейнера, постарайтесь вспомнить все, о чем вы говорили с Белухиным, слово в слово...

...Когда закончилась беседа с Овсянниковым, уже наступил вечер.

Самохин и Овсянников вышли во двор, где их ждала машина, с которой они должны были ехать в Ашхабад.

Из-за гор поднималась луна, над темными зубцами и увалами разливалось ее неяркое сияние. Тянуло ветерком. В поселке дружно горланили петухи, возвещая конец такого нескончаемого и такого утомительного дня, первого дня старшего политрука Самохина на среднеазиатской земле.

ГЛАВА 6. ЯКОВ КАЙМАНОВ

Полковник выслушал Рамазана, похвалил за расторопность, распорядился, чтобы его до рассвета вместе с ишаком доставили на машине в район тех родников, куда должна была прийти отара Ичана.

Перед тем как отпустить чолока, Аким Спиридонович усадил его перед собой, придерживая за плечо крупной рукой, сказал:

— Ты принес важную новость, Рамазан, я напишу твоему отцу, пусть знает, что у него растет добрый сын. Насчет матери Фатиме не беспокойся, Яков Григорьевич часто бывает у нее на Даугане. А ты, если еще кого заметишь или узнаешь что-нибудь, сообщай нам.

Жаркий румянец пробился у Рамазана сквозь многолетний загар: еще бы, сам полковник с ним разговаривает, как со взрослым! Отец на фронте получит письмо, гордиться будет.

Кайманов знал, Аким Спиридонович сегодня же исполнит свое обещание. То-то обрадуется Барат! Яков представил себе чернобородого (наверное, он и на фронте не сбрил свою бороду), с мощной грудью, почти квадратного, короткого и широкого, не унывающего друга детства Барата, с которым прошли лучшие годы. Где он сейчас, что с ним? Жив ли? Не ранен ли? Что ж, славный растет у Барата сынок, радость отцу.

— Зайди к моей Оле-ханум, — сказал Яков Рамазану, — она там приготовила тебе кое-что в дорогу. Я проводить тебя не могу, проводит старшина Галиев.

— Болды! — кивнул головой Рамазан. — Хош! — сказал он, прощаясь, и всем троим — Кайманову, Ястребилову и полковнику — подал в знак уважения не одну, а сразу две руки. Ястребилов приказал дежурному вызвать Галиева.

— А теперь прошу еще немного внимания, — сказал полковник, когда Рамазан в сопровождении старшины вышел, и развернул на столе карту участка отряда.

Горные хребты расползались по всей карте коричневыми многоножками. Между ними, с трудом выбираясь на склоны, пролегли извилистые линии дорог, ломаным рубцом пролегла через всю карту граница. Рядом с границей, по ту сторону рубежа — скопление квадратиков, означающих закордонный пограничный город. Дорога проходила через него и уходила в такую густоту коричневой краски, что даже привычному к топографическим картам глазу и то нелегко было представить, какие там горы.

Артамонов подвинул к себе ту часть карты, где было обозначено прикордонье.

— Уже сейчас поступают сведения, — сказал он, — о появлении немалого количества мелких банд. Базируются они в Кара-Кумах и в этих горах. Направляет их, по крайней мере большую часть, одна и та же рука — германская разведка. Цель: воспользовавшись трудностями военного времени, учинить беспорядки, отвлечь на эти банды наши силы. Кстати, тот же Аббас-Кули может задуматься: «А почему старому Хейдару разрешили в военное время жить в погранзоне?» Тебе, Яков Григорьевич, поручается все узнать насчет Хейдара и дать свои предложения. Как только найдешь его семью, немедленно сообщи мне. Комендант! — Полковник всем корпусом повернулся к Ястребилову: — Когда у тебя начинают работать курсы следопытов?

— С завтрашнего дня, товарищ полковник.

— Завтра не торопись, а послезавтра — начинай. Привлеки местных профессоров этого дела, например, Амангельды!.. Занятия со следопытами проводить на местности практически. Отобрали-то толковых? Так... Ладно... Будут ходить старшими нарядов. Тебе, Яков Григорьевич, к утру быть на Даугане, встретишься с народом в поселке. Основная задача — разведать, где, по мнению твоих односельчан, могут базироваться бандитские группы.

Кайманов молча кивнул. Он смотрел на карту и видел там гораздо больше, чем мог видеть капитан Ястребилов, чем даже начальник отряда полковник Артамонов. Скольких контрабандистов и перебежчиков он допрашивал, сколько знал троп и дорог! С самого начала охраны границы в трудную минуту начальник заставы, а потом и начальник комендатуры Даугана старший лейтенант Федор Карачун обращался к народу. Яков усвоил это правило на всю жизнь.

— Тогда я не буду терять время, товарищ полковник, — сказал Кайманов. — В ночь выеду.

— Собирайся и поезжай. Скажи Гиви, он отвезет тебя. Ичан и Хейдар нужны бандиту Аббасу-Кули. Но нам они нужны еще больше: наши люди…

* * *
Дорога, все время поднимавшаяся в гору, миновала последнюю излучину, огибавшую каменистый склон, прямой стрелой вонзилась в долину Даугана. Кайманов с щемящим чувством в груди увидел в верхней части долины глинобитные домики родного поселка, над которым раскинули ветвистые кроны высокие чинары и карагачи.

Яков знал, что всю ночь по дороге шли и шли тяжело груженные машины с прицепами, без прицепов, танки и артиллерия, повозки, двуколки. Сейчас на дороге — ни души, то пропылит машина, то фургон проедет — обычная картина. У въезда в долину Гиргидава догнал караван верблюдов. Но, судя по следам, оставшимся на шоссе и обочинах, Кайманов видел, какая огромная масса народа сдвинута с места, переброшена сюда, как напряженно работают люди, как перегружена ночами дорога, которую когда-то строили и его отец и он сам.

Такого скопления людей, рассредоточившихся в ближайших к границе ущельях и распадках, еще не видели эти окружавшие Дауган горы.

Рассвет восстановил обычную картину. Все утихло. Но с наступлением темноты снова начнется приглушенное, мощное и повсеместное движение. Никто и ничто не должно ему помешать. Для этого и выехал сюда, непосредственно к границе, Яков Кайманов.

У поселкового кладбища он попросил шофера остановиться.

Едва справляясь с охватившим его волнением, Яков медленно вышел на обочину, окинул взглядом весь этот мир — необъятный в детстве, а теперь маленький, но от этого не менее близкий и дорогой, стал жадно всматриваться в привычные очертания гор, постройки караван-сарая, до боли знакомые улицы, дома. Там вон на склоне Змеиной горы поймали они с Баратом гюрзу в тот страшный день, когда белые налетели на поселок и расстреляли отца. До сих пор чувство вины перед родными не давало покоя, отзывалось глухой болью. Как знать, может быть, все сложилось бы иначе, если бы в то трагическое утро гюрза не хватила бы Яшку за палец и молодой доктор Вениамин Лозовой — брат Василия Фомича, комиссара Лозового, не ампутировал бы ему палец. Боясь отцовского гнева, Яшка увел компанию ребят к дороге встречать караван. Не искал бы его отец, успел бы. скрыться... На всю жизнь остался в ушах Якова истошный крик матери: «Ой, да сирота ты сирая, бесталанная, сам придешь теперь ко холодным ногам!»

Кайманов медленно прошел в сопровождении шофера по заросшей полынью тропинке к поселковому кладбищу. Сегодня приехал он сюда не как замкоменданта, а как односельчанин дауганцев Яков Кайманов, на всю жизнь оставшийся для них просто Ёшкой.

В конце кладбища издали виден обелиск, сложенный из ракушечника. Яков подошел ближе, прочитал такую знакомую, выжженную на дощечке увеличительным стеклом надпись: «Григорий Яковлевич Кайманов, Вениамин Фомич Лозовой пали в борьбе с врагами Советской власти в 1918 году. Пусть вам будет земля пухом, дорогие товарищи». Рядом скромная могила с простым дубовым крестом. На кресте такая же табличка с выжженными буквами: «Глафира Семеновна Кайманова погибла от руки бандита в 1940 году». Обе могилы аккуратно обложены побеленными камешками, у основания креста и обелиска лежит иссушенные зноем цветы.

«Уважение к живым начинается с уважения к памяти мертвых», — так говорил начальник заставы Дауган — Федор Карачун, с которым впервые стал охранять границу Кайманов. Живые в ответе перед умершими, особенно перед близкими за то, что они живут.

Так ли живет он, Яков Кайманов? Так ли живут все те, кто окружает его?

Быстро идет время! Совсем недавно была та счастливая пора, когда он, вернувшись в родной поселок с молодой женой, впервые вышел на границу с таким же, как и сам, парнем, но уже начальником заставы, Федором Карачуном. Как тогда все было просто и ясно! Молодой и сильный, он только и беспокоился, что о собственной семье, да иной раз придумывал с друзьями очередную «комедь». Назначили старшим в бригаде, поручили руководить дружинниками — забот прибавилось. Днем на работе, ночью в наряде, да еще семья на плечах, времени стало не хватать. Выбрали председателем поселкового Совета, думал, что больше, чем у него, не может быть у человека забот. А если бы сейчас, в военное время, сравнить должность председателя с обязанностями замкоменданта, потребовалось бы не меньше десятка таких поселковых советов.

Почти у каждого человека жизнь с возрастом усложняется. Свою жизнь Кайманов не считал исключением из этого правила. По опыту Яков знал: друзей и родителей чаще всего вспоминают, когда особенно трудно...

Тихо на кладбище. Солнце все сильнее печет лопатки, сушит и без того сухую, каменистую землю. Стрекочут цикады и кузнечики, откуда-то издалека доносится чирикание кекликов — горных курочек. Все бури и волнения одной человеческой жизни заканчиваются в местах таких, как это... А сколько сейчас безвестных могил к западу от Киева, к западу от Москвы? Сколько безвременно оборванных жизней!..

Яков понимал, что прошедший вслед за ним шофер Гиргидава видел здесь лишь могильные холмики, не больше. Он ведь не знал всех этих когда-то живших, а теперь умерших людей. Но Гиргидава неожиданно для Якова опустился на одно колено и на какую-то минуту склонил темноволосую голову.

— Твоя отца... — пояснил он свой поступок, указывая на обелиск, надпись на котором успел прочитать, и Яков лишь молча кивнул головой.

— Моя тоже умер, — поднявшись с колен, сказал Гиви и еще некоторое время стоял рядом с Каймановым в молчаливом раздумье.

«Уважение к живым начинается с уважения к памяти мертвых». Невольный порыв шофера Гиргидавы тронул Якова. Направляясь вместе с ним к выходу с кладбища, Кайманов невольно присмотрелся к своему спутнику: человек, уважающий чувства другого, сам достоин уважения.

— Поезжай, Гиви, — сказал он. — Я здесь — дома, до поселка пешком пройдусь.

— Как хочешь, дорогой, — отозвался Гиви. — Полковник сказал, еще на заставу надо заехать.

Кайманов пожал ему руку, сделав вид, что не заметил промаха солдата, по-домашнему обратившегося к нему. Что ж, иногда такие промахи не надо замечать...

Пыльная «эмка» покатилась по пустынной дороге. Яков остался один на всем видимом до самого поселка пространстве. Он пошел по той самой тропинке, по которой бегал босиком еще в детстве. Этой тропинкой Яшка проводил в последний путь своего отца. По ней бежал с кладбища в поселок, чтобы выпустить из комнаты молодого доктора Вениамина на казаков, расположившихся в караван-сарае, десяток ядовитых змей.

Вот и старый амбар богача Мордовцева — злейшего врага, бывшего отчима Якова. А вот и сельсовет, где провел он, молодой председатель, столько немыслимо трудных дней и ночей. Кайманов представил себе всех тех, с кем бывал в этом совсем небольшом глинобитном домике, большую часть которого жена Федора Светлана Карачун забрала под поселковый медпункт... О Светлане Яков старался не думать, жалея и не жалея, что у них все так вышло. Яков сохранил семью, сохранил детей, но от этого было не легче. Светлана уехала на фронт, с самого начала войны от нее не было никаких известий...

Слишком много было связано в памяти Кайманова с этим небольшим домиком сельсовета. Здесь он впервые почувствовал свою силу, сумев за короткое время поставить на ноги родной поселок. Здесь же его снимали с поста председателя по навету подлеца Павловского. Отсюда начинал свой путь комиссар гражданской войны заменивший Кайманову отца, Василий Фомич Лозовой.

Якову казалось, что дверь сельсовета, как это было в прошлом очень много раз, сейчас откроется и он снова увидит всех своих близких друзей, с которыми столько уже было пережито в этом небольшом, но близком сердцу мире, столько пройдено троп и дорог.

Дверь сельсовета действительно распахнулась. На крыльцо выскочил, прихрамывая, туркмен лет пятидесяти — пятидесяти пяти, с узкими глазками и широким приплюснутым носом, словно его ударила лошадь в лицо подковой, да так и осталась метка на всю жизнь.

— Ай, Ёшка! Ай, джанам Ёшка! Коп-коп салям, дорогой! — приветствовал он Кайманова, бросившись его обнимать.

— Эссалям алейкум, джан Балакеши, — тепло ответил Кайманов. — Как живешь, дорогой? Как поживают наши дауганцы? Что пишут с фронта?

Балакеши выпятил нижнюю губу, вздернул кверху скобку черной, аккуратно подбритой бороды. Он все еще держал Якова за плечи темными от солнца руками.

— Живем, Ёшка, жаловаться нельзя, хвалиться нечем. Немножко тяжело живем. Работаем в трудбатальонах. Заниматься хозяйством некому. Но это ничего. Всем трудно. Было бы только на фронте повеселей... Сводки Совинформбюро каждый день по радио слушаем. Может быть, ты какие хорошие новости привез?..

— Нет, Балакеши, хороших новостей у меня нет. Все новости плохие. Сводки по радио одни и те же для вас и для нас.

Балакеши покачал стриженой, вытянутой вверх головой, на макушке которой ловко сидела тюбетейка, словно спохватившись, воскликнул:

— Эй, Ёшка! Зачем здесь разговор начинать? Пойдем в дом! Чай будем пить, сейчас половина поселка прибежит! Все-таки я тоже хоть и не такой, как ты, а председатель.

— Сагбол, Балакеши, — поблагодарил его Яков. — Друзей обязательно позови, самых надежных. Ехал я и думал: «Может, не все еще ушли на фронт, увижу кого?.. А вон яш-улы Али-ага. Ай, яш-улы, яш-улы, и правда, «большие годы»! Совсем старый стал наш Али-ага...

В конце поселка, недалеко от каменной колоды для водопоя скота, склонился над грядками худощавый, небольшого роста старик туркмен. Он неторопливо разрыхлял землю мотыгой, даже отсюда было видно, как острые лопатки неспешно двигались на его спине, едва прикрытой выгоревшей на солнце белесой рубахой. Ветер шевелил льняные волосы Али-аги, выбивавшиеся из-под тюбетейки. Под ярким светом они казались снежно-белыми на фоне коричневой, прокаленной солнцем шеи.

— Али-ага-джан! Яш-улы! — воскликнул Балакеши. — Смотри, кто приехал! Скорей иди сюда!.. Стал похуже видеть и слышать, — пояснил председатель, — а так еще крепкий наш Али-ага, хоть и к первой сотне годов дело подходит.

Услышав, что его зовут, старик медленно разогнулся, закрываясь рукой от солнца, некоторое время определял, что за люди у поселкового Совета, затем бросил мотыгу и с радостным восклицанием воздел руки к небу:

— Ай, Ёшка! Ай, джан Ёшка! Эссалам алейкум, джан Ёшка!

Семенящей походкой он бросился навстречу Кайманову, и они обнялись — небольшой сухонький старичок туркмен Али-ага и могучий Кайманов.

— Салям тебе, дорогой Али-ага, — бережно поддерживая Старика, сказал Яков. — Рад тебя видеть живым. Хорошо ли себя чувствуешь? Как поживаешь, дорогой?

— А я и не слышал, не видел, как ты пришел. Совсем старый стал, — не отвечая прямо на вопрос, сказал Али-ага. — Хотел немножко на огороде порядок сделать. Больше некому. В поселке совсем не осталось мужчин. Женщины тоже в трудбатальонах...

Глаза старого Али покраснели, он часто заморгал и отвернулся, вытирая их тыльной стороной руки.

— Что такое? Что с тобой, яш-улы? — с беспокойством спросил Яков.

— Ай, смотри сам, Ёшка-джан! — Старик махнул ссохшейся коричневой рукой в сторону дороги.

Вдоль обочины ходко шел караван верблюдов, тот самый, который они обогнали на «эмке» в начале Дауганской долины. На вислых горбах худых, облезлых верблюдов сидели три женщины и подросток. По обе стороны горбов увязаны тощие тюки.

— Теперь вот так возим продукты из Хивы и Ташауза, — сказал Али-ага. — Ай, Гюльджан, Гюльджан! — завздыхал он, — зачем я отпустил тебя? Ай, моя внучка, Гюльджан! — Старик неожиданно заплакал.

Кайманов обнял за плечи старого Али;

— Расскажи, дорогой, почему плачешь? Что случилось с твоей внучкой Гюльджан?

— Ай, Ёшка! Я старый глупый ишак, три дня назад отпустил Гюльджан с Фатиме, женой Барата, на верблюдах в Ташауз. Все наши ездят туда через пески менять вещи на рис и джегуру. Три дня назад в городе видели наши одного человека. Давно он не был в этих краях. Шел через Кара-Кумы, говорит: в песках есть банда, нападает на чопанов, отнимает хлеб, отнимает овечек. А неделю назад у старой Дождь-ямы эти бандиты захватили четырех женщин с верблюдами. Рис отобрали, джегуру отобрали, женщин пять дней держали у себя, потом завязали глаза, вывели на тропу, сказали: «Идите домой». Ай, бедная Гюльджан, бедная внучка, бедная Фатиме! Они ведь тоже могут к ним попасть! Зачем не послушались старого Али? Ай, глупый ишак Али-ага, зачем отпустил их в Ташауз?..

— Собери людей, Балакеши, — попросил Кайманов, обернувшись к председателю поссовета. — Сам знаешь, кого позвать. А мы с тобой, яш-улы, пойдем к тебе на сеновал. Как давно я не был на твоем сеновале!

Кайманов и старый Али-ага направились к обширному квадратному строению караван-сарая, сбоку от которого была сколочена пристройка — жилище Али-аги. Низенькая скрипучая дверь пропустила их в пристройку, из которой они прошли в довольно просторное помещение, заваленное сеном.

Яков постоял немного, вдыхая полной грудью такой знакомый с детства, щекочущий ноздри медовый аромат духовитого разнотравья, смешанный с запахом пропитанной дегтем сбруи.

В маленькое окошко, кое-как защищенное от непогоды осколками стекла, видны гряды огорода Али-ага. Кайманов растроганно сказал: «Ну вот и дома»...

— Ай, Ёшка, — согласился старик. — Ты еще таким вот огланом был, — показал он рукой, — когда ко мне сюда бегал... — Али-ага принялся раскладывать сено и взбивать его постелью. Яков остановил его:

— Времени у нас мало, яш-улы. Отдыхать не придется, а поговорить надо.

Кайманов сбросил сапоги, прилег на сено. Али-ага, беловолосый и темнолицый, с высушенной временем кожей, обтянувшей скулы, невозмутимый, как Будда, сел рядом.

— Яш-улы, — сказал Кайманов, — для меня ты с детства — второй отец. Сколько раз выручал, надо еще выручить. Готов ли ты нам помочь?

Али-ага молча прикрыл глаза, с достоинством кивнул.

— То, что я тебе скажу, знают только начальник войск, начальник отряда, комендант и я. Теперь будешь знать ты да еще Балакеши. В горах и в песках появились мелкие банды, но хозяин у них один — германская разведка. Кто-то ходит к этим бандам, снабжает их, инструктирует. Банды грабят аулы, убивают людей; там председателя колхоза убили, там — предаулсовета. Стали антисоветские листовки разбрасывать. Откуда у бандитов в горах или в песках типография? Ясно, листовки им носят. Пишут: «Гитлер в Москве. Советской власти капут».

Али-ага не выдержал, перебил Кайманова:

— Ай, Ёшка, я у тебя спрошу, дорогой. Скажи мне только точно, почему эти проклятые шакалы так далеко в Россию зашли? Не возьмут они Москву? Люди у меня каждый день спрашивают, говорят: «Ты самый старый, Али-ага, должен все знать». А что я им скажу, когда сам не знаю.

— Ни хрена не возьмут! — с сердцем сказал Яков по-русски.

Али-ага его понял, с удовлетворением закивал головой:

— Бо´лды, Ёшка, бо´лды! Правильно! Раз ты так говоришь, значит, правильно. Кто спросит, отвечу: «Ни хрена не возьмут!» Тебе люди верят...

Яков не стал его разубеждать, что в прогнозах такого масштаба авторитета Ёшки может оказаться недостаточно. Но в душе он был убежден: гитлеровцы Москву не возьмут. Наши должны выдержать, обязательно выдержат. Нельзя не выдержать. Надо всеми силами отвести от Москвы угрозу. То, что назревает здесь, на южной границе, должно во многом нарушить планы Гитлера, оттянуть силы врага.

— Слушай, яш-улы, — сказал Яков, — и запоминай. Сам видишь, сколько по дороге идет важных грузов. Бандиты тоже не дураки, глаза и уши у них есть. Обязательно будут стараться помешать нам выполнить военную задачу, будут беспокоить народ. Надо подумать, яш-улы, какие остались в поселке и в соседних аулах очень надежные люди. У каждого и на затылке должны быть глаза, чтоб ни одного чужого не пропустить. Пусть к тебе приходят, говорят, что узнают. Ты будешь через начальника заставы мне или коменданту передавать.

Али-ага приосанился и немного помолчал, прежде чем ответить.

— Сагбол тебе, Ёшка, что пришел к старому Али. Очень правильно говоришь! Хорошее дело надумал. Люди все видят, все знают. Многие уже говорят: «Надо тех проклятых бандитов стрелять, как бешеных собак». Я позову Анна-Мурада, Савалана, в городе хороший парень Аймамед Новрузов есть, тоже пойдет...

Али-ага перечислил еще с десяток имен, на кого могли бы положиться пограничники.

— Все объясни, — сказал Яков. — Мы должны очень быстро узнать, где прячутся эти бандиты. Нужны проводники в горы, а перво-наперво потребуется проводник в Кара-Кумы Аббаса-Кули ловить. Такой, чтоб знал пески не хуже, чем ты — родной Дауган.

— Знаю такого человека, — отозвался старик. — Он-то и видел Аббаса-Кули. Только пойдет ли? Трус — не пойдет, смелый — для себя смелый. Каждый хочет знать, ради чего идет. Пески знает, как свой мелек, — продолжал Али-ага. — Молодой был, в Кара-Кумы караваны водил. Революция пришла — испугался, за кордон убежал...

— Проводник, а революции испугался? Что ж, он баем был?

— Какой бай? Самый бедный дехканин. Ему другие сказали: «Уходи», он и ушел. Сам не понимал... Не знаю, пойдет ли?

Али-ага с сожалением почмокал губами.

— Немножко обидели вы его, — продолжал старик. — На восемь лет в Воркуту загнали.

— Зря не загонят, — сказал Яков. — Значит, заслужил. Может быть, еще кого вспомнишь?

— Не знаю, Ёшка, не знаю, — возразил Али-ага. — Если другой кто с коровой через гулили перейдет, его два дня подержат и обратно отправят, а Хейдару восемь лет дали...

— А зачем он с Аббасом-Кули пошел? — возразил Кайманов. — Аббас-Кули коров не пасет.

Али-ага скупо рассмеялся, покачал головой.

— Ай, глупый-глупый Али-ага! Как раньше не догадался! Выходит, ты Хейдара лучше меня знаешь. Так бы и спросил: зачем Хейдар в пески ходил, зачем Аббаса-Кули видел, зачем бродит по горам, о чем с людьми говорит?

— Ну вот я тебя и спрашиваю. — Кайманов тоже рассмеялся: — Скажи мне, какой человек Хейдар, зачем через пески в Дауган пришел, зачем с Аббасом-Кули говорил?

— Откуда я знаю, Ёшка? Могу только сказать то, что люди говорят. Хейдар Махмуд-ага почти такой яш-улы, как я: сухой, крепкий, как саксаул, не смотри, что терьяк курит. В песках может сутки идти — не остановишь. Пустыню и горы, как свой мелек, знает. Только не пойдет он с вами в Кара-Кумы, ему Аббас-Кули приказал не в песках — здесь, на гулили, быть.

Яков едва сдержался, чтобы не показать старику свое раздражение.

— Что-то у тебя, яш-улы, — сказал он, — Аббас-Кули сильнее и погранвойск, и Советской власти. Почему его Хейдар боится? Почему он в пески не пойдет?

— Ай, Ёшка, — со вздохом ответил Али-ага. — Ты спросил, когда увидел меня: «Почему такой печальный, яш-улы Али-ага?» Я тебе ответил: бандиты Аббаса-Кули схватили в песках на Ташаузской дороге четырех женщин. Ай, Гюльджан, Гюльджан, внучка моя, — снова запричитал старый Али. — Зачем отпустил я тебя с Фатимой в Ташауз! Что, если эти проклятые выродки схватят мою девочку, как схватили дочку Хейдара Дурсун?..

Горестно причитая, старик закрыл глаза, раскачиваясь из стороны в сторону. В сумраке сеновала лицо его казалось темнее обычного. Пряно пахло свежим сеном. Тонкие, как лезвия ножей, лучи солнца пробивались сквозь щели в дощатых стенах. Уже чувствовалась подступавшая и сюда дневная жара. Кайманов не мешал старому Али горевать вслух, чувствуя некоторое смущение. Не трудно было додумать то, что не сказал ему старик. Угрозы Аббаса-Кули Хейдару — не шутка. Бандит взял заложников. Для острастки, вздумай Хейдар что-либо предпринять, Аббас-Кули тут же зарежет Дурсун — мать двоих детей, еще и позаботится, чтобы об этом узнало как можно больше народу. Наконец Яков прервал причитания старика.

— Не надо так горевать, яш-улы, — мягко сказал он. — Для того и пришел к тебе, чтобы посоветоваться, как лучше поймать этих бандитов, чтоб спокойно люди ходили по нашей земле и в горах, и через пески в Хиву, и Ташауз. Скажи лучше, где этого Хейдара найти? Думаю, что сумею его уговорить.

— Откуда я знаю, Ёшка? — ответил Али-ага. — Говорят, Хейдар на текинском базаре табаком торгует.

— Скажи лучше — терьяком, — поправил его Кайманов. — Терьяк раз в двадцать дороже будет.

— За руку его не держал, сказать не могу, — возразил Али-ага.

— Бо´лды, яш-улы, — сказал Яков, — если чувствуешь себя хорошо, прошу тебя, поедем со мной в город, поможешь найти Хейдара Махмуда-ага.

— Конечно, поедем, Ёшка. Как скажешь, так и поедем. Надо ехать!

— Я его только издали видел, когда он свататься к нашей Сюргуль приходил.

Али-ага с сомнением покачал головой.

— Что же, он на старости лет хочет вторую жену взять? — спросил он. — Зачем ему? Надо свою Патьму искать...

— Яш-улы, хочу у тебя еще спросить, — сказал Яков.

— Давай, Ёшка, спрашивай, — с готовностью ответил старик.

— Вспомни, дорогой, слышал ты за кордоном имя купца Клычхана? Сижу и думаю: «Почему сразу три человека с той стороны сошлись возле нашей комендатуры? Сюргуль рядом живет, Хейдар пришел. А тут и Клычхан появился? А? В тот день еще как раз Сюргуль загнала на крышу кибитки своего козла. Вот он там орал, «дождь звал». Очень много совпадений получается, яш-улы...

— Это правильно, — закивал головой Али-ага, — гейч кричит, дождь обязательно будет. Так Аббас-Кули Хейдару приказал. А тот пришел, от него Сюргуль привет передал. Боится она кровников. Аббас-Кули и Сюргуль хочет к рукам прибрать: гейч на крыше кибитки кричит, значит, всех, кто с Аббасом связан, срочно в пески зовет. А Клычхана я не знаю, Ёшка, не помню, ни от кого не слыхал. Сюргуль знаю, Хейдара знаю, Клычхана не знаю. Надо, Ёшка, смотреть, к кому будет ходить этот Хейдар. Одному на ту сторону перейти трудно, надо друзей искать. Моя голова устала, Ёшка-джан, пускай твоя думает. Она у тебя молодая, а я уже не могу...

— Прости, яш-улы, утомил я тебя, — согласился Кайманов. — Но позволь мне тебя еще спросить...

Кайманова немало занимал вопрос, откуда все так хорошо знает старик Али-ага?

— Вот я слушаю тебя и думаю, — продолжал Яков. — Живет себе Али-ага на Даугане, никуда не ходит, нигде не бывает, копает свой огород, поливает мелек, сидит у кибитки, на солнышке греется. Откуда так все хорошо знаешь? Что ты: святой или сам аллах? Или у тебя такое радио есть?

— Радио, Ёшка, радио, — усмехнувшись, подтвердил Али-ага. — Ладно, Ёшка, скажу, — согласился старик. — Про Аббаса-Кули и Хейдара мне Ичан Гюньдогды рассказал, наш огонь чопан. Приходил к нему Хейдар. Советовался. Вместе они в шахтах в Воркуте были. Ичан к тебе хотел прийти. Не мог: с отарой один оставался. Рамазан Барат-оглы — чолок его — где-то больше суток пропадал. Наверное, девушку присмотрел, немножко гулять пошел.

— А что ж Ичан сейчас ни ко мне, ни к начальнику заставы не пришел?

— Пришел, Ёшка, пришел. Здесь он. Балакеши за ним сына с заводным конем посылал. Ичан скакал на Дауган, чуть коня не запалил... Сидит в моей хонье, ждет, когда позовешь.

— Так зови его скорей! Он-то мне и нужен! — воскликнул Кайманов.

Шаркая чарыками, старик открыл дверь, ведущую с сеновала в пристройку, пропустил вперед Якова, проводил в свою комнату.

Навстречу им с кошмы (на которой лежал всего один небольшой коврик и несколько подушек) вскочил сухощавый, очень подвижный человек с быстрыми пытливыми глазами, порывистыми движениями. «И правда, Ичан — огонь чопан», — подумал Яков.

— Салям алейкум, — сдержанно поздоровался Кайманов, изучающе рассматривая Ичана. Где-то он его видел, от кого-то о нем слышал.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — неожиданно, вытянув руки по швам, на чистом русском языке приветствовал его Ичан.

— Вон как ты умеешь, прямо по-военному, — не без удивления заметил Яков. — Ну, здравствуй, здравствуй, Ичан, не знаю, какое у тебя воинское звание.

— Техник-интендант второго ранга! — отрапортовал Ичан. — Был переводчиком комендатуры, пока Шапошников в Воркуту не загнал.

Кайманов согнал с лица улыбку.

— Слушаю тебя, товарищ техник-интендант второго ранга Ичан Гюньдогды, — сказал он.

— Недолго я техником-интендантом был, всего два года, — с горечью сказал Ичан. — Всю жизнь, с самого детства, чопан!

— Слушаю тебя...

— Товарищ старший лейтенант, я с двенадцати лет овец пасу, — горячо начал Ичан. — У бая Хан-Мамеда пас, у молокан пас, у бая Довлет Мурад Саппара землю пахал. Однажды недалеко от границы овечек пас, видел, как с Иран территории шли два контрабандиста. Пришли, спросили у меня: «Солдаты есть?» — «Нет», — говорю. Они с оружием были, забрали мои чарыки, чтоб никуда не ушел — зима. Только скрылись — я на заставу бегом. Двенадцать километров босиком по снегу бежал. Замкоменданта латыш Ретцер сказал: «Ты наш пограничник, Ичан, давай смотри в окно, ты этого кочахчи на границе видел? Я опознал. Баба Карли Ноурзали, говорю, чарыки он у меня забрал. Взяли его. Ретцер потом говорит: «Ай, Ичан, давай дди к нам служить, звание дадим, форму дадим, наган дадим». Доктор Тумасов здоровье проверял. «Здоров», — говорит. Звание дали, обмундирование дали, наган дали. Два года работал, как огонь, все делал. На участке Тутлы-Тепе с тремя солдатами банду Кул-Кара Байдал-бая разбил. В тридцать первом, в тридцать втором году в Кара-Кумах Джунаид-Хана ловил. Сеид Мурад-бая ликвидировал, Мамед-Нияза поймал...

Ичан говорил быстро, и Яков едва улучил минуту, чтобы его прервать.

— Погоди, Ичан Гюньдогды, — сказал он, — что ты мне, как на партсобрании, биографию рассказываешь? Я ведь тебя еще ни о чем не спросил.

— Товарищ старший лейтенант, — перебил его Ичан. — Я честно служил. Это на меня за Джунаид-Хана, за бандита Баба Карли Ноурзали бай Мухамет Хан-Довлет клевету написал. Пока разбирались, три года в Воркуте уголь копал. Вызывают, говорят: «Давай, Ичан, поезжай домой, ты не виноват, немножко мы, говорят, ошиблись». Я, товарищ старший лейтенант...

— Да погоди ты, — рассмеялся Кайманов. — Я-то тебя ни в чем не обвиняю! Зачем оправдываешься? Расскажи лучше, как к тебе Хейдар приходил, о чем говорил, что он собирается делать?

Ичан весь внутренне подобрался, сосредоточенно посмотрел на Якова.

— Хейдар — мне друг, — сказал он. — Его надо спасать. За этим я сюда к Али-ага приходил, сейчас на коне прискакал. Нельзя в себе такую тяжесть носить, надо скорей кому следует сказать. Я, товарищ старший лейтенант, никогда против Советской власти, против пограничного режима ничего не делал и не говорил.

— Да верю я тебе. Что ты мне все про Советскую власть?! О Хейдаре давай!

Ичан обстоятельно, не упуская никаких подробностей, передал весь разговор с Хейдаром. Яков внимательно выслушал его.

— Не знаю, что делать, товарищ старший лейтенант, — заканчивая свой рассказ, проговорил Ичан. — Хейдар, как волк, в капкане. Затравил его Аббас-Кули. Очень плохо сейчас ему. Стал уже говорить, чтобы я людей Мелек Манура в гавахах прятал, через гулили водил...

Кайманов вскинул на Ичана внимательнее глаза, промолчал немного. Тот спокойно выдержал его изучающий взгляд.

— Ничего не поделаешь, джан Ичан, — мягко сказал Яков, — придется тебе людей Мелек Манура и на гулили водить и в гавахах прятать...

Тот сначала не понял:

— Вы... шутите, товарищ старший лейтенант?

— Нет, не шучу, дорогой Ичан. Надо сделать одно очень важное дело. Ты, Ичан Гюньдогды, должен стать проводником у Хейдара. Будешь прятать людей Мелек Манура в гавахах и приводить их к самой границе. Хейдар к тебе еще придет, деваться ему некуда. Соглашайся с ним выполнить задание, только не сразу, узнай технику переправы, вещественные пароли, сигналы, места встреч. Что делать дальше, я тебе скажу. Ты уже вызвал у Хейдара сомнения своим разговором, а сомнений у него быть не должно.

— Ай, товарищ старший лейтенант! Хейдар мне друг! Я с ним в шахтах Воркуты три года уголь копал! Как я буду с ним двойную игру играть?

— Вот мы с тобой и должны твоего Хейдара от беды отвести, а главное — дело сделать. Слушай внимательно и запоминай...

* * *
В доме председателя поселкового Совета Балакеши собралось человек двенадцать самых близких друзей Кайманова. Что может сделать горстка полувооруженных людей из пограничного поселка, которая, разойдясь по участку комендатуры, затеряется в этих горах, раскинувшихся на десятки и сотни километров? Что значит одна застава и даже комендатура в масштабе тех событий, которые должны были скоро здесь произойти? По опыту Яков знал: на границе и один человек значит очень много, подчас он может сделать больше, чем целая дивизия.

Со вздохом он вспомнил своих сверстников, ушедших на фронт, — отчаянного Аликпера, верного безотказного Барата, молчаливого Савалана, любителя поесть Мамеда Мамедова. Все они сейчас воюют на западе. Но и те, кто здесь собрался, люди опытные, смелые. Правда, все пожилые...

Знакомая комната, знакомые лица, внимательные глаза присутствующих — все это снова взволновало Кайманова, вернувшегося в родной угол, но он не позволил себе размягчиться и сидел сосредоточенный и строгий, ожидая минуты, чтобы, не нарушив принятого этикета, заговорить. Балакеши выставил несколько фарфоровых чайников с зеленым чаем, посредине положил чурек в сочаке — специальном платке, поставил большую эмалированную миску с шурпой, в которой плавали куски баранины. Разложил десятка полтора ложек. Как ни трудно было сейчас на Даугане с продовольствием, но для гостя приготовили молодого барашка. Проголодавшийся Яков некоторое время отдавал должное угощению.

— Дорогой Балакеши, дорогие друзья, — закончив ужин, сказал Кайманов. — Много раз пограничники обращались к дауганцам еще в те времена, когда мы вместе строили дорогу. Теперь вот и я стал пограничником и вместе с нашим командованием обращаюсь к вам. В эту неделю по дауганской дороге будут идти особо важные колонны автомашин. Надо организовать усиленную охрану, выставить посты на самых ходовых тропах контрабандистов, не допустить, чтобы какая-нибудь сволочь сорвала переброску грузов. Начальник заставы лейтенант Дзюба расскажет вам, где и что надо будет сделать, надо, чтоб каждый верный человек пошел в наряд...

— Ай, Ёшка! — воскликнул Балакеши. — Зачем спрашиваешь? Все пойдем! Кто только может держать оружие, все будем на гулили...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА БЛИЖНИХ ПОДСТУПАХ




ГЛАВА 1. ПЕРЕД ЛИЧНЫМ СОСТАВОМ

Полковник Артамонов послал за Самохиным машину в Ашхабад, приказав немедленно следовать в расположение Дауганской комендатуры.

Утомленный дальней дорогой и непривычной жарой, Андрей занял место рядом с красавцем шофером в «эмке» начальника отряда, решив, что, едва прибудет на место назначения, тут же добьется отправки на фронт и спустя несколько дней поедет обратно уже в фронтовом эшелоне.

Разговор с лейтенантом госбезопасности Овсянниковым не слишком его озаботил, хотя приятного в нем было мало, оба закончили его с взаимным неудовольствием. Раздумывая о том, не повредит ли ему такая неудачная встреча с Белухиным, что он сам будет говорить полковнику, Андрей наблюдал разворачивающиеся перед ним картины южного города.

Всюду много народу. Истомленные зноем деревья, арыки, протянувшиеся вдоль улиц, темнолицые всадники в высоких бараньих папахах, важно восседающие на ишаках, лошадях и верблюдах, яркие одежды, огромные бродячие псы с вываленными от духоты языками, коротко обрезанными ушами — все было именно таким, каким и ожидал увидеть Андрей в знойном среднеазиатском городе. Вдоль улиц, на пустырях и в городских парках уже возникают палаточные городки. Сюда тоже стали прибывать с запада беженцы. Война пришла и в этот город вместе с эшелонами эвакуирующихся на восток заводов и комбинатов, вместе с тысячами обездоленных людей.

Пустыри застроены времянками. Тут и там убогие хибарки, сколоченные из старых досок от ящиков, сложенные из обломков самана, какой-то черепицы, листов железа. Местами — таборы, раскинувшиеся прямо под открытым небом, в скудной тени акаций и карагачей, под неким подобием навесов из одеял, простыней, кусков брезента. Всюду усталые, суровые, сосредоточенные лица. Но для Самохина, столько пережившего за последние несколько недель, даже эти пыльные, неуютные улицы, обсаженные истомленными зноем деревьями, свесившими, словно траурные флаги, пожухлые листья, эти палаточные городки, глинобитные времянки и таборы под открытым небом были мирными улицами, мирными таборами, без артиллерийских обстрелов и бомбежек...

Андрей теперь уж не ждал ответов на свои запросы о семье. Думал лишь о встрече с беспокойным полковником, зная, что от этой встречи будет зависеть его дальнейшая судьба.

— У вас есть еще какие-нибудь поручения от начальника отряда? — спросил он горбоносого шофера-кавказца.

— Конечно! — убежденно ответил тот. — В восемнадцать ноль-ноль в штабе округа будет ждать майор Веретенников.

— Майор тоже едет на Дауган?

— Так точно... Завтра туда прибывает сам начальник войск генерал Емельянов и еще один генерал — командир дивизии! — Гиви прищелкнул языком: — Сразу два генерала! Полковник Артамонов сказал: «Смотри, Гиви, голову сниму, если не привезешь старшего политрука Самохина и майора Веретенникова».

«Что ж это за Дауганская комендатура такая? — подумал Самохин. — Начальник отряда уже там, завтра прибывают начальник войск и общевойсковой генерал. Видно, полковник не зря его торопит».

То, что генерал Емельянов сам приедет на участок комендатуры, позволяло Андрею надеяться без проволочек получить разрешение вернуться на фронт.

Наконец они подъехали к зданию, в котором временно разместился штаб дивизии.

Майор Веретенников, невысокий и плотный, ждал их у подъезда.

— Как доехали, Андрей Петрович? — спросил он, поздоровавшись. — Надо бы нам отметить это событие, когда еще удастся в город попасть, но обоим «надлежит явиться»... Конечно, — продолжал он, — у нас тут не Западный фронт (в его голосе послышались ревнивые нотки), но дела скоро начнутся весьма серьезные...

Удивительно свежая кожа лица была у майора Веретенникова. На скулах — легкий румянец, под козырьком фуражки белый, совсем не тронутый загаром лоб.

— Вас и солнце не берет, — сказал Андрей, хорошо узнавший за короткое время, что такое Средняя Азия.

— Всего третий день в этих краях, — отозвался Веретенников. — Передвигаемся ночами, и вся работа — ночью. Солнца еще не видели. Расскажите, как на фронте? Где вас ранило? Давно ли из госпиталя?

Пока Самохин рассказывал свою историю, незаметно стемнело. «Эмка» выбралась ив путаницы городских улиц и теперь мчалась по шоссе, обгоняя двуколки, запряженные ишаками, пароконные телеги, грузовики, потом свернула с большака на проселок, убегающий в сопки, извивающийся между скалами.

Ехали почти в полной темноте. Голубоватые блики от затемненных синими стеклами фар бежали впереди по обочинам, скользя по пыльным кустам полыни, скатившимся к дороге камням.

И здесь, за тысячи километров от фронта, светомаскировка: за движением на дороге следят, очевидно, не только из-за кордона.

Внезапно машина остановилась. Прямо из темноты возникла коренастая фигура в пограничной форме. Из-под козырька — густые брови, сверлящие глаза, пушистые усы вразлет. На петлицах гимнастерки с каждой стороны по четыре «шпалы» — полковник.

Самохин и Веретенников вышли из машины, начали было докладывать о прибытии, но полковник не дал им и рта раскрыть:

— Вольно, вольно... Наконец-то дождался. Артамонов Аким Спиридонович, — здороваясь, назвал он себя. — Прибыли вы, можно сказать, в последний момент. Еще сутки — и было бы поздно...

Самохин немало подивился тому, что полковник встретил их у дороги один, без сопровождающих. Тот словно бы догадался, о чем он подумал; усаживаясь рядом с шофером, пояснил:

— Всех на границу разогнал. С первого дня войны — охрана усиленная, скажем прямо, ослабленными силами. Ну, ладно... Сейчас, если не устали, потолкуете с нашими пограничниками, люди ждут вас, а в четыре ноль-ноль двинем на заставу Дауган...

Андрей подумал, что они с Веретенниковым, кажется, и впрямь попали с корабля на бал. Не успели приехать, уж и беседа с личным составом, а с рассветом — выезд на одну из застав.

Сливаясь синеватым цветом с откосами сопок, потянулись один за другим глинобитные заборы — дувалы, замелькали вдоль дороги темные ряды кустов — виноградники. На крутых откосах сопок тут и там угадывались при свете звезд дома — глинобитные, сложенные из камня-плитняка, кибитки с плоскими крышами, маленькими окнами. Наконец машина остановилась у железных ворот Дауганской комендатуры, почему-то заслужившей столь пристальное внимание самого высокого начальства военного округа.

— Ну вот и приехали, — сказал полковник. — Поздравляю с прибытием...

С крыльца комендатуры, придерживая на ходу пистолет, сбежал капитан, подтянутый и элегантный, как выпускник училища. Не доходя до полковника расстояния, точно предусмотренного уставом, ударил строевым шагом в асфальт дорожки и четко отработанным движением легко и красиво взял под козырек.

— Товарищ полковник, личный состав вверенной мне комендатуры...

— Вольно, вольно, — остановил его Артамонов. — Сегодня уже виделись. Вот знакомься со своим замполитом. Фронтовик, старший политрук Самохин Андрей Петрович.

Капитан подчеркнуто официально пожал руку Андрею.

— Ястребилов, комендант Даугана, — представился он.

— А это — представитель штаба дивизии майор Веретенников, — продолжал полковник.

Ястребилов так же четко откозырял и Веретенникову.

— Разрешите доложить, товарищ полковник... — придавая голосу значительность, сказал он, — на участке комендатуры была обнаружена банда преступников. Половина банды изображала перекупщиков опия, половина — дружинников. «Перекупщики» затевали сделки, «дружинники» задерживали их и отбирали у простофиль терьякешей деньги. Мною была направлена группа из резервной заставы под началом старшины Галиева. Банда задержана, ведется следствие...

— Ну вот и хорошо, что задержана, — видимо не придав особого значения такому событию, сказал полковник. — Проверьте только, нет ли среди этих бандитов агентов разведки. Ваши соображения доложите завтра перед совещанием.

— Есть доложить, товарищ полковник! Ястребилов снова четко взял под козырек, заученным движением сделал шаг в сторону, пропуская начальство.

Это козыряние и безукоризненный доклад вылощенного коменданта вызвали в душе Самохина лишь раздражение: «Какие-то жулики, какие-то перекупщики опия. Чем занимается комендатура? Не из-за подобных же банд сюда приезжает начальник пограничного округа и общевойсковой генерал?» В поведении Ястребилова Андрей уловил те же ревнивые нотки, что и у майора Веретенникова: дескать, фронтовик-то ты фронтовик, но мы здесь тоже не лаптем щи хлебаем. Самохин исподволь присмотрелся к Ястребилову и упрекнул себя в несправедливости. Внешне комендант Даугана выглядел образцово.

На западе даже в штабах немыслимо было выглядеть таким идеально подтянутым и отутюженным. В плащ-палатках, в комбинезонах, пятнистых маскхалатах разведчиков, надетых поверх полевого обмундирования, и старшие лейтенанты, и капитаны, и майоры, и полковники делили с рядовыми красноармейцами тяготы бездомного фронтового бытия. Рядовой заботится лишь о себе. Командир — о своем подразделении, но и ему подчас приходится впрягаться вместе с расчетом в орудие, когда оно юзом плывет по жидкой грязи, вытаскивать под проливным дождем застрявшие автомашины, сутками мерить шагами поля и леса. Где уж тут до разутюженных складочек, ослепительных подворотничков. И вместе с тем Андрей не мог не согласиться: командир, начальник всегда должен быть подтянут. Образцовый внешний вид капитана Ястребилова был тем более необходим, поскольку комендатуру собиралось посетить высокое начальство.

— Банду поймали, это хорошо. Но вот нам Андрей Петрович о первых боях расскажет, — сказал полковник и, сам того не ведая, больно уколол самолюбие коменданта. — Ему как замполиту и бог велел выступить перед личным составом. Я отдавал распоряжение собрать всех свободных от наряда...

— Так точно, товарищ полковник! В девятнадцать тридцать все будут построены, собраны в клубе (капитан прищелкнул каблуками).

— Ну вот и ладно. Такая беседа сейчас будет очень даже кстати, — сказал Артамонов. — Готов ли, Андрей Петрович? Не слишком ли устал с дороги? Я бы не очень настаивал, да времени в обрез: утром на Дауган, к вечеру — совещание у генерала.

— К беседе я готов, товарищ полковник, — отозвался Андрей. — Но стоит ли все организовывать так официально? Объявлять построение, собирать в клубе? Как бы между делом разговор получается душевней, — Андрей заметил устремленный на него настороженный взгляд Ястребилова. Но у капитана хватило такта не высказаться раньше полковника.

— Ну, не хочешь в клубе с трибуны, пусть соберутся в холодочке возле клуба, — согласился Артамонов. — Комендант, подскажешь старшине, он знает, как сделать...

Ястребилов только головой покачал. Вслух сказал:

— Есть! Будет сделано, товарищ полковник!..

Спустя полчаса, едва умывшись и поужинав, полковник Артамонов, старший политрук Самохин и капитан Ястребилов подходили к помещению клуба, с теневой стороны которого, под развесистой шелковицей, оставившей чернильно-синие следы зрелых ягод на деревянном столе и скамьях, уже собрались все свободные от нарядов пограничники комендатуры.

Сейчас Андрей должен будет выступить, как сказал полковник Артамонов, перед «личным составом». Но какой всегда разный и многоликий этот личный состав...

Самохин весь подобрался, ощущая внутренний холодок.

По многим признакам он сразу определил, что здесь собрались почти все вчерашние «гражданские» люди, и очень молодые, и пожилые — в неподогнанном как следует обмундировании, остриженные под машинку с просвечивающей сквозь короткие волосы кожей головы, особенно светлой по сравнению с загорелыми лицами.

Чисто выстиранное, но бывшее в употреблении хлопчатобумажное обмундирование, называемое на военном лексиконе БУ, было еще не главным, что подтверждало впечатление Андрея. Главным было то, что каждый, присутствуя здесь, все еще оставался в мыслях с семьей, с друзьями, тем кругом отношений, который называется гражданкой. Старую жизнь пришлось оторвать от сердца, она осталась лишь в воспоминаниях. Новая, необычная и тревожная, пока что только осваивалась. Именно он, замполит Самохин, может быть, больше, чем остальные начальники, должен был помочь каждому из этих людей освоить эту новую жизнь, сделать ее наполненной смыслом и значением.

Андрея рассматривали, он это видел. Разные лица, разное выражение глаз. У одних взгляд открытый, ожидающий, у других недоверчивый, острый. Для них он — фронтовик, старший политрук, замполит комендатуры. Им нет дела до того, что он, едва приехав, собирается подать рапорт об отправке на фронт. Самохин должен будет сейчас ответить, почему наши части до сих пор не отбросили врага за линию границы. Почему, наконец, сам он — фронтовик, имеющий уже достаточный опыт боев, оказался так далеко от действующей армии, назначен замполитом Дауганской комендатуры?

Присутствие полковника Артамонова, пожелавшего тоже послушать беседу, лишь добавляло ответственности. Андрей понимал, что уже самим появлением перед бойцами он сразу же начинает здесь свою службу: так все задумал и подготовил начальник отряда. Но все равно и эти красноармейцы, которые, едва познакомившись с ним, будут вскоре прощаться, не осудят его, узнав, что уедет от них он не куда-нибудь, а на фронт.

— Товарищи пограничники, — негромко сказал полковник, — в трудное для Родины время наше командование считает необходимым посылать опытных и заслуженных офицеров-фронтовиков, а также лучших солдат, призванных защищать Родину, именно к нам, на самую южную среднеазиатскую границу. Это значит, что нашему направлению придается также первостепенное значение. Недалек тот день, когда мы сможем на деле доказать, на что мы способны, и каждый из вас получит возможность приумножить славу наших войск, уже проливших кровь в боях с фашистскими захватчиками. Я думаю, что выражу общее пожелание, если от вашего имени попрошу старшего политрука Самохина Андрея Петровича рассказать нам, как он воевал, каким образом ему и его товарищам удавалось побеждать в неравном бою.

Самохину долго аплодировали, будто от того, что он скажет, зависело окончание войны, полная победа над врагом.

— Война началась для меня, — сказал Андрей, — с того момента, когда мне пришлось выехать с комендатуры на заставу Береговую...

Он подробно рассказал, как его заставе удавалось выдерживать непрерывные атаки гитлеровцев, как, применив военную хитрость, защитники Береговой из блокгаузов разгромили усиленную роту немцев, как долгие дни и недели скитались по лесам, выходя из окружения, а потом штурмом взяли железнодорожную станцию и на двух эшелонах прорвались через линию фронта.

— У кого есть вопросы к старшему политруку, прошу поднимать руки.

Первым попросил слова низкорослый, широкий в кости крепыш, с надвинутым на глаза лбом.

— Рядовой Шитра! — доложил он. — У меня вопрос, товарищ старший политрук. Почему вам пришлось защищать заставу малыми силами, героизмом пограничников? А где были части Красной Армии?

— Части Красной Армии подошли двумя днями позже, и мы вместе с ними удерживали город Любомль, пока не был получен приказ об отходе для перегруппировки сил.

Андрей рассказал подробнее о долгих скитаниях разрозненных частей по лесам, о том, как ему удалось сколотить сборный отряд и организованно дать немцам бой, захватить железнодорожную станцию и выйти из окружения. Отвечая, он видел, что сейчас будет задавать вопросы не очень молодой, видимо, интеллигентный человек, с умным, вдумчивым лицом, серыми глазами, смотревшими сквозь стекла очков. Мысленно Андрей окрестил его учителем, догадываясь, что это один из тех «политиков», которые от корки до корки прочитывают газеты и, обладая отличной памятью, знают все сообщения назубок. Самохин не ошибся в своих предположениях, едва сержант заговорил.

— Сержант Гамеза, — доложил тот, видимо еще не успев привыкнуть к своему новому званию. — Объясните, пожалуйста, товарищ старший политрук, как следует оценивать пакт о ненападении, заключенный с Германией накануне войны? Мне поручили вести политзанятия на резервной заставе. Такой вопрос был задан, и я не смог на него ответить.

Гамеза вольно или невольно задал вопрос, который Самохин и сам себе задавал, хотя война ни для него, ни для кого-либо другого на западной границе не была неожиданностью. Он жил на границе и задолго до начала войны знал, что она начнется.

— Ответ на ваш вопрос содержится в выступлении товарища Сталина от третьего июля, — сказал Самохин. — Посмотрите раздел, где подробно говорится об истории советско-германского пакта. Можно пользоваться справкой Совинформбюро. Там прямо сказано, как Советскому Союзу удалось использовать советско-германский пакт в целях укрепления своей обороны.

— Я хотел бы задать вам еще один вопрос, товарищ старший политрук, который задавали мне на политзанятиях, — сказал Гамеза. — В полевом уставе тридцать девятого года есть пункт: «На всякое нападение врага Союз Советских Социалистических Республик ответит сокрушающим ударом всей мощи своих Вооруженных Сил». Как увязать требования устава с тем, что сейчас происходит на фронтах?

«А вопрос с подковыркой, — подумал Андрей. — Но если старшему политруку задают такие вопросы, то своему брату, сержанту пропагандисту, и тем более...»

— Я понимаю, о чем вы хотите спросить, — сказал Андрей, — почему мы временно отступаем? Я не могу доложить вам планы и соображения Верховного Главнокомандования, скажу только то, что сам об этом думаю. Причина, по-моему, заключается в том, что у наших солдат нет достаточного опыта ведения войны. И еще — в недостаточной по сравнению с германской армией вооруженности. У нас не было программы «пушки вместо масла». Мы делали ставку на мир даже с таким агрессором, как фашистская Германия. Но война уже началась, поэтому наш долг: в самые короткие сроки овладеть военным делом, а Родина оружие нам даст. На фронте у нас не было времени для занятий теорией, занимались больше практикой, конечно, в рамках устава...

Смех и гул одобрения послышались в ответ. Сержант Гамеза казался вполне удовлетворенным объяснением. Андрей знал, что только настоящая, а не наигранная искренность может вызвать доверие людей. Сказал он то, что думал, и это, кажется, оценили слушатели.

Неподалеку поднялась еще одна рука.

— Рядовой Самосюк, — вскочил как на пружинах длинный и жилистый солдат с подвижной шеей, казалось, она вертелась во все стороны, как у голошеего петуха.

— Объясните, пожалуйста, товарищ старший политрук, — сказал он, — я с первого дня записывал по сводкам Совинформбюро, сколько немцы потеряли живой силы и техники. Когда сложил все вместе, то получилось очень много! Откуда у них берутся силы?

— Наступающая сторона всегда несет больше потерь в живой силе и технике, — ответил Самохин. — На заставе Береговой нас было несколько десятков человек, а только трупов гитлеровских солдат после боя насчитали мы двести семнадцать... Можете представить, какие силы перешли границу на нашем участке. Застава наша — не исключение. Уверен, так же дрались по всей линии фронта.

Снова поднял руку вертлявый Самосюк.

— Если все побеждали, почему ж тогда отступаем? — спросил он.

— Я уже сказал вам, — ответил Самохин, — причина наших временных неудач в том, что у немцев пока что больше оружия, больше опыта ведения войны. Но это временная причина. Вы помните, что писала «Правда» о нашем роде войск: «Как львы дрались советские пограничники, и только через мертвые их тела мог враг продвинуться на пядь вперед». Характеристика эта касается не только пограничников, но и всех тех, кому пришлось встретить врага...

Андрей был убежден в том, что говорил, старался передать свою убежденность этим, еще не обстрелянным людям. Но сам он многому тому, что происходило в первые дни войны, не находил объяснения. Гул фашистских самолетов, почти безнаказанно висевших в небе, и сейчас стоял у него в ушах. Он видел, как «хейнкели» и «фокке-вульфы» пикировали на беженцев, расстреливали из пулеметов женщин, стариков и детей. Он видел, как на железнодорожном откосе, среди клевера и ромашек — Андрей не мог отделаться от этого видения — лежит девочка лет пяти-шести в летнем платьице, белоголовая и загорелая, а рядом — такая же белокурая мать в чесучовом костюме. Обе — со страшными черными дырами на лицах от крупнокалиберных пуль. В минуты волнения эта картина неизменно всплывала у Андрея перед глазами, но он никак не мог вспомнить, видел ли он ее на самом деле или в горячечном бреду.

Андрей чувствовал, что еще один-два вопроса, и он начнет говорить солдатам все, о чем думает, что наболело в душе, что надо было как-то объяснить хотя бы себе самому.

Но вопросов больше не задавали.

— Если нет больше вопросов к старшему политруку, — сказал полковник, — давайте его хорошенько поблагодарим.

И снова Андрею устроили овацию. Бойцы встали со своих мест, но не расходились, посматривали на старшего политрука с уважением и доверием. Правда, несколько позже капитан Ястребилов счел необходимым высказать свое особое мнение.

— На первый раз сойдет, Андрей Петрович. Хотя можно было бы говорить не столь откровенно. В беседах не советую быть таким искренним...

Самохин, пожал плечами, но Ястребилов не дал ему возразить.

— Нет, нет, не в словах дело. Знаете, в поведении, в этаком страдающем выражении лица. Я уж давно заметил: нет большего психолога, чем рядовой солдат, наблюдающий за начальником...

Что ж, может быть, Ястребилов прав. У него, замполита Самохина, видимо, действительно было не очень веселое выражение лица. Слишком много для этого существовало причин. Но если бы он вздумал сегодня бить в барабаны и дуть в победные фанфары, никто б ему не поверил...

Они вошли в конюшню комендатуры, где Андрея, как сообщил об этом капитан Ястребилов, дожидался предназначенный ему кровный ахалтекинец Шайтан. Кличка вызвала желание посмотреть на коня, хоть Андрей и не думал делить здесь тяготы службы с четвероногим другом.

В конюшне — идеальная чистота. Назначенный дневальным писарь Остапчук встретил полковника Артамонова, коменданта и нового замполита бодрым рапортом, не отрывая руку от козырька, сделал шаг в сторону, пропуская высокое начальство.

Скомандовав «Вольно», полковник осмотрелся, довольно хмыкнул: и здесь не к чему было придраться. Но уже в следующую минуту с некоторым удивлением посмотрел на Ястребилова. В стойле Шайтана кто-то возился, то ли замывая коню бабки, то ли вытирая тряпкой деревянный настил.

— Красноармеец Оразгельдыев! — окликнул капитан Ястребилов. — Что вы там делаете? Выйдите сюда! Почему чистите коня в неурочное время? Почему не пошли на политзанятия?

Из-за коня вышел молодой туркмен-пограничник с низким бугристым лбом, худощавым лицом, бегающим взглядом. Он вскользь посмотрел на Самохина и, ничего не сказав капитану, уставился в пол.

— Товарищ Оразгельдыев, ответьте мне, почему вы не были на полрттзанятиях, почему чистите коня в неурочное время? И потом, разве вы не знаете, что назначены коноводом к старшему лейтенанту Кайманову? Своего-то коня вычистили?

Оразгельдыев наконец глянул на Ястребилова и снова уставился в пол.

— Русски не понимай, — сказал он.

Произошла заминка. На помощь Оразгельдыеву пришел писарь Остапчук.

— Разрешите объяснить, товарищ капитан? — спросил он. Получив разрешение, зачастил скороговоркой: — Он этого коня, товарищ капитан, как узнал, что фронтовик приезжает и Шайтана ему, то есть вам, назначили, с самого утра чистит. Я ему говорю: «Да катись ты отсюда, тебе и мне попадет», а он не уходит. Может, и правда, по-русски не понимает. Но я ему на жестах показывал. Переводчика, старшину Сулейманова, ему приводил, тот по-ихнему, по-туркменски, объяснял, все равно не уходит!

— А в чем, собственно, дело, почему не уходит? — спросил молчавший до этого полковник.

— Так у него отец тоже на фронте, товарищ полковник, — сказал Остапчук. — Надеется, может, где встречались с товарищем старшим политруком. А Шайтана для вас, — Остапчук повернулся к Самохину, — мы почти что всей заставой чистили.

Шайтан и правда был вычищен на славу. На крупе у него, как для парадного выезда, наведена умелой рукой шахматная клетка, грива разобрана, шерстка лоснится.

— Ну, спасибо, товарищи, — сказал Самохин, искренне тронутый таким вниманием. — Жаль только, отца вашего, — обратился он к Оразгельдыеву, — не встречал. Фронт велик, а он, может, и не на южном участке.

Андрею захотелось вывести из стойла косившего на них глазом Шайтана и попробовать, каков он под седлом, но, взглянув на Оразгельдыева, он увидел в глазах этого новобранца такую смертельную тоску, что почувствовал себя немало озадаченным. «Уж не похоронная ли пришла?» — мелькнула мысль. Привыкнув не оставлять без внимания подобные случаи, Андрей решил при первой возможности расспросить младших командиров или старшину, в чем же дело?

Он видел, что полковник за спиной Оразгельдыева и Остапчука подает Ястребилову знаки, машет рукой: дескать, не трогай ты его, по такой причине не надо наказывать солдата.

Ястребилов понял, едва заметно кивнул головой, но все же счел необходимым проявить строгость:

— Передайте Сулейманову, Остапчук, чтоб перевел товарищу Оразгельдыеву, — сказал он. — В следующий раз все равно он обязан быть на политзанятиях. Лично вам приказываю заниматься с товарищем Оразгельдыевым русским языком.

...Капитан Ястребилов проводил полковника Артамонова и старшего политрука Самохина в комнату для приезжающих офицеров, расположенную в глинобитном домике, неподалеку от канцелярии комендатуры. Аким Спиридонович отпустил его, и, когда комендант скрылся в комнате дежурного, чтобы принять рапорты начальников застав, полковник Артамонов остановил пограничника, проходившего по двору и откозырявшего начальству по всем требованиям устава.

— Красноармеец Аландин, — представился тот. — Слушаю вас, товарищ полковник.

— Вот что, — сказал Артамонов, — вызовите ко мне писаря Остапчука. Он там сегодня на конюшне дневалит...

Аландин бегом бросился выполнять приказание. Через минуту Остапчук вырос перед полковником.

— Хочу у вас спросить, — просто сказал полковник. — Этот вот молодой пограничник, что коня сегодня для старшего политрука чистил, всегда такой невеселый?

— Никак нет, товарищ полковник, только последнее время.

— А почему он невеселый?

— Не могу знать, товарищ полковник!

Артамонов недовольно поджал губы.

— Как же так? — сказал он. — У вашего товарища, может, горе какое или беда, а вы «не могу знать»?

— Так это ж понятно, товарищ полковник! Наверное, по дому скучает. Новобранец еще, в войска только призвали...

— Наверное, так и есть, — сказал Артамонов. — Ладно... Можете быть свободным...

Остапчук ушел. Полковник Артамонов, взглянув на Самохина, сказал:

— Что, Андрей Петрович, вижу, и ты заметил, что у этого Оразгельдыева глаза с того света глядят?

— Может быть, прав Остапчук, — сказал он. — Оразгельдыева только призвали, скучает по близким, по дому...

— Вот именно... Только по каким близким? — прервал его Артамонов. — Ну, ладно, разговор этот преждевременный. Давай-ка, друже, спать. Вставать-то рано...

Полковник вошел в комнату и тут же стал раздеваться, аккуратно складывая обмундирование на стуле.

Андрей остался на открытой террасе выкурить папиросу, собраться с мыслями, обдумать предстоявшую завтра беседу с генералом.

Движок, дававший свет комендатуре, уже не работал. Через окно, выходившее на террасу, в комнате видна была керосиновая лампа с прикрученным фитилем, бросавшая кружок света на белоснежную салфетку, которой был накрыт стол. На столе — пистолет и часы Артамонова, потертая планшетка... На террасе, у входа, рукомойник, железный таз под ним, рядом на табуретке — ведро с водой.

Андрей разделся до пояса, снял сапоги, достал из чемодана тапочки, с наслаждением умылся и вымыл ноги, принялся растираться полотенцем.

Со всех сторон вплотную подступала темнота. Доносился цокот копыт по каменистой тропе, то ли это уходил в сторону отряда посыльный, то ли — наряд к границе. Кто-то шуршал в сухой траве. Из комнаты широко и с переливами уже доносился мощный храп, полковник, видимо, обладал редкой и счастливой способностью засыпать мгновенно.

Андрей все еще оставался на террасе. Ночью никто не мешает думать, а решить предстояло многое. Завтра он должен еще до рассвета выехать на Дауганскую заставу, вернувшись, участвовать в совещании, которое здесь, на комендатуре, будет проводить генерал. До этого совещания он должен будет подать полковнику Артамонову рапорт об отправке на фронт.

Андрей вошел в комнату, достал из своего чемодана папку с вырезками из газет, конспектами, записями и дневниками — всем тем материалом, который был ему необходим в повседневной пропагандистской работе.

Уставший за день Аким Спиридонович так храпел, что мешал сосредоточиться, и Самохин громко почмокал языком, по опыту зная, что этот звук будит любого храпуна, как бы крепко тот ни спал. Артамонов недовольно проворчал что-то спросонья, грузно повернулся на бок и затих. Андрей присел на край койки, стал перелистывать вырезки, раздумывая все о том же: что он будет говорить генералу.

Через час Самохин прилег на койку, пытаясь уснуть, но сна не было, да и полковник Артамонов храпел нещадно. В течение ночи Андрей принимался несколько раз чмокать языком, чтобы сбить его храп. Аким Спиридонович, видимо, приспособился к изменившимся условиям и, только Андрей забывался, наверстывал потери с удвоенной силой.

Вконец измученный, с больной головой, Самохин оделся и вышел во двор. В дверях он едва не столкнулся с дежурным — сержантом Гамезой, который пришел доложить, что уже четыре часа и пора вставать.

Вместе с Гамезой к Самохину строевым шагом подошел коренастый старшина-сверхсрочник, громко доложил:

— Товарищ старший политрук, старшина сверхсрочной службы Амир Галиев в ваше распоряжение прибыл.

— Здравствуйте, товарищ старшина.

На Андрея смотрели умные, с монгольским разрезом глаза. Во всем поведении — ни намека на вольность, все точно по уставу. «Этот, сразу видно, кадровый», — одобрительно подумал Самохин. Он отпустил Гамезу и Галиева, наблюдая, как полковник Артамонов поднялся с постели, быстро оделся и, пожелав ему доброго утра, принялся плескаться под умывальником,

— Ужасная ночь! Ужасная ночь! — растираясь полотенцем, сказал Аким Спиридонович. — Ты, мой дорогой, совсем мне сегодня спать не давал. И давно это у тебя?

— Что, товарищ полковник?

— Да вот это, как его...

Артамонов почмокал языком: «Чи-чи-чи-чи-чи...» От контузии, что ли?

Андрей, пробормотав что-то невнятное, сбежал во двор с веранды.

Полковник проводил его удивленным взглядом, вслух пожалел:

— Точно. От контузии...

ГЛАВА 2. НА БЛИЖНИХ ПОДСТУПАХ

Свет фар выхватывал из темноты глинобитные стены кибиток, пыльную улицу, ветвистые чинары и карагачи, поднимавшие к небу темные кроны.

Утомленный бессонной ночью, Самохин забылся, устроившись с краю на заднем сиденье. Рядом покачивались на ухабах старшина Галиев и техник-интендант Ковтун, получившие приказ проверить боекомплект застав комендатуры. Капитан Ястребилов остался принимать молодое пополнение.

Из оцепенения Андрея вывела внезапная остановка.

Перед радиатором, отворачиваясь от слепящего света, раскинув руки в стороны, в одной из которых была берданка, стоял туркмен с редкой, расчесанной по волоску седой бородкой, росшей прямо из шеи. Лицо его казалось озабоченным, высокая папаха-тельпек съехала на самые глаза.

— Ай салям, начальник! Спасибо, что остановил! — заговорил он, юрко подскочив к занимавшему переднее сиденье полковнику Артамонову. — Я сторож этого магазина Аннасахат Мурад Давлетов. Государственный объект охраняю, помоги, дорогой...

— Что стряслось? — недовольно спросил полковник.

— Поют, товарищ начальник, в магазине поют.

— Что значит «поют»? Какие могут быть песни в четыре часа утра? Завмага разбудил?

— Разбудил, товарищ начальник, хотел уже в милицию бежать, смотрю — легковая машина едет. Ай, думаю, геок-папак позову, геок-папак разберется.

На улице показалась неясная тень, донеслось звякание ключей. Подошел завмаг — моложавый туркмен, позевывавший и почесывавшийся на ходу. Он быстро что-то сказал сторожу, тот ему ответил, указывая на пограничников.

— Ай, салям, салям, здравствуйте! — переходя на русский, приветствовал завмаг Артамонова и его спутников. — Совсем пустая голова у тебя, Аннасахат. Зачем людей беспокоишь?

Самохин уловил, что завмаг недоволен сторожем.

— Пошли, — приказал Артамонов. Все, кроме шофера Гиргидавы, направились к магазину.

В едва заметные щели ставен пробивался слабый свет. Громкое пение раздавалось из-за опломбированных дверей и закрытых окон. Техник-интендант Ковтун прислушался, с оживлением прокомментировал:

— Гарно спивае, сукин сын. Чуете, товарищ полковник, казачью походну?..

Завмаг снял пломбу, открыл замок. Самохин вслед за полковником вошел в магазин.

Оплывшая свеча слабым, колеблющимся языком освещала большой фанерный ящик из-под спичек, на ящике — бутылки, стаканы, остатки закуски. По обе стороны стола — два ящика поменьше, приспособленные как стулья. Стоя на одном из них, невысокий краснолицый крепыш дирижировал короткими руками и старательно выводил:

— А по-пид горою, яром долы-но-о-о-ю ко-за-ки йдуть...

Нисколько не смутившись, он только махнул на вошедших рукой, чтоб не мешали, с чувством продолжал:

— Мени, мени с жинкой не возыться...

Его собутыльник, по виду бродяга из бродяг, положил на ящик лохматую голову и, свесив руки до полу, как говорится, отпустил тормоза, ничему не внимая.

Офицеры с недоумением переглянулись. Полковник сурово сдвинул брови:

— Кто такой?

— Я? — певун ткнул себя пальцем в грудь. — Зараз не скажу, товарищ полковник, бо военна тайна. Завтра скажу, а зараз не можу.

— Ты мне дурака не валяй! Почему горланишь среди ночи? Как попал в магазин?

— О! Оцэ скажу! — с пьяной общительностью согласился толстяк. — Гуляю, товарищ полковник. Пропываю свое рознэсчастнэ життя... Юлдуз за мэнэ замуж не йдэ. Оцэ — раз! — Он загнул толстый, короткий палец. — Маты ии за мэнэ нэ отдае, каже: «Вареня´ — капыр!» Оцэ — два (он загнул еще один палец). Повистка з военкомату прыйшла — тры!.. Выпьемо, товарищу полковнику! Ось я вам горилки налью! — Он щедро налил в стакан, протянул его Артамонову.

— Ты что, совсем шары залил? Не видишь, кому водку суешь? — не выдержав, вмешался Галиев.

— Тю на тэбэ, — спокойно сказал Вареня´. — Нэ хочешь, нэ пый. А я выпью. Завтра на мэнэ крычить, а сёдни нэ крычить, бо у военкомат мэни завтра.

— Разрешите, товарищ полковник?

Галиев подошел и тряхнул за шиворот Вареню´:

— А ну давай выметайся отсюда! Что, тут тебе чайхана? Наделал, дурья башка, дел, думаешь, есть время разбираться с тобой?

— Но-но-но-но-но! — заартачился Вареня´. Он скрутил увесистый кукиш и сунул его под нос Галиеву: — Ось тоби дулю! Товарищ военком мэнэ завтра у военкомати чекае[27], туды и пйду. А с тобой нэ пиду.

— Да ты понимаешь, что ты за негодяй? Война идет! Люди гибнут! А ты водку хлещешь! Да тебя под трибунал надо! В штрафную! К стенке!

— И я гибну, — сказал Вареня´. — Як шо до стинки — будь ласка...

Он действительно стал к стенке, прикрыл глаза и раскинул руки.

— Стриляй хочь с того поганого ружья, — показал он пальцем в сторону берданки сторожа, — хочь з вашего пограничного автомату.

— Может быть, хватит беседовать? — спросил полковник Артамонов. — Кто скажет, что это за артист? То ли тронутый, то ли комедию ломает...

— То ж Вареня´, земляк мой, товарищ полковник, он все правильно сказал, — выступив вперед, отозвался техник-интендант Ковтун. — Работает заготовителем на базе плодоовощи, а чего з глузду зъихав, я и сам не пойму.

В магазин вошли два милиционера-туркмена.

— Ай, салям, салям! Коп-коп, салям! — приветствовали они всех присутствующих, а особенно завмага, который повел себя вдруг в высшей степени непонятно. Завмаг сказал что-то Варене´ по-туркменски, тот ответил ему на его родном языке, налил в стаканы милиционерам и завмагу, все дружно выпили, заговорили между собой вполне благожелательно.

Артамонов взвился:

— Ты смотри, Самохин! Да тут, оказывается, круговая порука!

— Ай, начальник, — остановил его завмаг. — Зачем волнуешься? Гулять я разрешил. Сам за все плачу.

Артамонов казался сбитым с толку, да и Самохин, признаться, не понимал, что происходит.

— Разрешите пояснить, товарищ полковник, — снова вмешался Ковтун. — Вареня´ три года уже заготовляет фрукты, овощи в туркменских колхозах и совхозах. Так понаторел в их языке, любого переводчика за пояс заткнет. А когда посватался к сестре завмага, то и совсем своим стал. У них одна только и заковыка из-за веры, а так все на мази.

Самохин увидел, что полковника осенила вдруг какая-то неожиданная мысль. Аким Спиридонович даже хлопнул себя пальцами по лбу и, видимо не считая теперь время потерянным, с немалым интересом стал присматриваться к Варене´.

— Любый мий Иване! — обращаясь к своему другу Ковтуну, с чувством сказал Вареня´. — Ты мэни у саму душу, як та сорока у маслак, подывывся. Товарыщ полковник, товарыщ старший политрук! Маты ж йи, зироньки моей Юлдуз, як та стара видьма, з ножом до гирла: «Прыймай мусульманство». А якый же ж я мусульманин, колы я у комсомоли, та ще як був Грыцько Вареня´, так и е Грыцько Вареня´. А ще такэ дило, — он понизил голос и оглянулся по сторонам. — Кажуть, колы у мусульманство прыймають, хлопцям шось рижуть. Га? Чулы такэ? Мулла риже. Так хиба ж я дам? В мэнэ и так нэ лышне...

— Нет-нет, родной, не давай, ни в коем разе не давай, — мгновенно переменив тон, согласился Артамонов. Аким Спиридонович даже фуражку сдвинул на затылок. — Ну что ты за нее уцепился, за эту свою, как ее?

— Юлдуз, товарищ полковник, — подсказал Ковтун.

— Ага, Юлдуз. Что тебе эта самая Юлдуз весь белый свет застит? Возьми какую хохлушечку, а то русскую там или белорусочку. И мулла ни к чему.

— Ни, товарыщ полковник, — возразил Вареня´. — Треба Юлдуз. Я ж ии люблю, товарыщ полковник.

— Ну ладно, черт с тобой, пусть будет Юлдуз, — согласился полковник. — А теперь, если твоя башка еще варит, слушай. Повестка в военкомат у тебя на двадцатое, а сейчас четыре тридцать утра, так что срок наступил. Как только протрезвишься, считай, что ты в армии.

— А як же ж Юлдуз? — с пьяным упрямством возразил Вареня´.

— Чудак, в ауле останешься. Переводчиком на комендатуру беру. Станешь хорошо служить, звание младшего техника-интенданта присвоим. А вас, товарищи, прошу передать военкому мою записку, — сказал полковник милиционерам, — чтоб направили его в распоряжение замполита Дауганской комендатуры. Ну, Андрей Петрович, считай, что ты в сорочке родился. У нас проблема языка — проблема номер один. Личного переводчика даю. Даже не коменданту, а тебе, замполиту. Влияй на людей, действуй. Чую, что с этим Варене´й и его Юлдуз для тебя дверь любой кибитки будет открыта!

Самохин хотел было тут же сказать полковнику, что переводчик ему не потребуется: пройдет всего несколько дней, и старший политрук Самохин будет за две с лишним тысячи километров от Дауганской комендатуры. Но сейчас вот, при всех, ему не хотелось затевать этот разговор, и он только неопределенно кивнул головой.

Вареня´, видимо сообразив, что дело для него обернулось совсем неплохо, обнял на прощание бесчувственного собутыльника, прихлопнул его по макушке: «Добре спивалы!» С бравым видом попытался отдать честь офицерам:

— Ухопыла лысыця петуха, вин и каже: пойихалы!

— Ну вот и поехали, — отозвался довольный Артамонов. — К вам просьба, товарищи, — обращаясь к милиционерам, сказал он. — Заберите этого певуна к себе. Проспится, позвоните на комендатуру и препроводите его к нам. А с военкомом, надеюсь, договоримся.

Возвращаясь к машине, полковник еще некоторое время развивал свои мысли, открывая перед Самохиным широкие перспективы, устраняющие многие сложности, которые бывают из-за незнания языка. Но Самохин отделался неопределенными междометиями.

— Вот мы Кайманову поручим проверить этого переводчика, — сказал Аким Спиридонович. — Кайманов на Даугане родился и вырос, четыре местных языка, как свой родной, знает. Яков Григорьевич ему такой экзамен устроит, пищать будет. Если только окажется толковым переводчиком, командирского звания не пожалею. Такие кадры нам вот как нужны, а пока пусть в вольнонаемных походит.

И на этот раз Самохин ограничился неопределенным молчанием, что не только задело, но и огорчило полковника.

— Ну ладно, — сказал он, сделав сам для себя какие-то выводы, — подправишься тут у нас, и контузия твоя сама собой пройдет...

Машина мчалась по асфальтированному шоссе, маслено поблескивающему под утренним белесым небом. Встречный ветер струей врывался через приспущенное стекло водителя. Навстречу сплошным потоком шли колонны крытых брезентом грузовиков, вереницы повозок, по обочине шагали караваны верблюдов.

Шофер Гиргидава разгонял «эмку» по шоссе, выключал рычаг коробки передач, и машина, фыркнув, долго бесшумно катилась по инерции, с еле слышно работающим мотором, шуршащими по асфальту колесами. Снова разгон, снова фыркание мотора и бесшумное парение, долгий «накат» с неясным, навевающим дрему шепотом шин. Дорога укачивала.

Полковник тронул рукой плечо Гиргидавы:

— Не спишь? Нет? Смотри, не спи. Дорога не такая, чтобы спать.

Гиргидава стиснул зубы, возле ушей вздулись желваки. Вцепившись в баранку, словно в своего злейшего врага, он отвернулся и пробормотал то ли грузинские, то ли абхазские специальные выражения, по его мнению, самые подходящие к случаю. Самохин подумал: чего доброго, шофер на каком-нибудь повороте в горах не уследит за машиной, и они полетят под откос. И действительно, как-то сразу кончилась равнинная часть, по обе стороны шоссе начались горы.

Дорога, только что рассекавшая плоскую равнину, кое-где изрезанную арыками с серой от пыли растительностью, протянувшейся вдоль них, запетляла между сопками, змеей поползла по склонам.

Здесь уже чувствуется утренняя свежесть. Встречный ветер тугой струей влетает в машину, бьет в лицо, забирается под гимнастерку. Прохлада приятно освежает, тем более что впереди душный, знойный день.

Бесконечным серпантином все выше и выше поднимается по склонам шоссе, и вот уже оно вьется по такому узкому карнизу, что кажется, за ближним поворотом упрется прямо в небо и дальше не будет пути.

Машина с натужным ревом берет идущий на подъем поворот. Перед ветровым стеклом проносится утреннее небо, вершины гор и снова — между головами водителя Гиргидавы и полковника — бегущая навстречу полоска асфальта.

Полковник Артамонов, донимавший на равнине водителя вопросами, сейчас, когда опасность действительно стала реальной, словно забыл, где он находится, повернулся вполоборота к Самохину, привалившись спиной к дверце машины. Андрей еще подумал: «Ну как откроется? Не менее ста метров будет лететь Аким Спиридонович по воздуху, прежде чем попадет на склон».

— Главное, с чем у нас тут война, — говорил Артамонов, — трижды клятый опий, по-местному — терьяк. И сейчас на черном рынке палочка фабриката до тысячи трехсот рублей стоит. Балуются им и наши старые контрабандисты, кое-где пошел он и через военный транспорт. Раньше тут все торгаши да коммерсанты орудовали, посылали носчиков, денежки клали в карман. А теперь его гитлеровская разведка использует как крышу — для маскировки. Вот оно куда пошло!..

Андрей слушал полковника и думал: «Как можно говорить об опие и контрабандистах, пусть даже о гитлеровских разведчиках, когда на западе сшибаются армии и дивизии, горят села, в руины превращаются города, гибнут десятки и сотни тысяч людей. Что значит один какой-нибудь шпион, прорвавшийся здесь через границу, когда на главном театре военных действий целые районы и области исчезают с лица земли?»

— Я ведь знаю, — сказал Артамонов, по-своему расценив его молчание, — сидишь и думаешь, что это мне полковник про шпионов да контрабандистов рассказывает, я, мол, сам такое расскажу, что мурашки под шкуру поползут. Но... — полковник прищурился и стряхнул с усов и бровей осевшую пыль. — На большой фронт смотри — малый не прозевай. Иной разведчик стоит целой дивизии. А у нас их тут кишмя кишит — «тихий угол»... Есть такие места, — продолжал он, — от крайней кибитки аула до линии границы доплюнуть можно. Речушка за мелеком течет, вот тебе и граница. А отодвинуть населенные пункты нельзя: с той и с другой стороны только вдоль реки плодородные пойменные земли. Ну вот, пойдет какой-нибудь огородник вроде картошку полоть или там сад поливать — поет! А кто его знает, что он поет? С другой стороны — тоже полевые работы, тоже поют. Так песнями все новости друг другу и расскажут. Будет у тебя переводчик при себе — все будешь знать... Но учти: эти-то родственные связи и пытается прежде всего использовать гитлеровская разведка. На все идут — на подкуп и шантаж, затрагивают и национальные и религиозные чувства! А почти у каждого, кто на нашей стороне живет, за кордоном то родственники, то знакомые. Все это мы и должны учитывать. Во время войны каждый человек — на вес золота, а знающий язык — на вес алмазов...

Разговор то возникнет, то утихнет, идет неторопливо, а дорога все вьется и вьется, поднимаясь по склонам гор, устремляясь туда, где на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря живет своей прикордонной жизнью у самого стыка двух государств далекая Дауганская застава.

Ровно гудит мотор, шины монотонно шуршат по асфальту. Полковник то ли задумался, то ли стал подремывать. Молчавший все это время старшина Галиев привычно смотрит на медленно проплывающие мимо безжизненные горы. Справа — каменистый склон, слева — пропасть. Далеко внизу серой змеей извивается по дну ущелья высохшее русло бушевавшего здесь в какой-то ливень потока, по ту сторону огромной котловины все еще тянется, поднимаясь высоко в небо, страшная своей неприступностью горная гряда.

Словно древние каменные мамонты тысячеметровой высоты стали в ряд плечом к плечу, протянули в долину передние лапы, уложили между ними бугристые хоботы, подняли к облакам каменные лбы. Сколько веков стоят горы бесстрастными свидетелями великих бурь и потрясений, бушующих на земле!

На самой высокой скале, словно отметина на лбу каменного гиганта, белое пятно.

Самохину не хотелось начинать разговор с Галиевым стандартными вопросами, какие обычно задают красноармейцам или младшим командирам: «Давно ли служит?», «Пишут ли письма из дому?» Галиев, судя по его лицу, замкнутому и в то же время полному внимания к старшим, был не из тех, кто прощает фальшь или бездушное любопытство.

— Не пойму, что там за белое пятно на горе? — просто сказал Самохин, указывая в сторону горного кряжа.

— Орлы живут. Наверное, больше ста лет. Белое пятно — помет под гнездом. Была там крепость Сарма-Узур предводителя Асульмы. Очень давно это было. В ту крепость наш Кара-Куш, старший лейтенант Кайманов, еще мальчишкой лазил, находил серебряные монеты, наконечники стрел.

«Снова Кайманов, — подумал Андрей, — видно, здешние места прочно связаны с его именем».

— Старший лейтенант здесь всю жизнь?

— Родился и вырос. Во время гражданской, когда отца беляки расстреляли, уезжал с матерью, а женился — вернулся. Семь лет бригадой содействия командовал, прежде чем в кадры пограничников перешел... Он и сейчас все с народом, старой Сюргуль и то вон какой арык отмахал...

Галиев оживился. Андрей знал, что каждому человеку в воспоминаниях дорого то, что происходило с ним в молодости. Галиев только приближался к зрелым годам, но война и в его жизни проложила неодолимый рубеж. То, о чем он рассказывал, происходило до войны. Сейчас все здесь было иначе.

— Начальником заставы у нас Федор Афанасьевич Карачун служил, — продолжал Галиев, — душа человек. Всю пограничную науку назубок знал. Всегда говорил: «Без местного населения, бригад содействия охрану границы не обеспечить». Лучшим бээсовцам винтовки выдавал, Яков Григорьевич у них тогда старшим был. Я срочную служил. В наряд с бээсовцем идешь, все равно что со своим пограничником, а с таким, как Яков Григорьевич, или Аликиер, или Балакеши, или Савалан, Нафтали Набиев, — и того лучше: каждую тропку, каждый камешек знают, птичка пролетит, змея или ящерица проползет, все слышат. Он, Яков Григорьевич, и сейчас такой...

Самохин подумал, что чем больше у человека противоречивых характеристик, тем он, очевидно, интереснее. Кайманов — ортодокс. Так характеризовал его капитан Ястребилов. Кайманов — филантроп, которому нужды самого бедного и рядового жителя аула, вроде неизвестной Андрею старухи Сюргуль, отнюдь не чужды. И в то же время Кайманов — Черный Беркут, Кара-Куш — гроза нарушителей и контрабандистов. Так кто же он, наконец?

— За что он такое прозвище получил? — спросил Самохин.

— Очень смелый. За кордоном говорят: Кара-Куш птичке в глаз на лету попадает. Увидит кочахчи — не пропустит, все равно как кара-бергут когтями схватит. Капитан Карачун очень уважал старшего лейтенанта, — продолжал Галиев. — С Яковом Григорьевичем Каймановым они здесь всю границу поднимали, дело на ноги ставили. Я так скажу: где что-нибудь у Амира Галиева не получится, позову Якова — сразу все получится...

Издали все слышнее доносился рокот моторов. Привычное ухо Самохина улавливало гул военных машин. Невольно он насторожился, стал оглядываться.

— Где-то поблизости самоходки или танки, — заметил Андрей.

— А еще — артиллерийские тягачи, — усмехнувшись, сказал Артамонов. — Это для нас с вами, а для всех остальных — трактора поле пашут.

Едва слышный вначале рокот становился все слышнее. Наконец Андрей увидел впереди, ближе к границе, несколько тракторов. Прислушавшись, уловил такой же гул моторов, доносившийся из ущелий.

— Пашут, милые, пашут, — отозвался полковник. — Было время, когда один трактор у границы пахал, а жители закордонных аулов приходили к рубежу смотреть. Сейчас мы изо всех окрестных колхозов тракторы к границе собрали. Под эту музыку ночами технику и подтягиваем, в сопки прячем. Немцы тоже не дураки, услышат моторы, полезут на вершины смотреть, в чем дело.

Андрей подумал, что до осуществления операции, видимо, остались не только считанные дни, но и считанные часы. В этих условиях здесь действительно каждый человек, а тем более с боевым опытом, на вес золота. Уехать на фронт, видимо, будет непросто.

Дорога вышла из-за склона горы на прямую, и сразу же перед ними открылась просторная зеленая долина, в верхнем конце которой под темно-зелеными кронами деревьев белели домики небольшого поселка.

— Ну вот и Дауган, — сказал полковник Артамонов. — В скором будущем — самое историческое место в этих краях.

Здесь, в горах, не так чувствовался томительный зной. После бурых, выжженных солнцем скал зеленая долина особенно радовала глаз своим свежим веселым видом.

В стороне от поселка Андрей еще издали рассмотрел белое добротное здание новой заставы, домик начсостава, в другом конце двора — большую конюшню, другие подсобные помещения, вольеру для собак, спортивный городок, полосу препятствий.

Машина проезжала мимо поселкового кладбища, и Самохину после ужасных недель и месяцев отступления, расстрелов с гитлеровских самолетов сотен беженцев, после изнурительных боев, рассчитанных на перемалывание, поголовное уничтожение целых полков и дивизий, после пожаров, оставляющих за собой пепелища на огромных пространствах, показалось странным видеть мирное поселковое кладбище, могильные холмики, старые кресты, белый обелиск в дальнем углу рядом с кустом жасмина, целую, неразрушенную ограду, сложенную из камня-плитняка.

Невольно Андрей подумал о тысячах и десятках тысяч безвестных могил, оставшихся к западу от Минска и Киева, от Москвы, о тысячах и десятках тысяч безвременно оборванных жизней.

Но и те, кто остался вечно лежать здесь на сельском кладбище, тоже прошли нелегкий путь, кровью отвоевывая эту землю, обильно окропив ее своим потом. Они, жившие когда-то люди, не меньше, чем погибшие на фронте, достойны памяти и уважения. В войну же гибнут раньше других самые отважные — герои и — самые беззащитные — дети.

Машина свернула к заставе, у ворот их встречали Яков Кайманов, которого по описаниям сразу узнал Самохин, и атлетического вида лейтенант, очевидно, начальник заставы.

Полковник Артамонов, выйдя из машины, прервал официальный доклад Кайманова, сердечно поздоровавшись с ним, и выслушал рапорт лейтенанта: «Застава на усиленной охране. За время несения службы происшествий не было». Затем Аким Спиридонович представил обоих Самохину — замкоменданта старшего лейтенанта Кайманова и начальника заставы Дауган лейтенанта Дзюбу. Андрей, присматриваясь к обоим, невольно подумал: «Не потеряла еще силу со времен Ильи Муромца родная земля, до сих пор таких богатырей родит». То ли здесь воздух особый, то ли сказывается постоянная тренировка в горах, но оба под стать один другому: с крепкой шеей, вздувающимися под гимнастерками буграми мышц.

Особенно поразил Андрея в облике Кайманова блеск режущих взглядом глаз, в которых отражалась постоянная готовность к борьбе. Такие глаза Андрей видел у разведчиков, возвращавшихся из поиска по тылам немцев, да еще у только что выдержавших тяжкий бой солдат...

— Знакомьтесь с вашим новым замполитом комендатуры, старшим политруком Самохиным, — представил Андрея Кайманову и Дзюбе полковник. — Кстати, пока мы тут со всякими срочными делами не закрутились, позвони, лейтенант, по телефону капитану Ястребилову да передай, чтоб привез прямо сюда нового переводчика, как его...

— Вареню´, товарищ полковник, — подсказал скромно стоявший в сторонке Ковтун.

— Ага, Вареню´. Я в помощь нашему новому замполиту, — продолжал Артамонов, — ценный кадр отыскал: по-туркменски чешет, как на своем родном языке. А ты, Яков Григорьевич, проверь его прямо тут, на месте, годится он в переводчики или не годится. Дзюба, погоди! — остановил полковник лейтенанта. — Я сейчас Ястребилову сам все расскажу. Ждите меня здесь, нам нельзя терять ни минуты.

Самохин, с любопытством оглядывавшийся по сторонам, обратился к Дзюбе:

— Расскажите, товарищ лейтенант, как вы тут живете, какие условия службы?

— У нас, как у других, — с легким украинским акцентом ответил Дзюба, — живемо...

— А все-таки?

— С продовольствием туговато. Не так у заставы, як у поселка. Молодь на фронт пошла, старикам да жинкам важко. Да и застава частично на самообслуживание перешла. Сено там, фураж, дрова сами заготовляем. Огородину разводим. На охоту поедем, как начальник отряда разрешит, козлов або архаров настреляем. Хлопцам в котел даем да семьям фронтовиков делим.

— Людям трудно, — подтвердил Кайманов. — В аулах остались женщины да старики. Кое-где уже поползла вражеская пропаганда. Будем организовывать оперативные погранпосты, не только бороться с вражескими элементами, главное — обеспечивать работу транспортных магистралей... Без местного населения это очень трудно сделать... Ну вот вам, пожалуйста, — перебил он сам себя, — знание нашими новобранцами местных условий. Да они гюрзу от веревки не отличат!

Все обернулись в сторону дороги, куда показывал Кайманов. Самохин увидел, как два пограничника, поднимая по проселку пыль, тащили на брючных ремнях в сторону заставы что-то живое. Вот они стали кружить на месте, уворачиваясь от своей жертвы и в то же время не отпуская ее, потом снова поволокли ее к воротам, где стояли офицеры. Из-за пыли Андрею плохо было видно, что там такое, но Кайманов, видимо, сразу понял, в чем дело.

— Когда это было, — воскликнул он с возмущением, — чтобы пограничники волокли на заставу зям-зяма? На черта им сдался этот зям-зям? Да еще, кажется, ранили его...

Теперь и Самохин увидел, что на веревке тащится, выкручивая руки пограничникам, крупный варан. На шее у него запеклась черная кровь, припорошенная пылью, пасть раскрыта, сильный хвост бьет по сторонам.

Увидев офицеров, оба новобранца, не выпуская свою жертву, попытались принять стойку «смирно».

— Красноармеец Нуртаев!

— Красноармеец Аландин! Возвращаемся из наряда! Товарищ старший лейтенант, смотрите, какого крокодила мы поймали! Сильный, дьявол! Никак не дотащим!

— Глупаки вы глупаки, — неожиданно спокойно сказал Кайманов. — Ну какой же это крокодил? Это же зям-зям, безобидная ящерица, мышей, грызунов ловит. Сейчас же отпустите, чтоб полковник вас с этой животиной не видел!

Услышав, что на заставе сам полковник, оба охотника мгновенно развязали ремни. Варан, широко расставляя лапы и волоча хвост по земле, с удивительным проворством побежал между пыльными кустами верблюжьей колючки.

Полковник вышел на крыльцо канцелярии заставы, увидел и варана, и незадачливых охотников. Прищурившись, он проводил взглядом удиравшего зям-зяма, повернулся к Кайманову, уперся в грудь ему толстым пальцем.

— Какие бы военные действия у нас ни намечались, — сказал Артамонов, — граница остается границей. Школу следопытов открывайте немедленно. На заставы приходят люди не только не обстрелянные, но и элементарно не знающие местных условий.

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — ответил Кайманов. — При комендатуре уже организованы сборы младших командиров. Курсы следопытов начинают работать с завтрашнего дня. Своим помощником я пригласил старого нашего друга Амангельды. Вы назначили меня начальником, и я, товарищ полковник...

— Хорошо, — остановил его полковник, — с этим решено. Но поторопитесь. А сейчас ближайшая задача: через час-полтора приедет сюда капитан Ястребилов, проверьте вместе с ним, как идут инженерные работы на укрепрайоне. Главное, покажи ему участок, свой и сопредельный. Я его потом на каждой вышке до тех пор держать буду, пока мне, закрыв глаза, все ущелья и тропки на память не расскажет. Тебе, Андрей Петрович, — Аким Спиридонович повернулся к Самохину, — предлагаю сразу включиться в свою работу. Познакомься с людьми, на первых порах проведи беседу, как на резервной заставе. В общем, отвечаешь за политическое обеспечение боя. Начинай с Даугана — главного направления, потом поедешь по остальным заставам. Кстати, твоего Вареню´, — обращаясь к Самохину, продолжал полковник, — только сейчас доставили из милиции с направлением военкома, пока на испытательный срок. А сейчас покажем товарищу Самохину нашу дорогу, где пройдет, как говорят фронтовики, острие нашего удара.

Все снова сели в машину. «Эмка» полковника еще минут десять петляла между склонами сопок, пока не выбралась на гребень, откуда уже видна была стоявшая, как страж, сколоченная из бревен пограничная вышка. Еще издали Андрей увидел сложенную из камня-плитняка старую казарму с узкими и высокими окнами. Ближе к дороге — тоже сложенное из камней круглое оборонительное укрепление с бойницами во все стороны для кругового обстрела, с траншеей, покрытой плитняком и засыпанной землей.

— Постройки остались еще от того времени, когда здесь был казачий погранпост, — пояснил Кайманов. — А это недавно отстроили, — показал он на пакгаузы и небольшой аккуратный домик таможни.

Еще несколько минут езды, и перед Самохиным открылась среднеазиатская линия границы. Как не похоже было все то, что он видел здесь, на российские лесные просеки, пограничные столбы, шагающие через поля и луга, возвышающиеся на островах посреди озерной глади!

Здесь же по голому каменистому склону тянулись друг против друга два ряда колючей проволоки, за которой на сопредельной стороне стояла сложенная из камня казарма иранского погранпоста с каменной прямоугольной башней для часового.

До слуха Андрея донесся стрекот моторов. На нашей стороне, у самой линии границы, ползали два трактора, таскали плуги, за которыми облачком клубилась пыль. Чуткое ухо Самохина, знавшего теперь, в чем дело, улавливало приглушенный шум моторов, идущий из ущелий и распадков, спрятавшихся среди приграничных гор. В горах этих уже назревали события, готовые прорваться сюда, где пройдет острие дауганского удара.

— Поезжай прямо к арке, есть к соседям разговор, — взглянув на полковника, сказал Кайманов шоферу, и Гиргидава направил машину к тому месту, где кончалось одно государство и начиналось другое. Самохин не представлял себе, о чем будет говорить Кайманов с начальником закордонного погранпоста, но на этот счет у замкоменданта с полковником, видно, была полная договоренность.

Арка, сваренная из металла, окрашенная в «пограничные» цвета перемежающимися зелеными и красными поперечными полосами, возвышалась над дорогой, как монумент, олицетворяющий величие и мощь Советского государства. Поперек арки — полосатый металлический шлагбаум. На сопредельной стороне — тоже шлагбаум из арчи с привязанным к комлю большим камнем. И с той и с другой стороны у шлагбаумов — часовые.

— Товарищ полковник, — сказал Дзюба, когда офицеры вышли из машины, — наряд нашей заставы заметил с вышки, что у соседей воинскую часть, раньше охранявшую границу, заменили другой. Ни численности гарнизона, ни родов оружия мы не знаем.

— Для того мы и приехали, чтобы узнать, — сказал Артамонов. — Давай, Яков Григорьевич, действуй.

Вместе с Каймановым и Самохиным он подошел к арке, попросил рослого темнолицего и черноволосого часового вызвать начальника поста.

Из каменной коробки погранпоста с прямоугольной башней наверху неторопливо вышел старший сержант с маузером, болтающимся на боку, в деревянной кобуре, лихо и четко ответил на приветствие.

Кайманов что-то сказал ему, тут же перевел свой вопрос для Самохина и Артамонова:

— Третий день наши машины приходят к таможне и уходят обратно порожняком. Прошу узнать, почему нет грузов.

Старший сержант ушел. Кайманов, словно между прочим, заговорил с солдатом. Когда он позднее перевел на русский язык разговор, Андрей удивился простодушию иранского часового. Диалог их выглядел примерно так:

— Салям, друг...

— Салям алейкум.

— Жарко на солнцепеке?

— Ай, так жарко, в глазах темнеет!

— Мало вас, наверное, потому подолгу и стоите.

— Здесь мало, а вон за теми горами много...

— Что делать, — посочувствовал Кайманов, — приходится стоять: служба есть служба.

Часовой согласился: «Действительно, служба...»

Сработал рефлекс: Кайманов заговорил на родном языке солдата, тот ответил, не задумываясь и не опасаясь.

Из здания погранпоста вышел старший сержант и доложил, что причины отсутствия машин выясняются и будут дополнительно сообщены.

Офицеры откозыряли, сели в машину, Кайманов доложил Артамонову результат разговора с солдатом.

— Нет, ты, наверное, шутишь, — не поверил Аким Спиридонович. — Так вот просто и сказал?

— Так вот и сказал. Потолковали на его родном языке, и все, — усмехнувшись, сказал Кайманов. — Задачу нам поставили, товарищ полковник, сделать разведку, откорректировать оперативный план, чтобы не допустить кровопролития, но за горой у них стоят войска.

— И ты уверен, что солдат у арки не соврал?

— Вполне, — отозвался Кайманов. — Солдат-то молодой, только вчера надел форму.

— Таких и у нас хватает, — сказал полковник, а Самохин подумал, что, если бы он остался здесь служить, еще не раз оценил бы внимание полковника, позаботившегося, чтобы у замполита был свой личный переводчик. Действительно, проблема языка здесь проблема номер один.

На заставе их уже дожидался капитан Ястребилов. Полковник тут же с Каймановым и майором Веретенниковым пригласил его обойти весь участок. Когда они сели в машину и уехали, Самохин попросил лейтенанта Дзюбу собрать для беседы свободных от наряда.

Андрей обратил внимание, что массивный лейтенант Дзюба явно смущен. Это смущение так не вязалось с его атлетическим видом, что Самохин ощутил даже некоторое беспокойство.

— Что-нибудь случилось, товарищ лейтенант?

— Да, случилось... — согласился Дзюба. — Вы переводчика Вареню´ вызывали?

— Вызывал полковник Артамонов.

— Ну так он приехал.

— И что же с ним произошло?

— В санчасти лежит. Али-ага его клюшкой по затылку ударил, он и лежит.

— Какой Али-ага? Почему ударил?

Самохин и в самом деле не мог понять, что могло стрястись с новоиспеченным переводчиком Варене´й.

— Старичок наш местный, почитай, уж под девяносто, а вот, поди ты, уложил Вареню´.

— Он же только приехал, Вареня´, когда ж ваш старичок успел? — Самохину просто не верилось, чтобы девяностолетний старичок мог уложить клюшкой жизнерадостного Вареню´.

— Это все Ковтун шкодит, товарищ старший политрук, — с огорчением пояснил Дзюба. — Вредный, чертяка! Так и дывыться, где б напакостить.

Дзюба, явно обескураженный, что у него на заставе ЧП, снова умолк.

— Я вам старшину Галиева позову, он всю эту картину сам видел...

Галиев казался смущенным не меньше начальника: первое знакомство с замполитом — и такой конфуз.

— Понимаете, — начал он объяснять, — Ковтун с Варене´й — земляки. Я их обоих как облупленных знаю. Ковтун боекомплект заставы проверяет, а Вареня´ прибыл на машине, увидел и — к нему: обрадовался знакомому человеку. Потом, смотрю, Вареня´ куда-то пошел с заставы, техник-интендант его послал. Никто Вареню´ не задерживает: Ковтун — офицер, а вокруг — рядовые. Ну я спрашиваю техника-интенданта: «Куда новобранец пошел?». — «Да вон, говорит, послал я его помочь старику огород прополоть». Смотрю, Вареня´ спросил что-то у яш-улы. Али-ага показал ему на горы, тот повернулся, а старик его клюшкой по голове. Вареня´ — брык и лежит, а яш-улы — на заставу бегом.

— Ничего не понимаю, — сказал Самохин. — Ковтун-то где сейчас?

— Быстренько закончил свои дела и на другую заставу уехал.

Андрей решил, что вернее всего расспросить самого пострадавшего.

— Пойдемте-ка, — сказал он, — к вашему Варене´.

Новоявленный переводчик сидел с забинтованной головой в маленькой комнатке, отведенной под санчасть, и с самым мрачным видом смотрел в окно. Он даже не поднялся, когда увидел вошедших Самохина, Дзюбу и Галиева.

— Здравствуйте, Вареня´! Как вы себя чувствуете? — спросил Андрей.

Тот криво усмехнулся:

— Оце порядок у Червоной Армии! Дрючком по кумполу — хэк! — а тоди: «Як соби почуваешь».

— Дрючком-то вас Али-ага ударил, — поправил его Самохин.

— Одна компания...

— Что за разговор был у вас с техником-интендантом Ковтуном?

— Я того Ковтуна, як наган получу, первого убью, — мрачно сказал Вареня´. — Ну, як же ж так, товарищ старший политрук, — продолжал он. — Прийихав я на заставу, а у самого думка: як мени найкраще служить, щоб до моей зироньки Юлдуз мэнэ отпускалы. Сам соби мечтаю: якогось погранка побачу, распытаю у його все чисто, як вин служе, так и сам буду. Дывлюсь: на застави никого нема. Хлопци уси сплять: хто з наряду, а хто у наряд. Засумовав я, зажурывся. А тоди бачу: Ковтун! Иване! О! — думаю, оце одна ридна душа е!» Соскочив з машины и до його. «Здорив!» — «Здорив!» — «Ну, як тут у вас?». — «А як у вас?». Побалакалы трохи, а тоди вин и каже: «Бачишь, дидок грядки поле? Ох и вредный дид! Перший кочахчи! Я, каже, на його другый рик з подо лба, та через плечо дывлюсь. Нам, каже, зараз треба кожну людыну як той боекомплект провирять. Ты у гражданьском, вин тэбэ не знае. Пиды до його и спытай, де граныця? А я подывлюсь, як вин отреагируе». Я пишов, та ще, дурень, по-ихнему спытав. Вин и отреагирував.

Вареня´ бережно потрогал пальцами забинтованную голову.

— Так шо ж воно дали будэ, товарищ старший политрук? Колы з такого служба почалась?..

Самохин не успел ответить: в медпункт вошел дежурный по заставе, доложил:

— Товарищ старший политрук, звонили с комендатуры. К вам приходила какая-то девушка... То ли жена, то ли сестра.

Самохин почувствовал, что у него на мгновение потемнело в глазах. Молча глянул на дежурного, выскочил из санчасти. Пересек двор, распахнул дверь канцелярии заставы, схватил трубку телефона.

Комендатура ответила сразу:

— Дежурный младший сержант Белоусов слушает.

— Белоусов?.. Говорит старший политрук Самохин. Скажите, кто ко мне приходил?

Андрей, затаив дыхание, вслушивался в неторопливый, обстоятельный доклад Белоусова.

— Товарищ старший политрук, разрешите доложить! Приходила к вам девушка в военной форме. Сказала, что еще раз придет, когда вы вернетесь. Я ей посоветовал в тринадцать сорок пять, потому что в четырнадцать совещание. Она сказала...

— Послушайте, Белоусов. Как ее зовут, какая из себя? Сколько ей на вид? Была ли с ней девочка лет пяти? Девочку зовут Лена!

— Товарищ старший политрук, — так же обстоятельно ответил Белоусов. — Самой ей на вид... Молодая она. Чернявенькая... симпатичная. А девочки не было. Точно не было...

Андрей напряженно вслушивался в далекий глуховатый голос Белоусова, надеясь на чудо, но никакого чуда не произошло. Приходила к нему не Вера с Леной. А кто? Может быть, кто-то привез известие о семье или что-нибудь случилось с Леной, и Вера приехала одна?

Андрея вновь обварило жаром, но он тут же вспомнил: «Чернявенькая... А Вера белокурая...».

Глянул на часы. До возвращения в комендатуру оставалось долгих сорок минут.

ГЛАВА 3. МЕРА ДОВЕРИЯ

Всю обратную дорогу полковник Артамонов, обычно не одобрявший быструю езду, ежеминутно торопил своего шофера.

Повеселевший Гиви Гиргидава на каждую его реплику удовлетворенно отвечал: «Харашо, товарищ полковник!», «Сделаем, товарищ полковник!». Он так нажимал на всю железку, что Самохину, терявшемуся в догадках, что там за девушка к нему пришла, большей скорости не приходилось и желать.

Пофыркивая на спусках, завывая мотором на подъемах, «эмка» с жестким шорохом шин летела все вперед и вперед по дороге, стрелявшей из-под колес камнями и мелкой щебенкой, встречные машины, едва возникнув впереди, проносились мимо с коротким, как испуганный вопль, всплеском шума.

Офицеры комендатуры во главе с начальником отряда торопились вовремя вернуться, чтобы еще раз все проверить перед приездом на Дауган сразу двух генералов — начальника войск и командира переброшенной в этот район дивизии Красной Армии. Торопился и Андрей Самохин, на что была у него еще одна причина. В кармане лежал заготовленный рапорт, который он решил вручить полковнику Артамонову, как только они вернутся в расположение комендатуры, чтобы тот мог тут же передать рапорт генералу Емельянову. Неизвестно еще, как отнесется к этому рапорту генерал, может быть, и разговаривать не захочет... Но все-таки, кто мог приехать?..

Еще издали, когда только подъезжали к комендатуре, Андрей рассмотрел у ворот тонкую девичью фигурку в военной форме. Ему показалось что-то знакомое в ее легкой стати, но кто из его знакомых мог оказаться здесь, когда все те, кого он знал, остались за морем на далеком западе?

Заметили гостью, вышедшую за ворота встречать машину, и полковник, и капитан Ястребилов.

Авенир Аркадьевич наклонился вперед к полковнику, тронул мизинцем каштановые усики, с расстановкой произнес:

— А вот и наша очаровательная незнакомка. Кажется, Андрей Петрович, узнаешь, кто тебя ждет?

Да, Самохин узнал, кто его ждет. От неожиданности он почувствовал, как тесно стало в груди, но глаза не обманывали: навстречу им нерешительно вышла Марийка. Вот она остановилась, всматриваясь в приближающуюся машину, наклонилась вперед. Увидела! Узнала! Прижала руки к груди, как тогда, когда он уезжал из бакинского госпиталя и на прощанье вручил ей скромный подарок.

— Андрей Петрович!

Не дожидаясь, когда «эмка» остановится, он распахнул дверцу, выскочил из машины.

— Андрей Петрович!

Она подбежала к нему, спрятала на мгновение лицо, прижавшись к его груди, подняла сияющие радостью глаза, смущенно оглянулась на выходивших из машины Ястребилова и полковника Артамонова.

— Я так боялась, что не найду вас!

Андрей хотел спросить: «Да как ты-то здесь очутилась? Госпиталь-то за тысячу километров остался?» Но ничего этого не надо было спрашивать. Ясней ясного, почему и как Марийка здесь. Он уже раздумывал, как объяснить полковнику ее приезд, когда она сама его выручила:

— Они живы, Андрей Петрович! — не отпуская руки Самохина воскликнула она. — Я уверена, это они!.. Только вы уехали, пришло письмо. Хотела послать вслед, но куда, не знаю, думаю, найдет ли оно вас? А тут узнала, что в порту госпиталь эвакуируется с запада, на паром грузится и — через море к вам, в Среднюю Азию, едет. Пошла к нашему начальнику, взяла перевод... Вот и приехала...

Андрей не очень вникал в оправдания Марийки, подумал только: «Зачем она оправдывается, очень хорошо, что приехала». Взял из ее рук сложенный фронтовым треугольником листок бумаги, с обеих сторон залепленный штемпелями. Видно, долго оно странствовало по дорогам войны, пока дошло.

Пытаясь унять дрожь в пальцах, Андрей вскрыл его, прежде всего прочитал подпись: «С фронтовым приветом Ветров». Стараясь погасить горечь разочарования, перевернул листок, стал читать сначала: «Здравствуйте, дорогой товарищ старший политрук! Приезжал я в Большие Хромцы навестить вас, но не успел, вы уже выбыли на новое место. Товарищ старший политрук! Ефрейтор Осинцев с нашей заставы Береговой получил письмо от родных из села Крутьки, Ирклиевского района, Полтавской области. Старики Осинцева знают, что вы были нашим начальником сводного отряда, когда выводили наших ребят из окружения, еще и поддавали немцам жару на станции в Криницах, и когда прорывали фронт. Так вот они передают вам низкий поклон от всего села и сообщают, что какие-то эвакуированные Самохины, молодая женщина и девочка лет пяти, поселились в их деревне. Не ваши ли? Еще раз пишу адрес: Полтавская область, Ирклиевский район, село Крутьки.

Я сейчас командую взводом в той же части, с какой мы выходили из окружения. Напишите мне, как себя чувствуете, на какой фронт вас направили? Все наши кадровики, кто вас знает, желают вам доброго здоровья и успехов в боевой жизни. С фронтовым приветом Ветров».

Внизу подпись и номер полевой почты — обратный адрес...

«Живы! Что бы там ни было, каких бы страхов ни натерпелись, главное — живы! У стариков Осинцева перебудут, придут в себя... а там, может, и на фронте полегче станет».

Сейчас тем более необходимо добиться назначения на фронт. Может, по пути в действующую армию удастся заскочить в эти Крутьки, повидать своих, отправить их в глубь России. А сейчас надо как можно скорее послать письмо, нет, телеграмму, Вере в эти Крутьки, всего несколько слов, только бы получить ответ от самой Веры.

— Товарищ полковник! Авенир Аркадьевич! Яков Григорьевич! — радостно закричал Андрей. — Мои нашлись! Вот мой добрый вестник! Знакомьтесь: Марийка. Самая родная сестричка! От смерти спасала, теперь такую весть привезла! Я напишу телеграмму, Машенька, как только вернешься в город, сразу же отправь! Только сегодня! Не откладывай ни на минуту!..

Андрей боялся, что вот-вот приедет начальник войск с командиром дивизии, а надо еще успеть написать телеграмму. Во дворе комендатуры уже с полдесятка легковых машин, у коновязи верховые лошади, возле которых хлопочут коноводы, возле клуба дожидаются приехавшие на совещание офицеры.

Полковник Артамонов поглядывал на часы, но тем не менее нашел время и для Марийки.

— Ну-ка, покажись, что за вестник? — включаясь в разговор, загудел он басом.

— А вы что смотрите, товарищи начальники? — напустился он на Самохина и Ястребилова. — Человек с дороги! Сейчас же организовать душ, обед, отдых. Когда отдохнешь, как тебя?..

— Марийка, товарищ полковник...

— Ага, Марийка... Так вот, когда отдохнешь, а мы освободимся, расскажешь нам о фронте. Раненые в госпиталях все знают. Самые свежие новости передают.

— Что вы, что вы, товарищ полковник! У меня ведь и увольнительная давно кончилась, и так уж попадет. Нет, нет! Я сейчас с первой попутной машиной обратно в город. Мне надо к обеду быть в госпитале, а я только к вечеру попаду...

— Машенька, вот телеграмма! — придерживая на коленях планшетку, Андрей набросал на клочке бумаги адрес и текст, протянул Марийке.

— Хорошо, Андрей Петрович. Мне пора, товарищ полковник...

— Ну что ж, дисциплина есть дисциплина, — отозвался Артамонов. — Давай свою увольнительную... Вот мы ее и отметим: «Задержалась по уважительным причинам. Полковник Артамонов». А без обеда, комендант, — обратился он к Ястребилову, — ты ее не отпускай! Головой отвечаешь!..

— Капитан Ястребилов, начальник комендатуры, — представился Марийке Авенир Аркадьевич. Поздоровался с Марийкой и встречавший полковника старший лейтенант Кайманов, вместе с которым, увидев Марийку, за ворота комендатуры вышла его жена Ольга.

— А вот Ольгу Ивановну мы сейчас и попросим, — сказал Яков. — Оля, поручаем тебе нашу гостью. Возьми-ка над ней шефство, проводи к озеру, приглашай в дом, угости обедом.

— Вот-вот, — подхватил Аким Спиридонович. — Кто хоть раз искупается в нашем роднике, никогда больше отсюда не уедет.

— С родника мы и начнем. Верно, Машенька? — обнимая Марийку за плечи и увлекая ее за собой, ответила Ольга.

— Марийка! — вслед ей крикнул Андрей. — Скажи хоть, где разместился госпиталь?

— Улицу не запомнила. Знаю, что неподалеку от городского сада. Вы приедете?

— Старший политрук, — вполголоса сказал полковник. — Ждем. Времени в обрез...

— Обязательно приеду! И госпиталь найду! Рядом с городским садом...

Времени было действительно в обрез. Вот-вот нагрянут генералы.

Опытным глазом кадрового военного радостно настроенный Самохин отметил немыслимо идеальный «марафет», какой навели солдаты под руководством старшины Галиева на всей территории комендатуры. Эту первозданную чистоту и образцовый порядок отметил про себя и начальник отряда.

Аким Спиридонович придирчиво осмотрел все самые сокровенные уголки комендатуры, но только и сказал: «Ну ладно», что в переводе означало определенное удовлетворение.

Пройдя за полковником Артамоновым и капитаном Ястребиловым в помещение клуба, где должно было начаться совещание, Андрей на секунду остановился в вестибюле перед зеркалом, одернул гимнастерку, разогнал складки. После госпиталя худощавое лицо его с большим лбом и глубоко досаженными глазами все еще было серовато-бледным и не очень-то принимало среднеазиатский загар. Андрей никогда не был доволен своей внешностью, но сейчас ему собственный вид показался вполне приемлемым. Решив, что момент наступил, Самохин слегка откашлялся, обратился к Акиму Спиридоновичу:

— Товарищ полковник, разрешите подать рапорт.

— Какой такой рапорт? — переспросил Артамонов. — Ты что, говорить разучился, решил мне письма писать?

— И все-таки, — сказал Андрей, — прошу принять мой рапорт об отправке на фронт. Сейчас мне особенно хотелось бы там быть.

Полковник с явным неодобрением развернул двойной тетрадный лист, на котором Самохин, как он сам считал, очень убедительно изложил мотивы своего решения вернуться в действующую армию. Аким Спиридонович внимательно прочитал рапорт, посмотрел мимо Самохина куда-то в сторону и, видимо раздумывая, как ответить, зачем-то пожевал губами. Реакция Артамонова несколько озадачила Андрея.

— Товарищ полковник, я... — начал было Самохин, но полковник остановил его:

— А ты погоди. Подал рапорт — значит, высказался. Теперь жди ответа. Сейчас приедет начальник войск, попрошу его, чтобы нашел для тебя время, тогда и поговорим. — Артамонов сложил вчетверо рапорт Андрея и сунул его в нагрудный карман.

Ничего не оставалось другого, как ждать разговора с генералом. Андрей чувствовал на себе взгляды дожидавшихся в вестибюле начальников, которые, конечно, знали друг друга, а он еще никого не знал и подумал, что у каждого из них в подчинении застава, а то и комендатура. На совещание были вызваны командиры и с двумя, и с тремя «шпалами» в петлицах — начальники отрядов. Все они, как и до войны, охраняли мирную среднеазиатскую границу, учили молодежь, проверяли наряды. А в это время на западе льется кровь, оголтелые армии Гитлера танками и пушками пробивают себе путь на восток.

Раздумья Самохина прервал полковник Артамонов:

— Пойди-ка еще проверь, все ли в порядке в помещении резервной заставы.

«Нарочно отсылает, чтоб занять делом, пока уедет Марийка», — подумал Андрей, но приказ есть приказ, пришлось идти проверять уже проверенную старшиной Галиевым резервную заставу.

Появление Марийки свалилось как снег на голову, но что оно могло изменить в его решении вернуться на Западный фронт? И все-таки на сердце было неспокойно...

Когда Андрей вернулся с резервной заставы, генералы уже приехали, полковник Артамонов, встретив их и проводив в клуб, появился на пороге вестибюля, пригласил:

— Товарищи, прошу входить.

Андрей вошел в числе первых и тут же увидел начальника войск, стоявшего недалеко от двери со старшим лейтенантом госбезопасности Овсянниковым, знакомым по приключению с эпроновцем в Красноводске.

Андрей уловил конец разговора генерала со старшим лейтенантом: «Есть обстоятельства, товарищ генерал, по которым я бы просил вас еще раз ознакомиться с его личным делом...»

— Товарищ генерал, разрешите представить вам нашего фронтовика, — увидев Самохина, сказал Артамонов. — Не успел приехать, подал рапорт об отправке в действующую армию.

Приняв стойку «смирно», Самохин назвал себя. Выслушав, генерал пожал ему руку, просто сказал:

— Генерал-майор Емельянов Алексей Филиппович...

Невысокая массивная фигура, сверлящий взгляд маленьких медвежьих глазок из-под кустистых бровей.

— Полковник Артамонов передал мне ваш рапорт, — произнес генерал. — Ничего не скажешь, хороший подарок вы нам припасли, да еще в такое время.

— Товарищ генерал, — сказал Андрей, — у меня ранение пустяковое, руки, ноги целы, голова на месте...

Кустистые брови генерала сошлись к переносице.

— А у нас, значит, и рук, ног нет, и голова не на месте?

— Я не то имел в виду. Речь идет обо мне. Прошу вас отправить меня на фронт.

— Нет, именно то! По-вашему, мы — тыловые крысы, на солнце спины греем, лясы точим. Вы, значит, хотите на фронт, а мы не хотим?

— Прошу вас отправить меня в любую действующую часть, — упрямо повторил Андрей.

— Ловлю на слове, — отозвался генерал. — Наша часть тоже действующая. Разговор отложим до конца совещания.

Заняв свое место в президиуме, генерал Емельянов взял указку и отдернул занавес, закрывавший половину стены. Под занавесом карта участка комендатуры и большая карта европейской части Советского Союза. Извилистая линия фронта перечеркнула Украину, Белоруссию, подошла к самой Москве. Напрягая зрение, Самохин увидел, какое ничтожное расстояние на карте между Киевом и Полтавой, мысленно перенесся туда, представил себе, что там творилось. Для присутствующих здесь линия фронта, отмеченная красным шнуром, — наглядное пособие. Для него — кровавый рубец, перечеркнувший всю жизнь. Этот рубец протянулся на тысячи километров, оставив позади себя сотни городов, тысячи и десятки тысяч сел.

Условные значки и названия, которые Андрей мог прочитать со своего места, всплывали в памяти страшными пожарами, грудами развалин на изрытой окопами и воронками земле. Мимо печных труб, указывающих обугленными пальцами в небо, идут по истерзанной земле толпы беженцев, солдаты, отставшие от своих частей. Вдоль обочин дорог тянутся на километры танки и пушки, разбитые бомбами повозки и машины.

— Мы знаем, как трудно сейчас на фронте, — словно отвечая на мысли Андрея, сказал генерал. — За последние сутки наши части оставили сотни населенных пунктов в Смоленской, Калининской, Орловской, Брянской, Калужской областях. Враг рвется к Москве. Родине невыносимо тяжело отбивать удары бронированных дивизий фашистов. Бои идут на подступах к столице. Но всем нам, всему нашему Отечеству будет неизмеримо тяжелее, если гитлеровским захватчикам удастся создать такую же линию фронта вот здесь (Емельянов провел указкой по южной среднеазиатской границе) и ударить нам в спину.

Если мы допустим это, железная петля фашизма затянется на горле Советской Родины. Эта опасность не только реальна, она угрожающе надвигается на нас и требует немедленных и решительных действий...

Андрей отметил про себя, что на совещании кроме пограничников присутствуют артиллеристы, связисты, летчики. За столом президиума в центре — генерал.

— Во все времена, — продолжал Емельянов, — правительство СССР дружественно относилось к нашему южному соседу. В двадцать первом году мы заключили с Ираном договор о сотрудничестве, но еще тогда имели в виду возможность использования территории Ирана третьей страной для нападения на СССР. Чтобы отвести такую опасность, наш совместный договор двадцать первого года в статье шестой предусматривает... (Емельянов неторопливо достал очки, надел их, поднес лист бумаги к глазам): «Обе Высокие Договаривающиеся Стороны, — начал он читать, — согласны в том, что в случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватную политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России...»[28] — Емельянов снял очки и закончил своими словами. — Короче: мы имеем законное право ввести войска. Сейчас настала необходимость осуществить это право. Мы с вами присутствуем здесь для того, чтобы скоординировать цлан предстоящей военной операции, осуществить которую предстоит через несколько дней. Командование округа, — продолжал генерал, — недавно было проинформировано о том, как немецко-фашистская разведка создает на территории наших соседей плацдарм войны против СССР. К нам засылают крупных агентов под видом беженцев, железнодорожников, моряков, эпроновцев, кого только можно придумать, с заданиями вплоть до политических диверсий, до наглой и неприкрытой организации крупных вооруженных банд. Одну такую банду главаря Аббаса-Кули удалось активизировать и, очевидно, снабдить деньгами и оружием некоему «эпроновцу» Белухину. Есть сведения об организации других более мелких банд именно в нашем районе. Основная цель создания этих банд — вносить дезорганизацию и смуту, препятствовать переброскам воинских грузов по железной и шоссейным дорогам. Вот здесь, — генерал подошел к карте, провел указкой вдоль линии железной дороги от Ташкента до Красноводска, — главный объект наших забот, о котором мы должны помнить ежедневно и еженощно. И не менее важные объекты — Кызыл-Арватское и хорошо вам известное Дауганское шоссе. По нашей железной дороге сейчас идет эвакуация промышленности Донбасса. В глубь страны мы вынуждены транспортировать не только промышленное оборудование, но и бакинскую нефть сначала через Каспий, а затем железной дорогой до Ашхабада и Ташкента. В сторону фронта идут эшелоны с артиллерией, снарядами, медикаментами. По этим же дорогам поступает к нам эвакуированное с запада гражданское население. Есть основание предполагать, что в задачу создаваемой «эпроновцем» Белухиным банды входит дезорганизация работы главных в нашем округе транспортных магистралей. Наша первоочередная задача — ликвидировать эту банду в стадии ее зарождения. Полковник Артамонов, доложите, что вами предпринято для выполнения этой задачи.

Аким Спиридонович вышел к столу президиума.

— Шесть дней тому назад, — сказал он, — мы послали в пески начальника резервной заставы соседней комендатуры капитана Рыжакова с группой пограничников. В последнем донесении Рыжаков сообщил, что напал на след банды, но связь прервалась. На поиски Аббаса-Кули и Рыжакова были отправлены в пустыню следопыты-дружинники, прекрасно знающие Кара-Кумы. От них тоже пока нет вестей.

— Прошу извинить, товарищ полковник, — остановил Артамонова генерал. — Позвольте мне сделать некоторое отступление. Верховное Главнокомандование, товарищи, считает наше направление не менее важным, чем Западный фронт. В наш округ для участия в осуществлении стратегического плана прибывают боевые командиры, отлично зарекомендовавшие себя по службе и в боях с фашистскими захватчиками. Я хочу вам представить недавно прибывшего к нам из госпиталя фронтовика, замполита комендатуры, успешно сражавшегося с передовыми гитлеровскими частями, старшего политрука Самохина Андрея Петровича. Товарищ Самохин, прошу вас встать. Знакомьтесь, товарищи. Надеюсь, Андрей Петрович найдет у нас такую же дружную, теперь тоже фронтовую семью, какая была у него на западе. Так вот, товарищ Самохин, — обращаясь непосредственно к Андрею, сказал генерал. — Лично я как начальник пограничных войск округа ставлю перед вами задачу: сегодня ночью выйти с отрядом пограничников Дауганской комендатуры на помощь Рыжакову и вместе с ним в трех-четырехдневный срок разгромить банду Аббаса-Кули. Это и будет ответ на ваш рапорт об отправке вас в действующую часть. Задача ясна?

Андрей поднялся со своего места, принял стойку «смирно».

— В принципе ясна, товарищ генерал, — ответил он, хотя ему было абсолютно непонятно, как он сможет в такой короткий срок настичь и разгромить банду. Рыжаков — старожил, и то лишь на шестой день только-только напал на ее след. А где искать самого Рыжакова, когда его местные следопыты еще не нашли?

— Вот и хорошо, что в принципе ясно. Пойдете с двумя взводами резервной заставы. Ориентировочный маршрут — к колодцам Шор-Кую, Ак-Кая, Менгерли. — Генерал провел по карте указкой там, где Андрей видел лишь бледно-желтую окраску, обозначающую пески. — Вспомогательный отряд попытается пробиться по этому маршруту на машинах, чтобы создать вам базу в Кара-Кумах. Связь — по радио и голубями. Остальные детали сообщат вам после совещания полковник Артамонов и старший лейтенант Кайманов.

Ошарашенный Андрей сел на место. Задал ему трепку генерал. Поразмыслив, не мог не согласиться, все логично, все правильно. Фронтовик? Рвешься в бой? Воюй! Не боишься трудностей — очень хорошо! Тебе и карты в руки, найди и разгроми банду, за которой неделю гоняется со взводом пограничников капитан Рыжаков.

Кайманов тронул его за рукав, негромко сказал:

— Мы советовались с полковником. План этой операции утвержден. Есть кое-какая задумка...

— Прошу извинить, Аким Спиридонович, что прервал вас, — обратился генерал к полковнику Артамонову. — Доложите, пожалуйста, совещанию о подготовке к операции вашего участка границы. Кстати, товарищи, разработка плана действий по снятию погранпоста без кровопролития поручается также полковнику Артамонову. Прошу вас...

Полковник откашлялся, разгладил усы. Казалось, дай ему в руки саблю да надень буденовку, и вот он — кавалерист-рубака, прибывший на совещание прямо с фронтов гражданской войны.

— На участке Дауганской комендатуры, — начал Артамонов, — задержан перебежчик по имени Клычхан. Надо отметить, сам вышел к нашему наряду. Клычхан показал, что несколько групп рабочих из числа местных дехкан провели скальные работы по минированию дорог и мостов. Фугасы заложены вот здесь, в районе арочного моста, и в самой узкой теснине Даш-Арасы´´. Показания Клычхана подтверждаются сведениями, полученными из других источников, в основном от задержанных ранее контрабандистов и забрасываемых к нам немецко-фашистских агентов. Обезвредить минированные участки совместно с подразделением саперов, используя в качестве проводника Клычхана, поручается в день перехода на сопредельную сторону заместителю коменданта Даугана старшему лейтенанту Кайманову. Он же возглавит комсомольскую ударную роту прорыва в момент перехода.

За проведение операции по обеспечению перехода наших войск на сопредельную территорию отвечает комендант Даугана капитан Ястребилов...

Полковник Артамонов детально доложил о готовности каждой заставы своего отряда, состоянии дорог, наличии колодцев и родников на пути предполагаемого броска наших войск, численности и вооружении гарнизона в закордонном городке и на погранпостах соседей.

Андрей понял: все уже на полном ходу, подготовка началась не сегодня. При таких обстоятельствах он не мог, не имел права настаивать на своем решении вернуться на фронт. Здесь тоже началась война, а это в корне меняло дело.

— Было бы наивным предполагать, — обращаясь ко всему залу, сказал генерал Емельянов, — что с переходом наших войск на территорию Ирана агенты гитлеровской разведки сдадут свои позиции и сложат руки. Борьба с фашистской агентурой и созданными ею организациями отнюдь не закончится, она только примет другие формы. По нашим сведениям, Гамотта и Мейер, Бор и Калингер, Траппе и Вольф получили указания готовить восстания ряда племен, создавать террористические группы из белогвардейских эмигрантов, армянских дашнаков, азербайджанских мусаватистов. Банды эти уйдут в подполье, будут стараться использовать малейшую нашу оплошность, чтобы нанести внезапный удар. По этому поводу слово имеет бригадный комиссар Ермолин Дмитрий Васильевич.

Невысокий и плотный, под стать генералу, комиссар, с полным лицом и расчесанными на прямой пробор волосами, обвел спокойным взглядом зал, неторопливо поправил очки.

— Я хочу обратить ваше внимание, товарищи, — сказал он негромким голосом, — на роль политсостава в предстоящей операции. Для нас особенно важно, чтобы каждый командир, каждый рядовой красноармеец, как сказал начальник войск, был политическим представителем своей страны. Мы должны ежедневно и ежечасно разъяснять населению за кордоном, что военная акция по вводу войск на территорию Ирана — временная мера, вызванная лишь крайней необходимостью. Эта мера никоим образом не направлена против иранского народа. Вы должны объяснять, что Советское правительство не имеет никаких претензий в отношении территории и государственной независимости Ирана. Как только опасность будет ликвидирована, мы немедленно выведем свои войска... Таким образом, товарищи, — сказал комиссар, — каждый пограничник у нас независимо от звания — полпред. Поэтому особенно сейчас нам нужны образованные люди, тем более с боевым опытом.

«И этот камешек в мой огород», — подумал Андрей.

— Фашизм наступает на Советский Союз отовсюду, — продолжал Ермолин, — и если перед нами поставлена задача бороться с ним здесь, а не на западе, это значит, что наш участок не менее важен, чем Западный фронт. Один квалифицированный разведчик подчас стоит целой дивизии. Могу вас заверить, что на нашем участке фронта квалифицированных гитлеровских разведчиков предостаточно...

Совещание продолжалось допоздна, сверялись карты, уточнялись маршруты. Слово брали армейские командиры, докладывали о готовности своих подразделений. До начала операции оставались действительно считанные дни, а сделать предстояло еще многое.

Андрей должен был до утра изучить план, как провести рейд в Кара-Кумы, каким образом схватить банду Аббаса-Кули, о которой за короткое время был уже достаточно наслышан.

Наконец все было оговорено. Генералы, отужинав в столовой комендатуры, выехали к границе в сопровождении старших командиров, за исключением полковника Артамонова, который должен был обеспечить выход отряда Самохина в пески — непосредственно к линии границы.

После совещания к Самохину подошли старший лейтенант Кайманов и капитан Ястребилов.

— Все прошло хорошо, просто отлично, — потирая руки, проговорил Авенир Аркадьевич. — На этот раз комендатура и наш начальствующий состав предстали в лучшем виде.

— Должен вас огорчить, товарищ капитан. Прошу извинить, что перебиваю, — сказал Кайманов. — Только что мне доложили: не явился на боевой расчет назначенный ко мне коноводом новобранец Оразгельдыев.

— Но, может, где-нибудь в ауле... Может, просто спит...

— Я звонил на заставы, в бригады содействия. Выяснил: чабаны видели в песках какого-то пограничника с винтовкой на военном коне. Ехал по дороге в Ташауз…

ГЛАВА 4. ПАТЬМА

Желтый карандаш в руке старшего лейтенанта госбезопасности Овсянникова со стуком упирался в крышку стола то острым, то тупым концом, словно бы сам поворачивался в его бледных и тонких пальцах.

Кайманов старался не смотреть на этот раздражавший его карандаш, хотя ему так и хотелось отобрать его и швырнуть в корзину. В присутствии молчавших во время допроса полковника Артамонова и капитана Ястребилова Яков старался сдерживаться, опасаясь, что наговорит резкостей донимавшему его Овсянникову.

— Я вас спрашиваю, товарищ старший лейтенант, — подчеркнуто спокойно в третий или четвертый раз повторил Овсянников. — Ответьте мне, почему ваш коновод Оразгельдыев не явился на боевой расчет? Где он сейчас? Знаете ли вы, что, возможно, именно его видели с винтовкой, верхом на коне, по дороге в пески.

— Об этом, между прочим, я вам сам доложил, — сказал Кайманов. — Прошу отметить, что коноводом к себе я его взял всего несколько дней назад, чтоб научить службе. Практически вместе нам и побыть не пришлось.

Полковник Артамонов, нахмурившись, сидел рядом с Овсянниковым, капитан Ястребилов, строгий и подтянутый, с оскорбленным видом стоял у окна.

«Что они, в самом деле, трибунал мне устроили, что ли? — с досадой подумал Яков. — Ястребилов вон сразу отмежевался: Оразгельдыев, дескать, коновод Кайманова, пусть Кайманов и отвечает, но ведь Аким Спиридонович-то все понимает...»

— Я вас еще раз спрашиваю, — методично отстукивая карандашом по столу, вернул его к разговору Овсянников. — Ответьте мне, будьте добры, почему ваш коновод Оразгельдыев не явился на боевой расчет? Почему он... (Овсянников сделал паузу)... де-зер-ти-ро-вал?..

От этого слова полковник зябко повел плечами, капитан Ястребилов еще больше нахохлился.

Якова занимал вопрос, почему Овсянников не пригласил на разговор старшего политрука Самохина? Уж если сбежал новобранец, значит, и политчасть недосмотрела? Но, то ли об этом попросил полковник Артамонов, чтобы не отвлекали замполита от подготовки к походу, то ли Овсянников уже беседовал с Самохиным, старшего политрука в канцелярии комендатуры не было.

— Так что же вы молчите, Яков Григорьевич?

— Положите карандаш, — не повышая голоса, сказал Кайманов.

— Что? — Овсянников удивленно посмотрел на него, но отстукивать по столу перестал.

— И не задавайте глупых вопросов, — все так же спокойно сказал Яков.

— Ты давай по существу. Замечания делать сейчас не твоя очередь, — заметил полковник.

Якова взорвало.

— Товарищ полковник! — с сердцем воскликнул он. — Вот вы начальник отряда, сейчас самый старший на комендатуре. Я возьму и уйду в Иран. Овсянников у вас будет спрашивать: «Почему Кайманов ушел в Иран?» Да еще карандашиком будет постукивать. Что вы ему на это скажете?

— Ну, ладно, ладно, — постарался успокоить его Артамонов и обратился к Овсянникову: — Ты, старший лейтенант, отпусти его, готовим операцию, каждая минута дорога. А освободится, он тебе, что знает про этого, как его, Оразгельдыева, все расскажет.

— Я старшего лейтенанта не задерживаю. Мне только важно установить истину, — все так же, не теряя хладнокровия, ответил Овсянников.

— Ну вот, чуток попозже и установишь. Никуда не уйдет этот Оразгельдыев, если его чабаны в песках видели, в песках и возьмем.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — спросил Кайманов и, не глядя на Овсянникова, вышел.

Уже прикрывая за собой дверь, услышал негромкий вопрос старшего лейтенанта:

— Товарищ полковник, а этот Кайманов, может быть, и правда того?.. А?.. В Иран не махнет?..

— Тьфу! — с сердцем сплюнул Яков, вышел во двор, где его дожидался Самохин.

— Ну как? — спросил он Якова.

— Так вот и перетак... — выругался Яков. — Ответь, говорит, мне, почему Оразгельдыев сначала не явился на боевой расчет, а потом в пески сбежал? У тебя тоже небось спрашивал?

Самохин кивнул:

— Было дело... Без свидетелей...

— Ладно, — словно стряхивая с себя раздражение, сказал Кайманов. — Поймаем Ораза, расскажем Овсянникову, почему он сбежал, а сейчас пошли дело кончать — времени в обрез.

Известие о побеге Оразгельдыева напомнило Якову то утро, когда границу нарушил Клычхан, сам вышел к наряду и попросил проводить его в комендатуру. О чем они говорили с Оразгельдыевым? Никто не может сказать. Белоусов был старшим наряда, но по-туркменски он не понимает. Он сказал, что Клычхан произнес всего несколько фраз, на которые новобранец коротко ответил. Но этого вполне достаточно, чтобы получить задание и согласиться выполнить его. Что испугало Оразгельдыева, когда он привел Клычхана на допрос? Почему именно в день приезда начальника войск сбежал Оразгельдыев? Куда он сбежал? К кому? Если к Аббасу-Кули, о чем он может рассказать? Что он знает? Конечно, достаточно и того, что сообщит о приезде генерала на Дауган, да еще со всем старшим начсоставом, представителями других родов войск.

Кайманов отдал приказ Дзюбе выделить наряд пограничников в погоню за дезертиром, звонил в аул Чули руководителю бригады содействия следопыту Амангельды, попросил его направить в пески к Ташаузской дороге под видом чабанов несколько дружинников. В этом был определенный риск и для пограничников и для людей Амангельды: бандиты не сидят на месте, рыщут по пустыне. У них тоже есть разведка. А что сделает с бандой пограничный наряд или несколько чабанов? Как бы ни маскировались переодетые пограничники, какими бы чабанами ни выглядели дружинники, догадаться, зачем они оказались в песках, нетрудно...

Самохин и Кайманов вышли за ворота комендатуры, где их ждали вызванные Каймановым какие-то люди, как понял Андрей, с Даугана.

Самохин не сразу узнал председателя поселкового Совета Балакеши и старика Али-ага. С ними закутанная в красные национальные одежды пожилая женщина. Зачем они понадобились Кайманову, почему он теряет время, когда дорог каждый час, каждая минута, было непонятно.

Тем не менее, выйдя за ворота комендатуры, Кайманов с такой радостью встретил земляков дауганцев, как будто от их приезда зависел успех операции.

Все трое приехали на машине. Но откуда взялся у старого костоправа ишак? Видимо, яш-улы собирался в дальнюю дорогу. Даже увидев выходивших из ворот Якова и Андрея, он продолжал поправлять хурджуны — туго набитые переметные сумы — и делал это с таким убитым видом, что Самохин с Каймановым невольно переглянулись.

— Ай, салям, яш-улы Али-ага, салям Балакеши, салям баджи! — приветствовал гостей Кайманов. — Что же вы здесь стоите, не зовете дежурного? Идемте в дом, чай будем пить, разговаривать, — Яков взял повод ишака.

— Яш-улы, — обратился он к старейшине Даугана, — у тебя и транспорт с собой, и хурджуны увязаны, будто в дальнюю дорогу собрался?

— А-а, Ёшка!.. — безучастно махнул рукой Али-ага. — Нет их... Нет моей Гюльджан... Нет Фатиме. Я считал дни, давно им пора быть. Они должны были вернуться, когда луна была тонкой, как ломоть дыни. Что должен думать старый Али-ага? Нет их в живых. Высохли в пустыне. Попали к бандитам. Бедная моя внучка Гюльджан! Бедная Фатиме! Поеду искать. Или найду, или сам пропаду...

Яков обдумывал доводы, которые могли бы утешить старика.

— Зачем так волнуешься, яш-улы? — сказал он. — Я звонил в Ташауз. Мне ответили, что милиция ни одного человека оттуда не выпустит, пока не поймаем в песках бандитов.

— А если они и до Ташауза не дошли? Тогда как? — возразил старик. — Ты, наверное, Ёшка, плохо думал.

— Верно, яш-улы, правда твоя, — согласился Кайманов. — Надо скорей поймать этих проклятых бандитов. Для того я и пригласил тебя сюда, пригласил Балакеши. Как себя чувствует наша гостья? — И, обращаясь к женщине, вежливо сказал: — Спасибо, что приехала, дорогая сестра... Женщина подняла на Якова черные усталые глаза и, не снимая с губ яшмак — платок, которым туркменки закрывают рот в присутствии мужчин, с достоинством ответила:

— Яш-улы сказал, чтобы я приехала. Я приехала. Такой закон.

— Ну вот и хорошо! Очень хорошо! — отозвался Кайманов. — Отдыхайте с дороги. Я поговорю с вашим председателем и скоро освобожусь.

Кайманов проводил Али-ага и женщину в отведенные им комнаты, задержал во дворе Балакеши.

— Ты все сделал, как я тебе велел, ата?

Темная, изрытая оспой с приплюснутым носом физиономия председателя поссовета Даугана, казалось, стала еще темнее. Блеснули в улыбке белые зубы, раздалась в стороны черная скобка подбритой бороды.

— Ай, Ёшка, — сказал он, — можешь теперь меня в самые главные дипломаты назначать. Думаешь, легко было баджи уговорить? Не пойду, говорит, и все. Боится. Кто-то ее запугал. Пришлось нашего яш-улы Али-ага просить ей приказать: аксакал сказал — значит, выполняй. Только тогда и пошла.

— Это все хорошо, дорогой Балакеши. А как то, что я тебя просил? Верблюдов привел? Бочата залил водой?

— Все, Ёшка, готово. Восемь завьюченных верблюдов с бочатами на горбах ждут тебя за городом, у старого кирпичного завода. С ними Рамазан — сын Барата. Он хоть и молодой, но молчать будет, слова не скажет. Последний свой транспорт тебе отдаю. Колхозникам сказал: надо для застав дрова заготавливать. Никто не спорил. Понимают — надо...

— Ладно, за верблюдов, как только можно будет, дам тебе машину, сено там, дрова в город отвезти.

— Бо´лды, Ёшка, бо´лды, — согласился Балакеши. — Ты давай воюй получше, а за машиной мы к тебе еще не один раз придем.

— Верблюды нужны вот ему. — Кайманов положил руку на плечо Самохина: — Ты, Балакеши, поезжай к Рамазану. Как только стемнеет, и мы там будем.

Пока Яков инструктировал председателя поссовета Даугана, Самохин, которому предстояло идти с отрядом в пески искать банду Аббаса-Кули, вызвал старшину Галиева.

— Товарищ старший политрук, — доложил тот. — Отряд полностью сформирован. К выходу готовы. Оружие, снаряжение, боекомплект НЗ проверены. Переводчиком с вами поедет Сулейманов. Вареня´ еще не совсем поправился. Да вон он идет. Капитан Ястребилов отпускал его домой к невесте Юлдуз, чтоб не попадался на глаза большому начальству.

Толстый, короткий Вареня´, в домашнем одеянии — рубахе, сатиновых штанах и тапочках, пока что не мог похвастаться военной выправкой. Катился он по улице аула, как шар, размахивая руками и поминутно вытирая платком пот со лба. Но вместе с тем шел он, преисполненный важности, высоко держа голову, и рукой делал отмашку не как-нибудь так просто, а будто шагал в строю.

— Ишь старается, — проговорил, придирчиво наблюдая за Варене´й, Галиев. — Это потому, что сам полковник Артамонов приказал ему ждать особых распоряжений.

— Гнать этого Вареню´ надо от комендатуры подальше, — сказал Кайманов. — Только и славы, что полковник с ним цацкается, надеется еще одного переводчика вырастить, а так я бы его и близко не подпустил.

— Язык-то он знает? — спросил Андрей. Кайманов пожал плечами:

— Акцент немыслимый, но чешет без запинки. Когда не врет, понять можно.

— Ну что ж, поскольку все готово, приступим, старшина, — сказал Самохин. — Сейчас, пока еще светло и до вечера есть время, посадите всех, кто идет в поход, на две машины, выезжайте с пилами и топорами в горы к границе. Постарайтесь сделать так, чтобы видело вас побольше народу. Ночью переместитесь скрытно в условленный квадрат, подальше от населенных пунктов. Туда же двое коноводов приведут лошадей и верблюдов. Приедем и мы со старшим лейтенантом Каймановым. Ни одна душа не должна знать, что идем в пески.

Через несколько минут со двора комендатуры выехали два грузовика, в кузовах которых с пилами, топорами и веревками в руках тесными рядами сидели пограничники. Громкая песня разносилась на всю округу. Пели «Дальневосточную»:

Стоим на страже всегда, всегда,

А если скажет страна труда:

«Прицелом точным врага в упор»,

— Дальневосточная, даешь отпор,

Краснознаменная, смелее в бой!

Слова эти относились еще к тому времени, когда главными военными событиями, за которыми следила вся страна, были события у озера Хасан и на Халхин-Голе. Сейчас же масштаб дальневосточных сражений не шел ни в какое сравнение с тем, что происходило на западе. Но от хасанских событий остался немалый опыт, осталась песня...

Андрей подумал, что пограничники, которые пели ее, наверняка догадывались, что пилы и топоры всего лишь маскировка: снарядился отряд и запасся боеприпасами не для заготовки дров. Многие впервые выезжали на боевую операцию, для таких это была фронтовая песня, наверное, потому и пели ее так громко и с таким чувством...

— Ну что ж, Андрей Петрович, — обращаясь к нему, сказал Кайманов. — Пора нам с тобой идти к старухе Сюргуль...

Старая курдянка встретила обоих военных начальников у ограды своего приусадебного участка и так быстро заговорила, размахивая руками, что Кайманов едва выбрал минуту для приветствия: «Салям, баджи!»

— О чем она говорит? — зная, что время дорого, спросил Самохин.

— Да тут целая история, — неожиданно добродушно отозвался Кайманов. — Наша уважаемая Сюргуль попросила меня написать письмо Советской власти с жалобой на мальчишек. Понимаешь, залезли хулиганы к ней в огород, огурцы потоптали, помидоров нарвали. Решили мы призвать их к порядку...

Ответ Кайманова показался Андрею настолько неуместным, что он едва удержался от восклицания, но Яков говорил серьезно, а Сюргуль, видимо понимавшая по-русски, следила за каждым его словом.

— Только вот зачем ты, баджи, про письмо своим обидчикам сказала? Теперь они свидетелей подберут. Опять мне твоими делами заниматься? Скажи-ка лучше, где Хейдар? Передала ты ему, что я тебе говорил?

— Ай, Ёшка, бо´лды! Правильно говоришь, — согласилась старуха. — Давай лучше ты занимайся моими делами. А Хейдар здесь, пришел. В моей хонье сидит, тебя ждет. Куда денется...

Яков и Андрей хотели войти в дом Сюргуль, но Хейдар, услышав свое имя, сам вышел им навстречу. В выпуклых глазах угрюмоватая настороженность.

Словно не замечая ее, Кайманов сказал приветливо:

— Салям алейкум, яш-улы, спасибо, что пришел.

Хейдар в знак особого расположения подал сразу обе руки, что означало: «В руках моих мое сердце, и я доверяю его вам».

Кайманов задал обязательный перечень вопросов: «Как себя чувствует яш-улы, в порядке ли его дела? Здорова ли семья?»

Хейдар только неопределенно и довольно мрачно кивал головой. Кайманов делал вид, что не замечает его настроения, как будто эти неопределенные кивки и молчание вполне его устраивали.

— Тебе, наверное, сообщила наша уважаемая Сюргуль, — сказал Яков, — зачем мы тебя пригласили?

Старик отозвался не сразу:

— Что может сказать старая женщина? Она все перепутает. Хватит с нее и того, что меня нашла. Вы просили меня прийти — я пришел. Что хотят от меня начальники комендатуры?

— То, что ты делаешь всю жизнь, яш-улы, — отозвался Яков. — Сам видишь, на заставах совсем молодые новобранцы. Есть и пожилые, но из других, далеких отсюда мест. Мало кто умеет обращаться с верблюдами. А впереди зима, надо рубить арчу, заготавливать дрова, вязанками спускать с гор вьюками на верблюдах.

Хейдар выдал себя. Глаза его оживленно блеснули, выражение томительного ожидания в них исчезло, едва заметный вздох облегчения вырвался из груди. Только один аллах знает, какого допроса он ждал, а тут как все просто! Заготавливать дрова, вязанками спускать их в долину. И все это — в погранзоне, под охраной солдат, не нюхавших пороха, совсем молодых. Может быть, удастся выбрать момент и через границу махнуть?

Самохин и Яков делали вид, что им и невдомек, о чем может думать старый Хейдар. Тот, видимо, решил соглашаться не сразу, набить себе цену, ни в коем случае не показывая охватившую его радость.

— Нет, начальник. В горы я не пойду, старый стал. Если дойду, кто за меня продаст на базаре мой табак. Я человек бедный, у меня других доходов нету.

Андрей рассмеялся.

— Ну, если за этим дело стало, — сказал он, — у нас получишь больше, чем выручаешь на базаре. Дадим командировочные, еще и продукты на все дни работы. Хватит и тебе, и твоей дорогой Сюргуль.

Хейдар развел руками:

— Трудно мне по горам лазить... А вы не обманете? — Он придирчиво взглянул на Андрея и Якова. — Верно говорите? А сколько денег, какие продукты дадите?

— Конечно верно, — подхватил Кайманов. — Там старшина тебе джегуру, консервы, ногу архара приготовил. Да я сам на охоту ходил. Денег получишь столько, сколько на командировку полагается. Неделю будешь работать, за неделю заплатим. Две — за две.

— Когда идти?..

— А вот сейчас и пойдем. Говори «хош!» и пошли... Ночью идти прохладнее. Верблюдов один председатель колхоза на окраину города уже пригнал. К рассвету на месте будете.

Хейдар заколебался, теперь уже вполне искренне. Его колебания можно было объяснить так: «Уйдешь, а люди Аббаса-Кули дознаются, притянут к ответу: «Почему не сообщил?» Но Сюргуль остается, она скажет...»

— Бо´лды! — сказал Хейдар. — Пошли к вам за мясом и джегурой. Пускай Сюргуль хоть из джегуры плов сварит...

Было уже достаточно темно, когда все трое входили в канцелярию комендатуры. На столе действительно приготовлены продукты. Часть из них — консервы и сухари Хейдар оставил для себя, мясо и мешочек с крупой хотел сам отнести Сюргуль.

Яков остановил его:

— Не беспокойся, Хейдар-ага, — сказал он. — Продукты эти отнесет дежурный. Нам с тобой еще долго разговаривать надо...

Старшина Галиев принес в канцелярию четыре фарфоровых чайника, пиалы, блюдце с сахаром, чурек, завернутый в специальный платок — сочак. По знаку Самохина Галиев пригласил из соседней комнаты дожидавшегося там старого дауганского аксакала Али-ага.

— Салям алейкум.

— Коп-коп салям...

Старики степенно поздоровались, спросили друг друга о здоровье, о делах.

Кайманов разлил зеленый чай, пригласил всех к столу.

Появление Али-ага и чаепитие насторожили Хейдара, но пока он ничем не выдавал своей тревоги.

— Хейдар-ага, — сказал Кайманов. — Ты на нас не обижайся, но у Сюргуль мы тебе не все сказали. Женщина есть женщина. Разве она может хранить тайну?

Хейдар вскинул на Якова выпуклые глаза, отставил пиалу.

— Значит, ты мне о верблюдах неправду сказал? — спросил он.

— О верблюдах правду. Они уже за городом, и сейчас вы поедете к ним. Но идти надо не на юг к границе, а на север, в Кара-Кумы.

— Горы на юге, — возразил Хейдар. — Арча в горах растет. В Кара-Кумах саксаул. Заготавливать саксаул в пустыне жарко.

— Яш-улы, я не хотел напоминать тебе, — возразил Кайманов, — но придется. Когда ты пришел к полковнику Артамонову и сказал: «Разреши мне в погранзоне жить, свою семью искать», он сказал: «Живи». Ты ему показал справку, что вернулся после срока за нарушение границы. Он сказал: «Ладно, все равно живи». Мы тебе помогли. Теперь пришла твоя очередь нам помочь...

Хейдар все так же настороженно-враждебно молчал.

— Яш-улы, Али-ага сказал, — продолжал Кайманов, — никто не знает так пески, как знаешь их ты. Ты знаешь, где в Кара-Кумах прячется бандит Аббас-Кули, ты должен помочь нам его найти.

— Я не знаю никакого Аббаса-Кули. Ты сказал: «Надо идти в горы, солдаты будут рубить дрова, вьючить вязанки на верблюдов». В горы пойду. В пустыню не пойду.

Кайманов на секунду задумался.

— Хорошо, — ответил он, — пусть тогда скажет аксакал Али-ага.

Мудрые коричневые глаза старейшины Даугана спокойно смотрели на Хейдара. Али-ага едва заметно покачивал головой, словно в такт своим мыслям. Длинные редкие волосы белой бороды росли у него прямо из шеи, подтверждая его высокое звание аксакала — старейшины рода.

— Твоя дочь Дурсун в Кара-Кумах, Хейдар, — сказал он. — Я не знаю, где моя внучка, моя Гюльджан, где жена моего соседа Барата, где другие женщины и подростки, которые теперь ездят менять продукты в Хиву и Ташауз. Но все они тоже, может быть, там, в песках... Ты мусульманин, Хейдар, — продолжал Али-ага. — Такие же, как мы, мусульмане проливают на фронте кровь. Их женам стало не на что купить миску джегуры, они меняют ее на вещи. А эти бандиты, последняя сволочь, перекрывают тропы, забирают себе все, оскорбляют наших женщин. По нашему закону мужчина обязан убить каждого, кто оскорбит женщину его рода...

Хейдар молча выслушал неторопливую речь старого Али, ответил с плохо скрытой издевкой:

— Я очень уважаю твои большие годы, аксакал. Я не могу сказать, что ты лжешь. Но я могу сказать, что ты ошибаешься. — Он поднял глаза, в упор посмотрел на старика. — Твоя Гюльджан и соседка Фатиме по эту сторону границы. Моя семья за кордоном. Если дочь моя Дурсун, как ты говоришь, попала к бандитам, то она там за горами, где проходит граница, но совсем не в Кара-Кумах, аксакал Али-ага...

— Она в Кара-Кумах, Хейдар, — спокойно возразил старик. — Ее держит в черных песках бандит Аббас-Кули, а тебе врет, что она за кордоном.

— Как ты все хорошо знаешь, яш-улы! — воскликнул Хейдар. — Кто ж этот добрый человек, что все тебе рассказал?

— Твоя жена Патьма.

— Патьма?

Хейдар с прорвавшейся вдруг растерянностью, и тоской глянул на старика, тут же нахмурившись, спросил с недоверием:

— Но если ты ее видел, Али-ага, почему не сказал ей, что я здесь, почему не позвал ее сюда?

— Я ее позвал, Хейдар, и она пришла. Уже восемь лет, как она с твоими детьми и внуками живет здесь у нас.

Кайманов сделал знак, и старшина Галиев ввел в комнату женщину, что приехала на комендатуру с Балакеши и Али-ага.

Хейдар, едва справляясь с волнением, встал со своего места, словно не веря своим глазам, оглянулся на всех, с трудом передвигая ставшие вдруг непослушными ноги, вышел вперед,

— Патьма?..

Голос его прервался, руки задрожали. Он протянул их вперед, бережно принял молча припавшую к его груди жену.

— Патьма!..

ГЛАВА 5. ЧЁРНЫЕ ПЕСКИ

Старшина Галиев закрыл плащ-палаткой свет карманного фонаря. Самохин еще раз проверил по карте и едва заметным в темноте ориентирам, правильно ли они вышли в намеченный квадрат.

Вокруг тишина и безлюдье. Ярко горят над головой крупные звезды. Тихо переговариваются солдаты. Пофыркивая, пасутся кони.

Кайманова все нет. Уж не вздумал ли отказаться от похода в пески проводник Хейдар? Так неожиданно встретив жену на советской комендатуре, поговорив с нею с глазу на глаз, он даже распрямился, этот старый Хейдар, будто сбросил с плеч добрый десяток лет, но ему не хотелось идти с отрядом пограничников искать бандитов.

— Начальники! — выходя к Самохину и Кайманову, сказал Хейдар. — Пока я буду вести ваш отряд в Кара-Кумы, кто защитит мою семью? Люди Аббаса-Кули узнают, что я с вами, обязательно будут мстить. Я не могу второй раз потерять свою Патьму, сына Барата-али, дочерей Дурсун и Аксалтан, четверых внуков.

Кайманов ответил:

— Пока вы будете искать банду Аббаса-Кули, Патьма поживет у нас на комендатуре. Аксалтан с внуками под надежной охраной, а Дурсун, Хейдар, как нам ни тяжело это сказать тебе, Дурсун, возможно, у Аббаса-Кули, и ты сам должен ее выручить.

— Я это знаю, — вздохнув, сказал Хейдар, опустив голову. Потом окинул всех взглядом, воскликнул: — Тогда почему мы здесь? Едем! Я поведу ваш отряд в пески! Надо скорей идти, как бешеных шакалов, стрелять этих бандитов. Иначе Аббас-Кули может снять свой лагерь и уйти в другое место. Опять придется его искать!

Самохин тогда же спросил старого проводника, какой он предлагает маршрут. Хейдар, не задумываясь, ответил:

— Пойдем, как ты сказал, к колодцу Шор-Кую, оттуда — Ак-Кая, Менгерли. Бандиты стояли у Дождь-ямы, что в одном ночном переходе от колодца Инженер-Кую. Если они будут уходить от Дождь-ямы, тоже пойдут по колодцам — пустыня!..

Дожидаясь Кайманова и проводника Хейдара, Андрей раздумывал, как сложилась вся цепочка событий. Сколько раз он убеждался в том, что, казалось бы, пустяк, мелочь, подчас может сыграть решающую роль. Не расположил бы к себе Кайманов старуху Сюргуль, она не нашла бы для него Хейдара. Не согласился бы идти в пески Хейдар, пришлось бы отряду вслепую искать в песках банду Аббаса-Кули. Хейдар еще не знает, что его ждет в пустыне, какая уготована ему роль. Пройдет ли все так гладко, как задумано? Аббас-Кули тоже небось не дремлет: есть у него и разведка, и связь...

Размышления Андрея прервал донесшийся из темноты топот ног, частое дыхание животных, характерные гортанные окрики проводника. Из темноты точно к месту встречи вышел караван верблюдов, странных в представлении Самохина животных, к которым он никак не мог привыкнуть. Впереди на лошади — Кайманов, рядом, на сером упитанном ишаке — Хейдар.

Обменялись короткими замечаниями: «Не встретил ли кто?» «Не заметили ли кого?» Андрей поднялся в седло, отъехал вместе с Каймановым в сторону, поделился сомнениями:

— Пока ждал вас, все думал, можно ли доверять проводнику. Не вздумает ли он с нами двойную игру играть. И потом это задание... По силам ли будет такая роль?

— А что ты еще придумаешь? — возразил Яков. — Был у нас на комендатуре следователь Сарматский. В таких случаях всегда говорил: «Поверим и проверим». Золотое правило в нашем деле. Конечно, ты скажешь: «Не знаешь пустыню, как проверишь Хейдара, туда ли он ведет?» Но думаю, что захочет Хейдар честь по чести вернуться к семье и от Аббаса-Кули теперь есть у него защита. А в общем, смотрите с Амиром в оба... У вас карта, компас, отряд пограничников, оружие, в шестнадцати бочатах вода — не на каждом курорте так бывает...

— Да уж курорт... — неопределенно сказал Самохин.

— Желаю удачи, Андрей Петрович, — сказал Яков.

— Тебе тоже. Когда на ту сторону идешь?

— Вместе с разведкой и саперами будем разминировать арочный мост, ущелье Даш-Арасы´´.

Они пожали друг другу руки, некоторое время еще оставаясь рядом на переминавшихся с ноги на ногу лошадях, пропуская мимо себя отряд. «Придется ли еще встретиться?» — подумал Андрей.

Изгибая шеи, мягко ставя ноги, прошли мимо, словно причудливые тени, верблюды, поджарые, с лохматыми подгрудками, нагруженные бочатами с водой. За ними — всадники. Вокруг тишина. Доносится только дыхание лошадей да приглушенный стук копыт по камням.

Подъехал на своем ишаке Хейдар.

— Я поеду впереди.

— Ладно, — отозвался Самохин.

— В добрый час!

— В добрый час!

Кайманов остался в ночной тьме. Спустя минуту Андрей обернулся, его уже не было видно.

Потянулась долгая, еще отдававшая жар песков, освещенная слабым светом звезд, дорога в пустыню. Ходко идут верблюды. Кони пограничников, не поспевая за ними шагом, время от времени переходят на рысь. Впереди неутомимо трусит и трусит ишак Хейдара. Только и слышно дыхание животных, шорох, песка да порой — звонкий цокот подков на слежавшемся, как цемент, глинистом солончаке — такыре...

К утру добрались до колодца, неподалеку от которого облюбовали заросшую саксаулом лощину, укрыли в зарослях лошадей и верблюдов, скрылись сами. Выставили часовых, целый день жарились на раскаленном песке. Под саксаулом тени никакой, но выходить из лощины Андрей запретил строго-настрого, чтобы ни один человек не мог их увидеть, предупредить бандитов. Несколько раз Самохин и Галиев выползали с биноклями на гребень бархана, всматривались в текучее жаркое марево, струившееся над песками. Неподалеку от колодца чабаны жгли костры, жарили коурму, ставили на огонь свои тунчи, кипятили чай, пили его в тени, устроенной под примитивными навесами из палок, каких-то кусков брезента, старых одеял.

Глотая слюну, пограничники издали ловили приносимые ветром запахи жареной баранины, душистого чая, прихваченного дымком.

Самохин отдал приказ питаться сухим пайком, курить только в том случае, если ветер дует от встретившихся в пустыне людей, будь то чабаны или кто другой, в сторону отряда.

Недобрые предчувствия одолевали Самохина. В его подчинении всего лишь горстка неопытных, необстрелянных людей, впервые отправившихся в пустыню, где, как дома, чувствует себя банда Аббаса-Кули. Где бандиты? Будут ли они у Дождь-ямы? Можно ли доверять Хейдару? Сумеет ли отряд незаметно подойти к предполагаемому стану Аббаса-Кули? Выдержат ли эти усатые дядьки и зеленые юнцы, только прибывшие с учебных пограничных пунктов, бой с бандитами, уже прославившимися своей жестокой решимостью?.. — Эти, и не только эти, вопросы одолевали Самохина, пытавшегося представить себе, как произойдет встреча с противником и что он сам будет делать. В лесу Андрей сумел бы и с небольшим отрядом разбить крупную банду, а здесь до самого горизонта барханы, барханы, барханы и никаких условий для маневра и маскировки.

Весь день палило беспощадное солнце, часам к шести вечера жара стала спадать, чабаны погнали отары на пастбище. Но еще долго небо оставалось светлым, лишь когда стало смеркаться, отряд подошел к колодцу, чтобы напоить лошадей и верблюдов.

Андрей впервые наблюдал, как это делается: брезентовое ведро опускается в колодец на веревке, перекинутой через блок, другой конец веревки привязан или к седлу коня или к сбруе верблюда. Верблюда гонят от колодца, вытаскивают ведро, и так повторяется много раз, пока не напьются все животные. Вода в колодце солоновато-горькая, но верблюды и лошади к ней привыкли, после дневной жары пьют много и жадно.

Пограничникам Самохин приказал выдать суточную норму — по две фляги на человека, дал команду проверить оружие, костры не разводить, питаться сухим пайком: ночью готовить некогда, днем заметен дым, легко себя обнаружить.

Подъехал Хейдар.

— Андрей Петрович, — сказал он, — до большого колодца Курбан-Кую восемьдесят километров в обход по такырам. Напрямую километров пятьдесят. Местами будет трудно — много сыпучки, но есть там и солончаки — такыры. Как пойдем?

— Что посоветуешь ты, Хейдар-ага?

— Когда Хейдар идет к другу, — ответил тот, — Хейдар не боится опоздать: друг его ждет. Ищет Хейдар врага, летит прямо, как птица: враг ждать не будет.

— Ладно, пойдем прямо, — сказал Самохин, хотя хорошо помнил замечание Хейдара, что в пустыне ходят от колодца к колодцу, так как прямо идти опасно, надеяться вэтом случае можно только на ту воду, что взяли с собой.

...С бархана на бархан идет по раскаленным пескам истомленный зноем отряд. Багровым пламенем освещает его спустившееся к горизонту солнце. Причудливые тени, зловещие в кровавом зареве, извиваясь на песчаных застругах словно змеи, ползут вслед, длинными щупальцами хватают за ноги лошадей и верблюдов. Курится на гребнях барханов песок, с жестким шорохом собирается холмиками у оснований встречающихся кое-где высушенных до звона стеблей саксаула.

Солнце село. Сразу же, через каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут, наступила темнота, и над барханами зажглись крупные звезды, ярко мерцающие в текучем горячем воздухе. Мерно раскачиваясь, шагают и шагают вперед верблюды. Неутомимой трусцой бежит впереди них ишак Хейдара. Горячий песок осыпается под копытами лошадей.

К рассвету пустыня стала остывать. Барханы отдали свое тепло холодным звездам, рассыпанным в просторах ночного неба, и теперь требовали это тепло от людей и животных, так далеко забравшихся в их владения.

На изнурительной сыпучке спешились, повели коней в поводу. Вышли на такыр — снова в седла, то шагом, то рысью, вперед и вперед, в бесконечные мглистые просторы пустыни — царство протянувшихся до горизонта мертвых песчаных волн.

Небо на востоке стало светлеть, когда караван во главе с конным отрядом пограничников подошел к большому колодцу Курбан-Кую, спрятавшемуся в зарослях саксаула, остановился на дневку. Самохину никогда не приходилось видеть такой саксаул. Стволы его достигали тридцати-сорока сантиметров в обхвате. Но и среди этих толстых стволов не спрячешь отряд: двадцать две лошади, ишак, восемь верблюдов, два десятка людей.

Между двумя грядами барханов нашли лощину, заросшую таким же высоким и частым саксаулом. Едва скрылись в ней, с неумолимой точностью поднялось над горизонтом испепеляющее все живое солнце. Над барханами поплыло горячее марево. Жаркий воздух струился и переливался, как густой прозрачный сироп. Прикосновение его сушило и обжигало. В жгучих струях словно плыли, подняв к небу сухие костлявые руки, покачиваясь и растворяясь в пыльном пламени дня, кусты саксаула. С первых же часов жара стала нестерпимой. В бездействии особенно трудно было ее переносить. Самохин приказал Галиеву послать часовых на гребень бархана, тщательно замаскироваться, сам со старшиной тоже занял удобную позицию, стал наблюдать. Часть бойцов пыталась уснуть, сделав кое-какую тень над головой, остальные чистили оружие, наблюдая за пустыней. Самохин приказал так распределить время, чтобы каждый мог поспать три-четыре часа. Но лечь на песок — все равно что на раскаленную сковородку: пот заливает глаза, а язык, жесткий и шершавый, как рашпиль, пристает к нёбу, задевает за сухие растрескавшиеся губы, Хейдар взял камешек в рот, стал гонять его там языком, чтобы вызвать слюну, Самохин осторожно смочил из своей фляги платок, протер губы, не успел завинтить флягу, платок мгновенно высох. Хейдар выбрал ствол саксаула потолще, у ствола докопался до прохладного влажного песка, с наслаждением потянул в себя свежий воздух. Некоторые солдаты сделали так же, но прошло не больше нескольких десятков секунд, песок у стволов снова стал сухим и горячим.

У колодца Курбан-Кую, так же как и у колодца Ак-Кую, — балаганы чабанов из набросанного на жерди бурьяна, рядом — сгрудившиеся отары овец. Хейдар покачал головой, указывая на стан пастухов, сказал:

— Долго здесь будут: тень у них есть, вода есть, чай в тунчах тоже есть. Пока жара, отдыхать будут.

Все с возрастающей тревогой всматривался он в просторы окружавшей их пустыни, и Андрей понимал, о чем он может думать: если Дурсун — дочь Хейдара — действительно в плену у бандита Аббаса-Кули, как она может выдерживать такое пекло? К тому же зной пустыни — не единственная опасность, которая ей угрожает...

Снова до вечера ждали пограничники, пока чабаны напоят отару, кончат жечь костры, напьются чаю. После полудня бойцы из отряда Андрея с завистью наблюдали, как пастухи зарезали барашка и принялись жарить коурму, печь хлебные лепешки в горячей золе. Аппетитный запах распространился, казалось, по всей пустыне. У колодца шло пиршество, а пограничникам приходилось довольствоваться сухарями и консервами. Самохин подумал, что среди чабанов могут оказаться верные люди, у которых можно было бы спросить, не видели ли они бандитов. Андрей подозвал Хейдара. Когда тот лег рядом на гребень бархана, передал ему бинокль.

Хейдар долго всматривался в чабанов, с сомнением почмокал языком.

— Этих людей я не знаю, начальник, — сказал он. — Не видел их ни в ауле, ни в стане Аббаса-Кули. Из других, наверное, мест эти чабаны. Надо ждать ночи... Кто скажет, где сейчас бандиты? Они могут быть по всей пустыне и среди этих вот чабанов... А поступают они не по закону, — рассматривая, что там делают пастухи у костра, продолжал Хейдар, — у нас полагается, если жаришь коурму, оставь у колодца хоть маленькую чашку. Голодный человек придет, поест, напьется воды, прославит твое имя перед аллахом. Мало ли приходится чопанам или простым путникам — йоловчи по горам да пескам ходить? Когда я еще проводником через пустыню караваны водил, на охотничьих станах всегда оставлял хлебные лепешки — кюмча, соль, спички. А эти хоть бы обжаренную баранью голову оставили...

Самохин взял у Хейдара бинокль, поднес к глазам, отчетливо увидел, как чабаны слили в казан остатки жира, сложили туда мясо, стали сворачивать свой стан, увязывать кошму и палки на ишаков, собираться на пастбище. Шел на убыль еще один томительный знойный день.

— А может, не хотят ничего оставлять, чтобы не досталось плохим людям? — продолжая разговор, сказал Самохин.

— Верно, Андрей Петрович, — согласился Хейдар. — Сейчас и чопан, как солдат на войне: положи что у костра, хорошему человеку не достанется. Все себе бандит, сволочь заберет. Соображать надо: раз чабаны так делают, значит, банда Аббаса-Кули недалеко. Колодец Инженер-Кую сухой. До войны инженеры там работу не кончили, война помешала. В Дождь-яме вода долго не простоит. Высохнет вода, и бандиты снимут свой стан. Надо нам скорее туда идти.

Хейдар говорил убежденно, и Андрей верил ему. Смущало лишь то, что сначала необходимо было найти группу Рыжакова и вместе с ним атаковать Аббаса-Кули. До колодца Инженер-Кую оставалось меньше суток хода, а признаков отряда пограничников не было и в помине.

С беспокойством думал Андрей о предстоящем бое. Еще больше смущала задача, которую надлежало выполнить проводнику.

Самохин открыл флягу, снова смочил платок, протер губы. Утром вода еще сохраняла ночную прохладу, сейчас же была горячая, как будто ее грели на огне.

— Что думает старшина? Как пойдем на сближение с бандой Аббаса-Кули? — спросил Самохин Галиева.

— В горах Амир под носом у врага целый полк проведет, а здесь... вылезешь на бархан, тебе вся пустыня видна, и ты всей пустыне виден...

Шли всю ночь, ориентируясь, как в открытом море, по компасу. Крупные и яркие звезды сияли над головой, спустившись к застывшим гребням песчаных волн.

На рассвете показался недостроенный сухой колодец Инженер-Кую. Посреди ровной как стол площадки крепкого, словно цемент, такыра можно было рассмотреть в предрассветном сумраке сложенную из камней верхнюю часть колодца, остатки какого-то оборудования.

Уже недалеко отсюда должна быть Дождь-яма, где по предположению Хейдара базировались бандиты. Самохин и Галиев с трудом нашли укрытие для отряда в неглубокой лощине среди редкого саксаула, переоделись в халаты и тельпеки, пошли наблюдать на ближайший гребень бархана. Остальные расположились на короткий отдых.

У колодца ни души, безжизненная равнина, всхолмленная песчаными волнами, раскинулась до самого горизонта. Андрей и старшина склонились над картой, отыскивая по отметкам какую-нибудь балку или лощину, которая подходила бы к Дождь-яме. Но что могла сказать карта, когда каждую неделю менялась сложная система движущихся барханов? Ждать еще целый день и подходить к стану бандитов ночью, значит, брать их тогда, когда они больше всего насторожены и ждут нападения.

— Будем атаковать днем, сейчас, — сказал Андрей. — Разгружайте верблюдов.

Бочата с водой быстро сняли с горбов усталых животных, сложили их так, чтобы не занесло песком, поставили над ними вешку. На верблюдов привязали подобие двойных седел, сбоку к седлам приторочили винтовки й автоматы. После этого Андрей приказал пограничникам взобраться на горбы, сесть лицом друг к другу и наклониться так, чтобы издали можно было принять седоков за вьюки. На одного из верблюдов таким же способом уселся сам с переводчиком Сулеймановым. Оставив часть отряда в пять человек под командованием сержанта Гамезы в резерве и приказав ему идти вслед, а в случае, услышит стрельбу, сразу же рысью мчаться вперед, Самохин отдал приказ трогаться в путь.

Неторопливым, размеренным шагом потянулись один за другим верблюды по направлению к Дождь-яме, скрывавшейся где-то теперь за недальними барханами. Все так же потрусил впереди на своем ишаке караван-баши Хейдар.

Едва выехали на возвышенность, Хейдар придержал ишака.

— Начальник, — сказал он, — не останавливайся, проезжай вперед сам, посмотри влево. Старый Хейдар видит у Дождь-ямы стан проклятых бандитов. Видишь, в стороне, по левую руку от тебя, расщелок — балка, как сухое русло реки. Веди караван так, как будто идем мимо Дождь-ямы, а потом галопом по расщелку и там — да поможет тебе аллах — начинай воевать!

— Спасибо, яш-улы, что правильно привел, — с облегчением проговорил Самохин. — Посмотри только хорошенько и ты: есть ли с ними сам Аббас-Кули?

Старик долго смотрел в бинокль, пустив ишака рядом с первым верблюдом. Наконец ответил:

— Нет, начальник, нету с ними Аббаса-Кули. Но все равно, я точно знаю, это та Дождь-яма, его бандиты.

Сомнений не было: у поблескивавшего на солнце небольшого озерца даже без бинокля видно становище вооруженных людей.

Но если у Дождь-ямы банда Аббаса-Кули, то где Рыжаков? Он ведь передавал в последнем сообщении, что напал на след бандитов? И где сам Аббас-Кули?

Они вошли в лощину и пустили рысью верблюдов, впереди которых помчался на своем крутобоком ишаке Хейдар. Не доехав ста — ста пятидесяти метров до того места, откуда надо было выходить к Дождь-яме, спешились и по горячему осыпающемуся песку стали подниматься на гребень бархана.

— Посмотри еще раз, яш-улы, — обращаясь к Хейдару, сказал Андрей, — там ли Аббас-Кули?

Хейдар прилег на склон бархана, закрывшись ладонью от солнца, долго всматривался в группу бандитов.

— Нет, Андрей Петрович, этого кровавого шакала с ними нет...

— Сигнал к атаке — фуражка над головой, — обернувшись к занимавшим исходный рубеж пограничникам, сказал Андрей.

Он и без бинокля хорошо видел сквозь саксаул и кян-дым кустики в виде сухого камыша, что бандиты, которых он насчитал шестнадцать, были заняты сейчас самым мирным делом: четверо хлопотали вокруг здоровенного казана с каким-то варевом, еще двое выкладывали куски мяса на деревянное блюдо. Остальные были заняты приготовлениями к обеду. Винтовки, шомпольные «харли» и «мултыки», стояли в козлах под навесом из наброшенной на колья кошмы.

— Старшина, возьмите с собой трех-четырех человек, по-пластунски, скрытно как можно ближе продвиньтесь к лагерю бандитов. Ваша задача отрезать их от оружия.

«Та ли это банда? Почему нет и признаков отряда Рыжакова? Где сейчас сам Аббас-Кули? Не ударит ли с тыла?» Андрей внимательно осмотрелся, увидел лишь однообразные волны бесконечного песчаного моря, унылые песчаные холмы, уходящие до самого горизонта. Никаких часовых поблизости от стана не было видно. Рассевшись двумя группами вокруг деревянного блюда и вокруг казана, бандиты, казалось, ни о чем не тревожились.

Самохин подал знак, чтобы пограничники подтягивались вслед за ним по лощине, направился к группе бандитов, сидевших возле казана.

Под ногами песок — ни шороха, ни шума. Ему удалось подойти вплотную: так все были заняты едой. Безусый парень, лет восемнадцати, сидевший ближе других, поднял глаза, да так и остолбенел.

Самохин поднял фуражку. На гребень выскочили пограничники, направили винтовки на ошеломленных пирующих.

— Руки вверх, с места не сходить! — скомандовал Андрей.

Сулейманов тут же перевел его приказ. Сидевшие ближе других к ружьям, сделали было движение приподняться, строгий окрик вернул их на место: Галиев с четырьмя пограничниками, взяв карабины наперевес, заслонили собой оружие.

Такая неожиданная легкость, с которой его отряд одержал победу, несколько смутила Андрея. Подозрение, что Хейдар вывел его совсем не к той Дождь-яме, охватило его. С недоверием наблюдал он, как тревожно осматривается по сторонам его проводник. Без слов ясно: ни самого Аббаса-Кули, ни схваченных им заложников здесь не было. Самохин окинул внимательным взглядом задержанных и все их хозяйство. Кроме шатров и громадного чадра из кошмы у Дождь-ямы — около двадцати завьюченных верблюдов. Видно, готовились к переходу; на верблюдах тюки, скорей всего с джегурой, бурдюки с водой.

Допросили молодого бандита, который подтвердил, что действительно главарь их — Аббас-Кули, но где он сам и где заложники, никто не знает.

Положение осложнилось тем, что Самохину надо было или оставлять часть своего отряда для охраны и конвоирования захваченной группы, или вести с собой заведомых врагов. На горбах верблюдов, завьюченных бандитами, шесть бурдюков с водой. У Дождь-ямы можно полностью залить освободившиеся бочата, взятые с собой, но народу стало в два раза больше, лошадей и верблюдов — тоже. Оставлять часть пограничников для того, чтобы конвоировать задержанных, — значит, дробить свои силы. Тащить за собой всю ораву — не только сковывать себя в случае стычки с бандой Аббаса-Кули, но и держать резерв врага в собственном обозе.

— Пойдете, старшина, с четырьмя пограничниками в разведку, — распорядился Самохин. — Остальным пополнить и проверить запасы воды, готовить обед. Через два часа выступаем. Постарайтесь уложиться в срок. Времени у нас нет. Придется делать дневной переход да еще — он кивнул в сторону бандитов — с таким пополнением. Что скажешь, Хейдар-ага? — спросил он проводника. — Где будем искать Аббаса-Кули, где его отряд?

— Начальник! — с отчаянием в голосе воскликнул Хейдар, — я поверил тебе и Кара-Кушу, поверил аксакалу Али-ага, что дочь моя Дурсун у Аббаса-Кули, здесь, в Кара-Кумах. Поверь ты мне, что у этой Дождь-ямы я видел проклятого бандита и его волчью свору. Надо идти от этой Дождь-ямы по кругу искать следы лошадей. Мирные люди идут в пустыню на верблюдах, военные — на лошадях. Давай я сам пойду искать! Клянусь аллахом, не уйду из песков, пока не покажу тебе след поганого шакала Аббаса-Кули!

Самохин отвел старика в сторону, предложил сесть рядом на склон бархана.

— Следы будем искать вместе, Хейдар-ага, — произнес он, — а сейчас настало время поговорить с тобой откровенно...

— Вах! — воскликнул Хейдар. — Это уже второй откровенный разговор. После первого вы послали меня в Кара-Кумы, а теперь что, после второго пошлете на Западный фронт?

— На Западный не пошлем, а на Восточный — может быть. Полковник Артамонов доверяет тебе одно очень важное дело...

— Андрей Петрович! — в крайнем возбуждении взмолился Хейдар. — Я очень уважаю полковника Артамонова, да хранит аллах его самого и его детей, я уважаю тебя и большого старшего лейтенанта Кара-Куша. Но зачем вам старый больной Хейдар? Дайте мне вернуться к своим близким, подержать на коленях моих внуков, обнять сына и дочь, увидеть жену — Патьму. Зачем вы нашли мне семью, чтобы я опять ее потерял?

— А ты спросил, Хейдар-ага, где моя семья? Иди для тебя — и война не война? — неожиданно жестко сказал Андрей, а сам подумал, что этой своей отповедью Хейдару он как бы признавал то, что сказал Богданов: «В машину, на которой ехали семьи начсостава, было прямое попадание бомбы».

— Ты хочешь стоять между сражающимися? — не щадя Хейдара, продолжал Андрей. — В таких пули летят с обеих сторон,

— Вах! — с сердцем воскликнул Хейдар. — Я не хочу стоять ни между сражающимися, ни позади, ни впереди. Тебя послушать, без старого Хейдара вы не кончите войну.

— То, что можешь сделать ты, никто не сможет, — не отреагировав на вспышку Хейдара, сказал Самохин. — Твой сын на фронте. Дерется с фашистами как герой. Он тебя спросит: «Как ты воевал, отец?» Что ты ему скажешь? Что тебя уговаривал старший политрук, а ты упирался? Верно я или неверно говорю?

Хейдар недоверчиво рассмеялся.

— Ай, какой умный старший политрук, — иронически сказал он. — Моя жена Патьма не сказала мне, где наш сын, как он воюет. Старший политрук говорит. Откуда ты взял, что мой сын воюет как герой? Кто тебе такую большую весть передал? Почему Патьма об этом ничего не знает?

— Потому что письмо от комиссара артиллерийской части, где служит твой сын Барат-али Хейдар-оглы, пришло в день нашей отправки в пески. Мы решили первому показать его тебе.

Самохин не сказал Хейдару, что через военкомат посылал в действующую артиллерийскую часть специальный запрос, с просьбой сообщить, как служит и воюет сын Хейдара Барат-али. На счастье, тот оказался настоящим героем, подбив из своего орудия в неравном бою четыре танка.

Хейдар дрожащими руками принял письмо, написанное рукой замполита артиллерийского дивизиона, невидящими глазами некоторое время всматривался в него, украдкой смахивая навернувшиеся слезы.

— Не могу, джан-горбан, — сказал он. — Прочитай лучше ты. Только одно имя моего мальчика вижу, больше ничего не вижу...

В письме сообщалось родителям Барата-али и односельчанам, что сын Хейдара (так там было написано: «Хейдар-оглы») проявил беспредельное мужество, отразив со своим орудийным расчетом танковую атаку. Он подбил четыре танка и не потерял при этом ни одного человека из своего расчета, потому что все время менял позицию и хорошо маскировался. «Вы можете гордиться, — писал замполит Иванов, — славным сыном туркменского народа Баратом-али Хейдар-оглы. От всей нашей части передаем низкий поклон его отцу и матери за то, что воспитали такого сына...»

Дочитав письмо, Самохин молча ждал, пока старик справится с волнением. Хейдар смотрел куда-то вдаль прямо перед собой, не вытирая бегущих по лицу слез. «Ай, Барат-али, Барат-али», — принимался он шептать и снова умолкал, вперив невидящий взгляд в пространство, не в силах удержать навертывавшиеся слезы.

— Можно мне взять это письмо? — спросил Хейдар, нерешительно протянув руку.

— Лучше я тебе его отдам, когда вернемся из похода.

— Но ведь оно для меня с Патьмой написано. Почему же ты не отдаешь мне письмо о моем сыне?

— Когда разведчик идет в тыл врага, он оставляет все документы в штабе части, — ответил Андрей.

— Я не хочу ничего слушать. Отдай мне письмо о моем сыне. Если ты мне его не отдашь, я не сойду с этого места ни шагу, пусть я умру здесь, пусть шакалы растащат по всей пустыне мои кости!

Андрей видел, что спорить со строптивым Хейдаром бесполезно. Он действительно не сдвинется с места, пока не получит письмо.

— Как я могу не отдать его, когда оно для вас с Патьмой написано. Только спрячь его хорошенько, Хейдар-ага, пусть оно в трудные минуты согревает твое сердце.

Хейдар взял письмо из рук Самохина, тщательно свернул его и вложил в висевший у него на шее на шнурке высушенный полый внутри кабачок, в каких жители Средней Азии носят обычно табак, тщательно закрыл кабачок пробкой, запахнул на груди стеганый халат.

— Хорошо! — досуха вытерев покрасневшие глаза, сказал он. — Что я должен делать?

— Вот это другой разговор, — отозвался Самохин. — Первое, что ты сделаешь, сменишь ишака на самого доброго коня, даже на двух. Приметь вон того ахалтекинца, что с белой звездочкой на лбу. Идет он от самого Ашхабада без седока, получает двойную порцию воды и корма. Второй рядом с ним, в белых чулках — тоже. Держись неподалеку от меня. Эти кони тоже где-то рядом будут. Ишак у тебя, конечно, хорош, но для настоящего джигита настоящий конь нужен...

* * *

Не просто было Андрею уговорить старого Хейдара. Он еще битый час объяснял ему задачу, внутренне соглашаясь, что и молодой человек подумал бы не раз, прежде чем браться за такое дело. Он еще продолжал разговор с проводником, когда раздался голос наблюдавшего за пустыней сержанта Белоусова:

— Товарищ старший политрук, на дальнем гребне бархана человек!

Андрей поднялся по склону, увидел в бинокль, что с юго-востока точно по их следам движется расплывающаяся в горячем текучем мареве темная фигура в туркменской одежде. Мелькнув у склона бархана, она медленно спустилась в низину, снова появилась на гребне — ничтожно маленькая, темная точка, затерянная на раскинувшихся во все четыре стороны до самого горизонта огромных пространствах смертельно-жгучих песков.

В бинокль Самохин рассмотрел, что оружия у одинокого путника нет, идет он спотыкаясь, в каждом движении видна предельная усталость. Вот он все ближе и ближе. Можно уже рассмотреть его лицо, детали одежды. Андрей выслал навстречу ему Белоусова с флягой воды. К ним подходил сухощавый и стройный туркмен средних лет, в халате, в высокой бараньей папахе-тельпеке.

— Смотрите, кто к нам идет! — раздался удивленный голос старшины Галиева. — Амангельды-ага! Наш следопыт Амангельды.

Самохин знал, что Амангельды — один из тех, кого Кайманов отправил на разведку искать следы Аббаса-Кули. Но знал он его недостаточно хорошо.

— Что за человек? — шагая по песку навстречу Амангельды, спросил Андрей у Галиева.

— Очень хороший человек! Якши-человек! — ответил тот. — Старший бригады содействия аула Чули. На горе Душак у него своя дозорная тропа. Яков Григорьевич его в пустыню на разведку посылал, а он нас нашел.

Старшина бросился навстречу едва державшемуся на ногах следопыту.

— Салям, Амангельды-ага! Здравствуй, дорогой! — воскликнул он. — Есть у тебя вода? Давно ли ты ел? — Он протянул ему флягу, хотя Белоусов уже передал ему свою. — Как ты узнал, что мы здесь?

— Ребенок и тот узнает, — Отвечая на приветствие и сделав всего лишь один глоток из фляги, ответил Амангельды. — В пустыне такой след, сразу видно, конный отряд прошел, лошади подкованы, как пограничники куют.

— Начальник! — налив немного воды в горсть и освежая блестящее от пота темно-коричневое лицо, воскликнул он. — Делай скорее тревогу! Надо вам очень быстро выезжать! В пустыне война! Ваши геок-папак с бандитами бьются! Очень тяжело вашим. Надо спешить. Аббас-Кули со всех сторон их обложил, как ястреб кружит, добить хочет. Седлай коней, верблюдов! Торопись!

— Поднимайте отряд в ружье! — приказал Самохин Галиеву. («Вот она где группа Рыжакова») — Сам-то сможешь, Амангельды-ага, в седло сесть?

— Если надо — сяду. Верхом не так далеко. Километров десять будет. Пешком долго шел...

— Старшина, — распорядился Самохин, — верблюдов завьючить, бочата и бурдюки наполнить водой, пленных связать. Хейдар! — окликнул он проводника. — Едешь с нами. Оружия у тебя нет, будешь коноводом. Пересядь на резервного коня, того, что с белым пятном на лбу, второго, с белыми чулками, держи в поводу. Береги их пуще глаза, держись возле меня и старшины Галиева. Свежие кони нужны будут, если придется догонять главаря: Аббас-Кули нам живым нужен... Сержант Гамеза!

— Здесь!

— С четырьмя пограничниками (Андрей назвал фамилии) будете охранять задержанных. Спустя минут пятнадцать двигайтесь вслед за нами, вплотную не подходить. Все готовы?.. Отря-а-ад! Рысью!.. Ма-а-а-арш!

Лошади после отдыха у Дождь-ямы легко шли по такыру, не сбавляя хода, преодолевали сыпучку. В белых налобниках, таких же, как у верблюдов, они выглядели непривычно, словно кони средневековых рыцарей, но чувствовали себя, видимо, сносно. Людям, впервые отправившимся в путь днем, под палящим солнцем, было тяжело.

Самохину не давала покоя мысль: «Почему терпит такой урон капитан Рыжаков? У него ведь было достаточно сил, чтобы разбить банду. И второе: почему бандиты, отбившись от пограничников, не уходят в пустыню или через кордон?»

— Амангельды-ага, — позвал Андрей, — подъезжай ближе, расскажи подробнее, что видел...

На всякий случай приказал переводчику Сулейманову держаться рядом.

Амангельды начал с рассказа о себе:

— Позвал меня Яков Григорьевич, старший лейтенант Кайманов. Ай, говорит, ты у нас изчи кумда белет — следопыт, хорошо знаешь пески. Давай немножко помогай. Где-то в Кара-Кумах сидит банда поганого шакала Аббаса-Кули, пойди посмотри следы, спроси у людей. Ай, думаю, ладно. Надо помогать: свой человек просит. Знал я: не вернулся караван из Ташауза. С караваном пошли мои друзья с Даугана — жена Барата Фатиме, внучка яш-улы Али-ага Гюльджан. Надо их, думаю, искать. Оседлал коня, поехал. Вижу, захватила какой-то караван большая банда, прошла по пустыне на лошадях и верблюдах, как целый батальон. Два дня и две ночи шел по следам. Еще полночи шел. На рассвете слышу: стрельба, кони кричат, верблюды кричат — война идет. У Амангельды винтовки нет, бичак есть. Вылез на гребень, смотрю: в барханах целое сражение. Не пойму, кто с кем воюет. Ваши пограничники тоже в гражданском, деревянные треноги у них, трубки со стеклами, как у землемеров. Смотрю, в пустыню верблюды бегут. Ай, думаю, что такое? На верблюдах баджи, дети сидят. Палки для кибиток привязаны, кошмы скатаны, вьюки. Бандиты в тельпеках на конях возле этих верблюдов крутятся. Ваши в барханах круговую оборону держат. Бандиты отсекли ваших от верблюдов, окружили с трех сторон и стреляют, головы поднять не дают. Подполз я к вашим, капитана Рыжакова раньше видел. Узнал он меня. Ай, салям, Амангельды-ага, говорит. Хорошо, что нас нашел. Мы знаем, что ты большой следопыт. Как хочешь доберись до наших людей, передай пограничникам: очень тяжелый здесь бой. Обязательно скажи, Аббас-Кули ловушку нам здесь сделал, посадил на верблюдов, захваченных с караваном женщин и подростков, за их спинами да за тюками своих бандитов спрятал. В упор стреляли...

«Так вот в чем дело! Вовремя предупредил следопыт, — подумал Андрей. — Аббас-Кули может попытаться сыграть такую же штуку и с нашим отрядом...»

— Добрался я между барханами до своего коня, — продолжал Амангельды, — вскочил в седло, поскакал.

Бандиты увидели, давай по мне стрелять. Ранили коня. Конь еще километра четыре бежал, как человек, хрипел. Потом упал, сдох. Пошел я пешком, увидел ваши следы, ай, думаю, сам аллах вас сюда на помощь послал, сюда привел...

В считанные минуты Андрею надо было наметить план боя. Какие потери у Рыжакова? Продержится ли он до того, как подоспеет помощь? Сколько бандитов у Аббаса-Кули? Удастся ли выполнить план, о котором так долго они говорили с Хейдаром? Были и другие вопросы, мучившие Андрея: «Где полковник Артамонов с машинами?», «Почему группу Рыжакова и его, Самохина, не ищут с самолета?». Беспокоила мысль: не развернется ли Аббас-Кули, да не нападет ли на четырех конвойных, охранявших шестнадцать бандитов, оставленных им в резерве у Дождь-ямы? Уследит ли сержант Гамеза за этими шестнадцатью, не выкинут ли они сами какую-нибудь штуку? И снова назойливый, необъяснимый вопрос: «Почему Аббас-Кули держится возле отряда Рыжакова, не уходит в пустыню?»

Амангельды словно подслушал его мысли:

— У ваших совсем нет воды. Некоторым раненым пришлось позабивать нижними рубахами рты. Аббас-Кули, наверное, считает, что оружие ваших геок-папак для него легкая добыча.

Андрею объяснение показалось логичным, немало озаботило новое известие:

— Как «рты позабивать»? Они же задохнутся!

— Зачем задохнутся? Не забьешь рот рубашкой — человек высохнет. Забьешь — какая-такая вода еще в нем остается.

— Чем же они дышать будут?

— Как чем? Носом будут дышать! — Амангельды говорил так убежденно, что Галиев, например, кажется, поверил ему. Но Самохин после его рассказа ощутил еще большую тревогу.

— Много ли наших побито? — осторожно спросил он.

— Наверное, много, начальник, — отозвался Амангельды. — Трудно понять, кто убит, кто от жары встать не может. Всю воду, какая у меня была, отдал. Сам чуть не подох. Давай скорей, дорогой, пропадут ваши люди, жалко будет!

Несмотря на жестокую жару, вперед и вперед ходкой рысью идет отряд. Пот заливает лицо, щиплет глаза. Кони и верблюды дышат тяжело. Люди молчат. Кажется, стоит открыть рот, жгучий воздух иссушит в организме последние капли влаги. Жарко... Очень жарко. Ломит виски. Слепящее солнце режет глаза.

Все ближе и ближе самая ответственная минута встречи с врагом. Надо не только разбить банду, захватить ее и обезоружить, но и выполнить задуманную операцию. А это не просто, очень не просто. Бандиты тоже дремать не будут.

Самохин придержал коня. Остановились вместе с ним Галиев, Сулейманов, Амангельды. Все четверо некоторое время молча пропускали мимо себя отряд. Андрей всматривался в почерневшие от зноя лица солдат с воспаленными глазами, потрескавшимися губами. Разные это лица. Но у всех выражение удовлетворения и даже гордости за успешно проведенную операцию у Дождь-ямы. Большая часть пограничников ехала на лошадях, но человек шесть Самохин посадил на верблюдов, двойные седла и силуэты склонившихся друг к другу седоков оказались неплохой маскировкой. Два верблюда были нагружены бочатами с водой, столь необходимой отряду Рыжакова. Проехал вместе с другими и Хейдар. На кровном ахалтекинце он выглядел очень даже неплохо, с природной сноровкой сидя в седле. Но он даже головы не поднял, не посмотрел в сторону Самохина.

— Скажи мне, Амангельды-ага, — сказал Андрей, — сможешь ты хотя бы в бинокль узнать Аббаса-Кули?

— Я его и без бинокля узнаю, — отозвался Амангельды. — Сколько раз на Даугане встречал, только сегодня утром видел. Полосатый халат на нем, белый тельпек. Конь черный, как осенняя ночь.

— Все это очень важно, яш-улы. Не отвлекайся ничем, смотри за Аббасом-Кули. Как увидишь, сразу укажи его нам. Постараемся взять его живьем.

— Внимание! — пришпоривая лошадь, скомандовал Самохин. — У главаря банды белая папаха, черный конь. Стрелять в коня. В Аббаса-Кули стрелять запрещаю. Задача — взять главаря живым.

Андрей в десятый раз прикинул, что бы он сделал на месте Аббаса-Кули, столкнувшись с отрядом Рыжакова? Один путь: любыми средствами оторваться от пограничников, уйти подальше в пески. Аббас-Кули этого не сделал. Почему? Что его удерживало возле отряда Рыжакова?

— Подтянуться!.. Прибавить шагу!..

Надо было во что бы то ни стало скрытно приблизиться к месту сражения, взять бандитов в обход. Но у Андрея не было времени идти окольными путями. Своими сомнениями он поделился со следопытом.

— Если будем по моим следам идти, — ответил Амангельды, — попадем в засаду. Надо — низинами с двух сторон, вон от того бархана.

Андрей, ни слова не возразив, разделил надвое отряд, обтекая с юга и запада место, где шел бой. Сквозь шумное дыхание лошадей, шорох осыпающегося под копытами песка доносилась отдаленная перестрелка.

— Развернуться цепью, за мной ма-а-арш!

Амангельды рассчитал точно: извилистая низина между барханами вела как раз к тому месту, где все нарастала стрельба.

Самохин отыскивал глазами прикрытие, из-за которого можно было бы подойти поближе к сражавшимся, но не находил его. Вокруг барханы, барханы, барханы. Редкие заросли саксаула покрывали их сыпучие склоны, больше ничего...

Выскочив на гребень, Андрей увидел сразу всю развернувшуюся перед ним картину. Прижатая к земле кучка пограничников, переодетых в гражданское, отстреливалась от занявших удобные позиции бандитов. Два коня вскачь уходили в пустыню. Еще один, без седока, мчался на отряд. За ним гнался всадник в высокой папахе. Самохин вскинул карабин, поймал на мушку скачущую фигуру. Грохнул выстрел, всадник слетел с седла, покатился по склону.

Словно по этому сигналу прямо на группу Самохина (со второй группой, обходя бандитов с фланга, ушел Галиев) из-за ближайшего гребня бархана ринулся на полном скаку караван верблюдов.

Андрей, несмотря на то что был предупрежден следопытом Амангельды, почувствовал, как на голове волосы буквально встали дыбом. На верблюдах, среди узлов со скарбом, кошмами и палками, сидели, закрывая от страха лица руками и что-то отчаянно крича, женщины в национальных красных одеждах, а с ними, кажется, еще и дети.

Мгновенно в мозгу Андрея вспыхнула картина: измученные и оборванные, грязные дети с выражением отчаяния на лицах бегут за платформами эшелона, только что обстрелянного фашистскими самолетами. У насыпи, среди ромашек, на зеленой траве, лежат навзничь девочка в светлом платье и белокурая мать. У обеих на лицах страшные черные дыры от крупнокалиберных пуль.

— Начальник! Смотри! Сам Аббас-Кули впереди!

Самохин мгновенно разгадал маневр с верблюдами.

Бандиты, увидев, что их с двух сторон обтекают пограничники, попытались отвлечь внимание, пустив на Самохина задержанный ими караван, сами бросились врассыпную, по пустыне. Но их уже отсекала группа Галиева. Увидев, что их взяли в полукольцо, несколько скачущих впереди бандитов свернули в сторону, стремясь проскочить в сужающийся коридор между двумя группами пограничников. Быстрее всех, низко пригнувшись к холке великолепного вороного скакуна, вихрем мчался по такыру всадник в белой туркменской папахе — сам Аббас-Кули. Прошло всего несколько мгновений, и он вырвался из все сужавшегося кольца, все дальше уходя от погони.

— Начальник! Стреляй! Уйдет ведь! Стреляй! — донесся голос Амангельды. Но Андрей все еще медлил, оглядываясь по сторонам, оценивая обстановку.

— Где Хейдар? Где свежие лошади? — крикнул он, в то же время с тайным удовлетворением отметив, что среди пограничников его группы Хейдара уже нет.

— Залпом огонь по коню бандита! Главаря захватить живым! — крикнул Андрей. Испытав острую жалость к прекрасному животному, стлавшемуся в галопе под Аббасом-Кули, Самохин мгновенно остановил своего коня, вскинул карабин. Грянул выстрел, потонувший в трескотне нестройного залпа. Вороной, словно споткнувшись, на всем скаку рухнул в песок, перевернулся через голову и выбросил из седла далеко вперед Аббаса-Кули. Тот, невредимый, вскочил на ноги, отстреливаясь, бросился за ближайший склон бархана.

Андрей жестом показал Галиеву, чтобы он обходил с тыла, в то же время зорко следя, что происходит вокруг. Вспыхнула перестрелка накоротке, кое-где завязалась рукопашная. Несколько мгновений спустя пограничники, сжав кольцо, заставили бандитов бросить оружие. Всего двое или трое прорвавшихся мчались по пустыне.

— Товарищ старший политрук! Сюда! Скорее! — донесся с гребня бархана голос спешившегося Галиева.

Андрей пришпорил коня, в несколько прыжков вымахнул на гребень, увидел Хейдара, скакавшего на лучшем в отряде ахалтекинце, рядом с которым скакал оседланный без всадника конь в белых чулках. Это были те свежие кони, на которых предполагалось догнать главаря бандитов.

С гребня бархана отчетливо было видно, как бежавший вдоль склона Аббас-Кули обернулся и выстрелил, как Хейдар вскинул руки, показывая, что у них нет оружия. Он что-то крикнул Аббасу, тот мгновенно подбежал к оседланной лошади, с ловкостью кошки вскочил в седло, и они, низко пригнувшись к шеям коней, пустили их наметом по твердому, как камень, звонкому под ударами копыт такыру.

Неожиданно резанул уши пронзительный женский крик:

— Опе-е-е!..[29]

Скакавший вслед за Аббасом-Кули Хейдар на мгновение остановился.

— Дурсу-у-ун!.. — донесся его приглушенный расстоянием голос. — Дурсу-у-у-н!..

Галиев вскинул карабин. В то же мгновение прямо на него из-за склона бархана метнулась закутанная в белые одежды женская фигура. Подоспевший Самохин едва успел ударить снизу по стволу карабина. Грянул выстрел. Пуля ушла куда-то вверх. Но женщина и не думала уходить с дороги старшины. На мгновение обернувшись в ту сторону, куда уходил Хейдар, она с каким-то протяжным стоном, рвущимся из груди: «О-о!.. Опе-е!..» с неожиданной силой схватила ствол карабина Галиева, прижала его весом своего тела к склону бархана.

Силы были слишком не равны. Галиев мог бы просто отбросить в сторону женщину. В доли секунды перед Самохиным мелькнуло его до крайности удивленное, рассерженное лицо.

— Отставить, старшина! Не стрелять! Брать живым! — Крикнул Андрей, отлично видя, что момент упущен: остановившийся на мгновение Хейдар снова мчался вслед за главарем бандитов.

Галиев в ярости вырвал из рук женщины винтовку, но стрелять не стал. Поздно! Весь его возмущенный вид говорил: «Как можно догнать на лошадях, утомленных переходом, двух свежих ахалтекинцев, на которых уходят в пустыню Хейдар и Аббас-Кули».

— Галиев. Белоусов. Обходите с фланга! Остальные за мной! — скомандовал Андрей. Поднявшись на следующую гряду барханов, увидел, что скачут уже не два, а четыре всадника. К Аббасу-Кули и Хейдару присоединились еще два вырвавшихся из кольца пограничников бандита.

Неожиданно все четверо остановились. Андрей увидел вспышки. Тут же почувствовал, как что-то горячее тупо ударило в руку. Лишь после этого долетел треск выстрелов. Знакомая немота охватила все тело. Он еще видел, как, прижав руки к лицу, закутанная в белое, словно в саван, Дурсун сделала несколько шагов, словно хотела уйти вслед за отцом, как, вытянув вперед сверкавшие на солнце клинки, помчались за Аббасом-Кули и Хейдаром пограничники. На гребне ближайшего бархана появились еще люди с винтовками. Андрей понял: из отряда капитана Рыжакова.

Красная пелена опустилась перед глазами Андрея, в ушах все усиливался томительный звон. Сквозь этот звон он слышал четкие команды Галиева, видел, как, спешившись, пограничники стреляли вслед главарю бандитов. Еще некоторое время раздавался бешеный топот копыт по такырам, отчаянное ржание лошадей, стоны, отвратные крики верблюдов.

Он уловил, что Хейдар и Аббас-Кули все еще маячат черными точками на горизонте, расплываясь в густом текучем мареве нагретого солнцем воздуха, затем скрылись из виду.

Андрей опустился на раскаленный песок, лег навзничь, увидел над собой лицо старшины Галиева, выражавшее и участие, и тревогу, и настороженность, и недоверие. Обычно невозмутимый, Галиев пребывал в явном смятении чувств. Было от чего...

ГЛАВА 6. АРТАМОНОВ

Андрей полулежит на кошме, над которой бойцы его отряда растянули плащ-палатку, прикрывающую его от раскаленного неба.

Опустившись на колени, Белоусов перевязывает ему раненую руку, старшина Галиев смачивает драгоценной влагой подушечку от индивидуального пакета, вытирает Самохину грудь и шею. Лицо Галиева непроницаемо.

— Как себя чувствуете, товарищ старший политрук? — слышится голос Белоусова. Гул и звон раскалывают голову. Андрей пытается сесть. Это ему удается не сразу. С трудом отвечает:

— Вполне нормально...

Несколько секунд он сидит, не двигаясь, затем говорит Галиеву:

— Доложите обстановку...

— Банда разгромлена, товарищ старший политрук. Тридцать четыре человека взято в плен, но главарю из-за предательства нашего проводника Хейдара удалось скрыться.

На слове «предательство» Галиев сделал ударение и замолчал, наблюдая, как отреагирует Самохин.

Тот ничем не выразил своего отношения к такому ЧП, негромко сказал:

— Продолжайте...

— Убиты красноармейцы Шитра и Самосюк, ранено четыре человека (Галиев перечислил фамилии). Прорвавшиеся бандиты пытались сделать налет на Гамезу. Тому удалось отбиться, но почти все бочата с водой пробиты пулями. Часть верблюдов, напуганных стрельбой, разбежалась. Три лошади вышли из строя — две убиты, одна ранена. Положение в отряде капитана Рыжакова очень тяжелое...

Андрей напрягал все силы, чтобы внимательно слушать. По опыту он знал: слабость и головокружение от потери крови, звон в ушах и сухость во рту — все это лишь начало, скоро придет нестерпимая боль.

— Что у Рыжакова?..

— Раненые у него больше суток оставались на солнцепеке. Аббас-Кули прижал их огнем к барханам, головы не давал поднять. Сам капитан ранен, подойти к вам не может. Рации не работают. У капитана разбита пулей, у нас село питание. Я выпустил голубей с донесением на комендатуру. Сообщил координаты.

— Что с женщинами? Сколько их? Как ведет себя Дурсун — дочь Хейдара?

— Женщин восемь человек, видимо, из разных аулов. Дурсун молчит. Фатиме, жена Барата, сказала, что Дурсун поклялась отомстить за отца. Вместе с Фатиме внучка аксакала Али-ага — Гюльджан. Женщины истощены и запуганы. Боятся мести бандитов.

— Окажите им помощь. Дайте воды и накормите.

— Слушаюсь...

И снова Андрей уловил пытливый, недоверчивый взгляд Галиева, с точки зрения которого только благодаря попустительству начальника отряда старшего политрука Самохина совершил предательство проводник Хейдар: угнал двух лучших коней, спас главаря банды.

— Проводите меня к капитану Рыжакову, — попросил Самохин, не собираясь пока рассеивать тяжкое недоумение старшины да и еще кое-кого из рядовых пограничников.

С трудом преодолевая слабость и боль, Андрей с помощью Белоусова поднялся в седло, выехал вместе с Галиевым на гребень бархана, увидел далеко на горизонте две или три неясные точки, маячившие в густом, словно прозрачный сироп, текучем мареве: то ли остатки банды продолжали следить за отрядом, то ли уходили в глубь пустыни Хейдар и Аббас-Кули.

У Самохина на лице отразилось такое удовлетворение, что Галиев, давно собиравшийся задать мучивший его вопрос, набрал уже воздуху в легкие. Но Андрей, тронув коня, и на этот раз уклонился от разговора. Именно сейчас было важно, чтобы все видели и недоумение старшины, и пытливые взгляды солдат. Слух о том, что проводник Хейдар спас главаря бандитов Аббаса-Кули, должен распространиться как можно шире. Тот, кто будет проверять, естественно, станет спрашивать очевидцев...

«Ладно, старшина, — весело подумал Андрей, — придет время, все узнаешь, а пока, что ж, попереживай, для службы это даже полезно...»

Они проехали несколько десятков метров, спустились к месту расположения отряда Рыжакова. В широкой впадине так и лежали на своих местах обессиленные зноем люди, еще недавно занимавшие круговую оборону. Ближе к Андрею десятка полтора орлов терзали труп убитой в перестрелке лошади. Лишь в последний момент, когда Самохин и Галиев приблизились к ним вплотную, орлы тяжело взлетели, шумно хлопая крыльями, зловеще вытягивая шеи с крючковатыми клювами, подбирая сильные, когтистые лапы.

У всех лежавших на песке пограничников исхудалые лица, скулы, обтянутые кожей, сожженной солнцем, сухие губы, ввалившиеся глаза.

Пограничники из отряда Самохина помогали, как умели, оставшимся в живых, вливали по нескольку капель воды в растрескавшиеся, полураскрытые от жара губы, смачивали глаза, лоб, шею оживляющей влагой.

По гребню бархана, полукольцом окружающего с трех сторон котловину, тут и там видны занесенные песком трупы бандитов. Над трупами тучей вьются неизвестно откуда взявшиеся мухи.

Самохин распорядился:

— Организуйте охрану. Пошлите человека к сержанту Гамезе. Пусть тех, что задержали у колодца Инженер-Кую, сюда не ведут. Прикажите расположиться на дневку в соседней лощине, часового выставить на зрительную связь с нами. Еще один бочонок воды доставить сюда. Как только спадет жара, будем возвращаться: помощь может подоспеть не сразу...

Галиев вскинул руку к фуражке, сказал: «Слушаюсь». Андрей слез с лошади, едва передвигая ноги, увязая в сыпучем песке, направился к Рыжакову — худощавому человеку в халате и тельпеке, лежавшему у склона бархана, опираясь спиной на хурджуны.

Андрей подошел, назвал себя, опустился рядом, спросил, что произошло с его отрядом.

— Четырех человек загубил, — не сразу ответил Рыжаков. — Остальные — кто ранен, кто от жары высыхает. Если бы вы подоспели часом позже, все было бы кончено... Сволочи!.. Они пустили впереди себя женщин...

Андрей промолчал. Красный туман то и дело застилал ему глаза, воздуха не хватало, но он старался не показывать, как ему плохо.

Палящий ветер сушил носоглотку, резал воспаленные от бессонницы и мелких песчинок глаза. Самохин понял, что должен ощущать этот человек, который уже столько дней в пустыне и которого терзают сейчас не только жара и физические муки.

— Начало было нормальное, — продолжал тихим голосом Рыжаков. — Неподалеку отсюда встретили караван верблюдов, с ним было всего несколько человек бандитов. Мы их окружили, взяли без выстрела. И никому не пришло в голову, что основные их силы рыщут где-то рядом... Они ударили по нас залпом из-за спин сидевших на верблюдах женщин, захваченных на Ташаузской дороге. Отходя, дали еще залп, а потом блокировали отряд... Не мог я стрелять в женщин, понимаете, не мог. Главарь бандитов рассчитал точно...

— Одно не пойму, — сказал Самохин, — что им мешало уйти сразу же, как отбились от вас? Они же видели, в каком состоянии ваш отряд.

Рыжаков заметно оживился. Легкая усмешка тронула его ссохшиеся губы, в провалившихся глазах появился живой блеск.

— Все дело вот в этом, — сказал он и похлопал черной ладонью по хурджунам — туго набитым пыльным переметным сумам. — Пощупайте сами...

Андрей протянул руку и ощутил под пальцами плотно увязанные бумажные пачки. — Деньги?

— И немалые. Аббас-Кули работает не ради идей, ему треба гроши. Сколько здесь — не знаю, но пахнет миллионами. Из-за них-то бандиты, не щадя живота своего, и торчали здесь под пулями, рвались к хурджунам. — Рыжаков помолчал, высказал мучившую его мысль: — Как бы Аббас-Кули с остатками банды не сделал попытку отбить эти миллионы... А дела наши не ахти...

Самохин ответил, что оставленный Аббасом заслон у Дождь-ямы ему удалось взять без выстрела, а здесь, где принял бой Рыжаков, из кольца окружения вырвалось всего несколько бандитов.

— Тогда есть шанс выйти из пустыни, — повеселев, сказал Рыжаков, и Андрей понял, что всего два часа назад он уже не думал остаться в живых.

— Скажите, — спросил Рыжаков, — как получилось, что вашему проводнику удалось захватить лучших лошадей, спасти главаря банды?

— Так уж получилось, — неопределенно ответил Андрей.

— Да, дела...

Оба умолкли, наблюдая, как люди их отрядов хоронили погибших товарищей. Под командой Галиева пограничники выстроились у братской могилы, отдали погибшим товарищам последние почести. Сухим треском разорвал тишину прощальный залп. Андрей хотел приподняться, но руку пронизала нестерпимая боль, красноватый туман снова застлал глаза, звон в ушах стал таким сильным, как будто звенело само небо.

Он снова опустился на песок рядом с Рыжаковым, раздумывая, что делать дальше. Задачу они выполнили. Банда разгромлена и теперь не представляет угрозы. Но остался еще один враг, беспощадный и неуязвимый. За тот шанс вырваться из пустыни, о котором говорил Рыжаков, надо еще бороться. Как это сделать? Воды хватит не больше чем на полсуток, и то при самом строгом режиме. Продовольствие на исходе. Раненые нуждаются в немедленной помощи.

Молча наблюдали Самохин и Рыжаков за тем, как старшина цедил воду из согретого солнцем бочонка, сливал ее в котелок, выдавал каждому порцию, точно отмеренную алюминиевым стаканчиком для бритья. Ему помогали бойцы отряда Самохина, следопыт Амангельды.

О чем этот Амангельды переговаривается со старшиной? Оба показывают в ту сторону, где более чем в десяти километрах осталась Дождь-яма. Вот они оба, продолжая совещаться, посмотрели в сторону раненых начальников, словно хотели о чем-то спросить.

Самохин подозвал Галиева, приказал:

— Не подпускайте ни одного человека к бочатам с водой. Выдавайте по одному неполному стакану, больше нельзя. Лошадям — по котелку. Один бочонок сохраните для раненых... О чем это говорит наш следопыт?

— Начальник! — подойдя вслед за Галиевым, сказал сам Амангельды. — Когда я вас в пустыне искал, один след в песках видел. Тогда некогда было этот след смотреть, надо сейчас. Совсем непонятный след! Пошел человек к Дождь-яме, не дошел. Повернул к колодцу Инженер-Кую, остановился на полдороге, дневку устроил, потом в барханы ушел, где совсем никаких колодцев нет. Может, заблудился кто, а может, разведчик, боится людям на глаза попасть. Как бы он не привел сюда кого-нибудь на помощь бандитам Аббаса-Кули...

— Разрешите, товарищ старший политрук, взять шесть человек и вместе с Амангельды проверить, кто бы это мог быть, — тут же сказал Галиев.

Самохин с минуту колебался, считая, что все-таки опасно направлять на поиски неизвестного такую небольшую группу пограничников. Аббас-Кули может таить где-нибудь в песках еще резервы, и тогда туго придется и Галиеву с Амангельды, и основному отряду. Но оставлять невыясненным, что там за неизвестный бродит в районе колодца Инженер-Кую, тоже нельзя. Дашь Галиеву больше людей — ослабишь охрану лагеря, тогда плененных бандитов хоть связывай, а их тридцать четыре...

— Отберите десять бойцов, сделайте рекогносцировку местности в радиусе пяти-шести километров, — приказал Самохин. — Постарайтесь вернуться как можно скорее. А сейчас пусть подойдет ко мне сержант Гамеза.

Галиев удовлетворенно кивнул, видимо одобряя решение старшего политрука. Спустя несколько минут небольшой отряд во главе со старшиной и следопытом скрылся за соседней грядой барханов.

Оставшиеся пограничники развели костры, приготовили ужин, накормили раненых, дали поесть задержанным.

Рыжаков высказал ту же мысль, что не давала покоя Андрею.

— Не может быть, чтобы нас не искали. Обязательно должен быть самолет.

Что мог ему ответить на это Самохин? Он знал, что их давно ищут, но не понимал, почему до сих пор не нашли.

С трудом дождались они, когда багровый закат наконец-то возвестил окончание неимоверно трудного дня. Солнце село и, как это бывает на юге, сейчас же, через какие-нибудь полчаса, наступила темнота. Над нагретыми за день барханами ярко засияли дрожащие в струях горячего воздуха мерцающие над самой головой крупные звезды. Поднялся горячий ветер, стал перегонять песчинки, посвистывать в жестких, иссушенных зноем стеблях саксаула. На раскаленном песке кое-как приткнулись утомившиеся за день люди.

Рыжаков и Самохин, переговариваясь вполголоса, не могли решить, как транспортировать раненых, как обеспечить водой и пищей людей и животных, как выходить из пустыни. Отправляться в путь немедленно — нет сил. Верблюды не напоены, лошадям надо пить по несколько ведер каждой, а дали всего по котелку. На весь отряд осталось всего три бочонка воды.

Андрей плохо помнил, как прошла эта мучительная ночь. Внутри все горело, сознание мутилось. Духота не спадала. Несколько раз он подзывал сержанта Гамезу, спрашивал, не вернулся ли со своей группой старшина Галиев, тревожно прислушивался к ночному безмолвию пустыни. Но все вокруг было тихо. Духота не спадала.

Перед рассветом стало прохладнее, утомленные зноем люди наконец-то почувствовали облегчение. Воду разлили по флягам, оставив небольшой резерв для раненых. Стали сворачивать бивак. Все, не только часовые, осматривали далекие гряды барханов, волнами уходящие к горизонту. Галиева и Амангельды с группой не было.

Утро очень быстро сменилось жарким днем. В небе снова повисло беспощадное солнце, высматривающее огненным глазом новые жертвы. Думая, что у него начинается бред, Самохин увидел на горизонте лес, перед лесом — озеро, какие-то домики на берегу. Видение покачивалось, то исчезая, то становясь снова таким четким, как будто он рассматривал его через увеличительное стекло. Казалось, стоит пройти каких-нибудь полтора-два километра, и окунешься в прохладную воду, спрячешься под кроной деревьев, войдешь в гостеприимный дом.

Но мираж вскоре растаял, и снова вокруг только иссушенные солнцем барханы, да кое-где на гребнях, словно скелеты погибших в пустыне путников, корявые, иссушенные зноем кусты саксаула.

Самохин оглядел расположившихся вокруг него людей: сколько времени они еще выдержат в этом пекле? Многие как черные мумии: скулы обтянуты темной воспаленной кожей, глаза красные, губы потрескались. У Андрея болело все, в ушах не прекращался непрерывный томительный гул. На какое-то мгновение Самохину показалось, что где-то далеко, среди барханов, идет то ли машина, то ли работает пускач трактора. Он закрыл глаза, пытаясь усилием воли отделаться от мучившего его звука, но гул не только не прекращался, а все больше усиливался.

— Товарищ старший политрук, самолет! — раздался голос Белоусова.

Очнувшись от тяжкого забытья, Самохин увидел, что все вокруг машут фуражками, кричат «ура». Раздались трескучие выстрелы, слившиеся в нестройный залп.

Над головой действительно пролетел У-2, сделал круг, бросил вымпел. Несколько человек сразу вскочили в седла, направили лошадей туда, где упал железный стержень с приметным красным флажком, доставили его Самохину. В стержне записка: «Если группа Рыжакова, белую дайте ракету, Самохина — красную».

Одна за другой в небо взлетели две ракеты — белая и красная. Самолет еще раз на небольшой высоте облетел вокруг изнуренного походом отряда, сбросил какой-то мешок. Мешок, кувыркаясь, полетел вниз, упал неподалеку.

Около десятка бойцов, увязая в сыпучке, бросились к тому месту, где упал тюк. Горькое разочарование охватило отряд: завязанный в плащ-палатку бурдюк с водой от удара лопнул, вода вылилась на песок.

Самолет улетел, но Андрею все казалось, что он и сейчас слышит какой-то шум и треск, словно самолет все еще кружит в знойном небе. Самохин видел, что другие тоже слышат треск мотора. Запрокинув головы и защищаясь ладонями от солнца, все напряженно осматривали горизонт. Небо по-прежнему было пустынным, и вместе с тем треск мотора все приближался. Наконец на далекой гряде барханов показалась маленькая точка.

— Вон! Вон! Смотрите! Кто-то по пескам едет!

Точка пропала в низине, через некоторое время появилась ближе. Шум мотора стал слышнее. Теперь уже можно было рассмотреть, как, медленно пробираясь в песках, к отряду приближается мотоцикл. Вот он попал на такыр и понесся, поднимая за собой длинный хвост пыли. Но за ближней грядой барханов такыр кончился, оттуда снова стал доноситься натужный стрекот мотора.

Андрей не мог взять в толк, кто бы это мог отважиться поехать в пустыню на мотоцикле. Удивление можно было прочитать и на лицах бойцов.

Наконец из-за гребня бархана появились мотоциклисты. Теперь уж и без бинокля было видно, что их двое. Лихо развернувшись на такыре, они помчались прямо к отряду. Узнать их на таком расстоянии было невозможно. Оба в очках и шлемах, с ног до головы осыпаны пылью. Пыль густым слоем покрывала не только комбинезоны, но и шлемы, и очки, и мотоцикл, и привязанные к нему по обе стороны заднего колеса жестяные банки.

Водитель подрулил к тому месту, где полулежали у подошвы бархана Андрей и Рыжаков, снял очки.

Самохин с удивлением узнал в грязном и потном, смертельно уставшем человеке полковника Артамонова, а в его седоке — новоиспеченного переводчика Вареню´.

Приезд сюда, в пустыню, самого начальника отряда показался настолько неожиданным, что Андрей в первый момент подумал, уж не чудится ли все это? Но нет, перед ними был действительно полковник Артамонов, которого шумно приветствовали бойцы.

— Товарищ полковник... — найдя все-таки силы подняться на ноги, начал было докладывать Самохин, но Артамонов не дал ему говорить.

— Отставить, старший политрук, отставить. Сам вижу, не до парада тут у вас. Давайте-ка лучше я вас обниму. Где Рыжаков? Что, брат, совсем худо? Раненых, вижу, полно. Много людей потеряли? Шесть человек?.. Кого же?..

Выслушав рассказ Рыжакова, Артамонов тихо сказал:

— На войне без потерь не бывает, только утешение это слабое: жалко ребят... Переводчик!..

— Здесь я, товарищ полковник!

— Передай-ка старшине, что мы там привезли.

— Товарищ полковник, — сказал Андрей, — старшину Галиева и следопыта Амангельды я отправил на рекогносцировку местности. Перед сближением с бандой Аббаса-Кули следопыт видел в песках непонятный след человека, словно бы без цели бродившего по пустыне.

— Как это без цели? — переспросил Артамонов. — В пустыню так просто гулять не ходят.

— Как рассказал нам Амангельды, в передвижениях неизвестного нет никакой логики: направлялся к колодцу, километра за два от него остановился, свернул к Дождь-яме, не дошел, отправился в пустыню, где и вообще-то ни одного колодца нет. Все это Амангельды понял по следам, вот и послали группу, чтобы проверить, кто там бродит. Группа задержалась, ждем с минуты на минуту.

— Ладно, — сказал полковник. — Подождем. Переводчик! Отдай фляги заместителю старшины.

Вареня´ подтащил снятые с мотоцикла банки с теплой, но только сегодня залитой свежей водой. Белоусов тут же стал раздавать воду сначала раненым, затем остальным, отмеряя порции все тем же алюминиевым стаканчиком, за которым следили сейчас, не видя ничего другого, десятки воспаленных глаз.

— Как же вы, товарищ полковник, — не выдержав, спросил Самохин, — в пустыню да на мотоцикле?

— Очень просто, — отозвался Артамонов, — пилот Сорокин передал с самолета, в каком квадрате увидел вас, сказал, что сброшенный бурдюк с водой лопнул, я и поехал. А что, думаю, если вода вам немедленно нужна, если от каких-нибудь нескольких глотков зависит жизнь раненых? Пока еще Сорокин в два конца обернется. Так я вот с нашим новым переводчиком на мотоцикл и сюда. Мы тут с машинами неподалеку, километрах в пятидесяти, не больше. Половину расстояния, считай, по такырам проехали, так что не шибко много и маялись в сыпучке.

— Одно дело в пустыню с отрядом идти, а другое — вдвоем на мотоцикле, — заметил Самохин. — Ведь нескольким бандитам с главарем Аббасом-Кули и нашим проводником Хейдаром все-таки удалось прорваться...

— Удалось, говоришь? — остро взглянув на Самохина, переспросил полковник. — Да-а... Дела... — сказал он точно так же, как до него протянул это «да-а» капитан Рыжаков. И как будто это сообщение не заслуживало внимания, снова вернулся к прежней теме:

— А что делать, если проклятые машины, как попадут в песок, так не идут. Мучились, мучились, бросили. А мотоцикл — дело верное. По такыру едешь — ветерком продувает, в песок попал — слазь, двумя руками за руль и веди в поводу. Да вон переводчик расскажет, как это делается.

— А хто ж його тягав, як не я? — подал Вареня´ голос. — На такыри витэр дуэ, аж у ушах свыстыть. А як у сыпучку, полковник мэнэ за бока: «А ну, каже, беры його за рога, тай тягны, а я тым часом у карту подывлюсь». Ось я оцю бензину скотыняку за рога и тягав, та щей бигом: доси очи вылазять...

— А ну-ка, други мои, — скомандовал полковник, обращаясь к бойцам. — Все, кто способен двигаться, натаскайте-ка вон на тот бархан топлива. Переводчик! Давай-ка, родной, собирай сухую колючку да саксаул, разжигай костер, по дыму самолет нас скорее найдет, да и Галиеву с Амангельды веселее будет возвращаться.

Убедившись, что все занялись делом, полковник Артамонов попросил Самохина рассказать во всех деталях, при каких обстоятельствах Хейдар спас Аббаса-Кули.

В лице полковника не осталось и тени шутливого оживления, с каким он только что обращался к пограничникам. Внимательно и сосредоточенно выслушал он подробный доклад Андрея, временами останавливая его вопросами, уточняя детали.

— Ну что ж, — сказал он удовлетворенно, — будем надеяться, что этот наш ход даст результаты. Можно ли поручиться, что демарш Хейдара не вызвал подозрений? Все ли получилось естественно?

— Надеюсь, товарищ полковник. Ситуация была настолько естественной, что и сам я пулю схлопотал.

— Лучше бы обходиться без этих хлопот, но бывает и так, — проронил полковник. — Ладно! — Артамонов хлопнул себя ладонями по коленкам. — Будем считать, что лиха беда — начало, а начало сделано. Спасибо, что не обманул надежд. Хорошо и то, что выручил женщин.

— Не все так думают, товарищ полковник, — усмехнувшись, сказал Самохин. — Готов дать голову на отсечение, Галиев будет писать на меня рапорт в особый отдел.

— Это почему же рапорт? — насторожился Артамонов.

— Не дал ему стрелять, подбил снизу винтовку, содействовал «предательству».

— Ну что ж, рапорты для того и пишут, чтобы их разбирать. Как-нибудь разберемся...

Пока продолжался этот разговор, костер был уже готов, Гамеза поджег сложенные в кучу веточки саксаула. Щепки вспыхнули, среди них весело заплясал едва заметный на свету огонек... К небу столбом поднялся дым.

— Вот теперь ладно. Теперь нас за двадцать километров будет видно, — сказал Артамонов.

— Товарищ полковник! Товарищ старший политрук, — донесся голос часового. — На дальних барханах вижу конный отряд! Кажется, наши!

Самохин хотел было подняться с кошмы, но полковник остановил его:

— Лежи, лежи, сам посмотрю, что там за отряд. Поднявшись на склон ближайшего бархана, он поднес бинокль к глазам, некоторое время внимательно осматривал горизонт, поворачиваясь во все стороны, потом застыл на одном месте.

Вернувшись к Самохину и Рыжакову, спокойно сказал: «Нашли кого-то Галиев с Амангельды. Сколько человек посылал? Одиннадцать? Возвращаются двенадцать. Амангельды гостя в седло посадил, коня в поводу ведет. Гость — в гражданском: халат, тельпек. Кони у вас тоже от ветра качаются, один двух седоков не везет. Потому, наверное, и добирались обратно так долго, что шагом шли».

Прошло еще не меньше получаса, пока старшина Галиев, опередив свою группу, подъехал к месту, где дожидались его полковник Артамонов и Рыжаков с Самохиным. Полковник распорядился немедленно отдать вернувшимся весь наличный запас воды, оставив раненым две фляги.

— Вольно, вольно, старшина, — остановил он собиравшегося рапортовать Галиева. — На вот попей сначала, два-три глотка — не больше. Кого хоть привезли-то?

Галиев бережно принял кружку с водой, медленно, маленькими глотками, выпил все до капли, передал кружку Белоусову.

— Товарищ полковник, — доложил он, — группа вернулась с рекогносцировки местности. Потерь нет, больных нет. В районе Дождь-ямы видели двух верховых, которые при нашем приближении скрылись. На рассвете задержали бывшего пограничника резервной заставы Дауганской комендатуры дезертира Оразгельдыева. Спал в барханах. Ни воды, ни пищи при нем не было.

Самохин едва узнал в исхудавшем темнолицем молодом туркмене, надевшем поверх военной формы халат и тельпек, того пограничника, который вычистил к его приезду Шайтана. Оразгельдыев едва держался на ногах, но выпил свою порцию воды словно бы нехотя. Если тогда, в конюшне, Андрея поразило мелькнувшее в его глазах отчаяние, то сейчас в невидящем взгляде новобранца он уловил потустороннюю отрешенность, полное безразличие к своей судьбе.

«За дезертирство в военное время — расстрел, в лучшем случае — штрафная рота, — подумал Андрей. — Оразгельдыева возьмут под стражу, дело передадут следственным органам, и, если он упрется, никто никогда не узнает, что же загнало этого туркменского парня в пустыню, так далеко от населенных пунктов, колодцев и караванных троп».

Андрей понял: еще мгновение, и будет поздно что-либо изменить в ходе событий. Полковник уже сдвинул грозно брови, в упор разглядывая дезертира.

— Вы ошиблись, старшина, — спокойно сказал Самохин. — Я посылал красноармейца Оразгельдыева, местного жителя, хорошо знающего Кара-Кумы, на поиски следов банды Аббаса-Кули. Развяжите ему руки.

Полковник быстро взглянул на Самохина, шумно вздохнул.

— Ну и ну, — тут же входя в роль, сказал Артамонов. — А я уж думал, что и вправду ЧП!

Андрей видел: некоторые бойцы смотрели на него с любопытством и удивлением. Сам Оразгельдыев, словно очнувшись, вскинул на Самохина испуганные глаза.

«А вот ты и попался, разлюбезный Ораз, — подумал Андрей. — По-русски-то ты, оказывается, прекрасно понимаешь». Его удивило, что во взгляде Оразгельдыева не было ни радости, ни оживления, только испуг.

Всего секунду длилась заминка, и мало кто ее заметил, но (Андрей это сразу понял) старшина Галиев не поверил ни ему, ни Оразгельдыеву, ни даже полковнику Артамонову. Галиев ничем не высказал своего неверия, но Андрей точно знал: старшину не убедило только что возникшее объяснение, почему Оразгельдыев оказался в пустыне. Видимо, понял состояние старшины и полковник Артамонов.

— А ведь на вас надеялись, товарищ Оразгельдыев, — сказал он назидательно. — Как же так? Вместо того чтобы следы искать, взял и сам заблудился? Вот тебе и отличник боевой подготовки! Поначалу-то дело у вас неплохо шло. Только начал служить — задержание, за несение наряда — благодарность...

Переминаясь с ноги на ногу перед полковником, опустив глаза, Оразгельдыев стоял все с тем же обреченным видом, словно не понимал, какую беду отвел от него Самохин. Но полковнику что-то надо было отвечать.

— Русски не понимай, — сказал Оразгельдыев и снова уставился глазами в землю.

— А-а, ладно! — полковник махнул рукой. — Иди отдыхай. Переводчик, где ты там? Растолкуй ему, что я сказал. А вас, товарищ старший политрук, попрошу, когда будете разбирать операцию, специально остановиться на ошибках молодого солдата. Старшина, дайте команду: кто еще может держаться на ногах, пусть окажут помощь вернувшимся из рекогносцировки. Приводите в порядок коней, готовьтесь к переходу.

— Есть готовиться к переходу, товарищ полковник! — отрапортовал Галиев и зычно крикнул: — Слушай мою команду!

Во всех движениях старшины подчеркнутая официальность. На старшего политрука Самохина Галиев старается не смотреть.

Когда возле полковника и Андрея никого не осталось, Аким Спиридонович опустился рядом с Самохиным на кошму, заговорил так тихо, что даже лежавший в забытьи под навесом из плащ-палатки капитан Рыжаков ничего не мог слышать.

— Ну, заварил ты кашу, Андрей Петрович!.. Смелых люблю, а ты прямо отчаянный. Представляю, как всполошится Овсянников да и ваш павлин преподобный Ястребилов! Овсянников на истории с Белухиным сгорел, из Красноводска его перевели на Дауган, вроде почетно, но с понижением в должности. А Ястребилову только дай повод. Галиев вон и тот, как хороший сыщик на горячем следу. А ты и меня втянул... Теперь хочешь — не хочешь будем вдвоем кашу расхлебывать...

— Я не очень понимаю вас, товарищ полковник, о чем вы, — сказал Самохин. — Оразгельдыева я действительно посылал на разведку в пустыню, только вам об этом не успел сообщить...

— Ну ладно, ладно, ты уж меня-то за дурака не считай, — несколько обидевшись, сказал Артамонов. — Я-то тебе не Овсянников и не Ястребилов...

Самохин невесело усмехнулся.

Чувствуя на себе чей-то взгляд, Андрей незаметно осмотрелся, подумав, кого там еще интересует его особа?

С явным недоумением и вместе с тем уважением и симпатией смотрела на него закутанная до самых глаз, сидевшая неподалеку в группе женщин Дурсун, дочь Хейдара.

Артамонов проследил, за взглядом Андрея, все увидел, только головой покачал.

— Час от часу не легче, — сказал он. — Давай, хоть сами веселей смотреть, сидим, как заговорщики...

ГЛАВА 7. ТЕРНИИ И ЛАВРЫ

Бойцы, закончив подготовку к переходу, снова собрались вокруг начальников. Неподалеку новоиспеченный переводчик Вареня´ рассказывал двум пограничникам о своем мотопробеге через пустыню:

—...Якый мотоцикл скаженный, такый и полковник... Я кажу: «Куда ж мы поидэмо на оцией чертопхайке, хай вона сказыться! Бо там же ж пустыня! Ще якый сь бандюк стрилять почнэ — попадэ! И своих не найдемо и сами сгинемо!..» А вин: «А карта на шо?» (Вареня´ заметил, что полковник его слушает, сразу переменил тон). А тоди дывлюсь, и правда добри карты: и сами доихали и вас знайшлы.

Лицо полковника приняло прежнее оживленно-смешливое выражение.

— Видали? — обращаясь к бойцам, спросил он. — Еще служить не начал, а полковника, начальника отряда критикует. Это еще что! Сегодня он почище пулю отлил.

Пограничники, предвкушая развлечение, стали подходить ближе, лишь часовые, расставленные вокруг лагеря, оставались на своих местах.

— Не успели мы выехать из комендатуру, — продолжал полковник, — наш новый переводчик...

— Вареня´, товарищ полковник.

— Ага, Вареня´. Ну так вот, наш новый переводчик Вареня´, ни много ни мало, функции погранкомиссара на себя взял.

— А зачем вы его с собой брали, товарищ полковник? — решив поддержать разговор, спросил Самохин.

— Как зачем? А если мне чабанов или кочевников каких спросить, не видел ли кто отряд? Как я спрошу? К тому же он, считай, полпути мотоцикл на себе тащил, а то самому бы пришлось... Да, да, не смейтесь, — продолжал Артамонов. — Вы только послушайте, как дальше дело было!.. Ну вот, посадил я его к себе на мотоцикл, поехали мы смотреть, каким путем с машинами к вам пробиваться. Выехали за город, мотоцикл «чах-чах» и заглох. Спрашиваю: «Ты в этой штуке понимаешь?». «Ни, каже, не розумию, бо дыни та арбузы — мое дило, а мотоциклы — не мое. Трещить, воняе, як подлюка, хай вин сказыться, така пакость!»

—...Пришлось самому ремонтировать. Копаюсь в моторе. Вареня´ отошел вроде погулять по надобности. Там неподалеку иранские черводары, что скот у нас пасут. Смотрю, бегут двое и — к переводчику. Оба мы в комбинезонах. Видят, военные остановились, а им надо что-то спросить. У кого спрашивать? Ясное дело у кого! Один — толстый, важный, по дороге гуляет. Через границу и то видно: начальник. А я, значит, водитель, шофер. Слышу, черводар просит его о чем-то, он без запинки по-ихнему чешет. И этак рукой его по плечу похлопывает, дескать, не робей, парень, дуй домой, все будет в порядке. Тот давай благодарить: руки то к небу поднимет, то к груди прижмет. Мне-то и невдомек, что дело у них серьезное, думал, дорогу спрашивает или баран какой забежал. Тороплюсь с мотоциклом управиться. Ну вот, поговорили они и разошлись. Подзываю переводчика, спрашиваю: «Кто к тебе подходил?» — «Ихний башлык, говорит, под названием «хан». «А что тому хану надо?» — «Та там, каже, у його чабан за коровою гонявся, на ту сторону пишов». — «Как на ту сторону? Через границу?» — «Ну а куды ж, ясно через граныцю. Наши хлопцы його ухопыли». Ну, — продолжал Артамонов, — у меня от души отлегло, думаю: ладно, хоть задержали. Говорю ему: «Что ж, хан наши законы знает. Вернемся, буду разбираться, что с тем черводаром делать». А Вареня´ так спокойненько отвечает: «Та я вже розибравсь. И хану так сказав: иди, хлопче, до дому, не сумуй, прыйдэ твий черводар до своей черводарихи. У його, мабуть, и диты е...»

Хохот заглушил последние слова Артамонова.

Вареня´, еще не усвоивший суть воинской субординации, но все же признававший авторитет полковника, осторожненько возразил:

— Як шо за кожным черводаром погранкомиссара гонять, никому будэ и отрядом командувать. Черводар корову шукав, а його у КПЗ, хиба ж то дило?

— Видали? Он и сейчас ничего не понял. А что, если тот черводар — провокатор или шпион, или хотя бы просто контрабандист? Значит, ты пособник?

— Та тю на вас, товарыщу полковнику, — деликатно возразил Вареня´. — Я отих шпиенив за три версты чую. А оцей ни якый ни шпиён. У його и руки и босы пьятки от земли та каменюк, як ти коровьи копыта, порэпалысь, якый же ж вин шпиён?

— Но ты пообещал отпустить, а вдруг его нельзя отпускать? Ты ж авторитет наш подрываешь.

— Ни-ни, товарыщу полковнику, так не добре. Як шо я сказав: «Отпущу», так вы отпустите его, бо и черводары и хан скажуть: «Вареня´ — брехун».

Полковник молча развел руками. Вареня´ продолжал стоять на своем:

— Я за цього черводара пьять суток заробыв, а то ще й брехуном клыкать будуть, так на шо ж воно мени таке дило?

Солдаты, обступившие их, хохотали. Смеялись и Самохин и Рыжаков. Куда девалась усталость и даже боль от ран. Самые «тяжелые» и то пытались улыбнуться.

— Ну, вот что, други мои, — сказал полковник, — с черводаром как-нибудь разберемся, а сейчас, пока вы самолет ждете, поедем-ка мы с переводчиком на рекогносцировку, посмотрим, к какому месту нам всем отрядом выходить, чтоб туда и машины подошли. Ехал сюда, кое-что присмотрел, вот здесь, здесь и здесь, вроде между барханами, такыры идут. — Он ткнул пальцем в карту, громко позвал: — Переводчик! Давай-ка, брат, собирайся, едем.

Вареня´ молча развернул мотоцикл и остановился, дожидаясь полковника. Оба уселись на сиденья, через минуту только хвост пыли над барханами да стрекот мотора указывали, в какую сторону они укатили.

На горизонте показался санитарный самолет, пронесся над самыми барханами, развернулся, пошел на посадку.

— Как только он садиться будет? — с тревогой сказал Андрей.

— Сорокин-то? — отозвался Рыжаков. — Только он и может здесь летать. На любом месте сядет. Под бугор угадает, чтобы скорость погасить, с бугра взлетает...

Летчик действительно каким-то чудом посадил машину между барханами, направил ее вверх по склону. Он так удачно подрулил к отряду, что пройти до самолета оставалось не более двухсот шагов. Из кабины показался пилот, вслед за ним вышел на плоскость и спрыгнул вниз еще кто-то в пограничной форме, зеленой фуражке. Нетрудно было узнать в этой статной, подтянутой фигуре капитана Ястребилова. За ним вышел с большой брезентовой сумкой в руках врач комендатуры Махмуд Байрамов. Вслед за ними, в нелепых здесь меховых унтах, в сдвинутом на затылок шлеме, шагал широкий в плечах, с медвежьими повадками, прославленный в этих краях пилот Сорокин. Словно играючи, он легко нес в руках две двадцатилитровые канистры, очевидно, с водой: любая другая жидкость здесь не имела цены. Внимание Андрея отвлек лежавший рядом капитан Рыжаков:

— Вот и комендант пожаловал. Понятное дело: два мешка денег. Давайте, — предложил он, — пока не будем говорить Ястребилову, что полковник уже здесь. Посмотрим, что будет делать наш павлин...

Самохин пожал плечами. Он и сам хотел бы посмотреть, как будет вести себя капитан Ястребилов, когда вернется полковник. Сейчас же Авенир Аркадьевич позволил Байрамову и пилоту Сорокину опередить себя, с тем чтобы они скорей могли оказать помощь раненым, и шел за ними легкой пружинистой походкой, как будто под ним был асфальтированный плац, а не сыпучий песок.

Андрей отметил про себя, что капитан подтянут и чисто выбрит, на загорелой шее ярко выделяется полоска свежего подворотничка. Этот подворотничок напомнил Самохину отутюженного свежевыбритого Богданова в вагоне санитарного поезда.

Самохин поднялся с кошмы, подал команду «Смирно», официально доложил Ястребилову о выполнении задачи, о потерях, об отобранных у бандитов деньгах.

— Здравствуйте, товарищи! — раздался высокий звенящий голос Ястребилова.

В ответ раздалось нестройное «Здрас!»

— Благодарю за службу!

— Служим Советскому Союзу!

— Вольно!

Андрей повторил команду «Вольно», понимая, что Ястребилов ждал совсем другой реакции на свое появление, но после того, как здесь побывал полковник Артамонов, приезд коменданта воспринимался, как нечто должное. С обиженным видом Авенир Аркадьевич поднялся на гребень ближайшего бархана, внимательно осмотрел в бинокль горизонт: не достанется ли и на его долю парочка каких-нибудь хотя бы захудалых бандитов. Но пустыня оставалась пустыней — бескрайней и безжизненной, и коменданту пришлось спуститься с желанных вершин на грешную землю.

— Много людей потеряли, товарищи командиры, — сказал Ястребилов. — Как же так? Проводник у вас сбежал, главаря упустили?..

«Да он что, смеется, что ли? — с удивлением и злостью подумал Андрей. — Не может же быть, чтобы полковник Артамонов не поставил его в известность? А почему не может? Вполне может быть...»

— Извините, товарищ капитан, — как можно спокойнее ответил Самохин. — Но у нас тут был тяжелый бой. Отряд конвоировал группу бандитов, которых Аббас-Кули оставил в виде заслона у Дождь-ямы. Мы вынуждены были идти с такой обузой на помощь капитану Рыжакову. У нас раненые, кони без воды выбились из сил. Поэтому мы и не преследовали главаря...

— Не преследовали, проводника упустили, — сказал Ястребилов. — Ну что ж, за исход операции отвечать вам с Рыжаковым...

Ястребилов отошел в сторону, распорядился, чтоб напоили свежей водой раненых. Самохин, чувствуя головокружение и сухость во рту, снова опустился на кошму.

Раненым была оказана помощь. Байрамов уложил в сумку оставшиеся бинты, йод, блестящие никелированные инструменты в стерилизаторах, занялся, на первый взгляд, не совсем понятным делом.

Дожидаясь погрузки раненых в самолет (в это время летчик Сорокин что-то проверял в моторе), Байрамов пошел вдоль склона бархана, захватив с собой плотный холщовый мешок и длинную, раздвоенную на конце палку. Вот он перевалил через гребень бархана, быстро прижал что-то палкой на песке, спустя секунду поднял за голову толстую серую змею, повисшую в руке безжизненной плетью. Ловким движением подставил снизу раскрытый мешок, опустил туда свою добычу. Вздох удивления и даже восхищения вырвался из груди тех, кто наблюдал эту картину.

— Зачем вы их ловите, товарищ военврач? — испуганно крикнул Белоусов. — Выползет ведь, беды не миновать.

— Как выползет? — возразил Байрамов. — Кто ж будет смерть на волю выпускать! Покрепче завяжу и не выползет.

— А зачем они вам?

— Лекарство делать от укусов, сыворотку. Из яда кобры — антикобрин, из яды гюрзы — антигюрзин. Одна пойманная змея двести человек может спасти. Даже от каракурта, самого ядовитого на земле паука, противоядие есть, если вовремя укол сделать...

— А у нас гадюка укусит — водкой поят, — простодушно заметил Белоусов.

— Непросвещенные, действительно, вводят алкоголь, накладывают жгуты, прижигают ранки укуса, — согласился Байрамов, — только все это мало помогает. Нужна сыворотка. Для Средней Азии нужно очень много сыворотки, вот я их и ловлю.

— Галиев, Белоусов, — едва дождавшись, когда Сорокин закончит возню с мотором, скомандовал капитан Ястребилов, — грузите в самолет трофейные хурджуны!

Самохин остановил его:

— Я бы на вашем месте распорядился погрузить в самолет сначала раненых.

— Согласен, Андрей Петрович, но насчет этих хурджунов имею специальные указания.

Галиев и Белоусов уже тащили к самолету тяжелые хурджуны с деньгами, когда за гребнями барханов послышался отдаленный треск мотоцикла.

Услышал мотоцикл и Ястребилов. Поднявшись на возвышенность, он вскинул к глазам бинокль, с минуту всматривался в нырявшую между барханами, быстро приближающуюся точку. Мотоцикл скрылся в низинке, несколько минут оттуда доносился его приглушенный стрекот, затем Артамонов с Варене´й вынырнули из-за склона, подкатили к стану пограничников.

Ястребилов тут же узнал в поднявшем очки на лоб, запыленном водителе начальника отряда. Ничем не выразив своего удивления, капитан подал команду «Смирно» и ровным чеканным голосом доложил:

— Товарищ полковник, отряд вверенной мне Отдельной Дауганской комендатуры возвращается с задания. Банда частично ликвидирована, частично разогнана по пустыне, деньги изъяты...

— Вольно, — устало сказал Артамонов. — Все это, дорогой Авенир Аркадьевич, я уже знаю. Смотрите сюда вот и сюда, — он показал на старые следы своего мотоцикла в песке.

На сыпучке трудно было различить следы колес, Ястребилов почувствовал себя уязвленным.

— Я считал своим долгом, товарищ полковник...

— Ладно, капитан... Это вы распорядились в самолет деньги грузить?

— Так точно, товарищ полковник, имею на то специальное указание.

Артамонов так на него посмотрел, что капитан молча пожал плечами: дескать, вы старший, вам и отвечать.

Полковник поздоровался с Махмудом Байрамовым, подошел к безжизненно лежавшему с закрытыми глазами Рыжакову, не стал его беспокоить, повернулся к Самохину:

— Как себя чувствуешь, Андрей Петрович?

— До машин в седле продержусь.

— А что скажет медицина? — спросил полковник Байрамова.

— Капитана Рыжакова надо немедленно вывозить самолетом, — ответил Байрамов, — старшего политрука Самохина — тоже. Боюсь, с такой потерей крови он не выдержит жару. Поскольку в самолете всем места не хватит, сам я остаюсь. На аэродроме будут встречать врачи и медсестры из госпиталя...

— Андрей Петрович, если можешь, поедем с нами в носилках, — сказал полковник, — ничего не поделаешь: в самолете, и правда, всем места не хватит. — И Андрей понял, что он нужен полковнику здесь. — Вам, Махмуд Байрамович, — продолжал Артамонов, — и вам тоже, товарищ капитан, придется остаться с нами. Деньги везем на машинах. Подавайте команду готовиться к переходу. Переводчик!

— Ось де я, товарищ полковник!

— На коня не прицеливайся, поедешь на мотоцикле у меня за спиной, как черт у кузнеца Вакулы.

— Якый черт, такый и Вакула, — проворчал Вареня´, но от дальнейших комментариев воздержался.

Полковник, не обратив внимания на его реплику, развернул карту:

— К утру мы должны прибыть вот в этот квадрат. Машины будут здесь. Дальше они не пройдут. Сюда и то придется пробиваться через сыпучку. Но там нас будут ждать хлопцы со свежими силами.

Со своего места Андрей видел, как, разбежавшись по такыру, самолет тяжело поднялся в воздух, увозя из жгучих песков тяжелораненых. Спустя полчаса отряд тронулся в обратный нелегкий путь.

Самохин отказался лечь в носилки. Сооруженные из плащ-палаток и толстой кошмы, привязанной к палкам от кибиток, они так и притягивали к себе, но Андрей решил быть в седле до конца, пока силы не оставят его. Носилки, в которых транспортировали двух других раненых, привязанные между двумя лошадьми, то шли ровно, то перекашивались, то их начинало кренить на один бок, если лошади шли одна выше другой по склону бархана. Иногда ноги раненого оказывались выше головы. Но как бы ни плохо лежать в носилках, в седле оставаться было неизмеримо труднее. И все-таки Андрей не хотел сдаваться, он знал: настанет время, когда такой же стойкости придется потребовать от любого своего подчиненного. Ему казалось, стоит свалиться, подниматься с госпитальной койки будет трудно. Андрей уже приспособился переносить в седле марш по пескам, но этот переход, длившийся от захода солнца и до рассвета, показался ему самым долгим и самым мучительным из всех, что приходилось испытывать в жизни. То и дело он погружался в тяжелую дрему, и лишь вода освежала его.

Мерно идут отдохнувшие лошади. Шаг спотыкающегося от усталости Шайтана отдается тупой непрекращающейся болью в руке. Стучат по такырам копыта, с характерным шорохом осыпается песок.

Только на рассвете сквозь тяжелую дрему Андрей услышал возбужденные голоса. Приподнявшись в стременах, увидел на дальних гребнях барханов густой шлейф стлавшейся по ветру пыли.

— Видали? — раздался громкий голос полковника. — Все-таки пробились, родные! А говорили, машины не пройдут! Ай да молодцы!

Ветер относил пыль в сторону. Теперь уже можно было рассмотреть пять грузовых машин, пробиравшихся навстречу отряду. В кузовах — сено, свежий клевер для лошадей и верблюдов, большие армейские термосы, то ли с обедом, то ли с чаем, бочата и бурдюки с водой.

В одной из машин — отделение пограничников, присланных для того, чтобы конвоировать задержанных бандитов, охранять деньги.

В небе снова раздался гул самолета. Пилот Сорокин прилетел за теми ранеными, кого не успел вывезти накануне. На этот раз настала очередь и старшего политрука Самохина. Летел вместе с ним в город, где размещался штаб округа, и полковник Артамонов.

Андрей стоял рядом с полковником, дожидаясь, пока погрузят вместе с самодельными носилками двоих раненых, наблюдал, как приводили себя в порядок сразу повеселевшие бойцы, чистились, умывались, кормили лошадей и верблюдов, готовились к последнему переходу.

Капитан Ястребилов приказал старшине Галиеву построить всех, обратился к начальнику отряда.

— Разрешите, товарищ полковник?

Аким Спиридонович молча кивнул, с видимым интересом ожидая, что скажет комендант.

— Тяжкое испытание выпало на вашу долю, товарищи! — сказал Ястребилов. — В песках остались наши боевые друзья, многие из вас были на краю гибели, честно выполняя свой долг. Нескольким бандитам удалось скрыться вместе со своим главарем, но основную задачу вы сумели выполнить: банда разбита, народные деньги, которые наши враги пытались вывезти за границу, чтобы обменять их там на наше золото, возвращены Советскому государству... Вами освобождены, — продолжал Ястребилов, — наши советские женщины, попавшие в лапы бандитов. Вы с честью закончили тяжелый поход в пустыню, и я считаю, что завоевали право проконвоировать через город задержанных, чтобы наши советские люди могли видеть своих защитников и приветствовать их. Какие же мы чекисты, если не закончим начатое дело, не найдем в себе силы до конца выполнить наш долг!..

Окончание речи Ястребилова Самохин и Артамонов не слышали. Сорокин пригласил их в самолет, дверца захлопнулась, мотор загудел. Самолет, раскачиваясь, покатился со склона, с натужным ревом мотора поднялся в воздух.

— А старшина Галиев все-таки обратился ко мне за разрешением, минуя коменданта и тебя, лично мне подать рапорт «по особо важному, секретному делу», — наклонившись к самому уху Андрея, сказал полковник.

— И вы разрешили?

— А что делать? Не разреши, он тогда на меня самому генералу Емельянову рапорт подаст...

* * *
Одноэтажное здание, в котором разместился госпиталь, пряталось в густом тенистом парке. После раскаленных песков пожухлая от зноя зелень казалась благом, и Андрей поблагодарил судьбу за то, что его вместе с другими пограничниками, раненными во время стычки с бандитами, поместили прямо во дворе, в тени деревьев под тюлевыми пологами, спасавшими от мух.

С того места, где лежал Андрей, видна была улица и вход в госпиталь. Мимо сновали медсестры и санитарки. Кого-то вносили в здание на перевязку, кого-то приносили во двор и так же, как Андрея, устраивали здесь.

Закрыв глаза, он слышал торопливые шаги, голоса в госпитале, гомон толпы на улице, шум проезжающих мимо машин и повозок, цокот копыт ишаков и лошадей. То погружаясь в дрему, то снова просыпаясь, Андрей с наслаждением вдыхал в себя вечерний воздух, все-таки жаркий и сухой, но не такой жгучий, как в Кара-Кумах.

В нескольких шагах от Андрея послышались девичьи голоса: с кем-то спорила и даже ссорилась Марийка, обвиняя какую-то Клаву в легкомысленном поведении и в нежелании ехать на фронт. Марийка говорила резко, раздраженно, чему немало подивился Андрей. Ни разу он не слышал, чтобы она с кем-нибудь ссорилась.

—...Но ведь ты его не любишь... Как ты могла, если не любишь?

— Все равно никуда от них не денешься, не здесь, так там...

— Он отвратительный!

— Все одинаковые. А он обходительный, высокий, ухаживать умеет... И нечего разыгрывать из себя невинность, все так живут.

— Ты его не любишь, ты уступила просто так, потому что тебе все равно. Вот он и будет думать, что все такие, — снова донесся голос Марийки, для которой самым важным, очевидно, было, любит Клава кого-то или не любит.

Андрей, еще не понимая толком, о чем разговор, вспомнил, с какой тревогой и вместе с тем непонятным ему отчуждением встретила его у ворот госпиталя Марийка. Ее даже как будто не слишком огорчило его ранение, смотрела она на всех с неприязнью. Но тогда ему было не до выяснения причин такого отношения.

— Вовсе не все равно. Какая ты глупая, Машка. Здесь один пристает, а там все будут. Одно дело под бомбежкой раненых таскать, и совсем другое в канцелярии на машинке стучать при своем начальнике. Мужчина видный, в чинах.

— Да он ведь женат! Как только ты можешь? Андрей невесело подумал: «Разговор не столько про любовь, сколько про насущные потребности». Какая-то Клава недорогой ценой обеспечила себе местечко при каком-то тыловом начальнике. Неприятно было то, что эта грязь не прошла мимо Марийки, как-то задела ее.

— Клава! Маша! Что там за дискуссия? Нельзя ли потише! — донесся мужской голос.

У входа на территорию госпиталя появилась группа военных, среди которых Самохин увидел белый халат врача.

— Вон начмед с твоими пограничниками идет, — донесся голос той, которую звали Клавой.

— Почему моими? — возмущенно ответила Марийка. Клава рассмеялась, сказала с издевкой:

— Нечего притворяться. Разыгрываешь из себя, а сама...

— Ты злая. Сама не знаешь, что говоришь, — явно смутившись, сказала Марийка.

— Знаю. И ты знаешь.

Голоса смолкли, а озадаченный Самохин подумал; «Похоже, разговор обо мне! Вот так история...» Что говорить, как бы ни сотрясалось мироздание, у девичьего сословия одна проблема... Но намек злоязыкой Клавы заставил его подумать, а каково его собственное отношение к Марийке? Да никакое. С первого дня войны застегнут на все пуговицы, сердце в кольчуге. И все же...

На центральной дорожке, неподалеку от которой разместили пограничников, Андрей увидел знакомую фигуру полковника Артамонова в сопровождении начмеда, как сказала Клава, и врача Дауганской комендатуры Махмуда Байрамова. Встречали их дежурившие в отделении Клава и Марийка.

— Ну как, герои каракумских песков? — воскликнул полковник. — Хорошо ли вас разместили? Есть ли претензии?

— Претензии есть, только не к нам, а к вам, товарищ полковник, — выступив вперед, неожиданно звонким голосом заявила Марийка.

— Постой, постой, — несколько озадаченно сказал Артамонов. — Ты кто?.. Так ты ж тот самый почтальон, что нашему старшему политруку письмо привезла? Запамятовал, как тебя...

— Марийка, товарищ полковник. А речь пойдет как раз о вашем старшем политруке.

— Вот, вот, правильно, Марийка. Так что там за претензии?

— Вы как начальник отряда не должны были допустить, чтобы Андрей Петрович оставался в седле. С потерей крови он перенес тепловой удар. У него высокое давление! Он...

Полковник Артамонов взял Марийку за руку.

— Дочка, — сказал он. — Как начальник отряда, я не имел права допустить, чтобы навсегда остались в Кара-Кумах наши хлопцы, шесть наших красноармейцев. Они там остались. А у них тоже матери и тоже любимые... Да что тебе про войну говорить, когда ты сама с фронта...

— Маша и Клава, — жестко сказал начмед, — идите в кастелянскую, там вас ждет старшая сестра.

Марийка, высоко подняв голову, направилась по дорожке к зданию госпиталя.

Аким Спиридонович проводил ее взглядом, только и сказал:

— Что ж, все правильно, беспокоится...

Вместе с Байрамовым полковник обошел всех своих подчиненных, начиная с Самохина, каждого спросил о самочувствии, не надо ли чего, нет ли каких поручений, аккуратно записал в блокнот все просьбы.

Андрей прикрыл глаза, чтобы избавить себя от необходимости отвечать на вопросы о самочувствии, потому что чувствовал себя он плохо, но какое-то невнятное восклицание полковника заставило его посмотреть в сторону улицы, проходившей мимо госпиталя. По улице торжественным маршем шел, возглавляемый капитаном Ястребиловым, отряд вернувшихся из пустыни пограничников. Бойцы конвоировали бандитов, захваченных в песках.

Андрей мог бы согласиться с тем, что до предела истомленные люди могли получить приказ проконвоировать через город это отребье, терроризировавшее население. Но то, что впереди всей колонны ехал, гордо красуясь на сером в яблоках жеребце, капитан Ястребилов, возмутило его.

Какая-то девушка с букетом роз выскочила из толпы, протянула букет Ястребилову. Тот склонился в седле, взял розы, красиво поднял голову, отдал девушке честь. Не хватало только аплодисментов.

Словно по команде, с тротуара на мостовую стали выбегать девушки и одаривать пограничников цветами. Видеть это было радостно.

— Красиво идут! — сказал, наблюдая за проходившими пограничниками, полковник.

«Еще бы не красиво, капитан будто создан для парадов», — подумал Самохин.

Он пытался убедить себя, не все ли равно, кто бы там ни ехал впереди, важно, что пограничники выполнили задачу и теперь могут провести по улицам города всю эту бандитскую сволочь, но чувство несправедливости и даже обиды все-таки давало себя знать.

— А девушка твоя все правильно сказала, — неожиданно проговорил Артамонов. — Ты меня прости, Андрей Петрович, что вмешиваюсь, — понизив голос и подсаживаясь на край койки, продолжал он. — С первой встречи с нею хотел тебя спросить, как дальше думаешь. Эвон в какую даль прикатила. Хорошая ведь девушка, не обижай ее. В душе-то у тебя есть что к ней? Жалко ведь девушку...

— В душе у меня к ней светло, — признался Самохин. — Только сама душа кровоточит, не зарубцовывается.

— Прости. Я ведь тоже все думаю... Ладно. Давай лучше решать, что нам с Оразгельдыевым делать. Кайманову я всю эту историю рассказал, только поручать ему вести это дело не с руки: побаиваются Якова Григорьевича. Мало сказать, что он их насквозь видит, мысли на их родном языке читает, перед ним тот же Оразгельдыев на семь замков закроется.

— Я бы пока повременил, товарищ полковник, — сказал Самохин. — Вроде ничего не произошло. Пусть себе служит, как служил. А там дело покажет. Наверняка от этого Оразгельдыева ниточки далеко пойдут.

Андрей оценил, как полковник переменил тему разговора.

— От хорошей жизни в пустыню без воды и пищи не побежишь. Жмет кто-то на него, — сказал полковник. — Давай-ка мы этому Оразу придумаем должность, чтобы он к тебе поближе был...

* * *
Ничто не мешает ночью думать, вспоминать далекое и близкое, прислушиваясь к сторожкой тишине ночного среднеазиатского города.

Сияющий диск луны просвечивает сквозь темный узор листьев тутового дерева, раскинувшегося над головой. Трещат цикады. В арыке, протянувшемся вдоль асфальтированной дорожки, тихо журчит вода.

За противомоскитным пологом тонко и разноголосо нудят какие-то крылатые кровососущие твари, от этого еле слышного гудения внутри полога еще уютнее, отрешеннее от внешнего мира, хотя мир этот тут же, рядом, это вновь обретенный Андреем мир госпиталя с резкими запахами медикаментов и пропитанных кровью бинтов, с бредом, стонами, бормотанием, вскриками и всхлипами раненых.

Черный бумажный рупор репродуктора, висевший неподалеку от Андрея прямо на столбе, и здесь был тем главным центром притяжения, к которому стремились все, когда передавались сводки Совинформбюро. Андрею, побывавшему уже на фронте, было яснее, чем другим, что означали те или иные сообщения. Пожалуй, лучше всех остальных он понимал, какой ценой достигались наши первые, казалось бы, не очень заметные, но имеющие очень большое значение успехи, изменяющие весь ход войны.

Самое главное — немцев остановили под Москвой. Это была крупнейшая и военная и политическая победа. Но вся война впереди. Врага еще надо изгнать со своей земли. Тяжко знать это и оставаться в стороне от главных событий...

Раздумывая так, Самохин лежал и прислушивался к себе. Рука почти не болела. От каких-то порошков, которыми напоила его с вечера Марийка, он проспал несколько часов и сейчас чувствовал себя настолько хорошо, что невольно подумал: «А зачем я здесь?»

Андрей сел на койке, собираясь встать и уйти из госпиталя. В руку кольнуло так, словно туда ткнули раскаленным прутом, боль ударила в голову, на лбу выступил холодный пот. Едва сдерживаясь, чтобы не застонать, он снова осторожно прилег на койку. По дорожке между пологами кто-то шел в белом халате. Марийка!

После разговора с полковником Андрей невольно стал проверять себя, значит ли что-либо для него Марийка? Но и без проверки давно знал: каждый раз с ее приходом ему становилось теплее и спокойнее, словно она брала на себя большую часть его бед и забот. Он пока что ничем ей не ответил, не мог ответить, хотя знал, что давно стал для нее главным и единственным человеком на земле.

Марийка переходила от койки к койке, наклоняясь, всматриваясь через тюлевые сетки пологов в лица раненых, поправляла простыни, подушки, подносила питье. Андрей прикрыл глаза, с удивлением ощутив толчки сердца, отдающиеся пульсом в висках, дергающей болью в раненой рука.

Она подошла к нему, подсунула руки под тюлевый полог, проверила, есть ли в стакане вода, прикоснулась на миг ко лбу мягкими теплыми пальцами. Задержавшись всего на секунду и, наверное, решив, что он спит, перешла к другим раненым.

Некоторое время Андрей слышал ее удаляющиеся шаги, потом их заглушил долетевший со стороны улицы шум: движение машин, тарахтение повозок, голоса. Видимо, красноармейцы хозвзвода спорили, направо или налево им ехать. Но вот спорившие пришли к согласию, послышалось: «Нн-но, паразит!..»...Тарахтение колес... Все стихло.

И снова лишь неясные звуки ночи, доносившиеся, казалось, от полной яркой луны или прятавших ее темных ветвей деревьев, под которыми расположилось одно из отделений госпиталя.

Невеселые раздумья одолели Самохина.

Рядом с ним стонали и метались в бреду те, кто ходил с ним и капитаном Рыжаковым в пески, но шесть человек остались там, в Кара-Кумах, и двое из них, красноармеец Шитра и красноармеец Самосюк, были в его, самохинском, отряде. Никто не может упрекнуть его в том, что он безрассудно подставил своих бойцов под пули: в бою все может быть. Если бы выслал он передовую разведку, а не пошел бы на помощь Рыжакову всем отрядом, дозор этот так же попал бы под пули бандитов. Но все-таки взяли же они заслон Абасса-Кули у Дождь-ямы без единого выстрела. Могло ли так оказаться, что и основную группу, блокировавшую в песках Рыжакова, захватили бы без потерь? Едва ли. Тем более, что проводили такую непростую операцию, как переброска Хейдара в стан врага. Что сейчас с Хейдаром? Удалось ли ему выполнить задачу? Не разоблачил ли его Белухин или тот же Аббас-Кули? Потом мысли перекинулись на другое... После стольких мытарств найти семью и снова потерять ее... О своей семье Андрей старался не думать. Эта боль, где бы он ни был, что бы ни делал, всегда оставалась в нем, разговор с полковником лишь усилил ее. Те самые Крутьки, Полтавской области, которые Самохин еще недавно мысленно благословлял, надеясь, что Вера и Ленка там, теперь заняты врагом. Да и при чем тут Крутьки? Богданов сказал правду. Самохин представил себе, как Вера и Лена бредут по какому-то проселку или шоссе, прячутся в воронках и траншеях, бегут от пролетающих над головой фашистских самолетов и вдруг — свист бомбы, взрыв, и — больше ничего... Он ощутил почти физическую боль, как от раны... Закрыв глаза, Андрей лежал так несколько минут, почувствовав прикосновение влажной прохлады. Марийка, вернувшись к его койке, вытирала ему шею и грудь влажной марлей.

— Вам плохо, Андрей Петрович?

В голосе Марийки и участие и настороженность.

— Мне хорошо, Машенька... Настолько хорошо, — уточнил Андрей, — что не знаю, зачем я здесь?

Он сделал попытку сесть на койке, Марийка остановила его:

— Нет-нет, и не думайте подниматься. Врач сказал, надо лежать, пока он не разрешит вставать. Тут уж приходили к вам целые делегации: им ранен, не ранен человек, только дай волю...

— Какие делегаций?

— Все из местных. Родственники тех, кого вы из пустыни выручили, представители разных аулов. Подарков понатащили для пограничников, в госпитале целая кладовая была завалена. Джегура, рис, даже мед. Шерстяных носков на весь отряд, а один председатель колхоза пять живых баранов пригнал. Мы уж и не знали, что делать со всем этим богатством, спасибо капитан Ястребилов распорядился...

В голосе Марийки послышались иронические нотки.

— Ну и как же он распорядился?

— Очень просто: немножко в госпитале оставил для своих раненых, остальное приказал отправить в комендатуру. Для банкета. Скажите, Андрей Петрович, вы можете своей властью отменить распоряжение капитана?

— Отменить не могу, но повлиять на решение могу, обжаловать перед вышестоящим начальником тоже могу.

— Скажите, Андрей Петрович, — продолжала донимать его Марийка, — если вы или старший лейтенант Кайманов знаете, что ваш Ястребилов такой поганенький человечишко, почему вы служите вместе с ним? Неужели у вас в характерах...

— Ничего такого у нас с Каймановым в характерах нет, Машенька. В армии принят определенный порядок, которому мы подчиняемся. А что, собственно, произошло? Почему такие выводы насчет капитана Ястребилова, и какое он имеет отношение к госпиталю и к тебе?

— Никакого... Но он все-таки нашел это отношение. Хорошо, я скажу... От госпиталя формируют группу медсестер для отправки на фронт. Ваш комендант предложил организовать пункт формирования при Дауганской комендатуре, чтобы медсестры формировались у него. Одна из них уже согласилась остаться и работать в канцелярии штаба машинисткой. Как он старался! Видели бы вы его вчера вечером, когда он приехал к нам. Мне стыдно говорить, но вы — политрук, должны знать, должны что-то сделать. Когда я вошла в общежитие девушек, некоторые опьянели: он им в виноградное вино спирт добавлял. У двух или трех гимнастерки расстегнуты. Есть среди нас и такие — раз на фронт, все можно! Ваш Ястребилов между ними, как вьюн. Глазки масленые, усики мокрые — отвратительно!

«Ай да Авенир Аркадьевич! Когда только успел!» — подумал Самохин.

— Я тоже подала заявление на фронт, — дрогнувшим голосом сказала Марийка, — но уж, конечно, не через пункт Ястребилова.

Андрей понял: она неспроста упомянула о своем заявлении. Для нее сейчас очень важно, что он ей ответит: станет ли он ее удерживать? Но что он мог ей сказать?

— Я в первый же день приезда сюда подавал заявление, — сказал Андрей. — Не пускают...

Марийка сникла, опустила голову. Андрею показалось, что эта южная ночь с треском цикад, неясными шумами, доносившимися с отдаленных улиц большого среднеазиатского города, едва слышное журчание арыка, вызывавшее смутные мысли и ощущения, — все это как будто уже было, так же как и необычная обстановка развернутого в парке госпиталя, и полная луна, застрявшая в ветвях тутового дерева, и сама Марийка, юная и строгая, чуть-чуть наивная, требовательно выспрашивающая у него: «А каков ты есть человек? Тот ли ты идеал, о котором думы мои? Или такой же, как многие другие, как, например, Ястребилов, эгоистичный, сластолюбивый, тщеславный?..»

— До войны я училась в мединституте, — сказала Марийка. — Раньше мне как-то не приходило в голову, что мысли гениальных людей потому и гениальны, что вскрывают существо самой человеческой природы. Человек берется в самой своей сути, независимо от времени, в какое он живет.

— Ну что ты, Машенька, — улыбнувшись, ответил Самохин, — какое обобщение! Сразу вдруг о существе человеческой природы...

Понимая, что для нее это не громкие слова, сказал в предложенном ею тоне:

— Каждая общественная формация создает определенное мировоззрение человека, определенную личность.

— Да? — возразила Марийка. — А откуда же в нашей общественной формации берутся подобные типы?

Самохин, понимая, что Марийка говорит серьезно и шутливый тон неуместен, промолчал, придумывая, как ее успокоить. Свет от синей лампочки, освещавшей асфальтированную дорожку парка, почти не доходил сюда, под сень дерева. В лунном сиянии, серебристыми пятнами ложившемся на белый халат и бледное лицо Марийки, глаза ее казались черными. Самохину почему-то стало жаль ее. Он подумал: важно ли то, что сообщила Марийка? Что значат шашни какого-то Ястребилова, когда рушатся города, гибнут тысячи людей, враг все дальше продвигается на восток? И все-таки то, что сказала Маша, важно.

— Машенька, у меня к тебе большая просьба...

Она насторожилась.

— Найди сейчас мое обмундирование и принеси, — попросил Андрей. — Потом проводи к выходу так, чтобы дежурные няни нас не задержали. Раз уж есть приказ формировать группу медсестер, приказ должен быть выполнен. Все дело в том, кто и как будет его выполнять.

— Но я не имею права... И потом, вы же ранены, у вас постельный режим...

— Ну какой там режим! Ранение пустяковое, рука почти не болит. К утру мне обязательно надо быть в комендатуре. Есть одно дело, которое, кроме меня, никто не сделает. Если ты действительно хочешь мне в чем-то помочь, прошу тебя, принеси мне мое обмундирование и помоги выйти из госпиталя.

Марийка еще секунду подумала, затем согласилась:

— Хорошо, Андрей Петрович.

Спустя несколько минут она принесла неизвестно как добытое из кладовой обмундирование Андрея, а еще через четверть часа он уже ехал в кабине попутной машины в сторону Дауганской комендатуры.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ТЫСЯЧИ ЖИЗНЕЙ




ГЛАВА 1. НАКАНУНЕ

Шофер автороты согласился подвезти Самохина до самого места. — Все равно попадет, — распахнув дверцу машины, сказал он, — зато хорошего человека выручу. — Откуда вы взяли, что я хороший?

— А разве не видно? — отозвался шофер. — Старший политрук, пограничник, из госпиталя, наверняка с бандитами воевали. Кабы не ваши погранки, сколько б машин по тем кручам вверх колесами валялось!..

Забравшись в кабину, Андрей сел на горячее клеенчатое сиденье, не успел оглянуться, как затемненный город остался позади. Вскоре свернули на проселок. Минут через двадцать проехали знаменитый родник-озерцо, которым так гордился полковник Артамонов. Полуторка остановилась перед воротами комендатуры.

— Спасибо, браток!

— Будьте здоровы!

Самохин даже не успел спросить, как зовут этого славного парня. Развернувшись и поднимая за собой взвихрившуюся пыль, машина пропала в темноте.

Из ворот комендатуры вышел переводчик Сулейманов с повязкой дежурного на рукаве. Увидев Самохина, обрадованно воскликнул:

— Товарищ старший политрук! Как же вы так? А мы думали, скоро из госпиталя вас не отпустят!

— Честно говоря, удрал, — признался Андрей. — Рассказывайте, что у вас нового.

— Делегации принимаем, товарищ старший политрук, с подарками и благодарностями. Башлык колхоза Алла Назар арбу фруктов прислал, тюк верблюжьей шерсти, двух овечек. Из сельсовета тоже приходили. Вся родня нашего нового переводчика Варени´ здесь была. Уж на что Сюргуль, можно сказать, пожилой человек, и та к каждой машине выбегает, все вас ждет.

— Наверное, догадалась, что я из госпиталя удеру, — пошутил Андрей, которому, честно говоря, приятно было все это слышать от Сулейманова. Оказывается, для всех местных жителей немало значило, что банды в песках теперь уже нет.

— Вас тут еще спрашивали, — начал было Сулейманов, но, кто именно спрашивал, сказать не успел: к воротам комендатуры — легка на помине — семенящей походкой спешила Сюргуль. Увидев Самохина, она радостно всплеснула руками, быстрым движением натянула на рот яшмак — специальный платок, которым туркменская женщина обязана по обычаю закрывать губы в присутствии мужчин, кланяясь в пояс, принялась что-то быстро и горячо говорить, жестами приглашая Самохина к себе в кибитку.

— Слушайте, Сулейманов, — сказал Самохин, — объясните, пожалуйста, нашей уважаемой Сюргуль, что я благодарен ей за приглашение, но, сами понимаете...

— Я, конечно, могу объяснить, товарищ старший политрук, — сказал Сулейманов, — но, если вы не зайдете к ней хотя бы на минуту, завтра об этом узнает весь аул. Многие отвернутся от Сюргуль. У нас, когда приглашают, не идут только к врагу...

— Что делать, на минуту придется зайти, — сказал Самохин, которого объяснения Сулейманова поставили в тупик. Вместе с тем его заинтересовала такая активность Сюргуль. — Но как я буду с нею разговаривать? При помощи жестов? Одной рукой?

— Я бы с вами пошел, товарищ старший политрук, — извиняющимся тоном сказал Сулейманов, — но дежурному не положено. А я вот вам сейчас нашего нового переводчика Вареню´ пришлю!..

Пожав плечами, Самохин направился вслед за Сюргуль, не очень-то понимая, почему именно ей он так срочно понадобился.

Зная местные обычаи, Андрей, войдя в сени, снял сапоги и, оставшись в одних носках, откинул занавеску, переступил порог комнаты. Тут же он понял, что настойчивое желание Сюргуль видеть его у себя дома сегодня для него еще не самый главный сюрприз.

В комнате, видимо дожидаясь его, стояла закутанная до самых глаз женщина, которая, едва увидев Самохина, так же, как и Сюргуль, быстрым движением накинула на рот яшмак. С протяжным возгласом «О, арбаб!» она рухнула перед ним на колени, что-то быстро заговорила по-туркменски, затем склонилась ниц, прижавшись лбом к ковру, вытянув вперед руки.

Опешив, Андрей отступил на шаг назад.

— Что это? — вырвалось у него. — Слушайте, Сюргуль, скажите ей, пусть она встанет. В чем, собственно, дело?

Старуха, по-своему оценив его протест, замахала руками:

— Бо´лды, бо´лды, лечельник! Правильно! Пускай лежит. Она тебе спасибо! Много спасибо!..

Схватив здоровую руку Андрея двумя руками, Сюргуль бережно потрясла ее.

— Сейчас же встаньте, — сказал Андрей женщине, — или я уйду.

Женщина подняла голову и, все еще оставаясь на коленях, протянула к нему руки.

— О, арбаб! Ты спас моего отца! Ты, наверное, знаешь, где он!

Дурсун! Совершенно точно: на Андрея смотрели полные тревоги глаза дочери Хейдара — Дурсун. И хотя она произнесла фразу на едва понятном ломаном русском языке, Андрей все понял. Прижав здоровую руку к груди, он сделал серьезное лицо.

— Я вам сочувствую, Дурсун-ханум, — строго сказал Самохин, — но ваш отец Хейдар поступил, как изменник! Он бросил наш отряд и спас главаря бандитов Аббаса-Кули! Я не знаю, где он сейчас и что с ним.

Андрею показалось, что кто-то прошел мимо кибитки Сюргуль. Сама старуха ничего не заметила и повела себя вдруг по меньшей мере странно. Хихикая и подмигивая Андрею, придерживая на губах яшмак, она взяла Самохина за руку, подвела к окну.

За окном мелек — приусадебный участок. На мелеке — ничего особенного: огород, несколько деревьев. Под окном в небольшом глинобитном закутке штук пять овец. Самохин вопросительно посмотрел на Сюргуль, не понимая, что она хотела показать.

— Тебе... подарок... — все так же хихикая и заговорщически подмигивая, сказала Сюргуль. — Овечки за Хейдара... Она привела...

— Мне овечки?..

— Стричь будешь. Шашлык жарить будешь...

— Я? Овечек стричь?

Но каким бы забавным ни показалось Андрею создавшееся положение, ему сейчас было не до смеха. Дурсун, поняв, что он отказывается от подарка, что-то быстро и страстно заговорила на родном языке, не вставая с колен и прижимая руки к груди. Сюргуль поддакивала ей., убеждая Самохина взять овечек, а он в это время обдумывал, как бы ему, не нарушив обычая, выпутаться из этой истории.

— Сюргуль-ханум, — останавливая женщин, с улыбкой сказал Андрей. — Плохо я понимаю по-вашему. Сейчас придет наш переводчик, все разъяснит.

— Кто? — насторожилась старуха.

— Переводчик, говорю, наш придет, вольнонаемный Вареня´.

— О! Хорошо, хорошо! — снова заулыбалась старуха. — Курбан Вареня´? Якши, якши! Тоже наш человек! Только он не придет.

Самохин мысленно присвистнул: оказывается, его уже причислили к числу «наших».

— Почему же Курбан? — спросил Андрей. — Он ведь Григорий, Гриша, по-украински — Грыцько.

— Нет! Нет! — энергично запротестовала Сюргуль. — Вареня´ — нет! Грицко — нет! Курбан, Курбан!

— Чертовщина какая-то, — сказал Самохин. — Что-то я, ханум, ничего не пойму.

Андрей подошел к Дурсун и все-таки заставил ее подняться на ноги. Та от его прикосновения зарделась, смущенно опустила глаза.

Из сеней донеслось чье-то прерывистое дыхание. Кто-то, явно торопясь, стаскивал сапоги.

— Ну вот и переводчик пришел, — с облегчением сказал Андрей. — Сейчас все выясним.

— Курбан не придет! Нет-нет! — обеспокоенно сказала старуха. — Кто-то чужой!

Занавеска откинулась. С вежливым вопросом «Можно?» вошел, не дождавшись ответа, отнюдь не переводчик Вареня´, а лейтенант госбезопасности Овсянников.

— Салям! — бодро приветствовал он всех находившихся в комнате женщин. — Здравия желаю, товарищ старший политрук!

Андрей видел, что Овсянников в одно мгновение оценил всю обстановку, заметил беспокойство Сюргуль, смущение Дурсун, его настороженность (которую ему, очевидно, не сразу удалось скрыть).

«Так вот кого имел в виду Сулейманов, когда сказал, что меня тут еще спрашивали. Полковник Артамонов как в воду смотрел...»

Легкими шагами подойдя к окну, Овсянников увидел овечек и, оглянувшись, заметил испуганный взгляд совсем стушевавшейся Дурсун, оценил он и внезапное раздражение Сюргуль.

— Вот уж не ожидал вас здесь встретить! — широко и радушно улыбнувшись Андрею, воскликнул Овсянников. — Прямо из госпиталя и сюда? Завязываете отношения? А я иду мимо и думаю: уж не торговля ли тут намечается? Не колхозных ли овечек к нашей Сюргуль привели?

Лицо Овсянникова светилось плохо скрываемой радостью, как будто он только что выиграл по облигации сто тысяч.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант, — ничего не объясняя и не считая нужным отвечать на вопросы Овсянникова, сказал Андрей. — Ну вот, теперь мне понятно, что вас привело в дом нашей уважаемой Сюргуль...

— О чем говорить, о чем говорить, — притворно вздохнув, подтвердил Овсянников, — приходится заниматься и такими делами. Все-таки скажите мне ваше имя? — проговорил он, останавливая Дурсун, направлявшуюся к двери.

Та настолько растерялась, что забыла накинуть на рот свой яшмак.

— Не понимаю, — сказала Дурсун и вышла.

— Я вас провожу, — выходя вслед за ней и торопливо надевая в сенях сапоги, сказал Овсянников. — Вы у себя будете, товарищ старший политрук? Я к вам зайду. Хочется поговорить...

«Знаю, чего тебе хочется», — подумал Андрей. Обращаясь к Сюргуль, бормотавшей какие-то угрозы и плевавшейся вслед Овсянникову, Самохин сказал:

— Коп-коп сагбол тебе, Сюргуль-ханум, что меня к себе пригласила. Теперь приходи ты ко мне. А овечки пусть пока у тебя постоят. Что с ними делать, я потом скажу.

— Пускай стоят, пускай стоят. Мой дом — твой дом. Приходи когда хочешь, все мое — теперь твое. Только про Хейдара что узнаешь — Дурсун скажи.

Самохин молча поднял глаза к небу, пожал плечами: дескать, говорить не имею права.

— Понимаю, понимаю, — заговорила старуха. — Ничего, сейчас не можешь, — она кивнула в сторону Овсянникова, остановившегося у калитки с Дурсун, — потом скажешь...

Прежде чем доложить о случившемся полковнику Артамонову, Андрей решил посоветоваться с Яковом.

Он неторопливо вышел со двора Сюргуль, направился к комендатуре, где его дожидался дежурный Сулейманов.

— Товарищ старший политрук, извините, не мог вам переводчика Вареню´ прислать. Посылал за ним, сказали — болен.

— Ладно, Сулейманов, справились без вашего Варени´. Скажите, где сейчас старший лейтенант Кайманов?

— Старший лейтенант помогает деньги считать. Капитан Ястребилов прибудет утром.

Известие о том, что Ястребилов прибудет только утром, вполне устраивало Андрея: сейчас он не был готов к разговору с капитаном. Ему нужен был Яков.

— Какие деньги?

— Отобранные у бандитов. Хурджуны, когда привезли, опечатали, положили в комнату рядом со сценой в клубе. Комнату тоже опечатали. Сейчас печати сняли, считают, четыре бригады работают.

В сопровождении Сулейманова Андрей прошел к зданию клуба, открыл дверь в зрительный зал. Человек двадцать под руководством начфина отряда пересчитывали отобранные у бандитов деньги, аккуратно складывали их в пачки по купюрам, связывали шпагатом, подсовывая под шпагат бумажки с выписанной суммой. Одной из бригад, видимо, руководил Яков.

Едва Самохин появился на пороге, его так шумно приветствовали, что он замахал здоровой рукой, зная, что своим появлением может помешать счету.

— Работайте, работайте, а то скажете, что из-за меня напутали. Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Кайманову, — если можно, прошу вас на несколько минут.

— Как себя чувствуешь? — выходя вместе с Андреем из зала и прикрывая за собой дверь, спросил Кайманов.

— Плохо бы себя чувствовал, не отпустили бы из госпиталя. Здесь вот, не успел приехать, ЧП получилось...

Андрей рассказал все, что произошло с ним у Сюргуль.

— Так вот теперь и живу, — закончил он свой рассказ, — старуха мне глазки строит, платок на рот натягивает, своим признает, мол, и мужчина, и единоверец. Дурсун важным господином считает, с колен не поднимешь. За Хейдара пять овечек получил. И всю эту картину Овсянников видел, на ус намотал.

— Веселый разговор, — выслушав его, только и проронил Кайманов. — А ведь здорово! — подумав, сказал он. — Надо только срочно доложить полковнику, чтоб Овсянников во все это дело не впутался. А насчет овечек не беспокойся. Ножницы мы тебе достанем. Сядешь в холодочке и будешь стричь. Потом пастись погонишь. Халат и тельпек тоже найдем. Может, когда из собственной баранинки шашлыком угостишь...

— Тебе-то смешно. Но с овечками тоже что-то надо делать. Придется оприходовать всенародно, как подарок от населения.

— Всенародно нельзя: потеряешь доверие Дурсун и Сюргуль. А это куда важнее.

— Да, задача... А с чего это Дурсун, когда я ее с колен поднимал, зарделась, как маков цвет? Сквозь загар и то было видно?

— Не выдавай авансы, — усмехнулся Яков. — Если ты взял женщину за руку, в Индии, например, у некоторых племен это значит гораздо больше, чем если бы ты ее поцеловал.

— Так то ж в Индии! Дурсун-то при чем?

— Наверняка она тоже так подумала: овечек-то в подарок не брал? Обниматься полез, с колен поднимал...

— Час от часу не легче.

— Это ничего, — успокоил его Яков, — у вас, у мусульман, это не страшно...

— Да иди ты!.. — Андрей чертыхнулся. — Овсянников тоже небось всю эту местную премудрость знает?

— Наверное, знает. А что не знает, спросит. Сам говоришь, пошел Дурсун провожать. Что там еще она ему наговорит...

— Слушай, Яков Григорьевич, ты своими объяснениями прямо-таки в гроб меня загонишь. Куда ни кинь — все клин.

— И себя тоже, — отозвался Кайманов. — Будем выпутываться, а точнее — еще больше запутываться, только со смыслом. Гроб не гроб, а моего Оразгельдыева полковник Артамонов приказал к тебе коноводом определить. Жаль верного друга терять. — Кайманов притворно вздохнул, почесал в затылке: — Да что поделать, ты всей этой братии вроде ближе, свой человек!..

Веселое настроение Якова немного успокоило Самохина, но для веселья причин было мало.

— А где сейчас Оразгельдыев? Мне-то ведь тоже надо с ним договорить.

— В наряде или из наряда. Лошадей больно любит. От твоего Шайтана не отходит. Сдается мне, хочет к себе приручить да потом, как Хейдар, туда махнуть...

С довольно-таки смутным настроением Андрей отправился к конюшне, надеясь увидеть там Оразгельдыева. Вызывать его к себе он не стал, решив встретить Ораза будто нечаянно и поговорить с ним между делом.

В сопровождении Сулейманова прошел по каменистому двору, только сейчас, в предутренние часы отдающему ночную прохладу, заметил в конюшне слабые отблески света, какое-то движение.

— Кто там у вас? — спросил он.

— Старики не спят, товарищ старший политрук, — ответил Сулейманов, — службу несут образцово, ночью встают, седла, сбрую чистят, коней убирают.

Самохин и Сулейманов прошли в конюшню, прикрыли за собой дверь. Еще с порога Андрей увидел, что Оразгельдыева здесь нет. При свете «летучей мыши» Белоусов и недавно призванный солдат Изосимов старательно чистили щетками лошадей, отбивали щетки о скребницы, вполголоса переговаривались, не замечая вошедших.

Андрей видел, что хвосты и гривы у лошадей уже разобраны, бабки вымыты, седла надраены, в конюшне образцовый порядок, а старики все продолжали работать, неторопливо беседуя.

Самохин подошел ближе, негромко окликнул:

— Белоусов, Изосимов, почему не спите?

Из стойла высунулась усатая физиономия старика Изосимова. Нисколько не смутившись, он добродушно улыбнулся, ответил:

— Та мы еще выспимся, сынок. Коней уберем, сделаем порядок — тогда и на отдых,

— А вы, Белоусов? Вам же еще на занятия по следопытству.

— Земляка встретил, товарищ старший политрук, никак не наговоримся, вот и решили пойти конюшню убрать. Вы уж не ругайте нас. А на занятия прямо отсюда. Отзанимаюсь — тогда и посплю. Я вот дружку своему, Макару Осиповичу, рассказываю, как с вами в пески ходили. Только про вас вспомнил, а вот и вы сами...

Самохин подумал, что не такое уж это нарушение, если двое солдат поработают сверх положенного: на фронте ни со временем, ни с затратой сил не считаются. Ему и самому захотелось побыть здесь, поговорить с хорошими обстоятельными людьми. Белоусова, например, он видел в песках: за чужие спины не прятался. Здесь тоже другим работу не оставляет. Изосимова Андрей еще не знает.

Андрей прошел к стойлу Шайтана, достал из кармана припасенный коню кусочек сахара. Шайтан насторожил уши, фыркнул, тихонько заржал, взял мягкими губами сахар с ладони.

— Этому вашему аристократу Оразгельдыев весь свой паек скармливает, сам без сахару чай пьет, Шайтану носит, — сказал Белоусов.

— Где сейчас Оразгельдыев?

— В наряде. Поехали со старшиной Галиевым. После песков старшина его только с собой в наряд и берет...

Самохин понял, что хотел сказать Белоусов, но виду не подал, про себя отметил: «А Галиев-то, видно, с Оразгельдыева глаз не спускает».

— По-моему, это неплохо, — сказал он вслух, — когда старшина с рядовым дружит: в наряд-то не каждого с собой возьмешь...

— Да какая там дружба, товарищ старший политрук! — возразил Белоусов. — Тоже мне дружба: один веревку мылит, другой шеей крутит.

— Ну и как мой коновод службу несет? — словно не придавая значения словам Белоусова, спросил Самохин.

— Хорошо! В наряде справляется, коней обиходит — дай бог каждому. На охоту ездил, архара за полкилометра с первого выстрела снял.

— Значит, хороший стрелок.

— Та они все тут стрелки будь здоров! — подтвердил Белоусов. — Охотники!

— Ладно, — сказал Самохин. — Оразгельдыеву передайте, когда из наряда вернется, пусть ко мне зайдет.

Задержав Сулейманова, Андрей минут двадцать спрашивал у него перевод и смысл доброй полсотни туркменских слов. Затем направился в ту комнату, где ночевали они с полковником Артамоновым в день приезда.

Так же, как и тогда, видна была через окно террасы керосиновая лампа, бросавшая круг света на белую салфетку, которой был накрыт небольшой стол. У входа в комнату поблескивал умывальник, белел в светлом сумраке ночи эмалированный таз. Так же кто-то тихо шуршал в сухой траве, у дувала, да из аула доносился цокот копыт, петушиное пение, негромкие голоса. Все было таким же, как тогда, всего две недели назад, но как много за это время произошло событий, как далеко ушло то время, когда он впервые ступил на эту землю!

Андрей прилег поверх одеяла, вытянул усталые ноги, положил их на табуретку и незаметно для себя уснул.

Разбудил его негромкий стук в дверь. Пока Самохин приводил себя в порядок, стук повторился. Вошел Оразгельдыев.

Взглянув на него, Андрей понял: пришел не с открытой душой. Взгляд направлен куда-то в сторону. Пробормотав нечленораздельно: «Товарищ старший политрук, красноармеец Оразгельдыев по вашему приказанию прибыл», он молча, с тоскливым ожиданием беды уставился глазами в пол.

Андрей протянул руку, здороваясь, ощутил ладонью горячую влажную ладонь Оразгельдыева, предложил сесть.

— Ну как, сможем мы без переводчика обойтись? — спросил он. — Сулейманов дежурит, Вареня´ болен.

Быстрая ухмылка пробежала по лицу Оразгельдыева, уступив место прежнему выражению тоски.

«Действительно замордовали парня», — подумал Самохин. Тем не менее удивился: чему это мог ухмыляться его гость.

— Мне сказали, что вы хорошо ухаживаете за моим конем Шайтаном, — прибегая к русским и туркменским словам, сказал Самохин. — За это от лица службы объявляю вам благодарность.

Оразгельдыев понял, метнул удивленный взгляд на Самохина, неловко встал.

— Вы, конечно, знаете, что вас назначили моим коноводом, — продолжал Самохин. — Конь должен быть готов под седловку в любое время дня и ночи.

Оразгельдыев и это понял, снова недоверчиво глянул на Андрея, кивнул, по-прежнему глядя в пол.

Самохин некоторое время молча изучал его лицо. Невысокий бугристый лоб, слегка выдающиеся скулы, тонкий нос. Лицо как лицо. С другим выражением оно было бы приветливым и приятным. Под взглядом замполита Оразгельдыев взмок, словно под среднеазиатским солнцем. Быстрым движением он вытащил из кармана скомканный носовой платок, вытер лоб, перевел дыхание.

— Мне сказали, что вы хорошо охотились. Кто вас научил так стрелять? — спросил Самохин.

Оразгельдыев насторожился, на всякий случай ответил: «Не понимаю», отвернувшись, стал смотреть в сторону двери.

Андрей повторил свой вопрос, сделал вид, что целится, сказал, что красноармейцы с уважением оценили способности охотника.

С прежним недоверием следил за его речью новобранец. Объяснить это было нетрудно: оба знали, что старший политрук Самохин красноармейца Оразгельдыева ни в какие Кара-Кумы не посылал, никакого задания — искать банду Аббаса-Кули ему не давал. Все, что говорил сейчас замполит, Оразгельдыев воспринимал, как предисловие, тоскливо дожидаясь, когда начнется главный разговор. Какая-то мысль мелькнула у него в глазах, Андрей заметил на мгновение появившееся выражение хитрости, сказал, стараясь точно передать смысл своих слов:

— Когда я узнал, что вы хорошо стреляете, я решил рекомендовать вас в формирующуюся при комендатуре группу снайперов.

Самохин мог поручиться, что Оразгельдыев все понял: сидел он, словно окаменев.

— Само собой понятно, что в группу снайперов командование рекомендует лучших пограничников, — продолжал он. — За вас поручился я лично. Надеюсь, не подведете. Ну а если считаете, что это вам не под силу, не поздно отказаться...

Оразгельдыев не ответил. Внезапно сморщившись, как от сильной боли, он схватился обеими руками за живот, согнулся, чуть ли не касаясь грудью колен, принялся громко вскрикивать и стонать.

— Что такое? Что случилось? — обеспокоенно спросил Самохин, не сомневаясь, что перед ним разыгрывается спектакль.

— Ай курсак! Ай болит! Ав-ва-ва-ва-ва!..

Андрей снял трубку, вызвал санчасть.

— Что делать, если заболели так внезапно, идите, лечитесь. Разговор закончим, когда поправитесь.

Пришел с заспанным, недовольным лицом санинструктор, по фамилии Скуратович, доложил Самохину о прибытии, окинул подозрительным взглядом «больного», увел его в изолятор.

Самохин разделся, лег в постель, обдумывая, как заставить разговориться Оразгельдыева. Кто его так напугал? Кто держит за горло так, что парень и жизни не рад? «А отец воюет... Думает, сын достойный растет. А сына враги сетями оплели. Кто они, эти враги?»

Самохин позвонил в санчасть, справился, как себя чувствует больной. Ответил санинструктор Скуратович:

— Товарищ старший политрук! По-моему, этот Оразгельдыев — симулянт, нарочно надувает живот, криком кричит, а живот-то мягкий, язык не обложен, температура нормальная. Гнать его из санчасти или военврача подождать?

— Ну как же вы так, товарищ Скуратович, сразу и гнать, — строго сказал Самохин, — а вдруг что инфекционное... да просто аппендицит? Заворот кишок? Когда военврач Байрамов вернется?

— Должен быть к утру. Его вызывали в управление в Ашхабад.

— Дайте пока больному что-нибудь успокаивающее, а утром с Махмудом Байрамовичем и решите, как поступить...

Санинструктор сказал привычное «Слушаюсь», положил трубку. А Самохин, так ничего определенного не придумав, чувствуя усталость и недомогание, только перед рассветом забылся коротким, тяжелым сном.

ГЛАВА 2. ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Проснулся он от громкого голоса капитана Ястребилова, который, стоя неподалеку от раскрытого окна, отдавал распоряжения, видимо, начпроду. Придерживая больную руку, Андрей поднялся с постели, увидел двор комендатуры, недалеко от окна, перед капитаном Ястребиловым, стройного и подтянутого снабженца, интенданта третьего ранга.

— Ты вот что, Гречиха, слушай и записывай, а то забудешь, — внушал Ястребилов. — Девчата боевые, едут Родину защищать, проводить мы их должны по-пограничному. Так что старайся. Чтоб через час доставил мне два ящика мандаринов. Нет, четыре... Надо их как следует угостить. Четыре ящика апельсинов, пять ящиков яблок...

— Товарищ капитан, — наконец улучил момент Гречиха, — яблок у нас нет. Апельсины с мандаринами тоже ведь придется подчистую выкладывать.

— Как нет? Друзья туркмены эвон сколько натащили! А если нет, найди! На то ты и есть мой зам по снабжению. Понимаешь, что люди на фронт едут, может быть, в последний раз настоящих фруктов поедят. Лично проверь, чтобы завскладом все положил, и сам доставь сюда...

— А кто мне эти мандарины списывать будет? Я-то их оприходовал, — напрямик спросил Гречиха, крайне недовольный заданием коменданта.

— Так уж сразу и списывать. Сначала привези, а потом будешь списывать. Начальник тыла спишет.

Гречиха хотел было еще что-то сказать, но Ястребилов повернул его за плечи и, дружески подталкивая в спину, напутствовал:

— Горючее не забудь. Там из конфискованного можно чистый, а можно три звездочки. Смотри, сам тоже приходи. Уф! Пока растолкуешь, умаешься...

«Что говорить, Марийка права: Ястребилов не теряет времени даром», — подумал Самохин, одеваясь и выходя во двор. Капитана там уже не было. Голос его раздавался где-то внутри дома начсостава, в той части, где в двух небольших комнатах по соседству с комнатой коменданта размещался врач Махмуд Байрамов. Самохин прошел туда. В одной, самой маленькой, комнатушке Байрамов поставил койку и стол, в другой разместил свою лабораторию со всякими склянками-банками, ящиками и коробками.

Войдя, Андрей застал картину великого переселения: Ястребилов командовал, Байрамов с двумя стеклянными банками в руках стоял спиной к Самохину, что-то говорил ему. Начальник боепитания Ковтун, почему-то заглядывая за тумбочку и под скамейки, что-то с опаской выметал оттуда просяным веником.

— Ай как жалко, как жалко! — вздыхая, говорил Байрамов. — Что делать? Ладно, товарищ капитан, будем уплотняться. Змей моих и пауков можно в какую-такую времянку поселить, книги разрешите в комнату политпросветработы поставить, как-нибудь размещусь...

— Разместитесь, Махмуд Байрамович! Очень даже хорошо разместитесь! — весело заверил его Ястребилов. — А здесь все-таки... (он увидел Самохина)... Андрей Петрович, дорогой! Вот приятная неожиданность! А мы думали, что застрянешь в госпитале надолго!

Капитан не давал и слова сказать двум другим находившимся в комнате офицерам — Байрамову и Ковтуну.

— А нам вот предписали формировочный пункт организовать, — сообщил Авенир Аркадьевич. — Понимаешь? В приказном порядке! Я полковнику: «Ну куда на Дауган еще такую обузу?» А он: «Надо, Авенир Аркадьевич, надо! Округ, говорит, формирует группу медсестер для отправки на фронт. У тебя, говорит, есть к ним подход. Пусть девушки поедут воевать с хорошим настроением!»

В первую минуту Самохин был избавлен от необходимости в присутствии Байрамова и Ковтуна выразить Ястребилову свое отношение к этой новости. Махмуд Байрамов поставил на подоконник свои банки и, не на шутку встревоженный, принялся отчитывать Андрея за то, что тот самовольно ушел из госпиталя.

— Да вы знаете, что мне уже из округа звонили? Знаете, что начальник госпиталя пожаловался на вас и на меня прямо бригадному комиссару? «Что это за самоуправство, говорит. Зачем тогда врачи, если раненые сами себя будут выписывать?» Я уж два раза к вам заходил, только будить пожалел! Сейчас же в постель!

— Я отлично себя чувствую, Махмуд Байрамович! — попробовал отговориться Самохин.

— Конечно же! Смотрите, какой он молодец! — подхватил Ястребилов. — Действуйте, военврач, действуйте! — поторопил он Байрамова. — Нам приказано освободить помещение к двенадцати ноль-ноль.

— Ну погодите, сейчас я до вас доберусь! — пригрозил Андрею Байрамов,

Ковтун снова опасливо вытянул руку и, стараясь держаться как можно дальше от угла комнаты, принялся хлопать веником по кому-то невидимому, прятавшемуся в углу, словно сражался с самим Змеем Горынычем.

Наблюдая за ним, Ястребилов зашептал Андрею в самое ухо:

— Слушай, политрук! Очень кстати, что ты вернулся. В честь наших фронтовых подруг устраиваем сегодня сабантуй под девизом «вечер дружбы». Посидим, поговорим, под гитарку споем для сплочения коллектива... Нет, нет, без всяких задних мыслей, просто приятно проведем время. Когда еще в другой раз придется? Порой так не хватает женского общества...

— Если хотите знать мое мнение, товарищ капитан, — сказал Самохин, — я против размещения девушек на комендатуре. Вынужден, пока еще есть время, опротестовать вашу идею.

— Вот как? — вскинув на него сузившиеся глаза и мгновенно побледнев, сказал Ястребилов.

Оба напряженно молчали, наблюдая, как техник-интендант все еще продолжает свои упражнения с веником, стараясь поразить им какого-то невидимого врага.

— Товарищ Ковтун, что вы там делаете? — срывая на нем зло, с раздражением спросил Ястребилов.

— Товарищ капитан, — приняв стойку «смирно» и не выпуская веник из рук, с самым простодушным видом отозвался Ковтун, — и я ж нашему военврачу говорил: «Что ж вы делаете, Махмуд Байрамович? Смотрите, какая у вас пакость по всем углам лазит!» А он мне: «Ай, какая пакость? Кара-курт, говорит, среднеазиатский паучок такой». «Как, говорю, кара-курт? Вы что, смерти не боитесь?» А он, вы понимаете, товарищ капитан, отвечает: «Как не боюсь? Только дурак смерти не боится. А что делать? Самка, говорит, вывела кокон, а каракуртята, такие-сякие, поразбежались, никак их не соберу...»

???!!!

Самохин, затаив дыхание, ждал, что будет дальше. «Врет ведь треклятый Ковтун! — мелькнула мысль. — А вдруг — правда?»

Взбешенный Ястребилов сузившимися глазами в упор смотрел на техника-интенданта.

— Издеваетесь? Разыгрываете?

Ковтун с самым невинным и даже перепуганным видом похлопал белыми ресницами, прикрыл хитрые, блеснувшие лукавством глаза:

— Никак нет, товарищ капитан. Вот и Махмуд Байрамович подтвердит...

Он указал веником на возвращавшегося в свою комнату Байрамова, который конечно же слышал весь этот поклеп.

Ястребилов, бормоча ругательства, пулей проскочил мимо него во двор:

— Ноги моей больше здесь не будет!

Байрамов с негодованием воздел руки к небу. Некоторое время он не находил слов: дескать, никогда в жизни ни один паук, ни одна змея у меня никуда не девались. Потом махнул рукой и, хлопнув ладонью Ковтуна по плечу, затрясся от хохота:

— Ай, техник-интендант, ай, молодец! За это прощаю тебе даже ракетницу и сорок ракет, что ты мне в первый день службы подарил. Пойдем ко мне, дорогой! Этот замечательный день обязательно надо отметить! Товарищ старший политрук, к нам! Вы — тоже единомышленник! Можно сказать, участник событий.

— Я с удовольствием отметил бы в такой хорошей компании этот замечательный день, Махмуд Байрамович, — сказал Самохин. — Но хотел бы сначала услышать, как вами решена одна сложная медицинская проблема.

— Понимаю, понимаю, — отходя вместе с Самохиным в сторону и понижая голос, сказал Байрамов. — Вы имеете в виду доблестного защитника границы, симулирующего со вчерашнего вечера «острый» живот.

— Значит, ничего серьезного?

— Живот у него здоров, как у меня и у вас, вместе взятых. Правда, общая депрессия... Видимо, какой-то нервный шок... По складу — типичный меланхолик.

— Если это возможно, — сказал Самохин, — подержите его немного у себя, Махмуд Байрамович, полечите вот от этой самой депрессии с меланхолией. Очень важно, чтобы он успокоился и пришел в норму. Вы, очевидно, знаете, кое-кто возводит на него напраслину. Надо, чтобы он снова почувствовал себя человеком.

— Будем лечить. Сейчас поставлю свои банки-склянки на место, пойду еще раз посмотрю вашего Оразгельдыева.

— Ну вот и хорошо, Махмуд Байрамович, — повеселев, сказал Самохин. — До вашего прихода и я с ним двумя-тремя словами перекинусь.

В маленькой глинобитной пристройке, где помещалась санчасть, никого не было, даже санинструктора Скуратовича. Как говорил на боевых расчетах старший лейтенант Кайманов, больных быть не должно, потому что болеть некогда.

Оразгельдыев лежал на койке в трусах и майке, едва прикрыв ноги простыней и подложив руки под голову, то ли спал, то ли дремал.

Услышав, что кто-то вошел, открыл глаза, с неприязнью посмотрел на Самохина.

— Здравствуйте, Оразгельдыев, — сказал Андрей. — Как вы себя чувствуете?

И хотя сказал он это ровным, спокойным голосом, Оразгельдыева как будто кто ткнул раскаленным прутом.

Затравленно озираясь: не слышит ли кто его, глотая слова и захлебываясь, он заговорил вдруг с ненавистью на вполне понятном русском языке:

— Ходишь за мной, да? Отцу написал, да? Мучаешь, да? Зачем в Кара-Кумах нашел? Зачем сказал — сам посылал? Не хочу здесь! Ничего не хочу!

Он откинулся на подушку, зашелся в рыданиях, обхватив голову руками.

Самохин дал ему успокоиться, негромко сказал:

— Вы нездоровы, Оразгельдыев. Врач сказал — это от солнца. Полечитесь, вернетесь в строй. А насчет похода в пески, хоть у меня и была контузия, я точно помню: именно вам я давал задание пойти в Кара-Кумы и разведать, где находится стан Аббаса-Кули.

Оразгельдыев повернулся на койке, вскинул искаженное гримасой, залитое слезами лицо:

— Я знаю, где его стан? Ничего я не знаю! Ничего не хочу знать! Ничего не скажу!..

— Что, что здесь происходит? — послышался голос Байрамова.

В изолятор санчасти вошел врач комендатуры. С удивлением он остановился посреди комнаты, переводя взгляд с одного на другого.

— Истерика, — спокойно сказал Самохин. — Это уже по вашей части, Махмуд Байрамович.

Выйдя на порог санчасти, Андрей с удовлетворением отметил про себя, что за последнюю ночь Оразгельдыев сделал отличные успехи в русском языке: взял да и заговорил, а это уже кое-что да значило. Не ускользнула от внимания Андрея и реакция новобранца на упоминание политрука о своей фронтовой контузии. Почему бы не предположить, что старший политрук, получивший на фронте ранение в голову, и на самом деле не очень хорошо помнит, кому какое отдавал приказание? А раз так, значит, он и в самом деле думает, что именно Оразгельдыева посылал вместе с Амангельды в Кара-Кумы! Тогда и тревоги ли к чему.

Андрей был определенно доволен тем, что удалось «подкинуть» мысль о своей фронтовой контузии, доволен истерическим криком Оразгельдыева: сильные не кричат, крик — всегда слабость. Но, видно, день испытаний разного рода казусами для него сегодня только начинался.

Четким строевым шагом к нему подошел дежурный Сулейманов, приложив руку к козырьку фуражки, подчеркнуто официально доложил:

— Товарищ старший политрук, вас немедленно вызывает по телефону бригадный комиссар Ермолин.

«А Байрамов-то все-таки нажаловался», — подумал Андрей и с неудовольствием сказал об этом врачу: — Не думал я, Махмуд Байрамович, что вы так вот сразу и бригадному комиссару... Ни к чему ведь...

— Что вы, что вы? Даже в мыслях не было! — замахал на него руками Байрамов. — Это я вас только припугнул! А бригадному комиссару и не заикался.

— Тогда не знаю, в чем дело, — Андрей прошел в канцелярию, взял телефонную трубку, назвал себя: — Старший политрук Самохин слушает, товарищ бригадный комиссар.

— Как вы себя чувствуете, товарищ Самохин? Как ваша рука? Не слишком ли рано вышли из госпиталя?

«Точно! Доложил-таки Байрамов», — подумал Самохин.

— Вполне нормально себя чувствую, товарищ бригадный комиссар.

— Приступили к исполнению служебных обязанностей?

— Так точно, приступил.

— Надеюсь, ваш преждевременный выход не связан с происшествием? Помнится, как-то вы говорили о мере доверия и мере ответственности.

— Отлично помню, товарищ бригадный комиссар, не знаю только, почему вы мне об этом напоминаете?

— Потому, дорогой Андрей Петрович (чувствовалось, что Ермолин раздражен до предела), что у вас на комендатуре комсомольцы — пусть даже вольнонаемные, но это не снимает с вас ответственности — совершают над собой изуверские религиозные обряды, а вы ничего об этом не знаете! И я вам, а не вы мне об этом докладываете!

Андрей не стал оправдываться, говорить, что если что-то и произошло с комсомольцами, совершающими над собой изуверские обряды, то — за время его отсутствия, когда он пребывал в госпитале.

— Разрешите, товарищ бригадный комиссар, — сказал он, — я обо всем узнаю и вам доложу!

— Уж потрудитесь, Андрей Петрович. Очень жаль, что именно сегодня у вас произошел этот безобразнейший случай, когда вы еще не здоровы, но это не чьи-нибудь, а ваши просчеты в воспитательной работе. Доверия вам было достаточно, приходится напоминать и об ответственности.

Комиссар положил трубку. Самохин, теряясь в догадках, пожал плечами: «Какие изуверские обряды? Кто совершал? Какие комсомольцы?» Капитан Ястребилов ничего ему об этом не сказал. Кайманов куда-то ушел. Андрей решил спросить у старшины Галиева, может быть, еще и потому, что хотел встретиться с ним после всей этой истории с Оразгельдыевым.

Старшину он нашел в помещении казармы резервной заставы, где Галиев проверял вещевые мешки и боевое снаряжение пограничников.

Едва увидев Самохина, он подал команду «Смирно!», подошел строевым шагом и доложил, что «производит поверку личного имущества». Самохин сказал «Вольно», поздоровался со старшиной.

— Разрешите спросить, товарищ старший политрук?

— Да, пожалуйста, — так же официально ответил Самохин.

— Как себя чувствуете, товарищ старший политрук?

— Вполне нормально. У меня к вам вопрос, старшина.

— Слушаю вас, товарищ старший политрук.

— Бригадный комиссар Ермолин сейчас мне загадки загадывал, — сказал Андрей. — У вас, говорит, чп. Комсомольцы над собой изуверские обряды совершают. Может быть, вы в курсе дела?

— Так точно, в курсе, товарищ старший политрук, — сказал Галиев и как-то странно посмотрел на Самохина. — Старший лейтенант Кайманов уже там, пошел разбираться.

— А в чем все-таки дело?

— Наш новый переводчик Вареня´, товарищ старший политрук, по мусульманскому обряду женился. Все хотел по-своему повернуть, а тут его теща к стенке приперла, он и... — Галиев ребром ладони рассек воздух.

— Час от часу не легче. Где он сейчас?

— Да у своей Юлдуз.

Самохин задумался. Непонятно было одно: откуда все так быстро узнал комиссар Ермолин? Кто ему сообщил? Кто рассказал о Варене´ Галиеву?

Андрей спросил об этом старшину.

— Жена Фаиза сказала, — ответил Галиев. — Приходила к ней старуха Сюргуль вроде бы за солью, говорит: по всем аулам о нашем Варене´ молва пошла. Муллы, какие где остались, охрипли — так аллаха славят: неверный, мол, капыр, в истинную веру перешел, мусульманином стал.

— Да-а... — протянул Самохин. — Наделал дел...

— С Варене´й что сделаете? — поинтересовался Галиев.

— Наказать его следует. Но этим займутся сами комсомольцы. Надо только проверить, кто на случае с Варене´й политику строит, в теще ли все дело или есть кто посерьезнее?

— Но ведь, товарищ старший политрук, — словно испытывая Самохина, сказал Галиев, — Вареня´ у нас вольнонаемный, мусульманство принял не по убеждению, а по принуждению. Может, с ним так жестко и не надо?

— А в комсомольской организации он тоже вольнонаемный? Устав не для него писан? По-вашему, он и католичество вправе принять, а там его и римским папой изберут?

Галиеву эта мысль понравилась.

— А что, товарищ старший политрук, — сказал он, — из нашего Варени´ добрый римский папа выйдет. Зато все будут говорить: «На Даугане вырос».

— Вот именно. Честь и хвала замполиту и старшине, — закончил его мысль Самохин. — Скажите лучше, как этого мусульманина найти?

— Очень просто, товарищ старший политрук. Пойдете по улице, увидите с левой стороны побеленную мелом кибитку и такой же белый дувал. На дувале Вареня´ украинских петухов намалевал. Живописец!

Раздумывая о возможных последствиях столь необычного шага новоявленного переводчика, Самохин медленно шел по улице, присматриваясь к дувалам. Новое местожительство Варени он заметил издали: на побеленном мелом глинобитном заборе по обе стороны калитки были действительно намалеваны украинские рушники с развеселыми красными петухами. Видимо, против такого добавления к внешнему виду своего жилья хозяева дома не возражали.

Андрей постучал в калитку. Открыла пожилая туркменка в национальной одежде — халате темно-красных тонов. Из-под халата видны доходившие до щиколоток такие же темно-красные узкие штаны, искусно расшитые узорами. На голове накидка, рот закрывает платок-яшмак, глаза смотрят пытливо.

— Салям, баджи, — поздоровался Андрей. — Здесь живет переводчик Вареня´?

— Кто? — спросила туркменка и, догадавшись, о ком идет речь, закивала головой, жестом приглашая Самохина войти. Еще с порога Андрей услышал в доме знакомый голос старшего лейтенанта Кайманова.

Самохин откинул занавеску и, по обычаю сняв в коридорчике сапоги, в одних носках вошел в комнату.

У двери, тоже в одних носках, стоял Яков, разговаривая с молодой красавицей туркменкой, как догадался Самохин, женой Варени´ Юлдуз.

«Что говорить, — подумал Андрей, — ради своей суженой Вареня´ мог бы и не на такие жертвы пойти...»

Сквозь смуглый цвет лица Юлдуз проступал жаркий румянец. Черные живые глаза, изогнутые брови, белые ровные зубы, блеснувшие в улыбке румяных губ (яшмак не закрывал ее рта). Да! Вареню´ можно было понять... Но вместе с тем он, безусловно, заслуживал и наказания.

Юлдуз жестом пригласила начальников в комнату, оставив мужчин одних, с неподдельной грацией поклонилась и вышла.

Обычно резкий и решительный, Кайманов выглядел сейчас сбитым с толку. Увидев Самохина, он только руками развел:

— Ну что ты с ним будешь делать! А? Судить ведь сукиного сына надо, а по конституции имеет право свободы вероисповедания... Черт-те что! Да и здесь мы никакие не начальники, просто гости. Гость обязан уважать обычай хозяев.

Приход Андрея явно обрадовал Якова: дескать, ты замполит, ты и расхлебывай, мусульманство как раз по твоей части...

Андрей был согласен с Яковом, что надо быть весьма осмотрительным: оскорбить чем-то веру значило потерять доверие местного населения, потерпеть политический провал. Но и так оставлять дело нельзя. Пусть новобранец, пусть вольнонаемный, но, хорошенькая история — мусульманин с комсомольским билетом в кармане! А что можно предпринять сейчас? Немедленно?

Решив действовать по обстановке, оба вошли в комнату к Варене´.

Пол сплошь устлан коврами. Ковры на стенах, в углу помост, на помосте — гора подушек, там, очевидно, постели, накрытые одеялом. Посередине простенка разрисованный красным орнаментом сундук. Справа окно. Недалеко от входа железная печка, в открытую конфорку опущена тунча, в тунче кипит чай. Вареня´ лежит на самом почетном месте, обложенный подушками, укрытый простыней, в руках какая-то книга. Санинструктор Скуратович только что закончил перевязку, закрывает санитарную сумку, ворчит вполголоса: «Черт тебя догадал, не сам придумал...»

Увидев вошедших офицеров, принял стойку «смирно»:

— Разрешите доложить... Произвел перевязку... Только я за этого варвара отвечать не буду. Мало ему того, что натворил, еще и лечить не дает! Полюбуйтесь на него! Коран читает!

— Я тэбэ сюды не звав, лэчить нэ просыв. Яка кныга мени сподобаеться, таку и читаю, — отозвался из-под простыни Вареня´. — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! Здоровеньки булы, товарыщ старший политрук!

— Ты давай не расшаркивайся, слушай, что тебе санинструктор говорит, — одернул его Кайманов. Видно было, что Яков еще не решил, как ему разговаривать с Варене´й.

— Ну да! Слухай його! — заартачился тот. — Вин мени усю обедню сгэпцював. Мулла всэ, як треба, зробыв, а зараз жинка прыйдэ и скаже: «Не так!» Тоди шо ж мени ще ризать?

— Товарищ старший лейтенант, я больше не могу, — взмолился Скуратович, — разрешите мне уйти...

Кайманов отпустил его, некоторое время стоял перед Варене´й.

— Лежишь?..

— Та лэжу, товарищ старший лейтенант.

— Перевязанный?

— Эге ж... Скуратович, бисова невира, перевъязав.

— Еще и Коран читаешь?.

— А як же ж... Це мени мулла дав. Як шо я зараз мусульманин, повинен и Коран читать, и намаз[30] робыть.

— Ну что ты в него глаза пялишь? — разозлился Кайманов. — Смотришь в книгу — видишь фигу. На кой черт тебе этот Коран? Ни одной ведь арабской закорючки не знаешь!

— Як це я не розумию? Усэ розумию. Ось дэ напысано: «Обороты невирных капырив у свою виру, а як шо не захочуть, рубай их сокырой!» Страныця шоста сура пъятдесят девьята.

— Ишь ты, «рубай их сокырой»! Ты мне дурака не валяй! То он в магазине пьянство развел, на всю улицу орал, хану обещал черводара отпустить! А теперь еще и Коран?

— А вы на мэнэ нэ кричить. У комендатури — крычить, а у хати — не крычить. Тут я вам вже не Вареня´, а Курбан. А про капырив мени сам мулла прочитав, шоб я напамьять вывчив...

Кайманов и сам понимал, что не годится кричать в чужом доме, да еще на хозяина. Но ему все-таки не хотелось сдавать позиции.

Андрея не оставляло впечатление, что Вареня´ их просто разыгрывает, пытаясь прикрыть показной независимостью явное смущение. Надо было еще выяснить, кто этот мулла, который взял на себя обращение неверного капыра в истинную веру, да нет ли у этого муллы еще каких-нибудь советников...

В комнату, скромно опустив глаза, вошла Юлдуз, расстелила чистую салфетку на ковре перед ложем Варени´, принялась ставить посуду, раскладывать ложки.

При виде своей молодой жены новоявленный мусульманин расцвел такой радостью, что Кайманов и Самохин только молча переглянулись, а Самохин подумал: «Черт возьми, на такое дело тоже надо решиться».

Молчание затягивалось. Вареня´, делая вид, что углубился в чтение, раза два уже глянул на старшего политрука, ожидая, что еще он ему преподнесет.

— Жениться или не жениться, конечно, ваше право, — сказал Андрей, — но ведь не обязательно на такие меры идти. Могли бы и на своем настоять. Юлдуз — современная девушка, рот платком не закрывает, с мужчинами говорит, как равная...

— Колы б одна Юлдуз, — рассудительно возразил Вареня´. — Вона б в мэнэ через нидилю тикэ на украиньской мови розмовляла. А вы идить побалакайтэ со старой, ии матерью, тей шо вам як Серко зубы выскаляла...

Вареня´ изобразил для убедительности улыбку «старой», растянув рот и показав два ряда зубов: ровных и белых от неограниченного употребления фруктов. — Та ще й родни у тией видьмы, мабудь, цилых тры хутора... Тут не тэ шо у мусульманство, у туретчину перейдеш.

— Не хуторы, а аулы, Вареня´, — поправил его Самохин. — В Турции, кстати, исповедуют тоже ислам.

— Та и я кажу: аулив, — охотно согласился Вареня´. — Ну так шо ж мени було робыть? Га? А, думаю, хай будэ, як воны хочуть! Докы ж неженатым ходыть?

— Кто они? — спросил Самохин. — Нам со старшим лейтенантом тоже хотелось бы знать, кто тут у вас воду мутит.

— Я ж казав: цилых тры хутора, чи то аулив. Хиба ж усих позапоминаешь?

— Не хотите говорить, не надо, — сказал Самохин. — А за то, что мусульманство приняли, придется отвечать перед комсомольской организацией.

— Все одно отвечать, — отозвался Вареня´. — Так хочь женатым. Уси хлопци з жинками живуть, а я шо? У бога теля зъив, чи шо?

— У какого бога, Вареня´? У аллаха, что ли?

— Та, мабудь, зараз так. У аллаха... А зироньку мою Юлдуз я ж так люблю, так люблю, товарищ старший лейтенант, шо хай мэнэ хочь на кусочки порижуть, тике шоб, коли ризать будуть, вона на менэ своими чудовыми очамы дывылась...

В комнату вернулась Юлдуз, выставила роскошное по военному времени угощение: коурму, шурпу, жареную баранину на ребрышках и даже плов.

Посередине салфетки построились хороводом белые фарфоровые чайники с геок-чаем. Как завершение архитектурного ансамбля в центре появилась пол-литровая бутылка с прозрачной жидкостью.

Занавеска на входной двери откинулась, в комнату вошла еще одна женщина. Самохин узнал дочь Хейдара Дурсун. Вела она себя как-то странно, выглядела необычно. От угрюмоватого, испуганного выражения лица не осталось и следа. В нарядной, расшитой узорами темно-красной одежде, в тонком газовом шарфе, изящных чарыках, с насурмленными бровями, лицом, отбеленным каким-то тайным средством, Дурсун выглядела красавицей.

Приветливо улыбаясь, она поманила Андрея жестами, приглашая, очевидно, выйти в соседнюю комнату, повторяя при этом: «Бярикель, лечельник, бярикель», что означало — «Иди сюда, начальник, иди»...

Кайманов, взглянув на Андрея, ухмыльнулся:

— Ай да замполит, — вполголоса сказал он. — На твоем месте я бы тоже овечек не брал...

Андрей с досадой отмахнулся:

— Тебе все смешно...

— Какой там смех: зовут-то тебя, а не меня...

— Бярикель, лечельник, — явно недоумевая, повторила Дурсун. Пожав плечами, она отступила назад, выпустив из рук занавеску. Самохин перевел дух. Но как-то надо было выходить из положения. Видно, день чрезвычайных происшествий еще не закончился. Из соседней комнаты донесся голос старшины Галиева:

— Товарищ старший лейтенант Кайманов, вас просит к телефону полковник Артамонов!

Тут же Андрей услышал быстрый разговор, очевидно, по-туркменски (доносились возбужденные голоса старшины и Дурсун), затем — истошный женский крик.

Вслед за Каймановым Андрей выскочил в соседнюю комнату, увидел растерянное лицо Галиева, в гимнастерку которого двумя руками вцепилась Дурсун. С новым истошным воплем она рванула воротник старшины так сильно, что пуговицы горохом разлетелись во все стороны, а сам Галиев едва удержался, чтобы не упасть.

Со двора, что-то гомоня и выкрикивая, ввалилась в комнату толпа гостей, собравшихся, видимо, по случаю прихода пограничников.

Отскочив от Галиева, показывая на открытой ладони пуговицу с его гимнастерки, Дурсун продолжала кричать что-то такое, что вызывало глухой гнев у окружающих.

Она поворачивалась во все стороны, поднося чуть ли не к носу каждого вещественное доказательство — оторванную пуговицу, явно разжигая и без того накалившиеся страсти.

Андрей видел, как потемнело лицо Кайманова, но Яков пока не вмешивался, видимо что-то обдумывая.

Неподалеку от двери круг гостей расступился, в центре круга оказался чернобородый старик в тюбетейке и халате. Усевшись по-восточному прямо на ковер, он вытащил из-за отворота халата карандаш и лист бумаги из ученической тетради, положил его на услужливо поданную кем-то дощечку, отчетливо сказал по-русски:

— Сейчас будем писать протокол.

Опять поднялся шум. Андрей, остро наблюдая происходящее, уловил, что особенно стараются человек десять гостей, подступая к Галиеву с обвинениями и угрозами.

Юлдуз, нарушая обычай не спорить с мужчинами, тем более с гостями, яростно возражала им. Ее во весь голос звал из соседней комнаты приподнявшийся на своем ложе Вареня´, требуя объяснить, в чем причина шума.

— Спокойно, Амир, спокойно. Постарайся не дать себя спровоцировать, — вполголоса проговорил Кайманов. — Надо вызвать представителя власти, — громко заявил он. — Где башлык колхоза Алла Назар? Где председатель аулсовета? Как же вы пишете протокол, когда некому на нем печать поставить?

Кто-то моментально сбегал за Алла Назаром, тот, удивленный таким столпотворением, вошел, приветливо поздоровался с Каймановым и Самохиным, еще больше удивился, увидев на старшине гимнастерку без пуговиц, попросил объяснить, в чем дело.

— Вот эти уважаемые граждане утверждают, что старшина Галиев приставал к Дурсун, дочери Хейдара, — сказал Яков.

— Она на помощь звала, — послышался высокий голос писаря, уже закончившего писать протокол.

— Хорошо. Пусть подпишутся все, кто здесь есть, — сказал Кайманов. — А ты, Алла Назар, постарайся запомнить каждого, — добавил он. — Тебя, Дурсун-ханум, прошу к нам в комендатуру. Нам ведь тоже надо спокойно разобраться, что тут произошло.

Юлдуз с открытым лицом решительно вышла вперед, окинула всех гневным взглядом, сказала, обращаясь к Самохину:

— Я тоже с нею пойду, лечельник! — отыскала глазами в толпе мать, добавила: — Вместе пойдем!

...Допрос длился всего несколько минут. Красный, расшитый узорами платок закрывал нижнюю часть лица Дурсун. Черные глаза ее из-под темно-красной накидки в упор смотрели на Галиева; В глазах Дурсун жила такая фанатическая ненависть к старшине, что даже Андрею стало не по себе. «О взаимопонимании не может быть и речи, — подумал он. — Тем лучше, как сказал Яков, то, что Дурсун доверяет замполиту Самохину и ненавидит старшину Галиева — весьма кстати. Но еще неизвестно, как обернутся эти симпатии-антипатии».

Пока Самохин не вмешивался в разговор и только слушал, как вел беседу с женщинами старший лейтенант Кайманов. Первой Яков допрашивал тещу Варени´ — мать Юлдуз.

— Можешь ты подтвердить, что этот начальник словом или действием оскорбил Дурсун?

— Ай, ничего я не могу сказать, ничего не видела, в другой хонье была...

— Но если ты врешь, а за неправду аллах накажет? Как тогда? Будешь себя ругать: «Зачем рот опоганила ложью»? Болеть начнешь? В семье кто-нибудь умрет?

— Что ты пристал ко мне? Не видела я никого, ничего не могу сказать...

— Я могу. Я видела, — вмешалась Юлдуз. — Дурсун все врет. Она сама схватила старшину за рубашку.

— Теперь что скажешь, Дурсун-ханум? — спросил Яков. — Теперь ты должна сказать, кто тебя научил, кто собрал людей, кто придумал писать протокол?

— Ничего я вам не скажу! Никто меня не учил! Он на меня напал! Наши мужчины правильно написали протокол. Надо его прокурору послать!

— Ну что ж...

Кайманов замолчал, обдумывая ответ, затем сказал:

— Что ж, дорогая Дурсун, придется тебе у нас отдохнуть, пока не расскажешь все, как было. Отец у тебя к Аббасу-Кули сбежал, а ты здесь против нас воюешь. Нехорошо получается. Наверное, ты не сама такое придумала.

— Ничего не скажу.

— Ладно, отдохни, подумай еще, может быть, потом скажешь...

Кайманов отпустил домой Юлдуз и ее мать, вызвал Белоусова, приказал ему вместе с Изосимовым проводить Дурсун в дальнюю глинобитную пристройку, где была приготовлена ей комната для ареста.

Белоусов удивленно посмотрел на Кайманова, ничего не сказал, но, оставив земляка Изосимова на посту охранять Дурсун, вернулся, чтобы доложить свои сомнения.

— Товарищ старший лейтенант, мазанка эта для КПЗ никак не подходит: окно там, не то что Дурсун, а вам впору пролезть. Решетка еле держится.

— Не беспокойтесь, Белоусов. Можете быть свободным, — сказал Яков.

Когда Самохин и Кайманов остались одни, Яков снял телефонную трубку, доложил о последнем происшествии полковнику Артамонову.

— Все это хорошо, други мои, — отозвался полковник, — но придется вашей Дурсун день-другой поскучать, сейчас не до нее: ночью выезжаем к вам. Начинаем...

ГЛАВА 3. ПО ОБЕ СТОРОНЫ РУБЕЖА

Кайманов надел галоши, чтобы не поскользнуться на камнях, взял автомат, пистолет, две гранаты, по-пластунски подобрался к сопредельному посту, лег под самой верандой, сливаясь с глубокой тенью. Луна склонялась к западу, тень от вышки, все удлиняясь, поглощала один камень за другим, подползала к чахлому кусту верблюжьей колючки, который находился в нескольких метрах от Якова. Такой же куст маячил перед Яковом, когда он с отделением пограничников, Клычханом и двумя саперами подползал к заминированному ущелью Даш-Арасы´´. Клычхан сказал правду. Тайными тропами он провел Якова к самому ущелью, пограничники обезоружили охрану, перерезали провода связи, саперы обезвредили фугасы. Так же, без помех, разминировали и арочный мост. Охраны там не было почти никакой, если не считать немецких техников, дежуривших у адских машинок.

У обоих объектов остались замаскированные секреты — на случай, если немцам вздумается устроить проверку или послать смену.

Все было выполнено быстро и без помех. Настолько быстро, что Яков успел вернуться к началу операции.

Клычхан не соврал. Трудно было переоценить помощь, оказанную им, но Яков все же сомневался: слишком уж не вязался внешний облик курда с той ролью, которую он играл. Интуиция — не доказательство, но именно интуиция подсказывала Якову, что здесь, что-то не так. Размышления о Клычхане не давали ему покоя ночью, во время рейда. Клычхан занимал все его мысли и сейчас, когда он в последние минуты перед переходом лежал под верандой сопредельного погранпоста.

Луна все больше клонилась к закату. Наступала та предрассветная пора, когда ночь, теряя свою силу, стремится все укрыть покрывалами испарений, и темнота от этого становится как будто еще гуще.

Яков чувствовал коленями холод камней, на которых лежал, слышал, как шагают по веранде и вдоль стен поста двое часовых. Донесся телефонный звонок. Низкий голос, очевидно дежурного, ответил: «Все в порядке, никаких изменений нет». Раздался шум грузовой автомашины. Из кузова стали прыгать солдаты. Яков насчитал шестнадцать человек. Шум мотора больше не был слышен, значит, машина обратно не возвращалась — охрану поста усилили.

Старшина Галиев лежал в нескольких десятках метров от Якова, за ним, ближе к расположению наших частей, — капитан Ястребилов. Такая цепочка была организована для того, чтобы передавать начальнику войск донесения Кайманова.

Чувствуя, что от неудобного положения затекла нога, Яков пошевелился, зацепил какой-то камень. Камень отлетел в сторону, казалось, громом разорвал притаившуюся тишину.

Часовой услышал шум, подошел к перилам. Стоило ему опустить взгляд, он увидел бы Кайманова, лежащего под верандой в густой тени. Но часовой всматривался в сторону сопредельной стороны и Якова не видел. Кайманов осторожно посмотрел на светящийся циферблат часов. До пяти утра оставалось десять минут.

Выждав, когда часовой ушел с веранды, Яков, сдерживая дыхание, бесшумно подполз к Галиеву.

— Передай по цепи: части регулярной армии подтянуты к линии границы на нашем участке до батальона, на посту, кроме обычного гарнизона, взвод солдат. Из центра их запрашивают, как обстановка.

Так же бесшумно и осторожно Кайманов вернулся на свое место.

На заре все звуки разносятся в росистом воздухе особенно далеко. Посвист сычей, шелест травы, далекий цокот козьих копыт — все это было сейчас полно особого смысла, хотя ни один посторонний звук не нарушил обычную предутреннюю тишину, и в то же время Яков знал: множество людей и машин здесь рядом. Еще несколько мгновений — и все это двинется вперед...

В тишине резко прозвучала сигнальная пулеметная очередь, взревели моторы.

Кайманов вскочил на ноги, занес гранату:

— Бросай оружие! Сопротивление бесполезно! Выходи по одному!

Увидев, какая сила двинулась через границу, из поста стали выходить растерянные солдаты, некоторые в одном белье. Подбежав к раскрытой двери, Яков увидел перед собой сержанта с поднятыми руками, обыскал его. В кармане у сержанта маузер, патрон в патроннике. Вслед за Яковом в здание поста вбежали старшина Галиев, капитан Ястребилов. Вместе прошли на пункт связи. Кайманов снял трубку, несколько секунд слушал, затем ответил в трубку по-фарситски.

— Спрашивают, какое положение на границе, — обернувшись к Ястребилову, пояснил он. — Я им сказал, что сейчас узнаете...

По дороге один за другим с ревом проносятся грузовики с автоматчиками. На обочине остановилась «эмка» полковника Артамонова, присланная им в распоряжение офицеров комендатуры. Ястребилов и Кайманов с Галиевым втиснулись на сиденья, Гиви Гиргидава нажал на всю железку, пустился вдогонку за остальными, обогнал агитфургон майора Веретенникова, занял свое место в голове колонны машин, на которых форсировала рубеж комсомольская рота.

Вот и узкое глубокое ущелье Даш-Арасы´´! Здесь уже встречал колонну регулировщик с флажком — солдат из пограничного наряда. Путь свободен! Еще через некоторое время показался высокий арочный мост, сложенный из камня. Здесь тоже наша охрана.

Ястребилов и Кайманов спешили: в приграничном городке — штаб батальона, жандармы, полиция. Надо успеть захватить все это начальство, чтобы оно не вздумало проявить инициативу, не учинило бы кровопролитие. Кайманов посмотрел в заднее стекло, увидел сквозь завесу пыли мчавшуюся вслед за ними головную машину колонны. В кузове красноармейцы комсомольской роты. Над крышей кабины видны сосредоточенные молодые лица. Впереди на дороге появилась рослая фигура — Клычхан.

Гиви притормозил, свернул на обочину. Ястребилов распахнул дверцу, выскочил на дорогу, остановил колонну.

— Товарищ Кайманов, — распорядился он, — берите с собой Клычхана, Галиева, два отделения красноармейцев, садитесь в кузов головной машины. Ваша задача взять тепленькими начальника полиции и начальника жандармерии.

Кайманов, поднимаясь вслед за Клычханом в кузов машины, оглянулся по сторонам, нет ли засады, не подготовлена ли какая-нибудь ловушка? Но ничего подозрительного не заметил. Сам Клычхан выражал нетерпение.

Колонна уже мчалась по дороге, через несколько минут выскочила на окраину города.

Клычхан постучал ладонью по крыше кабины:

— Машины больше не надо! Пробежим дворами! Он словно нарочно показывал, как давно ждал этого часа, чтобы отомстить за своего загубленного брата Казанфара.

— Галиев, не отставать! — крикнул Кайманов старшине: он все еще не доверял своему проводнику. Галиев и пограничники едва поспевали за Каймановым и Клычханом. Они перелезли через какой-то дувал, несколько минут петляли по дворам, сопровождаемые лаем взбудораженных собак, неожиданно быстро попали на одну из центральных улиц.

Клычхан подбежал к калитке, проделанной в высоком дувале, окружавшем большой добротный дом. Кайманов подбежал вслед за ним, громко постучал, крикнул по-курдски: «Господин начальник полиции, быстро к господину коменданту!» Из-за высокого дувала женский голос ответил: «Ушел к начальнику почты».

Через несколько минут были у почты. Галиев разделил пограничников на группы, по два-три человека, занял всю улицу и соседние дворы, чтобы начальник полиции и начальник жандармерии не могли скрыться.

— Кара-Куш, сюда! — позвал Клычхан: Яков должен был признать, что без Клычхана они не нашли бы так скоро нужный им дом. Кайманов забарабанил в калитку.

— Кто?

— Господин комендант здесь?

— Да.

— Открывайте...

Все трое вскочили в дом.

Большая, просторная комната устлана коврами, с разложенными по всему полу мягкими подушками. На коврах, поджав ноги по-восточному, облокотившись на подушки, сидели несколько человек в хороших костюмах. Судя по всему, присутствующие здесь собрались в дорогу, но помешал завтрак. Любители вкусно поесть не могли отправиться в дальний путь, не выпив коньяку, не отведав душистого плова.

— Клычхан! — вполголоса сказал Кайманов. — Кажется, ты знаешь этих господ. Назови, кто перед нами. Этим ты еще раз нам поможешь.

— Да не наполнится родник моих глаз видом этих гиен, Кара-Куш! — воскликнул Клычхан. — Я действительно всех их очень хорошо знаю. И я назову тебе каждого! Такие, как они, горбан, пустили в нашу страну фашистских собак, они продали народ Гитлеру. Вот эти толстые животы, эти козлиные бороды...

Сверкая глазами и уперев руки в бока, он прошелся по кругу перед поднимавшимися перед ним господами.

— Вот начальник полиции, а это командир роты амние... Начальник охраны восточной дивизии... Начальник тайной полиции... Начальник таможни!

Перед пограничниками стояли дородные, богато одетые люди, все темноволосые и темноглазые, казалось, похожие друг на друга. В масштабах пограничного городка это были, очевидно, крупные фигуры.

Кайманов заметил, как толстяк с лицом духанщика, которого Клычхан назвал начальником тайной полиции, сделал движение к заднему карману. Он быстро и горячо заговорил по-фарситски, указывая на Клычхана. Яков, разобравший слова «красная собака», «предатель», видел, как у его проводника потемнели глаза. В мгновение ока Клычхан сбил «духанщика» с ног. Тот выхватил пистолет, но выстрелить не успел: точным ударом ноги Клычхан вышиб пистолет из его рук.

«Ого! — мысленно воскликнул Яков. — Для бывшего купца, нынешнего пролетария, что-то уж очень лихо».

— Всем сдать оружие!

Понимая, что сопротивление бесполезно, «отцы города» сложили на ковре, у ног пограничников, маузеры, вальтеры, кольты.

— Кара-Куш, — воскликнул Клычхан, — я с вами по всему городу пойду. Каждую собаку, что против народа шла, а теперь прячется от справедливого суда, из-под земли вырою, со дна колодца достану. Посмотришь, арбаб, все пойдут за нами. Народ натерпелся, пришла свобода!

— Вот что, Клычхан, — охладил его пыл Яков. — Мы не вмешиваемся во внутренние дела вашей страны, не собираемся навязывать советизацию, никого не собираемся трогать, за исключением тех, кто действовал против нас в сговоре с фашистскими агентами. Поэтому от лица командования приказываю тебе: ничего не предпринимай без разрешения советских военных властей. Иначе недолго и дров наломать.

— Хорошо, Кара-Куш! — вздохнув, отозвался Клычхан, хотя выслушал его с явным неудовольствием. — Тогда пойдем, я покажу тебе наш город, может быть, советским военным начальникам не помешает хорошо знать его...

Сдав задержанных в комендатуру, где уже распоряжался капитан Ястребилов, Кайманов, Клычхан и старшина Галиев пошли по тем самым улицам закордонного города, которые раньше Яков мог рассматривать лишь в бинокль или стереотрубу. На улицах и во дворах ни кустика, ни деревца. Все до предела накалено солнцем. Пыль. Жара. Мухи...

По главной улице, такой же пыльной и грязной, как и остальные, проходит столбовая дорога, забитая сейчас войсками и военной техникой. Несколько дорог-тропинок отходят в боковые переулки.

Жители отсиживаются в домах, только изредка встречаются бедняки, которые радостно кланяются, приветствуя советские войска. Город на солнцепеке, глинобитные дома террасами поднимаются по склону без особого порядка, лепятся к горе, словно птичьи гнезда. Да и город этот возник только потому, что проходит здесь торговый путь из одной страны в другую. Природными богатствами окрестности его не блещут.

Но Клычхан показывал этот маленький городишко так, как будто перед Каймановым была столица, хотя убожество и нищета смотрели из каждого двора. Свернув с пыльной и знойной улицы, Кайманов и его спутники попали в такие зловонные переулки, что, казалось, дышать там было совершенно нечем.

Мимо проехала «эмка» бригадного комиссара Ермолина, остановилась в нескольких шагах. Из «эмки», распахнув заднюю дверцу, выкатился Вареня´, обмундированный по случаю военных действий в пограничную форму, открыл переднюю дверцу машины, стал во фронт, пропуская мимо себя старшего политрука Самохина.

— Приветствую тебя, Андрей Петрович, — с удовольствием пожимая руку замполиту, сказал Кайманов. — Сегодня у нас и раненые в строю...

Неловко передвигавшийся Вареня´ сделал вид, что намек старшего лейтенанта его не касается, неожиданно для Кайманова щелкнул каблуками, гаркнул по-фельдфебельски:

— Здравия жилаю, товарыщ старший лейтенант!

— Здоров, здоров! Ишь как стараешься, — окинув его ироническим взглядом, сказал Яков. — Не иначе — перед единоверцами.

— Так точно, товарыщ старший лейтенант, перед единоплеменниками, — отрапортовал Вареня´.

— Вольно, вольно. Теперь и я вижу, добрый у нас пограничник Курбан-Вареня´. Далеко ли направляетесь?

— Едем помогать майору Веретенникову, — сказал Самохин. — Полковник Артамонов определил к нему нашего Вареню´ на стажировку под присмотр Сулейманова. Мне предписано срочно явиться в политотдел.

В это время по соседней улице, расположенной террасой выше, пропылила крытая агитмашина с кузовом-фургоном. В кабине — майор Веретенников, у открытой двери кузова — Сулейманов. Машина остановилась неподалеку, повернув динамики в сторону главной улицы.

— Вон твой объект службы. — Кайманов указал Варене´ на агитмашину. — Доложи майору как положено.

— Усэ будэ, як найкраще, — заверил его Вареня´. Лихо откозыряв, неуклюжей походкой направился к агитмашине.

— Боюсь, дали маху мы с этим Варене´й, — проводив его взглядом, сказал Кайманов. — Только из-за крайней нужды в кадрах такого лоботряса переводчиком взяли.

— Без него не обойтись, — отозвался Андрей. — Мне с населением беседовать, разъяснять политику, попробуй это сделать без Сулейманова или без Варени´. Сегодня в городе, завтра по окрестным аулам поедем...

— Вместе отправимся, — подхватил Кайманов. — Думаю, наш друг Клычхан тоже не откажется с нами поехать, — взглянув на внимательно слушавшего их курда, добавил он. Тот молча приблизился и, когда Яков перевел ему, о чем разговор, с готовностью закивал головой.

— Обязательно поедем! — сказал он. — Много людей соберем! Пусть все знают, что теперь дает нам Советская власть!

— Власть как была ваша, так и осталась ваша, — поправил его Кайманов. — Мы просто будем разъяснять людям, зачем пришли кызыл-аскеры.

С той стороны, где остановилась агитмашина, донесся знакомый голос Сулейманова, во много раз усиленный динамиком. Как пояснил Яков, Сулейманов передавал текст ноты Советского правительства Иранскому правительству, обращение советского командования к народу.

Самохин, откозыряв Якову, сел в «эмку», а Кайманов подумал, что обращение к народу передавалось, а самого народа пока что, за исключением шнырявших по улицам мальчишек, не было видно. Наверняка основательно поработала фашистская пропаганда. Надо было не только разъяснять смысл прихода советских войск, но и устранить то недоверие, которое породили гитлеровские наговоры.

«Эмка» скрылась за поворотом улицы. Кайманов с Галиевым и Клычханом направились дальше, отыскивая хотя бы одного человека, с кем можно было бы поговорить.

Снова потянулись пыльные окраины города, глинобитные кибитки, дувалы, тандыры в виде огромных, перевернутых вверх дном чугунов, с закопченной дыркой наверху — своеобразные приспособления для выпечки чурека — хлебных лепешек.

На одной из самых кривых улочек, такой, что и улицей ее не назовешь, все трое еще издали увидели вывешенный над убогой мазанкой красный флаг.

— А вот и живая, да еще революционно настроенная душа, товарищ старший лейтенант, — сказал Галиев. — Все-таки приятно видеть красный флаг в чужой стране.

Они остановились перед украшенной красным флагом кибиткой. На пыльной улице играли черные от загара и грязи мальчишки. Один из них, в самых ветхих лохмотьях, отличался от остальных синими, как васильки, глазами. Это было так необычно для жителей востока, что мальчик невольно обращал на себя внимание. Рядом с ним держался другой мальчишка, почище и получше одетый, видно, из более зажиточной семьи.

— Эй, огланжик, бярикель,[31] — позвал Кайманов, — идите сюда.

Он достал из кармана несколько карандашей и блокнот.

Мальчики мгновенно налетели со всех сторон, причем оказалось их гораздо больше, чем было на улице.

Кайманов раздал им карандаши, разделил бумагу из блокнота, потрепал по волосам мальчика с удивительными синими глазами.

— Как зовут?

— Усехон.

— Гуссейнхан, значит. Хорошее имя Гуссейнхан. Что ж, давай будем знакомиться...

Из кибитки вышел хозяин, видимо, отец синеглазого Гуссейнхана. Низко кланяясь и широко улыбаясь, он жестом пригласил гостей к себе в дом. Кайманов приветствовал его по-фарситски. Тот, услышав родной язык, обрадованно затараторил, воздевая руки к небу, благодаря аллаха, что он послал ему таких знатных гостей.

Яков слушал внимательно, стараясь не показать свое ироническое отношение к тому, что говорил отец синеглазого оглана.

Магазин этого торговца — кибитка, сложенная из сырца самана. Весь ассортимент товаров — три охапки сена, мешок древесного угля, вязанка дров. Хозяин, высушенный солнцем фарс в сомнительной чистоты рубахе, вылинявших домотканых штанах, расстелил в тени кибитки убогий коврик, на нем — салфетку, поставил тунчу — чайник, четыре пиалы для гостей.

Кайманов, нисколько не задумываясь, уселся по-восточному, приглашая Галиева и Клычхана последовать его примеру.

— Тебя как зовут? — спросил хозяина Яков.

— Ашир, джан горбан, да продлятся вечно дни твои, да будет блаженством жизнь твоих детей!

— Мы тоже от души желаем счастья тебе и твоей семье, — приветливо сказал Кайманов. И после перечня вопросов, предусмотренных этикетом, попросил: — Расскажи, как живешь, как идет торговля?

— Ай, плохо идет, — весьма польщенный вниманием советских военных, ответил Ашир.

— Хоть что-нибудь продал?

— Ай, никто ничего не покупает, особенно сегодня, ни одного человека нет.

— Зачем тогда время тратишь?

— Сижу, хоть на людей смотрю. Работы все равно нет никакой...

Глаза Ашира перебегали с одного русского на другого, несколько раз он взглянул на Клычхана так, будто силился вспомнить, где видел этого человека.

Кайманов рассмеялся:

— У тебя выходит, как у муллы Насреддина: купил яйца по копейке за штуку, сварил, покрасил, продал три яйца за две копейки, зато навар себе оставил. Зимой, наверное, мангал ставишь, уголек бросаешь, чай не пустой ведь, с сахаром пьешь?

— Ай, дугры, ай правильно, болья, болья, — согласился Ашир. Он был явно смущен убожеством своего магазина, а может быть, чем-то еще.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Галиев, — спросите его, почему на улицах никого нет?

Кайманов перевел вопрос. Ашир опустил голову, полуприкрыл глаза, развел руками. Взгляд его из-под опущенных век блеснул все тем же выражением хитрости и подобострастия.

— Неудобно говорить, — замялся он. — Ладно, скажу... В газетах писали, муллы говорили: «Советы всех будут убивать, все отбирать».

— Муллы ваши наврали, — заметил Яков, — и газеты врут. Кого увидишь, всем скажи: советские красноармейцы никому ничего плохого не сделают, а уж если кто вздумает взять что-нибудь без денег или поступит грубо, сразу сообщите любому начальнику.

— Правильно, горбан, очень правильно говоришь! — воскликнул Ашир. — Газеты наши писали: Гитлер взял Москву, а советские люди устроили в честь победителей той. Ай, как наврали муллы, как наврали газеты! Если такая армия к нам пришла, — значит, много еще сил у Советов!

— Ну вот видишь, как ты все верно понял, — рассмеялся Кайманов. Он перевел Галиеву слова Ашира.

— Красная Армия — великая армия! — воскликнул молчавший до этого Клычхан. — Ты должен всем так говорить! Скоро Гитлера будут возить в клетке и всем показывать. Муллы и баи наши хотели, чтобы мы с Гитлером шли, но мы пойдем с Советами!

— Ай, верные слова говоришь, добрый человек, — согласился Ашир, часто кивая головой, — да сопутствует тебе удача во всех твоих делах...

— Ай, горбан, — спросил Ашир, все так же заискивающе обращаясь к Кайманову, — скажи, на какие теперь деньги будем торговать, наши или советские?

— А вот слушай, — ответил Кайманов, подняв кверху палец: из-за ближайших кибиток доносился голос репродуктора с агитмашины.

— Слышишь, что говорят? — спросил Кайманов. — Никого и ничего Красная Армия трогать не будет; как торговали, так и торгуйте. Деньги были и будут ваши. Советское правительство от вас советские деньги принимать не будет. А вот еще: если даже найдутся такие несознательные люди, которые будут давать вам наши деньги, — не берите их. По всем вопросам, кто кого обидит или станет притеснять, обращайтесь в советскую военную комендатуру.

Несмотря на то что слова его были самые утешительные, Яков заметил, что новый их знакомый Ашир вдруг в одну секунду словно остолбенел. Выпучив глаза, он так уставился на Клычхана, как будто только сейчас его увидел. Несколько секунд Ашир не мог вымолвить ни слова. Тонкая струйка пота, мгновенно выступившего на темном виске, медленно сбежала к подбородку. Якову показалось, что он увидел, как в глазах Клычхана мелькнула досада, но тот ничем не выдал себя, только с удивлением вскинул брови, давая понять, что не все понимает в радиопередаче. В следующую минуту справился со своим волнением и Ашир.

— Хорошие слова железное горло говорит, — пробормотал он смущенно, — только не очень понятные.

Кайманов насторожился:

— Пойдем-ка, старшина. Спасибо тебе, Ашир, за угощение. Клычхан, пойдем с нами...

На лице Клычхана появилась едва заметная усмешка, которая не ускользнула от внимания Якова.

— Что такое, что случилось, товарищ старший лейтенант? — удивленный таким поспешным уходом, спросил Галиев.

— Диктор отсебятину порет. Пахнет скандалом! Они побежали по узкому переулку к центральной улице, неподалеку от которой стояла агитмашина под охраной двух часовых.

У приемопередатчика сидел незнакомый дежурный радист, рядом — майор Веретенников. Перед микрофоном — круглый и приземистый, в новом, топорщившемся на нем обмундировании — переводчик Дауганской комендатуры Вареня´. Кайманов без предупреждения отстранил его от передатчика, взял микрофон, стал говорить на фарситском языке, спокойно и размеренно переводя тот текст, который лежал перед ним на столе. Клычхан, остававшийся у двери, попросил:

— Разреши, арбаб, мне по радио сказать, ручаюсь, будешь доволен.

Яков колебался всего секунду, посмотрел на Веретенникова:

— Давайте, только не больше двух минут. Клычхан взял микрофон. С напряженным вниманием следил Кайманов за каждым его словом, но курд говорил не больше двух минут и сказал именно то, что нужно.

— Вот это толково, немного и достаточно, в самую точку, — одобрил Кайманов после того, как дежурный радист выключил передатчик.

В открытую дверь Яков увидел бегущего к машине Сулейманова, в дальнем конце улицы показавшуюся из-за поворота «эмку» политотдела.

— А вам, товарищ Вареня´, придется отвечать за ваше самоуправство по всей строгости военного времени, — добавил Яков. — Отправляйтесь на Дауганскую комендатуру, ждите распоряжений.

— А шо я такэ зробыв? Я ж им усю правду сказав, — заартачился Вареня´. Плотный и круглолицый, с короткой шеей и короткими руками, выглядел он весьма внушительно. После рейда в пустыню на мотоцикле лицо его еще больше оплыло и припухло: нос сливой, глаза — щелочки, брови — точно два мохнатых шмеля, сами шевелятся. Договорить ему не пришлось: в машину уже поднимался бригадный комиссар Ермолин в сопровождении Сулейманова. Кайманов подал команду «Смирно», доложил о происшествии.

— Кто вел передачу до вас, товарищ Кайманов?

— Новый переводчик Дауганской комендатуры красноармеец Вареня´, товарищ бригадный комиссар.

— Что вы передавали, товарищ Вареня´?

— Тэ, що напысано, тэ и передавав.

— Разрешите, товарищ бригадный комиссар, — вмешался Кайманов. — Сначала он передавал текст обращения, а потом свой собственный. У вас тут, говорит, контрабандистов половина, если не прижмете их к ногтю, мы сами возьмемся...

— Так то ж свята правда, товарищ бригадный комиссар! — воскликнул Вареня´. — Я ж хотив, шоб воны хочь трохи нас боялысь...

— Старший лейтенант, сделайте выводы. На вашего переводчика за самоуправство наложить взыскание. Его стажировку — под вашу личную ответственность. С этим все. Завтра утром отправляйтесь с группой пропагандистов по аулам разъяснять ноту Советского правительства. Постарайтесь установить контакты с населением в целях предотвращения организации диверсионных групп. Вас, — обернулся он к Клычхану, — от командования благодарю. Сегодня вы оказали нам еще одну услугу.

Комиссар вышел. Невысокий и полный, он, видимо, больше других страдал от жары, но виду не подавал, хотя у него, так же как и у многих красноармейцев, гимнастерка на спине темнела от пота.

С дальней окраины города донеслась беспорядочная стрельба. Все прислушались. По улице кто-то скакал наметом. К агитмашине подлетел верховой в пограничной форме, одним махом спешился, как штык встал перед комиссаром. Яков узнал младшего сержанта Белоусова.

— Товарищ бригадный комиссар, разрешите обратиться к старшему лейтенанту.

— Обращайтесь. А что, собственно, стряслось?

— Разрешите вслух?

Ермолин посмотрел на Кайманова, тот едва заметно пожал плечами:

— Разрешаю.

— Товарищ бригадный комиссар! Неизвестные бандиты обстреляли зажигательными пулями трофейный склад с товарами, бросили несколько гранат. Склад загорелся. Капитан Ястребилов выехал на место с маневренной группой. Вам, товарищ старший лейтенант Кайманов, приказано со взводом резервной заставы блокировать бандитов со стороны гор, чтоб не ушли в глубь страны. Взвод выслан вслед за мной.

Слушая донесение Белоусова, Яков видел, что Клычхан вел себя так, как будто ни слова не понимал по-русски: перебегал взглядом с Ермолина на Белоусова, с напряжением смотрел в лицо Кайманову.

Стрельба в районе склада не прекращалась.

— Горбан! — воскликнул Клычхан по-курдски. — Я понял, о чем говорит ваш кызыл-аскер. Я знаю, где эта стрельба. Бандиты напали на склад! Едем! Я знаю, как туда проехать скорей. Прикажи дать мне коня!

Вслед за Белоусовым размашистой рысью подлетел к агитмашине взвод пограничников, присланный Ястребиловым. Садясь на коня, Яков отметил, что Клычхан заинтересовался поджогом, обрадовался, когда нашелся конь и для него. Вскочив в седло, Клычхан точно указал направление и повел отряд кратчайшим путем, что, стараясь быть беспристрастным, тоже отметил про себя Кайманов.

Выехав за окраину города, они увидели огромную территорию склада, спрятанного среди гор. Шерсть и хлопок в тюках, штабеля ящиков, очевидно, с урюком, сабзой и биданой, еще какие-то упаковки, собранные здесь в огромных количествах для отправки в Германию, — все это было затянуто сейчас дымом. Несколько человек сбивали пламя огнетушителями, но в двух или трех местах огонь не сдавался: дым поднимался к небу густым столбом. За дымом — цепочка пограничников, заняв позиции на пологом склоне сопки, вела частую перестрелку с поджигателями, отходившими в сторону границы. С той стороны, куда вышел взвод под командованием Кайманова, не было ни пограничников, ни бандитов. Яков сначала заподозрил, что Клычхан нарочно сюда их вывел, чтобы прибывшее подкрепление не повлияло на соотношение сил, но потом понял, что именно эти позиции предписывал ему занять Ястребилов. Почему? Может быть, потому, что действительно опасался отхода бандитов в глубь страны, а скорее всего потому, что ни с кем не хотел делить лавры победы.

— Смотри, Кара-Куш! — протягивая руку в сторону склада, воскликнул Клычхан. — Если бы не вы, десятки таких складов ушли бы в Германию. Я буду до конца своих дней рассказывать своим соотечественникам о великих Советах, открывших окна солнца и родники влаги в аулы нашей жизни.

Кайманов послал Белоусова с донесением к капитану, что группа, прибывшая как заслон, заняла указанную комендантом позицию, расположил своих бойцов по гребню сопки, полукольцом закрывавшей котловину, только после этого ответил Клычхану, которого продолжал держать возле себя.

— Ты очень хорошо сказал, джан Клычхан! Завтра мы начинаем большую поездку по окрестным аулам с обращением Советского правительства к иранскому народу. Будем благодарить тебя, если поедешь с нами. Одно слово соотечественника, сказанное в нашу пользу, может оказаться сильнее десяти слов советских военных начальников!

— Арбаб! — с пафосом ответил на его речь Клычхан. — Я все сделаю, чтобы помочь Советам. Каждое слово в пользу Красной Армии, это — слово против моих врагов, погубивших брата Казанфара! Прикажи дать мне какую-нибудь бумагу, чтоб ваши солдаты меня к вам пропускали. — Заметив, что Яков не отреагировал на его просьбу, Клычхан добавил: — Прости, Кара-Куш! Я опять назвал тебя «господин». Я хочу сказать тебе «товарищ»...

— Это ты очень хорошо сказал! Замечательно сказал! — с неменьшим пафосом отозвался Яков, а сам подумал: «Еще надо смотреть и смотреть, какой ты товарищ...»

Сбивало с толку то, что Клычхан действительно оказывал услугу за услугой по самому большому счету: переход через границу с целью предупредить о заминированной дороге на арочном мосту и в ущелье Даш-Арасы´´, ночной рейд при переходе войск и разминирование этих объектов, успешный бросок в сопредельный город с целью нейтрализовать действия начальника полиции и начальника жандармерии, выступление по радио и бросок заслона пограничников к складу в точно назначенное место — все это факты немалой помощи, оказанной одним человеком. Друг ли он? Или ведет настолько крупную игру, что все перечисленное — мелочь по сравнению с его конечными целями? А если игру, то какую? Что он хочет выиграть? Случайно или не случайно Клычхан вывел его группу точно в этот район, какой предписывал капитан Ястребилов? А если не случайно, значит, Клычхан знает русский язык и скрывает это? Если оказал столько услуг русским военным, зачем ему скрывать знание языка?.. Где сейчас Хейдар? Что ему удалось сделать? Связан ли Клычхан с Белухиным или действует самостоятельно, и почему он, Яков, несмотря на все заслуги Клычхана, так упорно ему не доверяет, связывает его в мыслях с Белухиным?

Все это не давало покоя Кайманову, тем более что сейчас было время о многом подумать. Они лежали на гребне сопки, полукольцом охватывавшей склад, и наблюдали, как пожарная команда все еще боролась с огнем, растаскивая длинными крючьями из проволоки тюки с шерстью и хлопком, деревянные ящики, вспыхивающие как порох. Бандиты сжечь склад не смогли, но ущерб нанесли немалый.

Так прошло около двух часов. Перестрелка давно стихла, скрылись из виду и пограничники, теснившие бандитов к нашей границе. Клычхан лежал рядом с Яковом, о чем-то задумавшись, покусывая сухую травинку, острым взглядом окидывал раскинувшуюся перед ними панораму. Кайманов не мешал ему. Неизвестно, по каким ассоциациям перед ним всплыла врезавшаяся в память картина: в такой же долине, на роскошных высокогорных лугах Асульмы, — шеренга косарей, на дальнем пологом склоне работает сенокосилка, пахнет разнотравьем, над головой нещадно палит солнце. Из-за склона горы с веселыми и трескучими раскатами грома выползает сизая грозовая туча. Вспыхивает молния, мертвенно бледным светом заливает долину, два стога в конце ее, тонкий, словно точеный искусным мастером, силуэт всадницы — Светланы Карачун, врача, жены начальника заставы, приехавшей к заболевшему вдруг косарю Мамеду Мамедову.

Видение возникло перед Яковом и пропало, снова перед ним задымленная котловина в горах, в центре которой огромный склад с иранскими товарами, где команды красноармейцев приводят все в порядок после пожара. Неподалеку на дороге, подходившей к складу, показалась «эмка», которая, свернув в сторону позиций Кайманова, еще несколько десятков метров проехала по бездорожью, затем остановилась. Из машины выскочил на каменистый склон Гиви Гиргидава, издали крикнул: «Товарищ старший лейтенант Кайманов! Срочно в комендатуру города к полковнику Артамонову. Полковник меня за вами послал!» Яков оставил вместо себя сержанта Гамезу и, приказав ему все-таки глядеть в оба, сам вместе с Клычханом спустился к машине.

Через несколько минут Яков был уже у глинобитного здания иранской комендатуры, занятой советскими пограничниками. Оставив Клычхана в комнате дежурного, вошел в кабинет коменданта, где нетерпеливо прохаживался в окружении нескольких связистов с полевыми телефонами начальник дауганского отряда полковник Артамонов.

— Товарищ полковник, по вашему приказанию...

— Вольно, вольно, — остановил его Аким Спиридонович. — Знаю, что оторвал тебя от выполнения боевой задачи, но там и без тебя справятся, а у Ястребилова пока что не выходит. След довел его группу до Сухой арчи на участке лейтенанта Дзюбы и пропал. Придется ехать тебе на место и там разбираться. Дзюба должен сейчас позвонить...

Как по заказу, в ту же минуту загнусавил зуммер полевого телефона. Связист снял трубку, назвал свои позывные, передал трубку Кайманову. Яков услышал спокойный, неторопливый голос лейтенанта Дзюбы.

— Товарищ полковник... — начал было тот официально. Яков назвал себя, поторопил Степана с докладом.

— Яш, ты? — обрадованно воскликнул Дзюба. — Понимаешь, остановились в районе Сухой арчи. Довели след до арыка и больше нет его, застряли у дороги. Капитан Ястребилов ругается, а толку чуть. Что дальше делать — не знаем, ждем вас.

— Хорошо, сейчас приедем, — ответил Кайманов. Полковник уже торопил его:

— Давай, скорей Яков Григорьевич, каждая минута дорога!

Спустя полчаса прибыли на место. Движение грузовых машин сотрясало воздух гулом моторов. Неподалеку вдоль дороги протекал арык, ближе к сопкам тянулась цепочка кяризов — сухих колодцев, соединенных подземной галереей, по дну которой тонким ручейком течет вода. Капитан Ястребилов рассредоточил пограничников заставы и своего отряда на всем видимом пространстве и теперь расхаживал по дороге в ожидании прибытия полковника. При виде Кайманова капитан нахмурился, но начальнику отряда отрапортовал лихо, тут же высказав свои предположения:

— Они могли уйти по арыку, товарищ полковник, или до обочине шоссе, — Что скажешь, Яков Григорьевич? — обращаясь к Кайманову, спросил полковник.

Яков прошел вдоль арыка, вышел на обочину дороги. Метров двести прошагал в одну сторону, затем в другую, вернулся.

— По арыку исключено, товарищ полковник, — сказал он. — В воде зеленый мох не потревожен, нити водорослей целы. Искать надо вон там. — Он указал на вытянувшиеся цепочкой на расстоянии десяти-пятнадцати метров друг от друга колодцы. У каждого колодца уже было выставлено Ястребиловым на всякий случай по два пограничника.

Кайманов знал, что в третьем колодце в результате обвала образовалась ниша. В этой нише, если спуститься вниз, можно укрыться от обстрела. Но кто поручится, что не в ней отсиживаются бандиты?

— Товарищ полковник, я уже распорядился приготовить дымовые шашки, — доложил Ястребилов. — Предлагаю выкуривать...

— Не надо никаких дымовых шашек, — сказал Кайманов. — Кяриз тянется на полкилометра, сколько же шашек надо? Разрешите, товарищ полковник?

Яков снял гимнастерку, чтобы не запачкать в колодце, взял две гранаты, сунул за пояс пистолет, обвязал вокруг груди веревку и направился к третьему колодцу.

— Яша, что делаешь? Ведь убьют! — вполголоса проговорил Дзюба.

— Ладно, Степан, все будет в порядке, есть тут один секрет...

Яков спрыгнул в колодец, вслед посыпалась сухая земля. Метнулся в сторону и не ошибся: именно здесь была ниша, в которой можно укрыться. На его счастье, в нише бандитов не было. Прислушался: в кяризах гробовая тишина. Справа — темный зев галереи, за которой в пяти-семи метрах должен быть другой колодец.

— Эй, — крикнул Яков, — выходи по одному!

В ответ секундное молчание, затем испытующий голос:

— Ёшка, ту?

— Я, я! Вот он я! Не выйдете, бросаю гранату.

— Не надо бросать гранату, — ответил все тот же голос. — Сейчас вылезем.

Яков стал в нишу, крикнул наверх в отверстие колодца:

— Передайте по цепи, чтобы не стреляли.

Мимо него прошли и поднялись наверх восемь человек, темнолицые, худощавые, в высоких бараньих шапках, с ярко блестевшими в полутьме белками глаз. У последнего Яков спросил:

— Все?

Тот повернул к нему темное лицо, с густыми, сросшимися над переносицей бровями, ответил:

— Все. Больше нету.

Вслед за ним вылез на поверхность и сам Яков, вытащил из гранат запалы, гранаты передал стоявшему поблизости солдату, обратился к человеку со сросшимися бровями:

— Кто такие?

— Йоловчи — странники.

— Кто главарь? Где Аббас-Кули?

— Ешка! Мы врать не будем. Еще когда сидели в кяризах, решили: ай, думаем, отсидим срок, зато живы будем. С Аббасом-Кули останемся, все в черных песках под пулями ляжем. Если б мы знали, где Аббас-Кули, мы бы сказали. Но мы не знаем. Последний раз видели его вместе со старым Хейдаром. Потом к нему приезжал в Кара-Кумы беловолосый горбан, все трое вместе ушли в пески.

— А как вы по эту сторону границы оказались?

— Жарко стало в Кара-Кумах. Добрые люди через гулили провели. Будешь спрашивать, где перешли, не скажем, ночью не было видно, не вспомним.

— Ничего, вспомните. Жить захотите — все вспомните, — пообещал Яков.

— Мы люди подневольные. Нам так же говорил светловолосый горбан: спалите склад, каждый получит по целой тюбетейке риалов. Поймают — не признавайтесь, кто вас послал. Если хотите жить — молчите, когда вас будут пытать Советы. Но мы теперь знаем, Советы не пытают и не бьют. Мы все скажем...

— Отправляйте их к следователю комендатуры, — распорядился полковник. Машина с задержанными и конвоирами тронулась с места и, набирая скорость, покатила в сторону Даугана. Полковник, глядя ей вслед, сказал:

— А ведь белобрысых среди фарсов и курдов я что-то не наблюдал. А? Редкая масть для местных...

— Я бы, товарищ полковник, проверил, где был во время операции в песках наш лучший друг Клычхан, — сказал Яков.

— Нечего выдумывать! — неожиданно резко сказал Ястребилов. — Вам, старший лейтенант, уже мерещится в каждом порядочном человеке бандит. Таким людям, как Клычхан, надо верить.

— Поверим и проверим, — сказал словно бы для себя самого полковник. — Как себя чувствует у нас в гостях прекрасная Дурсун?

— Бунтует, товарищ полковник, требует отпустить ее домой.

— Ладно, отпустим. Что слышно о Хейдаре?

— Ни слуху, ни духу.

— Вполне логично... Время отправлять к нему связного.

ГЛАВА 4. ОРАЗГЕЛЬДЫЕВ

Самохин мог бы вернуться на Дауган с любой попутной машиной. Немало их мчалось и в обратном направлении, в сторону нашей границы. Но он решил проделать этот путь верхом в сопровождении коновода Оразгельдыева, с которым у него никак не получался разговор «по душам».

По просьбе замполита Махмуд Байрамов объяснил «больному», что дело у него пошло на поправку, признав его «ограниченно годным», вернул в строй: комендатура принимала участие в операции по переходу наших войск в Иран, каждый боец, способный носить оружие, был на счету.

Выйдя из машины у комендатуры, Андрей еще издали увидел своего карего, с белой звездочкой Шайтана, а рядом с ним — серого в яблоках Репса, коня Оразгельдыева.

Приняв рапорт писаря Остапчука, дежурившего в комендатуре, Самохин приказал вызвать к нему своего коновода.

— Разрешите доложить, товарищ старший политрук, — сказал дежурный. — Вашего коновода Оразгельдыева из дома не выгонишь, забился в темный чулан и сидит. Одно бормочет: «Моя больной». Я ему: «Врач выписал, значит, не больной». А он мне: «Все равно больной». Носа на улицу не кажет, коней не убирает, корму не задает. Поить — и то без него поили.

— Ладно, Остапчук, не будем излишне строги. Оразгельдыев на самом деле больной. Его только из-за военных действий выписали раньше времени.

— Какой он больной, товарищ старший политрук? По два обеда съедает. Вы вон раненый из госпиталя ушли, руку носите на перевязи. А он? Здоровый, а все норовит в санчасть. Симулянт он, а не больной.

— Что уж вы так навалились на него, Остапчук? Мы ведь с вами не врачи. Может, у него как раз и болезнь такая, с повышенным аппетитом? Зовите-ка его сюда, надо ехать.

Остапчук с явным неодобрением посмотрел на Самохина и отправился звать Оразгельдыева.

Спустя несколько минут тот появился на пороге комендатуры, щурясь от яркого света, настороженно оглядываясь по сторонам. Увидев замполита, немного изменился в лице, но постарался справиться с волнением. Вскинув руку к фуражке и слегка качнувшись в сторону, пробормотал невнятно: «По вашему приказанию прибыл».

— Здравствуйте, товарищ Оразгельдыев, — сказал Самохин. — Седлайте Шайтана и Репса, едем на Дауган.

Оразгельдыев все так же, словно отмахиваясь, вскинул руку к фуражке, повернулся налево кругом, едва не потеряв при этом равновесие, направился к лошадям. Всем своим видом он выражал тоскливую обреченность. «Вот и разговори такого... А разговорить непременно надо», — глядя ему вслед, подумал Андрей.

Спустя десять-пятнадцать минут они выехали за город, пустив лошадей шагом по конной тропе, придерживаясь наветренной стороны шоссейной дороги, чтобы не глотать пыль.

Взглянув на своего коновода, ехавшего рядом и немного позади, Андрей увидел в его лице все то же тоскливое ожидание беды, но про себя отметил, что в глазах Оразгельдыева появилось нечто новое, как будто он хотел что-то спросить и никак не решался. Думал ли Самохин, что Оразу ничего не стоит снять с плеча карабин и выстрелить в спину? Конечно, думал.

Но у Оразгельдыева не должно быть даже тени подозрения, что он так думает. Не срывай плод незрелым — этого правила в подобных трудных случаях придерживался Андрей. А кто мог поручиться, что «плод» созреет, не станет червивой кислой падалицей.

Под мерную поступь Шайтана Самохин стал думать о том, что в политотделе, видимо, предстоит серьезный разговор. Из короткой беседы в машине с бригадным комиссаром, с которым он ехал до комендатуры, Андрей уже знал, о чем пойдет речь. Как скажется на общем ходе войны молниеносный переход через границу целой армии советских войск.

Побывав в первых боях, испытав на себе мощь германской военной машины, Самохин отлично понимал, насколько сейчас велико значение самой возможности противостоять врагу. Ленинград почти полностью окружен, гитлеровские полчища рвутся к Москве, но отчаянное сопротивление советских войск восточнее Минска позволило выиграть время для организации обороны под Смоленском.

Андрей хотел бы сейчас быть там, на подступах к столице, но в то же время он отлично понимал, какое значение имел приход советских войск на территорию Ирана: каждый, даже самый темный курд или фарс, делал справедливый вывод: если такая армия пришла сюда, значит, еще много сил у Советов. Понимали это, очевидно, и правители соседних, пока что нейтральных стран.

По иранскому календарю шел месяц Шахривар тысяча триста двадцатого года. Начавшиеся события уже получили названия «шахриварских». Они означали не завершение, а лишь начало самой ожесточенной борьбы на этом участке. В период подготовки фашистского путча в Иране, который удалось предотвратить вводом наших войск, в Берлине была создана специальная группа видных иранских профашистов для связи с заброшенными сюда германскими агентами.

Один из руководителей этой группы — родной брат главы иранского племени кашкайцев Насыра Кашкаи. Эта берлинская группа сейчас непрерывно сносится с Тегераном по радио, получает нужные сведения, дает инструкции, пытается организовывать банды, расширяет агентурную сеть. По неполным данным, здесь уже действуют четыре с лишним тысячи опытных гитлеровских разведчиков, агентов гестапо, представителей пропагандистского аппарата Геббельса. Все они теперь, уйдя в подполье, будут сопротивляться еще яростнее, вовлекая все новых, одурманенных пропагандой людей в свою борьбу.

Молодой туркмен Оразгельдыев, видимо, оказался близким (скорей всего, по родственным связям) к действующему на дауганском участке Клычхану, приспешнику известных фашистских главарей — Франца Мейера, «Белухина», Мелек-Манура.

Он, замполит Самохин, должен оторвать Оразгельдыева от Клычхана, узнать, какая Оразу определена роль в этой игре, что он знает, с кем связан, что, в конце концов, сказал ему, нарушив нашу границу, Клычхан. Почему пошел он через рубеж именно тогда, когда в наряде был Оразгельдыев? Чтобы узнать все это, необходимо время, а его нет. В том состоянии отчаяния, в каком Оразгельдыев кричал: «Ходишь за мной, да? Мучаешь, да? Отцу написал, да?» — он и сейчас, видимо, готов на самые необдуманные крайности. Как найти к нему путь, завоевать доверие, помочь победить страх, Самохин не знал.

Все это быстро проносилось в голове Андрея, но внешне он ничем не выдавал своего состояния, демонстрируя своему коноводу абсолютное спокойствие духа. Придерживая здоровой рукой поводья, предоставив Шайтану самому выбирать дорогу, Самохин с невозмутимым видом покачивался в седле в такт мерному шагу коня, временами оборачиваясь, чтобы посмотреть, не отстал ли молодой солдат на своем Репсе, не случилось ли что с ним?

Вот и ущелье Даш-Арасы´´ — высокая скала, словно рассеченная надвое узким коридором, по дну которого проходит шоссе. От скалы уже протянулась в долину густая предвечерняя тень.

Неподалеку от входа в ущелье виднеется небольшой клочок зеленой травы, несколько кустов, над которыми раскинула ветви темно-зеленая арча. Там родник, самое удобное место для привала, где можно хоть немного переждать, пока спадет дневная жара.

Сойдя с коня и передав Шайтана попечениям Оразгельдыева (раненая рука не давала ему самому снять уздечку, отпустить подпругу), Андрей захватил свою полевую сумку, сел в тени арчи, неподалеку от родника, где, видимо, останавливались на отдых многие проходившие по этой дороге путники.

Оразгельдыев отпустил подпруги лошадям, напоил из брезентового ведра. Тем временем Самохин разложил на траве небогатые продовольственные запасы, подождал коновода. Тот подошел с двумя флягами в руках.

Андрей взял свою, отпил несколько глотков свежей родниковой воды. Поблагодарив Оразгельдыева кивком головы, он жестом предложил ему сесть рядом, протянул кусок хлеба с коурмой, жареной по-местному в собственном жире бараниной. Некоторое время оба молча пережевывали покрытые застывшим салом кусочки мяса с чуреком, запивали холодной водой.

Из ущелья все выезжали и выезжали машины, пылили по дороге, скрываясь вдали. Военные регулировщики временами останавливали движение через ущелье, пропускали в теснину между скалами повозки, небольшие караваны, всадников на ишаках и лошадях, группы красноармейцев, идущих к советской границе. Когда снова открыли движение в сторону иранского города, из теснины показалось стадо. Впереди шли быки и коровы с телятами. За ними сплошным потоком — серые от пыли овцы.

Но вот от стада отделился черный с белыми боками теленок, задрав хвост, понесся нелепыми прыжками к пасшимся неподалеку лошадям. Шайтан сначала насторожил уши, затем прижал их, изогнув шею, ударил копытом в землю. Теленок с разбегу затормозил, растопырив длинные, нескладные ноги, опрометью бросился обратно к стаду.

Самохин и Оразгельдыев рассмеялись, глянув друг на друга, оба почувствовали несоответствие этого маленького, такого мирного происшествия всему тому, что происходило вокруг. Андрей понял, что этот молодой туркменский парень, сидевший рядом с ним, только недавно надевший военную форму, увидел в этом теленке что-то настолько милое и домашнее и в то же время настолько теперь недостижимое и далекое, что у него невольно навернулись слезы. Пряча их, Оразгельдыев отвернулся, украдкой вытер глаза.

Андрей сделал вид, что ничего не заметил, достал из сумки сверток с фруктами, преподнесенный ему в последнюю минуту переводчиком Варене´й, развернул его, предложил Оразгельдыеву золотистый, налитый солнцем урюк, припасенный на десерт.

— Как зовут-то тебя? — спросил Самохин. — А то все до фамилии да по фамилии, а имени не знаю.

— Давлетхан Гассан-оглы, — ответил Оразгельдыев по-русски, теперь уже считая излишним скрывать, что знает язык.

— Давай, Давлетхан, угощайся. Очень хороши у вас в Туркмении фрукты. Не урюк, настоящий мед.

— У нас не только фрукты хороши, — отозвался Оразгельдыев. — Приехали бы ко мне в гости, я бы вас шашлыком, бараниной на ребрышках, виноградом без косточек, ташаузской дыней угостил.

— Ты такого наговорил, что снова захотелось обедать, — отозвался Самохин. — Кстати, виноград у нас тоже есть. Это все мне новый наш переводчик Вареня´ в дорогу насовал.

— А, Курбан-Вареня´... — ухмыльнулся Оразгельдыев, и Андрей вспомнил точно такую же ухмылку, мелькнувшую на его лице, когда Андрей, вызвав коновода к себе, сказал ему, что Вареня´ болен, а поэтому придется обойтись без переводчика. Значит, о происшествии с Варене´й Оразгельдыев знал. Заранее знала об этом и старуха Сюргуль.

— А я бы тебя у нас дома настоящей рыбацкой тройной ухой угостил, — сказал Самохин.

Оразгельдыев брезгливо сморщился, покачал головой.

— Пф...ф... — произнес он. — Туркмен не ловит рыба, туркмен не ест рыба. Барашка хорошо, урюк, миндаль, виноград — хорошо, рыба... пф-ф... плохо...

— А ты по-настоящему приготовленную уху ел когда-нибудь? Нет? А говоришь!

Самохин рассмеялся, улыбнулся и Оразгельдыев. И снова Андрею показалось, что его коноводу что-то хочется спросить.

— У нас дома такой теленок есть, — неожиданно сказал Оразгельдыев, проводив тоскующим взглядом стадо, идущее в облаке пыли вдоль дороги. — Аксалтаном зовут.

Андрей помолчал, надеясь, что Оразгельдыев разговорится, но тот, потускнев взглядом, потемнев лицом, снова замкнулся. В глазах его появилось привычное обреченно-тоскливое выражение.

— Ну что ж, — складывая остатки завтрака в сумку, сказал Самохин, — отдых кончился. Будем с тобой, Давлетхан Гассан-оглы, собираться. Вон уж регулировщики готовятся в ту сторону через Даш-Арасы´´ караван пропускать. Надо и нам с ним.

Оразгельдыев метнул на Самохина быстрый взгляд, набрал уже воздуха в легкие, но, так ничего не сказав, пошел за лошадьми.

Шайтан, увидев его, поднял голову, тихонько заржал, спокойно дал надеть на себя уздечку, подтянуть подпругу, не забыв при этом проверить карманы коновода, нет ли там сахара. Оразгельдыев что-то протянул ему на ладони, Шайтан осторожно взял губами, мотнул головой. Так же покладисто и заинтересованно встретил Оразгельдыева и Репс.

«Лошадей он к себе приручил, и это тоже, видно, неспроста», — подумал Андрей. Но сегодня ему особенно не хотелось верить, что Оразгельдыев так и останется под подозрением, не захочет поделиться с ним своей бедой.

Вслед за машинами, повозками, караваном верблюдов они проехали по «узкой, как ремешок» (Андрей вспомнил выражение Клычхана), дороге, зажатой с двух сторон отвесными скалами. Не разминируй саперы вовремя Даш-Арасы´´, здесь бы можно было одним взрывом похоронить целый батальон, а то и полк. А предупредил о том, что ущелье минировано, все тот же Клычхан. Впрочем, об этом нетрудно было и без него догадаться...

Исподволь наблюдая за своим коноводом, Андрей видел, что Оразгельдыев теперь уже не так насторожен по отношению к нему, но по-прежнему задумчив и подавлен.

«Обязательно надо поговорить со старшиной Галиевым, — подумал Андрей. — Он больше других не дает покоя Оразгельдыеву».

В сумерках проехали через мостик у родникового озерца, в котором Андрей купался, когда впервые сюда приехал. Спустя несколько минут спешились у ворот комендатуры.

Приняв рапорт дежурного сержанта Гамезы, Андрей спросил, была ли почта. Узнал, что для него есть четыре письма, попросил принести их к себе в комнату: длительное путешествие верхом давало себя знать, хотелось скорей вымыться, дать покой раненой, все еще ноющей тупою болью руке.

Пока Оразгельдыев отводил лошадей в конюшню, Самохин с помощью Гамезы разделся до пояса, с наслаждением принялся плескаться под умывальником, отставляя забинтованный локоть в сторону, ухая под тонкой прохладной струйкой, которую лил ему на спину Гамеза.

Андрей вошел в комнату, оделся после умывания, собираясь идти к Ястребилову, чтобы узнать, каким транспортом можно поехать в город. Не успел он привести себя в порядок, раздался стук в дверь, и в комнату не вошел, а вбежал Оразгельдыев с исписанным непонятными буквами тетрадным листком в руках, потертым на сгибах, с почтовым фронтовым штемпелем.

— Товарищ старший политрук! Товарищ старший политрук! — захлебываясь, повторял Оразгельдыев. — Письмо! Ата прислал! Медаль за отвагу получил! Отпуск дают! Скоро приедет! Ай, я, дурак, думал, старший политрук неправду сказал, что отцу писал! Все правда! Товарищ старший политрук! Разрешите обратиться?! Разрешите спросить?..

— Давай обращайся, только не торопись, — охладил его пыл Самохин.

— Товарищ старший политрук! Вы меня рекомендовали в группу снайперов. Вы еще не знаете, как стреляет Оразгельдыев. Сами скажете: «Ай, как стреляет Оразгельдыев!» Поеду на фронт, тоже медаль получу! Товарищ старший политрук! Ата через неделю будет!! Разрешите, с ним в фронтовую часть поеду?

— Не знаю, не знаю, Давлетхан Гассан-оглы. Буду писать рапорт на этот счет полковнику Артамонову, — сказал Самохин и подумал: «Здорово тебя Клычхан прижал, что от него и на фронте спасения ищешь...»

— Когда будешь писать рапорт полковнику, товарищ старший политрук?

— Сначала ты мне напиши, приложи письмо фронтовика-отца.

— Ай, товарищ политрук! Ай, спасибо! Ата коп-коп сагбол тебе передает. Спасибо, говорит. Пишет — замечательный человек у вас, Давлетхан, товарищ старший политрук.

— Ну вот и хорошо, что мы друг другу понравились, — ответил Самохин, пытаясь разгадать, искренне ли говорит Оразгельдыев или опять за его словами таится какая-нибудь хитрость. «Обязательно надо поговорить с Галиевым, — решил Андрей, — чтобы он опять нашего Ораза в меланхолию не вогнал».

Оразгельдыева словно ветром сдуло. А Самохин остался в мучительном раздумье: что же такое происходит в жизни этого парня, если отправка на фронт не только не пугает его, а наоборот, дает какие-то шансы выйти из, по-видимому, безвыходного положения.

...Встретиться с Галиевым, чтобы поговорить с ним насчет Оразгельдыева, Самохин смог только по возвращении из Ашхабада.

Приняв рапорт от, видимо, бессменного дежурного по комендатуре сержанта Гамезы, он попросил вызвать к нему старшину, удивился необычному ответу:

— Я, конечно, могу его вызвать к вам, товарищ старший политрук, — сказал Гамеза, — но было бы лучше, если бы вы сами к нему зашли.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Андрей.

— Старший лейтенант Кайманов распорядился, чтобы старшина Галиев пока что со двора своего дома никуда не выходил.

Гамеза явно не собирался ничего больше объяснять. Самохин, гадая, что могло случиться с Галиевым за двое суток, отправился к старшине.

Открыв калитку, Андрей пересек небольшой дворик, огороженный высоким дувалом, постучал в дверь. Отозвался ему из-за двери сам хозяин, который словно нарочно оказался в сенях к приходу старшего политрука.

Самохин вошел в дом и, честно говоря, не сразу узнал старшину. Амир Галиев — великий аккуратист, образец чистоплотности и подтянутости, казалось, целый месяц не только не ходил в баню, но и не умывался. От него так разило смесью лошадиного пота с полынным дымом, как будто он всю жизнь провел в безводной степи или в горах у костра.

Одет был Галиев в какие-то пыльные, выгоревшие на солнце, измазанные в глине штаны, такую же рубаху. Давно не стриженные космы («парик, что ли?») спускались на шею и виски. Руки у него были такие же грязные и закопченные, как и лицо. Под ногтями — траурная кайма.

— Что с вами, старшина? — только и спросил Самохин.

— Был старшина, весь вышел, — довольно мрачно ответил Галиев. Он брезгливо сморщился — так ему противен был свой собственный вид.

— А что, собственно, произошло?

Амир вздохнул. Видно было, что он действительно страдал, стоически переживая новое положение. Он оправил было рубаху, привычным движением разогнав назад складки, но тут же, спохватившись, с досадой махнул рукой:

— Яков Григорьевич придумал. Терзает. Забудь, говорит, Амир, что ты кадровый пограничник. Ты степняк, житель гор и пустынь, проводник нарушителей и контрабандистов, самая темная личность. Что ты, говорит, ходишь строевым? Походка у тебя должна быть, как у шакала, вороватая, с оглядкой... Стричься и умываться не смей! Вторые сутки меня, как селедку, полынным дымом коптит... еще и нюхает, так ли я пахну? Когда буду, говорит, тебя за десять метров против ветра по запаху узнавать, вот тогда, значит, довел до кондиции. Так и живу: Фаиза в комнату не пускает, в коридоре ночую...

— Ну что ж, старшина, — рассмеявшись, сказал Самохин, — служба иной раз и не таких жертв требует. Артистом быть — дело не простое.

— Яков Григорьевич так же говорит. Но от этого-то не легче!

Амир был настолько поглощен своей новой задачей, что у него как будто поубавилось обычной подозрительности. Выглядел Галиев не столько строгим, сколько обиженным. Может быть, таким он лишь казался Андрею в своем новом, не обычном для него виде.

— Амир Абдуллович, — проникновенно сказал Самохин. (Галиев весь внутренне подобрался, приготовился слушать.) — Для дела совершенно необходимо, чтобы мой коновод Оразгельдыев и с вашей стороны тоже почувствовал бы доверие.

Галиев ничего не ответил, отвернулся, с застывшим лицом стал смотреть куда-то в сторону. На скулах его заходили желваки. Пауза затягивалась.

— Эх, товарищ старший политрук! — вздохнув, наконец отозвался Галиев. — Сижу я тут в своих сенях, сам про себя думаю: «Наверное, плохо ты служишь, Амир. Раньше, когда моложе был, лучше служил, доверяли тебе»... Товарищ старший политрук! Ведь когда Яков Григорьевич Кайманов с молодой женой из Лепсинска, где в ремонтно-дорожной бригаде работал, на Дауган вернулся, Амир Галиев уже отделением командовал, у Якова Григорьевича, гражданского, документы проверял. Комендант майор Карачун Амира Галиева на самые трудные участки посылал, самые сложные задания давал. Начальник войск генерал Емельянов восемнадцать благодарностей объявил, одиннадцать ценных подарков дал. Взысканий — ни одного не имею. А вот теперь...

Галиев снова тяжело вздохнул, замолчал.

— Да что теперь-то?

— А то, товарищ старший политрук. Сижу я у костра и думаю: «Наверное, плохо ты, Амир, служишь: начальники операцию ведут, а тебя в стороне держат». Пока я тут сам, один, полынным дымом коптился, кое-что понял...

Самохин рассмеялся, обнял Галиева за плечи, встряхнул его:

— Так ведь надо было, чтоб не верили, кое-кто мог подумать, все начальники заодно, значит — операция. Правильно и меня, и Оразгельдыева на подозрении держал. А сейчас и обижаться ни к чему, и на Оразгельдыева давить не надо.

— Как на него давить, когда он сбежал?

Самохин насторожился:

— Как сбежал?

— Очень просто. Сел на коня и ускакал. Гнались за ним — не догнали. Попробуй достань вашего Шайтана.

— Когда сбежал?

— Два часа назад.

«Два часа назад бригадный комиссар Ермолин отпустил меня домой на Дауган и об этом происшествии еще не знал».

— Насколько мне известно, ваше задание сложное, — меняя тему разговора, сказал Андрей. Теперь-то он понял, к чему весь этот маскарад старшины. — Дурсун вас уже видела в этом наряде? Как показался ей?

Польщенный Галиев улыбнулся:

— Как говорили, так и показался. Прошел мимо мазанки, она у окна стоит. Увидела, глаза от удивления чуть не выпрыгнули. К окошку так и прилипла.

— Узнала?

— Еще как узнала! Руками в решетку вцепилась и держит...

— Все-таки, старшина, в вашем решении большой риск, — сказал Самохин. — Надо быть очень осторожным.

— Что делать, товарищ старший политрук, без риска не обойтись... Постараюсь...

— Где сейчас старший лейтенант Кайманов?

— Должен быть в канцелярии. Там у него двое из бригады содействия. Яков Григорьевич тоже ведь мается: никак не найдет переправу. Очевидно, есть она на нашем участке. Проводников знаем, даже видели, как ходят, а старосту проводников, кто с самим шефом связь держит, через границу всякую сволочь переправляет, поймать не можем. Наверняка один или два прорыва уже было. Боимся, не прошел ли Белухин. Здесь у него с бандой Аббаса-Кули сорвалось, за кордон обязательно пойдет, там будет воду мутить...

Распрощавшись со старшиной, Андрей направился в канцелярию комендатуры.

В комнате, куда обычно приглашали гражданских посетителей, он увидел знакомого уже чабана Ичана Гюньдогды, с ним еще одного, темноволосого и темноглазого, мужественного парня, то ли курда, то ли туркмена.

Кайманов был у себя и так встретил Андрея, словно знал: Самохин придет и придет именно сейчас.

— Ну что, замполит, обстановка, говоришь, осложнилась? А все из-за твоего Оразгельдыева. Честно говоря, не очень-то представляю, как оно дальше все это дело пойдет...

— Для меня это тем более неожиданность, — честно признался Андрей, — я уж думал, что взял Оразгельдыева в руки.

— Взял, да перехватили другие...

— Как все это произошло? — спросил Самохин, которому, так же как и Кайманову, было небезразлично, при каких обстоятельствах сумел удрать Оразгельдыев.

— А вот сейчас очевидцы расскажут. Одну минуту. — Яков вызвал дежурного сержанта Белоусова и, когда тот вошел, плотнее прикрыл дверь, проверил, нет ли кого под окном канцелярии.

— С наступлением темноты, — сказал Кайманов, — вы лично, Белоусов, смените вашего земляка Изосимова у двери комнаты Дурсун. Идите к начальнику боепитания, он выдаст вам четыре обоймы холостых патронов. В восемнадцать часов явитесь на инструктаж, а сейчас пригласите сюда чабана Ичана и Аймамеда Новрузова.

Ответив привычным «Слушаюсь» и повернувшись налево кругом, Белоусов вышел. В канцелярию вошли живой, быстрый Ичан и его товарищ, плотный и сильный парень — как понял Андрей — Аймамед Новрузов.

Самохин поздоровался за руку с Ичаном и Аймамедом, предложил сесть.

— Вот старший политрук хочет узнать, как это все произошло, — сказал Кайманов.

На счастье Андрея, оба гостя отлично говорили по-русски.

Ичан вскочил со стула, в волнении пробежал несколько шагов по комнате.

— Не могу говорить, товарищ старший политрук! Этот Оразгельдыев опозорил весь наш род. Пускай Аймамед сам скажет! Я не могу!

— Работал я на шоссе, ремонтировал покрытие, — начал Аймамед. — Смотрю, человек на дороге. Далеко! Машины мимо едут, он руку не поднимает, идет, потом взял и свернул в отщелок. Я — за ним. Километра три гнался. Потерял. Вижу: знакомый чопан Ичан Гюньдогды отару пасет. Побежал к нему, спрашиваю: не видал тут мужчину с бородой, в сопки к границе пошел? Ичан туда-сюда — нет следа! Давай искать. Беги, говорит, прямо к двум камням, у арчи, рядом с гулили, оттуда далеко все видно. От границы отрежешь, а я по следу пойду, с двух сторон его и возьмем. Смотрю, едет по дороге Оразгельдыев. Сам на сером коне. Буланого в поводу держит. Мало ли военных на конях ездят? Поздоровались. Вон, говорю, у той скалы — подозрительный человек к границе пошел, мы с Ичаном след искали, найти не могли.

Он еще спросил, у какой скалы. Поскакал туда, бородач прямо с карниза в седло на заводного коня, карабин с Ораза сорвал — и обоих поминай как звали.

— Ладно, — сказал Кайманов. — Оразгельдыевым займемся сами, вам двоим пора выполнять свое задание. Пройдете вместе со старшим политруком мимо окошка Дурсун так, чтобы она вас увидела. Андрей Петрович покажет на окошко, вы оба, вроде бы незаметно, кивнете головой. Смотрите, делайте все, чтобы выглядело натурально. Можете просто оглянуться на окошко, больше ничего делать не нужно. Пока отдыхайте. В восемнадцать часов мы со старшим политруком вас вызовем...

Когда Ичан и Аймамед вышли, Кайманов положил руку на плечо Самохину, негромко сказал:

— Я тебе, Андрей Петрович, полностью верю, знаю, что в этой истории твоей вины нет. Но кое-кто землю роет, чтобы, лягнув тебя, повыше взлететь. Давай-ка звони полковнику Артамонову. Он в курсе всех наших дел, но лучше, если ты сам с ним поговоришь.

Самохину повезло: полковник был у себя, сразу взял трубку.

— Товарищ полковник, я... — начал было Самохин, но Артамонов тут же его перебил:

— Да, Андрей Петрович, да, проморгали мы с вами Оразгельдыева. И Шайтана вашего с Репсом, считайте, лучших лошадей комендатуры тоже нет. Придется за них наличными платить. Но сейчас не время выяснять отношения. Надо действовать — и немедленно. Любой ценой найдите, кто на вашем участке организовал переправу. Срочно отправляйте к Хейдару связного...

ГЛАВА 5. ГЛУБОКИЙ РЕЙД

Ичан прислушался, осмотрелся. Привыкнув ночами пасти отару, он отлично ориентировался в темноте. Важно было, чтобы не помешала какая-нибудь случайность. Можно очень хорошо все продумать, а попадется на пути запоздалый дехканин, поднимет крик, пиши пропало.

Все было тихо. На фоне звездного неба светлеющими в сумраке пятнами выделялись строения комендатуры. В углу двора, примыкая двумя стенами к глинобитному дувалу, — мазанка с широким зарешеченным окном. Там Дурсун, и сейчас Ичан будет ее «спасать». Чем-то еще закончится это «спасение»? Но азарт охотника уже подзуживал Ичана. Временами ему казалось, что он не по заданию геок-папак проводит операцию, а в самом деле спасает свою возлюбленную, чтобы потом увезти ее на быстрых ахалтекинцах в прекрасные края.

Ичан никому не признавался, даже самому себе, почему его не надо было уговаривать идти спасать Дурсун. Ничего, что она вдова и у нее двое детей. Ичан тоже не так уж молод, а Дурсун — женщина при всех статях... Эх, и промчит Ичан красавицу Дурсун на ахалтекинцах! Что ж, есть и ахалтекинцы. У дороги, в тени чинар, ждет с ними Аймамед Новрузов...

Ичан еще раз внимательно прислушался, посмотрел на звезды. Часов у него не было, но время по ручке ковша Большой Медведицы он определял точно. Вот-вот должен был раздаться сигнал... И все же, как он ни прислушивался, а сигнал раздался неожиданно и совсем не с той стороны, с какой он его ждал. По ту сторону границы послышалась отдаленная стрельба, о которой и речи не было, когда договаривались со старшим лейтенантом. В комендатуре раздались телефонные звонки, отрывистые команды. Во дворе поднялась беготня, спустя минуту не меньше взвода верховых вымахнули галопом за ворота. В ночной тишине звонко отдавался топот многих копыт. Заурчала мотором машина, захлопали двери. Кто-то громким голосом подавал команды по телефону. Ичан понял: это уже не инсценировка, а настоящая тревога. Что же там стряслось? А может быть, и к лучшему? Когда он встретится с Хейдаром и будет рассказывать, как удалось сбежать, ему скорей поверят: за кордоном такой шум сделали, что уж пограничники обязательно должны были его услышать... Ичан забеспокоился: а вдруг из-за этой настоящей тревоги о нем забудут или почему-либо изменят весь план? Но нет, вот в крайнем темном окне, где кабинет Кайманова, замигал карманный фонарик: три коротких вспышки, одна длинная. Снова — три коротких, четвертая — продолжительная. Пора!

Ичан ящерицей скользнул вперед между камнями. У мазанки поднялся на ноги, заглянул в окно.

— Дурсун-ханум! Это я, Ичан. У зеленых фуражек тревога. Бежим скорей к твоему отцу Хейдару, поторопись!

Темная фигура вышла из угла комнаты. Перед Ичаном возникло бледное в свете звезд лицо Дурсун.

Узнав его, она кивнула, закрыв рот платком, молитвенно сложила руки, вверяя свою жизнь аллаху. Ичан поднял припасенный лом, принялся с силой выдирать и скручивать железные прутья оконного переплета. Как ни уверял Белоусов, что решетка на честном слове держится, справиться с нею оказалось не так-то просто.

— Дурсун-ханум, отойди в угол хонье, — попросил Ичан и так рванул на себя лом, что с треском вырвал прутья решетки из гнезд, расщепив раму окна.

За мазанкой раздался топот, щелканье затвора.

— Стой, кто идет?

Ичан узнал голос Белоусова.

— Дурсун-ханум, скорей!

Ичан протянул руки, помогая Дурсун выбраться из окна, почувствовал в своих объятиях сильное тело молодой женщины, бережно опустил ее на землю.

— Скорей!

Схватив в темноте Дурсун за руку, устремился вместе с нею вниз по откосу.

— Стой, стрелять буду!

Но Ичан только прибавил ходу. Грохнул выстрел. За ним сразу же — второй, третий! И хотя Ичан отлично знал, что стр