КулЛиб электронная библиотека 

Тихий омут [Найджел Маккрери] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Найджел Маккрери Тихий омут

Нелли со всей моей любовью

Пролог

Лето 1944 года

— Бабуля, что это такое? — крикнула Кейт.

Айрис Поул вздохнула. Солнце висело в самом центре ярко-голубого неба, как добела раскаленный глаз, уставившийся ей в затылок. Голова словно налилась свинцом и болела при каждом движении. Кожу на руках и спине покалывало от пота, отчего казалось, будто по телу ползают муравьи.

— Ты о чем, дорогая? — в сотый раз за это утро спросила она.

Отложив секатор, которым подрезала розовый куст, Айрис посмотрела туда, где ее внучка должна была играть со своими братьями и сестрами.

— Вот об этом. — Кейт стояла на другой стороне сада у куста с глянцевыми листьями, сплошь покрытого маленькими красными ягодами. Кейт осторожно трогала ладонью гроздь ягод.

— Оставь в покое эти ягоды, — строго велела Айрис. — Они ядовитые.

— Я знаю, но что это такое?

— Это называется волчья ягода. — Айрис чувствовала, как боль при каждом слове пронзает виски. — Оставь ягоды в покое и иди играть.

— Эта игра скучная, — заявила Кейт с занудством, какое может изобразить только шестилетний ребенок. Она повернулась и побежала к низкому столику, покрытому белой скатертью. На столике был расставлен полный игрушечный чайный сервиз и тарелочки с пирожными и печеньем.

За столиком никого не было. Трое ребятишек ползали по траве на коленях, играя с куклами Кейт. Еще двое бегали вокруг деревца, которое Айрис посадила в самом центре сада прошлой весной. Остальных не было видно. Вероятно, они находились в доме — доме невестки Айрис. Скорее, в доме ее сына. Только Фрэнк был в Африке, сражался за короля и страну, а Джудит каждый день работала на фабрике, делала детали для самолетов. И Айрис оставляли присматривать за детьми. Каждый день. Каждый божий день, который Господь посылал ей как испытание.

Айрис вздохнула и вернулась к розовому кусту. На паре листьев виднелись темные пятна. Она отщипнула их. Пятна походили на скопление тли, и не было смысла рисковать.

— Это смородина?

Айрис резко обернулась:

— Кейт, я думала, ты пьешь чай с друзьями.

— У этого чая странный вкус, — поморщилась Кейт. — Это смородина, бабуля? — Сейчас она была неподалеку от Айрис и смотрела на тисовое дерево, отбрасывающее на лужайку небольшую тень.

— Нет, это не смородина. Не трогай. — Боль в голове становилась сильнее. — Тот чай, как ты его называешь, — сарсапарель. Ты любишь сарсапарель.

— Я не люблю такую сарсапарель.

Рука, в которой Айрис держала секатор, дрожала. Она прикрыла глаза. Она все утро пекла эти пирожные и печенье. Она постелила на столик лучшую скатерть, чтобы было красивее, а этой девчонке все не так.

Айрис взглянула на столик и еду, которую придется выкинуть. По пирожным с джемом ползали осы. Она зажмурилась, но по-прежнему ощущала, как солнце таращится на нее. От пульсации в голове подташнивало, а в животе что-то словно сворачивалось и разворачивалось. Она не могла успокоиться; пальцы подрагивали, голова дергалась то влево, то вправо, будто Айрис видела что-то краем глаза. Айрис глубоко вдохнула и снова открыла глаза. В саду было слишком много света; от ослепительного солнца болели глаза.

Она потянулась секатором к очередному листу, на котором были следы тли.

— Бабуля! — завопила Кейт.

Рука Айрис дернулась, и секатор резанул по стволу розы. Стебель упал на лицо Айрис. Когда она поворачивала голову, один из шипов оказался у нее на щеке, проткнув кожу прямо под глазом и оставив длинную царапину.

Боль, казалось, резанула по самой душе.

— Глупая девчонка! — закричала Айрис.

Кейт испуганно попятилась.

— Посмотри, что ты наделала! — Айрис вскинула руку и, схватив Кейт за плечо, притянула к себе. — Ты, маленькая неблагодарная сучка! Знаешь, сколько времени я потратила на эти пирожные? Я отучу тебя шляться по саду и трогать то, что не положено, когда тебе следует сидеть и пить чай с братьями и сестрами!

Слова лились из нее, словно рвотная масса, и она не могла остановиться. Она не понимала, откуда это все взялось. Все мальчики и девочки изумленно смотрели на нее. Голова гудела, от мерцающего жара в саду путались мысли, к горлу подступала тошнота.

— Не хочешь слушаться? Я тебе покажу, что бывает с теми, кто меня не слушается!

Прежде чем Айрис поняла, что происходит, она сомкнула лезвия секатора на большом пальце правой руки Кейт. Девочка закричала, глаза округлились от ужаса. Она попыталась вырваться, но Айрис крепко держала ее.

Рукояти секатора разводились в стороны мощной пружиной, и Айрис пришлось приложить все силы, чтобы свести их вместе. Лезвия резанули по пальцу Кейт, как только что по стволу розы. Палец упал на землю. Кровь хлынула на блестящие зеленые листья.

Визг Кейт становился все слабее. Она закатила глаза и начала судорожно подергиваться.

Айрис пристроила секатор к указательному пальцу девочки и свела острые лезвия. Палец отвалился, но на ладони его продолжал держать лоскуток кожи. Айрис резанула еще раз, и пальца не стало.

С остальными тремя пальцами было проще. Когда она закончила, рука Кейт показалась очень маленькой.

Айрис повернулась. Остальные дети словно приросли к месту. Они во все глаза смотрели на Айрис, будто не могли поверить тому, что видели. И еще они хотели понять, в чем суть фокуса.

Айрис выпрямилась и посмотрела на ближайшую девочку. Ее звали Мэдлин.

— Подойди сюда, Мэдлин, — проговорила она спокойным голосом, хотя в голове у нее неистовствовал поток бессвязных мыслей. — Сейчас же подойди, или я сама тебя поймаю…

Глава 1

Серо-голубое из-за дымки небо над крышами равномерно растекалось от одной стороны улицы до другой. Подернутое пеленой солнце казалось всего лишь более ярким лоскутом на и без того ярком небе. Ни одна тень не омрачала ни тротуар, ни проезжую часть. Из-за рассеянного света казалось, что машины, дома, фонарные столбы вырезаны и расклеены на идеальной картинке улицы. Они будто совсем не связаны с реальностью, и их можно при желании менять местами.

Нежный, почти молочный цвет неба напомнил Вайолет утиные яйца, которые ей доводилось собирать в детстве: цвет такой необычный, такой текстурированный, что казался скорее делом рук художника, чем случайной игрой природы.

Так, откуда эта мысль? Она хорошо помнила утиные яйца — они ощущались в руке тяжелее куриных. И еще вспоминалось, как крошечные обрывки пуха лепились к их скорлупе. Но она никак не могла сообразить, когда это было и где. Детали были отчетливыми, а вот общий фон отсутствовал.

Вайолет отогнала эту мысль прочь. Есть вещи поважнее, о них и надо позаботиться сегодня. Ей нужно выполнить работу.

Плетясь по улице от места, где запарковала машину, и толкая перед собой сумку на колесиках, она поглядывала на небо. Ни самолетов, ни вертолетов — только глубокая белесая голубизна. На мгновение показалось, что мир существует вне времени. Сделав небольшое усилие, она почувствовала, что снова может быть шестилетней или шестнадцатилетней девочкой, а вовсе не шестидесятилетней старухой.

Но такое усилие — это чересчур. Вот что происходит, когда стареешь. То, что было легко, вдруг становится трудно. Энергия, которая некогда казалась безграничной, превращается в то, что нужно самым тщательным образом сохранять.

Вайолет с облегчением поняла, что стоит перед дверью дома номер 26, и перевела дух. В воздухе разливалась прохлада, но после долгой прогулки от машины она чувствовала себя разгоряченной и возбужденной.

Вайолет взглянула на фасад дома. Краска на верхней части двери, где каждое утро лежало солнце, потрескалась, образуя узор из мелких чешуек. Поверхность вокруг замочной скважины покрывали царапины. Почтовый ящик, похоже, не один раз ремонтировался при помощи скотча. Выцветшие красные кирпичи были усеяны мелкими дырочками и выбоинами.

Ее взгляд переместился на маленький сад, где с трудом помещался контейнер для мусора и несколько старых кустов герани в горшках. Сорняки пробивались между тротуарной плиткой и круглой металлической крышкой угольного подвала. Нижняя часть ограды почти скрылась за пыльной паутиной и старой скорлупой улиток, лежащей словно сыпь на теле.

Действительно, пришло время переезжать. На побережье, возможно. Она не против свежего воздуха и перемены обстановки.

Одна из гераней чересчур разрослась и подсохла. Некоторые листья побурели и обвисли, жертвуя своей жизнью, чтобы остальные листочки могли держаться. Вайолет полезла в сумку и вытащила маленький секатор, который всегда имела при себе. Взяв в руку лист, сухой и ломкий, она отстригла его близко к стеблю, затем повторила эту операцию с другими. Ну вот, так ведь лучше?

Отметив про себя, что позже нужно будет вынести кувшин воды, чтобы увлажнить почву, она подтолкнула сумку к двери и выудила из нее ключ. Воткнув его в замок, она с усилием провернула упрямый механизм и толкнула дверь.

Ее окутали темнота, запах старой лаванды и вареных овощей.

— Дорогая… я вернулась! — крикнула она.

Ответа не последовало. Вайолет прошла в дом и захлопнула за собой дверь.

— Дэйзи! Я сказала, что вернулась!

Небольшая прихожая была покрыта линолеумом с рисунком в виде маленьких алмазов. Ступени слева вели в ванную комнату и спальни. Стены были оклеены обоями с цветочным узором, которые выглядели такими же старыми, как герани на дворе. На стене напротив ступеней висел барометр, массивный и торжественный. В соответствии с его показаниями предстояла перемена погоды.

В доме царила атмосфера запущенности, чего-то, превращающегося в прах и разложение. Когда Вайолет впервые переступила порог, ей показалось, что никто больше сюда не приходит. Что никому больше нет дела до этого места.

Толкая перед собой сумку с покупками, она прошла гостиную, столовую и открыла дверь в кухню. Обставленная посудными шкафами с раздвижными дверцами, она больше напоминала выгороженную в прихожей секцию, чем полноправное отдельное помещение. Рядом с фарфоровым заварочным чайником размещалась единственная на кухне уступка современности — беспроводной электрический чайник. В углу, рядом с дверью в оранжерею, астматически хрипел небольшой холодильник. Казалось, что он в любой момент может упасть и умереть. Но он работает все девять месяцев, что она посещает этот дом, и работал долгие годы до этого. Он почти наверняка переживет Дэйзи Уилсон.

Поставив свою сумочку на угол кухонной стойки, Вайолет расстегнула молнию на сумке. Она купила немного — самое важное она принесла утром из дома, — но Дэйзи, похоже, и этого хватит. По ее опыту, пожилые люди вполне могли существовать на чае, хлебе, вареной моркови и, в качестве нечастого деликатеса, печенье.

Натянув тонкие хлопчатобумажные перчатки, которые постоянно держала в кармане своего пальто, Вайолет разобрала сумку. Хлеб, масло, отбеливатель, резиновые перчатки, чайные полотенца и пакетик с листьями чая, который хрустнул, когда она выложила его на стойку.

Вайолет наполнила чайник водой и щелкнула кнопку. Когда вода начала нагреваться, раздался свист, который перешел в равномерное «бормотание». Она вскрыла пакетик с чаем, закрыла глаза и рот и втянула в себя воздух. Сухой, чуть пряный аромат, в котором чувствуется оттенок лепестков и листьев молочая, подмешанных к даржилингу. Идеально.

Аромат завораживал. Вдыхая смешанные запахи наперстянки, дельфиниума и куколя, она вообще забыла, что находится на кухне, а не в своем собственном саду — личном, не видимом никому саду, не в том, что принадлежит квартире на первом этаже, которую она снимает.

Нет. Эти мысли тоже нужно отодвинуть в сторону. Ей нужно кое-что сделать. Когда закончится день, она сможет немного расслабиться. Уехать. Переехать. К морю. Говорят, смена обстановки так же полезна, как и отдых.

Пока чайник «беседовал» сам с собой, она вернулась в прихожую и сняла пальто. Прежде чем повесить его на один из крючков за дверью, очень напоминающих ей ряд мясницких крюков, ожидающих, когда на них подвесят свежее мясо, она оглядела прихожую, чтобы как следует ее запомнить.

Линолеум. Обои. Ступени. Все здесь напоминало о 1950-х годах, когда взамен разрушенной гитлеровскими бомбами была построена эта улица.

Она встряхнулась. «Оставайся в настоящем, Вайолет, — велела она себе. — Сосредоточься».

Она открыла дверь в гостиную. Шторы наполовину задернуты, и в перламутровом свете, идущем от этого странного неба, комната выглядела так, словно находилась под водой. Главное место в комнате занимал камин, уже несколько лет холодный, по бокам две металлические подставки для дров. На массивном письменном столе инкрустация почти не была видна в сумрачном водянистом свете. На подоконнике молчаливо стоял телевизор.

Дэйзи сидела в кресле с гнутыми подлокотниками, седые волосы еще хранили следы перманента от последнего посещения парикмахера. Глаза, утонувшие в припухшей морщинистой плоти, закрыты. Было похоже, что она не дышит.

— Дэйзи? — Вайолет потянулась, чтобы потрясти ее пергаментную руку. — Дэйзи?

Дэйзи с криком дернулась, очнувшись от сна. Она отпрянула от Вайолет, как собака, ожидающая удара.

— Это всего-навсего я. Я вернулась из магазина.

Дэйзи все еще ерзала в кресле. Она подозрительно смотрела на Вайолет. Постепенно подозрительность исчезла и она улыбнулась.

— Я давала глазам отдохнуть, — пробормотала она.

— Ты заснула. — Вайолет подошла к окну, встала возле телевизора и раздернула шторы.

— Я думала. Вспоминала.

— Я приготовлю чай. — Вайолет повернулась и улыбнулась Дэйзи. — Я тоже по дороге вспоминала. Утиные яйца. Ты помнишь утиные яйца?

Дэйзи засмеялась:

— Я сто лет не ела утиных яиц. С самой войны. Тогда мы их все время ели. Они были голубые. И еще вкусные.

— Сейчас они опять появились в магазинах. Их называют «деликатесный продукт». Хочешь чаю?

— Деликатесный продукт, — насмешливо хмыкнула Дэйзи. — Это все супермаркеты. Заставляют платить больше за еду, которая такая же по вкусу, какой и должна быть еда. Я помню, что обычные яйца не были просто яйцами, они были «серыми норфолкскими», «немецкими продолговатыми» или «доркингами». Все разного размера и цвета. Не как сейчас — все одноцветные, коричневые и одного размера. — Вдруг до нее дошло, о чем спрашивала Вайолет. — Чаю было бы здорово.

Вайолет вышла на кухню. Чайник только что вскипел. Она налила немного воды в заварочный чайник и сполоснула его, разогревая фарфор, затем вылила воду в раковину и насыпала из пакетика в чайник две ложки чая. Наконец осторожно налила воду из чайника, глядя, как она пенится вокруг ошпаренных листьев. Аромат снова ударил ей в нос: этот чудесный аромат зрелости, пряностей и роз. Она прикрыла глаза и наслаждалась, чувствуя, как пар осаждается на щеках и на лбу.

— Я расскажу, что еще мне вспомнилось! — крикнула Дэйзи из гостиной. — Угольщик, который приносил уголь. У него еще была такая шапка с кожаным задником, который закрывал шею. Он был весь черный от угольной пыли. Три мешка антрацита по вторникам раз в две недели, ссыпал прямо в подвал. — Она помолчала. — Он всегда мне улыбался, правда. Называл меня своим цветочком.

Вайолет открыла посудный шкаф и достала две чашки и два блюдца. Поставив их на стойку, она повернулась к хрипящему холодильнику и взяла с полки молоко. Плеснув в обе чашки, поставила бутылку на место.

— К тебе когда-нибудь наведывался точильщик? — крикнула она.

— Точильщик? С велосипедом и точилом на багажнике? — Дэйзи хихикнула. — Давно не вспоминала о нем. А что случилось с точильщиками? Разве ножницы и ножи больше не нужно точить?

— Думаю, сейчас просто покупают новые, — рассеянно отозвалась Вайолет, разливая чай по чашкам, сначала в одну, потом в другую.

— Неэкономно, — пробормотала Дэйзи. — Вот откуда столько беспорядка. Слишком много вещей производится и совсем мало хранится.

Вайолет взяла поднос, прислоненный к стенке холодильника, осторожно поставила на него чашки и блюдца и понесла в гостиную.

— Вот и твой чай. — Она бережно опустила поднос на столик возле Дэйзи. Старуха взглянула на него, потом на Вайолет.

— Спасибо, дорогая, — проговорила она, вдруг закашлявшись.

Вайолет снова пошла к окну и выглянула на улицу. Кожу на щеках и лбу пощипывало от пара. И еще она ощущала, что у нее слегка перехватывает горло. Ерунда. У каждой дороги свои рытвины. Ведь кто-то говорил ей это?

На улице все было спокойно. Большая часть домов в дневное время пустовала. Мужья работали, и жены тоже работали: это все еще немного тревожило Вайолет, но она считала, что мир меняется и люди меняются вместе с ним. Жены сейчас так редко сидят дома. К тому же теперь время занятий, и все без исключения дети еще в школе. С точки зрения Вайолет, самое лучшее в этой улице то, что она никуда не ведет. Люди или машины никогда не проезжают по ней, чтобы добраться куда-то еще. Если ты на улице, значит, собираешься зайти в один из домов, а в будние дни такое бывает редко.

За спиной она услышала, как Дэйзи с хлюпаньем пьет чай. Вайолет улыбнулась.

— Я взяла в банке твою пенсию, — озвучила она пришедшую в голову мысль.

Поскольку Дэйзи не ответила, Вайолет повернулась к ней. Дэйзи смотрела на нее. Взгляд подозрительный, рука с чашкой замерла на полпути ко рту.

— Этого тебе вместо меня не следует делать, — отозвалась Дэйзи. — Я прежде была в состоянии сама заглядывать на почту, еще когда у меня была пенсионная книжка. Банк ненамного дальше. — Она помолчала. — На самом деле я думала, что прогулка мне не повредит. Неплохо побывать на свежем воздухе…

Вайолет выдержала паузу. Она намеренно сохранила невозмутимость. Такой спор последние два месяца у них возникает примерно раз в неделю, и смысла злиться нет. Решение принято, и река по имени Жизнь уже течет, хоть Дэйзи это еще не поняла. Или цепляется за надежду повернуть ее течение вспять и возвратить себе толику независимости.

— Только не с твоей ногой, — спокойно отозвалась Вайолет. Она понимала, что Дэйзи не может видеть ее лицо, поскольку свет из окна шел сзади, однако сохраняла нейтральное выражение. — Язвы все еще требуют ежедневной перевязки. Тебе же не хочется, чтобы они стали хуже.

— Наверное, стоит записаться к врачу, — сбавила тон Дэйзи. — Язвы никак не проходят, а доктор Ганц всегда был так внимателен ко мне. — Она вздохнула. — Знаешь, я была танцовщицей. А теперь посмотри на меня. Даже за покупками не могу сходить.

— Я тебе говорила, — Вайолет пожала плечами, — что разговаривала с аптекарем. Мазь залечит язвы, если продолжать пользоваться ею. И тебе нужен покой. Я могу ходить для тебя в магазин, выполнять все предписания, а теперь ты еще написала в банк, чтобы я могла следить за своевременным начислением пенсии. Ну-ка, смотри, чай остынет.

— Я очень благодарна тебе, моя дорогая. — Дэйзи отхлебнула чаю, пролив немного в блюдце. — Ты хорошо заботишься обо мне. Просто не знаю, что бы я делала без тебя.

— Каждый должен присматривать за друзьями и соседями. — Вайолет состроила гримасу дружелюбия. Кожа на лбу казалась натянувшейся и теплой. — Этого сейчас не хватает.

— Знаешь, чего мне действительно не хватает?

Вайолет не могла сообразить — то ли Дэйзи собиралась снова затянуть про свою утраченную независимость, то ли вернуться к утиным яйцам и антрациту, поэтому просто спросила:

— Ну и чего?

— Собраний для игры в вист в вестибюле церкви. Раз в неделю, в пятницу утром. Чтобы повидаться с подругами, поболтать, выпить чашечку чая, полакомиться печеньем. Всегда ждала этого дня, правда.

— Не уверена, что эти собрания все еще устраиваются.

— Устраиваются… я видела сообщение в местной газете.

— Ну, ты же не хочешь напрягать зрение. Тебе в твои годы нужно быть осторожной.

— Я вполне могу читать газету.

— Дэйзи! — Вайолет подпустила в голос немного раздражения. Ей стал надоедать этот спор. — Я всего лишь пытаюсь помочь. Если не хочешь, чтобы я тебе помогала… если не хочешь, чтобы я ходила в магазин, делала процедуры… просто скажи, и я все брошу. Уверена, есть масса дам твоего возраста, которые были бы благодарны за помощь.

— Прости, Вайолет, я не хотела…

— Ладно. Больше дела, меньше слов. Еще добавить чая?

Дэйзи посмотрела в чашку.

— Было бы неплохо. Чудесный чай. — Она поболтала чашкой в руке, внимательно разглядывая чайные листья, словно пыталась увидеть в них свое будущее. — А что это за белые штучки?

Вайолет взяла у нее чашку и прошла на кухню.

— Я сорвала у себя в саду несколько лепестков молочая и добавила их в чай, — ответила она, сливая остатки в раковину. — Мне всегда казалось, что они придают приятный цветочный привкус. И еще они должны быть полезными для тебя. — Она секунду помолчала. — Кто знает… если выпьешь достаточное количество, глядишь, сможешь бегать в магазин и банк!

Дэйзи рассмеялась, и Вайолет почувствовала облегчение. Кризис миновал.

Она налила Дэйзи вторую чашку, принесла ее в гостиную и осторожно поставила на поднос рядом со своей. Дэйзи опять отключилась, и Вайолет молча сидела, следя за ее дыханием и думая о своем саде. Своем прекрасном изобильном саде, полном самых красивых цветов. Она не так часто, как должна бы, посещала его, но точно знала, что очень скоро опять побывает там.

Спустя некоторое время Дэйзи очнулась. Она несколько раз моргнула, затем неуверенно улыбнулась Вайолет.

— Твой чай еще теплый, — напомнила Вайолет.

Дэйзи благодарно улыбнулась и потянулась за чашкой.

Когда она опустила глаза, чтобы посмотреть, где ее чашка, то заметила рядом со своей все еще нетронутую чашку Вайолет.

— Разве ты не хочешь чаю, дорогая?

— Немного подожду. Я никак не приду в себя после похода в магазин. Чайник еще горячий: я налью, если эта остынет.

Дэйзи кивнула и отхлебнула чая.

— Ты умеешь играть в вист? — вдруг спросила она. — Я бы с удовольствием сыграла, прямо сейчас. Чтобы отдохнуть от телика и местной газеты.

Вопрос застал Вайолет врасплох.

— Я… не уверена. Мне кажется, я могла бы…

Она попыталась вспомнить. В памяти замелькали картинки, словно вырезанные из фотографий изображения ее рук с картами, но между ними не было связи, общего фона. Воспоминания были разрозненными, почти не относящимися к действительности, и могли по желанию вращаться вокруг того немногого, что она была способна вспомнить о своей жизни.

Еще возникло другое воспоминание, другая картинка. Стол. Длинный стол, сервированный для чая в погруженной во мрак комнате.

Отогнать прочь это воспоминание. Быстро отогнать.

— Я точно знаю, что где-то есть колода карт. — Дэйзи махнула рукой. — Быть может, мы могли бы потом составить партию. Коротенькую. — Она неуверенно улыбнулась.

— Быть может, — отозвалась Вайолет, все еще пребывая в смятении после неприятного воспоминания.

— И еще я могла бы… — Дэйзи замолчала, у нее в горле забулькало, речь стала нечленораздельной. С губ полетели брызги, распылившись в воздухе. Нижняя губа вдруг заблестела — из-под протезов на подбородок полилась слюна. — Вайолет! — Она закашлялась, изо рта снова полетели брызги. — Что со мной?

Вайолет попятилась, ее сердце билось легко, но быстро. Мир вдруг показался ярким и контрастным. Она видела в слюне вкрапления красного, когда та широкой полосой вытекала изо рта Дэйзи.

— Не о чем тревожиться, — услышала Вайолет свои слова. — Это скоро кончится.

Руки Дэйзи вцепились в горло, царапая дряблую пергаментную кожу. Ее губы стали ярко-красными, припухли. Темный румянец покрыл шею, изо рта вместе с брызгами слюны вылетали горловые звуки:

— Гкх… гх… помох!..

— Знаешь, просто поразительно, как быстро подействовало. — Вайолет глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она отошла от Дэйзи и присела на краешек дивана. — Я ожидала, что потребуется намного больше времени. Правда, я точно не знала дозы и, видимо, вбухала слишком много.

Она подалась вперед и посмотрела Дэйзи в глаза. Обычно белки были желтоватыми, а радужная оболочка — цвета выцветшего синего фарфора, но сейчас глаза налились кровью и влагой, слезы катились по щекам, смешиваясь с красной рекой слюны, текущей из раззявленного рта.

— Думаю, это должно встревожить, — тихо проговорила Вайолет, когда Дэйзи откинулась на спинку кресла и закатила глаза, — но скоро все закончится, я обещаю.

Она похлопала Дэйзи по руке, скребущей по подлокотнику. Один глаз Дэйзи в отчаянии смотрел на Вайолет. Другой, словно обретя независимость, был устремлен в потолок. Она испортила воздух: долгий влажный звук, который, казалось, никогда не закончится.

— Вероятно, тебе интересно, что послужило причиной, — продолжала Вайолет, стараясь заболтать собственную реакцию на то, что происходило. — Рождественская роза или молочай — звучит очаровательно, не правда ли? Или зимняя роза, как ее еще называют в книгах по садоводству. Черная чемерица звучит более зловеще, и я не думаю, что ты бы стала пить столько чая, если бы я сказала, что в нем есть черная чемерица. Не только цветы, но и истолченный корень, и кора. Смешно, но люди дают разные имена одной и той же вещи.

Характерный для этого дома аромат лаванды с привкусом вареных овощей начал забивать тяжелый, неприятный запах. Запах фекальных масс, смешанный с вонью рвоты. Вайолет поморщилась и отвернулась.

«Все скоро закончится, — сказала она себе. — Скоро закончится».

Дэйзи сидела в увеличивающейся луже собственных испражнений, напитанных кровью фекалий, корчась в ней, дергаясь, втирая нечистоты в одежду и обивку кресла.

«Придется потом сжечь это кресло в саду вместе с одеждой Дэйзи и садовыми отходами, чтобы скрыть запах. И разумеется, остатки чайных листьев. Нельзя оставить их просто так. А что, если забуду и во время уборки заварю себе чашку чая!»

Вайолет хихикнула, вежливо прикрыв рот маленькой ручкой. Несмотря на беспорядок, ей по-настоящему нравилась эта часть игры.

— В рождественской розе содержатся всевозможные жуткие вещи, — сказала она, посмотрев, слышит ли ее Дэйзи. — Геллебоин и геллебореин оба напоминают наперстянку, которую я тоже прежде использовала, но там еще есть сапорин и протоанемонин. Очень зловещий коктейль!

Теперь Дэйзи обеими руками царапала кресло, толкая тело вперед, словно собиралась встать и просеменить к Вайолет. Вайолет подняла руку, чтобы оттолкнуть ее, но Дэйзи конвульсивно дернулась, снова откинувшись на спинку кресла, изо рта на колени полился слабеющий водопад мутной рвотной массы. Часть ее забрызгала пол.

«Это, — горестно подумала Вайолет, — будет непросто убрать».

Она решила больше не пользоваться рождественской розой. Это точно быстродействующее средство, его легко приготовить, но от него слишком много грязи. Убираться и в лучших ситуациях неприятно, даже без всяких испражнений. Наперстянка, вероятно, или брион. Или еще, может быть, олеандр. Ей нравился запах олеандра.

Теперь Дэйзи засучила руками. Конец очень близок. Действительно очень близок.

— Сейчас у тебя почти совсем закупорится горло, — промурлыкала Вайолет, — и довольно сильно замедлится работа сердца. Не знаю, успеешь ли ты задохнуться, прежде чем сердце остановится, но в любом случае ты умрешь через одну или две минуты. Я даже не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь, то хочу сказать, что ты эгоистичная глупая старуха и мне отвратительно каждое мгновение из тех, что я провела рядом с тобой. Разумеется, последние несколько минут не в счет. Они были для меня очень приятны.

Дэйзи оставалась неподвижной и молчала. Глаза запали, в них была пустота. С вялых губ медленно стекала слюна.

Вайолет подалась вперед, стараясь разглядеть, бьется ли еще сердце в груди старухи, течет ли еще в ее венах кровь, но не смогла.

«Вернусь позже и проверю у Дэйзи пульс, — решила она. — После того как приберусь. И если Дэйзи еще не умерла, что ж, через час наверняка умрет».

Будет долгий день, а Вайолет почувствовала, что не может собраться с силами, чтобы подняться с дивана. Свет, струящийся из окна, казалось, сам по себе обладает весом. Он давил на нее, высасывал силы и окутывал тело волнами истомы. С ее места был виден срез дымчатого серо-голубого неба, зажатый между верхней частью рамы окна и крышами расположенных террасами домов на другой стороне улицы. Нельзя сказать, что этот вид рождал в ее памяти образ серо-стального моря, вечно накатывающего на каменную дамбу, но он подсказывал путь, каким этот образ мог прокрасться в ее мысли. Волна за волной разбиваются о камень и каждый раз уносят с собой его частичку.

Вайолет встряхнулась. «Если я не буду осторожной, то усну и, таким образом, потеряю полдня. Побережье может подождать: сначала уборка».

Хотя Вайолет посещала дом (частенько даже каждый день) уже много месяцев, она прекрасно знала, чего касалась за это время. Кухню и ванную комнату, конечно, нужно будет скрести с порошком, чтобы убрать отпечатки пальцев и вообще все, что может выдать ее присутствие. С гостиной и столовой проблем меньше: Вайолет старалась там ничего не трогать и частенько протирала ручку двери или поверхность мебели, когда Дэйзи отвлекалась. Если же она это замечала, то думала, что Вайолет просто помогает содержать дом в порядке. В спальне Дэйзи и гостевой комнате, которая последние тридцать с лишним лет использовалась как кладовка, никаких следов Вайолет вообще нет. Нет, будет нетрудно во всем доме уничтожить следы ее пребывания.

Приборка после смерти Дэйзи займет больше времени и будет менее приятной, но тут Вайолет не нужно добиваться идеальной чистоты. По ее опыту, старики частенько не могут сдерживаться, и когда очевидные следы поноса и рвоты будут убраны, странные пятна и странный застоявшийся запах не будут означать катастрофы. И кроме того, современные моющие средства просто великолепны.

Вайолет встала и прошла в прихожую. Она почувствовала слабость в ногах — реакция на то, что с Дэйзи наконец покончено, решила она, — и на секунду оперлась о стенку, прежде чем толкнуть дверь в столовую.

Дэйзи всегда содержала столовую в безупречном состоянии на тот случай, если придется принимать гостей, — это означало, что ею пользовались, вероятно, раза два за последние десять лет. В центре комнаты красовался тяжелый стол красного дерева с закрученными в спираль ножками. На нем стояли три серебряных подсвечника. По стенам были развешаны гравюры со сценами охоты.

К дальней стенке камина было прислонено неуместное здесь инвалидное кресло. Рядом с ним, на ковре, лежал большой рулон серой полиэтиленовой пленки.

Инвалидное кресло и полиэтилен Вайолет принесла в дом несколько дней назад, пока Дэйзи похрапывала и бормотала во сне. Она вытащила пленку в гостиную и огляделась. Не пол — его она намеревалась тщательно поскрести и пропылесосить. Возможно, диван.

Да. Она развернула лист и стала расправлять его на диване, пока тот не превратился в серую глыбу, похожую на блестящий кусок камня. Она переложит тело Дэйзи — очень легкое — на диван, потом вытащит кресло в сад и тщательно вычистит ковер. Сделав это, можно раздеть Дэйзи, обтереть ее тряпками и полотенцами, которые тоже вынести в сад, и затем переодеть ее в какую-нибудь другую одежду, взятую наверху. Потом Дэйзи можно пересадить в кресло, накрыть одеялом и вывезти из дома на улицу: всего лишь очередная пожилая дама выехала подышать свежим воздухом, заснула и видит сны о давно прошедшем.

Вайолет взглянула на Дэйзи. С той минуты как последний раз смотрела на нее, с Дэйзи, которую она некогда называла «дорогая», произошло нечто таинственное и необратимое. То, что раньше было обвисшей кожей, теперь превратилось просто в оболочку старого черепа. То, что было глазами, перед которыми прошла история длиной в восемьдесят с лишним лет, стало пустыми пуговицами, на которые уже начала осаждаться пыль. Ничего не осталось. Снова свершилось чудо: то, что прежде было женщиной по имени Дэйзи, которая любила, теряла и жила, теперь превратилось просто… в ничто. Кожа, кости да клок волос. И все, что принадлежало ей, теперь было собственностью Вайолет. Очень скоро все это станет просто деньгами.

«Разумеется, все нужно проделать осторожно. Постепенно. Чтобы ничего не вызывало подозрений. Но через несколько месяцев все это будет моим. Как только я приберусь в доме.

Потому что всякое путешествие начинается с первого шага».

Глава 2

Когда у Марка Лэпсли заверещал мобильный телефон, звук, как ему показалось, имел вкус шоколада. Черного шоколада, горьковатого на языке и терпкого на зубах.

За окном его спальни было еще темно, но птицы уже начали чирикать, а в воздухе разливалась свежесть, и это подсказало ему, что вот-вот наступит рассвет. Он некоторое время дремал, и ему снились дни, когда его дом был полон жизни и смеха, поэтому шок от внезапного звука и внезапный прилив вкуса во рту не очень встревожили. Он словно ожидал звонка. Весь день у него во рту был легкий привкус клубники — знак, что должно произойти что-то незапланированное.

Судя по звуку мобильника, пришло сообщение. Если бы это был звонок, то вызов прозвучал бы в виде отрывка из первого концерта Бруха для скрипки и Марк почувствовал бы скорее привкус кофе «мокко». Он дал себе несколько минут, чтобы полностью отойти от сна, прежде чем протянуть руку и взять мобильник с тумбочки.

«Пжлста, позвоните ДС Брэдбери» высветилось на дисплее, дальше шел номер мобильного телефона.

Прежде чем набрать номер детектива-сержанта Брэдбери, кто бы он ни был, Лэпсли прошаркал в ванную комнату и включил на полную силу душ. Увидев свое отражение в зеркале над раковиной, он поморщился. В своем воображении он был лет на двадцать пять моложе, волосы не были седыми, а живот не выпирал. Отражение постоянно застигало врасплох; единственной причиной, по которой он не взял отвертку и не снял его навсегда, было то, что бриться тогда стало бы практически невозможно.

— Алло? — Голос был женский, имевший привкус одновременно желтого и зеленого лимона, произношение чистое.

— Детектив-сержант Брэдбери? Это главный детектив-инспектор Лэпсли. — Он вернулся в спальню, чтобы шипение душевой насадки не перекрывало ее голос. — Чем могу быть полезен?

— Автомобильная авария, сэр, — коротко сообщила она.

— Автомобильная авария? — Он втянул в себя воздух. — Сержант, я в бессрочном отпуске по болезни. По вопросам расследований мне больше не звонят.

Голос стал осторожным.

— Понятно, сэр. Но кое-что, связанное с местом происшествия, когда оно было осмотрено, заставило компьютер выдать ваше имя. Когда я пыталась отыскать ваш номер, мне было сказано, что вы в отпуске по болезни, но не сказали почему, и когда я дозвонилась до суперинтенданта Роуза, он дал разрешение связаться с вами.

— О'кей, что там с этой аварией, из-за чего компьютер выдал мое имя?

— Лучше я не стану говорить, сэр. Это… особое дело.

— Намекните по крайней мере.

— В машине один человек — водитель, — других автомобилей нет, но когда первые люди прибыли на место происшествия, они обнаружили два тела. Одно из них было телом водителя. Второе находилось там в течение некоторого времени.

Интересно. Ради этого его вполне стоило будить.

— И?

— И состояние второго тела явно указывает на связь с одним старым делом, которым вы занимались.

— С моим старым делом? — Он быстро настроил память на прошлое, выискивая странное, что-нибудь из ряда вон выходящее в своей карьере, но ничего не надумал. Никаких серийных убийц, все еще находящихся на свободе, никаких причудливых сект, ничего. — А что показалось странным?

— Сэр, я бы действительно предпочла не говорить. Было бы проще, если бы вы сами приехали.

— Где вы находитесь?

Последовала пауза. Из ванной комнаты выплывал пар, и Лэпсли представил себе, как детектив-сержант озирается в темноте, пытаясь определиться с местоположением.

— У дороги В1018, идущей от Уитхема в Брейнтри, есть проселок, отходящий на Фолкборн… вам он известен?

— Пересекает реку? — Он заставил себя вспомнить, когда в последний раз ехал той дорогой, на обед, который закончился ссорой и очередной одинокой ночью, так давно, что на самом деле он и не старался запомнить. — Возле паба «Мурхен»?

— Именно. Мы на дороге примерно в пяти милях от того паба.

— Буду через час, — сказал он.

— Вы без труда нас найдете, — отозвалась она. — Ищите груду металла, которая прежде была «порше».

«И, — подумал Лэпсли, — в ее голосе прозвучала печаль при мысли о разбитой вдребезги высококлассной машине».

Он быстро принял душ. Его мозг лихорадочно работал, вспоминая основные моменты карьеры, но ничего относящегося к делу не находил. К тому моменту как он оделся, небо окрасилось розовым цветом, а птицы почувствовали себя намного увереннее. Он сидел в машине и выруливал от дома самое большее через двадцать пять минут после получения сообщения.

Автомобиль почти неслышно проезжал по проселкам, все дальше от коттеджа Лэпсли неподалеку от Саффрон-Уолден, в сторону Уитхема, и от дела, которое уже закончено, и осталась только неизбежная подчистка.

Лэпсли не стал включать радио или CD-проигрыватель. Он никогда не слушал музыку, когда вел машину: никогда не знаешь, какие вкусы, а порой и запахи могут внезапно отвлечь внимание, если заиграет какая-то особая мелодия. Еще до того, как ему был поставлен диагноз, когда он считал, что все могут ощущать звуки на вкус, а не только он и горстка людей во всем мире, Лэпсли едва не погиб в машине: одна из песен «Битлз» вдруг заполнила ему рот гниющим мясом.

Жизнь — просто калейдоскоп неожиданных ощущений, когда у тебя синестезия.

Солнце поднималось над горизонтом, устилая поля длинными тенями. Он ехал быстро, но аккуратно, рассчитывая движение на длинных отрезках дороги, проходящей через населенные пункты, таким образом, чтобы при подъезде к светофорам на них загорался зеленый свет, а затем добавлял газ на объездах и кольцевых дорогах, чтобы наверстать время. Минуты пролетали одна задругой, дома оставались позади, их сменяли лесные пейзажи.

Он отрешенно вел машину, стараясь не думать о том, что ожидает его на месте происшествия.

Странно, что ему позвонили в первую очередь. Лэпсли полгода назад был отправлен в специальный домашний отпуск по медицинским показаниям — сразу после того, как неожиданно обострилась его синестезия, и жена с детьми была вынуждена уехать из дома, так как постоянный шум сводил его с ума. Они пока поддерживали контакт, но Лэпсли постепенно привыкал к тому, что они уже не будут нормальной семьей. Со служебной точки зрения он находился в подвешенном состоянии: читал доклады и был в курсе происходящего в мире постоянно меняющейся полицейской практики, время от времени наведывался в управление в Хелмсфорде, но никогда не посещал места происшествий и не вел расследований. До сегодняшнего дня.

Это дело, видимо, как-то связано с его прежней карьерой, но с чем именно? Нельзя сказать, что он всегда занимался чем-то особо важным. Придя в полицию с дипломом психолога, он некоторое время работал в Северном Лондоне, прежде чем уехать на повышение в Ливерпуль, а затем снова спустился южнее, в Эссекс. Несколько лет проработал в Ассоциации старших офицеров полиции, где занимался усовершенствованием классификации матерых преступников, потом два года учился в магистратуре по специальности «криминальная психология». Позади не было чего-то выдающегося.

Вскоре после моста через Брэйн и примерно через час после выезда из коттеджа Лэпсли свернул на дорогу, на которой, похоже, и случилась авария. Деревья сплетали ветви над машиной, а встающее за спиной солнце отбрасывало на дорогу густую тень.

Где-то ярдах в ста перед некрутым поворотом путь ему преградили полосатые ограждения. Сквозь деревья сочился яркий белый свет. Констебль с блокнотом с достоинством расправил плечи и направился к нему — его силуэт отчетливо прорисовывался на фоне фальшивого белого рассвета, — качая головой. Лэпсли остановил машину и опустил стекло.

— Инспектор Лэпсли, — сказал он, протягивая служебное удостоверение.

Полицейский взглянул на удостоверение, затем на Лэпсли. Он нахмурился.

— Видимо, вам следовало бы его обновить, сэр, — заявил он. — Фотография немного… устарела.

Лэпсли посмотрел на удостоверение в его руках. О'кей, волосы у него больше не каштановые и на фотографии их немного больше, чем в реальности, но если не считать размера воротничка рубашки, он не думал, что выглядит настолько не похожим на себя.

Однако вероятно, фотография сделана, когда этот полицейский бегал где-нибудь по детской площадке.

— А мне так нравится, — буркнул он.

Полицейский записал его имя и номер машины в блокнот.

— Отодвинуть для вас ограждение? — спросил он.

— Не беспокойтесь. Я оставлю машину на обочине и пройдусь пешком.

Обнаружить место аварии было нетрудно, оно находилось сразу за изгибом дороги. Криминалистическая бригада установила на треногах дуговые лампы, которые, несмотря на подбирающийся день, заливали пятачок резким слепящим светом. Лэпсли немного постоял, осматриваясь.

Запах бензина и горелой резины еще висел в воздухе. Двойной тормозной след, переплетающийся на дороге, показывал место, где машина затормозила, пошла юзом и завертелась, словно на сумасшедшей ярмарочной карусели. Лэпсли мог только представлять ужас, охвативший водителя, крутившего руль то в одну, то в другую сторону, будучи уверенным, что это не поможет и он, вероятно, обречен. Судя по следам, машина на большой скорости неслась по проселку, прежде чем впереди показался изгиб дороги. Что произошло? Может, внимание водителя отвлекла какая-нибудь домашняя сладость или телефонный звонок? Может, у него фары были настроены так, что он увидел поворот, когда уже было поздно? Или он попросту был пьян? Это установит вскрытие, но Лэпсли не мог не задавать себе эти вопросы. В один момент жив, в другой — мертв. Факты можно объяснить, а вот что творилось в голове водителя? Об этом всегда можно лишь догадываться.

Он допустил ошибку, сказав одному коллеге во время расследования автомобильной аварии, случившейся недавно:

— Что последним мелькнуло у водителя в голове?

Тот человек просто тупо посмотрел на него.

— Осколки лобового стекла, — пробормотал он и ушел.

Следы расплавленной резины заканчивались в том месте, где начинался изгиб дороги. Каменный бордюр отделял бетон от неровной поверхности, покрытой листьями, крошечными резными папоротниками и кустами. Машина явно ударилась в бордюр боком, и удар подбросил ее в воздух, снова закрутив, на этот раз вокруг продольной оси. Так что когда машина врезалась в деревья, она почти наверняка уже была вверх колесами. Два ствола были расщеплены на высоте примерно десяти футов от земли. Машина — или то, что от нее осталось, — лежала под ними, смятая, словно обертка от шоколадки.

Еще одно заграждение было установлено ярдах в пятидесяти вниз по дороге. Возле него, рядом с полицейским «Пежо-406», раскрашенным желтыми и синими шашечками — полицейские по всей стране в шутку называли их «баттенбургскими цветами», — стояли санитарная машина, запыленный «мондео» и микроавтобус. На нем, похоже, приехала криминалистическая бригада. Два фельдшера болтали с полицейским в форме. Они свою работу сделали, если им вообще было что делать, кроме как констатировать, что водитель погиб на месте.

Прямо у дороги, в нескольких футах от останков машины, была установлена палатка. Стоящие за ней дуговые лампы заставляли ее светиться. Внутри по ее бокам плясали громадные тени людей: согнутые фигуры с огромными руками двигались вместе и порознь, словно в странном ритуальном танце.

Все это было очень знакомым и все же, после отхода от дел, каким-то чужим. Даже странным.

Он вынул из кармана пиджака мобильник и после минутного раздумья набрал номер, который, как он думал, ему не вспомнить.

— Полиция Эссекса, чем могу служить?

— Суперинтенданта Роуза, пожалуйста.

— Соединяю.

Через несколько секунд послышался новый голос:

— Кабинет начальника криминальной полиции главного суперинтенданта Роуза.

— Это главный детектив-инспектор Лэпсли. Можно поговорить с суперинтендантом?

— Он еще не приехал. Могу я спросить, о чем вы хотите поговорить?

— Как оказалось, меня вытащили из отпуска по приказу суперинтенданта. Хотелось бы знать почему.

Голос на другом конце линии стал на мгновение приглушенным, словно помощница Роуза прикрыла трубку рукой и спрашивала, что ответить. Через мгновение она снова была на проводе.

— Я могу попросить суперинтенданта перезвонить вам позже. У него есть ваш номер?

— Я бы не удивился, — раздраженно бросил Лэпсли и отключился.

Засунув мобильник в карман, Лэпсли подошел к палатке и отодвинул клапан входа. Внутри было достаточно просторно, чтобы вместить свадебный прием или конкурс овощеводов. Криминалистическая бригада — все в желтой спецодежде, — разделившись на две группы, занималась фотографированием и осмотром местности в поисках вешдоков. С ними была женщина. Она беседовала со всеми сразу. Волосы короткие, торчат в стороны; макияж подчеркивает остроту скул. Дыхание изо рта вылетало в холодный утренний воздух, словно сигаретный дым. Когда она увидела Лэпсли, то замолчала и направилась к нему.

— Детектив-сержант Брэдбери? — спросил он.

— Доброе утро, сэр, — ответила она.

Лимон, как и по мобильнику, но теперь с привкусом грейпфрута. Ее костюм явно сшит на заказ, но выглядел так, будто она в нем спала, когда ей позвонили.

— Простите, что пришлось так рано вытаскивать вас из кровати.

— Не проблема. Я даже рад снова оказаться в седле. Отпуск через какое-то время надоедает.

Брэдбери сгорала от желания спросить, почему его отправили в домашний отпуск — такой емкий термин означает, что кому-то платят, чтобы он сидел дома, но не уточняет почему, — но была или слишком вежливой, или слишком осторожной, чтобы попытаться. Чтобы заполнить паузу в разговоре и помня высказанное Брэдбери по телефону сожаление по поводу гибели классного авто, Лэпсли кивнул в сторону машины за палаткой.

— Жаль было услышать о вашей утрате, — пошутил он.

Она вздохнула:

— «Порше». Великолепный аппарат. Списан к чертовой матери. Вдребезги.

— Судя по следам, его понесло при входе в поворот. Удар о бордюр поднял машину в воздух, а удар о деревья добил окончательно.

— Думаю, все именно так и было. Ничто не указывает на участие другой машины. Разумеется, машину обследуют, но пока нет причин предполагать механическую неисправность. — Она печально покачала головой: — Некоторые люди просто не заслуживают хороших машин.

Лэпсли посмотрел туда, где двумя группками стояли члены криминалистической бригады.

— Что с водителем?

— Вылез через боковое окно и отполз в заросли. Там мы его и обнаружили.

— Он был мертв?

— Как дуврский палтус на доске у торговца рыбой.

— А что с ним было?

Эмма Брэдбери улыбнулась, показав мелкие белые зубы:

— Видимо, оказался самым крупным неудачником в истории. Даже на той скорости, с которой он ехал, ремень безопасности и подушка должны были спасти ему жизнь, но обломанная ветка дерева пробила окно со стороны водителя и проткнула ему шею. Он, пока полз, истек кровью. — Она указала на группку криминалистов слева: — Он там. Ждем, когда появится судебный врач. Она явно задерживается.

— Нам известно, кто водитель?

Эмма покопалась в карманах и вытащила прозрачный пакет для вешдоков с кошельком внутри.

— Имя — Сазэрлэнд. Наверняка бизнесмен. Лет сорок пять, живет сразу за Хелмсфордом. Похоже, мог возвращаться домой после поздней встречи или что-то в этом роде. Я послала известить его жену.

Поздняя встреча. Торопливый обед в «Литтл шеф» или в «Бифитер» перед долгой дорогой домой, когда слепят встречные фары. Лэпсли хорошо помнил это. Давным-давно кто-то, примостившись в домашнем халате у телевизора, ждал, когда он появится. Кто-то, кому было бы не все равно, если бы он попал в аварию. Давным-давно.

Он встряхнулся и огляделся:

— Если здесь не было другой машины, то кто позвонил в полицию?

Эмма усмехнулась:

— Какая-то парочка, припарковавшаяся неподалеку, чтобы поиграть в машине в кроликов, услышала удар и звук бьющегося стекла.

— Значит, земля действительно содрогнулась под ними, — тихо проговорил Лэпсли.

— Они подъехали, конечно, предварительно приведя в порядок одежду, и, увидев, что произошло, позвонили. Полицейские взяли у них показания и отпустили домой.

Лэпсли переключил внимание на другую группу криминалистов, сгрудившихся над чем-то, лежащим на земле.

— А действительная причина, по которой вы разбудили меня и заставили тащиться в такую даль? Из-за чего мое имя всплыло в компьютере?

— Из-за второго трупа, который полицейские нашли рядом с водителем, когда проверяли, дышит ли тот еще.

— По телефону вы говорили, что что-то связано с его состоянием?

— Думаю, мы имеем дело с «Рассветом мертвецов».

Он кивнул:

— Ладно, давайте посмотрим.

Они вместе пошли к этой группе. Мелкие прутья и ветки хрустели под ногами, и Лэпсли не мог сказать с уверенностью, был ли ударивший в нос кислый запах связан со звуками или хрустом, или с тем и другим. Рассвет уже перешел в утро, и клочок неба, виднеющийся через клапан входа в палатку, был ясным и голубым. Он чувствовал повсюду вокруг себя вкус птиц и зверей.

Они прошли мимо первой группы криминалистов, и Лэпсли не мог не взглянуть на лежащее на земле тело: мужчину, измятого, как и его машина, в темном костюме, блестевшем от застывшей жидкости. Списан к чертовой матери, если воспользоваться словами Эммы.

Вторая группа сгрудилась у чего-то на земле, недалеко от первого трупа. Когда Лэпсли подошел, все будто напряглись, словно не желая делиться своей находкой.

— Главный инспектор Лэпсли, — твердо сказал он. — Что тут у вас?

Руководитель криминалистической группы встал, вытирая обтянутые перчатками руки о спецодежду. Лэпсли доводилось встречаться с ним на других преступлениях несколько лет назад: маленький человечек лет пятидесяти пяти, с выпирающим из-под одежды брюшком и с торчащей строго вверх челкой седых волос.

— У нас тут мертвое тело, — проговорил тот со сбивающим столку сильным ирландским акцентом (последние слова для Лэпсли прозвучали как «мирное дело»). Вкус у его голоса был таким, каким, по представлению Лэпсли, должен быть вкус вина из ежевики: терпким и тонким.

— Нет связи с аварией?

— Есть, но не в том смысле, какой вы придаете этому слову. Взгляните.

Там, высовываясь из кучи земли, папоротников и листьев, лежал труп. И это был настоящий труп. Он больше походил на скелет, к которому что-то добавили, чем на тело, у которого что-то поубавили. Все лицо состояло из острых скул и пустых глазниц, голова была повернута на сторону, а челюсть отвалилась, словно в жуткой молчаливой агонии. Сохранившаяся кое-где кожа была такой же унылой и серой, как и волосы, рассредоточенные по черепу. Вытянутые за спину руки трупа были столь же тонки и сухи, как прутики, лежащие вокруг них. Пальцы, та их часть, что была видна Лэпсли, намертво вцепились в лесной суглинок.

А самое странное было то, что тело находилось в покрытом грязью полиэтилене, завернутом так, что образовались два больших крыла, по одному у каждого плеча.

Почти не замечая шуток, которыми обменивались члены криминалистической бригады, Лэпсли опустился на колени рядом с трупом, стараясь не потревожить ничего, что еще не потревожено. Конечно, все трупы кажутся старыми, но этот выглядел так, словно на самом деле был трупом старого человека. Нижняя часть все еще в земле, пленкой плотно обернуты таз и ноги, но торс торчит под наклоном градусов в тридцать. Такое впечатление, что руки держат на себе вес тела. Но это всего лишь иллюзия, поскольку руки свисают назад и костяшки пальцев лежат на земле. Хотя материя, из которой сшита одежда, покоробилась и выцвела от времени, похоже, труп одет в блузу, кардиган и обтягивающие брюки из темного материала.

Он подался вперед, чтобы взглянуть на затылочную часть черепа. Трудно определить без прощупывания, но по виду — есть следы повреждения. Виной тому могут быть хищники, но нельзя исключать и насилие. Какова бы ни была причина, это точно подозрительная смерть. По опыту Лэпсли, люди не заворачиваются в пленку, прежде чем спокойно лечь и умереть.

Не трогая прутья и грязный полиэтилен, Лэпсли тщательно осмотрел все вокруг места, где касались руки трупа. Тело было наполовину закопано в чем-то вроде канавы. Канаву почему-то разворошили — земля вокруг взрыхлена, а папоротники частично вырваны, — и тело вылезло наверх, будто мотылек из куколки. Пальцы врыты в землю и…

Стоп. На почве под пальцами слой детрита — листьев, которые, как и труп, превратились в скелеты, — и некоторые из них, похоже, лежат под пальцами, как будто они…

Лэпсли наклонился пониже. Запах влаги и разложения ударил в нос. Но странно, он почувствовал во рту вкус чего-то, имеющего утонченный аромат, вроде личи.

Точно! Части пальцев не было, примерно от второй фаланги. На первый взгляд пальцы врыты в землю, но он понял, что они лежат на листьях.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Не было ли у него однажды с кем-то разговора о похожем деле? Не писал ли он что-то об этом? В том, что это не дело из его полицейской практики, а что-то еще, он уверен. Что-то прошедшее вскользь.

— Именно поэтому вы мне позвонили? — спросил он детектива-сержанта Брэдбери, стоящую у него за спиной. — Пальцы? Похоже, что их отрезали.

— Я обратила на них внимание, как только увидела тело, — отозвалась она. — Когда сообщила эту деталь по радио, дежурный офицер ввел ее в компьютер. Как только он напечатал эту информацию, тут же всплыла табличка с вашим именем. Вам, видимо, прежде доводилось сталкиваться с таким… с телом с отрезанными пальцами.

— Насколько помню — нет. Во всяком случае, не с телом…

И все-таки в этом что-то было. Вкус личи и смутное воспоминание, как кто-то рассказывал ему об отсутствующих пальцах.

Он намеренно проигнорировал воспоминание. Об этом можно позаботиться позднее. А пока он снова на работе, впервые за долгое время, и у него здесь и сейчас имеется труп, о котором и нужно думать, а не о чем-то смутном из прошлого. Труп, который вылез из земли, словно одержимый неугомонным духом.

Но что его потревожило? Что заставило землю родить на свет божий своего мертвеца?

Голова Лэпсли начала поворачиваться в сторону обломков машины за палаткой еще до того, как сознание сформулировало очевидный вывод.

Он сел на пятки.

— Ты, видно, шутишь, — пробормотал он себе под нос.

— Мы никогда не шутим, — отозвался руководитель криминалистической бригады, подходя к нему.

— Вы на полном серьезе будете рассказывать мне, что тело в полиэтиленовой пленке зарыто неизвестно когда и ничто его не тревожит, пока не появляется машина и не выдергивает его из земли?

— Мы ничего не станем рассказывать вам — серьезно или нет, — пока не соберем все улики, сфотографируем место происшествия и изучим все материалы в лаборатории. — Главный криминалист покачал головой, губы сложились в усмешку. — Но если бы я был любителем поспорить — а я такой, — то поспорил бы на хорошего скакуна, что окончательное заключение таким и будет. Как ни странно, но я полагаю, что во время автомобильной аварии оказалась раскопанной жертва убийства.

«И это, — подумал Лэпсли, — может объяснить повреждение на затылочной части черепа».

Он оглянулся туда, где другая группа криминалистов пыталась уложить погибшего бизнесмена в большой виниловый мешок и при этом чересчур не кантовать.

— За нами благодарственная речь, — сказал он трупу. Это было своего рода последнее прости, когда «он» превращалось в «оно», человек становился вещью, которую будут перетаскивать, вскрывать, разглядывать. — Если бы не вы, мы бы никогда не нашли ее. Кто бы она ни была. — Он встал и обратился к руководителю бригады: — А вы?

— Барроуз, — отозвался тот. — Шон Барроуз.

— Что ж, Шон, думаю, вам предстоит хлопотный день. Я распоряжусь, чтобы вам прислали рулетики из бекона и кофе.

— Это, — мужчина откровенно вздохнул, — было бы очень кстати.

Эмма Брэдбери стояла в сторонке. Переводя взгляд с Лэпсли на Барроуза, она улыбалась.

— Что теперь?

— А теперь будем беседовать с теми, кто первым сообщил об аварии.

Они выбрались из палатки и вернулись к дороге. Когда прошли линию деревьев, Эмма посмотрела на оставленные машиной следы:

— Посмотрите на это. Видите более темные и более светлые линии на рисунке протектора?

Лэпсли вгляделся. Она права, действительно отдельные полосы, казалось, въелись в поверхность дороги, а между ними была ясно видна структура дороги.

— В чем причина?

— Система блокировки тормозов, — мрачно ответила она. — Автоматически включает и отключает тормоза, чтобы обеспечить сцепление с дорогой. В этой машине было наворочено все, что можно, а этот ублюдок ее угробил.

Пройдя дальше, они нашли полицейского в форме, который по-прежнему болтал с фельдшерами.

— Простите, сэр, — сказал он, когда фельдшера поспешно улетучились, — можно ли уже передвинуть машину и открыть проезд? Не то чтобы дорога особо загружена в это время суток, но здесь нет удобного объезда.

Лэпсли немного подумал. На его взгляд, авария — второстепенное событие. Труп старухи заинтриговал его значительно сильнее.

— Пусть машину перевезут в гараж, чтобы там могли проверить тормоза и все остальное. Когда автомобиля не будет, скажите местным властям, чтобы огородили примерно пятьдесят футов с одной стороны дороги рядом с деревьями и установили временные светофоры с другой.

— Вы уверены, что это необходимо, сэр? — донесся сбоку голос Эммы.

— Нет, — ответил он твердо. — Как говорил мой прежний суперинтендант: когда одолевают сомнения — подстрахуйся. — Он переключил внимание на молодого полицейского: — Ваше имя?

— Хенсон, — сообщила Эмма. — Я уже беседовала с ним.

— Вы первым прибыли на место аварии, Хенсон? — спросил он, не обратив внимания на слова Эммы.

— Да, — ответил полицейский. — Я и полицейский Роде. Он поставлен у другого барьера. Того, через который вы проходили.

— Так что насчет этой дороги? Здесь часто случаются аварии?

Хенсон пожал плечами:

— Это не особо страшное место, но поворот может оказаться неожиданностью, если быть невнимательным. Нас вызывают сюда раза два в год. — Он на мгновение задумался. — Последний раз, кажется, перед Рождеством… месяцев пять-шесть назад. Может, немного больше.

— Когда вы были здесь в последний раз, вам не доводилось видеть взрыхленных участков земли? Чего-нибудь, что походило бы на то, что здесь что-то закапывали?

Хенсон покачал головой:

— Ничего такого, я уверен.

— Спасибо, — кивнул Лэпсли. — Возможно, свяжемся позднее.

Полицейский снова направился к фельдшерам. Лэпсли посмотрел на дорогу: сначала в одну, потом в другую сторону. С места, где он стоял, в центре поворота, ему было видно в обоих направлениях: на большом протяжении переплетающиеся ветви деревьев по обеим сторонам дороги образовывали туннель.

«Неплохой вид, если он для тебя последний».

Эмма взглянула на дорогу, в направлении оставленной машины.

— Что ж, если это все, босс…

— В первую очередь мы должны установить, кто она, — стал размышлять вслух Лэпсли, не слушая сержанта. — К этому мы можем подойти с двух сторон. При обследовании тела есть вероятность, что обнаружится сумочка, рецепт, клочок бумаги, сезонный автобусный билет или что-то, где будет ее адрес и имя. Сумочки рядом с телом я не видел, но, возможно, она окажется где-нибудь в траве. Я переговорю с криминалистами и патологоанатомом, а вы займетесь другим. Раз у нас есть примерный возраст и вероятные временные рамки смерти, я бы хотел, чтобы вы проверили списки пропавших людей и выудили что-нибудь подходящее. Если повезет, мы сузим поиски. А потом, когда узнаем, как она умерла, начнем объединять факты.

— Перспективка, — пробормотала себе под нос Эмма. — Послушайте, сэр, я бы хотела отъехать, если вы не против. Я здесь с трех часов утра, и мне хотелось бы принять душ и переодеться.

— О'кей, — уступил Лэпсли, — дуйте. Я поторчу здесь и подожду, когда появится патологоанатом. Пора бы ему уже быть.

— Ей, сэр. Оказывается, местный патологоанатом — женщина, Джейн Катералл. Я ей дважды звонила, но не дозвонилась. Криминалисты говорят, она всегда опаздывает на место преступления.

— Я узнаю у них ее номер телефона и попытаюсь еще раз. Вы можете идти. Позвоните мне потом.

Эмма благодарно кивнула.

Лэпсли смотрел, как она идет. Женщинам в полиции непросто: большую часть времени им приходится быть больше парнями, чем сами парни в спаянном «мужском клубе» полиции. Эмма не исключение, но Лэпсли подозревал, что в душе она ранима, как школьница. Надо постараться, чтобы она поняла: он ценит ее не за красивые глаза. И возможно, придется объяснить, почему он долгое время не работал в полиции — время, которому положил конец ее звонок.

Он понял, что идет следом за Эммой, еще до того, как принял осознанное решение сдвинуться с места. Сейчас, видимо, самое время наводить мосты.

Она дошла до своего «мондео» на несколько секунд раньше, чем он. Когда Лэпсли подходил, подбирая слова признательности, он услышал, как сержант с кем-то разговаривает. Сначала решил, что она звонит по мобильнику, но потом Эмма отодвинулась в сторону, Лэпсли понял, что она обращается к кому-то в автомобиле, к кому-то, кто тер глаза так, словно только что проснулся.

— Я могу отвезти тебя назад… — проговорила она и увидела Лэпсли. Взгляд ее стал растерянным. Она беспомощно заозиралась, будто искала, куда бежать. — Сэр… вы еще что-то хотели? — Эмма подвинулась, чтобы прикрыть от Лэпсли своего пассажира.

Лэпсли сделал шаг в сторону, однако спутник Эммы отвернулся, и потому через открытое боковое окно ему удалось увидеть лишь ухо с маленькой золотой серьгой и взъерошенную гриву волос.

— Можно с вами переговорить? — Все хвалебные слова вылетели из головы.

Эмма «отлепилась» от машины и обошла Лэпсли, так что он волей-неволей должен был смотреть в сторону, противоположную авто.

— Вы ночью захватили кого-то с собой. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Сэр.

— Это место преступления. Мы профессионалы, выполняем свою работу. Вы же не возите с собой зевак. Что происходит?

— Трудно объяснить, сэр. — Она отвела глаза. — Правда, не труднее, чем объяснить это его жене, — пробормотала она. — Прошу прощения, сэр. Такое больше не повторится.

— Эмма… — Он назвал ее по имени в попытке преодолеть барьеры, которые она выставила перед ним. — Давайте поговорим. Расскажите, в чем дело.

Она вздохнула и посмотрела в сторону.

— Я была… с приятелем, когда мне позвонили и сообщили о трупе. Втором трупе. Мы находились в гостинице. Его машина осталась возле клуба, где мы встретились. Я хотела, чтобы он поймал такси, а он хотел… ну, поехать со мной. По правде говоря, я думала, смотреть будет нечего — лишь куча тряпья или какой-нибудь бродяга, умерший от сердечного приступа. Я рассчитывала, что освобожусь в течение часа. Как-то не планировала, что это превратится в место преступления. — Она снова посмотрела на Лэпсли. — Он ни разу не выходил из машины, босс. Я ручаюсь.

Лэпсли глубоко вздохнул. Такое случается. Порой бывает трудно отделить личное от профессионального. Бог свидетель, у него самого за долгие годы накопилось достаточно подобного опыта.

— О'кей. Оставим это. Отвезите вашего дружка домой, сделайте себе бутерброд с беконом и чашечку кофе, а позднее увидимся в управлении.

— Спасибо, босс. — Она кивнула и, прежде чем повернуться к машине, подождала, пока Лэпсли зашагает прочь.

Лэпсли сделал еще несколько шагов, а услышав щелчок закрывающейся дверцы ее машины, обернулся и проследил взглядом, как она заводит двигатель и трогает с места. Он постоял пару секунд, глядя на отъезжающую машину и думая, дать делу ход или просто забыть о нем.

В тот момент, когда он понял, что неподалеку, ярдах в ста среди деревьев, ниже по дороге, стоит черный «лексус» с тонированными стеклами, машина тихонько двинулась вслед за детективом-сержантом Брэдбери.

Глава 3

Когда Вайолет подъехала к дому, который некогда принадлежал Дэйзи, а теперь стал ее собственностью, уже стемнело. Тонкий облачный слой, который днем придавал небу текстуру и глубину, теперь делал ночь давяще-густой, как куски мешковины, протянутые от одной стороны улицы к другой и провисающие под собственным весом посередине.

Она повернула ключ в замке зажигания, и двигатель «вольво» смолк. Что-то под капотом пожужжало еще несколько секунд, но затем и оно уступило тишине ночи. Вайолет просто сидела, откинувшись в кресле и давая нервному напряжению покинуть тело.

По всей улице горят огни. За этими освещенными окнами семьи варят макароны и разогревают соусы, смотрят телевизоры, рассказывают разные истории непоседливым детям или сидят в тишине за книгами. Жизнь продолжается… если эта старая рутина, вечер за вечером, и есть жизнь.

Усталость теплом прокрадывалась в суставы Вайолет. Каждый раз, слегка поворачивая голову, она чувствовала, как натягиваются связки и мышцы на шее. Временами, когда у нее появлялось такое ощущение, возникала тревожная мысль, что достаточно продолжить поворачивать голову дальше, и связки начнут рваться одна за другой, как конский волос на грифе старой скрипки.

Она встряхнулась. «Ну же, Вайолет, — подумала она, — сосредоточься. Тебе еще есть что делать. Это был лишь первый шаг».

Она вылезла из машины, заперла дверцу и осмотрелась. Никто за ней не следит. Не шевельнулась ни одна штора. Она в безопасности.

Разумеется, Вайолет припарковала машину на улице в нескольких сотнях ярдов от своего нового дома — прямо напротив пустыря, где дети по уик-эндам играют в футбол, — и теперь медленно плелась по тротуару к знакомой двери с обмотанным скотчем почтовым ящиком, выкрашенной дурацкой краской. Она немного постояла, глядя на поникшие герани. Их придется убрать. Слишком печальные. Слишком слабые. Слишком невыразительные.

Возможно, перед тем как уехать, удастся посадить хорошенькую рождественскую розу. В память о Дэйзи.

Улыбнувшись, она вставила в замочную скважину ключ и прошла в свой дом.

Запах сразу ударил в ноздри. Застарелый, еще более отталкивающий, подбитый резкостью порошка и проложенный любимыми лавандовыми духами Дэйзи, но по-прежнему таящийся в доме, как старая паршивая собака в подлеске. Освежители воздуха и ароматические смеси на большее не способны, явно нужно еще мыть. Вайолет быстро прошла через прихожую, натягивая по пути свои тонкие хлопчатобумажные перчатки, потом через крошечную кухню и вышла в оранжерею. Она отодвинула задвижки на двери — верхнюю и нижнюю — и распахнула ее.

Свежий воздух принес внезапное облегчение, и она пару раз глубоко вздохнула, глядя в темный, заполненный тенями задний сад. От патио, мощенного бетоном с вкраплениями гальки, который был весь исчеркан серебристыми следами улиток, мимо больших и неухоженных разномастных кустов вилась полоса брусчатки. Высокие изгороди по обеим сторонам отделяли дом от соседей, а дальний конец сада заканчивался десятифутовой кирпичной стеной, почти невидимой в разлитом в глубине мраке. Дэйзи так и не узнала наверняка, что находится за той стеной, хоть и прожила здесь больше пятидесяти лет.

В центре патио был установлен металлический бак для мусора, исполосованный ржавчиной, которая вытекла из-под заклепок и сварных швов. В баке лежала перепачканная одежда Дэйзи, а также подушка, на которой она сидела, и салфетки с подлокотников ее кресла. Само кресло стояло рядом с баком, оно казалось меньше, чем в темной гостиной.

Завтра она сожжет содержимое бака, для скорости плеснув туда бензина для зажигалок. Как быть с креслом, еще нужно подумать. Его можно либо сжечь на месте, где оно стоит, рискуя оставить на бетоне горелое пятно, либо попытаться при помощи отвертки и пилки разобрать на такие части, которые поместились бы в горящем баке. Это может получиться.

Приятная прохлада свежего воздуха напомнила ей, что в доме необходимо устроить сквозняк, чтобы в нем можно было работать, поэтому она повернулась и снова прошла через весь дом в гостиную. Запах там был отвратительный, и Вайолет задерживала дыхание, справляясь с защелкой на центральной подъемной панели окна, пока не подняла наполовину. Бодрящий ветерок прошелся по дому и быстро очистил воздух. На мгновение Вайолет ясно представила, как дом облегченно осел, выпустив из себя застоявшийся, дурно пахнущий воздух и опять вдохнув свежий.

Когда Вайолет отвернулась от окна, ее взгляд, как это часто бывало под непрерывные, маловразумительные рассказы Дэйзи, остановился на бюро напротив камина. Мысль об этом бюро не покидала ее уже несколько месяцев. Как только появлялась возможность, она просматривала книги по антиквариату в местной библиотеке или в ближайшем книжном магазине. Вайолет была убеждена, что бюро относится к середине XVIII века и находится в очень хорошем состоянии. Если быть осторожной, то его, возможно, удастся реализовать на аукционе за десять тысяч фунтов. Барометр в прихожей почти наверняка французский, начала XIX века. За него можно выручить до двух тысяч фунтов. Железные подставки для дров, что стоят по сторонам камина, могут принести от трех до пяти тысяч фунтов, в зависимости от того, подлинники они или хорошие копии. В доме есть и другие вещи вроде стола в столовой, серебряных подсвечников и полного сервиза из старинного сподского фарфора, который Дэйзи однажды ей показывала. Он завернут в газеты и хранится наверху в сундуке времен королевы Анны, как сказала Дэйзи, «до лучших времен».

В целом же Вайолет полагала, что в этом доме мебели и разных безделушек примерно на двадцать пять тысяч фунтов. Все это находилось в семье еще до рождения Дэйзи и покупалось ее отцом, дедом, его отцом и так далее еще в те времена, когда считалось не антиквариатом, а обычными вещами. Дэйзи овдовела, будучи молодой, детей она не завела, поэтому вещи девать было некуда. Здесь они и останутся. Для Дэйзи они были всего лишь частью дома, но для Вайолет они — имущество, за которое нужно как можно скорее получить наличные.

И это до того, как она очистит имущество Дэйзи от небольших пенсионных сумм, накопившихся за многие годы, различных облигаций и акций, которые могут оказаться в наличии, и, что самое важное, от дома. Этого чудесного, незаложенного, построенного в 1950-х годах дома в тихой части города, идеальной для людей, которые хотят жить недалеко от места работы и при этом быть в стороне от него. По словам агента по недвижимости, с которым у Вайолет однажды случился интересный разговор, за него можно получить больше четверти миллиона фунтов.

Не то чтобы она собиралась сразу продавать дом. Нет, это вызвало бы слишком много вопросов. Несмотря на то что потребовалось всего две рюмки коньяка, чтобы убедить Дэйзи подписать на нее доверенность несколько месяцев назад, Вайолет немного опасалась принимать на себя слишком много прав. Как говорится, тише едешь — дальше будешь. Лучше подождать, когда пыль немного осядет.

Хоть уже поздно, ей нужно сделать одно важное дело, прежде чем забраться в постель и смотреть в потолок своей комнаты со спокойным удовлетворением, которое приходит после хорошо выполненной работы. Ей нужно вымыть гостиную.

Вайолет прошла на кухню и взяла со стойки пластиковый пакет с чистящими средствами. Глядя на полки в магазине, она поразилась разнообразию вещей, которые люди используют для наведения чистоты в доме. Разве можно использовать столько товаров? И как получается, что сейчас дома намного грязнее, чем во времена детства Вайолет, когда имелись лишь восковая мастика, мыльный камень да мыло из каменноугольной смолы?

И конечно, кристаллическая сода.

Она с гордостью вытащила из сумки синюю, довольно скромную коробку. По крайней мере кто-то еще производит кристаллическую соду.

Набрав из крана горячей воды в ведро, она приготовила концентрированный раствор соды, вооружилась парой резиновых перчаток и щеткой и принялась втирать жидкость в расстеленный в гостиной ковер и удалять коричневые следы — остатки крови и фекалий Дэйзи — с помощью кухонных полотенец. Место, где стояло кресло, было практически незапачканным, если не считать брызг и капель, которые просочились через обивку. Через полчаса ковер на краях практически не отличался от центральной части, а запах перебрался в растущую кучу полотенец. Она осторожно перенесла полотенца в сад, бросила в металлический бак и сбрызнула сверху отбеливателем. Вслед за ними швырнула туда и резиновые перчатки. Почти наверняка они не сгорят полностью, но по крайней мере на них исчезнут последние следы Дэйзи.

Часы в гостиной — украшенные самоварным золотом, к сожалению, производства 1950-х годов, стоимостью менее десяти фунтов — показывали почти полночь. Приглушенные звуки телевизора, доносившиеся от соседей, уже смолкли. Теперь не было слышно ни звука, кроме медленного потрескивания, которое издает, готовясь отойти ко сну, всякий старый дом.

Вайолет отчаянно хотелось спать, но, прежде чем погрузиться во тьму, ей необходимо сделать еще одну вещь. Последнее действие, чтобы дом стал ее.

Методично, переходя из комнаты в комнату, Вайолет принялась собирать все фотографии Дэйзи. Одна, в рамке, стояла высоко на книжной полке в столовой: старый, с погнутыми краями черно-белый снимок молодой женщины с высокой прической, позирующей на фоне пляжа. На обороте похожими на паучков коричневыми буквами было написано: «Кэмбер-Сэндс, июль 1953 года». Женщина не очень походила на сморщенную старуху в мешковатых лечебных чулках и со старческими пятнами на руках, в которую она превратилась, но еще меньше она напоминала Вайолет, и потому ее оставить нельзя.

Вайолет немного подержала фотографию в руках. Ей не хотелось убирать ее. Кэмбер-Сэндс, июль 1953 года. Снимок сделан молодым человеком, с которым Дэйзи в то время встречалась. Он работал в банке. Они встречались два года — «гуляли», как Дэйзи это называла, — пока его не призвали в армию. Он обещал писать, но так и не прислал ни одного письма.

Другая фотография стояла на маленьком столике в прихожей: цветной снимок четырех женщин среднего возраста, смеющихся перед входом в отель. Он был сделан на Майорке где-то в 1980-х годах; Дэйзи точно не помнила года. Сьюзан, Дженис и Патриция. Одно время они вместе работали кассирами в супермаркете на окраине города и решили вместе отправиться в отпуск. Патриция встретила вдовца, и дело кончилось тем, что она провела с ним большую часть дней и все ночи. Дэйзи очень ревновала.

Еще была свадебная фотография. Она красовалась на меламиновой прикроватной тумбочке, чтобы быть первым предметом, который Дэйзи увидит, просыпаясь, и последним — засыпая. Тоже черно-белая. На ней Дэйзи в огромном белом закрытом платье, пенящемся кружевами, в широкополой шляпе на голове, а рядом высокий усатый мужчина с короткой стрижкой, втиснутый в строгий утренний костюм. Его звали Питер, и Дэйзи не могла говорить о нем без дрожи в голосе и без слез. Он был ее единственной любовью и умер от аневризмы в 1979 году после двадцати одного года в браке.

Это все, что осталось от жизни Дэйзи, и потому, несмотря на воспоминания, которые всплывали каждый раз, когда Вайолет смотрела на них — воспоминания, которые не были ее, но становились ее, — фотографии отправятся в бак. Для сожжения.

Разумеется, рамки она оставит себе. За них можно получить несколько дополнительных фунтов.

Быстро приняв ванну, чтобы смыть с себя все, что накопилось за день, Вайолет поменяла постельное белье Дэйзи на новый комплект и голой легла в кровать. Она лежала, глядя в потолок и давая подушкам и матрасам постепенно привыкнуть к форме своего тела. Или может быть, дать своему телу приспособиться к вмятинам, оставленными Дэйзи Уилсон за те многие годы, что она спала на них.

Уличный фонарь отбрасывал на потолок оранжевое сияние. Будильник на прикроватной тумбочке тикал громко, размеренно. Где-то на улице промяукала кошка, потом все стихло, если не считать обычного фона из далекого рокота автомобилей, от которого никто в городе не может спрятаться.

Когда Вайолет ощутила, что тело становится все более безвольным, а мысли перебегают от образа к образу, не останавливаясь нигде достаточно долго, чтобы загрузить их в память, она поняла, что слышит тихое шипение крови в ушах: шепот, как будто волны накатывают на покрытый галькой берег. Кошка снова мяукнула, но теперь это походило на крик чайки, парящей над волнами подобно тому, как она покачивалась на них. Комната погружалась во мрак, и холодное оранжевое сияние уличного фонаря превращалось в теплый свет солнца, опускающегося за морской горизонт и отбрасывающего мерцающую дорожку в сторону ее плывущего по волнам тела. Она плыла, одиноко и ничего не боясь, позволяя течению уносить ее дальше и дальше в море. Море очищало ее от содеянного, отпускало грехи, смывая грязь с тела. Свет мерк по мере того, как солнце опускалось к горизонту. Тьма подступала со всех сторон, и она уснула, не зная, что уже спит.

Следующие несколько часов Вайолет тонула в медленном калейдоскопе снов, порой всплывая на поверхность настолько, чтобы осознавать, где находится, а порой погружаясь в прошлые события и воспоминания и пытаясь осмыслить хаос их обрывков.

Поднимаясь из затягивающих глубин сна и неуверенно вступая в галерею, полную портретов незнакомых людей, она вдруг обнаружила, что находится на берегу, усыпанном камнями разных оттенков серого и коричневато-желтого цвета. Где-то в стороне волны в темноте разбивались о каменистый берег и, постукивая галькой, откатывались, затем набегали снова, неустанно, бессмысленно, раз за разом.

Тук.

Она испуганно обернулась. Ничто не двигалось. Куда ни посмотри, всюду камни. Где-то там, слева от нее, виднелись едва заметные контуры волнореза, но это единственное, что выделялось в этом совершенно безликом месте.

Тук.

Она снова обернулась, оглядев все вокруг. Ничего не видно, лишь камни и темнота. Ничего не слышно, только шум волн.

Тук.

Звук идет от земли, от ее ног. Взглянув вниз, она с изумлением увидела, что один камень движется. Отшлифованный морем, темно-красного цвета, он неожиданно кинулся к ней на крошечных ножках. Вайолет попятилась, быстрее, чем мог передвигаться камень. У него были маленькие ручки, которыми он махал в ее сторону, и она была готова поклясться, что между ручками виднелось маленькое лицо — сморщенное личико с двумя глазами, глубоко сидящими в припухшей, изборожденной морщинами плоти.

Тук. Тук-тук.

Теперь позади нее. Она повернулась опять, каблуки зарылись в гальку. Еще два камня бежали к ней, размахивая малюсенькими руками. У одного между глаз свисал небольшой завиток седых волос.

Она в страхе стала отодвигаться назад.

Что-то задвигалось у нее под каблуком.

Тук-тук. Тук.

Камни под ней начали перемещаться. Она почувствовала, что теряет равновесие, и закричала, падая в их ручки, в их крошечные, крошечные ручки…

Вайолет, вздрогнув, проснулась. Сердце бешено колотилось, из горла вылетало хриплое дыхание. Спальня залита чернотой, умытой янтарным светом уличного фонаря. «Тук, тук, тук», — говорил будильник. Каждый «тук» — на два глухих удара ее сердца. Она лежала, постепенно успокаиваясь. Наконец сон опять вступил в свои права. Глубокий, безмятежный, без сновидений.

Вайолет проснулась, как делала всегда, в половине восьмого утра. Улица за окном была такой же оживленной, какой она видела ее обычно. Каждые несколько минут какая-нибудь дверь закрывалась за кем-нибудь в костюме или опрятном платье, направлявшимся к автобусной остановке или вокзалу. Она стояла у окна, запахнувшись в домашний халат Дэйзи. Вайолет обожала наблюдать за людьми. Ее забавляли их бессознательные гримасы и брошенные исподтишка взгляды, когда они думали, будто никто их не видит. Так было всегда, с самого детства.

Один мужчина, он еще не совсем проснулся, зевал, когда запирал за собой дверь, прикрывая рот тыльной стороной ладони левой руки, а правой манипулировал с ключами. Вайолет поднесла левую руку ко рту, так же как и он, коснувшись губами кожи на тыльной стороне ладони, считая про себя секунды и ощущая, как дыхание приятно щекочет волоски на коже, и держала ее так, пока он не опустил руку и не собрался уходить. Какая-то женщина с тонким портфельчиком на ремешке, перекинутом через плечо, тайком бросала взгляды на дверь дома на другой стороне в надежде, что оттуда кто-то выйдет. Вайолет и сама пользовалась такими быстрыми взглядами из-под прикрытых век, осознавая и все же не осознавая, что делает это.

Да, она обожает наблюдать за людьми. Но еще больше любит быть ими.

На завтрак был тост с маслом и мазком мармелада и чашка чая, заваренного из пакетиков Дэйзи, а не из чайных листьев, которые она принесла с собой накануне. После завтрака Вайолет поднесла спичку к вещам в металлическом баке в саду и, пока они горели, занялась обыском.

Она начала снизу — в буквальном смысле слова. Подвал не видел света многие годы. Паутина, которая свисала с грубых деревянных балок, была так засыпана пылью, что напоминала серые шарфы из шифона. Кроме слоя угольной пыли, блестящей в свете голой лампочки, ничто не ожидало Вайолет в этом темном, мертвом месте. Она даже не стала до конца спускаться по лестнице. В глубине ее сознания таился ноющий страх, что ноги могут провалиться по лодыжки в угольную пыль, а все, что она услышит, будет хруст тысяч высохших насекомых, раздавленных под подошвами ее обуви.

Гостиная была старой, знакомой территорией, но она все равно обыскала ее — на тот случай, если что-то оказалось пропущенным. Бюро было заполнено фаянсовой и стеклянной посудой, ножами, старыми рукописными нотами и вырезками из газет более чем двадцатилетней давности. Газетные вырезки она бросила в костер, остальное казалось ненужным, но могло принести каких-нибудь несколько фунтов. Если нет, можно сдать это в благотворительный фонд. Каждый должен внести свою лепту, но благотворительность начинается дома.

Кухня не принесла ничего неожиданного. Вайолет провела здесь так много времени, кипятя чайник для бесконечного чая Дэйзи, доставая из шкафа печенье («„Маранта“, дорогуша, помогает моему пищеварению!») и жаря временами рыбные палочки или, по особым случаям, кусочек трески, что знала содержимое каждого шкафа или выдвижного ящика как свои пять пальцев. Там есть пара чайных ложек, судя по клеймам, требующих оценки, но ничего больше. Ничего, что дало бы ей в руки банковские счета Дэйзи или другие финансовые вклады.

Столовая — то, что нужно: в ней имеется обеденный стол и шкаф из розового дерева, где хранится лучший фарфор и серебряная посуда. Какие-либо бумаги здесь держать негде, однако Вайолет помедлила в дверях. Ей хотелось уйти, но она не могла. Обеденный стол притягивал ее к себе. Черный обеденный стол.

Вайолет судорожно дернула головой. Нет времени на колебания. Как говорит старая пословица: «Бери быка за рога».

Она быстро поднялась наверх и тщательно осмотрела ванную комнату и спальню — ее спальню. На ванную комнату много времени не потребовалось, а вот в шкафчиках при кровати нашлись пачки писем и открыток, которые Дэйзи, видимо, читала перед сном. Их Вайолет отложила в сторону. Ей известно все, что написано в них, из бесконечных монологов, которые она поощряла при помощи бренди и слабых настоек цветов из своего сада, — имена и адреса старых подруг, основные детали прежней жизни Дэйзи, которые можно упоминать в разговоре или использовать для того, чтобы не возникало вопросов… Но стоило их просмотреть, на всякий случай. Лишняя осторожность не помешает.

Наконец Вайолет перенесла внимание на кладовку. Прежде, когда Дэйзи была жива, удавалось только, стоя в дверях, заглядывать внутрь. Но она была уверена: большая часть бумаг Дэйзи хранится именно здесь. В любом случае то небольшое количество бумаг, которые имелись у Дэйзи. Поэтому-то она и оставила ее напоследок.

Там у стенки притулилась низенькая кровать на колесиках, а по сторонам двери — книжные шкафы. Однако внимание Вайолет сразу привлек письменный стол у окна. Стул перед ним сбивал с толку — это был вертящийся секретарский стул «розлива» 1970-х годов с яркими зелеными и синими завитками на обшивке. Бог знает, где только Дэйзи его нашла и вообще для чего он ей понадобился. С чувством легкого сомнения Вайолет села на него и принялась методично осматривать ящики стола.

Все было здесь. Отчеты строительного общества, из которых стало видно, что Дэйзи имела прибыль в несколько тысяч фунтов. Закладные документы порадовали: все оказалось так, как Вайолет и думала, но требовалось подтверждение, что ипотека полностью погашена много лет назад. Документы на дом. Страховой полис на толстом пергаменте, выданный в 1930-х годах, по которому теперь, видимо, можно получить солидные деньжата, если бы Вайолет не вознамерилась оставить Дэйзи в живых — по крайней мере для остального мира. Несколько облигаций, которые могут стоить того, чтобы их проверить и, возможно, обналичить. Несколько бумаг, почти наверняка полученных в наследство или приобретенных покойным мужем Дэйзи и закрепляющих за Дэйзи долю в компаниях, которые, судя по названиям, видимо, давным-давно обанкротились. И все же она отложила их в сторону. На всякий пожарный случай. Насколько она знала, «Амальгамэйтед инжиниринг» могла быть переименована в «Бритиш стил», и ее акции стоили бы сейчас миллионы.

Она откинулась на спинку стула и стала смотреть в окно. С этого места ей был виден весь сад: запущенный, разросшийся, но потенциально вполне приличный. Позднее она могла бы потратить на него время, чтобы поработать над кустами секатором. Возможно, также посадить по границе немного красивых цветов. А пока она будет этим заниматься, найдутся люди, которые сделают в доме генеральную уборку. Обои и покраска очень старые, это точно, и кухню можно было бы привести в соответствие с XXI веком, поставив новую плиту, новый холодильник, новые шкафы. Но это солидный труд, он потребует тщательного планирования.

Когда Вайолет закончила осматривать дом — по пути ей вдруг пришло в голову заглянуть на чердак, просто чтобы удостовериться, что ничего не пропустила, — то решила прошвырнуться по Хай-стрит. Она может позволить себе чашку чая, кусок мясного пирога и несколько молодых картофелин в одном из магазинов, а потом неспешно обойти агентства по недвижимости. Ей нужно не очень успешное агентство, которое специализируется скорее на аренде и субаренде, чем на продажах. И еще, хоть это может потребовать тщательного наблюдения из какой-нибудь кофейни, такое агентство, которое занимается с клиентами, относимыми Вайолет к низшему слою общества. Иммигрантами. Возможно, студентами. И если арендная плата окажется достаточно низкой — а Вайолет не жадина, вовсе нет, — то, она уверена, съемщики не будут возражать против старомодной кухни и поблекших обоев. Видимо, они все же лучше тех, к которым привыкли потенциальные арендаторы.

Лучше всего, если агенты возьмут на себя всю организационную работу, выберут клиентов, будут собирать плату и просто переводить ее туда, куда она укажет, разумеется, за вычетом своей доли. И Вайолет не станет для них скупиться, учитывая, какое бремя они с нее снимут.

Мимо окна, устремляясь ввысь, проплывал дым. Где-то внизу, на забетонированном дворике, превращались в пепел вещи Дэйзи. Вайолет не любила употреблять слово «улики» — оно звучало слишком грубо, но ей было приятно думать, что вскоре события вчерашнего дня растворятся в воздухе.

А после того как будет улажен вопрос с домом и все имущество превратится в наличные, исчезнет и Вайолет.

Она обратила взгляд на небо, куда уплывал дым: в глубокую, безоблачную голубизну, которая, казалось, будет существовать вечно. Опустив глаза вниз, Вайолет пожалела, что вместо разросшихся кустов и чахлых деревьев не видит великолепного простора бирюзовых вод, где ветер сдувает пену с гребней волн и вдали контейнеровозы нарушают прямизну линии горизонта.

И в эту минуту она решила: хватит с нее маленьких городков, где она скрывалась столько времени. «Я мечтаю о морском побережье и именно туда направлюсь».

Когда Вайолет спускалась по лестнице, зазвонил телефон. Не раздумывая, она подняла трубку с аппарата на столе в прихожей и спокойно произнесла:

— Алло. Это Дэйзи Уилсон.

Глава 4

Морг располагался между парком и пожарной станцией на окраине Брейнтри: безликое двухэтажное здание, которое выглядело так, словно изначально его задумали как времянку, но так и оставили, отодвинутое от дороги и все больше изглаживающееся из памяти людей. Это, решил главный инспектор Марк Лэпсли, съезжая с дороги и паркуясь на размеченном месте, максимально возможное приближение к понятию архитектурной мертвой зоны.

Он пребывал не в лучшем настроении. Все предыдущее утро, после того как Эмма Брэдбери уехала из леса, в котором было обнаружено тело, Лэпсли проторчал в ожидании судебного патологоанатома. Пресса прискакала сразу после двенадцати часов, прямо перед Джейн Катералл, получив информацию, как подозревал Лэпсли, от одного из фельдшеров. К тому времени как он разобрался с прессой и полчаса проговорил по телефону с руководителем криминалистической бригады, патолог укатила с трупами, страшно его этим разозлив. Неразбериха в организации привела к тому, что большую часть полицейских в форме увели с места происшествия для обеспечения матча местных футбольных команд. И суперинтендант Роуз не перезвонил. В целом день не сложился.

«Мондео» Эммы стоял через два места от его машины. На этот раз в нем никого не было. Никакие незнакомцы на пассажирском сиденье не ожидали, когда она вернется и увезет их.

На передней двери был устроен кодовый замок. Он когда-то помнил код, но за прошедшие годы несколько раз забывал его, поэтому сделал то, что делал обычно: нажал на кнопку переговорного устройства. Прошла целая минута, прежде чем ему ответили.

— Главный инспектор Марк Лэпсли, — сказал он, наклонившись к переговорному устройству. Почему их всегда устанавливают карлики? Или те, кто их устанавливает, ожидают, что морг будут посещать многочисленные экскурсии школьников без сопровождения взрослых?

Дверь зажужжала, и он толкнул ее.

Несмотря на летнее солнце на улице, в здании стояла приятная прохлада. Коридор был выстлан плиткой, которую за многие годы так запятнали кофе, что она стала пестрой. Стены были оштукатурены и выкрашены в приглушенный оттенок синего цвета. Его ожидал молодой человек в белом халате, надетом поверх джинсов и тенниски.

— Главный инспектор Лэпсли?

Он вручил ему свое удостоверение. Человек принялся тщательно изучать его, хотя Лэпсли был уверен, что тот не сумел бы заметить разницу между настоящим удостоверением и членской карточкой гимнастического клуба Скотленд-Ярда.

— Сюда, пожалуйста.

Он повел Лэпсли по коридору и жестом предложил пройти через двойные двери. Когда Лэпсли открыл двери, температура ощутимо упала и он ощутил сильный запах, словно в засоренный сток вылили хлорку и оставили там разлагаться. Запах был настолько сильным, настолько насыщенным, что он чувствовал его вкус на задней стенке горла. Его синестезия тут же включила реверс; вкус дезинфицирующего, моющего или какого там средства, наложенный на запах разложения, наполнил голову глубоким звучным звоном. Такое случалось нечасто, и он пошатнулся, приложив руку ко лбу и на мгновение утратив ориентацию.

— С вами все в порядке? — послышался незнакомый голос.

— Отлично. Отлично. Запах на секунду достал. — Он пару раз зажмурил глаза, заставляя звук церковных колоколов переместиться на периферию мозга.

Комната, куда он вошел, была просторной и от пола до потолка выложена белой плиткой. Несколько вмонтированных в потолок больших вентиляционных систем располагались над стоящими в центре столами из нержавеющей стали, настолько массивными, что напоминали древние обелиски. У каждого стола были приподнятые края и с одной стороны кран с присоединенным к нему шлангом с душевой насадкой — тоже из нержавеющей стали. На двух столах лежали накрытые простынями тела; одно намного больше и более неправильной формы, чем другое.

Женщина, стоящая между столами, была меньше его и с таким торчащим и круглым животом, словно засунула под белый халат баскетбольный мяч, и выпуклыми голубыми глазами, которые смотрели на Лэпсли с обезоруживающей кротостью. Она улыбнулась, и Лэпсли подумалось, что ему еще не доводилось видеть на женском лице столь милой улыбки.

— Полиомиелит, — сказала она.

На вкус ее голос походил на бренди с содой.

— Простите?

— Я заметила, что вы пристально смотрели на меня вчера, когда я в конце концов приехала на место происшествия. Вероятно, вас заинтересовало, почему это у меня такой вид. Ответ: из-за полиомиелита. Я заболела им в детстве. Вероятно, я была одним из последних детей в Англии, которые его подхватили.

— Мне… очень жаль. — Он не знал, каких слов она ждет от него.

— Полгода на больничной койке и несколько операций, чтобы срастить мне позвоночник. Могло быть хуже. Конечно, если бы я родилась годом или двумя годами позже, могло быть намного лучше. Такова непредсказуемость жизни. Мы еще не познакомились. Доктор Джейн Катералл.

Она подошла к нему вихляющей походкой. Он пожал ее руку, заметив, что у нее на рубашке двойные манжеты, скрепленные тонкими золотыми цепочками. Женщина, следящая за своей внешностью.

— Главный инспектор Лэпсли, — представился он.

— Я ждала вас. Ваша коллега уже здесь. — Джейн задержала его руку в своей руке, и у Лэпсли возникла абсурдная мысль, будто она ожидает, что он наклонится и поцелует ее. — Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, что я всегда всех встречаю печальным рассказом о своем здоровье, — добавила она. — Я хотела подчеркнуть то обстоятельство, что наши тела представляют собой непрерывный отчет обо всем, что с нами происходит. Переломы, болячки, болезни… все тут, сохраняется в плоти. И если все, что у нас есть, — это плоть, то мы можем отработать назад и воссоздать личность по перечню вещей, которые с ней происходили.

— Спасибо за лекцию. — Он чувствовал, что ее очарование увлекает, но не собирался поддаваться. — Вчера у нас не было возможности поговорить. Я был слишком занят с прессой, когда она появилась, чтобы заняться с вами, когда в конце концов появились вы.

Доктор Катералл отвела взгляд.

— Прошу прощения за то, что так опоздала. Увы, одним из физических последствий полиомиелита является слабость межреберных мышц. Я вынуждена спать в маске, соединенной с респиратором. Она поддерживает положительное давление, чтобы я могла дышать, но из-за нее у меня очень беспокойный сон и мне трудно просыпаться по утрам. Я пропустила первые четыре звонка на мобильник.

— Поставьте на мобильнике более громкий звонок, — раздраженно пробормотал Лэпсли.

Доктор Катералл подняла на него свои обезоруживающе кроткие глаза.

— Жертва находилась там многие месяцы, — сказала она. — Два часа не могли погубить какую-нибудь улику на теле, к тому же они гарантировали, что по прибытии я не допущу ошибок из-за недосыпа. Дайте мне делать мою работу, главный инспектор, и я предоставлю вам все необходимое, чтобы вы делали свою.

Долгую тишину, которая повисла между ними, прервало появление Эммы Брэдбери. Она выглядела так, словно не снимала костюм с предыдущего дня. Служащий морга, который привел Лэпсли, следовал за ней.

— Босс, — обратилась к нему Эмма.

— Сержант. Вы здесь давно?

— Полчаса или около того. Доктор Катералл позволила мне сделать несколько звонков из своего кабинета.

Лэпсли кивнул:

— Хорошо. Займемся делом?

Доктор Катералл провела Лэпсли и Эмму к первому столу и кивнула в сторону накрытого простыней тела:

— Жертва аварии. Я позволила себе провести вскрытие сегодня утром, до вашего приезда. — Она исподтишка взглянула на Лэпсли. — Как я понимаю, он жертва автокатастрофы, а не подозреваемый в убийстве. Мне показалось, вам не захочется топтаться рядом, пока я буду копаться в его внутренностях.

— Верно. У него было что-нибудь необычное?

— Ничего, что встревожило бы меня. Кровоподтеки и ссадины, полученные во время аварии, несколько ожогов от воздушных подушек и массивная рана на шее, разрыв каротидной артерии. Все соответствует тому, что обнаружено на месте происшествия. Разумеется, я отослала кровь на анализ. Мы можем обнаружить следы алкоголя или наркотиков. Довольны?

— Без ума. А что по поводу другого трупа?

Она театральным жестом откинула простыню с массивного, неправильной формы тела на втором столе:

— Et voilà![1]

Вид трупа в лесу — естественная вещь, помещенная среди других естественных вещей, — казался почти нормальным. Здесь же, при виде тела, лежавшего без одежды на жестком металле, среди кусков пленки, выкопанной вместе с ней и заскорузлой от грязи, Лэпсли не покидало ощущение неправильности. Никто не заслуживает, чтобы его оставили в таком виде. Смерть точно должна выглядеть как-то достойно.

То, что от нее осталось, было крапчато-серым и высохшим. Бедренные и плечевые кости выпирали из кожи, а желудок сгнил или был выеден, и в нем виднелся бугристый позвоночник. На лице в первую очередь бросался в глаза оскаленный рот с завернувшимися губами, открывающими черные десны.

В обрамлении кусков полиэтилена она казалась меньше, чем в лесу.

— Ну-с, — тихо проговорила доктор Катералл, когда ее помощник подкатил к ней столик на колесах, на котором стоял поднос с хирургическими инструментами. — Если нет возражений, давайте приступим.

В течение следующего часа Лэпсли и сержант Брэдбери наблюдали, стоя в сторонке, как доктор Катералл разворачивает пленку и усердно врезается в останки старухи. Она отбирала ткани на анализ, переходя с места на место и тихо вещая в записывающее устройство с минидиском, а ее помощник время от времени фотографировал. Ее работа была педантичной и скрупулезной, а по тому, как доктор держалась, она больше напоминала женщину, разгадывающую трудный кроссворд, чем медика, который занимается вскрытием трупа.

Лэпсли словно впадал в гипнотический транс, убаюкиваемый спокойной работой доктора Катералл. Он ожидал, что руки женщины, учитывая физическое состояние и историю болезни, будут действовать неловко, но ее движения были точны и максимально экономны. Она делала только то, что нужно, не больше и не меньше.

А вот Эмма Брэдбери постоянно нервничала. Через несколько минут она нашла лабораторный табурет и взгромоздилась на него, но, похоже, никак не могла на нем удобно устроиться. Она все время ерзала, почесывала голову, дергала себя за ухо, лазила за чем-то в карманы, но, видимо, так и не находила. Сержант откровенно скучала, и ей плохо удавалось это скрывать.

Минут через двадцать, добравшись до последнего слоя пластика, которым было обернуто тело, доктор Катералл вдруг вздрогнула.

— Господи Боже, — тихо проговорила она. Потом склонилась, чтобы рассмотреть что-то под покровами. — Господи Боже, — повторила она и жестом пригласила помощника подойти ближе.

Тот принялся фотографировать, а доктор Катералл стала аккуратно вынимать какие-то предметы, находившиеся между пластиком и трупом, и выкладывать их на третьем столе.

— Возможно, вы захотите взглянуть на это. — Она повернулась к Лэпсли.

Главный инспектор направился к ней, но прежде чем он подошел к столу, зазвонил его мобильник. Доктор Катералл бросила на него хмурый взгляд.

— Главный инспектор Лэпсли, — сообщил он в трубку.

— Лэпсли? — Голос был знакомый: сухой, как сено, и с легким жестяным тембром, что, вероятно, означало, что с ним говорят по аппарату с громкоговорящим устройством. — Алан Роуз. Вы вчера звонили.

Доктор Катералл кивнула в сторону двери.

— Простите, сэр… не могли бы вы секунду подождать? Я на вскрытии. — Он направился к дверям и вышел в коридор. — Так лучше, — сказал он, когда двери захлопнулись за ним. — Сэр… давно не виделись.

— Слишком давно.

Лэпсли представил, как Роуз откинулся на спинку кресла в своем белом, со стеклянными стенами кабинете.

— Как Соня?

Вспышка неожиданной боли, ледяной нож в сердце. У Лэпсли перехватило дыхание.

— С ней… все в порядке.

— А дети?

— Отлично. Спасибо, что спросил.

— А как у тебя… э-э… со здоровьем?

— Без изменений… потому-то я и удивился, получив звонок от юной копши, которая занимается автомобильной аварией.

— А, да. Она мне звонила, когда твое имя высветилось в компьютере.

— Это как раз одна из вещей, которые я хотел спросить у тебя. Во-первых, почему мое имя оказалось в компьютере?

На другом конце провода возникла пауза.

— Я точно не знаю, — наконец сказал Роуз. Лэпсли почувствовал, что язык пощипывает, словно его опустили во что-то слегка острое, но он не мог понять, что это означает.

— Предположительно дело неким образом, — голос Роуза стал увереннее, — перекликается с каким-то прежним расследованием, которым ты занимался. Вроде нераскрытого убийства.

— Не могу сказать, что слышу какой-либо звон.

— Возможно, произошел сбой. В наши дни компьютеры отравляют полиции жизнь.

Снова на мгновение повисло молчание, но на этот раз у Лэпсли появилось ощущение, что суперинтендант Роуз ждет от него комментариев.

— У меня было такое впечатление, что я нахожусь в длительном отпуске по состоянию здоровья, — проговорил он наконец. — Ты знаешь, моя синестезия делает работу в кабинетных условиях затруднительной.

— Я помню, мы говорили об этом, Марк, но ты ведь понимаешь, что мы не можем позволить себе держать тебя на больничном бесконечно. Мы подыскиваем тебе работу, которую ты мог бы выполнять без сидения в кабинете, но это совсем непросто. Я знаю, что ты написал пару докладов для начальника полиции, но министр внутренних дел настаивает, чтобы мы вернули к оперативной работе как можно больше сотрудников. Поэтому когда неожиданно выяснилось, что ты способен внести вклад в раскрытие этого дела, я воспринял это как знак. Знак того, что настало время тебе возвращаться к нам. Я организовал место здесь, в Челмсфорде, и у тебя будет доступ к комнате отдыха, если она понадобится. А когда дело закроем, мы тебе что-нибудь подберем.

— А до тех пор я веду следствие?

— Верно.

— Как главный инспектор-детектив? Мы не пересаливаем пудинг?

— Смотри на это как на способ впрячься в работу с минимальными издержками.

— Приятно с вами поговорить, сэр.

— Заскакивай, когда будешь в управлении. Поболтаем.

Лэпсли сунул мобильник в карман и глубоко вздохнул. Похоже, он снова при деле. Нельзя сказать, что это совершенно неожиданно — он ожидал чего-то подобного, — но и не совсем здорово.

Вздыхая, он вернулся в патолого-анатомическую лабораторию.

На столе из нержавеющей стали было выложено то, что доктор Катералл извлекла из желудка трупа: высушенные тельца пяти полевых мышей, а также двух крыс и каких-то более крупных зверьков, которых Лэпсли посчитал черными или охотничьими хорьками или чем-то вроде этого. Маленькие зверьки показались Лэпсли не более чем косточками размером со спичку в клубках свалявшейся шерсти.

— Несомненно, мы ищем серийного убийцу, сэр, — сухо заявила сержант Брэдбери.

Доктор Катералл окинула ее спокойным взглядом.

— Эти животные сумели пробраться через прорехи в полиэтилене и оказались в теле старухи, — сказала она. — Я обнаружила их сбившимися в районе желудка, где они начали поедать внутренности. И все они погибли, не успев причинить большого вреда.

— Как погибли? — вскинулся Лэпсли.

— Это мы определим. А пока надо закончить вскрытие. Это не та вещь, которую можно отложить и вернуться к ней позже.

Она работала в логической последовательности, начав с темечка на голове трупа и закончив ступнями ног. В середине процесса труп был практически вывернут наизнанку, а доктор Катералл, засунув по запястья руки в его сухие внутренности, изучала то, что осталось от внутренних органов, но, к тому времени как она закончила, он был почти в том же состоянии, что и до вскрытия. Если бы не толстый Y-образный шов черной нитью, проходящий по телу от паха до груди, где он разделялся и шел до обоих плеч выше плоских грудей.

Когда доктор Катералл закончила с трупом, Лэпсли подумал, что она стала меньше: усохла в процессе операции. Ему показалось, что в ее миниатюрном тельце не такой уж и большой запас жизненных сил.

— Что вы можете о ней сказать? — спросил Лэпсли, когда доктор Катералл тщательно и устало мыла руки.

— Давайте начнем со степени разложения, — отозвалась она. — Тело находится в удивительно хорошем состоянии, если учесть место, где его нашли. Полиэтиленовая пленка обеспечила нечто близкое к анаэробным условиям, что замедлило процесс разложения и предохранило его от всех, кроме самых решительных или… — она указала на маленькие трупики на соседнем столе, — самых небольших по размерам хищников. Принимая во внимание состояние кожи и плоти и учитывая воздействие окружающей среды, я бы заключила, что она умерла от семи до десяти месяцев назад.

— Мы примерно так и думали, — подала голос Эмма.

Доктор Катералл фыркнула:

— Порой вскрытие призвано подтвердить очевидное, а не вытаскивать кроликов из шляпы. Судя по плотности и пористости костей, я бы сказала, что она находилась в конце своей естественной жизни, ее возраст где-то лет семьдесят — восемьдесят. Это подтверждает и прогрессирование артрита в суставах. Легкие повреждены перенесенной в детстве ревматической лихорадкой. Кроме того, в течение жизни она страдала от других заболеваний — рахита, небольших меланом кожи и так далее, но ни одно из них не стало причиной смерти. Еще она, по моим оценкам, несколько лет страдала от недоедания, но и это не свалило ее.

— Тогда отчего же она умерла? — спросил Лэпсли.

— Я подойду к этому. — Она подалась вперед и указала на морщинистый шрам на шее трупа, виднеющийся в выемке грудины: — Этот шрам указывает на то, что на ранних этапах ее жизни ей вводили дыхательную трубку. Не зная истории болезни, трудно говорить с уверенностью, но я бы сказала, что это результат перенесенной в детстве дифтерии. — Она немного помолчала, глядя на тело. — Бедренные кости изношены, но они ее, а не искусственные. Кроме нормальных следов глубокой старости, ничто не указывает на наличие проблем, связанных со старением, которые могли послужить причиной смерти, — ни опухолей, ни признаков удара. И, насколько я могу судить по истечении столь длительного времени после смерти, у нее было лошадиное сердце. В действительности если бы я была ее доктором и она еще жила, то я сказала бы, что ей жить еще несколько лет. Она умерла не от набора симптомов под названием «старость».

— Тогда…

— Я подхожу к этому. — Доктор Катералл задумчиво погладила ладонью подбородок. — Внешнее воздействие нельзя полностью исключать. Перерождение тканей означает, что нельзя определенно провести тест на шок или коллапс кровообращения, но по причинам, которые я изложу чуть позже, не думаю, что внешнее воздействие вероятно… по крайней мере как главная причина смерти. Разумеется, оно могло быть дополнительной причиной.

— Разумеется, — пробормотал Лэпсли.

Складывалось впечатление, что доктор Катералл либо репетировала свою маленькую речь в течение всего вскрытия, либо аккуратно выстраивала мысли в придаточные предложения и сослагательные наклонения даже в ходе изложения.

— Короче говоря, — она заторопилась, заметив вопросительный взгляд Лэпсли, — вы, когда осматривали тело вчера, вероятно, сами обратили внимание на повреждение в задней части черепа. Оно не случайное. Я бы сказала, что незадолго до смерти ее ударили раз или два тупым предметом.

— На месте ничего такого не обнаружено, — тихо сказала Эмма, стоящая рядом с Лэпсли.

— Еще какие-нибудь повреждения на теле? — спросил Лэпсли.

— Никаких ножевых ран или переломов, если вы это имеете в виду.

Лэпсли нахмурился:

— Я прежде всего имел в виду пальцы.

Доктор Катералл медленно кивнула:

— Это очень странно. Пальцы на правой руке отрезаны каким-то острым орудием. Мне еще предстоит провести анализ на предмет, отпилены они, отрезаны или откушены, но пальцы определенно отсутствуют, и я имею все основания быть уверенной, что сделано это после смерти и не хирургическим путем… Не видно попытки закрыть раны.

— А левая рука?

— В целости. И это, конечно, немного странно.

— Вам это еще ни о чем не говорит? — спросила сержант Брэдбери.

Лэпсли немного подумал. Кроме сводящего с ума слабого вкуса личи, вызванного, как он подозревал, скорее воспоминанием о звуке, чем самим звуком, ничего другого не было — только ноющее ощущение, будто ему что-то известно. Он раньше рассказывал кому-то об отсутствующих пальцах. Но где? Когда?

В комнате воцарилась тишина. Лэпсли первым нарушил ее, постучав рукой по приподнятому краю анатомического стола:

— Как вы думаете, было ли место, где мы ее нашли, действительно тем местом, где было совершено преступление? Она умерла там или где-то еще, а затем перевезена туда?

— Этот вопрос нужно скорее задать криминалистам, — рассудительно заметила Катералл.

— Доктор Катералл… Джейн… у меня такое ощущение, что вы не боитесь высказывать свое мнение, особенно когда у вас есть подкрепляющие факты.

— О, как хорошо вы меня знаете после столь короткого знакомства! Под ногтями ее левой руки имеются следы земли и растительности, что, на мой взгляд, свидетельствует: она была жива, когда оказалась в лесу. Большего я сказать не могу.

— Нам еще нужно установить личность жертвы. Вы обнаружили какие-нибудь зацепки на теле или на одежде?

— Время, которое она находилась в лесу, самым пагубным образом сказалось на состоянии ее одежды, — вздохнула доктор Катералл. — Я, разумеется, направлю ее экспертной бригаде, но удивлюсь, если на ней окажется что-то полезное. Этикетки указывают, что она приобретена в ряде универмагов, хотя общее состояние, цвет, а также следы носки и ремонта позволяют предположить, что все предметы носили несколько лет. — Она немного помолчала. — Я понимаю, это не из моей области, но я обратила внимание, что кое-где то из пуговиц, то из молнии торчат хлопчатобумажные нитки. Подозреваю, может обнаружиться, что большая часть одежды — бывшая в употреблении и, возможно, приобретена в благотворительных магазинах, а нитки — остатки от фирменных бирок. Это только мои подозрения, эксперты скажут больше.

— Доктор Катералл, я и представить не могу, чтобы кто-то мог сказать больше вас, — улыбнулся Лэпсли.

— Вы очень добры, — тихо проговорила Джейн.

— Значит, мы не приблизились к выяснению ее личности.

— Не совсем так. — Она обернулась: — Дэн, принесите, пожалуйста, коробку с вещественными доказательствами, она в вытяжном шкафу.

Лэпсли обернулся. Молодой лаборант укладывал хирургический инструмент в автоклав для стерилизации. Услышав просьбу доктора Катералл, он прошел к большому остекленному кубу у стены и вытащил из него пластиковую коробку со стандартной наклейкой «собственность полиции» на крышке.

— Взгляните на рот жертвы, — обратилась к Лэпсли доктор Катералл. — Что вы видите? Или, скорее, чего вы не видите?

Лэпсли наклонился поближе к похожей на череп голове, ощутив при этом неприятный душок.

— Не вижу ни одного зуба, — ответил он.

— Правильно. — Доктор Катералл торжественно открыла пластиковую коробку. — Где-то в процессе она потеряла все зубы и заменила их этим!

Лэпсли увидел лежащий в коробке комплект зубных мостов: новеньких и блестящих. И, что странно, ему захотелось рассмеяться. Они выглядели скорее как что-то из магазина приколов, чем как вещь, которую люди вставляют себе в рот.

— И чем это нам поможет?

Доктор Катералл аккуратно вытащила протезы из коробки и повернула их.

— Тем, что на них проставлен серийный номер. — Она показала Лэпсли то, что он скорее принял бы за несколько мелких царапин. — И этот особый серийный номер, использующийся только в зубопротезировании и помечающий именно эти протезы, позволит нам выйти на зубного техника, который их сделал. А это, в свою очередь, позволит идентифицировать труп. — Она улыбнулась ему своей милой улыбкой. — И когда я говорю «позволит», то имею в виду «позволило». Юноша Дэн ранее сделал несколько телефонных звонков, и теперь нам известно, кто эта старая леди.

— Доктор Катералл, я поражен. По-настоящему поражен. Теперь вам остается только сказать мне, кто ее убил, и мы раскрыли преступление, не выходя из помещения.

— Прямо в стиле Ниро Вульфа. — Она зарделась. — Печально, но я не в силах помочь с установлением личности убийцы, однако могу предоставить кое-какую нужную вам информацию. Ее имя Вайолет Чэмберс. Ей было семьдесят девять лет, и она проживала в Ипсуиче. Это вся информация, которой я располагаю: мне не хотелось слишком углубляться в ту область, где вы несомненный специалист.

— Доктор Катералл, вы действительно способны поражать.

— Пожалуйста, зовите меня Джейн.

— И самое поразительное то, что вы знали, кто она и что ее убило, еще до того, как я вошел в эту комнату, и все же разыграли передо мной целое представление.

Она пожала плечами: они судорожно дернулись.

— Мне так редко доводится иметь благодарную аудиторию. Приходится пользоваться случаем.

— Джейн, для меня честь дать вам такую возможность.

— Тогда, вероятно, мне удастся заманить вас к себе в кабинет, где я могла бы предложить вам чашечку кофе и показать то немногое, что юноша Дэн сумел раскопать о Вайолет Чэмберс.

— Вы делаете мне предложение, доктор Катералл?

— Ох, учили же меня не заканчивать фразу предложением, — весело улыбнулась она.

Лэпсли повернулся к сержанту:

— Эмма, летите к экспертам. Выясните, вдруг они нашли какие-нибудь скелеты животных вокруг места аварии.

Эмма кивнула и ушла, явно радуясь возможности что-то делать по-настоящему, а не сидеть на месте и смотреть, как работают другие.

— Дэн, — обратилась к помощнику доктор Катералл, — не могли бы вы организовать для меня два кофе? Принесите также сахар и сливки. Мы будем у меня в кабинете.

Она жестом предложила Лэпсли идти впереди. На мгновение ему показалось, что она хочет, чтобы он взял ее под руку. Он все еще не знал точно, насколько серьезна доктор Катералл, но подозревал, что если рассмеется, то может уязвить ее гордость.

Толкнув двойные двери, он вышел из анатомички и инстинктивно повернул направо, куда уходило ответвление от основного коридора здания. Когда доктор Катералл тихонько закрыла двери за собой, он двинулся по коридору — не торопясь, чтобы она могла поспевать за ним.

Лэпсли миновал закрытые двери с табличками «Лаборатория», «Инструменты» и «Вещественные доказательства». В конце коридора виднелся пожарный выход. Слева от него находилась приоткрытая дверь с табличкой «Доктор Дж. Катералл, старший судебный патологоанатом». Лэпсли подождал Джейн, и когда она жестом пригласила его войти, открыл дверь и прошел внутрь.

Основываясь на недолгом опыте общения с доктором Катералл, Лэпсли ожидал увидеть бумаги и книги, заполняющие стол, книжные полки, шкафчики с файлами и даже разложенные на полу. Но кабинет был почти пуст. Это его приятно удивило. В книжном шкафу стояли медицинские журналы и несколько справочников, а на столе располагался компьютер «Делл», по экрану бегала заставка.

Нет, это было не все. На книжном шкафу, рядом с принтером компьютера, стояла в рамке фотография черноволосого молодого человека. Он улыбался фотографу. По нижней части снимка было что-то написано, но Лэпсли не захотел подходить ближе, чтобы рассмотреть. Это показалось бы слишком развязно для столь короткого знакомства.

Доктор Катералл указала на стул:

— Садитесь, пожалуйста.

Он сел. Доктор Катералл выдвинула ящик стола и стала что-то искать, а Лэпсли вдруг подумал: меньше часа назад она делала практически то же самое внутри человеческого тела. В конце концов доктор вытащила тонкую папку:

— Вот… это то, что Дэн выяснил о ней вместе с перечнем предметов одежды и личных вещей, которые мы обнаружили. Я распечатаю еще один экземпляр для вас.

Лэпсли открыл папку и зашелестел страницами. Некоторые были явно напечатаны — вероятно, Дэном, помощником доктора, — а остальные были копиями электронных сообщений. Он начал читать, потом поднял глаза, почувствовав, что атмосфера в кабинете переменилась.

Доктор Катералл смотрела на компьютер.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Сегодня утром я не пользовалась компьютером, — проговорила она. — Я, когда приехала, даже не включала его.

Она подвигала мышкой, и экран ожил. На экране был открыт тот самый файл, который читал Лэпсли.

— Кто-то баловался с моим компьютером, — выдохнула доктор Катералл. Она помрачнела. — Дэн!

В коридоре послышались шаги. Помощник доктора вошел с подносом, на котором стояли чашки, блюдца, а также плошка с сахаром и кувшинчик со сливками.

— Да, доктор?

— Вы включали сегодня мой компьютер?

Дэн потряс головой:

— Точно не включал.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Утром были только мы с вами. И еще, конечно, детектив-сержант. Но она практически все время читала здесь бумаги, насколько я знаю. Когда я заходил сюда последний раз, компьютер был выключен.

— А сейчас он включен. — Она перевела взгляд на книжный шкаф. — И принтер тоже. Кто-то побывал здесь и распечатал информацию о Вайолет Чэмберс!

— Это невозможно, — ставя поднос на стол, пробормотал Дэн. — Для чего это кому-то понадобилось?

— И зачем нужно было оставлять компьютер включенным? — Лэпсли нахмурился. — Зачем было оставлять открытый файл?

— Возможно, Дэн вспугнул тех, кто здесь был, когда вел сюда вашего сержанта, — отозвалась доктор Катералл. — Видимо, им пришлось поспешно бежать отсюда и не было времени выключить компьютер. Они могли попасть на улицу через пожарный выход. Если оставляли машину на парковке, то могли добраться до нее за считанные секунды.

Лэпсли перевел взгляд с компьютера на принтер, а затем на папку, которую держал в руках. Бессмыслица. Пожилая жертва убийства зарыта в лесу, это он мог понять. Такие вещи случались прежде. Проникновение в патологоанатомическую лабораторию — это он тоже мог понять, хотя и с натяжкой. Бывали случаи, обычно связанные с гангстерскими убийствами, довольно изощренных попыток уничтожить улики, а один раз, как ему припомнилось, кто-то даже поджег лабораторию, где проводилось вскрытие. Нет, именно сочетание этих двух факторов встревожило его. Почему убийство пожилой женщины оказывается настолько важным, что кто-то пробирается в кабинет патологоанатома, чтобы заглянуть в ее файл? Похоже на столкновение между двумя совершенно независимыми друг от друга делами.

Лэпсли взглянул на рассерженную докторшу.

— Что-то с трудом в это верится, — сказал он. — Вы уверены, что выключили компьютер вчера вечером перед уходом?

Она ответила какой-то едкостью, но Лэпсли не расслышал. Что-то из сказанного ею ранее маячило на задворках памяти. Что-то о том, что те, кто пробрался в кабинет и включил компьютер — если, конечно, она сама не забыла выключить его накануне вечером или его не включила по какой-то неизвестной причине Эмма Брэдбери, — оставили свою машину на парковке у здания.

И тут он понял, что это. Когда он мысленно представил эту машину, она была черным «лексусом» с тонированными стеклами.

Совершенно как та, что стояла неподалеку от того места, где было обнаружено тело Вайолет Чэмберс. Та, что уехала, прежде чем он успел узнать, кто в ней сидит.

Глава 5

Дэйзи Уилсон оставила свою машину — или машину Вайолет, как она уже думала о ней со смешанным чувством ностальгии и неприязни, — в каком-то переулке в Колчестере. Она могла бы проехать на ней весь путь, но что-то заставило ее остановиться миль за двадцать до конечного пункта и завершить путешествие на поезде. Частью это была ее обычная осторожность, которая так хорошо и долго ей служила. Что-то в ней зудело и покалывало при мысли о том, чтобы оставить машину там, где ее можно как-то связать с ней, несмотря на анонимность, которую ей позволяли сохранять ее новые документы. Однако главным образом это было связано с тем обстоятельством, что езда за рулем ее нервировала, в то время как поезд успокаивал. Если уж она собирается здесь какое-то время пожить, то желательно, чтобы первые впечатления были приятными.

Оставив относительную безопасность шоссе А12, она осторожно объезжала пригороды в поисках ближайшей железнодорожной станции. Дэйзи была твердо убеждена, что поезда на Лейстон-бай-Нейз останавливаются в Колчестере, хотя и не знала точно, откуда ей это известно. Проблема заключалась в том, что в Колчестере, похоже, три станции, а ей не хотелось оказаться вдали от нужной. В конце концов, проехав станцию «Колчестер», затем «Норт» и покружив вокруг безликих строений Голландского квартала и контрастирующего с ними пышного готического уродства арки Эббигэйт, она добралась до станции «Колчестер-Таун», выбранной единственно потому, что та оказалась ближайшей к дороге, снабженной указателем на Лейстон-бай-Нейз.

Дэйзи оставила машину на выделенном для инвалидов пятачке перед кварталом тихих магазинов с двумя жилыми этажами над ними, взяв с собой только небольшой чемодан и сумочку. У нее была инвалидная карточка для машины, хотя в действительности она и была инвалидом. Дэйзи положила карточку на «торпеду», прежде чем протереть влажной тряпкой все, чего она касалась, и запереть машину. Она посмотрела по сторонам, словно в поисках конкретной витрины: цветочная лавка, магазин старых книг, прачечная самообслуживания, букмекерская контора, маленький супермаркет. Никто на нее не смотрит. Никто потом не сможет описать ее внешность. Несмотря на близость к станции, это тихое место, в стороне от основной транспортной артерии. Машина наверняка спокойно простоит здесь несколько дней, пока кто-нибудь заподозрит неладное, а она решительно настроена вернуться за ней еще до того.

Дэйзи рассеянно похлопала по крыше машины затянутой в перчатку рукой. «Вольво-740» с номером категории «Ф», тусклого оттенка бронзы — по ее мнению, такой цвет называется «шампань», — она приобрела на одном из этапов своих «путешествий» и оставила из-за полной безликости. Второй раз на эту машину никто не взглянет. И едва ли кто-то может покуситься на нее. Для начала, в ней не было даже радио, не говоря уже о чем-то более современном.

И опять же, если кто-нибудь вздумает украсть машину, это только на пользу. Как бы ни была противна мысль о поисках новой, Дэйзи все отчетливее сознавала, что «вольво» является ниточкой к Вайолет Чэмберс — ниточкой, об обрыве которой она реально должна подумать. Не то чтобы она сердцем прикипела к машине — Дэйзи понимала, что она ни к чему сильно не привязывалась, как другие. Дело больше было в том, что машина представляла собой идеальный образец добротности и надежности. Еще у нее была автоматическая коробка, что для Дэйзи значительно удобнее.

Заперев машину, она быстро пошла в сторону станции. Время и морской прилив не ждут женщин, а ей не терпелось увидеть море.

В соответствии с расписанием на безлико-современной станции — повсюду балочные фермы, столбы и стекло — следующего поезда придется ждать полчаса. Она купила билет и выпила в станционном кафе чудесный чай с молоком. Там стоял сильный запах кофр и горячей выпечки. Никто не обращал на нее внимания: миниатюрная женщина в твидовом жакете и шляпке в одиночестве потягивала что-то из чашки. Дэйзи прекрасно понимала, какое впечатление производит… или не может произвести. Это было то, что она сознательно культивировала.

Почему-то Дэйзи ожидала дизельный локомотив «Бритиш Рэйл» 1950-х годов с четырьмя блекло-голубыми вагонами, однако поезд оказался вполне в духе времени, двери покрыты граффити (еще один признак современности). И тем не менее вид поезда, входящего в изгиб пристанционных путей, наполнил Дэйзи ностальгическим томлением, хотя она с тревогой осознавала, что не может вспомнить, по чему именно испытывает ностальгию. Вероятно, по прошлому.

Дэйзи устроилась в пустом купе второго класса. Когда она села, от обивки поднялось маленькое облачко пылинок и мелких частичек наполнителя сиденья. Странно знакомый запах вдруг пробудил воспоминание о… О чем? О ней, сидевшей в поезде и глядевшей в окно на море красных маков. Сколько ей было лет? Где это было?

Она покачала головой. Для воспоминаний сейчас не время.

Поезд, дернувшись, тронулся, и Дэйзи почувствовала, как ее дыхание участилось от волнения, когда вагон выплыл из-под навеса станции и мягко пошел через предместья, чтобы потом набрать скорость за городом. С полчаса она восхищенно смотрела на пробегающие мимо поля и холмы, стога сена и сараи, а также на маленькие городки с пробуждающими воспоминания чисто британскими названиями вроде Алресфорд, Грейт-Бентли, Уили и Кирби-Кросс.

Первых чаек она увидела, когда путь разделился: правая ветка пошла на Клэктон, а левая — на Фринтон-он-Си, Уолтон и Лейстон-бай-Нейз. Они сидели стайками на крышах домов или медленно парили над эссекскими болотами — большие серо-белые птицы с глазами, как крошечные черные жемчужины, и хищно загнутыми клювами, напоминающими ножи для рыбы.

Поезд остановился в Фринтоне. Запах моря, соленый и свежий, щекотал ноздри. Запах, не похожий ни на что на свете. Запах, который не изменился с тех пор, когда еще не было домов, ферм, людей, не было машин, тракторов и поездов. Возможно, единственный оставшийся на планете изначальный запах.

Дверь открылась, и в купе вошла пожилая женщина. Несмотря на худобу рук, кожа ее словно провисла, а вены с внутренней стороны были узловатыми и переплетенными, словно корни поваленного бурей дерева. Из-под прикрывающей волосы шапочки ручной вязки выглядывала улыбающаяся маска. Казалось, она навеки застыла у нее на лице.

— Добрый день. — Попутчица доброжелательно посмотрела на Дэйзи. — Позвольте к вам присоединиться.

— Прошу вас, — механически ответила Дэйзи, хотя чувствовала, как все у нее внутри закипает от досады. — Мне здесь довольно одиноко.

Женщина улыбнулась и села напротив Дэйзи. Не раздумывая, Дэйзи сложила руки на коленях, точно как ее новая спутница.

Где-то на платформе послышался свисток, и поезд тронулся.

— Отдыхать? — спросила женщина, глядя на чемодан Дэйзи.

— Кузина заболела, — ответила Дэйзи. Это была ее стандартная легенда. Она печально тронула пальцами чемодан. — Это ее… вы понимаете. Ее то забирают в больницу, то выписывают, и я решила заскочить, взглянуть, как она.

Женщина кивнула:

— Ужасно. И все же удивительно, на что сегодня способны врачи. — Она подалась вперед, выставляя свою скрюченную руку. — Меня зовут Ив. Ив Бэйкер.

— Дэйзи Уилсон… рада познакомиться. — Дэйзи пожала протянутую руку, ощутив, как пергаментная кожа передвигается по костям. Она могла левой рукой взять Ив за запястье и отгибать ей пальцы, пока они сломаются, один за другим, заставив ее задохнуться от боли и шока. Если бы захотела. Эта мысль подействовала на нее возбуждающе. — А вы? — спросила она вместо этого. — Вы тоже на отдых?

Если да, то женщина бесполезна для Дэйзи. Хотя она обычно ждала, пока не оглядится и не найдет где остановиться, прежде чем начать поиски очередной жертвы, но зачем упускать хороший шанс, если он сам идет в руки.

— Боже, нет, — рассмеялась Ив. — Я живу в Лейстоне. Я живу там с самого детства.

— Правда? — Дэйзи сделала заинтересованное лицо.

— Ну да. — Ив подалась вперед. — Меня эвакуировали туда во время войны, понимаете, и пока я была здесь, мой дом в Лондоне разбомбили во время налета. Моя семья погибла, поэтому я осталась в семье, в которую меня передали.

— Мне очень жаль, что у вас все так получилось.

— Ах, это уже в прошлом. Я здесь училась, здесь вышла замуж и вырастила троих детей.

Искорка интереса, замерцавшая было в голове Дэйзи, стала угасать на ветру разочарования.

— У вас трое детей?

— О да! Разумеется, все они переехали, но приезжают раз в неделю. Один работает в банке, другой занимается компьютерами, а третий — секретарь в школе. И они подарили мне кучу чудесных внуков.

— Это прекрасно, — пробормотала Дэйзи, отведя глаза от спутницы, и снова стала смотреть на плоскую зеленую местность.

Дети и внуки. Семья. Люди, которые заметят ее исчезновение. Люди, которым будет не все равно.

— А где живет ваша кузина? — спросила Ив.

Дэйзи помедлила, прежде чем ответить, ровно столько, чтобы создалось впечатление, будто она сочла разговор оконченным.

— Возле церкви, — неопределенно ответила она.

Ведь есть же в Лейстоне какая-нибудь церковь.

— Какой церкви?

— Методистской, мне кажется.

Опасности пока нет. Сколько методистских церквей там должно быть?

— А-а. Понятно. — Ив села поглубже в кресло, видимо, раздосадованная тем, что новая подруга не хочет продолжать разговор.

Поезд начал замедлять ход, а сердце Дэйзи забилось чаще. Так было каждый раз, когда она впервые приезжала в новый город, в новый дом. Но было еще и другое — чувство, что на этот раз она действительно едет домой. Это было как-то связано с соленым запахом моря, жалобными криками чаек, ощущением безбрежного пространства, начинавшегося сразу за кустами, ограждающими железнодорожные пути. А затем они подъехали к крошечной станции: всего две линии рельсов, разделенных платформой.

Поезд остановился, и Дэйзи, отвернувшись от окна, с удивлением увидела маленькую старушку, которая все еще сидела напротив нее. Дэйзи практически забыла о ней.

— Приятно было познакомиться, — улыбнулась Дэйзи.

— И мне. Надеюсь, ваша кузина… ну, вы понимаете.

— Спасибо.

Дэйзи позволила старушке выйти первой, потом, когда та быстро заковыляла к пункту проверки билетов, она повозилась некоторое время с чемоданом, чтобы дать Ив уйти подальше, прежде чем двинуться самой.

Дэйзи вышла на солнце и остановилась, чтобы осмотреться. Слева ряд трехэтажных домов с высокими окнами, лениво загибаясь, пропадал из виду. Справа — здание, которое, разумеется, называется «Станционная гостиница». А перед ней, за треугольником обсаженного кустами газона, расстилалось Северное море, вздымающееся и опадающее, словно бьющееся на ветру серо-голубое одеяло, растянутое между строениями. Дэйзи как зачарованная пошла в сторону набережной. Когда в последний раз видела море, она даже не могла вспомнить. Все места, имена и лица перемешались у нее в голове. Она знала, что, видимо, на каком-то этапе жизни бывала у моря, но не могла вспомнить когда.

Дэйзи оглянулась, словно прощаясь с жизнью, которую оставляла позади, и увидела жилой дом в викторианском стиле: красный кирпич, высокие окна и массивный парадный вход. Она обошла его, чтобы попасть от современной стеклянной билетной кассы к газону, но дом так походил на старую билетную кассу, которую она ожидала увидеть, что ей пришлось на мгновение зажмуриться, чтобы проверить, не привиделся ли он ей. А затем, рассмотрев, как в здании размещаются квартиры, она поняла, что могло случиться. В нем раньше действительно размещалась билетная касса, но ее закрыли и переделали в многоквартирный дом. Наверное, так лучше. Теперь путь на станцию лежал через безвестный дом, сложенный как из кубиков, и живущие в старой билетной кассе люди понятия не имели об истории, которая их окружает.

Небольшая прогулка от станции привела ее на площадь. Прямо впереди виднелся мол: длинная деревянная дорога, уходящая в море, которая опиралась на сложную систему столбов и распорок. Слева, насколько хватало взгляда, располагались гостиницы и гостевые домики. Справа — то, что на первый взгляд походило на набор детских разноцветных кубиков. Дэйзи потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что это пляжные домики: выкрашенные в красный, зеленый и желтый цвет простые деревянные навесы, которые установлены на склоне холма и разделены бетонными дорожками.

Но именно море продолжало манить ее к себе. Беспокойное море, тысячи оттенков синего и серого цвета, сливающихся воедино, когда волны набегают на песок и отступают назад только для того, чтобы собрать силы для следующего броска. Она ощущала, как распыленные в воздухе морские брызги пощипывают кожу. Море. Такое хаотичное, такое беспокойное и бесконечно обворожительное… Она могла часами смотреть на него.

Но ей все же нужно где-то остановиться. Поездка от пригорода Лондона до Колчестера и последующее путешествие на поезде вымотали, и она не мечтала ни о чем, кроме горячей ванны и сна без сновидений.

Лучшее, что можно сделать, подумала она, — это найти хорошую гостиницу на несколько дней. Это позволит спокойно поискать что-нибудь более постоянное — возможно, квартиру на первом этаже старого дома неподалеку от берега. Пока у нее есть кухня, где можно готовить, и кровать, где можно спать, она счастлива. Логово, откуда можно выходить на охоту. Как говорит старинная пословица: «Сначала поймай своего зайца, а уж потом его готовь».

Было бы хорошо поиметь садик, но это не главное. В конце концов, багажник ее машины, которая пока стоит в Колчестере, полон разных веточек, листьев, цветков и корешков, которые она собрала в своем настоящем саду, своем особом саду. Этого должно хватить, чтобы занять себя.

Медленно и все больше ощущая усталость, Дэйзи повернулась и побрела вдоль гостиниц и гостевых домиков. Первые несколько выглядели так, словно предназначались для отлова только что сошедших с поезда людей: уютные, с лепниной безликие штучки, привлекательные только близостью к станции и берегу. Далее шла большая гостиница с комнатами над баром. Слишком шумно, решила Дэйзи. А потом, чуть подальше, она увидела миниатюрный эдвардианский фасад четырехэтажного дома со щитом, на котором было написано «Гостиница „Лейстон-Армс“». Она постояла несколько минут, разглядывая дом. Окна чистые, парадная лестница без единого пятнышка.

«Кто-то там внутри знает о кристаллической соде», — подумала Дэйзи.

Приняв решение, она поднялась по ступеням и вошла в вестибюль. Ковер был только что обработан пылесосом, в воздухе стоял запах полировки для мебели. Все это были хорошие знаки. На стоящем за стойкой мужчине были безупречные черные брюки, белая рубашка и красно-коричневый галстук. Двойная складка на груди его рубашки показывала, что либо он надел ее первый раз, либо стирка и утюжение выполнены профессионально, но она была готова простить это ему за то, как он ей улыбнулся.

— Добрый день, мадам. Чем могу помочь?

— Нет ли у вас, случайно, комнаты? — спросила она, улыбаясь в ответ.

— Есть. Сколько дней вы хотите у нас жить?

Она немного подумала.

— Возможно, в пределах недели. Это подойдет?

— Позвольте, я посмотрю. — Он опустил глаза и сверился, как сообразила Дэйзи, с экраном компьютера, стоящего ниже уровня стойки. Сейчас компьютеры повсюду. Как миру удавалось существовать без них?

— У нас есть комната с видом на берег и еще одна, выходящая на внутренний дворик гостиницы, — наконец сообщил он. — Цена одинаковая. — Он показал глазами в сторону обтянутой бархатом доски — того же цвета, что и его галстук, которая висела на стене сбоку от него.

На доске были вывешены цены на однокомнатные, сдвоенные, двухкомнатные и семейные номера и на завтрак. Дэйзи какое-то время изучала информацию, подозревая, что мужчина, глядя на ее возраст и одежду, уже размышляет, есть ли у нее деньги, чтобы заплатить за комнату.

— Между ними есть разница? — спросила она.

— В той, что в задней части гостиницы, меньше слышен шум улицы, особенно по утрам, но ей недостает вида. — Он снова улыбнулся.

— Тогда я беру комнату в фасадной части.

Он кивнул:

— Позвольте вашу кредитную карту.

— О-о! — протянула она. — У меня нет кредитной карты. — Предупреждая удивление, она быстро добавила: — Я их не люблю. Мне они ни разу не понадобились, и я не вижу причин, чтобы начинать ими пользоваться.

Он на мгновение замялся.

— Мы обычно требуем каких-либо… гарантий, — наконец проговорил он.

— Может, мне заплатить за два дня вперед?

Молодой человек немного подумал.

— Было бы хорошо. Заполните, пожалуйста, бланк… — Он вытащил из-под стойки дощечку с зажимом, где были несколько бланков, и положил ее так, чтобы было лучше видно. — Напишите только имя и адрес, остальное я заполню сам.

Ручка была прикреплена к дощечке длиной цепочкой. Осторожно взяв ее, Дэйзи принялась писать свое имя. И с ужасом поняла, что не помнит его.

Кто эта женщина, что стоит в холле гостиницы? Дэйзи Уилсон? Вайолет Чэмберс? Джейн Уинтерботтом? Элайс Коннелл? Как она подписывалась: просто, с завитушками или каллиграфическими буквами? Ее сознание кружилось среди обломков отброшенных в небытие жизней. Она пребывала в нерешительности. Ее рука задрожала, оставляя на бумаге мелкие черточки.

— С вами все в порядке, мадам?

Она втянула в себя воздух.

— Простите… сегодня был трудный день.

Отрабатываем назад. Откуда она приехала? Как выглядел дом? Как выглядела улица? Кто она была?

— Дэйзи Уилсон, — твердо сказала она, ухватившись за ближайшее, недавнее прошлое, когда оно проплыло в памяти. — Меня зовут Дэйзи Уилсон. — Она быстро написала свое имя и, с некоторыми сомнениями, адрес Дэйзи. Это был какой-никакой след, но с этим ничего не поделаешь. В конце концов, она все же собирается некоторое время изображать Дэйзи.

— Спасибо. — Молодой человек за стойкой вежливо улыбнулся, когда она подвинула к нему бланк и полезла в кошелек. — Осмелюсь поместить вас в комнату 241. Бар слева от вас, столовая — справа. Вы будете заказывать обед?

Поездка была долгой, и ей не особо хотелось болтаться в поисках приличного ресторана.

— Да, это было бы прекрасно. Примерно через полчаса?

— Я позабочусь о свободном столике. Надеюсь, вам у нас понравится.

Дэйзи отнесла чемодан в свою комнату. Там были кровать, рабочий стол со стулом и маленькое кресло. Все было расставлено так, что занимало немного места, и при этом комната не казалась перегруженной мебелью.

Очередная гостиница. Очередной город. Очередная роль.

Волна… чего-то… внезапно поднялась и обрушилась на нее. Это было не совсем огорчение, или печаль, или сожаление, или что-то еще конкретное. Это была, скорее, слабая форма каждого из этих чувств, соединившихся и породивших нечто новое, чему нет имени: общее ощущение печальной разобщенности с этим миром. На мгновение она почувствовала одиночество и растерянность. На мгновение.

— Фокусируйся, — пробормотала Дэйзи. — Фокусируйся.

Она быстро умылась и, взяв из чемодана ручку, тетрадь и стопку бумаги, направилась в столовую.

Обед состоял из двух медальонов из баранины с ростками спаржи и жареным картофелем и был очень вкусным. Затем Дэйзи побаловала себя бисквитом, пропитанным вином и залитым сливками, — не ела такого много лет. Это было то, что она считала «подкормкой» — простой, но добавляет сил, — и потому вполне приемлемой. Порции были небольшие, но вполне достаточные, как кулак — так она всегда говорила.

Во время еды она приступила к следующему этапу работы. Уезжая из дома в Лондоне, окруженная нежной заботой агентов по недвижимости, она тщательно просмотрела письма Дэйзи, вылавливая имена подруг, с которыми та находилась в периодическом контакте. Некоторые за многие годы отошли от нее или умерли, однако Дэйзи все еще получала рождественские открытки, а временами письма от семерых человек — старых подруг или коллег по работе, с которыми она провела часть жизни. Взяв несколько листов бумаги, Дэйзи аккуратно написала один и тот же текст послания каждой подруге или семье почти похожим на небрежную писанину Дэйзи почерком, который она отработала во время пляски вокруг этой старой суки.

Простите, что не писала какое-то время, но жизнь довольно непростая штука. Не знаю, помните ли вы мою кузину Хитер, но она в последнее время болеет. Сейчас она дома на реабилитации и попросила меня приехать присмотреть за ее кошками. Я не знаю, как долго буду отсутствовать, но подозреваю, что это может занять какое-то время. На время отсутствия я сдала дом — боялась, что он останется пустым, но теперь, уверена, за ним присмотрят, а я получу какие-никакие (но очень нужные!) деньги.

Когда у меня будет информация, дам вам знать, а пока, если соберетесь мне написать, пожалуйста, пишите на указанный выше адрес.

В каждое письмо Дэйзи добавила имен, некоторых личных деталей и вопросов, которые почерпнула из писем, с тем чтобы придать им более или менее персонифицированный характер. Шапку у писем она оставила пустой. Когда устроится где-нибудь здесь, то можно будет вписать адрес. Или, если захочется обеспечить себе безопасность, можно будет воспользоваться почтовым ящиком.

Дэйзи вновь перечитала письма. Она не была уверена, что письма не формальность. Дэйзи была довольно демократична в общении, но в ее немногих бумагах прослеживался острый ум и отработанный стиль письма. Осматривая дом и видя книги, выбранные Дэйзи, новая Дэйзи переменила мнение об этой женщине. Дэйзи, посчитала она, слегка провела ее.

После обеда она занесла письма к себе в комнату и прошла в холл, намереваясь прогуляться по городу. С тех пор как она приехала, солнце опустилось, и индиговое закатное небо, исполнив роль задника сцены в драме моря, теперь выступало в виде черного занавеса, на фоне которого были выставлены сияющие шишки фонарей на площади. Между тем бар был справа от нее, и она решила, что заслуживает стаканчика чего-нибудь, прежде чем отправиться в город. День прошел сносно, ничего не упущено.

Помещение, меблированное плетеными стульями и низенькими стеклянными столиками, было не совсем в ее вкусе, но Дэйзи не стала менять план и решительно направилась к длинной стойке бара. Она попросила у бармена, долговязого молодого человека, видимо, раза в три моложе ее, маленькую порцию сухого шерри.

Он свел густые брови в единую линию.

— Не думаю, что мы здесь делаем шерри.

Дэйзи решила не допускать, чтобы от нее отмахивались.

— Тогда дайте мне, пожалуйста, «Дюбонне» с лимонадом.

Он с недовольным видом налил, и она отошла с напитком к столику в углу, откуда было видно все пространство бара. Он был почти пуст — большинство людей, видимо, ушли в город, — занятыми оказались только два столика. За одним женщина средних лет в шали потягивала джин с тоником. Муж, одетый в тесный костюм, сидел напротив. Оба молчали. Женщина не отрывала глаз от стакана, словно там были собраны все тайны Вселенной, а супруг ерзал, будто готовился что-то сказать, но передумывал в последний момент.

Дэйзи поймала себя на том, что держит свой «Дюбонне» точно так же, как женщина держит стакан с джином, и приказала себе не делать этого. У нее уже случился один прокол. Нельзя забывать, кто она, нельзя допустить, чтобы этот образ ускользал от нее, оставляя лишь безымянную оболочку. Или незнакомку без лица, непрерывно копирующую каждого встречного.

За другим столиком сидел одинокий мужчина, баюкая пинту какой-то темной жидкости. Дородный, раскрасневшийся, он на пальцах имел больше волос, чем на голове. На столике рядом с ним лежала плоская шляпа. У него был такой вид, что Дэйзи подумалось, он пьет старомодный и чисто мужской напиток типа некрепкого горького пива или коричневого эля. Промелькнула мысль: не стоит ли втянуть его в разговор, но она решила этого не делать. Дэйзи никогда не связывалась с мужчинами: с ними практически невозможно завязать дружбу без того, чтобы в нее не вкрался элемент секса. И еще постоянно существовало беспокойство, что они окажутся сильнее, если ее маленькие яды не сработают достаточно быстро. И разумеется, практически невозможно напрямую пользоваться бумагами: ей пришлось бы искать обходной путь, чтобы реализовывать имущество после того, как их не станет, а это дополнительный риск. Нет, лучше не надо.

Она вежливо допила довольно кислый «Дюбонне» и взяла сумку и пальто. Небольшая прогулка по городу, затем в кровать, решила она.

Воздух на улице был холодным. Через дорогу виднелось металлическое ограждение площади, но за ним, там, где раньше были пляж, море и небо, не было ничего. Черная пустота, сплошная и необитаемая. Словно за ограждениями кончался мир, и неосторожный прохожий мог споткнуться, и упасть, и падать через необъятное пространство вечно, до самого скончания времен.

Дэйзи встряхнулась. В самом деле, что за мысли лезут в голову! Так нельзя.

Она положилась на чутье и пошла куда ноги несут. Какой-то переулок уводил от центральной площади в глубь города. Она перешла то, что приняла за Хай-стрит, там были одни подростки, которые мигрировали из паба в клуб и обратно, и обнаружила еще один переулок с антикварными магазинами и сувенирными лавками. Что-то толкало ее вперед, некое глубинное и первобытное влечение к чему-то, что чувствуешь, но еще не видишь. Она поплелась дальше. Витрины магазинов и фонари сливались в причудливое целое.

Наконец она оказалась перед ярко освещенным фасадом, в голубом неоне и желтых буквах. Похоже, некогда это было кинотеатром, но теперь здание использовалось для другого рода развлечений.

Бинго.

Вечеринка явно только что закончилась, и толпа женщин спускалась по ступеням. Некоторые были в шалях, некоторые в пальто, некоторые просто в серебристых топиках с глубоким вырезом и юбках. Они хрипло смеялись. Проститутки, с отвращением подумала Дэйзи.

За ними шествовала стайка пожилых женщин в длинных пальто и шерстяных шапочках, которые шли по одной или подвое.

И тут все чувства Дэйзи обострились. Во рту пересохло, каждая деталь начала приобретать особую резкость, словно в луче фонаря. Она слышала запах лавандовых духов, любовно вытрясенных из флаконов, купленных двадцать лет назад. Она ощущала, как на ощупь, грубую вязку их кардиганов и шарфов. Она видела на их головах проблески кожи через аккуратно завитые волосы. Когда они расходились по своим углам, прощаясь, махая руками и пощипывая друг друга за щеки, Дэйзи запоминала, по каким улицам они идут, в каких направлениях, кто опирается на палку, а кто нет, кто уходит в компании, а кто один.

Они были ее естественной добычей.

И завтра охота начнется снова.

Глава 6

Спустя несколько недель после вскрытия Марк Лэпсли и Эмма Брэдбери ехали в «мондео» Эммы в Ипсуич. Официально Ипсуич не входил в зону их ответственности, находясь в пределах саффолкской полиции, однако Лэпсли перед отъездом сделал несколько звонков, и они получили разрешение продолжить расследование. Дороги были забиты, но Эмме удавалось петлять в массе машин, то обгоняя их, где необходимо, то выискивая пути объезда, чтобы добраться до места побыстрее. Лэпсли сидел, втиснувшись в пассажирское кресло с закрытыми глазами. Рев двигателя наполнял его рот мармеладом и заставлял конвульсивно сжиматься слюнные железы. Он так притерпелся к звуку своей машины, что больше не ощущал его вкуса, но в машине Эммы он был еще недостаточно долго, чтобы привыкнуть к шуму или абстрагироваться от него. Он предпочел бы сам сидеть за рулем, но им не было смысла отправляться в поездку на двух машинах, а полицейский этикет требовал, чтобы сержант вез главного инспектора, а не наоборот.

Один раз Эмма потянулась, чтобы включить радио. Но он твердой рукой выключил его. Она непонимающе взглянула на него, но ничего не сказала.

После серии поворотов, расстояние между которыми становилось все короче и короче, Лэпсли открыл глаза и увидел, что Эмма сбросила скорость и ищет место для парковки. Они находились на широкой дороге, обсаженной серебристыми березами и липами, а за ними стояли соединенные друг с другом общей стеной дома, построенные примерно в 1970-х годах. В большинстве садиков виднелись велосипеды, мотороллеры или игрушечные тракторы и грузовики. Местность создавала приятное ощущение процветания и устойчивости. Это не были те похожие на запущенные колодцы имения, которые по работе приходилось навещать Лэпсли. Таковы издержки профессии полицейского. В конце концов у тебя вырабатывается искаженное представление об окружающем мире.

Эмма припарковала машину под липой. Когда они с Лэпсли вышли на дорогу, главный инспектор оглянулся. Других машин на дороге не было. Лэпсли подумал: что же конкретно он высматривает? Может, черный «лексус»? Он покачал головой, осуждая себя за то, что начинает воспринимать идею заговора чересчур серьезно, и снова повернулся к Эмме.

Эмма мрачно взглянула на нависающие ветви.

— Это дерево мне всю машину зальет соком, — пробормотала она. — Это точно. Такой липкий сок. Нахлебаешься, пока смоешь, а если не смоешь, то на покрытии останутся пятна.

— Ничего, — успокоил ее Лэпсли. — По дороге назад остановимся на мойке.

Она нахмурилась:

— Эта машина никогда не бывала внутри мойки, и я не собираюсь ее к этому приучать. Знаете, что делают с краской эти вращающиеся щетки? Лучше уж тереть ее наждачной бумагой.

На воротах ближайшего дома была прикреплена табличка с номером 58. На недавно подстриженной лужайке размещался металлический манеж для детей, из-под него пробивалась более высокая трава и островки ромашек.

— Это последний известный адрес Вайолет Чэмберс, — пояснила Эмма. — Непохоже, что дом заброшен. Не похоже и на то, что здесь жила пожилая женщина.

— Если она жила с семьей, кто-нибудь уже давно сообщил бы об ее исчезновении, — сказал Лэпсли.

— По имеющейся информации, они этого не делали.

Лэпсли подошел к дому. Окно в спальне было открыто, а на подъездной дорожке стояла «тойота-камри» красно-коричневого цвета. В задней части салона — лицом назад — были оборудованы два детских сиденья.

Рот наполнился теплым вкусом ванилина, и поначалу Лэпсли не мог понять почему. Затем услышал доносящиеся из-за дома детские крики. От этих звуков, вкуса и воспоминаний, которые они воскресили, у него вдруг закружилась голова: он протянул руку и схватился за опору качелей.

— С вами все в норме, сэр?

— Все прекрасно. — Он выпрямился. — Давайте займемся делом.

Эмма позвонила, и они немного подождали. В доме послышались шаги, затем дверь открылась. На них удивленно смотрела женщина, возрастом за тридцать. Каштановые волосы убраны в хвост, цветная шелковая блуза свободно подпоясана под грудью, вельветовая юбка-брюки.

— Да? — осторожно спросила она.

— Главный детектив-инспектор Лэпсли, полиция Эссекса. — Он показал служебное удостоверение.

Женщина безучастно взглянула на него.

— А это детектив-сержант Брэдбери. Простите за беспокойство, но мы ищем дом Вайолет Чэмберс.

Женщина покачала головой:

— Я знаю здесь большинство семей. И никогда не слышала о Вайолет Чэмберс.

— Это пожилая женщина. За семьдесят.

— Мы здесь в основном проживаем семьями. Через дорогу живет одна пожилая пара — номер 67. Может, они ее знают.

Вперед выступила Эмма, откинув волосы назад движением головы.

— Как давно вы проживаете в этом районе, мисс?..

— Уетералл. Миссис Сьюзи Уетералл. — Она улыбнулась Эмме, а Эмма улыбнулась в ответ. — Мы переехали сюда шесть месяцев назад. Мы снимаем дом, но нам здесь так нравится, что надеемся приобрести дом на этой дороге, как только появится предложение.

— Почему вы переехали сюда? — спросила Эмма.

— Фирма моего партнера переехала сюда из Лондона. Мы решили, стоит попытать счастья, чтобы поискать место, где лучше жить. — Она жестом показала на сад. — И нам повезло.

Лэпсли при этих словах улыбнулся.

— У кого вы арендуете дом?

— У агентства по недвижимости, что возле станции. Не помню название.

— Вы знаете, кто проживал в доме до вас?

Она покачала головой:

— Нет. Но они оставили дом в идеальной чистоте.

— А кто владельцы дома?

— Я считала, что он в собственности агентства. — Она пожала плечами. — Думаю, они могут сдавать его от чьего-то имени, но они никогда не говорили нам, от чьего именно. Мы просто платим им каждый месяц.

— И вы ничего не слышали о Вайолет Чэмберс? — снова спросил Лэпсли, просто на тот случай, если в ходе разговора у женщины в голове всплывет какой-нибудь забытый эпизод. Он знал, что такое случается.

— Ничего. Однако спросите Дэвида и Джин из дома 67. Возможно, они смогут помочь.

— Спасибо вам за помощь, — с улыбкой сказал он.

Эмма протянула миссис Уетералл руку:

— Спасибо.

Они повернулись, чтобы уходить.

— Что подсказывает чутье? — спросил Лэпсли, когда дверь закрылась.

— Она не лукавит. Мы можем проверить ее слова в агентстве по недвижимости…

— А мы так и сделаем.

— …но не думаю, что она водила нас за нос. Похоже, семья приехала сюда месяца через два после смерти Вайолет Чэмберс, если считать результаты вскрытия верными. Итак… каков наш следующий шаг, босс?

— Поговорим с соседями из дома 67, вдруг он и помнят Вайолет, а потом поедем на ближайшую станцию, чтобы выяснить в агентстве, кто сдает этот дом.

Он вдруг ощутил на языке взрыв ванилина, словно кто-то засунул ему в рот рожок мороженого. На фоне этого взрыва из сада донеслись крики: спонтанная ссора, драка или просто победа в игре. От неожиданности Лэпсли споткнулся, но снова зашагал вперед. Однако у него слегка подвернулась нога, и прежде чем он успел опомниться, его повело в сторону, в траву.

Эмма тут же подскочила к нему, взяв под руку.

— Сэр… как вы?

Лэпсли почувствовал, что краснеет. Он терпеть не мог показывать слабость. Но возможно, следует ей все объяснить, особенно если это поможет остановить сплетни о том, что он алкоголик или психически неуравновешенный тип.

— Идем к машине.

Прислонившись спиной к «мондео» Эммы — тепло нагретого солнцем металла приятно ощущалось через пиджак, — Лэпсли глубоко вздохнул. С чего начать?

— Послушайте, сэр, — она, уперев руки в бока, смотрела на дорогу, — если хотите рассказать об этом — хорошо. Если нет, тоже хорошо. В любом случае это дальше меня не пойдет.

Лэпсли кивнул и глубоко втянул в себя воздух.

— У меня это столько, сколько я себя помню, — проговорил он тихо. — Долгое время я считал, что и у остальных все так же, как у меня, но когда мальчишки в школе начали меня дразнить и говорить, что я сумасшедший, я перестал рассказывать об этом. «Сумасшедший, — обзывались они. — Марк сошел с ума».

— А в полиции об этом знают? Что бы это ни было?

Он кивнул:

— Не беспокойтесь, это не депрессия, не психическое расстройство. Я не собираюсь вдруг усаживаться в угол и часами там рыдать. Мой доктор все знает, но ничего не может сделать. Никто не может. Это не опасно для жизни и даже не требует перемены образа жизни или каких-то мер предосторожности. Это просто… часть меня. Часть того, кто я есть.

Эмма кивнула, но выглядела так, словно хотела помотать головой:

— Тогда… что же это такое?

— Это называется синестезия. Неизвестно, что именно ее вызывает. Это как своего рода короткое замыкание нейронов в мозгу. Сигналы, которые принимаются по одному адресу, перенаправляются куда-то еще. Известно лишь, что все начинается в детстве. Дети воспринимают мир в виде мешанины чувственных впечатлений, поскольку мозг еще не до конца развит и они не могут в полной мере разграничить запах, вкус и прикосновение и так далее — они все смешаны. По мере развития мозга ощущения начинают отделяться друг от друга. У людей вроде меня этого разделения по непонятной причине не происходит. Некоторые видят разные цвета, когда слушают музыку. Был, например, такой русский композитор — Александр Скрябин, — он был способен привязывать определенные ноты и аккорды к отдельным оттенкам цвета и сочинял музыку не только чтобы она красиво звучала, но и выглядела красиво… по крайней мере на его вкус. Другие способны чувствовать вкус. Жареная курица может вызывать ощущение, словно тебе колют спицами ладони рук. Апельсиновый сок — будто по голове катаются мягкие шарики.

— Вы хотите сказать… — Она помолчала, подыскивая нужные слова. — Вы имеете в виду, это как у тех, что заявляют, будто что-то заставляет их грустить, пребывать в голубом состоянии? Вроде того?

— Нет, не так. Просто люди говорят образно. Голубой цвет — символ депрессивного состояния. А здесь реальные ощущения.

— Галлюцинации? — Эмма нахмурилась. — Ведь это, должно быть, галлюцинации?

— Если это так, то они устойчивые. Те же самые вещи провоцируют те же самые реакции.

— Ну а с вами что? Цвета или ощущения на ладонях?

Лэпсли горько рассмеялся:

— На это я мог бы не обращать внимания. Нет, в моем случае определенные звуки трансформируются во вкус. Если я слышу песню Биттлз «Ticket То Ride», у меня возникает ощущение, словно я откусил кусок тухлой свинины.

На лице Эммы появилось вымученное подобие улыбки.

— Я думала, все подобным образом реагируют на Пола Маккартни.

— Ага, но когда я слышу, как звонит мой мобильник, у меня во рту вкус кофе «мокко». — Он кивнул в сторону дома: — А крики играющих детей заставляют меня ощущать ванилин. Иногда это находит внезапно, вот и все. Становится невыносимым.

Эмма посмотрела на него:

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего. Это не смертельно и не может помешать мне в работе. Врач советует иглоукалывание, это значит, что он в отчаянии, а в невропатологическом отделении местной больницы больше заинтересованы в изучении моего мозга, чем в поисках способа лечения. Поэтому я просто продолжаю жить. По большей части это ничего не меняет. Я по-прежнему в состоянии работать. Просто… каждый раз я как бы попадаю в засаду.

— В засаду, которую устраивает вкусовое ощущение?

Он взглянул на нее:

— Доводилось кусать яблоко, которое оказалось гнилым внутри? Или откусывать шоколад и обнаруживать, что он, скорее, имеет привкус кофе, а не клубники? Иногда привкусы способны неожиданно удивлять. А порой поражать. Потому-то я был вынужден взять отпуск… Сидеть дома. Дома тоже дела шли неважно, и моя синестезия обострилась. Мне было невыносимо находиться в кабинете, слушать болтовню, подтрунивание других. С меня было довольно. Главный суперинтендант подписал мне отпуск на несколько недель. Несколько недель превратились в полгода. С тех пор я выполняю отдельные поручения главного суперинтенданта — пишу отчеты и провожу исследования на тему, как сделать полицейскую работу эффективнее, — а это первый раз за долгое время, когда я на оперативной работе.

— А как семья, сэр? Вы сказали, дома тоже было неважно.

— Все стало хуже. Синестезия дошла до такого состояния, что я даже не мог выносить шума играющих в саду детей. От их голосов меня начинало тошнить. Это было… трудно.

Мягко сказано. Это едва не довело его до самоубийства. И развело их с женой в разные стороны.

Эмма пожала плечами:

— Что ж, спасибо за откровенность. Я никому не скажу. — Она провела пальцем по крыше машины, потерла пальцы и поморщилась: — Чертов сок. Не испачкайте пиджак — сухая чистка не выведет этой гадости. Будем говорить с пожилой четой через дорогу? В смысле, если вы в порядке?

— Я в норме. — Он выпрямился. — Спасибо.

— Не за что. — Она замялась. — А я имею какой-нибудь вкус? — Она вдруг покраснела. — В смысле…

— Я понял, что вы имеете в виду. Лимон, почти всю дорогу. Лимон и грейпфрут, если вы в хорошем настроении; лимон и лайм — если нет.

У нее на лице появилось что-то похожее на удовольствие.

— Могло быть хуже, — сказала она. — Знаете, как говорят: «Если девочки сделаны из сахара, пряностей и разных сладких соусов, то почему женщины имеют вкус…»

— Анчоусов. Да, я знаю.

Они прошли к дому номер 67. Лужайка была подстрижена коротко, будто ее стригли маникюрными ножницами. В переднем саду не было видно игрушек, вместо них на самом видном месте стояла чугунная купальня для птиц. Когда они подходили, дернулись занавески.

— Главный детектив-инспектор Лэпсли, — представился он открывшему дверь высокому седому мужчине. — А это детектив-сержант Брэдбери.

Мужчина кивнул. На нем были отутюженные узкие брюки и голубая рубашка. Кожа вокруг шеи висела складками.

— Вы по вопросу поддержания порядка в округе? Давно же вас не было.

— Нет, сэр. Мы наводим справки о Вайолет Чэмберс. Вы ее знали?

— Вайолет? — На его лице застыло удивление. — Да, конечно. Она жила напротив. — Мужчина оглянулся: — Джин, поставь чайник, пожалуйста. У нас гости. — Он снова повернулся к Лэпсли: — Хотите чаю? Или кофе? Я понимаю, вы на службе, поэтому не предлагаю шерри. Зовут меня Хэллоран. Дэвид Хэллоран.

— С удовольствием выпьем чаю. — Лэпсли прошел за Хэллораном в прихожую, подумав, пьет ли еще шерри кто-нибудь моложе семидесяти лет. Эмма проследовала за ними.

Миссис Хэллоран стояла в гостиной, тянущейся через весь дом — от эркера на фасаде до оранжереи в задней части дома. Набор книжных стеллажей, выступающих до середины комнаты, делил ее на две примерно равные части. Диван и два кресла, расставленные в форме буквы «L», были обращены к довольно старому телевизору. Стены были украшены полковыми регалиями и фотографиями людей в форме.

— Я не ослышалась, вы из полиции? — спросила она.

— Спрашивают о Вайолет, — отозвался муж. — Вайолет Чэмберс.

— Бедная Вайолет, — загадочно бросила она и скрылась на кухне.

Мистер Хэллоран жестом пригласил их сесть на диван. Сам же разместился в одном из кресел.

— Времена службы, — проговорил он, указав на фотографии. — От Кореи до Северной Ирландии. А теперь провожу время в беспокойстве из-за маленьких ублюдков, которые играют в прятки у меня на территории. Странная вещь старуха жизнь.

— О Вайолет Чэмберс?.. — напомнил Лэпсли.

— Она была здесь, когда мы приехали, лет двадцать или около того назад. Она и ее муж… Джек. Он умер спустя несколько лет. Инфаркт, так сказали доктора. Все случилось быстро, что бы это ни было. Только что пропалывал сад — и вдруг упал на колени, словно его подстрелили.

— А миссис Чэмберс…

— Она оставалась жить в этом доме. Ипотека была выплачена. Она могла переехать, но у них не было детей. Вайолет, похоже, справлялась. Раз в неделю моталась по магазинам. Мы предлагали помощь, но она держалась на расстоянии. Не любила общаться. Полагаю, считала, что, выйдя замуж за Джека, выбрала себе неровню. В доме у нее мы никогда небыли. Ни разу за двадцать лет. Вот почему это все казалось странным.

Эмма подалась вперед:

— Что казалось странным?

Миссис Хэллоран принесла из кухни поднос и поставила его на маленький столик между креслами.

— Ну, в один прекрасный день она просунула нам в дверь записку, в которой сообщала, что должна уехать. Это было необычно, так как она не удосуживалась прежде уведомлять нас о чем-то таком. Оказалось, заболела ее сестра. А мы даже не знали, что у нее есть сестра. Она сообщала, что едет ухаживать за ней. Больше мы ее не видели… Правда, нельзя сказать, что мы часто видели ее, когда она жила здесь. Но потом мы узнали, что кто-то въехал в ее дом. — Она подняла голову, наливая чай, и ее глаза встретились с глазами Лэпсли. — Мы предположили, что она умерла.

— Так и есть, — подтвердил Лэпсли.

— А что с ее сестрой?

— Этого я не знаю. — Лэпсли посмотрел на Эмму, надеясь, что она возьмет на себя беседу.

— Несколько вопросов относительно имущества. — Эмма плавно вступила в разговор. — Мы ведем рутинный опрос. Вы сказали, она держалась замкнуто и вы редко с ней виделись. Вы не замечали, к ней кто-нибудь приезжал?

Миссис Хэллоран передала Лэпсли чашку чая.

— Точно не могу сказать.

— Кто-то был, — неожиданно заявил мистер Хэллоран.

Его жена во все глаза смотрела на него.

— Да?

— Какая-то женщина. Видел ее пару раз, когда та выходила из дома. Решил, помогает по дому или что-то в этом роде, хотя мне тогда подумалось, она старовата для помощницы.

Миссис Хэллоран нахмурилась, передавая чашку Эмме. Эмма смотрела на нее так, словно в жизни не видела подобного. Видимо, ее смутило, что чашка была из тончайшего фарфора.

— Теперь, когда ты упомянул о ней, думаю, и я могла ее разочек видеть. Она что-то выносила из дома. Я подумала, она из агентства по социальному обеспечению.

— Вы знали, как ее зовут? — спросил Лэпсли.

— Что нет, то нет. Мы ни разу с ней не заговаривали.

Лэпсли быстро допил чай.

— Спасибо за помощь. Если вспомните что-нибудь еще… — Он сделал движение, чтобы встать, но что-то в глазах мистера Хэллорана удержало его на месте.

— Разве мы не получали рождественскую открытку? — спросил тот жену.

— Верно. — Та всплеснула руками. — Думаю, она все еще у меня. Подождите минутку, я ее найду.

— Она ничего не выкидывает, — заговорщицки подмигнул мистер Хэллоран. — У нас хранятся поздравления с Рождеством и днями рождений еще с тех пор, как мы поженились.

— А открытка… ее прислали в это Рождество? — спросила Эмма.

— Да.

Эмма посмотрела на Лэпсли. Он понял, о чем она думает. Вайолет Чэмберс погибла примерно девять месяцев назад. Когда люди весело распевали рождественские песенки и обменивались подарками, смотрели по телевизору речь королевы или переваривали во сне индейку, тело Вайолет Чэмберс неспешно разлагалось, возвращая природе то, из чего она была сделана.

Так кто послал открытку?

Покопавшись немного в картонной коробке, миссис Хэллоран с торжествующим видом вернулась, держа в руках не только рождественскую, но и почтовую открытку.

— Я и забыла об этом, — сказала она, помахав ими перед носом у мужа. — Она пришла через неделю или около того после ее отъезда.

Лэпсли сначала посмотрел на рождественскую открытку. Массовое благотворительное производство, картинка на лицевой стороне изображает до смешного штампованное веселье.

«Некоторые, — подумал он, — годами изучают в колледже искусство графики в надежде работать в рекламе или в области дизайна журналов, а кончают тем, что штампуют бесконечные картинки с малиновками, снеговиками и засыпанными снегом ветками. Видимо, в июле, чтобы открытки были готовы к сезону. Что случается с этими людьми? Они в конце концов умирают от разбитого сердца, когда рушатся их мечты о профессиональной карьере, или совершают самоубийство, приходя в отчаяние от конвейерного веселья, которое вынуждены производить? Надо спросить у доктора Катералл, много ли каждую осень у нее в морге бывает умерших графиков».

Подумав о докторе Катералл, Лэпсли понял, что ему нужно поговорить с ней о результатах анализов образцов тканей Вайолет Чэмберс.

На рождественской открытке рукописной была только подпись, которой заканчивалось бессмысленное печатное послание. Буквы были написаны перьевой ручкой округлым курсивом. Почтовая открытка, судя по всему, была написана той же ручкой. Простая открытка без всяких рисунков. На одной стороне — адрес Хэллоранов, а на другой послание:

Лорогие Дэвил и Джин!

Не знаю, как долго я буду отсутствовать, но подозреваю, что это может занять какое-то время. На время отсутствия я сдала дом — боялась, что он останется пустым, но теперь, уверена, за ним присмотрят, а я получу какие-никакие (но очень нужные!) деньги. Берегите себя!

Вайолет.

Штамп на лицевой стороне был обычным, а почтовый штемпель расплылся в кляксу и не читался.

— И это все весточки от нее за время ее отсутствия?

— Да, — ответила миссис Хэллоран.

— А почерк? Это почерк Вайолет Чэмберс?

— Я правда не знаю. Не думаю, что она когда-либо писала нам, когда жила здесь.

Лэпсли передал обе открытки Эмме.

— Вы, случайно, не сохранили конверт, в котором пришла рождественская открытка?

— Для чего нам это? — искренне удивился мистер Хэллоран.

— Действительно, — вздохнул Лэпсли. — Совершенно не для чего. — Он заерзал, словно собираясь встать. — Что ж, не будем вас больше задерживать. Спасибо за чай.

— Еще, если можно, пару вопросов, — по-прежнему сидя, попросила Эмма. Лэпсли снова тяжело опустился в кресло. — Нет ли у вас каких-нибудь фотографий Вайолет Чэмберс?

Миссис Хэллоран покачала головой:

— Нет, моя дорогая. Ума не приложу, откуда они могли у нас появиться.

Эмма кивнула.

— Тогда расскажите, как она выглядела. Не было ли в ней чего-нибудь необычного? Какие-нибудь особые приметы?

Хэллораны задумались, а Лэпсли кивнул Эмме. Хороший вопрос.

— У нее был шрам, — наконец сказала миссис Хэллоран.

— На шее, — подтвердил мистер Хэллоран. Он дотронулся до своей шеи, прямо под адамовым яблоком. — Вот здесь.

— Спасибо. — Лэпсли посмотрел на Эмму: — Что-нибудь еще?..

Она покачала головой, и они ушли, потратив некоторое время на то, чтобы отделаться от гостеприимных Хэллоранов. В какой-то момент Лэпсли даже испугался, что их собираются пригласить остаться на ленч, но, к счастью, этого не случилось.

— Хорошая мысль по поводу особых примет, — поблагодарил он сержанта. — Я и забыл о шраме на шее трупа. Дифтерия, не так ли?

— Вставленная в молодости дыхательная трубка, — подтвердила Эмма. — По крайней мере так говорит патологоанатом. Это дополнительный факт, который позволяет считать, что тело принадлежит Вайолет Чэмберс.

— А мы сомневались?

— Ну, все, что у нас было, — зубные протезы. — Она открыла машину. — Куда едем, сэр?

Лэпсли задумчиво посмотрел на дорогу — сначала в одну сторону, потом в другую.

— Агентство по недвижимости возле станции… то, что сдало дом семье Уетералл после того, как Вайолет исчезла. По крайней мере у них мы можем узнать, куда переводится арендная плата. — Он вздохнул. — У меня такое чувство, что мы получаем все больше информации, но при этом топчемся на месте. Нам известно, что Вайолет Чэмберс умерла в лесу. Кто-то, видимо, оставил ее там, даже если он не виноват в ее смерти… а мы до сих пор не знаем, как она умерла. Можем предположить, что почтовую и рождественскую открытки Хэллоранам послал один и тот же человек. Таких открыток может оказаться много, если у нее были и другие друзья. Как бы там ни было, кто-то, похоже, пытается поддерживать мнение, что Вайолет Чэмберс жива, по крайней мере среди других. Зачем? Что им от этого? Вряд ли арендной платы за дом достаточно, чтобы оправдать риск, каким бы хорошим этот район ни был.

— Так что будем делать, сэр?

— Это, детектив-сержант Брэдбери, зависит от двух вещей: что мы узнаем в агентстве и удалось ли уже доброму доктору Катералл установить причину смерти.

Ближайшую станцию они нашли за десять минут. Она находилась в стороне от перекрестков с магазинами, барами и ресторанами. Три агентства по недвижимости располагались на близком расстоянии друг от друга, и Лэпсли с Эммой пришлось зайти во все три, прежде чем им повезло. Везение, подумал Лэпсли, относительное понятие. По словам девушки, с которой они переговорили, дом был сдан меньше года назад. Она еще не работала здесь, когда дом был занесен в их книги, но, судя по компьютерной регистрации, которую она с трудом нашла при постоянных понуканиях со стороны Лэпсли, владелица, миссис Вайолет Чэмберс, провела большую часть оформления по почте. Арендная плата минус стандартная доля, которую оставляют себе агентства по недвижимости, регулярно перечисляется на счет строительного общества. На этом все.

Из Ипсуича они возвращались молча, каждый был занят своими мыслями. Когда выехали на шоссе, у Лэпсли запиликал мобильник. Вкус шоколада во рту напомнил ему, что сегодня они еще не обедали.

Возможно, вам захочется еще раз посетить морг. Думаю, что установила причину смерти Вайолет Чэмберс. Это не…

Сообщение на этом обрывалось. Хотелось надеяться, что доктор Катералл будет избегать излишних сокращений и аббревиатур и не станет превышать разрешенного в посланиях количества знаков. Через несколько секунд мобильник снова бипнул, выскочило второе сообщение — или, скорее, продолжение первого.

…совсем то, чего я ожидала. Буду работать допоздна. Приезжайте в любое удобное вам время. Джейн Катералл.

— Рулите опять в Брейнтри, — велел Лэпсли. — Доктор Катералл что-то обнаружила. И если вам известен по дороге какой-нибудь приличный паб, остановитесь. Я бы что-нибудь съел.

После быстрого поглощения багета с сыром и ветчиной они чувствовали себя прекрасно. Эмма остановила «мондео» на стоянке морга сразу после трех часов дня.

— Мне идти с вами, сэр?

Лэпсли немного подумал. Эмме не очень нравится слушать технические беседы: это стало ясно в прошлый раз.

— Нет, — твердо сказал он. — Проверьте счет строительного общества, куда переводится арендная плата. Мне нужно знать, кто распоряжается этими деньгами. Я вызову машину из участка, чтобы меня встретили.

Дэн, служащий морга, после звонка впустил его в здание. Лэпсли быстрым шагом прошел внутрь, миновал двойные двери. Ему не терпелось узнать, что именно обнаружила доктор Катералл.

Столы в анатомичке были пусты. Доктор Катералл возле небольшого автоклава перебирала пачку розовых листков. Громадные столы, шкафы, стоящие в комнате, трубы кондиционеров делали ее изуродованное полиомиелитом тело еще меньше. От неистребимого фонового запаха — запаха разложения и фекалий — у Лэпсли перехватило горло. Он усилием воли подавил дурноту. Как она вообще смогла к этому привыкнуть?

— Доктор Катералл?

Она подняла голову от бумаг, которые читала. Он уже успел забыть, насколько спокойные и голубые у нее глаза.

— А-а, главный детектив-инспектор.

— Марк.

— Тогда Марк.

— Вы мне написали.

— Действительно. Ужасная вещь — писать сообщения. Они способствуют развитию лени к писанию и неточности мысли. Однако они слишком полезны, чтобы от них отказываться.

Он нетерпеливо пробился сквозь поток ее сознания.

— Что еще вам удалось обнаружить?

— Вы помните, — начала она, положив бумаги на шкаф, — что тело было подвержено медленному анаэробному разложению и определенному воздействию животных. Это во время исследований создало проблемы, мягко выражаясь. Между тем видимых следов инфаркта, инсульта, воздействия внешних сил заметно не было. Учитывая, что тело найдено в неглубокой яме в лесу без каких-либо следов транспортных средств вокруг, плотно завернутым в пластик и с отрезанными каким-то острым предметом вроде поварских ножниц пальцами, я склонна исключить все естественные причины смерти.

Она улыбнулась. Лэпсли лишь молча вздохнул про себя. Боже, спаси от патологоанатомов, которые любят читать лекции!

— Итак, кроме повреждения в задней части черепа, что могло возникнуть в результате автомобильной аварии, во время которой тело оказалось вырытым из земли, следы прижизненных насильственных действий — переломы, колотые раны, одним словом, то, что могло бы повлечь внезапную смерть, — отсутствуют.

— Доктор, вы потратили несколько минут, перечисляя все, что ее не убивало, за исключением случайного метеоритного дождя и нападения крокодилов. Если я сейчас же не услышу, что ее убило, привяжу вас к одному из этих столов и буду протыкать вашим же инструментом, пока вы мне не скажете.

Ей хватило вежливости рассмеяться.

— Очень хорошо. Помните, мы нашли нескольких мелких животных внутри ее грудной клетки? Это заставило меня призадуматься. Что могло стать причиной их смерти, причем смерти такой быстрой, что они не успели убежать? Короче говоря, я исследовала содержимое желудка бедняги — по крайней мере того, что от него осталось, — на токсины. И обнаружила несколько разновидностей.

— Яд! — Это последнее, чего мог ожидать Лэпсли.

— Действительно. Точнее, внутренняя поверхность ее желудка, печень и почки были пропитаны колхицином — лекарством, которое в малых дозах применяется при лечении подагры.

Лэпсли покачал головой:

— Значит, она случайно допустила передозировку своих собственных лекарств? В лесной-то чаще?

— Понятия не имею, как она оказалась в лесу, — строго ответила доктор Катералл, — но она точно не передозировала свое лекарство. Во-первых, она не страдала подагрой и нет никаких указаний, что та когда-нибудь у нее была. Во-вторых, содержимое желудка показывает: она принимала яд не в виде таблеток, как колхицин чаще всего продается, а, я могу это назвать только так, в сыром, необработанном виде.

Лэпсли начал ощущать себя простаком, попавшим в сомнительную ситуацию, отдавая все пространство доктору Катералл, чтобы та могла выйти на линию удара.

— Вам это тоже придется объяснить.

— Колхицин получают из семян растения, известного под названием луговой шафран или осенний крокус, хотя, и это довольно странно, на самом деле это никакой не крокус. Несмотря на время, которое прошло, в желудке остались следы семян. Могу лишь предположить, и это действительно предположение, что она каким-то образом употребила внутрь луговой шафран в таком количестве, которого хватило на смертельную дозу колхицина.

— Случайно?

Доктор покачала головой:

— Я не представляю, как это могло получиться. Для начала, луговой шафран не растет нигде в радиусе пятидесяти километров от места, где ее нашли. И кроме того, хватает следов других веществ в желудке. Так что я практически уверена, что растение попало в него в виде печенья.

Потребовалось время, чтобы Лэпсли наконец понял, о чем ему говорят. Он ухватывал отдельные слова, но выстраивание их вместе в форме предложения, даже такого витиеватого, какие предпочитает доктор Катералл, заводило его в такие дебри, куда он действительно не хотел заходить. Несмотря на прохладу в помещении, он ощущал покалывающий жар на шее возле плеч. Все было подстроено. Хуже то, что все было спланировано как семейное происшествие.

— Давайте уточним, доктор. — Он наконец обрел дар речи. — Вы понимаете, что говорите?

— Абсолютно. Передозировка колхицина, как в данном случае, особенно болезненна и вызывает длительный эффект. Если его давали умышленно, то, я бы сказала, это сродни пытке.

В комнате повисла тишина.

— Теперь это становится расследованием убийства, — проговорил Лэпсли.

Глава 7

Когда Дэйзи Уилсон просыпалась от глубокого сна, встревоженная видениями о длинном обеденном столе, вокруг которого в стесненном молчании сидели безликие фигуры, она поднималась от одной из своих прежних личностей к другой, как шарик, плывущий сквозь слои облаков.

На какой-то момент она стала Элайс Коннелл, бывшей библиотекаршей из Эппинга, одиноко жившей с белым котом в маленьком домике у канала. Ей нравилось гулять днем вдоль канала лишь потому, что там можно было встречать людей и улыбаться им. Иногда вместе с ней гулял кот. Потом Элайс осталась в прошлом, и она стала помешанной на коллекционировании викторианских расчесок Джейн Уинтерботтом (та держала свою коллекцию в квартире на нижнем этаже викторианского здания в Челмсфорде), у которой не было никого, кому она могла бы свою коллекцию показать. Образ Джейн тоже растаял, и она превратилась в Вайолет Чэмберс, пожилую вдову, живущую в слишком большом для нее доме, слишком гордую, чтобы дружить с соседями, которая сидела у окна в гостиной и наблюдала, как жизнь проходит мимо нее. А потом Вайолет ушла, и она оказалась Дэйзи Уилсон, старушкой с покрытыми язвами ногами, видевшей сны о днях славы, когда она была танцовщицей в шоу в Вест-Энде.

И по мере того как Дэйзи отходила ото сна и коконы ее прежних обличий сползали с нее, как змеиная кожа, она смутно вспоминала, что были и другие, еще до Элайс Коннелл. Имена теперь уже забылись, и она могла лишь восстановить смутные очертания украденной памяти: старая, мощенная камнем улица где-то в южной части Лондона с ржавыми трамвайными путями посередине; знакомое место в гостинице с полупинтой ирландского портера на столике; серая комната с серой металлической кроватью; мучнисто-синее пальто на гагачьем пуху; гребень из черепахи… Ни лиц, ни имен, лишь обрывки виденных и полузабытых вещей. Фрагменты слишком большого количества жизней, кусочки самых разных головоломок, упавших на пол и перемешавшихся так, что теперь ни за что не собрать.

А до всего этого — длинный обеденный стол, уставленный чашками из тонкого фарфора, и эти молчаливые фигуры. Эти молчаливые ждущие фигуры.

Она немного полежала. Солнечный свет весело резвился на потолке ее комнаты, давая мозгу лениво перебирать эти фрагменты, пока она не сможет собрать себя воедино. Дэйзи Уилсон. Она Дэйзи Уилсон, и она начинает новую жизнь в маленьком приморском городке с названием Лейстон-он-зе-Нейз, лежащем на восточном побережье. Ей нужно место, где жить, ей нужно завести несколько друзей, и еще ей нужно немного денег. Это главные вопросы дня.

В конце концов она встала с кровати и выглянула в окно гостиничного номера. Еще рано. Граница между водой и облаками была едва различима, одно смешивалось с другим на огромном сером полотне. Лишь большой контейнеровоз, медленно ползущий справа налево, указывал положение горизонта.

Дэйзи умылась, оделась, вышла из комнаты и направилась в ресторан, куда заходила предыдущим вечером. Столики были застелены и сервированы для завтрака: на белой материи разложены ножи, вилки, ложки, маленькие горшочки с джемом и блюдечки с маслом. На скатертях еще можно было разглядеть призрачные следы старых пятен от кофе. Маленькие значки указывали, какие столики резервировались для каких комнат. Она нашла столик для комнаты 241, накрытый на одну персону, и села. Через несколько секунд девушка в черной юбке и белой блузке с усталым видом подошла к ней.

— Доброе утро, мадам. Вы будете чай или кофе?

Дэйзи секунду подумала. Она чайная или кофейная душа?

— Чай, пожалуйста, — наконец сказала она.

— Вы хотите что-нибудь на завтрак?

Более короткое колебание на этот раз.

— Нет, спасибо. Только тост, пожалуйста.

— Фруктовый сок?

— Да, принесите… грейпфрутовый, если есть.

— Если вам захочется хлопьев, они на столике у окна.

— Спасибо, дорогуша.

Официантка ушла. В ожидании тоста Дэйзи глазела по сторонам. Пара, запомнившаяся с прошлого вечера — мужчина в костюме и дама в шали, — приканчивала свой завтрак. Они по-прежнему не могли найти тему для разговора. Краснолицего мужчины в плоской шляпе не было, зато присутствовала семья из четырех человек: отец, мать и двое детей, обе девочки. Родители исполняли грандиозный номер с переменой ножей: намазывали маслом тосты и резали их на маленькие кусочки, чтобы дети могли есть. Девочки были одеты одинаково: в белые платьица с рисунком из листьев и виноградных плетей — такую материю можно использовать для занавесок. Дэйзи подумалось: интересно, мать сама сшила эти платьица?

— Ваш тост, мадам. Чай сейчас принесут.

Официантка поставила тост на стол и направилась к семье, чтобы помочь с неразберихой, которую та устроила.

Дэйзи ощутила, как у нее закололо заднюю часть шеи. Обернувшись, она увидела, как в ресторан входит пожилая женщина. Она была элегантно одета: длинное приталенное зеленое платье, сверху длинный шерстяной кардиган. Бусы на сморщенной шее могли быть из жемчуга. Дэйзи нужно было бы подойти ближе, чтобы как следует рассмотреть.

Дэйзи проследила ее путь по залу, чувствуя сердцем, что женщина скорее всего на отдыхе, а это, так или иначе, исключало ее из числа возможных клиентов. Дэйзи все же не могла остановиться. Это как у львов, которых видят в документальных фильмах: мимо проходит антилопа, а лев поднимает голову и наблюдает за ее движениями, рассчитывая кратчайшую линию между собой и добычей. Пусть он не голоден, но при этом он все же лев, а то, что проходит мимо, — антилопа. Инстинкт превыше всего.

Ее сердце забилось чуть быстрее, когда показалось, что женщина направляется к столику, накрытому на одного, но успокоилось, когда она прошла мимо него и подошла к столику, сервированному на двоих. Женщина уселась, а вскоре в комнату вошел мужчина с тростью в кремовом пиджаке и последовал за ней.

Возможно, это к лучшему. Нельзя гадить в свое гнездо, так, кажется, говорят?

Принесли чай, и Дэйзи налила себе чашку, вдыхая густой ароматный пар. Смешанный чай, поняла Дэйзи: половина цейлонского, половина дарджилинга. Она разбиралась в чаях. За многие годы она приготовила немало чаев, в том числе собственный, особого производства.

Раздумывая над вариантами, Дэйзи тонким слоем намазала масло на тост и откусила маленький кусочек. На каком-то этапе ей придется нанести визит в агентство по недвижимости и договориться об аренде жилья в этом районе. В конце концов, не может же она вечно жить в гостинице. Хищнику нужна ловушка, а гостиница — слишком многолюдное место, слишком открытое. Проблема в том, что она мало знает город: где находятся лучшие районы для пенсионеров, где шумные гостиницы, где тихие и так далее. Обычной ее тактикой была покупка всех районных газет и штудирование их по нескольку раз, чтобы прочувствовать место, где она оказалась. Благодаря долгому опыту она знала, что отсортированные рекламные материалы и объявления дают большое количество полезной базовой информации. Среди них не в последнюю очередь отдел, посвященный грядущим похоронам и годовщинам смерти. В конце концов, с чего-то нужно начинать, а вдовы — легкая добыча.

Закончив с тостом, Дэйзи поднялась, чтобы уйти. Никто в ресторане не удосужился наблюдать за ней, и это ей всегда очень нравилось.

Погода за стенами гостиницы была теплой, несмотря на серое, затянутое тучами небо. Было время прилива, и море медленно наползало на береговую линию. Справа в воду вдавался мол — своего рода мост в никуда. Запахнув кардиган, Дэйзи повернула налево и пошла вдоль набережной. Эспланада впереди поворачивала в левую сторону, оставляя в поле видимости лишь ближайшие здания, бары и гостиницы и создавая впечатление, будто море бьется прямо в строения. Вдали берег снова изгибался и становился виден, переходя в холм, возвышающийся над городом, — собственно Нейз, получивший название, как она решила, от французского слова nez, означающего «нос», который холм действительно напоминал.

Она вдруг поняла, что повернула налево намеренно, словно шла в конкретное место, но когда проверила себя, сделала вывод, что на самом деле не знает, куда идет. Позавчера она подходила к гостинице с другой стороны и, выходя на вечернюю прогулку, повернула вправо, к станции. Сейчас же, когда она двигалась в неизвестном направлении, у нее возникло определенное ощущение, что в изгибе дороги есть что-то очень знакомое: что-то, что она хотела видеть, если бы знала, что это такое.

Несколько шагов, и ей откроется то, что находится дальше за поворотом. А там располагался городской сад: небольшая, обнесенная стеной зона на углу между эспланадой и тем, что, как она полагала, было Хай-стрит. Подойдя ближе, она увидела, что по периметру сада стоят лавочки и что он засажен рядами ярких цветов — маленький оазис спокойствия среди приморской суматохи.

Вместо того чтобы обогнуть угол и выйти на Хай-стрит, Дэйзи пошла через сад. Она опытным взглядом определяла растения, которые попадались на пути. По кирпичной стене ближайшего здания ползла вверх болотная мята, ее крошечные гроздья розового и белого цвета отделялись друг от друга длинными побегами. Рядом с ней Дэйзи заметила темно-красные с пятью лепестками цветы, которые тянулись к ней из шеренги дельфиниумов. Оба растения ядовиты, хотя эфирное масло пришлось бы извлекать в первую очередь из болотной мяты: хлопотливый процесс, с которым Дэйзи предпочла бы больше не связываться. В саду были и другие растения, но ее они интересовали меньше. Может, они и красивы, может, приятно пахнут, но от них нет практической пользы. Ими нельзя никого убить.

Это заставило ее вспомнить собственный сад. Она мимолетно улыбнулась, представив тайные ароматы и лоснящиеся цветы, которые она бросила. Когда она увезла Дэй… нет, это она была Дэйзи… когда она увезла тело и оставила его там, где никто не найдет, то воспользовалась возможностью поработать в своем саду, прополоть сорную траву, выросшую на перегное, и обрезать слишком поднявшуюся поросль. Это наполняло ее спокойствием. Это почему-то заставляло ее сосредоточиваться.

Пройдя сад, она пошла к дальнему концу Хай-стрит.

По обе стороны длинной улицы размещались различные магазины. Как оказалось, в каждом втором продавалось что-то, связанное с пляжем: купальные костюмы, полированные кусочки камня, надувные круги и матрасы, полотенца — все атрибуты проводимого у моря дня. Между магазинами для отдыхающих располагались заведения, которые, по ее мнению, можно найти в любом маленьком городке: газетные киоски и банки, цветочные и обувные магазины, кондитерские и мясные лавки — тот вид магазинов, который в некоторых крупных городах полностью вытеснен гипермаркетами и телефонной банковской службой, но сумел выжить в местах вроде этого: словно рачки, жмущиеся к скалам, когда прилив прогресса пытается смыть их в море.

Она заглянула в первый попавшийся газетный киоск и купила одну из трех местных газет, выставленных на самой нижней полке. В нескольких ярдах по Хай-стрит нашла еще один киоск и купила вторую местную газету. Покупку трех местных газет в одном киоске, вероятно, не сочли бы подозрительным поведением, но она не любила оставлять следы, даже если эти следы оставались только в памяти. Дэйзи предпочитала незамеченной скользить в сознании людей; всего лишь очередная старушонка, день за днем коротающая жизнь.

Чуть дальше по улице она обнаружила лавку «Смит». Там приобрела третью газету и сумела получить к ней пластиковый пакет. Теперь, когда в ее распоряжении все три газеты, нужно найти место, чтобы сесть и почитать их. В какой-то момент Дэйзи была готова развернуться и пойти назад в открытый ею городской сад, но поняла, что дурманящий запах болотной мяты будет отвлекать. Подойдет и какое-нибудь кафе.

Шагая дальше по Хай-стрит, Дэйзи обнаружила, что сворачивает в двери какого-то магазина, прежде чем поняла, что делает. Лишь почувствовав запах пригоревшего сахара, издаваемый сахарной ватой, она подняла голову и поняла, что это магазин подарков. Почему она подумала, что это кафе? С таинственной улыбкой Дэйзи сдала назад и пошла по улице, на этот раз внимательнее поглядывая по сторонам.

Она едва не прошла нужное место на другой стороне улицы. Это была часть здания, которое занимало все пространство от одного угла улицы до другого и было построено все из того же красного кирпича с теми же темно-желтыми украшениями. Здание раньше было почтамтом: контора еще существовала в одном крыле, а другое было превращено в изысканную кофейню с обещаниями печений и других кондитерских изделий, эспрессо и капуччино на черной доске, прибитой к красной кирпичной стене.

Она вошла в кофейню и осмотрелась. Здесь царил тот же дух старины, как и в ее гостинице: кружевные салфеточки на столах, выцветшие фотографии на стенах — все напоминало о прошлом, а не звало в будущее. Идеальное место, чтобы сидеть и читать. Она нашла свободный столик и уселась на стул. Выяснив из вставленного в плексиглас меню, что в действительности можно заказывать не только кофе, но и чай, она попросила официантку принести ей чайник, а затем развернула на столе первую газету, «Тендрин газет».

Пропустив заголовки, вскрывающие жульничество в городском совете и факты препятствования расследованию продаж спортивных площадок школ в округе, она сосредоточила внимание на последних страницах. Местные новости. Разумеется, есть и отдел коротких новостей. Одна из статей, озаглавленная «Взято молоко и пиво», сообщала о том, как воры пробрались в местный гараж, украли из холодильника бутылку молока и бутылку пива, выпили их и затем разбили бутылку из-под молока. Дэйзи решила, что в газете в полной мере высвечивается узко местнический подход к новостям. Мир может идти к экологической катастрофе, государства могут воевать, но пока работает хоть один местный корреспондент, ни одно дело об украденной бутылке молока не останется незамеченным. В другой заметке читателей уверяли, что лошадь, застрявшую в грязи, вытащили пожарные. Только на двадцать второй странице Дэйзи наткнулась на рубрику, озаглавленную «Местные новости», где перечислялись мероприятия разнообразных местных организаций вроде «Фуксия-клуба», «Бридж-клуба» и особенно заинтересовавшего ее «Клуба дружбы вдов». Любой член клуба, разумеется, по определению обязан знать там всех людей, однако Дэйзи понимала, что может без всяких трудностей подружиться с одной из вдов, отделить ее от «стада» и постепенно полностью завладеть ее жизнью. Остальные вдовы могут задаваться время от времени вопросом, что стало с их приятельницей, но они, вероятнее всего, будут делать лишь слабые попытки выяснить, в порядке ли она. Как только пару раз не будет ответа на телефонные звонки, как только им несколько раз не откроют дверь, они бросят это занятие. Такова человеческая природа.

На следующей странице перечислялись местные церкви и службы, и Дэйзи про себя отмечала их расположение и мероприятия, которые они проводят. Ей не хотелось вляпаться во что-нибудь евангелическое. Однако было приятно увидеть, что имеется немалое число методистских церквей. Импровизированная история, которую она изложила в поезде, ничем ей не угрожала.

Далее следовали три страницы уведомлений о смерти, и Дэйзи скрупулезно прочла все. Слова были фактически одни и те же, словно подобранные по небольшому количеству шаблонов, и она мысленно усмехнулась, высматривая в текстах различные эвфемизмы. «Отошел мирно». «Ушел неожиданно». «Покинул нас в расцвете сил». Смешно. В скольких сообщениях скрыты дни грязных, болезненных и недостойных корчей дорогих усопших? Сколько теплых воспоминаний скрывают невнимательность, грубость и даже убийства?

Принесли чай, с опозданием, и Дэйзи налила себе чашку, добавила молока и сделала глоток. Он перенастоялся. Девица наверняка оставила его где-нибудь и забыла. Куда катится мир? Если эта женщина будет такой беспечной, Дэйзи, возможно, в один прекрасный день вернется и подсыплет чего-нибудь в одну-две сахарницы, пока никто не видит: щепотку белого порошка, который не обнаружишь, когда он растворится в чае или кофе, но через несколько часов вызовет страшные конвульсии.

Она не станет этого делать, конечно. Это привлекло бы чересчур много внимания. Но помечтать приятно.

Дальше, до самого конца, «Газет» на десяти страницах публиковала рекламу недвижимости. Первые восемь страниц касались домов и квартир, выставленных на продажу, а две последние — недвижимости, сдаваемой в аренду. Она просмотрела их с той же тщательностью и с тем же чувством, с каким изучала уведомления о смерти. Текущий уровень арендной платы, похоже, составляет от пятисот до семисот фунтов в месяц: не те деньги, которые она хотела бы платить, но вполне могла бы себе позволить на время поиска подходящего дома. Какой-нибудь жилой дом. Дом, который в скором времени станет ее.

Наконец Дэйзи перешла к тематическим объявлениям. Она обожала читать эти колонки. Это походило на мимолетный взгляд сквозь занавески в чужую жизнь. Всего лишь мимолетный взгляд — его можно расценивать как угодно, когда проходишь мимо. Как понять: «Историк с генеалогическим деревом ищет женщину, чтобы создать новую ветвь и вместе пустить кое-какие корни»? Добьется ли он когда-нибудь желаемого? Не слишком ли много информации сообщает о себе «высокий, среднего сложения почтальон, владелец кота, который ищет достойную женщину»?

А потом — «веселая, живая дама, за пятьдесят, ищет компаньона и спутника для пеших прогулок и вечеринок в саду и т. д.». Выглядит многообещающе. Раз уж она дает объявление в газете, то, видимо, оставила клубы, церковь или другие способы, с помощью которых зрелая дама заводит друзей. И еще это означает, что женщина одинока. Дэйзи тщательно запомнила помещенный внизу колонки номер, на который нужно отвечать. Процесс ей был знаком: он варьировался немного, от города к городу. Номер будет предназначен для сообщений и должен принадлежать какой-нибудь уполномоченной газетой компании. Можно оставлять голосовые или текстовые сообщения. Что касается Дэйзи, то текстовые сообщения предпочтительнее: если ей понадобится выманить эту женщину на открытое место и заставить подружиться с ней, нужно будет ее как-то узнать. Придется назначить свидание в удобном месте, чтобы иметь возможность наблюдать издалека, когда женщина придет и станет тщетно ждать свою несбывшуюся любовь.

Несбывшаяся любовь. Эти слова заставили ее улыбнуться. У нее не было любви, ни несбывшейся, ни какой-то другой, как и намерений ее заводить, но она достаточно знала об отношениях между мужчиной и женщиной, чтобы составить убедительное текстовое послание.

Две оставшиеся газеты — «Лейстон рекордер» и «Уолтон энд Лейстон пост» — были того же поля ягоды, что и «Тендрин газет». Рассказ о завязшей в грязи лошади обнаружился в обеих, а вот информация об украденных бутылке молока и бутылке пива в «Рекордере» была, а в «Пост» отсутствовала. Дэйзи решила, что самой информативной из трех, видимо, является «Тендрин газет». Она уже дала ей несколько наводок.

Она оставила на столике достаточное количество денег за чай, но отсчитала всего несколько пенсов чаевых. Такое качество обслуживания не стоит поощрять.

Выйдя из кофейни, Дэйзи снова пошла направо по Хай-стрит — чтобы ознакомиться с этим районом и просто так. На другой стороне вдалеке виднелся бинго-холл, где прошлым вечером она впервые почуяла добычу. Характер магазинов между ней и бинго-холлом немного изменился: от продажи товаров для отдыхающих к большей утилитарности — парикмахерская, скобяные изделия и так далее. Дойдя до угла, на одной стороне была цветочная лавка, на другой — киоск «Информация для приезжих», она помедлила. Улица направо уводила от Хай-стрит в сторону от набережной и гостиницы Дэйзи, но она решила уступить искушению пройтись и посмотреть, что там находится.

Улица загибалась вправо, и, шагая по ней, в первые минуты Дэйзи видела по обеим сторонам лишь отгороженные друг от друга избитые непогодой дома. Промежутки между булыжниками брусчатки были заполнены песком, перенесенным сюда, как она предположила, ветром и дождем с берега.

Через несколько сотен ярдов дома на правой стороне уступили место довольно высокой земляной насыпи, покрытой травой и песком. Кое-где виднелись бетонные ступени. Они вели вверх по насыпи и таинственно исчезали на гребне.

Дальше улица резко обрывалась у ворот из проволочной сетки, где большими буквами было написано: «Лейстонский яхт-клуб», а ниже — мелко: «Только для членов».

Дэйзи сделала еще несколько шагов в сторону ворот. О яхт-клубе, возможно, было полезно узнать. По крайней мере это дает ей тему для общения. Она мало знала о судах, но была уверена, что может узнать. Несколько часов в компании с яхтсменкой или даже несколько часов в одной комнате с ней, и она будет вести себя и говорить так, словно всю жизнь провела под парусом.

Дэйзи повернула прочь от яхт-клуба и стала увлеченно смотреть на травянистую насыпь справа. Легкие под порывами ветра колебания травы на склоне напоминали медленное глубокое дыхание спящего зверя. Из-за насыпи до нее доносился крик чаек, который походил на детский плач. Этот звук непонятным образом ее нервировал: у нее никогда не было детей, она даже ни разу не испытывала прикосновения мужской руки, но что-то в этом крике будило в ней желание заплакать.

Ближайшие ступени находились всего в нескольких ярдах, и она с нарастающим волнением стала маленькими шажками подниматься по ним.

Когда ее голова поднялась над насыпью, первое, что Дэйзи увидела, — ряд домов вдали, а потом, когда добралась до верха, душа ее затрепетала — между нею и домами была гладь спокойной воды. Насыпь с другой стороны опускалась к бетонному причалу, а дальше за ним и до далекого берега была вода — ее поверхность была дымчато-серо-голубой.

Это оказалось пристанью для яхт. Их там были сотни: борта выкрашены в белый цвет, носы заострены и почему-то, на взгляд Дэйзи, казались хищными. Где-то поблизости должен быть канал или река, которые обеспечивают судам выход в Северное море. Сейчас они стоят спокойно в ожидании, когда придут хозяева, отвяжут их и поведут в бурный океан.

Дэйзи стала спускаться по ступеням с другой стороны к пристани: медленно, неохотно, словно что-то подталкивало ее вперед вопреки воле или удерживало от желанной цели.

Наклонившись, она увидела в воде отражение: очертание человека на фоне голубого неба — одна рука скатилась за перила, другая тянется, чтобы коснуться воды.

Но это не она.

Из воды на нее смотрела девушка с рыжими волосами, собранными в хвост, одетая в клетчатое платье. На груди пятно, словно от варенья или фруктового сока.

Или от крови.

Дэйзи с трудом поднялась на ноги и попятилась от края бетонного причала. Что бы она ни видела в воде, это обман зрения. Ошибка. Дэйзи не заметила прежде, но теперь для нее было очевидно, что бетон в одних местах раскрошился, в других потрескался, а разные цепи и кольца, вделанные в бетон, покрыты ярко-оранжевой ржавчиной. У лодок был жалкий вид; за безжалостно измятыми носами шли грязные борта, а снасти безвольно болтались.

Чайки над суденышками и между ними либо рискованно зависали, поймав крыльями ветер, либо качались на воде в надежде, что мимо проплывет кусочек пищи. Их крики родили в душе Дэйзи ужас. Она развернулась и быстро, как могла, побежала по ступеням вверх.

Переведя дух у подножия насыпи, она собрала волю в кулак и прошла несколько сот ярдов до Хай-стрит. Почему-то показалось, что она пересекла пространство между двумя мирами.

Дэйзи поискала взглядом библиотеку и обнаружила ее чуть дальше по улице — одноэтажное, построенное из песчаника здание. Когда дыхание успокоилось, она вошла внутрь.

В библиотеке было светло и просторно, она размещалась на двух уровнях, разделенных рампой. Дэйзи минут десять смотрела по сторонам, привыкая к интерьеру. Художественная литература в одном конце, прочая — в другом, в середине пространство для печально вездесущих терминалов Интернета и DVD. В наши дни книги для библиотек фактически стали второстепенным делом.

Дверь в дальней стене библиотеки выводила не назад на улицу, как она ожидала, а во дворик, пристроившийся между библиотекой и стоящим за ней зданием. Там были розы в горшках и живописно расставленные вокруг них скамейки. На них сидели несколько человек, читающих вынесенные из библиотеки книги.

Дэйзи моментально высмотрела трех женщин за шестьдесят, одиноко сидящих с книгами.

Она с наигранным безразличием вернулась в библиотеку и стала бродить вдоль книжных полок, пока не нашла книгу, озаглавленную «Лейстон-бай-Нейз: история города». Всегда недурно знать что-нибудь о месте, где собираешься жить. Дэйзи приходилось в свое время жить в нескольких безликих городках, и ей очень хотелось найти место, действительно имеющее собственную историю. Она вынесла книгу во дворик, нашла пустующую скамейку, села на нее и принялась читать, убедившись, что на лавочке достаточно места, чтобы здесь мог свободно устроиться кто-нибудь еще. Если повезет, можно будет завязать разговор. А если по-настоящему повезет, этот кто-нибудь может оказаться пожилой вдовой без друзей и круга общения.

Первые десять минут или около того Дэйзи обращала на книгу мало внимания. Ее больше интересовали приходящие во дворик и уходящие из него; мимолетные проявления вежливости, маленькие традиции, возникшие между завсегдатаями. Но вскоре, когда никто к ней не подсел, она увлеклась чтением.

Книгу написал местный историки, насколько она поняла, напечатал частным образом. Было нечто не совсем профессиональное в том, как выглядит гарнитура, в том, как обрезаны страницы. Автор, однако, разбирался в предмете, и стиль у него был неплохой. Дэйзи и в самом деле обнаружила, что ей становится интересно, каким образом побережье у Лейстона стало основным поставщиком щебня, используемого в строительной индустрии, и как местная станция превратилась в сортировочный узел для транспортировки камня в Лондон. Кто бы подумал?

Другие главы рассказывали о Лейстоне во время войны, а затем о расширении его как части района Тендрин-Хандредс. Похоже, история долгое время обходила город стороной; небольшим событиям придавалось огромное значение только потому, что, кроме них, мало что происходило. Разумеется, Дэйзи это уже знала: город, где кража бутылки молока и бутылки пива становится горячей темой для местной газеты, вряд ли оставит след в истории, и автору книги пришлось поскрести по сусекам, чтобы подыскать интересные истории.

По крайней мере Дэйзи так думала, пока не перевернула страницу и не обнаружила главу о громких преступлениях в районе Тендрин-Хандредс. В качестве иллюстрации там была воспроизведена фотография первой страницы какой-то газеты 1940-х годов. Заголовок простой — «Местная жительница в трагедии, связанной с убийством».

А под заголовком была помещена черно-белая фотография девушки, чье отражение она видела в воде у причала яхт-клуба.

Глава 8

Давным-давно, когда Марк Лэпсли еще не был главным детективом-инспектором, его кабинет представлял собой маленькую прямоугольную комнату в монолитном здании постройки 1950-х годов на окраине Челмсфорда, из которой открывался мрачный вид на парковку полицейского участка. В комнатке с оштукатуренными стенами, которые, это было заметно, постоянно перекрашивались в разные цвета, стены украшали треугольные куски скотча, пожелтевшего от времени, хотя плакаты и фотографии, которые на них крепились, давно отсутствовали. На опоясывающей помещение деревянной панели когда-то укрепили угловатые, усеянные заклепками, металлические короба для электропроводки и розеток; еще короба — на уровне пояса — для компьютерных кабелей добавили позднее. В здании не было кондиционеров, но полицейские и работающие там женщины быстро усвоили, какие окна нужно открывать, а какие — держать закрытыми для обеспечения в коридорах постоянного потока прохладного воздуха. Зимой Лэпсли держал на подоконнике пакеты с молоком. Женщина, приходившая с тележкой один раз в одиннадцать часов и во второй — в три, продавала липкие булочки с изюмом и перенастоявшийся чай. Другая женщина с тележкой приходила оба раза через полчаса после первой, чтобы забрать подносы и доставить новые почтовые поступления.

Теперь у Лэпсли стол на одиннадцатом этаже в просторном помещении офисного здания, получившего премию по архитектуре и построенного всего несколько лет назад в перепланированном центре города. В офисе у каждого на столе есть компьютер, почта теперь, что входящая, что исходящая, существует в виде электронных писем. Окна затянуты металлизированной пленкой для безопасности и энергетической эффективности, и их нельзя открыть. Никому не разрешается ничего клеить на стенах, а информационные доски раз в месяц очищаются от набивших оскомину старых материалов. Все электрические провода и кабели Интернета спрятаны под полом. То же самое с вентиляцией: небольшие вращающиеся вентиляторы, размещенные через каждые несколько ярдов, обеспечивают практически незаметный приток свежего воздуха. Кресла представляют собой последнее слово дизайна, похожи на черные скульптурные произведения: пластиковая обивка на железной раме дарит удобство и прохладу. В кафетерии, расположенном на цокольном этаже, продаются пирожные «безе» и миндальные круассаны по заметно выросшим ценам. На грифельной доске на стене эти выросшие цены указаны в сравнении с ценами на те же продукты в других, имеющихся поблизости, кафе-барах, при этом делается вывод, что кофе здесь достаточно дешев, чтобы был смысл идти за ним куда-то еще, если, конечно, не хочется просто прогуляться. Здесь же размещены спортзал, химчистка и парикмахерская.

А Лэпсли ненавидел это. Всей душой. Шум и гам тридцати офицеров и гражданских разных чинов, болтающих друг с другом и сами с собой, треплющихся по телефону, страшно раздражал. Для Лэпсли это означало в течение всего дня ощущать во рту вкус крови. По письму наблюдающего доктора помощнику начальника полиции Лэпсли было позволено пользоваться одной из «тихих» комнат — обычно выделяющихся для ведения конфиденциальных бесед — вместо кабинета, если ему требовался отдых. Остальное время он не вынимал из ушей затычки.

Правда, были и развлечения. Вскоре после переезда некоторые младшие офицеры сделали открытие: если одновременно закрыть весь ряд заглушек на расположенных в полу вентиляционных решетках, оставив открытой последнюю, то давление идущего оттуда воздуха вполне может задирать выше пояса юбки проходящих мимо женщин. Это их забавляло какое-то время, пока сверху не был спущен циркуляр, запрещающий подобные шутки.

И вот теперь он сидел в «тихой» комнате, вчитываясь в итоговый отчет доктора Катералл о вскрытии. Он преследовал ее несколько недель, чтобы уговорить побыстрее закончить эту работу, и она наконец со стенаниями сдалась.

Сомнений нет — Вайолет Чэмберс была убита. Неясна причина смерти — женщина точно отравлена, но еще оказалось, что она получила удар по затылку. И то и другое может быть фатальным совпадением, несмотря на то что земля под ногтями соответствует местному грунту, а это означает, что она была еще жива, когда ее бросили в лесу. Пальцы на правой руке отняты острым предметом с лезвиями вроде ножниц, но это сделано уже после смерти Вайолет Чэмберс и смерть от потери крови можно исключить.

Лэпсли отложил отчет о вскрытии и взял отчет об осмотре местности, где нашли труп. Анализ полиэтилена, в который он был завернут, мало что дал: продукт был массового производства, его могли приобрести в любом магазине «Сделай сам», а время и погода уничтожили все отпечатки пальцев, которые могли быть на нем. А на основе сложных расчетов, связанных с состоянием куколок насекомых и мха, было точно установлено, что тело пролежало там больше восьми, но меньше десяти месяцев, прежде чем было выдернуто из земли во время автомобильной аварии.

По-прежнему остаются два больших вопроса: кто ее убил и почему?

Краем глаза он заметил какое-то движение и повернулся. За стеклянной дверью «тихой» комнаты стояла Эмма Брэдбери. Она махала ему рукой. На ней был брючный костюм в мелкую полоску, который оттенял оранжевый пояс. Он жестом пригласил ее войти. Эмма толкнула дверь, и Лэпсли, когда из офисного помещения до него донесся гул голосов сослуживцев, моментально почувствовал вкус крови, будто он неожиданно прикусил язык.

— В чем дело, Эмма?

— Поручение от суперинтенданта, сэр. Он хочет, чтобы вы проинформировали его о том, как идет расследование. Он, видимо, пытался добраться до вас через помощницу, но вас не было на месте.

Соленый вкус крови стал ослабевать, уступая место лимону и грейпфруту. На какое-то мгновение оба вкуса смешались у него во рту: получилось нечто экзотическое вроде лемонграсса, только ощущение было гуще и сильнее.

Эмма закрыла за собой дверь.

— Значит, как идет расследование? По делу Вайолет Чэмберс?

— Да, сэр.

— Вроде бы дело для него мелковато, вам не кажется?

Эмма пожала плечами:

— Не мне судить. Да, вы просили проследить, куда идет арендная плата за дом Вайолет, сэр. Оказывается, она перечисляется на счет, открытый несколько лет назад на имя Дж. Чэмберса.

— Джека Чэмберса? — Он вспомнил это имя из разговора с пожилой парой, живущей напротив бывшего дома Вайолет. — Мужа Вайолет Чэмберс?

— Точно. По информации банка, когда он умер в 1984 году, она перевела счет на свое имя. И пользовалась им время от времени вплоть до смерти, как мы знаем, десять месяцев тому назад. Но странное дело, она и после этого пользуется счетом.

— Кто-нибудь снимает деньги со счета? Это наверняка укажет на то, что мотивом является воровство, но едва ли речь идет о куче денег. Сколько там… несколько сотен в неделю?

Эмма кивнула:

— Что-то вроде того, сэр. Мне известны случаи, когда убивали и за меньшее.

— В минутном порыве — да, однако здесь видны признаки чего-то, не связанного с минутным порывом. Чего-то продуманного. В голове не укладывается, чтобы кто-то стал так рисковать из-за нескольких сотен фунтов в неделю. Как снимаются деньги? Денежный автомат, пластиковая карточка или чек?

Эмма заглянула в листок, который держала в руке:

— Все суммы снимаются наличными через разные банкоматы в Лондоне, Эссексе, Норфолке и Хертфордшире. Насколько я могу судить, ни один автомат не использовался дважды.

Лэпсли откинулся на спинку кресла и провел рукой по волосам.

— Ладно, давайте суммируем то, что у нас есть. С местом преступления, где мы обнаружили тело, полный крах — вещественные доказательства за последние десять месяцев смыты, растащены или сдуты. С телом тоже — нам точно неизвестно, как она умерла, и нет никаких зацепок. Прошлое жертвы ничего не дает — ничто не способно указать на мотив убийства, за исключением ничтожной арендной платы. Единственное, что мы имеем, — женщину, которую видели при входе и выходе из дома перед смертью Вайолет Чэмберс и которая, может быть, ни в чем не виновна. Если не будем осмотрительны, рискуем несколько месяцев потратить на то, чтобы идти по следу какой-нибудь педикюрши. Итак, что остается? Куда двигаться от этой точки?

— Возьмем саму природу преступления. Яд — в основном женское оружие, а то, что он мог быть использован в виде пищи, указывает на домашнюю обстановку… Что-то случайное. Убийца знаком жертве, ему вполне доверяют, чтобы съесть кусок пирога или чего-то другого, что испек убийца.

— О'кей… это уже кое-что, с чем можно работать. Обойти дом за домом по соседству с жильем Вайолет Чэмберс. Опросить всех, не помнят ли они, чтобы у Вайолет был какой-нибудь постоянный посетитель в течение месяца или около того перед ее исчезновением. Расспросить в местных магазинах, не вспомнят ли там женщин, которые появлялись примерно в то время, а затем пропадали. Аптеки и винные лавки — вот с чего можно начать. Проверить также местную амбулаторию. Кем бы ни была эта женщина, она на каком-то этапе могла приводить Вайолет на прием к врачу. Или побывала там сама.

— Сделаю. Что-нибудь еще?

Лэпсли немного подумал.

— Да… проверьте нераскрытые дела, связанные с отравлением. Посмотрите, использовался ли раньше этот… колхицин. Шансов немного, но, может, повезет. Вряд ли это простое отравление, все здесь предусмотрено.

Эмма кивнула и вышла. Дверь захлопнулась за ней, и Лэпсли вновь остался отрезанным от офисного шума. От всякого шума, кроме собственного дыхания и шороха одежды при движениях. И если он будет сидеть очень тихо, то установится полная тишина.

Тишина. Благословенное состояние, которое он любил больше всего и которого так редко можно было достичь.

Когда Лэпсли рассказывал о синестезии, большинство людей либо не верили ему, либо их обуревало любопытство. Они спрашивали об ощущениях и сочувствовали, как могли, но никогда по-настоящему не понимали, даже доктора и психиатры. Они так и не поняли, каково это — быть постоянно атакуемым нежданными ощущениями. Постоянно попадать в засаду незапланированных приливов вкуса… приятного или отвратительного, но всегда непрошеного.

Как объяснить, что он не мог слушать радио, смотреть телевизор, никогда не был на спортивных соревнованиях или на концерте из страха, что случайный вкус во рту, спровоцированный неожиданным звуком, может вызвать рвоту? Как им сказать, что не можешь проводить вечера с приятелями в пабе, потому что шумная атмосфера похожа на вливающуюся в рот струю прогорклого сала, которое перебивает вкус пива, виски и всего остального, чем ты пытаешься его заглушить? За отстраненность и неучастие ни в чем он приобрел в полиции репутацию нелюдимого человека. А на самом деле Лэпсли просто не в состоянии быть другим. Он не может ни в чем участвовать. У него ощущение, что он медленно сходит с ума.

Даже питаться вне дома было трудно. Когда он и Соня только начали встречаться, то пытались изредка куда-нибудь выбираться, чтобы пообедать, однако вынуждены были искать рестораны, где не было музыки. Но даже там тихие разговоры других людей приправляли все блюда, от закусок до кофе, привкусом крови. Какое бы основное блюдо он ни заказывал, мясо всегда по вкусу казалось сырым. Через какое-то время они вовсе перестали есть вне дома, за исключением дней рождения Сони, и тогда Лэпсли специально готовил себя к неприятному вечеру. И положа руку на сердце, это было просто нечестно по отношению к ней.

И не только к ней. С течением времени Лэпсли понял, что ест все более простую пищу из-за того, что жизнь на работе была трясиной из не гармонирующих друг с другом вкусов. Верхом роскоши для него было сидеть в тихом доме и есть рис или макароны.

Тихий дом. Дом без жены и детей.

Соня попыталась понять. Сама не любительница выходить из дома — работа медсестры занимала большую часть ее времени, а отдых почти все остальное, — она ценила согласие между ними. Они подолгу гуляли в лесу. Он читал, тихо сидя в кресле, а она вышивала гарусом по канве или разгадывала кроссворды.

Островок покоя и умиротворения просуществовал точно до того момента, когда Соня неожиданно забеременела. Двойней.

Лэпсли отчаянно любил своих детей. И еще он их ненавидел. Вернее, ненавидел постоянный шум: визг, когда они были маленькими, и крики и ссоры, когда они подросли. Затычки в ушах помогали, работа в офисе допоздна и долгие прогулки в одиночку помогали еще больше, но это лишь увеличивало нагрузку на Соню, которая должна была одна следить за детьми и домом. Мало-помалу он обнаружил, что теряет с ними связь, глядя со стороны, как они справляются без него.

Теперь он уже не помнил, кто — он или Соня — предложил разъехаться. Оба, видимо, думали об этом, и когда один поднял эту тему, почти мимоходом, другой ухватился за нее. Они назвали это «пробным проживанием раздельно». И, как многие из временных решений, оно постепенно становилось постоянным, и не было признаков того, что «раздельное проживание» когда-нибудь закончится. Они все еще поддерживали контакт, но все больше отдалялись друг от друга. Не по его вине и не по ее — они просто расходились в разные стороны.

Лэпсли вздохнул. Лучше пойти выяснить, чего хочет суперинтендант. Он выбрал такой путь к его кабинету, одному из нескольких настоящих кабинетов во всем здании, который позволял пройти мимо минимального числа людей. «Кабинет» — это громко сказано. В действительности просто часть офисного, как это называется, «этажного пространства», отделенная панелями из матового стекла, — но по крайней мере хоть что-то. Когда он подошел к кабинету, личная помощница суперинтенданта хмурилась.

— Я пытаюсь связаться с вами, — буркнула она.

— Виноват, — пробормотал он. — Закрутился.

— У него кое-кто есть, но через минуту он освободится.

Лэпсли отошел от стола и направился к висящей поблизости доске объявлений. Приготовившись ждать, пробежался взглядом по профсоюзным уведомлениям, напоминаниям по пожарной безопасности и карточкам с предложениями аренды комнат и химчистки.

«Нынче столько информации, — подумал он. — Повсюду столько всего предлагается прочитать. Как обычный человек может удержать в голове всю эту информацию и не свихнуться?»

Неожиданный шум заставил его обернуться. Суперинтендант Роуз, стоя в дверях кабинета, прощался с двумя мужчинами. Обоим где-то к сорока, оба с короткими стрижками и в черных костюмах в мелкую полоску. Суперинтендант, как всегда, при полном параде.

Мужчины пошли прочь, а суперинтендант наклонился, чтобы перекинуться парой слов с помощницей. Когда мужчины проходили мимо Лэпсли, один из них слегка повернул голову. Лэпсли скосил глаза, и их взгляды встретились — и оба словно натолкнулись на преграду. Мужчина чуть приподнял брови, непроизвольно, будто узнал Лэпсли. Потом он ушел, а Лэпсли остался, мысленно направившись в противоположном направлении от того, куда направлялось его тело. Когда же он вновь сосредоточил внимание на том, куда двигалось его тело, суперинтендант уже вернулся в кабинет. Помощница жестом пригласила его войти.

— Десять минут, потом он должен ехать на другую встречу.

Лэпсли постучал и вошел. Суперинтендант сидел за столом и поправлял стопку бумаг. Стол был установлен так, что окно кабинета находилось справа и падающий из него свет льстиво румянил одну сторону его лица, а другую делал похожей на резкую грубую чеканку. Его лицо однажды было точно, но жестоко описано одним молодым детективом-сержантом как сумка с гаечными ключами. Он был на несколько лет старше Лэпсли, этот покрытый боевыми шрамами ветеран полицейской политики и подковерной борьбы, невзирая на процветающие здесь предубеждения и кумовство, дослужившийся до относительно высоких позиций. Вопреки тому, что Роуз был боссом и явно готовился на очередное повышение, он нравился Лэпсли.

— Марк, спасибо, что заскочил.

— Как я понимаю, вы хотите последнюю информацию по делу Вайолет Чэмберс, сэр?

Взгляд Роуза нырнул к стопке исписанных бумаг перед ним. Все были написаны от руки. Лэпсли часто доводилось видеть, как Роуз делает похожие записи на встречах — эдакая фиксация разговора, чтобы не забыть потом, нечто среднее между личным протоколом и потоком сознания. Эти записи были сделаны во время только что закончившейся встречи? А если так, то зачем он теперь заглядывает в них?

— Это та женщина, чье тело нашли в лесу? В сильно разложившемся состоянии?

— Именно она.

— Медэксперт смог установить причину смерти?

— Это скорее гадание на кофейной гуще, — ответил Лэпсли, передвинувшись к окну и глядя на окружающий пейзаж из офисных зданий и видную с одной стороны между двумя зданиями частичку улицы. — Ее отравили. Но еще оглушили ударом по затылку. Видимо, будет невозможно установить, что именно стало причиной смерти.

— Но это убийство?

— Либо так, либо это самое изощренное самоубийство на моей практике.

Лэпсли перевел взгляд на парковку внизу. Ему был виден его собственный автомобиль, припаркованный сбоку. Там было слишком много «мондео», чтобы определить, где оставила машину Эмма. Он слышал, как суперинтендант по ходу делает записи.

— Есть подозреваемые?

— Пока нет. Мы закончили обработку места преступления… или по крайней мере места, где был найден труп. Еще предстоит установить, была ли она там убита. В данный момент мы проверяем подноготную Вайолет Чэмберс на предмет, нет ли чего-то в ее прошлом, что могло бы пролить свет на ее убийство.

Далеко внизу два человека вышли из здания. Они направлялись к парковочным местам, предназначенным для посетителей.

— Ты считаешь, есть реальный шанс найти виновного?

Лэпсли пожал плечами:

— Пока рано говорить, сэр. У нас еще есть над чем работать, если вы это имеете в виду. Пока что.

Двое на парковке разделились и подходили с разных сторон к какой-то черной машине. Оттуда, где стоял Лэпсли, трудно было определить, но это мог быть «лексус».

Скрип ручки на мгновение смолк.

— Я вот тут думал… Если шансы на успех в этом деле небольшие, может, спустить расследование на тормозах? Сконцентрироваться на чем-нибудь еще, где ты с большей вероятностью доведешь дело до ареста.

Когда машина внизу тронулась и выехала с парковочной площадки, Лэпсли повернулся и посмотрел в глаза суперинтенданту Роузу:

— Вы предлагаете замять это дело, сэр?

— Я бы ни за что не предложил замять, Марк. Просто спрашиваю: правильно ли мы распределили наши приоритеты?

— Думаю, говорить об этом рано.

Лэпсли понимал, что уклоняется от ответа. Во рту появился странный вкус: что-то напоминающее мускатный орех, хотя он не мог определить точно. Лэпсли раньше доводилось сталкиваться с этим вкусом. Обычно он возникал во время допроса, когда какой-нибудь воришка лгал ему про алиби или пытался убедить, что «БМВ» последней модификации, куда он пытался забраться в три часа ночи, ему дал на время друг, чье имя он временно забыл. Это был вкус лжи или по меньшей мере лукавства. Когда кто-то говорит одно, чтобы не сказать другого. Но для чего суперинтенданту Роузу лукавить?

— Через несколько дней я смогу доложить свое мнение относительно реальных перспектив расследования, — ответил Лэпсли.

Роуз кивнул.

— Мне кажется, мы отвлекаем на эту проблему слишком много сил. — Он поджал губы. — Это давнишнее дело, да и улик крайне мало. Возможно, мы сократим бригаду.

— Бригада, — процедил Лэпсли, — это один главный детектив-инспектор, которого вытащили из отпуска по болезни, и один детектив-сержант, у которой проблемы с дисциплиной. Если вам захочется заменить Эмму Брэдбери на Мэри из кафетерия, едва ли получится намного более дееспособная бригада.

— Очень хорошо. — Роуз избегал взгляда Лэпсли. — Пусть все остается как есть. Пока. — Отложив ручку, он откинулся в своем новомодном кресле и с легкой улыбкой посмотрел на Лэпсли: — Мы оба прошли длинный путь, разве не так, Марк?

— Со времен килнбургского отдела уголовных расследований, еще в восьмидесятые годы? С тех ночей, когда мы занимались арестами наркодельцов и складских банд и гудели по три дня напролет? Теперь кажется, это было в другом мире.

— Удивляюсь, как ты держишься… особенно с твоими проблемами. Ты не думал о досрочной отставке?

Лэпсли пожал плечами:

— Кто не думал об этом в нашем возрасте? Глядя, как солнце в десятый раз за месяц встает из-за твоего стола. Обнаружив, что запрет на сверхурочную работу означает, что все потраченное тобой время ничего не стоит. И понимая, что твоих особых… проблем… недостаточно, чтобы получить пенсию, но хватит, чтобы затормозиться на карьерной лестнице. Эта мысль не раз приходила мне в голову.

— Так для чего здесь торчать?

Лэпсли, вздохнув, снова стал смотреть в окно.

— А куда мне идти? — скорее себя, чем Роуза, спросил он. — Чем же мне заняться? Я буду всего лишь еще одним отставным копом, которых повсюду навалом. У меня не хватило духу устроиться в бизнесе консультантом по безопасности или возглавить отдел расследований в крупном банке. Я коп, сэр. Это то, чем я занимаюсь. Это все, что я умею.

— А как насчет…

— Сони? Она не вернется. Дети тоже.

На этот раз не звук, а воспоминание о звуке наполнило его рот вкусом ванилина. Воспоминание о детях, которые обзывают друг друга, кричат, играя в салки вокруг машины. Воспоминание о том, как они бегают по лесу, их голоса разносятся повсюду ветром. Воспоминание о том, как они плачут, упав и оцарапав колено, и смеются, пытаясь ловить птиц на лужайке. Странно, как время может останавливаться на некоторых мгновениях, перематывая их в памяти, как пленку, то вперед, то назад. Для Лэпсли дети навсегда остались именно такими. Он не помнил, как они выглядели, когда родились или когда ползали на четвереньках. И несмотря на редкие визиты и фотографии, которые присылала Соня, ему было трудно ухватить, как они выглядят сейчас. Вот их лица в те дни, когда они играли в саду и бегали по лесу, он запомнит навсегда.

— Жаль.

— Да уж, — тяжело вздохнул он. — Да уж.

— Если я чем-то могу помочь…

Лэпсли кивнул:

— Спасибо, что предложил. А ты-то как? Твоя звезда все еще на подъеме? Тебе по-прежнему удается держаться на скользком столбе?

Роуз улыбнулся и на мгновение помолодел и стал похож на того, каким был в Килбурне много лет назад.

— Я обдумываю варианты, — рассудительно заявил он. — На столе предложение от Агентства по серьезным проявлениям организованной преступности возглавить отдел по борьбе с терроризмом. Кроме того, я слышал, что сколачивается группа для контроля безопасности лондонских Олимпийских игр. И то и другое мне бы подошло.

— С повышением, разумеется.

— Разумеется. На скользком столбе есть только два направления — вверх и вниз. Оставаться на месте не получится. — Роуз посмотрел на него и прищурился, что могло быть прелюдией и улыбки, и хмурой озабоченности. — Давай как-нибудь на днях пообедаем. Нам нужно поговорить о будущем. Твоем будущем. Я попрошу помощницу все организовать.

Он перевел взгляд на записи, лежащие перед ним, и начал писать. Это знак окончания разговора. Лэпсли еще раз взглянул в окно и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Он ощущал некоторую взвешенность, отстраненность от окружающего мира.

В приемной он остановился у стола помощницы.

— Те двое, что вышли перед тем, как я вошел… Могу поклясться, что узнал одного из них. Думаю, мы были вместе на курсах в Сэндридже. Кто они?

Помощница заглянула в компьютер.

— Это посетители из министерства юстиции. Мистер Гехерти и мистер Уилмингтон. Который из них ваш друг?

— Я не говорил, что он мне друг, — пробормотал Лэпсли. — Спасибо за помощь.

Гехерти. Вряд ли очень много людей с такой фамилией работает в министерстве юстиции. Если, конечно, он оттуда.

Возвратившись за свой стол и поморщившись от появившегося во рту солоноватого привкуса крови из-за висящего в воздухе гула голосов, Лэпсли нашел у себя в компьютере номер телефона новых офисов министерства юстиции в Лондоне и набрал его.

— Доброе утро, — произнес он, когда ему ответили. — Соедините, пожалуйста, с мистером Гехерти.

На несколько секунд воцарилась тишина, пока принявшая звонок дама, видимо, сверялась с экраном своего компьютера. Лэпсли вдруг подумалось: на самом ли деле она сидит в здании министерства юстиции? Или находится на телефонной станции в Мумбаи, возможно, или в Нью-Дели и посмеивается за ленчем над странными именами людей в Англии.

— Боюсь, там никто не отвечает, — послышался голос телефонистки. — Дать вам голосовую почту мистера Гехерти или хотите поговорить с кем-нибудь еще?

— На самом деле, — сказал Лэпсли, — мне нужно направить ему кое-что по почте. Не могли бы вы подтвердить мне его должность и департамент?

— Да, конечно. Мартин Гехерти, заместитель директора, ПРЗ. Вам нужен полный адрес?

— Этого достаточно, — сказал Лэпсли. — Я знаю, где он находится.

«ПРЗ? Что это значит? — начал размышлять Лэпсли. — Если допустить, что черный „лексус“ на парковке и черный „лексус“, который был на месте обнаружения тела Вайолет Чэмберс, одна и та же машина (это допущение потребует доказательств), а также предположить, что двое мужчин, вышедшие из кабинета суперинтенданта Роуза, — это те же люди, что сели в „лексус“ на парковке (опять же с этим можно работать, однако потребуется подтвердить этот факт), то, похоже, ведется параллельное расследование. Но что могло заинтересовать министерство юстиции, и особенно ПРЗ, что бы это ни было, в убийстве пожилой дамы? И почему суперинтендант Роуз пытается потихоньку отодвинуть меня от дела — сначала спросив, не слишком ли я загружен работой, чтобы нужным образом вести расследование, затем предложив досрочную отставку и попытавшись отобрать Эмму Брэдбери? Если Роуз хочет дело замять, почему просто не приказал это сделать?

Возможно, потому что тогда пришлось бы раскрыть причины. А он не может это сделать».

Шум становился невыносимым, и Лэпсли направился в «тихую» комнату, надеясь, что во время его отсутствия никто не забрался туда немного покемарить. По пятницам после обеда было особенно плохо: однажды он застал там трех офицеров, которые пытались проспаться после выпивки за ленчем, — один развалился в кресле, другой растянулся на его столе, а третий свернулся калачиком под столом.

К счастью, это был его день. Комната пока была пуста.

Он захлопнул дверь и откинулся на спинку кресла, давая тишине растечься вокруг себя. Его дыхание — он и не заметил, что оно стало учащенным, — выровнялось.

Лэпсли поймал себя на том, что мыслями возвращается к моргу и к вопросу, был ли посторонний, имевший намерения покопаться в папках доктора Катералл. Он не рассказал об этом Эмме Брэдбери. Хотя она какое-то время находилась одна в кабинете доктора Катералл и, по любой теоретической выкладке, была потенциальным подозреваемым, Лэпсли сразу же исключил ее: во-первых, она полицейский офицер, во-вторых, он знал ее и, в-третьих, у нее не было явного мотива. Теперь, заподозрив, что его непосредственный начальник знает о деле больше, чем должен, а потому вполне мог потребовать от детектива-сержанта тайком поработать на него, Лэпсли парадоксальным образом стал доверять Эмме еще больше. Если суперинтендант Роуз замешан в деле, то и незнакомцы из министерства юстиции тоже, а значит, скорее они, чем она, рылись в тех папках. Похоже, это они были на месте обнаружения трупа.

В голову пришла тревожная мысль. Находились ли они там, когда тело было обнаружено? А вот это невозможно, точно. Скорее всего они каким-то образом получили информацию от местной полиции или прибывших на место газетчиков. Но тогда что заставило их приехать? Они что, появляются при каждой автомобильной аварии, которая происходит в том районе? Или реагируют только когда обнаруживается труп пожилой женщины?

Лэпсли подумал: может, рассказать Эмме о том, что происходит? И она наковыряет что-нибудь об этих таинственных незнакомцах. Но что-то остановило его. Ему нужна информация, но интуиция подсказывала, что ее надо добывать не по обычным каналам. Достав из кармана мобильник, он стал просматривать список телефонов. Наконец нашел имя и номер, о которых думал, что они никогда больше не понадобятся, но на всякий случай не стал стирать.

— Дом Макгинли, — отозвался голос, от которого на языке появился неуместный, но знакомый вкус вроде жевательной резинки с привкусом семги.

— Макгинли? Это Марк Лэпсли.

— Мистер Лэпсли. Давненько не встречались.

— Пятнадцать лет. Вероятно, я сейчас выгляжу как вы тогда.

Макгинли рассмеялся. Этот звук в свое время мог очистить от посетителей бар.

— Обычно копы напоминают о себе, только если я их в чем-то надул. А мне помнится, мы с вами расстались по-честному.

— Тогда вам сегодня повезло, — отозвался Лэпсли. — Мне нужна ваша помощь. Мы можем встретиться?

— Ах, я думал, что этот день никогда не настанет. В среду… как всегда, пивнушка на Темзе. Вы помните.

— Пытаюсь забыть, но не получается. Хорошо… пусть будет среда.

Телефон замолчал, и Лэпсли некоторое время смотрел на него. Вот уж действительно голос из прошлого. Доминик Макгинли в 1970-х годах был легендой. Он контролировал практически весь наркорынок, крышевал большую часть Северного Лондона, под ним была вся проституция от Северной Кольцевой до Вестминстера, от дороги А5 слева до А10 справа. Лэпсли, как и немногие другие полицейские, пытался накопать что-либо на него, но Макгинли всегда оказывался на расстоянии нескольких шагов от преступлений. Было невозможно хоть что-то ему пришить.

И вот теперь Лэпсли понадобилась его помощь. Забавно, как все оборачивается.

Глава 9

Что Дэйзи Уилсон пропускала, читая местные газеты, которые описывали события в районе Тендрин-Хандредс, так это страницы об искусстве. Только ближе к вечеру, сидя на прогулочной площадке, глядя на серые волны и пытаясь вспомнить, где видела лицо девушки из книги, она вспомнила. Достала из сумки «Газет» и начала просматривать, пока не нашла то, что искала. Помимо обычных, на грани приличий шоу, стареющие теледивы, которые должны вызывать совсем не те эмоции, возле Клэктона был театр, где ставились настоящие спектакли. Культурное времяпрепровождение. Если ее прежний опыт — несколько жертв назад — чего-то стоил, то знакомства в театре должны быть вполне хороши. Даже если избегать пар и компаний, останется приличный выбор женщин, у которых достаточно денег, чтобы позволить себе билет в театр, но которым не с кем общаться по вечерам. Идеально!

Из расписания, приобретенного в киоске с информацией для приезжих, Дэйзи узнала, что в шесть часов вечера от Лейстона есть автобус, который доставит ее в Клэктон как раз к началу спектакля. К счастью, она взяла с собой кое-какую одежду, достаточно официальную для похода в театр и при этом довольно простую, чтобы не доставить проблем с поездкой в автобусе на побережье поздним вечером.

Вернувшись в гостиницу, Дэйзи приняла душ и немного подкрасилась: не настолько, чтобы бросаться в глаза, а просто для большей правдоподобности рассказа, который собиралась кому-нибудь скормить, — что она изысканна, но без шика, что у нее водятся деньги, но нет подруг. Зеркальное отображение человека, которого она ищет. Людей, как она заметила, частенько влечет к себе подобным.

Платье, которое она вытащила из чемодана, было черным, но не траурным. С пояском, колготками и пальто вполне прилично. Дэйзи попыталась вспомнить, откуда оно взялось. Она точно его не покупала — Дэйзи старалась по возможности ничего не покупать. Оно принадлежало Элайс Коннелл? Джейн Уинтерботтом? Дэйзи пробовала вспомнить их лица, но все, что возникало перед мысленным взором, была их одежда и собственное лицо. Нет, Элайс была выше ее, а Джейн — намного толще. Может, это кто-то еще, до Элайс? Дэйзи смутно помнила женщину из Лидса, умершую медленной смертью после того, как она несколько недель добавляла ей в еду натертую кору тиса. Она казалась совершенно здоровой, Дэйзи даже собиралась переключиться на другое растение, а потом вдруг умерла, видимо, от сердечного приступа. Дэйзи надеялась, что ее сердце было ослаблено действием коры тиса. Если бы оказалось, что она умерла от естественных причин, это было бы бессмысленной тратой времени и сил.

Как же звали ту женщину? Еще одна Джейн? Она действительно не могла вспомнить.

Ну и ладно. К платью Дэйзи выбрала вполне симпатичные бусы, которые, как она помнила, принадлежали Вайолет Чэмберс, когда-то давным-давно. Они прекрасно подходят к платью. К тому моменту как она закончила одеваться, уже нужно было выходить.

Когда она вышла из гостиницы, был почти вечер. Пирс оживал: кричащую краску и обветшалость деревянных сооружений, видные при свете дня, теперь скрывал свет лампочек вдоль темного массива пирса, словно сверкающие капли воды на нитях паутины. Еще Дэйзи слышала музыку — непрерывный гипнотизирующий ритм, отражающийся от домов странным контрапунктом. Как люди могут здесь жить, вечер за вечером, при таком шуме?

Автобус пришел вовремя, поездка по извилистым загородным дорогам мимо безымянных деревушек оказалась достаточно долгой, и Дэйзи задремала. Автобус был полупустой. Многие пассажиры, вероятно, ехали в Клэктон на спектакль. Дэйзи намеренно не стала запоминать никого из них. Это еще успеется.

Дэйзи частенько посматривала в окно, но из-за подступающей темноты она все чаще видела там свое отражение. И по мере того как погружалась в задумчивость, ее отражение время от времени становилось отражением одной из женщин, чье место в жизни заняла она. Один раз, когда она выглянула в окно, женщина, смотревшая на нее из стекла, была более субтильна, чем она, и в очках. Дейдр… Дейдр как-то там?.. В другой раз она встретилась взглядом с прежней Дэйзи Уилсон, ее глаза словно глубоко спрятались в припухших веках, седые волосы собраны на затылке в замысловатую прическу, которую она некогда носила с такой гордостью. А однажды, когда Дэйзи открыла глаза и посмотрела в темное зеркало окна, на нее взглянула молодая девушка. Рыжеволосая, в платье с цветами, грудь которого испачкана чем-то темным, влажным и жутким.

Дэйзи, вздрогнув, проснулась. Сердце колотилось так, будто готовилось выпрыгнуть из груди. Дэйзи глубоко втянула в себя воздух, и ей пришлось приложить усилие, чтобы он прошел через ком в горле. Постепенно сердцебиение нормализовалось.

Дэйзи знала эту девушку. Ей было знакомо лицо, даже платье… Но что-то было в девушке такое, о чем она не хотела думать. Когда увидела ее фотографию в библиотеке, то захлопнула книгу и ушла. Теперь она намеренно концентрировала внимание на огоньках за окном, пытаясь стереть из памяти все следы этой девушки.

Автобус подъезжал к Клэктону. Огни здесь были ярче, чем в Лейстоне, музыка громче и все как-то более насыщенно. Если Лейстон казался робким, ушедшим на покой братом, то Кпэктон выглядел старшей, общительной и довольно взбалмошной сестрой.

Встав в очередь из нескольких пожилых пассажиров, Дэйзи вышла из автобуса и обнаружила, что находится неподалеку от театра. Она посмотрела на фасад и поняла, что даже не поинтересовалась, какой спектакль будет этим вечером. И теперь, взглянув на вывеску, непроизвольно хихикнула.

«Мышьяк и старые кружева».

В точку. Идеально в точку.

Люди, входящие в театр, похоже, были по большей части примерно ее возраста, и в своем платье и пальто она не выделялась из общей массы. Дэйзи направилась к билетной кассе. Ей удалось купить билет на балкон. Она знала, что самая лакомая для нее категория людей размещается на балконе.

Усевшись на свое место всего за несколько минут до того, как занавес должен был подняться, она стала осматриваться. Театр был заполнен примерно наполовину, и неподалеку от себя она уже приглядела несколько неплохих вариантов. Лучше подождать до антракта и посмотреть, что получится.

Актеры играли хорошо, декорации убедительно воспроизводили старенький пансионат 1950-х годов, но Дэйзи вскоре почувствовала, что не концентрируется на постановке. Она не узнавала ни одного актера — несомненно, они были хорошо известны по телевизионным «мыльным операм» или по чему-то подобного рода, но Дэйзи редко смотрела телевизор. Они носились по сцене, смеша зрителей историей о двух пожилых дамах, которые убивали одиноких гостей-мужчин, заезжающих в их дом, и зарывали их в подвале, однако Дэйзи находила, что все это слишком неумно и маловероятно.

Через два ряда, чуть левее от нее, сидела довольно полная седая женщина. Место слева пустовало, справа было занято мужчиной. Он моложе и смотрит в другую сторону, отметила Дэйзи. На шее седой дамы красовался шелковый шарфик. Она была поглощена пьесой, а Дэйзи по мере развития действия на сцене все больше была поглощена ею. Не спускала с нее глаз, впитывая в себя изгиб ее шеи, форму уха, то, как посверкивают серьги. Дэйзи ощутила, как у нее сильнее забилось сердце: вот такие постановки она любила.

Дождавшись антракта, Дэйзи быстро протолкалась по проходу и постаралась сделать так, чтобы в очереди в бар оказаться немного впереди той женщины. Она хотела, чтобы ее увидели. Всегда лучше, когда первый шаг делает добыча, а не хищник.

Дэйзи купила себе маленькую порцию джина с тоником по грабительской цене, потом присела у ближайшего окна, убедившись, что у ее столика есть второй стул. В баре было слишком тепло, чтобы он казался уютным, но снаружи залетал прохладный ветерок, несущий от находящейся неподалеку набережной едва заметный аромат сахарной ваты и горячего масла. Она изобразила на лице спокойную отрешенность и стала рассеянно смотреть в окно.

— Простите, это место занято?

Она повернула голову. Женщина, которую она выбрала в качестве дичи, стояла возле стула.

— Нет, я… нет. Пожалуйста, располагайтесь.

Женщина присела. У нее в руке был стаканчик белого вина. Сквозь запах, долетающий с улицы, Дэйзи лишь слегка различала ее духи.

— Меня зовут Сильвия… Сильвия Макдоналд. Вам нравится постановка?

— Она очень хороша. Да, очень хороша, — ответила Дэйзи. — Я не часто выбираюсь из дома, и мне очень нравится театр.

— Мне тоже. Я подумала, что актеры играют великолепно.

— Да и сам театр такой милый.

— Да. И так удобно расположен.

— Вы живете недалеко отсюда? — спросила Дэйзи.

— Я живу в Лейстоне, — отозвалась женщина. — Я сегодня приехала на машине. Оставила ее чуть дальше по улице.

— Дэйзи. Дэйзи Уилсон.

Они подняли свои стаканчики и улыбнулись друг другу.

— Мой муж обожал театр, — несколько секунд спустя проговорила Сильвия.

Дэйзи посмотрела по сторонам:

— Он где-то…

— В прошлом месяце исполнилось девять лет, как я потеряла его.

— Мне ужасно жаль.

— А вы?

— Ах! — произнесла Дэйзи. — Я так и не вышла замуж. Был однажды мужчина, но… — Она замолчала, давая Сильвии возможность самой додумать конец. — Я только что переехала в Лейстон, — добавила она. — Это такое тихое место.

— К тому же оно может быть довольно красивым, — подхватила Сильвия.

Антракт закончился. Дэйзи поняла: у нее всего несколько секунд, чтобы сделать свой ход.

— Еще тут может быть так одиноко. — Она вздохнула. — Когда никого не знаешь… — Она посмотрела в окно, заставив фразу повиснуть в воздухе.

— Быть может, вы не откажетесь посидеть за чашечкой чая, — предложила Сильвия. — Давайте что-нибудь придумаем, когда закончится спектакль. И могу я предложить подбросить вас домой?

Дэйзи допила свой напиток, чувствуя, что стаканчик немного дрожит в руке. Значит, началось: долгий танец дружбы, привязанности, а в конце — смерть. У нее было такое ощущение, словно она стоит на самом краю длинного склона. Один шаг, один шажок, и уже ничего нельзя будет изменить.

— Это было бы прекрасно, — сказала она.

Дэйзи едва обращала внимание на то, что дальше происходило на сцене. Она прокручивала в голове свою постановку: отрабатывала роль, пока текст и настроение не стали идеальными; выбирала различные места для сцен, пока не нашла те, что больше всего соответствовали настроению, которое она хотела создать.

После окончания спектакля они болтали по дороге к машине Сильвии, еще больше болтали, пока ехали. К тому времени, когда они добрались до станции, где Дэйзи попросила ее высадить, женщины договорились встретиться на следующий день в кофейне у почты — единственной, которую Дэйзи знала, хотя не собиралась в этом признаваться. В тот вечер она отправилась спать, охваченная возбуждением, и спала как мертвая.

На следующее утро Дэйзи проснулась рано. Ей предстояло многое сделать. Быстро позавтракав, она ходила по городу, пока не нашла агентство по недвижимости, которое отвечало ее критериям: не самое блестящее, но и не самое захудалое. Оно приютилось в переулке и обслуживало местную публику, а не отпускников, желающих снять квартиру на лето.

Дэйзи точно знала, что хочет, и вежливо отклоняла все, что ей предлагалось, до тех пор пока занимающийся с нею молодой человек не показал фотографию дома, который находился неподалеку от города, у холма. Построенный в старом стиле, с маленьким садом позади и страстоцветом, обвившим столбы крыльца и поднимающимся вверх до окна второго этажа, этот дом был тем, что она искала. Второй этаж занимала девушка-иностранка, которая училась в местном колледже. Первый этаж был свободен, и в него можно было въезжать немедленно. Глядя на фотографию, Дэйзи решила, что это идеальная паутина для «мухи», которую она ловит. Воспользовавшись бумагами, где был указан старый адрес Дэйзи Уилсон в качестве подтверждения личности, она получила набор ключей и сама отправилась посмотреть квартиру, хотя молодой человек предлагал отвезти ее туда на машине. Едва ли это имело значение.

Квартира была немного мала для нее: гостиная, спальня и кухня-столовая. По крайней мере там был маленький зимний сад, который делал квартиру не столь тесной. Зная, что не собирается жить здесь долго, если все пойдет по плану, Дэйзи вернулась в агентство и внесла задаток. В гостинице еще предстояло жить неделю или больше, так что было время приобрести кое-какую мебель и обустроиться так, словно она уже довольно долго обитает в этой квартире. А пока ей придется все устраивать так, чтобы ее приглашали к Сильвии, а не наоборот.

По дороге от агентства Дэйзи отметила для себя три магазина, где продавали подержанную мебель и могли доставить ее покупателю. Ей нужны были вещи, которые выглядели как бывшие в употреблении. Вещи, которые она вполне могла привезти с собой откуда-то еще.

В тот же день Дэйзи и Сильвия встретились за чашкой кофе. Они проболтали полтора часа о несущественном: о вчерашней постановке, о погоде, о том, как мил этот город. Ближе к окончанию встречи Сильвия рассказала Дэйзи о муже и о том, что он пятнадцать лет, пока рак не свел его в могилу, был добровольцем-спасателем. Ее глаза блестели от слез. Дэйзи рискнула слегка погладить ее по руке и предложить свой платок. В свою очередь, Дэйзи поведала, что почти три десятка лет проработала медицинской сестрой и что из-за работы ей так и не удалось найти кого-нибудь, чтобы устроить свою жизнь. Используя главным образом эпизоды из своей легенды о том, что привело ее в Лейстон, Дэйзи рассказала Сильвии, что ее сестра заболела и она приехала ухаживать за ней в последние дни. Это был просчитанный риск, и Сильвия действительно спросила, как зовут сестру, а Дэйзи объяснила, что сестра многие годы болела и редко выходила из дома. Сильвию, как показалось, ее объяснение удовлетворило.

Сильвия настояла на том, чтобы заплатить за кофе и пирожные. Она воспользовалась карточкой, что несказанно обрадовало Дэйзи. Это означало, что у Сильвии водятся деньги. И что она еще перспективнее, чем Дэйзи подумала сначала. Они расстались по-дружески, обменявшись адресами, после того как Сильвия пригласила Дэйзи на послезавтра на чай.

Вернувшись в гостиницу, Дэйзи села за рабочий стол у окна и достала из кармана чек с данными по остатку суммы на карточке, который осторожно вытащила из сумочки Сильвии, когда та отошла в дамскую комнату перед уходом из кофейни. На чистом листе бумаги она принялась копировать подпись Сильвии — сначала медленно, затем все быстрее и быстрее…

В тот вечер Дэйзи захотелось попраздновать. Вместо того чтобы поесть в гостинице, она отправилась в город и нашла небольшой ресторанчик, где рекламировали местные морепродукты. Дэйзи заказала креветки в чесночном соусе с чипсами и стала ими наслаждаться. И больше того, она наслаждалась тем, что ей не нужно наблюдать за окружающими на тот случай, если вдруг появится возможная жертва. Она ее уже нашла. И теперь надо только с ней разобраться.

На следующее утро она предупредила портье, что собирается в конце недели съезжать. Оставшуюся часть дня она ходила по магазинам подержанных вещей на Хай-стрит, заказывала мебель и покупала старинные безделушки, ножи и вилки, тарелки и чашки, которые переправила на новую квартиру в сумке на колесиках, приобретенной за пять фунтов в магазине с благотворительными скидками.

К вечеру Дэйзи проголодалась, но, вместо того чтобы поискать, где поесть, она обнаружила, что вновь шагает в сторону причала для яхт. Что-то в безмятежности водной глади успокоило ее накануне, и ей опять хотелось испытать то чувство. Дэйзи понадобилось всего несколько минут, чтобы найти дорогу. Она медленно взобралась по узким бетонным ступеням, ощутив, что это ей стоит больших усилий, чем за день до того. Оказавшись наверху, она застыла в предвкушении увидеть водный простор.

Его там не было. Вместо него Дэйзи оказалась перед неровным пространством, покрытым зеленовато-серым илом. Она спустилась по ступеням с другой стороны насыпи, пытаясь сообразить, что случилось. Время отлива? Перемена была слишком резкой, чтобы произойти в столь короткое время, но она сочла это единственным объяснением.

Лодки, так спокойно покачивающиеся в воде накануне, теперь вкривь и вкось стояли на илистом дне, их мачты торчали под самыми невероятными углами. Между ними вышагивали чайки, поклевывая мокрое дно. Дэйзи вдруг почувствовала сильный запах рыбы, из-за чего ее нос непроизвольно наморщился.

Она подошла к краю бетонной пристани и посмотрела на ил. Солнце спекло отдельные места в твердую корку, покрытую трещинами, в которых поблескивала неприятная сырость. Ржавые консервные банки, бутылки, трубы и непонятные, с острыми краями предметы торчали из ила, словно часть чего-то большого, зарытого внизу, но пытающегося выбраться на берег. Крошечные насекомые роились над влажной поверхностью в поисках места, где можно отложить яйца. Было трудно поверить, что нечто столь неприятное могло быть скрыто такой красотой, нечто столь отвратительное на вид и на запах могло находиться под чистой и сверкающей поверхностью воды.

Дэйзи повернулась, чтобы уйти. Ее не покидало ощущение грязи, словно она испачкалась. Не надо больше приходить сюда во время отлива.

В ту ночь Дэйзи опять приснилась девушка с рыжими волосами. Она с самого начала плохо спала, постоянно вздрагивая в полусне от далекого грохота электрокаров на пирсе и песен и криков подростков, гуляющих по набережной. Постепенно, по мере того как закрывали свои двери пабы и клубы и пирс пустел, в ее комнате становилось тише и она проваливалась в глубокое забытье, как ржавая консервная банка, которая вязнет в иле. К полуночи она уже ничего не ощущала.

Во сне Дэйзи находилась в столовой, где главным предметом был большой стол красного дерева. Перед каждым стулом были расстелены салфетки под приборы: с пробковым основанием и ламинированным изображением растений на лицевой стороне. В комнате было темно, если не считать канделябра на столе, но у Дэйзи возникло ощущение занавесей в темноте: мягких, бархатных, спадающих складками на пол, приглушающих все звуки.

Дэйзи сидела во главе стола. На ее салфетке был изображен рододендроновый куст. Повернув голову влево — медленным, словно под водой, движением, как всегда бывает во сне, — она увидела, что на салфетке там нарисован куст азалии. Справа от нее красовался горный лавр.

— Ты знала, — произнес детский голос с другого конца стола, — что мед от пчел, которые собирают пыльцу с рододендроновых кустов, по-настоящему ядовит? Мне кажется, я прочла об этом в какой-то книге.

Дэйзи подняла голову. Напротив нее сидела девочка лет восьми. С рыжими волосами и в ярком платье. Она примостилась на стуле из красного дерева и казалась крошечной.

— Как тебя зовут? — спросила Дэйзи.

— Не помню, — ответила девочка. — А тебя?

Дэйзи покачала головой:

— Я тоже не помню. Где мы?

— В моем тайном месте. Тебе здесь нравится?

— Не знаю, моя дорогая. Я не могу как следует его разглядеть. Что мы здесь делаем?

— Пьем чай. Мы всегда здесь пьем чай.

Без особого удивления Дэйзи заметила, что на салфетке перед девочкой теперь стояли чайник и две чашки на блюдцах: маленькие чашки, маленькие блюдца, которые больше подошли бы для кукольного домика, чем для людей. С преувеличенной осторожностью девочка наполнила чашки коричневой жидкостью, затем сползла со стула, взяла одну чашку на блюдце и понесла вокруг стола к тому месту, где сидела Дэйзи.

— Он изумителен, — сказала она, ставя чашку. — Я заварила его сама.

— А из чего ты его сделала, моя дорогая? — спросила Дэйзи, когда девочка вернулась на свое место.

— Сахар и травы всем по нраву, — отозвалась девочка. — Я всегда так завариваю. Тебе придется выпить.

— Мне не особенно хочется пить.

— Однако придется. — Это был не столько приказ, сколько констатация факта.

Дэйзи ощутила, как рука тянется к чашке. Она пыталась остановить ее, но пальцы обхватили теплый фарфор и поднесли чашку к губам.

— Я действительно не думаю…

— Однако придется. Это игра.

Дэйзи почувствовала, как пар от чая оседает влагой на ее верхней губе. Она ощущала запах чего-то горького и неприятного.

— Что это?

— А ты не знаешь? — Девочка ухмыльнулась.

Она чувствовала чашку у себя в руке, ощущала, как жар от нее передается коже.

— Это… знакомый запах.

— Это росло у тебя в саду. Ты делала напиток из ягод. Разве не помнишь? Садовник называл это «белладонна».

Чашка наклонилась, и жидкость струйкой потекла Дэйзи в рот. Она пыталась выплюнуть ее, но сила, управляющая рукой, заставила ее глотать снова и снова.

— Кролики это едят, — поджав губы, пробормотала девочка, — и на них не действует. Но если ты съешь кролика, то можешь отравиться.

Дэйзи почувствовала во рту жжение, хотя чай был не очень горячим. На языке и губах появились волдыри, на лбу внезапно выступил пот.

— Говорят, ведьмы пили белладонну, когда по ночам собирались на шабаш. Это заставляло их думать, будто они летают. Моя мама говорит, ведьм не бывает, но я знаю, что они есть.

Руки Дэйзи поставили чашку на стол и сами собой сложились на коленях, однако пальцы дрожали, а ладони были влажными.

— Римские матроны использовали белладонну в косметических целях, чтобы придать коже молочную белизну. — Девочка подалась на своем стуле вперед, обхватила себя руками и стала пристально смотреть на Дэйзи. — Твоя кожа сейчас выглядит по-настоящему белой, но я не думаю, что это от косметики. Скорее всего действует белладонна.

Руки совершенно онемели, комната начала расплываться и бледнеть. Дэйзи видела лишь контуры девочки, но из-за того, что все в глазах утратило резкость, ее симпатичное личико превратилось в череп, рыжеволосый череп, уставившийся на Дэйзи с сумасшедшей улыбкой.

— Какие ощущения? — крикнула девочка. — Какие ощущения?

Дэйзи резко села на постели. Какое-то мгновение она еще чувствовала волдыри во рту и усиливающееся жжение в горле, но простыни под ее сжатыми в кулаки руками были прохладными и где-то за окном волны с шуршанием накатывались на песок.

Это был сон. Всего лишь сон.

На следующее утро, чтобы собраться, Дэйзи потребовалось больше времени, чем обычно. Она чувствовала себя старой и уставшей. Что-то в этом городе высасывало из нее силы: словно приезд сюда разбудил старых призраков и ей придется постараться успокоить их, если она собирается как-то продвинуться с Сильвией.

Утро Дэйзи потратила на бесцельное шатание вокруг гостиницы и по городу, а после ленча отправилась на такси к дому Сильвии. Она уже определила, где он находится, по приобретенной в киоске «Информация для приезжих» — этот киоск оказывался очень даже полезным для нее — карте города и знала, что могла бы сесть на автобус, который остановится в десяти минутах ходьбы, но ей хотелось приехать свежей. И кроме того, это создаст впечатление, что она привыкла путешествовать с определенным комфортом, что, вероятно, будет хорошо воспринято Сильвией.

Дом находился возле вершины холма, выдающегося в море, к северу от города, и был частью усадьбы, построенной, по оценке Дэйзи, в 1930-х годах. Он имел хорошие пропорции и был просторным. Построенный из красного кирпича, с гаражом и маленьким круглым оконцем над передней дверью, дом был отгорожен от соседей и стоял в стороне от улицы. Когда Дэйзи вышла из такси и расплатилась с водителем, она с трудом могла оторвать от него взгляд. Из всех домов, в которых она когда-либо жила или намеревалась жить, этот был лучшим. Ей понравится быть здесь, когда она устранит с пути Сильвию.

Сильвия ожидала у передней двери.

— Такси, — сказала она. — Какая расточительность!

— Я не могла даже подумать об автобусе, — отозвалась Дэйзи, проследовав в дом за Сильвией. — Какое милое у вас здесь гнездышко!

— Хотите осмотреть дом?

Сильвия с гордостью провела Дэйзи по своему жилищу. Дом содержался в безупречном порядке, и там, видимо, были комнаты, в которые Сильвия больше не заглядывала. Кухня была громадной, а из хозяйской спальни открывался вид на море. Идеальный дом!

Ну, не совсем идеальный. Ни один из предметов мебели или осветительных приборов не потянет больше (в лучшем случае) нескольких тысяч фунтов. А вот за сам дом, когда он надоест Дэйзи, можно выручить солидную пачку денег.

Погода была довольно теплой, и чай вынесли в сад. Сильвия содержала его в прекрасном состоянии, и они потратили некоторое время на обсуждение различных цветов. Дэйзи особо восхищалась живой изгородью из бирючины и вьюнками, которые оплели всю тыльную часть дома.

Удобно устроившись на стуле в саду, Дэйзи, как бы невзначай, перевела разговор в нужное ей русло.

— Здесь, похоже, очень тихо. У вас, должно быть, хорошие соседи.

— В действительности я редко вижу их, — призналась Сильвия. — С одной стороны живет семья: они много ездят, и мы редко разговариваем. Мужчина с другой стороны работает водителем автобуса. Он живет очень тихо.

— А другие? С другой стороны улицы?

— Многие новенькие, вселились в течение последних нескольких лет. Сейчас такое происходит повсюду. Бывало, раньше ходили друг к другу, помогали, пили вместе чай, просили взаймы сахар или молоко. Теперь люди живут замкнуто. Это печально.

— Действительно, — кивнула Дэйзи. — Всем нужны друзья. В противном случае жизнь может показаться ужасно одинокой.

Они немного поболтали о переменах, которые видели в своей жизни, и о том, что люди сегодня кажутся не такими внимательными, как двадцать лет назад. Изменилась сама природа общества, и они чувствовали, что стали частью прошлого.

Беседа перешла на другие темы. Дэйзи отважилась рассказать о своих варикозных венах и о том, как порой из-за них трудно ходить.

— Уж я-то знаю, — подхватила Сильвия. — Мне заменили одну бедренную кость десять лет назад, а другую — через год после этого. Я готова спорить, что хирурги поставили мне одну кость короче другой, но они и слушать ничего не желают. «Это мне приходится на них ходить, — говорила я им, — и в некоторые дни у меня такое чувство, что я хожу кругами», но они не желают понимать. Говорят, это невозможно. — Ее лицо сморщилось. — Порой ночью я с этими костями просто не могу удобно устроиться. Мне кажется, после того как они мне их поставили, я ни разу хорошо не спала.

— Вам следует что-нибудь попить для сна, — сказала Дэйзи, ощущая, что подход нащупан: так кошка иногда чувствует мышь, даже не видя ее.

— Ах! — проговорила Сильвия. — Мне противна сама мысль о болеутоляющих средствах.

— Я скорее имела в виду что-нибудь травяное, — как бы между прочим заметила Дэйзи. — Может быть, какой-нибудь настой на травах. Я могла бы вам приготовить. Если хотите.

— Ох, Дэйзи, — с благодарностью воскликнула Сильвия, — вы просто убиваете меня своей добротой!

Глава 10

Марк Лэпсли однажды прочел стихотворение, когда выискивал в Интернете людей, страдающих синестезией. На сайте, где оно было опубликовано, с гордостью заявлялось, что синестезией страдают многие художники, поэты и музыканты, хотя затем признавалось, что это, возможно, потому, что они с большей вероятностью замечают и даже используют в своих целях симптомы своей болезни. Стихотворение было написано французским писателем XIX века Бодлером, и оно засело у Лэпсли в голове. Там в немногих словах выражалось то, чего он хотел добиться в жизни, — ощущение красоты и величия, которое синестезия, видимо, может дать.

Есть ароматы, что свежи, как кожа младенца,
Сладки, как гобой, зелены, как прерии.
И другие: порочные, пряные и ликующие,
В которых намешано много всего,
Здесь амбра и мускус, бальзам и ладан,
Воспевающие восторги души и чувств.

Он вспомнил это стихотворение во время долгой езды под серым небом раннего утра из своего коттеджа в Саффрон-Уолден в больницу в пригороде Брейнтри, где временами консультировался у невропатолога. Восторги души и чувств. Если бы он чувствовал также, как, видимо, чувствовал Бодлер…

Между тем Бодлер был сифилитиком и пристрастился к опиуму, да еще имел проблемы с выпивкой, поэтому Лэпсли в душе оправдывал себя за то, что не принимает его утверждения слишком серьезно.

Лэпсли припарковал машину у больницы и прошел через главный вход. Костюму он предпочел хлопчатобумажные брюки, однотонную рубашку и кожаную куртку. Он взял отгул для посещения больницы и затем собирался встретиться со старым приятелем.

Атриум был высоким и просторным, с кадками, в которых росли папоротники, с нежно журчащими фонтанами в центре и расставленными повсюду каменными скамьями. Пройдя через двойные двери в боковой стене атриума, он тут же оказался в собственно больнице: лабиринте угловатых коридоров, где стоял запах дезинфицирующих средств, а стены и линолеум были за десятки лет потерты и поцарапаны больничными каталками. Прежнее здание больницы было скрыто за новым массивным фасадом точно так же, как дамы во времена Бодлера скрывали свои траченные оспой лица под слежавшимися слоями макияжа.

Несколько человек ожидали приема у невропатолога. Лэпсли сел и стал вместе с ними ждать назначенного ему времени, стараясь не ставить диагноз окружающим. В конце концов, у него отгул, он не на службе.

Он точно рассчитал время приезда, и через пять минут его вызвали. Помещение, где проводился прием, было маленьким, безликим, с белыми стенами, больничной каталкой, со столом и компьютером на нем и с парой стульев. Это мог быть кабинет любого врача в любой больнице или клинике в любом месте страны.

Молодой человек за столом был ему не знаком. Когда Лэпсли вошел, он считывал информацию с компьютера и, не отрывая глаз от экрана, протянул руку:

— Привет. Я доктор Консидайн. Похоже, я вас прежде не видел, не так ли?

— Марк Лэпсли. — Он потряс руку доктора и сел. — Последние лет десять я наблюдался у доктора Ломбарди.

— Доктор Ломбарди вышел на пенсию полгода назад. Очень умный человек. Большая потеря для больницы. — Он снова посмотрел в компьютер. — Насколько я понимаю, у вас синестезия. У нас немного случаев синестезии. Частота возникновения этого заболевания варьируется между шестью случаями на миллион и тремя на сотню, в зависимости оттого, насколько широко обозначить границы, но большинство заболевших либо не знают, что имеют его, либо считают, что оно есть у всех. Видимо, вы относитесь к той небольшой части людей, на которых синестезия воздействует достаточно сильно, чтобы создавать проблемы в повседневной жизни. Когда вы были здесь в последний раз?

— Год назад.

— За это время в вашем состоянии произошли какие-нибудь изменения — оно стало лучше или хуже?

— Оно на том же уровне.

— Гм-м… — Он побарабанил пальцами по столу. — Полагаю, доктор Ломбарди говорил вам, что от синестезии излечиться невозможно? С этим вам просто придется жить.

Лэпсли кивнул:

— Говорил. Мы решили, что мне стоит появляться примерно раз в год, чтобы проверить, не произошло ли каких-либо серьезных прорывов в исследованиях.

Доктор Консидайн покачал головой:

— Насколько мне известно, нет. Это по-прежнему большая загадка. Мы знаем, например, из снимков мозга, сделанных методом магнитного резонанса, что люди с синестезией вроде вас демонстрируют формы активности, отличные от нормальных — за неимением лучшего слова — людей, и мы все еще пытаемся установить, что означают эти отличия. Это пока загадка.

— Загадка, которая бьет по моей карьере и личной жизни, — с горечью произнес Лэпсли. — Легко сказать «нет способа лечения», но вам-то с этим не жить. Я застопорился в росте по службе, потому что не могу нормально общаться, как это делают другие. Я отделился от семьи, потому что мне невыносим постоянный вкус во рту, когда родные рядом со мной. Я не могу смотреть телевизор, ходить в кино или на концерт из боязни, что меня неожиданно вырвет. Сопливые яичные желтки и мелоподобные таблетки против повышенной кислотности достаточно неприятны, но внезапно подступившая к горлу тошнота или протухшая вода из канализации могут испортить вам весь вечер.

— Я понимаю. — Доктор сделал несколько заметок в лежащем перед ним блокноте. — И простите меня за вопрос, но нет ли в этом другой стороны? Не приносит ли синестезия что-то положительное?

— У меня очень хорошая память на людей… подозреваю, причина в том, что я ассоциирую их голоса с определенными вкусовыми ощущениями.

— Это заставляет меня поинтересоваться: мой голос имеет какой-либо вкус?

Лэпсли рассмеялся:

— Вы удивитесь, как много людей задают мне этот вопрос, когда узнают о моей проблеме. Нет. Не все звуки вызывают вкусовые ощущения. Не знаю, связано ли это с высотой звука, тембром или чем-то другим. Некоторые голоса рождают вкус, но ваш — нет. Простите.

— Что-нибудь еще? Еще что-то положительное?

Лэпсли несколько секунд подумал.

— Непонятным образом, — признался он, — я обычно знаю, когда мне лгут. Возникает необычный вкус. Сухой и острый, но не как у карри. Больше похожий на мускатный орех. Это прежде помогало мне расследовать преступления.

Брови Консидайна поползли вверх.

— Я работаю в полиции, — заметив это, сказал Лэпсли.

Консидайн нахмурился.

— Я еще в состоянии понять, что звуки могут быть неверно интерпретированы где-то в мозгу в виде вкусовых ощущений, — сказал он, — но ложь — не звук, она должна быть связана с содержанием, значением того, что говорится. Это уже натяжка.

— Вот как я это объясняю, — проговорил Лэпсли. — Когда человек лжет, в голосе появляется определенное напряжение, которое почти незаметно меняет его звучание. Я каким-то образом улавливаю это напряжение и ощущаю его на вкус.

— Полагаю, вас просили принять участие в исследовательских проектах? Институты по всей стране все больше начинают интересоваться синестезией.

— Меня просят, и я иногда участвую в опытах, но обычно получается, что я выступаю в роли лабораторной крысы. Я хочу понять и научиться управлять своей проблемой, но все дело в том, что большинство ученых хотят чего-то другого. Они хотят использовать синестезию в качестве окна, через которое можно смотреть на то, как функционирует мозг.

Консидайн кивнул:

— Сочувствую. В психиатрии есть техники, при помощи которых можно управлять наплывами ощущений. Лечение по методу когнитивного поведения, например, способно помочь ослабить связь между стимулятором вроде определенного звука и привычной реакцией на него. Вкусы могут сохраниться, а реакция организма может измениться. Если хотите, могу рекомендовать вас врачу.

Лечение. Лэпсли покачал головой. Это не для него.

— Спасибо, — проговорил он, — но мне кажется, проблема глубже. Изменение способа мышления ее не решит.

— Тогда вам просто придется с этим жить.

— Спасибо за время, которое вы мне уделили.

— Приезжайте в следующем году, — сказал доктор Консидайн, когда Лэпсли поднялся, чтобы уходить. — Кто знает? Может, к тому времени мы узнаем, что такое синестезия и как с ней бороться.

— Кто знает… — уходя, повторил Лэпсли.

Пока он находился в больнице, прошел дождь. Озерца воды скопились у обочин тротуаров и в углублениях на дороге. Выехав с территории больницы, Лэпсли направил машину к трассе А120, но голосок в подсознании напомнил, что он находится не очень далеко от того места в лесу за Фолкборном, где было найдено тело Вайолет Чэмберс. Вместо того чтобы ехать с круга налево, он резко свернул направо и быстро напечатал новую цель на спутниковом навигаторе. Он точно не знал зачем, но ему захотелось еще раз осмотреть местность. Он чувствовал, что хочет взглянуть на нее днем, а не ранним утром. Увидеть, когда вокруг больше никого нет, а не когда повсюду толкутся полицейские и криминалисты.

Он дал свободу мыслям, пытался анализировать, почему ему захотелось посвятить остаток своего отгула расследованию преступления. Что-то в нем не удовлетворяло. Что-то необычное. За долгие годы он расследовал много убийств и привык к ним, к тому, как все выглядит и как пахнет, к причинам и мотивам; но это выбивалось из обычных рамок. Частью оно было слишком манерным, слишком подготовленным. Отравление — это не преступление на почве аффекта, а тщательно спланированное действие. Но ведь был удар по затылку и тот факт, что тело, возможно, еще живого человека было закопано в лесу. Это говорит о спешке, о том, что убийца паниковал и торопился избавиться от тела. Эти два обстоятельства не укладываются в общую канву.

Если только…

Если только убийце не помешали в тот момент, когда он собирался закопать тело. Возможно, он выбрал место, где от него можно избавиться, не боясь быть замеченным, но по пути что-то случилось. Яд сработал не так, как нужно, предполагаемый труп вдруг ожил. Лэпсли почувствовал, как ускорился пульс, а мысли плотным роем гудят в голове. Убийца (или, скорее, пока нападающий) сворачивает на пустынную дорогу, чтобы завершить работу быстрым ударом по затылку имеющимся под рукой орудием — гаечным ключом или чем-то еще. Но почему не продолжить путь, раз жертва мертва? Зачем закапывать тело именно там?

Возникла помеха? Кто-то увидел припаркованную у обочины машину и подъехал посмотреть, не нужна ли убийце помощь? Убийце пришлось оставить тело на месте, чтобы устранить помеху?

Над головой висели темные, пропитанные дождем тучи, но в стороне виднелось голубое небо. Косые лучи солнца освещали местность, заставляя ее излучать на темном фоне странное золотое сияние. Это походило скорее на театральную декорацию, чем на реальную местность.

Через полчаса он ехал по той же окруженной деревьями дороге, где уже был несколько недель назад. Дождь промыл воздух от пыли, и листья, казалось, загорались неестественным светом, когда на них попадал луч солнца. Лэпсли стал притормаживать, подъезжая к изгибу дороги, где произошла авария, свернул и остановился под деревьями; шины глубоко сели в фунт.

Лэпсли вышел из машины и немного постоял, вдыхая землистую влажность воздуха. Криминалистическая бригада, перед тем как уехать, все прибрала. От ее присутствия не осталось ничего, кроме вытоптанного клочка земли, где стояла их палатка, и маленьких обрывков желтой ленты.

Повернувшись, Лэпсли посмотрел вдоль дороги, по которой только что подъехал. Если он не ошибается — а это на тот момент была не столько версия, сколько гипотеза, — убийца ехал по этой дороге, намереваясь где-то закопать свою жертву. По какой-то причине он остановился, а жертва, которая была не совсем мертва, воспользовалась шансом, чтобы попытаться бежать. Быстрый удар по затылку, и жертва действительно мертва. Убийца завернул ее в пленку и оставил здесь, а не поехал туда, где на самом деле планировал избавиться от тела.

Первый вопрос: почему убийца остановил машину? Возможны варианты: либо жертва стала проявлять признаки жизни и нужно было заняться ею немедленно, либо здесь уже было что-то, заставившее убийцу остановиться, либо в машине выявилась неисправность. Теперь: какой из этих вариантов наиболее вероятен? Если жертва показала признаки жизни, когда убийца вел машину, то он мог остановиться и сильным ударом завершить дело, но зачем закапывать тело здесь? Почему не продолжить поездку к месту, где изначально планировалось ее закопать? Вычеркнем эту мысль. Если на дороге что-то было — какая-нибудь сломавшаяся машина, например, — то для чего было останавливаться? Или если убийца был вынужден остановиться — например, полиция установила кордон, — то почему нужно было закапывать тело, когда вокруг люди? Опять же почему было не продолжить путь? Чем больше Лэпсли думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что в машине убийцы обнаружилась поломка.

Внутренним взором он видел, как разворачивалось действие на этом живописном отрезке окутанной туманом дороги. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, едет одинокая машина. Прокол шины, возможно, или пар из радиатора. Машина тут же останавливается. Водитель — расплывчатая фигура — выходит и рассматривает шину или открывает капот, в зависимости от характера повреждения. Оказавшись вне поля его зрения, открывается задняя дверца. Оттуда кто-то выползает, пытаясь добраться до спасительной тени деревьев. Водитель видит это и идет через папоротник следом. Поднимает сук с земли, делает один-два резких взмаха… Водитель возвращается к машине и без особой охоты звонит в техпомощь. До ее приезда водитель достает из багажника машины рулон полиэтиленовой пленки, заворачивает в него тело и старательно забрасывает листьями папоротника и землей, чтобы его не увидели. А затем ждет приезда бригады от Автомобильной ассоциации или какой-нибудь ремонтной компании.

Имеет смысл. Конечно, это всего лишь предположение, но оно имеет смысл. А значит, вопрос в следующем: какие улики тут могут подтвердить или опровергнуть его?

Лэпсли вытащил из куртки мобильник и нажал кнопку.

— Эмма Брэдбери, — сказал он, и телефон стал искать в памяти ее номер. Через несколько секунд она ответила:

— Сэр? А я думала, вы в отгуле.

— Так и есть. Стало скучно. Эмма, мне нужно, чтобы вы для меня кое-что сделали. Я на том месте, где нашли труп. Я хочу, чтобы вы выяснили: вдруг какие-нибудь авторемонтные компании или механики получали вызов сюда к сломанной машине, скажем, девять — одиннадцать месяцев назад. Проверьте также в полиции: у них может оказаться запись о каком-нибудь происшествии. Отзвоните, когда будет информация.

— Будет сделано. А что все это…

Лэпсли отключил ее на полуслове. Он почему-то опасался, что если будет рассказывать свою версию — свою гипотезу, — то она превратится в пыль и Эмма посмеется над ним. Он подождет ее звонка с конкретной информацией, той или иной, прежде чем рассказать о том, что думает. А пока решил прогуляться по лесу.

Прелые листья пружинили под ногами. Растительность вокруг слегка потрескивала, подсыхая после дождя, иногда в кустарнике возникало мельтешение, когда там пробегала какая-нибудь птица или лисица, однако запах влажных листьев, поднимающийся от земли, перекрывал любой другой вкус, который мог появиться у Лэпсли во рту. В кустах не было ни тропок, ни дорожек. Он ловил себя на том, что осторожно переступает через поваленные деревья, обходит кусты боярышника, чтобы как-то пройти вперед.

Через некоторое время он уже не видел ни дороги, ни своей машины. Он мог находиться и в самой чаще леса, и на опушке, и если не проявит осторожности, то так и будет идти, пока действительно не окажется в самой чаще. Было невозможно определять направление, и хотя Лэпсли пытался запоминать форму деревьев, в конце концов обнаружил, что все они выглядят одинаково, как две капли воды.

Говорят, города имеют свое лицо, и он за время работы в Лондоне детективом узнал излишества столицы — старой крашеной шлюхи, которой пока удается снимать клиентов. А вот у леса было совершенно другое лицо. В нем что-то бесконечное во времени и темное. Оно видело убийство Вайолет Чэмберс, и ему было наплевать, как и на сотни, тысячи, миллионы смертей, свидетелем которых оно было за тысячелетия.

Сделав над собой усилие, Лэпсли повернул назад и, как мог, пошел по своим следам. Вон то дерево на краю впадины, его корни обнажены дождями и животными — он уверен, что видел его прежде, когда шел в глубь леса. Вон тот паразит-галл, обхвативший ствол дуба, — он точно узнал его. И через десять минут он вышел к своей машине.

Вдруг зазвонил мобильник: первый концерт Бруха для скрипки и взрыв вкуса шоколада.

— Сэр? Это Эмма. Я обзвонила все ремонтные мастерские и механиков, которые работают в этом районе. Этот изгиб дороги просто гиблое место. Приличное количество машин слетело там с мокрой или заледенелой дороги.

— Сколько?

— В интересующий нас период времени было… — она помедлила, видимо, сверяясь с записями, — пять случаев, когда кого-то вызывали, чтобы починить или вытащить машину. В трех из них дело касалось семей, поэтому, думаю, их можно исключить. Один человек был проверен полицией на употребление алкоголя и посажен в кутузку. Его машину конфисковали. Полагаю, и об этом случае можно забыть.

Что-то такое, заставляющее Лэпсли обратить внимание, проскальзывало в голосе Эммы. Не совсем вкус мускатного ореха, но какая-то странность во всем этом точно присутствовала. Она что-то придерживала.

— Последней была дама. Возраст не указан. Здесь отмечено — «Вольво-740» цвета бронзы. Машину отремонтировали, и она поехала дальше.

Лэпсли несколько секунд думал. Большинство отравителей оказываются женщинами, а не мужчинами, да и люди, живущие напротив дома Вайолет Чэмберс, упоминали о том, что видели женщину, которая входила туда и выходила до того, как она уехала… или исчезла. Над этим стоит поработать.

— Они записали имя?

— Вам это понравится, сэр. Женщина назвалась Вайолет Чэмберс.

Вот оно. Интуиция не подвела.

— Все верно. Едва ли настоящая Вайолет Чэмберс останавливалась здесь незадолго до того, как было обнаружено ее тело. Скорее, тот, кто ее закопал, еще и присвоил ее имя. Снимите копии с их бланка отчета, проверьте регистрационный номер машины и установите владельца. И на всякий случай выясните, имела ли настоящая Вайолет Чэмберс машину.

— Будет сделано. Что-нибудь еще?

— Да. Запросите повсюду содействия. Я хочу знать, где эта машина сейчас. Я позвоню вам позже.

Он отключился, затем, когда кое-что пришло ему в голову, нажал на кнопку повторного вызова. Эмма ответила, в ее голосе слышалось удивление.

— Босс? Что-то еще?

— Да. Обзвоните как можно больше гаражей и мастерских в радиусе пятидесяти миль от этого леса. Мне нужно знать, был ли вызов когда-нибудь кого-то к этой машине и где она была в то время. Если повезет, эту информацию можно будет привязать к месту, где живет наш убийца. Или жил.

— Но в этом районе, должно быть, сотни мастерских, если не тысячи. Это займет…

— Значительный кусок вашего времени, я знаю. Просто подумайте о сверхурочных.

— У вас есть возможность вытащить констебля, который занимался этим делом, сэр? — кисло спросила она. — Это могло бы мне помочь.

— Я посмотрю, что можно сделать. — Лэпсли отключил вызов.

Небо снова потемнело, в воздухе стояла прохлада, намекающая, что опять собирается дождь. Ему нужно было трогаться: в Лондоне назначена встреча. Но в какой-то момент он понял, что не может уехать. Что-то было в том пятачке, где он стоял. Тут умер человек, а официального уведомления об этом еще нет. Ни следа. Ничего, что могло бы обозначить эту смерть.

Вероятно, так устроен мир, и человеческая потребность ставить кресты и отметины — лишь тщетная попытка плыть против течения. Лес существует здесь сотни, возможно, тысячи лет. Может, он уже был до того, как в этой местности поселился человек. Если бы смерть каждого человека, наступившая в этом лесу за последнюю пару тысяч или больше лет, была помечена красной точкой, то осталось бы здесь что-то зеленое?

Нездоровые мысли. Он сел в машину и поехал прочь.

Лэпсли оставил машину на станции «Одли-Энд» и сел в лондонский поезд, прихватив по пути быстро слепленный сандвич. Поездка заняла меньше часа, и в течение этого времени он, высвобождая мысли, смотрел из окна на проплывающие мимо поля и заводы. Затычки в ушах отрезали его от людей и разговоров, заменяя их благословенной тишиной. Каждый раз, когда Лэпсли ловил себя на том, что мыслями возвращается к Соне и детям, он останавливался и нарочно начинал думать о чем-то еще. Рана и без того саднит, не стоит ее тревожить.

Он позвонил из поезда в кабинет суперинтенданта Роуза. Того не было, поэтому он оставил ему сообщение через его помощницу с просьбой выделить дополнительные силы в помощь Эмме Брэдбери. Лэпсли не питал больших надежд — начальство, похоже, не хочет выделять дополнительные силы, несмотря на интерес к делу, проявленный суперинтендантом Роузом, — но попробовать нужно.

Поезд высадил его на Ливерпульской улице, и он воспользовался подземкой, чтобы перебраться на другую сторону реки, в Ротерхайд. Затычки в ушах оказались не столь эффективны, чтобы не пропускать постоянный грохот и рев поезда в туннелях, и ему пришлось постоянно сглатывать слюну, чтобы смывать появившийся во рту омерзительный вкус. В конце концов он сунул в рот мятную конфету, чтобы занять вкусовые рецепторы чем-нибудь еще.

В Ротерхайде он отправился по мощенным булыжником переулкам к старой знакомой таверне, примостившейся у самой Темзы. На первый взгляд она выглядела как любое из тысячи заведений в стиле «псевдо-тюдор», разбросанных по всей Англии, пока не приходило понимание, что она действительно относится к временам Тюдоров. С тех пор кое-что добавлено и убрано, но в отличие от окружающих зданий от нее веяло духом незыблемости.

Он прошел через узкую дверь и огляделся. Интерьер напоминал мешанину из трех или четырех помещений разного размера и на разных уровнях. Дом Макгинли сидел в углу, перед ним стояла наполовину опустошенная кружка «Гиннесса». Он поднял кружку, приветствуя Лэпсли, и сделал большой глоток.

— Пинту «Гиннесса» и пинту светлого, — обратился Лэпсли к бармену.

Когда он возвращался с пивом, Макгинли шел прочь от двери в сторону небольшого выхода из паба. Лэпсли двинулся за ним и оказался на коротком причале, вдающемся в Темзу футов на двадцать. Там повсюду стояли деревянные скамьи. Кроме них, на причале никого не было.

Макгинли тяжело плюхнулся на скамью. Лэпсли поставил кружку на столик перед ним, сел на жесткое деревянное сиденье и сделал глоток своего светлого. Оно в целом было безвкусным, потому он его и любил.

— Они нашли Дэйва Финнистера привязанным к столбам под этим причалом, — наконец проговорил Макгинли.

Лэпсли почувствовал, как у него во рту защипало от корнишонов, соленого лука и приправленного перцем овощного маринада, и быстро отпил еще пива, чтобы перебить вкус.

— Пятнадцать лет назад, — продолжал Макгинли. — Уже после вас. В обычные дни вода во время прилива не бывает слишком высокой. Они рассчитывали, что привяжут его там в качестве предостережения. Однако все дело в том, что прилив был высоким и он утонул. Они полагали, что он провисит там с неделю, пока это произойдет.

— А он не звал на помощь?

Макгинли покачал головой:

— Вероятно, пытался, но после того, что они сотворили с его языком, едва ли это у него могло получиться. Были денечки. — Он сделал большой глоток «Гиннесса». — Счастливые денечки.

Лэпсли посмотрел в густеющие сумерки. Солнце садилось где-то за центральной частью Лондона, и небо было расцвечено великолепными полосами алого, оранжевого и коричневато-малинового цветов. Свет отражался в маленькой серьге в мочке левого уха Макгинли. На мгновение Лэпсли подумалось о других больных синестезией, о тех, чьи ощущения переплетены не так, как у него, и которые видят цвет вместо вкусовых ощущений. Не испытывают ли они подобное? Не это ли означает восторги души и чувств?

— Я очень удивился, когда вы позвонили, — сказал Макгинли. — В конечном счете те несколько лет после того, как вы уехали из Килбурна, были чудесными, и мы не были тогда тем, что вы называете напарниками.

— Странно, но у меня не было никого ближе вас, — тихо проговорил Лэпсли.

— Верно… Вы ведь никогда не сближались с теми парнями, так? Никогда не ходили с ними выпивать.

— Не то что вы. Вы всегда покупали полицейским выпивку. А иногда машину. За хорошее отношение, полагаю.

По обеим сторонам причала теснились старые склады и новые жилые дома, их силуэты четко прорисовывались на фоне пастельного неба. По реке, горестно вздыхая, неуклюже шлепал буксир. Чайки с жестокими крючковатыми клювами качались на волнах, их глаза посверкивали.

— Грубо, мистер Лэпсли. Грубо. Я по-прежнему обладаю авторитетом до самого Килбурна.

— Но, насколько я понимаю, со времени моего отъезда, после того как вмешались станционные, потом турки, потом албанцы, а затем турки стакнулись со станционными, потом албанцы объединились с мальтийскими бандами в Сохо, все немного перепуталось. У вас, быть может, и есть немного авторитета, но территория уже не та. Что она сейчас собой представляет — пара улиц и какой-нибудь пустырь?

— Албанцы? Вы немного отстали от жизни. Сегодня в Лондоне и на юго-востоке насчитывается больше четырех сотен различных банд, и все они дерутся за клочки земли и клочки уважения. В прежние времена было максимум четыре или пять основных группировок. Теперь нужен компьютер, только чтобы не сбиться со счета.

— Ностальгируете по банде Крэя, да?

— Можете смеяться. Самые свежие — «мусульманские парни», они заявляют, что входят в Аль-Каиду, а на самом деле просто наживаются на страхе. И они опасны. Были времена, когда уважение нужно было зарабатывать. Теперь все, что нужно, — это нож или пистолет да готовность убить человека, которого никогда не встречал и о котором ничего не знаешь.

— Я сочувствую вам, Макгинли. Всем сердцем.

— Вы говорили, вам нужна помощь. Чем могу быть полезен?

— Что я должен буду сделать взамен?

Макгинли взглянул на Лэпсли поверх очков:

— Может, в один прекрасный день мне понадобится ответная услуга.

Лэпсли кивнул:

— О'кей… ПРЗ. Это отдел в министерстве юстиции. Знаете о таком?

— Не могу сказать, что знаю.

— Там работает человек по имени Гехерти. Он вступил на мою территорию и, похоже, может вмешаться в расследование убийства, которое я веду. Я хочу узнать о нем побольше.

Макгинли снова сделал долгий глоток из своей кружки.

— Я поспрашиваю. Дайте мне день-другой.

Лэпсли допил пиво и встал.

— Звоните мне из городского автомата, — сказал он. — Ходят слухи, что вы действуете как посредник между основными столичными бандами. Занялись криминальной дипломатией. Не удивлюсь, если ваш мобильник прослушивается.

Макгинли кивнул.

— Почему вы мне это сказали?

— Потому что это ответная услуга. Мне неприятно думать, что вы будете числить за мной должок. — Он прошел к двери в бар, потом оглянулся и посмотрел через Темзу. Она катила свои воды, похожая в подступающей темноте на смоляную ленту. — Я слышал, это вы привязали под причалом Дэйва Финнистера, — бросил он. — Это правда?

— Нет, мистер Лэпсли, — сказал Макгинли. — Но это я перед этим порезал его язык на полоски. И теперь в полной безопасности.

Глава 11

В следующую неделю Дэйзи и Сильвия дважды встречались за ленчем и один раз съездили в садоводческий центр возле Фринтона, чтобы Сильвия купила себе кое-какие бордюрные растения. Солнце светило с безоблачного синего неба, когда Сильвия осторожно пробиралась проселками в своем маленьком, но ухоженном «фиате». Дэйзи смотрела на проплывающие мимо поля. Высокие желтые цветы — похоже, только их здесь и выращивали, — покачивались на ветру. От заглушающего все запаха цветов, который втекал через окно, у Дэйзи кружилась голова.

Езда в машине напоминала Дэйзи о ее собственном «вольво», тихонько стоящем в переулке в Колчестере. Она не позаботилась о нем, и теперь он, наверное, привлек внимание полиции за неправильную парковку, а возможно, на него даже поставили колодки. Забирать рискованно, а учитывая, что у Сильвии есть своя машина, бессмысленно. В скором времени эта машина перейдет к ней, и можно оставить «вольво» ржаветь с миром. В конечном счете он ниточка к прошлому, от которого она пытается сбежать. Лучше его не трогать.

Сильвия припарковала «фиат» в тени большого дерева у садоводческого центра. Они вместе вошли внутрь, и пока Сильвия высматривала что-нибудь подходящее для травяного бордюра, Дэйзи бродила по участку, выделенному для саженцев деревьев. Целый ряд был отведен под тис, и Дэйзи полчаса с удовольствием погуляла вдоль него, отмечая различия между английской, канадской и японской разновидностями, трогая похожие на иголки листья и поглаживая красно-коричневую чешуйчатую кору. Какое универсальное дерево! Крепкое, красивое, смертоносное, если его правильно использовать, благодаря высокому содержанию токсинов в коре, листьях и семенах.

Обернувшись, она увидела Сильвию, толкающую перед собой тележку, полную разнокалиберных горшочков. Дэйзи позволила себе немного помечтать, представляя, как разными способами будет скармливать тис Сильвии. Одни иголки могут вызвать то, что, как она считала, называется анафилактическим шоком, если их сжевать с пахучим обедом. С другой стороны, постепенное добавление в пищу Сильвии истолченной в порошок коры способно ослаблять работу сердца вплоть до остановки. Какая прелесть!

Устав от тисовых деревьев, Дэйзи отправилась искать Сильвию. Она нашла ее возле экспозиции ромашек. Та пыталась выбрать самые здоровые экземпляры.

— Разве у них не великолепный запах? — спросила она. — Мне очень нравится идея о лужайке с ромашками. Ты знаешь, если по ним ходить, они разрастаются еще больше.

Таковы же и некоторые люди, подумала Дэйзи, предвкушая день, когда будет командовать в доме, а Сильвия станет плясать под ее дудку. Месяц? Три — самое большее, если она не станет торопить события.

— Тебе не кажется, что запах немного тошнотворен? — спросила она. — Думаю, это не совсем то, что тебе нужно для сада. Давай поищем что-нибудь еще.

— Если ты так действительно думаешь… — Сильвия выглядела немного обиженной такой реакцией Дэйзи.

— Именно так. Ты будешь меня за это благодарить. — Повернувшись к тележке, она отметила, что Сильвия набрала большое количество растений. — Ты уверена, что можешь позволить себе все это?

— О да! — улыбнулась Сильвия, забыв мимолетную обиду. — Мой муж здорово обеспечил меня. Вдовья пенсия больше того, что я зарабатывала на службе. Просто не знаю, что делать с деньгами.

И это, подумала Дэйзи, для нее лучшая новость за всю неделю. Пока Сильвия бродила, высматривая более пышные растения, Дэйзи отправилась туда, где, расправив листья, слегка склонялся на солнце изящный ревень. Совершенно забытое растение. Кто сегодня вообще готовит пироги с ревенем или тушит его? И помнит ли еще кто-нибудь, что при всей изысканности вкуса стеблей его листья в высшей степени ядовиты, если готовятся вместе с ними? Щавелевая кислота, полагала она.

Отвернувшись от ревеня, Дэйзи увидела, что Сильвия разговаривает с джентльменом в блейзере и тщательно отутюженных брюках. Они обсуждали достоинства дубровки и долгоносика в качестве газонной травы, и на лице Сильвии было выражение, которое Дэйзи не понравилось. Она улыбалась. Более того, она вся лучилась.

— Ах, Дэйзи, — взволнованно проговорила Сильвия, когда Дэйзи подошла, — это Кеннет! Она работал с моим мужем много лет назад. Поверишь ли, мы только что наткнулись друг на друга!

— Какое прекрасное стечение обстоятельств! — весело отозвалась Дэйзи, когда Кеннет пожимал ей руку. Она не могла не заметить, что его взгляд лишь на мгновение оторвался от лица Сильвии. — Дорогая, нам действительно нужно ехать, если мы хотим вернуться вовремя.

— Я подумала, мы сначала выпьем по чашке чая. — Сильвия тронула Кеннета за рукав. — Нам с Кеннетом нужно многое наверстать. Мы много лет не виделись.

Дэйзи с неудовольствием обнаружила, что ее тянут к кафе, где ей пришлось терпеть то, что временами казалось похожим на когда-то прерванное и очень вежливое ухаживание.

Кеннет был само очарование, нет сомнений, и Сильвия была очарована. За чаем с лепешками — за все платил Кеннет — Дэйзи поняла, что ее планы трещат по швам. К тому времени как была налита последняя чашка, а на остатки лепешки выложена последняя ложка крема, Кеннет и Сильвия договорились на следующей неделе вместе сходить в театр. Дэйзи тоже пригласили, разумеется, и она согласилась, чтобы не выглядеть мелочной — из этой ситуации еще можно было что-нибудь получить, — но в глубине души знала, что Сильвия для нее потеряна. Теперь у ее новой приятельницы появился еще один друг, и это затруднит изоляцию ее от мира и обеспечение полной зависимости от Дэйзи. Вероятно, даже сделает это невозможным.

На мгновение ей захотелось приготовить для Сильвии и Кеннета великолепный ревеневый пирог, просто чтобы показать — сильных чувств не бывает, но не было смысла при наличии долгосрочных планов давать волю досаде. Остается лишь все начать сначала.

Покончив с чаем и лепешками, они расстались: Кеннет пошел искать какое-то средство для борьбы со слизняками, а Сильвия и Дэйзи поехали в Лейстон-бай-Нейз. Поездка обратно проходила в более натянутой атмосфере. В какой-то момент Сильвия посмотрела на Дэйзи:

— Как ты себя чувствуешь? Ты какая-то молчаливая.

— Просто устала, — ответила Дэйзи, а сама не поняла, имеет ли в виду сегодняшний день или всю свою жизнь.

Сильвия высадила Дэйзи сразу за станцией, когда та, прервав долгое молчание, заявила, что собирается сделать кое-какие покупки на Хай-стрит.

По какой-то причине, Дэйзи не могла объяснить, ей не хотелось, чтобы Сильвия видела, где она живет. Теперь она была рада своей осторожности. Если обрывать отношения и начинать все сначала, лучше, чтобы не было никакой связи между одной потенциальной жертвой и следующей — даже если этой связью является арендованное Дэйзи жилье. Она со смешанными чувствами наблюдала за медленно удаляющимся маленьким «фиатом». С одной стороны, приводящая в уныние утрата дома, машины и приличной пенсии. С другой, Сильвия показала себя волевой натурой. Обретение власти над ней потребовало бы много времени и сил, а Дэйзи чувствовала, что того и другого у нее остается все меньше. Что-то давило на нее, заставляя сокращать интервалы между убийствами. Сильвию, несомненно, заинтересует, куда подевалась ее новая подруга, но она это переживет — с помощью Кеннета. И никогда не узнает, какую счастливую карту вытащила.

Вместо того чтобы идти к Хай-стрит, ноги, как обнаружила Дэйзи, понесли ее в другом направлении — в сторону противоположной оконечности причала, где, расставленные ряд за рядом в строгом порядке, пляжные домики смотрели на берег в ожидании отпускного сезона, когда они раскроются, как цветы: ставни и двери широко распахнутся, чтобы ловить солнечное тепло.

С дороги над пляжными домиками Дэйзи смотрела на ярко раскрашенные крыши — хаотичный набор красного, синего, зеленого и желтого цветов. Бетонные дорожки вились между рядами домов, а лестницы, тоже бетонные, с перилами из стальных труб, соединяли их с раскинувшимся внизу пляжем. Сейчас все выглядело тусклым и печальным, но в разгар лета это место будет кишеть детьми и родителями и до самых небес пропахнет лосьоном для загара.

Дэйзи осторожно спустилась к ближайшей лестнице, ведущей на пляж. Просоленная трава росла по краям лестницы и между ступенями: мужественные растения, которые будут чувствовать себя прекрасно даже в самых непригодных условиях.

Песок набился во все трещины и щели. Двери в одном или двух пляжных домиках выбили подростки, чтобы найти, где укрыться, покурить и пощупать упирающихся подружек.

Когда Дэйзи добралась до последнего пролета и осторожно сошла на влажный песок, она ощущала пляжные домики у себя за спиной, словно сотню вытаращенных на нее глаз.

Шел отлив, и ноги Дэйзи во время ходьбы выдавливали из песка воду. Отступившая вода оставила на песке крошечные волны. Через каждые несколько ярдов песок морщинился маленькими туннелями: следы, оставленные улитками, ползающими в поисках крошек пищи. Где-то под замками из песка и оставшимися от прилива озерцами воды существует целый мир, живущий слепой бездумной жизнью, извивающийся, уползающий. И при этом никто не задумывается о нем, лежа на песке в попытке загореть, играя в волейбол или бросаясь в волны. Они не знают об ужасах, лежащих под самой поверхностью.

Справа от нее все небо занимала темная туша причала, закрывая от нее ту часть Лейстона, которую она так хорошо узнала за последние недели. Почему-то Дэйзи пошла к массивным деревянным опорам, которые поддерживали причал. Можно было пройти под ними, затем подняться на прогулочную площадку на другой стороне. А там сесть на автобус, идущий до ее дома.

Деревянные столбы стояли в заполненных водой ямах, образованных откатывающимися волнами, когда они кружились водоворотами вокруг опор. Само дерево до высоты футов в шесть было покрыто водорослями. Мокрый песок был усеян замшелыми камнями, и в нос Дэйзи ударил все подавляющий аромат разлагающихся растений. Она продолжала идти, обходя озерца стоячей воды и гнилые обрубки дерева, торчащие из глинистого песка, и задерживая дыхание, пока не дошла до другой стороны.

Открывшаяся панорама неба и эспланады немного успокоила ее, и она даже решила сходить к отступающей с отливом воде. Тонкий тихий голосок, послышавшийся у нее в голове, предложил ей снять туфли и немного пошлепать по воде, но она понимала, что это выглядело бы нелепо. Она шла вдоль берега, массивный выступ Нейза высился впереди. На берегу были и другие люди — кто один, кто парами, — они прогуливали собак или просто бродили по пляжу. Дэйзи чувствовала себя одинокой, уязвимой, а еще почему-то безымянной. Для всех находящихся на прогулочной площадке людей она была лишь одной из фигурок, гуляющих по песку.

Дэйзи обдумывала варианты. Театр, с неохотой решила она, отпадает уже потому, что Сильвия и Кеннет, похоже, могли быть отъявленными театралами, а Дэйзи не хотелось, чтобы кто-то, пусть и с благими намерениями, мешал ее охоте. Возможно, «Клуб дружбы вдов» достоин изучения. В качестве альтернативы всегда можно попробовать наведаться в воскресный вечер в одну из местных церквей. Она обнаружила, что утренние службы собирают слишком много народу. Хуже того, все там, как правило, знают друг друга и общаются. Вечерние воскресные службы главным образом привлекают людей одиноких, тех, кто хочет помолиться в одиночестве, а не в компании. Там наверняка удастся отыскать достойную жертву. Проблема в том, что женщины, которые обычно ходят молиться воскресными вечерами, бедны как церковные мыши, пардон за каламбур. Еще хуже то, что ее практически наверняка заметит и попытается с ней заговорить викарий. А благонамеренный церковник — последнее, что ей нужно.

Поблизости должен быть боулинговый клуб, решила Дэйзи. Она была совершенно уверена, что видела зеленое здание боулинга из автобуса по дороге домой. Возможно, стоит вступить туда.

Послеобеденное солнце, висящее у нее за спиной, отбрасывало ее тень на песок, к которой неожиданно присоединилась вторая. Дэйзи испуганно повернулась. Маленький клубок из шерсти и зубов проскочил мимо ее ног и метнулся в воду, резко отскочил и снова с лаем бросился на волны.

— Уж простите, — раздался позади голос. — Он всегда так. Всегда носится за собственной тенью. Надеюсь, он не напугал вас.

Дэйзи обернулась. Ее поразил до изумления странный набор одежды женщины, которая с ней заговорила: теплые гетры, широкая юбка, бархатный жилет на рубашке из джинсовой ткани, а поверх всего этого плотное пальто. Ее волосы, или то, что можно было разглядеть под бесформенной шляпкой, пребывали в диком беспорядке и казались золотыми под косыми лучами опускающегося солнца. Лицо, находящееся в тени из-за бьющего сзади света, было скорее изрезано, чем покрыто морщинами, а глаза были тускло-голубого цвета. Она могла быть лет на десять моложе или старше Дэйзи: у нее было одно из тех лиц, по которым трудно определить возраст. В одной руке она сжимала пластиковый пакет, в другой — собачий поводок.

— Я говорю: надеюсь, он вас не напугал.

— Меня трудно напугать, — отозвалась Дэйзи, глядя на это видение, словно оно восстало из песка в ответ на ее молитвы.

— Молодец, — сказала женщина. — Я Юнис. Юнис Коулмэн.

— Дэйзи Уилсон.

— Вы приезжая или имеете несчастье жить в этом полном предрассудков городе?

Дэйзи не могла не улыбнуться при виде такой откровенности.

— Я недавно переехала сюда.

— Тогда примите мои соболезнования.

Комочек из шерсти и зубов, ранее проскочивший мимо, вдруг снова с головокружительной скоростью пронесся по песку в обратную сторону, гонясь за тенью чайки, которая парила над ними.

— Это Джаспер, — сказала Юнис. — Назван в честь Джаспера Джонса, художника.

— Он знаменит? — спросила Дэйзи. — Я никогда о нем не слышала.

Женщина бросила на нее странный взгляд:

— Вы не слышали о Джаспере Джонсе?

— Нет.

— Еще скажите, что никогда не слышали о Джэксоне Поллоке.

— Никогда.

— Джоан Миро?

— О ней тоже.

— Джоан Миро — это он, а не она. — Юнис мрачно покачала головой: — Куда катится мир…

— Вы художница? — спросила Дэйзи, чувствуя, что вовлечена в разговор, который выворачивается из-под ее контроля.

— Я держу художественную галерею и центр ремесел, — ответила Юнис. — Нельзя сказать, что люди здесь очень интересуются искусством. Все же мне есть чем заняться. Спасаться от маразма.

— А какие у вас виды искусства и ремесел?

Юнис пожала плечами:

— Я походя накупила картин. Кое-какая посуда. Парочка гобеленов. Никакой нудятины вроде вышивки. Это не искусство — так, занятие от нечего делать. Я даю уроки — или давала бы, если бы кто-нибудь удосужился зайти. Кофе и пирожные. Всех видов. У меня есть перестроенный сарай рядом с домом. Хотя он в стороне от торной дороги. Не на главном туристическом маршруте.

— Это, видимо, очень забавно, — со всей убежденностью, на какую была способна, заявила Дэйзи. — Вы должны сказать мне, где это.

— У меня с собой карта. Где-то. — Юнис покопалась в пакете и достала несколько листков. — Сама напечатала.

Дэйзи так и поняла. Схемы были сделаны на компьютере, но там было слишком много разных шрифтов.

— Это… впечатляет, — проговорила она наконец.

— Вовсе нет. В этом-то и проблема. Я могу заниматься искусством, я могу заниматься ремеслом, но у меня ничего не получается с рекламой. Я не знаю, как мыслят люди. Нет мозгов для бизнеса. Счета меня не волнуют. Не понимаю, как движутся деньги; не понимаю профессионального жаргона.

— Вам нужно, чтобы кто-то помогал.

Юнис пожала плечами:

— У меня прежде были помощники, но они ушли. У меня что на уме, то и на языке, знаете ли. Некоторым это совсем не нравится. Ну и скатертью дорога, говорю я. Дело в том, что я, кажется, сожгла все мосты. Больше никто здесь не хочет мне помогать.

Если бы Дэйзи верила в Бога, то сочла бы эту встречу даром провидения. На самом деле она могла лишь мечтать, чтобы когда закрывается одна дверь, открывалась другая.

— Я как раз искала себе занятие для свободного времени, — даже не подумав, сказала она. — Возможно, я могла бы вам помогать. Составлять какие-нибудь подходящие проспектики, разносить по городу рекламные объявления, что-нибудь в таком роде.

— Вы уверены? — На лице Юнис читалось сомнение. — С чего это вам захотелось заниматься такими делами?

— Это не даст мне скучать. — Она взглянула на листок. — Мне зайти завтра? Мы могли бы все обговорить.

На лице Юнис появилась улыбка. Она вдруг словно лет на десять помолодела.

— Это было бы чудесно. Вас будет ждать кофе с пирожным. У меня всегда есть кофе и пирожные. По большей части они достаются птицам. Это я про пирожные. Не про кофе. Э-эй! — Она затопала прочь, ее собака последовала за ней. Под подолом юбки и теплыми гетрами виднелось то, что Дэйзи могла описать лишь как «ботинки эльфов».

До чего странная женщина! И все же какая интересная перспектива! Ее манера разговора по принципу «поток сознания», вероятно, через какое-то время будет злить Дэйзи, но, возможно, это какое-то время ей и нужно. Если нет способности к бизнесу, то Юнис с радостью позволит Дэйзи взять его под контроль, а раз у нее в городе нет друзей, то о ней никто не спохватится, если она вдруг исчезнет. И еще сарай! Дэйзи не хотела надеяться на слишком многое — возможно, он полон крыс и рушится, но такой вид недвижимости всегда востребован для перестройки в роскошные апартаменты. Даже если больше ничего нет, здесь можно развернуться.

Чувствуя себя веселее, чем когда вышла на пляж, Дэйзи отправилась выпить праздничный кофе. Однако не в кафе у почты. Слишком велик шанс встретить там сейчас Сильвию. Нет, придется найти другое место.

На следующий день после бессонной ночи Дэйзи нашла на своей карте принадлежащий Юнис сарай с предметами искусства и ремесел. Там неподалеку останавливался автобус, идущий на Клэктон, и Дэйзи отправилась туда. Было бы удобнее на машине, разумеется. Так или иначе, оставив «вольво» в прошлом и утратив шансы на «фиат» Сильвии, Дэйзи решила, что в первую очередь нужно найти автомобиль, которым она могла бы пользоваться. И чтобы ничто не могло связать машину с ней, если вдруг возникнут затруднения. Возможно, у Юнис есть машина.

Поездка на автобусе заняла примерно полчаса, еще минут десять Дэйзи шла по изрезанной колеями проселочной дороге. Нарисованная от руки стрелка с напыщенной рекламой Центра искусств и ремесел сорвалась с крепежа и теперь указывала куда-то в облака. Но день был чудесным, и Дэйзи все еще ощущала запах моря. И это ей очень нравилось.

В конце дороги стоял довольно большой дом, построенный, видимо, в прошлом веке: пять комнат по крайней мере, может, и больше. Дэйзи с восторгом смотрела на него. Как здорово было бы превратить его в место, где можно спать и вкушать завтраки! Не для нее, разумеется. Это означало бы необходимость обустраиваться и оставлять свое имя на слишком большом количестве документов. Но кто-нибудь с пониманием отвалил бы за этот дом кучу денег.

Рядом с домом находился сарай — большой, длинный, с шиферной крышей. Вход был устроен по-новому: двустворчатая дверь из стекла и дерева, которая сейчас была открыта, чтобы внутрь попадал воздух. Дэйзи робко подошла и выглянула из-за косяка:

— Привет…

— Привет… Кто это?

Дэйзи вошла в сарай. Внутри было на удивление светло и просторно. Немало, похоже, усилий потребовалось, чтобы его покрасить и разделить пространство перегородками, на которых висели картины, выполненные в самых различных стилях. Повсюду стояли тумбы с посудой и статуэтками. Пол был выстлан пробковой плиткой. Юнис Коулмэн сидела за Г-образной стойкой возле двери. Справа от нее стояла касса. Перед ней лежала книга с черно-белыми фотографиями, которую она неторопливо листала.

— Дэйзи. Дэйзи Уилсон.

Лицо Юнис просветлело, она узнала Дэйзи. Что бы ни произошло, подумала Дэйзи, входя, нетрудно будет узнавать, что на душе у Юнис. Все эмоции отражались на ее лице и звучали в голосе, прежде чем попадали в мозг.

— Женщина с пляжа! Я боялась, что вы могли оказаться просто вежливым человеком и вовсе не собирались приходить.

— Я бы никогда так не поступила, — потупилась Дэйзи. — Если говорю, сделаю что-то, то сделаю, пусть хоть земля провалится или начнется наводнение.

— Хотите кофе?

Юнис захлопотала в небольшом закутке сарая, где возле раздаточного окна стояли четыре круглых столика и несколько стульев, за которыми Дэйзи могла различить лишь бачок с горячей водой и несколько пирожных под сферическими стеклянными крышками. Пока Юнис готовила кофе, Дэйзи огляделась. Первый взгляд был обманчив: картины висели небрежно, а статуэтки покрылись пылью. Еще в углах лежали пачки газет и коробки с разной мелочевкой. Юнис явно принадлежала к той категории людей, кто считает, что уборка не только тяжелая работа, но и трудная задача в том смысле, в каком трудны кроссворды.

Они сели за столик и принялись болтать. Или, скорее, Юнис говорила, а Дэйзи слушала и отдавалась воображению.

Похоже, у Юнис была свободная и легкая жизнь. Дочь состоятельных родителей из окружающих Лондон графств, она в молодости окончила Колледж искусств Сент-Мартин в Лондоне и лет двадцать болталась по различным коммунам и общинам, сожительствуя и расходясь с мужчинами и с женщинами, оказываясь музой для одних художников и моделью для других, принимая легкие наркотики, — в общем, вела праздную и беззаботную жизнь, которую Дэйзи глубоко не одобряла, хотя и не сказала об этом Юнис. После смерти отца Юнис унаследовала кучу денег и вместо того, чтобы вернуться в фамильный дом (или «особняк», как она между делом однажды его назвала), продала его, а затем вместе с одним из многочисленных любовников купила дом вблизи моря в районе Тендринга, рассчитывая зажить пасторальной жизнью селянки. Сельский труд, однако, оказался тяжелым. Любовник уехал, а она осталась. Мужчины приходили и уходили, и те из них, что имели практическую жилку, помогли ей привести дом и сарай в более-менее приличный вид. Так появился Центр искусств и ремесел, который, в чем Юнис была уверена, должен привлечь клиентов и стать со временем зеркальным отражением тех сообществ художников, где она вращалась, будучи много моложе и красивее. И вот теперь она одинока, если не считать какого-нибудь редкого проезжего туриста.

Перед тем как уйти, Дэйзи предложила Юнис помочь превратить ее Центр искусств и ремесел в действующее предприятие. Еще она прониклась глубокой ненавистью к псу Джасперу, у которого, похоже, было так же мало мозгов, как у хозяйки, но без ее трогательных вспышек сентиментальности.

Дэйзи вернулась на следующий день и принялась вычищать из сарая рухлядь. Большая часть коробок была наполнена упаковочными материалами и всякими странными вещами, которые набрались у Юнис за многие годы. Это она выкинула сразу. Газеты тоже были старыми: и местные, и национальные, они увидели свет несколько месяцев назад, а в одной из завалившихся пачек — и несколько лет назад. Дэйзи поняла, насколько они стары, уже по цвету и текстуре бумаги: в сарае все, что хранилось больше нескольких недель, желтело и становилось ломким.

Именно во время перетаскивания пачки газет, что лежала возле кассы, взгляд Дэйзи случайно остановился на заголовке, который едва не заставил ее сердце остановиться.

В лесу найдено тело пенсионерки.

Оглянувшись на Юнис, которая позабыла обо всем на свете, просматривая очередную книгу с черно-белыми фотографиями, Дэйзи склонилась над газетой и быстро прочла статью.

Вчера в лесу неподалеку от Ипсуика обнаружено тело пожилой 68-летней женщины. Труп был завернут в листы полиэтилена и закопан в неглубокой яме.

По информации полиции, пенсионерка Вайолет Чэмберс была найдена случайно, когда некая машина свалилась в кювет неподалеку от места, где она была зарыта. Водитель погиб на месте происшествия.

Об исчезновении Вайолет Чэмберс не сообщалось, и полиция продолжает выяснять, почему оно не было замечено прежде. Источник в криминалистической бригаде сообщил, что, судя по состоянию тела, оно находилось в лесу много месяцев.

Слова в газете, казалось, плясали перед глазами Дэйзи. Вайолет Чэмберс. Они нашли Вайолет Чэмберс. Это первая из ее жертв, которую обнаружили. Первое звено в длинной цепочке улик.

Одна ошибка. Всего одна ошибка, которая может разрушить все.

Она взглянула на Юнис. Придется действовать быстро. Необходимо осесть, затаиться и исчезнуть. Нужно накинуть на себя плащ респектабельности.

— Все в порядке? — спросила Юнис, посмотрев на Дэйзи. — У тебя такой вид, словно ты съела какую-то гадость.

— Нет, не я, — проговорила Дэйзи. — И пока нет.

Глава 12

Проблема с картами, решил Марк Лэпсли, заключается в том, что они проясняют все.

Он сидел в «тихой» комнате в полицейском управлении Челмсфорда и рассматривал карту леса, в котором было обнаружено тело Вайолет Чэмберс, пытаясь определить, куда могла потом уехать машина преступника.

Лес показался устрашающим, когда он бродил по нему в ожидании звонка Эммы Брэдбери. Такое впечатление, что лес может тянуться многие мили, словно темное пятно — древнее и несмываемое. Там могли быть уголки, где не ступала нога человека. Там могли обитать чудовища. Теперь же, глядя на карту, Лэпсли видел, что лес покрывает всего-то несколько квадратных миль и, загнанный в клетку прогрессом, со всех сторон зажат дорогами. Изображенный на пятачке карты, он как-то сразу утратил чарующую силу. «Здесь встречаются драконы», — писалось на старинных картах, хотя смысл карт в том, что они убрали места, где обитали драконы, сделав их доступными для любого дурака с машиной и парой туристических ботинок.

Боже, он становится циником. Возможно, это последствие встречи с Домом Макгинли. Он еще не отзвонил, да Лэпсли и не был уверен, что отзвонит. Они в определенной степени уважали друг друга. Это было уважение, которое, вероятно, питали друг к другу два последних динозавра, стоящих на краю могилы. Однако это не означает, что Макгинли на самом деле окажет ему услугу. Дело сомнительное, однако такие вещи порой срабатывают.

Потому-то Лэпсли и сидел над картой, водя пальцем вдоль дороги, возле которой было найдено тело Вайолет Чэмберс. Интересно то, что дорога проходила через самую чащу леса. Любой, имея намерение ехать в один из городов, находящихся в этом районе, почти наверняка выбран бы магистральные дороги либо с одной стороны, либо с другой. Они лучше освещены и с более совершенным покрытием. Идущая через лес дорога на самом деле не вела никуда, кроме небольшого скопления деревень.

Стук в дверь «тихой» комнаты вызвал во рту легкий привкус ветчины. Лэпсли поднял глаза. За дверью стояла Эмма Брэдбери с листком бумаги. Он жестом пригласил ее войти.

— Босс, у нас прогресс. — Она распахнула дверь.

Ее слова были обрамлены гулом голосов, доносящихся из просторного офисного помещения. Пропитанный дымком вкус ветчины еще не успел улетучиться, как к нему присоединились лимон от голоса Эммы и привкус подсохшей крови, вызванный шедшим снаружи разговором на повышенных тонах. Ко всему примешивался аромат клубники: причудливая смесь вкусов, которую в реальной жизни мог получить лишь ребенок, смешав в одной тарелке обед с десертом.

— Прекрасно. — Лэпсли поморщился, сделав глотательное движение в попытке избавиться от несовместимых вкусовых ощущений. — Что случилось? И ради всего святого, закройте дверь. У меня во рту фактически обед из всех четырех блюд.

— Простите. — Она послушно закрыла дверь. — Та машина с пробитой шиной… та, в которой могли перевозить труп Вайолет Чэмберс…

— Что с ней?

— Мы ее нашли.

— «Мы»?

Эмма пожала плечами:

— Ну, один полицейский в Колчестере. Она довольно долго простояла возле станции — на законных основаниях, но никто ее не забирал, и сложилось впечатление, что ее бросили. Городской совет уже собирался увезти ее оттуда, но этот полицейский, проходя мимо, проверил машину в связи с вашим запросом. Когда сообразил, что мы ищем именно эту машину, сообщил о ней.

— Молодец. — Лэпсли откинулся на спинку кресла. — До Колчестера сколько — двадцать миль? О'кей… Я хочу, чтобы туда отправилась криминалистическая бригада в полном составе. Я хочу, чтобы каждый дюйм машины был изучен на месте.

Брэдбери скептически посмотрела на него:

— Я понимаю, что вы на какое-то время выпали из связки, босс, но сейчас принято отвозить подозрительные автомобили в гараж криминалистической бригады, где их в тепличных условиях можно разбирать на части.

— Спасибо, что напомнили, как нужно поступать в стандартных условиях, но улики могут быть больше связаны с местом, где она стоит, чем с самой машиной. Понятно, что она простояла там довольно долго, но в засохшей глине могут остаться следы ног или что-то выпавшее, когда водитель из нее вылезал. Позже мы отвезем ее в гараж, но сейчас я хочу, чтобы все там считали местом преступления… машину, место, где она стоит, и все остальное.

— О'кей, — кивнула Эмма. — Вы собираетесь отправиться туда и увидеть все своими глазами?

— Да.

Брэдбери взглянула на часы:

— Почти время ленча. Мы можем остановиться, чтобы перекусить, по дороге.

Непонятная вкусовая смесь все еще ощущалась у Лэпсли во рту, но вкус голоса Эммы был самым сильным.

— Спасибо, — сделав кислое лицо, пробормотал он, — но я уже перекусил.

Лэпсли настоял, чтобы они ехали не на машине Брэдбери, а на его. Это было против полицейского протокола, чтобы начальники возили подчиненных, но сейчас он меньше всего хотел вкуса мармелада от ворчания двигателя ее «мондео» в дополнение к тому, что уже было у него во рту. Она удивленно согласилась.

Пока они ехали, Брэдбери «висела» на мобильнике, собирая криминалистическую бригаду. Ей пришлось сделать пять звонков и озвучить, вероятно, пустую угрозу, что Лэпсли позвонит главному суперинтенданту, чтобы тот подтвердил приоритетность их работы и заставил бригаду обслуживать их в первую очередь. В какой-то момент Лэпсли ощутил вкус смородинового вина, очень слабый, в задней части языка, и предположил, что Брэдбери разговаривает с Шоном Барроузом, руководителем бригады криминалистов, которого вызвали в лес, где был найден труп Вайолет Чэмберс. Он был сосредоточен на управлении автомобилем, поэтому улавливал не все, что говорила Брэдбери, но, судя по резкому тону, она довольно жестко давила на важность дела.

Наконец она убрала мобильник в карман.

— Меня попросили вам сказать, что, настаивая на приоритетности этого дела, вы потенциально ставите под угрозу расследование еще двух подозрительных случаев и что в течение часа можете ожидать звонок из офиса главного суперинтенданта.

— Такова жизнь, — пожал плечами Лэпсли. — На выбор куча вариантов, и всякий ведет к неприятностям. Приходится делать то, что кажется наилучшим в данный момент. Когда криминалисты доедут до машины?

— Они уже были в пути к месту другого преступления. Сейчас разворачиваются к Колчестеру. Маленький ирландский мерзавец говорит: они будут там в течение часа. Примерно столько же времени потребуется нам, чтобы туда добраться.

Дорога была относительно чистой, Эмма Брэдбери, похоже, не была настроена на разговоры, и Лэпсли обнаружил, что его мысль усиленно работает. Он разрабатывает версию, что кто-то, кого предстоит установить, убил Вайолет Чэмберс, назвался ее именем и написал почтовые и рождественские открытки, чтобы создать у всех впечатление, будто Вайолет жива, а сам — или сама, предположительно, — присвоил имевшиеся у Вайолет деньги и сдал через агентство по недвижимости в аренду ее дом. В соответствии с тем, что удалось выяснить Брэдбери, средства, полученные агентством, отправляются на отдельный, открытый на имя Вайолет счет, с которого время от времени в различных местах снимаются деньги. Но, насколько Лэпсли понимал, денег было не так много, чтобы ради них убивать Вайолет Чэмберс. Возможно, это убийство в состоянии аффекта, преступление, совершенное под впечатлением момента. Однако налицо признаки тщательного планирования и своего рода наказания. Так для чего идти на такие трудности из-за ничтожной струйки денег?

Лэпсли поежился. Так или иначе, но им еще много предстоит узнать об этом преступлении. У него было отчетливое ощущение, что обнаруженное в лесу тело, сданный в аренду дом и брошенная машина — верхушка айсберга. И, как всякий айсберг, дело обещает быть холодным, твердым и очень неприятным.

Они доехали до Колчестера менее чем за час. Брэдбери указывала Лэпсли дорогу через узкие улочки с высокими каменными оградами, которые сменялись более широкими, обставленными похожими на складские помещения супермаркетами, пока они не выехали на улицу, где стояла брошенная машина.

Криминалистическая бригада приехала раньше. Микроавтобус был припаркован возле «вольво», и они уже устанавливали желтую палатку, которая должна скрыть их работу от посторонних глаз, хотя Лэпсли и понимал, что поскольку машину оставили здесь давно, большинство улик наверняка выдул ветер и смыл дождь.

Он осмотрелся, пытаясь почувствовать место. Они находились на широкой улице, которая изгибалась в обоих направлениях. С одной стороны в ряд стояли магазины: цветочный, прачечная самообслуживания, книжная лавка и пара непонятных витрин (эти магазины либо закрыты, либо вообще не работают). В двух магазинах продавались товары, которые не соответствовали вывескам. Было видно, что это такое место, где недвижимость меняет хозяев быстрее, чем те успевают менять вывески, если вообще кто-нибудь удосуживается первым делом сменить вывеску.

Над магазинами находились два жилых этажа: окна, занавешенные даже в разгар утра и темные от пыли и копоти. Сливы торчали из квартир, напоминая уродливые промышленные трубы, установленные через ровные интервалы. Кирпичи под большинством труб были зелеными от мха в форме остроугольного треугольника, указывая на места, где вода сочилась или лилась постоянно в течение многих лет. Ветер раздувал по мостовой и собирал в углах пожелтевшие и измятые обрывки газет.

Никого поблизости не было, стояла мертвая тишина, словно любой звук мгновенно проглатывался, прежде чем слишком далеко отлететь от своего источника. Даже свет казался серым и тусклым. Место выглядело так, будто раньше положенного времени настал конец света и все закончилось не взрывом, а хныканьем.

— «И что за дикий зверь — его час наконец настал — бредет к Вифлеему, чтобы народиться?» — пробормотал Лэпсли, вылезая из машины.

— Простите, босс? — переспросила Брэдбери, выбравшись с пассажирского места.

— У. Б. Йитс. Кажется подходящим моменту. Просто мне интересно, что за человека мы найдем в конце.

Брэдбери бросила на него странный взгляд, но ничего не сказала. Они вместе прошли туда, где вокруг приземистого корпуса машины установили палатку.

Шон Барроуз поджидал их. На нем была обычная одежда, но в руках он держал спецхалат.

— Вам известно, — сказал он, — что мы расписываем очередность работ исключительно по степени их важности. Какая-то брошенная машина, которая может или не может быть связанной с преступлением девятимесячной давности, находится далеко не в самых верхних строчках нашего списка.

— Это не вам решать, — парировал Лэпсли. — Я приведу пару причин, по которым вы должны выполнять эту работу в приоритетном порядке. Первое: я старше по званию любого офицера, которые ведут другие дела из вашего списка. Второе: я могу попросить главного суперинтенданта Роуза позвонить вам и переставлять очередность вашей работы до тех пор, пока у вас из ушей не потечет кровь. И третье: я единственный следователь, который во время работы снабжает вас рулетиками с ветчиной.

Барроуз смотрел на него несколько секунд.

— Продан человеку с подходцем, — наконец пробормотал он. — А мы можем на этот раз получить вместе с рулетиками сосиски? Один из моих ребят еврей. Ему пришлось в прошлый раз есть рулетики, а ветчину оставлять.

— Он что, не знает, что кладут в сосиски? — спросила Брэдбери.

— Он не спросит, а мы не станем говорить, — ответил Барроуз. — Проблема в том, что он не может смотреть на ветчину сквозь пальцы.

— Можете найти здесь кафе и организовать регулярную доставку рулетиков и чая? — обратился Лэпсли к Брэдбери.

Она кивнула и ушла.

Палатку уже установили, и Лэпсли вошел внутрь. Ее желтые прозрачные стены чуть оживляли печальный свет, проникающий снаружи, жутко подсвечивая стоящую по центру машину пыльно-бронзового цвета. Люди Барроуза приступили к работе над машиной: один человек фотографировал ее и делал измерения внутри салона, другой открывал багажник, а третий открыл капот и выяснял серийный номер двигателя.

— Есть какие-нибудь идеи о том, что мы ищем? — Барроуз посмотрел на Лэпсли.

— Все, что может привести нас к водителю, — ответил Лэпсли.

— Вы полагаете, это та машина, из которой выгрузили тело той старухи?

— Других кандидатов на данную роль пока нет. И у меня есть подозрение, что труп той старухи — не единственный, который видела эта машина.

Барроуз кивнул:

— «Вольво», знаете ли. В них много места для поклажи, на них никто не обращает внимания, и еще они очень надежны. Если раскатывать по дорогам с мертвецами, то «вольво» — это то, что нужно.

— Иногда мне в голову приходит тревожная мысль, — сказал Лэпсли, — что будет, если ваши ребята когда-нибудь решат стать свободными художниками?

— Мы действительно обсуждаем возможность организовать консультации по убийствам, — признал Барроуз. — Но нам придется регистрироваться для налогообложения и все такое, а это для нас уже слишком.

Женщина, открывшая багажник, жестом подозвала коллегу с фотоаппаратом. Тот подошел и что-то сфотографировал, залив палатку светом от вспышки. Барроуз нахмурился и направился к ним. Он взглянул в багажник и кивнул Лэпсли.

— Что, думаете… труп? — спросил Барроуз.

— Этого мне сейчас и не хватало, — сказал Лэпсли, подходя к машине, — еще один труп и ни одного убийцы.

Приблизившись к машине, он почувствовал едва уловимый запах цветов и земли. Сначала подумал, синестезия реагирует на какой-то доносившийся снаружи тихий звук, но, оказавшись рядом с Барроузом, понял, что запах вполне реален и идет из багажника «вольво». Тот был полон веточек, листьев и разноцветных лепестков, аккуратно связанных кусочками садовой проволоки.

— Не совсем то, чего я ожидал, — буркнул Барроуз. — Я все упакую и выясню, что это такое.

Лэпсли понаблюдал, как бригада Барроуза дюйм за дюймом осматривала «вольво». Они снимали внутри отпечатки пальцев, собирали с сидений волоски и ниточки.

«Они напоминают, — подумал Лэпсли, — жучков, ползущих по скелету мертвого животного и объедающих то, что осталось от его плоти». Должно быть, это был результат его воображения, но казалось, что машина, по мере того как они выполняли свою работу, уменьшалась в размерах. Создавалось впечатление, что тайна будто распирала ее. Ему пришло в голову, что тело Вайолет Чэмберс, видимо, прошло через очень похожий процесс: сначала, когда его бросили в лесу присыпанным землей, — полное и мясистое, затем неумолимо лишавшееся всего человеческого, пока не превратилось в набор костей, сухожилий и мумифицированной кожи. И каждый раз многочисленные питающиеся падалью существа переходили от одного органа к другому, руководствуясь своим списком приоритетов.

— Если не считать перепачканного землей багажника, машина на удивление чиста, — сказал Барроуз. — Похоже, ее регулярно пылесосили, а может, еще и вычистили. На руле нет отпечатков пальцев. Предположительно, тот, кто бросил машину, напоследок быстро прошелся по салону тряпкой, смоченной в мыльном растворе. С наружной же стороны потрудилась природа. С дверных ручек ничего не получить.

— Хорошая работа, — пробормотал Лэпсли. — Продолжайте в том же духе и, если что-нибудь обнаружится, позвоните мне.

— Обязательно, — кивнул криминалист. — Мне все равно сегодня больше нечем заняться.

Эмма Брэдбери говорила по мобильнику, когда Лэпсли вышел из палатки. Она помахала ему рукой и, когда он подошел, захлопнула крышку телефона.

— Что там? — спросил он.

— Мне удалось заставить одного констебля проделать кое-какую работу по поводу того, был ли вызов автослесарей или гаражных работников в радиусе пятидесяти миль от леса, где обнаружено тело Вайолет Чэмберс, посмотреть «вольво» с этими номерами.

— Как вам удалось? Мне казалось, существует молчаливый запрет на любую помощь в этом расследовании.

— Просто я никому не говорила, — созналась она. — Как бы там ни было, оказывается, из гаража в Малдене три года назад вызывали механика в один стоящий на отшибе сельский дом. Там была эта машина, и она не заводилась. Оказалось, владелец оставил по ошибке свет в салоне включенным, и аккумулятор разрядился. Механику пришлось лишь «прикурить» двигатель от своей машины, и все.

— Кто водитель?

— Имя на бланке заказа расплылось. Там не смогли разобрать. Но вспомнили все же, что это была женщина за шестьдесят.

Лэпсли задумался.

— Очень может быть, что это адрес того, кто убил Вайолет Чэмберс. Нам нужно действовать аккуратно. Сообщите диспетчеру, что мы едем. — Он помолчал. — Вполне вероятно, придется иметь дело с убийцей. Думаю, нам может понадобиться группа быстрого реагирования.

С внешней стороны местная полиция огородила палатку специальной лентой, подвязав ее к деревьям, фонарным столбам и сливным трубам. Собралась кучка людей, которые жили, работали или занимались покупками в этом районе. Они толкались у ленты, чтобы лучше рассмотреть, что происходит. Похоже, это им было интереснее всех своих дел.

Лэпсли глубоко вздохнул. Воздух казался вялым и безвкусным. Легкие порывы ветра закручивали у дверей в магазины спиральки пыли, напоминающие битву невидимых животных. На всей этой сцене они были самым ярким проявлением жизни.

Пока они шли, Эмма спорила по телефону. Лэпсли улавливал время от времени соленое словцо или недосказанное ругательство. Наконец она захлопнула крышку мобильника и повернулась к нему:

— С группой захвата не получается. Они, видите ли, заняты. Какая-то антитеррористическая операция в Дэгенхэме. Диспетчер говорит, группа освободится примерно через день, но и тогда нет гарантии, что мы сможем их привлечь. Будете ждать?

Лэпсли покачал головой:

— Вам не показалось, что в этом деле нам приходится на каждом шагу бороться за то, чтобы что-нибудь получить? Главный суперинтендант Роуз пытался снять вас с этого дела, полицейские, дежурившие на месте преступления, были, смешно сказать, переведены для обеспечения порядка на футбольном матче, кто-то копался в материалах вскрытия, всякая моя просьба о подкреплении остается без ответа. Что-то за моей спиной происходит, и мне это не нравится. — Он сдвинул брови. — Нет, я поеду по адресу и сделаю это без вооруженной поддержки. Я не стану приказывать вам ехать со мной, но не отказался бы от спутника.

Эмма кивнула:

— Можете рассчитывать на меня.

Брэдбери хотела сказать что-то еще, но тут зазвонил ее мобильник. Она отвернулась поговорить, а Лэпсли воспользовался возможностью, чтобы позвонить главному суперинтенданту Роузу по своему телефону.

Трубку взяла помощница Роуза.

— Это главный инспектор Лэпсли, — представился он. — Хочу переговорить с боссом.

— Он… его нет, он на встрече, — ответила помощница, чуть поколебавшись, но ее голос был сдобрен вкусом сухих специй. Она лгала.

Лэпсли вдруг представил, что возле нее стоит мистер Гехерти из министерства юстиции и слушает разговор. Он отключился, даже не попрощавшись.

— Я попросила в управлении проверить адрес. — Брэдбери захлопнула телефон. — Он числится за некой Роной Макинтайр. Нет никакой информации об инцидентах, связанных с этим адресом, и за ней, насколько известно полиции, ничего не числится. Городской налог выплачивается каждый год, никаких просроченных закладных. Я попросила кое-кого в офисе попробовать достать ордер на обыск, но… — она пожала плечами, — меня не покидает чувство, что возникнет непредвиденная задержка.

— Которая будет длиться как раз столько, чтобы кто-то еще успел добраться на место первым, — продолжил Лэпсли. — О'кей… поехали. Мы уже на полпути туда. И если там готовится преступление, мы можем обойтись и без ордера, а потом объяснить свои действия.

Они тронулись молча. Лэпсли был рад, что Колчестер остается позади. Он был уверен: в городе есть изумительные исторические места и живописные уголки, которые стоит увидеть, но что-то в той улице заставляло его думать об избиваемой собаке, слишком уставшей, чтобы сопротивляться, и просто цепляющейся за жизнь.

Из города они поехали другой дорогой, минуя несколько круговых развязок и современную станцию, слепленную из стекла и металла. В этом-то и заключается проблема архитектуры в наши дни, подумал Лэпсли, крутя руль, все замышляется секциями, которые можно по-разному соединять. Отсутствует общая связь, нет форм, нет структуры. Лишь набор похожих панелей, приставленных друг к другу, поэтому все вокруг выглядит одинаково.

Поездка к сельскому дому заняла чуть больше часа, и Лэпсли обратил внимание, что несколько дорожных стрелок указывают в направлении леса, где нашли труп Вайолет Чэмберс. В зависимости оттого, откуда ехать, дорога через лес была очевидным выбором, если направляться к этому дому. А он подозревал, что убийца как раз туда и двинулся.

По мнению Лэпсли, существовали две возможности. Первая: убийца жил в том доме и по какой-то причине возвращался туда с трупом. Другая: убийца в доме не жил, но все равно хотел оставить труп там. Третья возможность заключалась в том, что дом не имел ничего общего со смертью Вайолет Чэмберс. Однако Лэпсли не хотел об этом думать, отчасти потому, что отчаянно желал сдвинуть дело с мертвой точки, но главным образом потому, что во рту у него стоял вкус клубники, хотя радио было выключено, а Эмма Брэдбери не произносила ни звука. Для него это было неожиданностью, но будет она приятной или плохой, еще предстояло узнать.

У Эммы зазвонил телефон. Через несколько секунд всяких «да» и «ого» она дала отбой и повернулась к Лэпсли:

— Сюрприз. В ордере на обыск отказано.

— Кто-то вставляет нам палки в колеса, — с горечью пробормотал Лэпсли.

Последние сотни ярдов они ехали по разбитой фунтовой дороге. Стена боярышника мелькала по обеим сторонам. В промежутках между боярышниковыми зарослями виднелись поля. То, что там было посажено раньше, забивали сорняки и дикие травы. Если в доме кто-то еще живет, он больше не занимается сельским хозяйством. Если вообще когда-нибудь им занимался.

Дом они обнаружили за поворотом проселка. Он стоял в центре заросшей травой лужайки: двухэтажный особняк красного кирпича, с высокими окнами и большим портиком, увенчанным остроконечной деревянной крышей. Все окна закрыты шторами.

Машина остановилась перед фронтоном дома, на покрытой мхом каменной подъездной дорожке, через полотно которой пробивалась трава. К входной двери вели две ступени (вертикальные трещины на камне походили на замерзшие струйки черной воды). Эмма Брэдбери тронула Лэпсли за плечо, прежде чем он успел поднять дверной молоток:

— Босс, взгляните туда.

Сбоку от дома был виден сад, огражденный штакетником. В отличие от подъездной дороги и близлежащих полей он содержался в прекрасном порядке. Алые и бордовые цветы ярко выделялись на фоне зелени листьев. Лэпсли видел ягоды самого разного вида — красные, синие, фиолетовые и черные, под их тяжестью склонялись стебли.

— Кто-то здесь есть, — предупредила Эмма. — За этим садом ухаживали, и совсем недавно.

— Такое впечатление, что тому, кто здесь живет, нет дела до подъезда и полей, но вот сад — его гордость и радость, — отозвался Лэпсли. — О'кей, давайте продолжать.

Дверь когда-то давно была выкрашена в зеленый цвет, но солнце и дожди обесцветили ее до такой степени, что было трудно определить, какой оттенок она имела изначально. Деревянный косяк двери искрошился по граням. Окно, находящееся в нескольких футах справа от двери, было белым от покрывающей его паутины — как снаружи, так и изнутри.

Он стукнул раз, другой. Громкое эхо прокатилось по дому в поисках хоть кого-нибудь, кто мог услышать. Не было слышно ни движения, ни звука — ничего. Лэпсли снова постучал. Удары слились с эхом прежних звуков, перекатывающимся из комнаты в комнату, взад-вперед, сверху вниз и обратно. По-прежнему тишина.

Отойдя на шаг, Лэпсли развернулся и ударил в дверь ногой. Косяк затрещал. Он ударил еще раз, и дверь распахнулась, отбросив к стене пачку писем. Они разлетелись повсюду, словно снег.

— Полиция! — крикнул он. — Выходите, чтобы мы вас видели!

Ни звука, ни движения. Лэпсли и Брэдбери вместе вошли в дом.

В воздухе висел застарелый неприятный запах, и Лэпсли поборол желание на ходу отмахнуться от него. В прихожей, покрытой выцветшим ковром, было темно. Многочисленные двери были закрыты.

Он подошел к ближайшей комнате — той, окно которой заметил справа от входа, — и распахнул дверь. Дверь, открываясь, прошуршала по ковру. Запах чего-то очень неприятного вдруг усилился.

Свет, пробивающийся через затянутое паутиной окно, падал на длинный стол, сервированный для чая. Перед каждым стулом были расставлены чашки из тонкого фарфора. В центре стоял чайник того же сервиза.

За столом молча сидели двенадцать человек. Они никак не отреагировали на появление Лэпсли: никто не повернул головы, не изобразил удивления.

— Полиция, — повторил Лэпсли. — Главный детектив-инспектор Лэпсли. Кто владелец дома?

Никто не пошевелился.

Эмма Брэдбери прошагала к окну и провела рукой сверху вниз, снимая паутину. В комнату хлынул свет.

Лэпсли отшатнулся. Эмма задохнулась.

— О Боже! — бесцветным голосом проговорила она.

Все двенадцать человек, сидящих за столом, были женщинами, и все они были мертвы. Похоже, и рассажены они в порядке очередности. Ближайший к Эмме труп был самым свежим, но даже при этом его покрасневшая плоть отошла от костей, вздулась и покрылась зелеными, фиолетовыми и серыми пятнами. Ее глазные яблоки ссохлись внутри пустых глазниц. Труп рядом с Лэпсли был самым старым: не более чем скелет — на костях вместо плоти постепенно образовалась паутина. Все они превратились в развалины, а некогда, возможно, были красавицами.

— Во что, черт возьми, мы вляпались? — прошептала Эмма.

— «Да ведь это и есть ад, — пробормотал Лэпсли, — и мы внутри его».

Глава 13

В ту ночь Дэйзи лежала без сна. На потолке ее комнаты двигались пятна лунного света, отраженного от поверхности моря. Простыни под ней сбились, и своей старой морщинистой кожей она ощущала каждую складку хлопчатобумажной материи. В каком бы положении она ни устраивалась, ей не удавалось отыскать ту призрачную дверь, что ведет в страну снов.

Это сообщение в газете так растревожило ее, о Вайолет Чэмберс. Первая ошибка, допущенная за все время, и она будет неотступно преследовать ее. Она знала, что будет.

Потрясение от газетного заголовка заставило запаниковать. Юнис, которая приготовила ей чашку чая и села рядом, никак не могла понять, что привело Дэйзи в такое состояние.

Дэйзи застыла. Мысли безостановочно вращались в голове, словно муха, кружащая вокруг электрической лампочки. А в ее мыслях — чавкающий звук, который издал сук, опустившись на голову Вайолет и вдавив внутрь кости черепа. Кровь, заливающая седые волосы. Долгий, со стоном, последний выдох.

И по мере того как память начала выстраиваться в цепочку, а сама она возвращалась к событиям, предшествовавшим тому, как сук опустился на череп Вайолет, когда она ехала по сельской дороге с Вайолет Чэмберс, сползавшей с пассажирского сиденья, Дэйзи медленно и незаметно для себя стала проваливаться в длинный черный туннель сна, а мысли потихоньку превращались в сновидения.

Солнце, пробивающееся сквозь листву, образовывало узоры, похожие на черные кружева на дороге. Она постоянно держала на своем «вольво» скорость не настолько высокую, чтобы привлечь чье-то внимание; не настолько низкую, чтобы раздражать людей до такой степени, что они могли запомнить ее и машину, будучи вынуждены не раз и не два совершать обгон.

В то утро еще до рассвета она осторожно перенесла тело Вайолет в машину, воспользовавшись инвалидной коляской, которую специально привезла для этой цели. К счастью, подъездная дорожка вела прямо к парадной двери, поэтому ей не пришлось везти тело в коляске до дороги, как порой приходилось делать раньше. Самым трудным, как всегда, был момент, когда нужно было перегружать тело в машину на пассажирское сиденье, но то обстоятельство, что подлокотник у кресла складывался, из-за чего требовалось лишь небольшое напряжение сил — да еще мимо проезжал дребезжащий мусоровоз, — облегчило ей работу.

Клетчатый плед на коленях Вайолет довершал иллюзию, что она просто спит. Ее глаза были закрыты, а небольшой кусочек скотча, прилепленный к деснам, гарантировал, что рот не откроется в неподходящий момент, например, когда они останавливались на светофорах. Тонкая полоска хлопчатобумажной материи, спрятанная в складках ее шеи и завязанная на подголовнике, не позволяла голове безвольно падать на грудь.

«В целом, — думала Дэйзи, поглядывая на Вайолет с водительского места, — она выглядит лучше, чем при жизни. И уж точно не походит на человека, всего двенадцать часов назад принявшего смертельную дозу лугового шафрана».

Через полчаса после того, как Вайолет отведала пирожное, в которое Дэйзи тщательно примешала несколько истолченных корешков лугового шафрана, она, сидя в саду, несколько раз дернулась в конвульсиях. Дэйзи с удовольствием наблюдала, как изо рта Вайолет потекла белая пена, а губы и кожа начали синеть. По бросающимся в глаза складкам кожи, которые всегда придавали ей сварливый вид, сочился пот. Ее пальцы вцепились в подлокотники шезлонга с такой силой, что Дэйзи позже пришлось воспользоваться кухонным ножом, чтобы расцепить их. А потом, с неожиданной силой изогнувшись, Вайолет обвалилась на спинку — голова упала на грудь, глаза закрылись — и напоследок несколько раз слабо вздохнула.

— Из всех женщин, которых мне приходилось травить, — сказала ей Дэйзи, — ты была самой противной, самой бесчувственной и самой вздорной. Похоже, ты думала, что можешь смотреть на всех сверху вниз, потому что у твоего отца есть большой дом и тебе не нужно зарабатывать на жизнь. А в действительности ты отвратительная глупая старуха, которой приходится умирать в одиночестве и по кому никто не заплачет. Никто не узнает и знать не захочет о том, что тебя нет.

Возможно, у нее дрогнули веки. Дэйзи никогда не узнает наверняка, но ей нравилось считать, что Вайолет перед смертью слышала эти прощальные слова и видела в них истинную правду. Втереться в подруги к Вайолет было самой трудной задачей, которую Дэйзи когда-либо приходилось выполнять… хотя тогда она называла себя Энни. Энни Моберли.

Вайолет была вздорной и подозрительной снобкой, и дело выгорело только потому, что Дэйзи — Энни — не любила бросать начатое на полпути. Первый раз она встретила Вайолет в местном супермаркете, когда стало ясно, что та покупает на одну персону и не выбирает самые дешевые обрезки мяса и «товары с дефектом», на которых обычно, по опыту Энни, останавливают свой взгляд пенсионеры. Они разговорились, столкнувшись в третий или четвертый раз, и вскоре Энни заскочила к ней на кофе. А некоторое время спустя она уже покупала для Вайолет антивоспалительные средства, прописанные врачом в местной амбулатории.

Вайолет представляла собой странный коктейль. Она отчаянно нуждалась в человеческих контактах, и в то же время ей хотелось иметь возможность смотреть сверху вниз на любого, кто находится рядом с ней. Для Энни, которая автоматически смотрела так на всех своих жертв, следующие полгода стали самыми утомительными из всех, какие она могла вспомнить, поскольку они боролись за власть друг над другом, хоть Вайолет это и в голову не приходило.

В те ранние утренние часы, когда Энни везла тело Вайолет, она отдавалась мечтам о следующих шести месяцах. О том, как она шаг за шагом очистит дом от всего ценного, что в нем есть, и хапнет все денежки, что лежат у Вайолет на счету в строительном обществе. А по некоторым намекам Вайолет, похоже, там кругленькая сумма.

Она станет Вайолет, вроде как влезет в старое пальто, а то, что на ней сейчас, сбросит и затеряется в прошлом. А потом, когда все надоест, начнет снова искать жертву. Хотя, возможно, на этот раз не такую высокомерную. В какой-то момент Энни почувствовала, что Вайолет относится к ней скорее как к бесплатной компаньонке, чем как к подруге, а ближе к концу — скорее как к бесплатной служанке, чем как к компаньонке.

Темнота уступала свету дня. Через некоторое не поддающееся исчислению время Энни поняла, что приближается к конечному пункту своего путешествия — месту, куда в конце концов приезжают погостить и остаются навсегда все ее подруги.

Неожиданный громкий хлопок под машиной прервал мечтания Энни. Руль дернулся у нее в руках, и машину понесло на деревья в том месте, где они подступали к самому изгибу дороги. Запаниковав, она надавила на тормоз, и «вольво», пойдя юзом, резко остановился наполовину на дороге, наполовину на заросшей травой обочине.

Энни дрожащей рукой повернула ключ зажигания. Двигатель замолчал. В лесу повисла тишина.

Наконец, когда снова смогла дышать, когда замедлилась пульсация крови на шее и в висках, Энни вылезла из машины. Переднее колесо со стороны, где сидела Вайолет, было спущено и измято: оно словно наполовину влипло в дорожное покрытие. Энни почувствовала, как по телу прошла волна испуга. Что делают со спущенным колесом? Она предположила, что его придется поменять. Но как? И где хранится запаска? И вообще имеется ли она? А инструменты?

Энни посмотрела на дорогу, которая изгибалась вправо, а потом назад, туда, откуда приехала. Никого. Ни машин, ни людей. Она одна.

Что делать? Энни прислонилась к машине, слушая, как по мере остывания металла пощелкивает и тикает двигатель. Ничего подобного с ней еще не случалось. Так близко от цели, от убежища, где нашли приют все ее подруги, и при этом так далеко. Так далеко.

В глубине души Энни понимала: можно пойти поискать помощь, но не могла вспомнить, проезжала ли какие-нибудь дома на протяжении нескольких миль, а как далеко впереди находится очередная деревушка, она понятия не имела. Она старая и уставшая женщина: она едва ли сможет пройти без отдыха несколько сотен ярдов. Другая возможность — кого-нибудь тормознуть, хотя на это может уйти все утро. И потом, отправится ли она за помощью, станет ли ждать ее на месте, люди, которые будут ей помогать, обязательно увидят сидящую на пассажирском сиденье Вайолет. Они спросят, всели с ней в порядке. Может, предложат ей глоток воды. И рано или поздно поймут, что старуха мертва.

А потом все начнет раскручиваться. Каждая старательно запутанная ниточка жизни Энни.

Как бы она ни поступила, сначала придется избавиться от тела Вайолет. Энни минуту раздумывала, сможет ли сама перетащить труп в багажник. Но эту идею она отвергла. Запасное колесо, вероятно, в багажнике. А если и не колесо, то какие-нибудь инструменты или что-то еще, что может понадобиться. Нет, багажник — это слишком рискованно. Ей придется каким-то образом перенести труп в заросли и, видимо, спрятать в папоротнике, а потом вернуться за ним. И притом постараться не выглядеть так, словно тащилась через колючие заросли живой ограды.

Энни мысленно кивнула. Спрятать тело, тормознуть кого-нибудь, попросить помочь сменить колесо, а потом, когда помощник уедет, вернуть тело и продолжить путь. Вот такой был план.

Она отошла от машины, обогнула ее. Тот факт, что открыта пассажирская дверца, осмысливался ею добрых несколько секунд, прежде чем она сообразила, что это означает. Потом обратила внимание на то, что пассажирское сиденье пусто.

Труп Вайолет исчез. Вайолет пропала.

Энни стала лихорадочно озираться. Вокруг по-прежнему никого не было. Несколько долгих минут она была уверена, что оставила тело Вайолет в доме, и в течение нескольких часов почему-то воображала, что оно находится рядом с ней в машине; потом она была убеждена, что кто-то пришел и забрал тело, пока она отвлеклась. Потребовалось время, пока до нее дошло: ее пирожное не удалось. Вайолет, когда Энни размещала ее в машине, была по-прежнему жива, хоть и находилась в состоянии, настолько похожем на кому, что Энни сочла ее мертвой. Старая дрянь каким-то образом пришла в сознание и скрылась.

Она поняла, что с ней произошло, или действовала интуитивно, отправившись куда-то — все равно куда, лишь бы подальше от «вольво»?

Какая разница. Придется опять найти ее. Найти и убить наверняка. И что бы ни случилось, она больше не станет пользоваться луговым шафраном.

Едва заметная полоска примятой травы уводила от машины в сырую чащу леса. Энни посмотрела на дорогу — в одну сторону, в другую… Дорога была пуста. Она кинулась догонять Вайолет.

Земля в лесу была покрыта ветками и низкорослым кустарником, который Энни не могла узнать. Попадавшиеся временами поваленные деревья создавали препятствия, которые ей приходилось обходить, однако сломанные цветы и потревоженная почва подсказывали, где плелась Вайолет. Маслянистый свет косо падал сквозь вершины деревьев, повсюду висела мертвая тишина. Энни слышала собственные шаги, чавкающие в опавшей листве. Звук был такой, словно она пробирается по глубокому снегу. Ей бил в нос густой пьянящий запах прелого дерева и листьев — самый старый и богатый аромат на земле. Время от времени мимо нее, жужжа, пролетали насекомые, а внезапный шорох в зарослях указывал место, где какой-нибудь зверек убегал, заслышав звук ее шагов.

Однако мелкие зверьки ее не интересовали. Ее добыча значительно крупнее.

Энни остановилась на небольшой поляне и прислушалась. Где-то на другой стороне она услышала треск сучьев, словно что-то тащилось напропалую через заросли кустарника.

Дыхание уже с трудом вырывалось из горла, в ногах ощущалась слабость, но она продолжала идти. Низкие ветви хлестали ее по лицу, а корни отчаянно цеплялись ей за ноги, стараясь заставить споткнуться. Она часто хваталась за стволы деревьев, чтобы удержаться на ногах, но шершавая кора жгла ладони.

В прогале между деревьев она заметила мельтешение искусственного цвета — он был слишком ярким среди естественных оттенков зелени леса. Ярко-красный: цвет кардигана, в котором была Вайолет, когда умерла. И когда снова ожила. Энни замедлила шаги, чтобы, не торопясь и прикрываясь большим кустом, приблизиться.

Вайолет стояла на четвереньках у громадного дуба. Изо рта у нее свисала нитка слюны. Она тяжело дышала: это был хриплый, почти механический звук. Кожа на руках и коленях была в грязи и крови от многочисленных царапин, которые она получила во время бегства. Однако вот она; у нее нет сил, нет времени и нет выбора.

Энни присела и подняла с земли сук. Она взвесила его в руке: сук был словно специально обработан, он походил на ломик или монтировку. Прямо для ее руки. И ей подумалось: зачем возвращаться к ядам, когда физическое насилие может быть не менее притягательным?

А потом она представила тот стол в столовой и молчаливые лица вокруг него.

Вайолет потянулась рукой к дубу, оперлась на него, чтобы встать. Испугавшись, что она снова может убежать, Энни вышла из-за куста.

Видимо, Вайолет услышала ее, так как она повернула голову и устремила на нее безумный взгляд. Ее рот был дико оскален.

Энни сделала еще один шаг и опустила сук вниз, готовая им воспользоваться.

— Почему?.. — одними губами проговорила Вайолет, ее глаза словно теряли и снова находили фокус. — Почему ты это делала?

— Потому что могла, — ответила Энни. — Потому что я делала это раньше и буду делать снова. Потому что это то, чего я хочу. А главное, потому что я устала от твоих постоянных жалоб, вечных насмешек над соседями, старыми подругами и надо мной.

Она сделала два шага вперед и подняла над головой бедняжки сук.

Вайолет повернулась, готовая бежать, но Энни обрушила свое орудие ей на затылок. Она не знала, чего ожидает, — возможно, кровь брызнет фонтаном или череп захрустит, как хрустел домик улитки, когда она наступала на него у себя в саду, вываливая наружу мягкую, серую, подрагивающую плоть. Но ничего не произошло. Голова Вайолет просто поменяла форму, под редкими седыми волосами появилось углубление. Это напомнило Энни утиные яйца, которые она ела в детстве: сварив вкрутую, их скорлупу разбивали ложкой. Вайолет тяжело рухнула на прелую листву, воздух в последний раз вылетел из ее легких, навсегда покидая старое тело.

Энни на минутку присела рядом с ней передохнуть, давая приглушенным звукам леса — тихому шороху ветра в листве и крикам птиц — унять напряженность и усталость, сковывающие ее. Через некоторое время она потянулась, чтобы попробовать у Вайолет пульс сначала на тонкой, словно тростинка, руке, потом на кожистых складках шеи, но его не было. Кровь застыла в этих раздутых фиолетовых венах.

Энни неуверенным шагом вернулась к машине: надо было взять кусок пленки, который она захватила из дома — тот, что она подкладывала под тело Вайолет, когда обмывала его, — и еще затем, чтобы посмотреть, не остановился ли кто у машины.

Дорога была пустынна и, видимо, оставалась такой с того самого момента, когда у нее лопнула шина. Она достала из багажника кусок серого пластика и… замерла. Что она собирается делать? Идти в лес, завернуть в это тело Вайолет и закопать как можно глубже? Но земля тверда, ее будет непросто копать без лопаты, к тому же если она собирается вернуться и забрать тело, то как она его найдет? По крайней мере изгиб дороги, где она остановилась, довольно приметен. Возможно, ей удастся подтащить труп Вайолет сюда и закопать его прямо у дороги. Так его будет легче найти. А еще это означало, что она услышит, если кто-нибудь остановится, чтобы ей помочь.

Оглядевшись, Энни увидела гнилой ствол дерева, наполовину вросший в землю, жертву давней бури. Подойдя к нему, она наклонилась и для пробы потянула за одну из ветвей. Ствол немного сдвинулся, открыв влажную землю, вмятую там, где он лежал, и бледные побеги травы. Она немного подумала. Если удастся передвинуть ствол, от него останется нечто вроде наполовину вырытой могилы. Можно завернуть труп Вайолет в полиэтилен, подтащить его сюда, уложить в эту могилу и присыпать листьями и землей. Подойдет, пока она сможет за ним вернуться. Подойдет.

Ей потребовалось десять минут, чтобы передвинуть сгнивший ствол и сделать так, чтобы казалось, будто он всегда лежал именно на том месте. На то, чтобы завернуть тело Вайолет в полиэтилен, подтащить его к дороге и уложить в канаву, ушло еще пять минут, столько же, сколько понадобилось, чтобы забросать его ветками, дерном и листьями.

На полпути, когда завернутый в полиэтилен труп уже лежал в углублении лесной почвы, но до того, как Энни успела его засыпать, она услышала далекий звук двигателя автомобиля. Она прекратила работу. Когда бы ни подоспела помощь, этот момент был наихудшим. Она поспешно отступила в тень леса. Машина приближалась. Энни взглянула на свой «вольво», чтобы удостовериться, что дверцы закрыты, а аварийка не включена. Успокоившись, Энни углубилась дальше в лес, пытаясь слиться с деревьями. Звук двигателя машины изменился, когда она подъезжала к изгибу дороги. Какое-то мгновение Энни с испугом ждала, что автомобиль вот-вот остановится, что водитель заметил ее машину и собирается припарковаться рядом, чтобы выяснить, не нужна ли помощь. Но кто бы ни сидел внутри, он просто переключил скорость при приближении поворота. Автомобиль пронесся мимо — размытой тенью мелькнула фигура водителя, — затем двигатель снова взревел, и машина, набирая скорость, стала удаляться.

Убедившись, что труп Вайолет скрыт, Энни сделала шаг назад и полюбовалась своей работой. Кроме небольшой неровности на земле, которая, впрочем, не отличалась от других, виднеющихся повсюду, ничто не выдавало того, что там лежит человек. Ни малейшей зацепки.

Энни вернулась к машине и долго сидела в ней, непрерывно бросая взгляды на холмик, под которым лежала Вайолет. Ей все мерещилось, уж не шевельнулась ли немного кучка листвы или не высунулась ли из-под земли, словно жирный розовый паук, рука. Но ничего не было. Совершенно ничего.

Немного погодя она включила аварийку. После долгого сидения в тишине щелканье реле показалось ей невероятно громким. Возможно, теперь кто-нибудь остановится ей помочь.

Порывшись в сумочке, Энни вытащила мобильник. Она купила его несколько лет назад в филиале «Смит» в Брент-Кросс, дотошно выяснив у заместителя директора по продажам нужный тариф, по которому можно делать авансовые платежи, класть деньги на счет в большинстве супермаркетов и заправочных станций. Энни-Вайолет забыла, которая из ее многочисленных личностей его приобрела, но, насколько она понимала, выйти на нее по телефону совершенно невозможно. Да и пользовалась она им редко.

Она набрала номер справочной.

— Доброе утро, — сухо произнесла Энни-Вайолет. — Мне бы гараж где-нибудь неподалеку от Тетфордского леса. Я, видите ли, сломалась.

— Поблизости есть три гаража, — ответил голос на другом конце линии.

— А не могли бы вы соединить меня с первым же местным гаражом? — спросила Вайолет.

Через минуту она поговорила с механиком, сообщила, где находится и что произошло.

Механик появился через полчаса на большом грузовичке. Довольно ординарный тип — с такими Вайолет обычно предпочитала не иметь дела. Он не умолкал, пока менял колесо. Заметив грязь у нее на руках, в шутку спросил, чем это она занималась.

— Я упала, — резко бросила Энни.

Она заплатила чеком, воспользовавшись чековой книжкой, которую, разумеется, нашла в сумочке, и поставив довольно витиеватую подпись Вайолет Чэмберс. Механик подождал, пока Энни сядет в машину и тронется — просто чтобы убедиться, что колесо встало хорошо, — а ей пришлось решать: продолжить ли путь туда, куда она изначально направлялась — в свое укромное местечко, где ее дожидались подруги, или тронуться в долгий обратный путь.

Она не собиралась выкапывать тело — безымянный труп, как она уже думала о нем, — пока механик здесь, но ей не хотелось уезжать, потом возвращаться и все делать тогда. А без тела не было смысла ехать в свое местечко. Вайолет нехотя решила вернуться домой. А за трупом приехать в другой раз.

Поездка заняла несколько часов. Энни очень устала, пока добралась до дома. Дома Вайолет. Своего дома. Она поджарила немного хлеба, съела его и отправилась спать. Уснула спустя несколько мгновений, и последней мыслью было, что труп испорчен. Сломан. Теперь он не подойдет к остальным за столом. Она оставит его там, где он сейчас.

Ночь надвигалась, тени ползали по потолку — Вайолет спала.

И Дэйзи проснулась.

В окно вплывал запах моря: соли, сахарной ваты и гниения. Лопнувшая шина, похороны в лесу и поездка к дому Вайолет — все это было уже почти год назад. Она была Вайолет девять месяцев, пока не нашла и не подружилась с Дэйзи Уилсон. Сейчас она Дэйзи Уилсон. А скоро станет Юнис Коулмэн.

А у чайного стола людей было больше, чем обычно.

Глава 14

Пробыв четыре часа в Доме Смерти, как он стал о нем думать, Марк Лэпсли понял, что с него достаточно. Он вышел на улицу, чувствуя слабость в ногах, словно поучаствовал в кроссе по пересеченной местности. Он даже не мог собраться с мыслями. Эти лица — эти мертвые, сгнившие лица — будут преследовать его вечно.

Во дворе этого сельского дома были припаркованы четыре машины местной полиции и фургон криминалистов. Это был фургон не команды Шона Барроуза (они по-прежнему работали с «вольво»). Однако Лэпсли отзвонил Барроузу на мобильник, чтобы сообщить: речь идет не об одном убийстве, над которым они трудятся сейчас, а о тринадцати. И что «вольво» в данный момент — самая важная улика из всего, чем они располагают, поскольку вполне вероятно, что машину использовали для перевозки тел оттуда, где их убивали, туда, где им было суждено провести остаток своего времени. В Дом Смерти.

Оглянувшись на красный кирпич сельского дома, он увидел сходство с черепом, которого не замечал раньше. Окна на верхнем этаже походили на темные пустые глазницы, крыльцо было зияющим отверстием носа, растрескавшиеся ступени — верхним и нижним рядами зубов, а осыпающаяся кирпичная кладка являла саму кость, источенную временем. Разумеется, это был чистой воды плод воображения — после четырех часов с двенадцатью трупами, застывшими за столом, за своим вечным чаем, все вокруг будет напоминать ему черепа, скелеты и высохшую гниющую плоть.

Эмма Брэдбери отдыхала на капоте его машины, покуривая сигарету.

— Если бы я сделал такое с вашей машиной, — сказал он, — мне бы не поздоровилось.

— Простите, босс. — Она соскочила с капота, бросила сигарету на землю и раздавила ее носком ботинка. — Просто…

— Ага. Я понимаю.

После духоты в доме ветерок, обдувающий лицо, казался прохладным, и он глубоко дышал, втягивая его и стараясь выдавить из себя как можно больше мертвого воздуха проклятого дома. В том воздухе плавало множество частичек, которые испускали трупы по мере того, как постепенно превращались в тлен. Понимая, что какая-то часть их остается во рту, в носу, в легких, что они покрывают его костюм, Лэпсли ощущал себя грязным.

— Мне нужен душ. — Эмма словно прочла его мысли.

— У меня такое же желание, но нам придется пока остаться здесь. Нужно осмотреть весь дом. Нам потребуется подключить команду Шона Барроуза, чтобы они им занялись, как только закончат с «вольво». И если быть откровенным, я не представляю, как Джейн Катералл справится со всеми этими трупами до Рождества. Ей наверняка понадобится помощь.

— Я все еще не могу в это поверить. — Эмма повернулась к дому. — Снаружи не угадаешь, что внутри такой ужас. Наркопритон или бордель всегда выдает внешний вид, если знать, что ищешь, но тут… Можно было ожидать чего-то вроде дома с привидениями, кособокого, с замшелыми стенами, а этот просто выглядит старым. Он похож на дом моей бабушки.

— В тихом омуте черти водятся, — отозвался Лэпсли, оглянувшись на дом.

Как-то получилось, что свежий воздух и солнечный свет стерли замеченную им схожесть дома с черепом. Он снова был просто домом. Обыкновенным сельским домом.

— С ними будет то же, что и с Вайолет Чэмберс, не так ли? — спросила Эмма. — Когда установим личности, то обнаружим, что они не числятся пропавшими. С точки зрения службы социального обеспечения, управления налоговых сборов и министерства здравоохранения и всех остальных они не мертвы. Они по-прежнему ходят где-нибудь в Англии, требуют льгот и получают доходы от имущества. И кто-то там скрывается под их именами.

— Они просто куклы, — согласился Лэпсли. — Ими манипулирует убийца. Но разве это не умнее всего? Если большинство убийц спотыкаются на том, что не могут избавиться от трупов, то для чего увеличивать риск, разбрасывая их вокруг себя? Почему не собрать их в глухом месте, куда никто никогда не сунется, а потом сделать так, чтобы их никто не искал, поддерживая видимость, будто они живы? Гарантирую, что, как и в случае с Вайолет Чэмберс, ни у кого из них не окажется ни родных, ни близких. Все они вели замкнутый образ жизни, были одиноки и незаметны, пока возле них не появился некто. Этот некто стал их другом и примазался к их жизни, затем убил их и взял себе их имена. — Он покачал головой. — Столько людей, и кто бы это ни был, ему приходится создавать видимость, что они живы, потому что деньги все еще капают. Пенсии, плата за аренду, проценты от вкладов… все, что угодно. Непрерывный обман.

— С чего начнем? — вздохнула Эмма.

Лэпсли немного подумал.

— С «вольво» ничего не выйдет, — наконец проговорил он. — Машина привела нас сюда, и внутри ее может оказаться что-то, связывающее ее с некоторыми трупами, но она по-прежнему числится как собственность Вайолет Чэмберс. Думаю, наш убийца просто присвоил ее. Военный трофей. Вероятно, так было с каждой жертвой: забрать у них все полезное, а остальное продать. Если только в машине не окажется следов убийцы, а я считаю, он для этого слишком умен, то это тупик.

— А дом?

— Сходная ситуация. Он окажется принадлежащим одному из тех трупов. Вероятнее всего, тому из них, что находится в доме дольше всех. Как ее звали… Рона Макинтайр? Это будет та, что сидит во главе стола. Закладная на дом выкуплена, и наш убийца следит за тем, чтобы налог городскому совету выплачивался ежегодно. Безукоризненно.

— А мы не можем проследить выплаты налоговых сумм?

Лэпсли пожал плечами:

— Можем и проследим, но, уверяю вас, выплаты будут делаться со счета одной из женщин за тем столом. Это порочный круг. Убийца пользуется каждым из счетов для оплаты по всем другим и снимает при нужде наличность. Он сам никогда ни за что не платит. К нему не ведет ни одна ниточка.

— Вы уверены, что все они женщины, босс? Некоторые из тел настолько разложились, что это трудно определить с помощью внешнего осмотра.

— Пока все связано с женщинами: Вайолет Чэмберс, Рона Макинтайр, женщина, которую видели выходящей из дома Вайолет, более или менее сохранившиеся тела за столом. — Он вздохнул. — Не чувствуете? Яд, тщательность, планирование… и выбор жертв… гарантирую, что убийца тоже женщина.

Эмма огляделась.

— Что теперь?

— А теперь оставим криминалистов заниматься своими делами. Я сделаю несколько звонков, и соберем столько дополнительных дипломированных патологоанатомов, сколько сможем. — Он нахмурился. — Интересно, существует ли собирательное слово для группы патологоанатомов? Мы не можем назвать их «туча патологоанатомов». Это уже используется для ворон. «До зарезу патологов»? — Он покачал головой. — Какая разница? Я хочу, чтобы вы выяснили историю этого дома. Установите, когда в последний раз видели Рону Макинтайр, как она жила, что с ней случилось, не заметили ли кого-нибудь с ней незадолго до того, как ее видели в последний раз. Поговорите со всеми, кто живет поблизости. Сходите в ближайшую деревню, потолкуйте с трактирщиками. В местных магазинах. С кем угодно. Только достаньте мне хоть что-то о Роне Макинтайр.

— А когда я закончу с этим… где-то на следующей неделе?

— Тогда можете отдохнуть.

Эмма посмотрела по сторонам:

— У меня нет машины.

— Попросите кого-нибудь из местных констеблей повозить вас по округе. Это заставит их почувствовать свою полезность. И кто знает… У них может оказаться кое-какая информация об этом доме или о его владелице.

— Кстати, — сказала она, — у меня в этом районе есть приятель. Я ему позвоню.

Дом располагался в лощине: местность постепенно поднималась, темная и давящая с двух сторон, заставляя ощущать своего рода клаустрофобию. Позади него был проселок, по которому Лэпсли приехал, а перед ним… сад.

Лэпсли подошел к забору. Забор был в хорошем состоянии по сравнению с остальными сооружениями на ферме, а растения, насколько ему было видно, не запущены, как поля, которые он проезжал по пути сюда. Похоже, тот, кто наведывался в дом, высаживал здесь не только трупы.

Он прошел через ворота словно сквозь невидимую занавесь. Ароматы растений ударили в нос, словно насыщенные и пьянящие духи. Он чувствовал головокружение, но с радостью их вдыхал, вытесняя из себя вонь старой мертвой плоти смешанным ароматом болотной мяты, дельфиниума, наперстянки, посевного куколя и много еще чего, что он помнил с детства или при попытках Сони высаживать цветочные бордюры в саду. Гортензии и гиацинты, рододендроны и пижма: сад был переполнен запахами и цветами. Там также были кусты и деревья: тис и персик, бирючина, эвкалипт. Маленькие голубые цветы соседствовали с крупными красными, желтые цветы в форме колокольчика нависали над разлапистыми розовыми. Все было хаотично, однако Лэпсли почти угадывал своего рода планомерность. Тут была своя логика, но не та, которую он мог понять. Или хотел понять.

Он минуту постоял с закрытыми глазами, отдаваясь скорее запахам, чем картинкам. Для него это обонятельный эквивалент пребывания в сердце завода с грохочущими вокруг машинами, криками, командами по трансляции и всем остальным, заставляющим его систему обоняния переполняться сигналами синестезии. Если повернуть голову, то почти можно заметить различия. Растения справа от ворот имели в основном цветочный аромат; насаждения слева были более пряными, грубыми и густыми по оттенкам. Прямо перед ним пахло медицинскими травами. И это не был беспорядочный выбор: эти растения были тщательно отобраны, чтобы поведать своего рода историю.

Лэпсли открыл глаза и огляделся. Выбрав низкорослый куст, он присел на корточки и стал его изучать. Часть нижних веток подрезана: следы секатора еще виднелись. Корни обложены компостом. Да, за садом ухаживали, приглядывали регулярно.

Он по наитию двинулся вдоль рядов. Когда доктор Катералл упомянула, что Вайолет Чэмберс была отравлена кохицином, который вырабатывается из растения, известного под названием луговой шафран, Лэпсли нашел его в книге по садоводству, которая осталась после отъезда Сони. Одиночный стебель, выпускающий трех- или четырехфутовые листья, направленные вверх под острым углом. Розовые, белые или пурпурные цветы появляются осенью. Все части растения ядовиты. И оно тут как тут, примостилось между двумя видами растений, которые он не мог определить, — целая грядка лугового шафрана.

Он посмотрел вокруг свежим взглядом, ощущая в животе холод. Двенадцать мертвых тел в доме плюс один труп, найденный в лесу, и как минимум один человек из этих людей отравлен. Не слишком ли будет заподозрить, что все они были отравлены? И какова вероятность того, что все они отравлены ядами, полученными из растений в этом саду?

Дом Смерти, а теперь еще и Сад Смерти. Черт, что противостоит ему здесь? Что за человек мог взяться за выращивание целого сада ядовитых растений? Это еще нужно доказать, но Лэпсли знал, что прав в своих догадках.

— «Сильнейший яд из узнанных в веках, от лаврового Цезаря венка», — процитировал он себе под нос и покачал головой.

Возвращаясь из сада к машине, он заметил, что приехали фургоны забрать трупы в патологоанатомическую лабораторию. Лэпсли проследил взглядом, как вниз по ступеням дома спустили одно из тел, завернутое в зеленый полиэтилен. Видимо, труп был настолько хрупок, что при попытке засунуть в специальный мешок мог возникнуть риск поломать его.

От дома как раз отъезжал красный «ягуар». Лэпсли заметил на пассажирском сиденье Эмму Брэдбери, но не рассмотрел лица водителя. Может, это тот, кто сидел в ее машине, когда они обнаружили в лесу труп Вайолет Чэмберс.

Глядя, как Дом Смерти уменьшается в размерах в зеркале заднего вида его машины, Лэпсли следовал за анатомическим фургоном по извилистым проселочным дорогам, пока тот не выехал на шоссе. Через полчаса они уже были на автомагистрали, которая вела к моргу Джейн Катералл. Фургон ехал неторопливо: не так медленно, как похоронная процессия, но и не нарушая скоростного режима. Казалось, водитель понимает, пусть подсознательно, что смерть нельзя торопить. Или, возможно, боится, что трупы могут развалиться, если он будет слишком сильно давить на газ.

Лэпсли всю дорогу держался за фургоном. Он мог обогнать его и приехать в морг на полчаса раньше, но это ничего бы не дало. К тому же у него было чувство — можно было предположить, что и у водителя фургона тоже, — что трупы в фургоне заслуживают хоть каких-то почестей. Или уж по крайней мере эскорта.

Наконец они выехали на знакомые улицы Брейнтри. Лэпсли притормозил, когда фургон съехал с дороги и повернул на незаметную бетонную дорожку, которая шла вокруг задней части морга. Он припарковался на месте, которое уже считал своим.

Прежде чем он успел позвонить в дверь, ожил его мобильный телефон: первый концерт Бруха для скрипки.

— Лэпсли.

— Мистер Лэпсли! Рад слышать ваш голос!

На задней части языка он ощутил вкус горчицы и уксуса.

— Мистер Макгинли? Я уже начал думать, что вы никогда мне не отзвоните.

Он представил Дома Макгинли таким, каким последний раз его видел: развалившимся за столом, с животом, который натягивает тенниску плавным изгибом, кружкой «Гиннесса» на столе и ухмыляющимся.

— Вы попросили об одолжении, а потом сделали мне одолжение в ответ, прежде чем я успел о чем-нибудь попросить. Я ваш должник, а я не люблю быть чем-то обязан. Я стараюсь разделываться с долгами как можно быстрее.

— Похвально, — улыбнулся Лэпсли. — Так что у вас для меня?

— Вы спрашивали о человеке по имени Гехерти из министерства юстиции.

— Ага. — Лэпсли вернулся мыслями к черному «лексусу», который объявился в лесу, где было обнаружено тело Вайолет Чэмберс, а потом у полицейского управления. Он подумал о двух мужчинах, с которыми столкнулся у дверей кабинета главного суперинтенданта Роуза и которые посмотрели на него так, словно узнали. И еще вспомнил, как был обыскан кабинет доктора Джейн Катералл и скопированы файлы из ее компьютера. — Ага, — повторил он. — Спрашивал, верно. Что вам удалось откопать?

— Я забросил кое-какие удочки и поспрашивал друзей из министерства юстиции. Это было нелегко… Этот парень не любит высовываться. Но в конечном счете мне повезло. Он заместитель директора ПРЗ.

— Это я знаю. Что еще у вас есть?

— ПРЗ расшифровывается как Подразделение по реабилитации заключенных. Это управление, которое присматривает за теми, кто провел долгое время в тюрьмах и кто по разным причинам нуждается по освобождении в осторожном вхождении в общество.

— Я о них никогда не слышал.

— Неудивительно. Это довольно сплоченная компашка. Они себя не рекламируют. Майра Хиндли была одной из их подопечных, пока не умерла от туберкулеза. Они явно готовили ее к освобождению, хотя ряд законников заявляли о том, что она потеряна для общества. В списке и Ян Хантли… тот малый, что убил двух девочек в Сохэме. Еще Ян Брэди и Розмари Уэст. Все тюремные пташки, о которых продолжают писать газеты, являются их подопечными. Задача ПРЗ сделать так, чтобы когда они в конце концов выйдут из тюрьмы, то могли бы вписаться в общество, а «Сан» и «Миррор» не устраивали бы столпотворение на ступеньках их домов уже через десять минут после того, как они окажутся на свободе.

— Прекрасно. — Лэпсли разозлился. — Интересно, кто-нибудь, заканчивая школу, думает: «Я знаю, чем хочу заняться, — я хочу готовить серийных убийц для жизни в обществе, которое ненавидит их до мозга костей»?

— Эй, вам известно, что в конечном итоге мы не все делаем то, что хотели делать? Я собирался стать автослесарем.

— Я тронут. В самом деле. Что еще вам удалось узнать о ПРЗ?

— Они также тратят примерно год до освобождения, обучая своих «клиентов», чтобы те знали, кто премьер-министр и сколько стоит буханка хлеба. Похоже, это они нашли, где жить Максин Карр, и помогли ей обрести новое лицо. И, как я слышал, нового дружка. Вы помните ее, она была девицей Яна Хантли, но вышла намного раньше его. Еще Денис Нильсен… это тот, кто убил пятнадцать своих любовников, потом некоторых из них сварил и спустил в канализацию. Он тоже у них на примете. Он подойдет к досрочно-условному освобождению через год или два: мне кажется, они уже сейчас готовят его.

— Мне неприятно это говорить, Макгинли, но вы превзошли себя.

— Ага, но поможет ли это?

Лэпсли немного подумал. Он не мог разглядеть тут связи с делом, над которым работал.

— Не могу утверждать.

— Тогда позвольте кое-что добавить. Пока я занимался расспросами, до меня дошла пара сплетен. Ничего конкретного, но ходят слухи, будто Майра Хиндли вовсе не умерла от туберкулеза.

— И что, она покончила с собой? Это мне не очень интересно.

— Нет, говорят, она все еще жива и ее выпустили из тюрьмы под вымышленным именем. Судачат, будто дамочка живет где-то в Уэльсе под постоянным наблюдением. Обходится ПРЗ в кругленькую сумму, но это своего рода сделка между министром внутренних дел и органами правосудия. По закону не было причин дольше держать ее в тюрьме, но если бы ее освободили, то поднялась бы буря общественного негодования.

— Программа выполнена, Макгинли. Я ничем вам не обязан, и вы передо мной не в долгу. Понятно?

— Ирония в том, — сказал Макгинли, — что если бы все пошло немного по-другому, если бы вам удалось хоть что-то на меня повесить, то я сам мог бы стать клиентом ПРЗ.

— Трогательная мысль, и я подозреваю, что она ближе к признанию вины, чем любые слова, которые я могу рассчитывать от вас услышать.

— Давайте будем на связи, мистер Лэпсли. Нас ведь таких, знаете, осталось совсем мало.

На этих словах мобильник замолчал.

Лэпсли немного постоял, держа телефон в руке. Теперь ему известно больше, чем раньше, но он понятия не имеет, что все это значит. Если здесь замешано ПРЗ, выходит, в его деле каким-то образом фигурирует заключенный, отбывающий большой срок, которого либо готовят к освобождению, либо, что более вероятно, уже освободили. Но разве это не означает, что убийца является их «клиенткой»? И если так, почему они позволяют ей свободно шляться повсюду, совершая преступления?

— «Где та мудрость, которую мы утратили в знаниях? — пробормотал он, цитируя Элиота. — Где те знания, которые мы потеряли в информации?»


Джейн Катералл в просторном помещении прозекторской наблюдала за размещением трупов. Один из них лежал без покрывала на дальнем металлическом столе. Три других были уложены на стоящих вряд каталках у противоположной стены.

— Сколько еще этих несчастных мне ждать? — спросила доктор Катералл, глядя на Лэпсли из-под нахмуренных бровей.

— По моим оценкам, еще пару фургонов. Предположительно, по четыре трупа на фургон.

— Двенадцать трупов? Если не считать автомобильные катастрофы и пожары в ночных клубах, я не могу представить обстоятельства, при которых сюда могут привезти столько тел одновременно. Да и в этих обоих случаях причина смерти очевидна еще до того, как я приступаю к работе. Видимо, мне придется проводить здесь каждое вскрытие с самого начала.

— Полагаю, мне известно, что вы обнаружите.

Она подняла бровь.

— Прошу вас… не нужно подсказок. Это лишит меня удовольствия.

Лэпсли посмотрел на тело на металлическом столе. В отличие от несчастной Вайолет Чэмберс, чье тело, завернутое в полиэтилен, скорее увяло и высохло, чем разложилось, это по большей части было съедено бактериями и насекомыми, которые оставили лишь покрытый пятнами скелет с прилипшими к нему остатками кожистой плоти. Глаз не было, а череп был покрыт тонкой сухой пленкой кожи, завернувшейся над обесцвеченными зубами, отчего создавалось впечатление, что труп непрерывно плачет.

— Они все в похожем состоянии? — спросила доктор Катералл.

— Если их разместить в правильном порядке, — отозвался Лэпсли, — можно сделать снимок и использовать его для иллюстрации процесса разложения от начала и до конца.

— Значит, смерть наступила в разное время? Видимо, в течение нескольких лет? — Ее лицо сморщилось в улыбке. — Скажу прямо: жду не дождусь, чтобы это увидеть.

Лэпсли с сочувствием посмотрел на нее:

— Вы справитесь?

Она на мгновение показалась несправедливо обиженной.

— Мне ведь придется справиться, да?

Лэпсли нахмурился:

— Я пытался распределить часть трупов по другим моргам, но мне сказали, что больше этим заняться некому.

Доктор Катералл улыбнулась и отвернулась. Следующие несколько часов она одного за другим осматривала поступающие трупы с вниманием и тщательностью, какие демонстрировала в случае с телом Вайолет Чэмберс. Образцы тканей укладывались в пластиковые сосуды, запечатывались в прозрачные конверты и отправлялись на анализ. Делались снимки, зарисовки, которые снабжались пояснениями. Все начинало казаться Лэпсли сном, когда он сидел, наблюдая за ее работой. Бесконечным, повторяющимся сном, в котором произносились те же слова, делались те же надрезы, брались те же образцы тканей, а менялась лишь степень разложения трупа. Были моменты, когда Лэпсли терял ощущение реальности или ненадолго засыпал, из-за чего у него складывалось впечатление, что доктор Катералл проводит одно и то же вскрытие, но тела на столе с каждым разом становятся все более и более разложившимися.

Наконец доктор распорядилась, чтобы увезли последнее тело, и медленно подошла к Лэпсли. Она выглядела утомленной.

«Нет, — подумал он, — на самом деле она выглядит больной».

— Нахожу, что мое тело теперь устает намного быстрее, чем мозг. — В ее голосе звучала неприкрытая усталость. — Столько вскрытий и в таком темпе — неприятное испытание.

— «Ах, человек должен стремиться к большему, чем может получить, или для чего же тогда существует рай?» — спросил Лэпсли.

Доктор Катералл выдавила усталую улыбку:

— Роберт Браунинг. Как хорошо!

— Вам есть что рассказать мне?

— Многое. Правда, большая часть из этого вас не заинтересует. Главное, что вы хотите услышать, — примерное время смерти и ее вероятную причину, и по обоим этим пунктам у меня до обидного мало полезной информации. Примерное время смерти по каждому случаю будет определяться с погрешностью в плюс-минус несколько месяцев. Мне нужно сделать кое-какие расчеты. Однако могу вам сказать, что промежутки между всеми этими смертями не одинаковы.

Он нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— То, что разрыв по времени между самыми ранними смертями составляет больше года, а вот между самыми недавними всего несколько месяцев. Ваш убийца, кем бы он ни был, наносит удары все чаще и чаще. Чтобы ни являлось причиной для убийства, оно не доставляет ему того удовлетворения, какое доставляло раньше. Он начинает торопиться.

— Удовлетворение? — переспросил Лэпсли.

Доктор Катералл взглянула на него:

— О да! Не станешь же убивать двенадцать женщин в течение многих лет в приступе ярости. Это станешь делать, если тебе хочется. Потому что это удовлетворяет некую болезненную потребность. — Она оглянулась на трупы. — Причина каждой смерти не сразу становится очевидной, хотя я по вполне понятным причинам отослала образцы тканей на токсикологическую экспертизу.

— По понятным причинам? — тупо повторил Лэпсли.

Она искоса взглянула на него:

— Вы не стали об этом говорить, но все смерти связаны с гибелью Вайолет Чэмберс, не так ли?

— Я так считаю, — сказал Лэпсли. — А что заставило вас так подумать?

— Все они пожилые женщины, для начала, а отсутствие выраженной причины смерти предполагает, что стоит уделить внимание вероятности отравления. Ну и конечно, пальцы.

— Пальцы?

— Вы не видели? — Доктор Катералл покачала головой: — Как вы невнимательны! Как и в случае с Вайолет Чэмберс, пальцы на правой руке у каждой из жертв отрублены до самых костяшек.

Глава 15

Пять дней Дэйзи провела большую часть времени с Юнис в ее Центре искусств и ремесел, приводя в порядок скудные счета, и за все это время она могла по пальцам перечислить заходивших к ним людей. Один из них был местным художником. Худой, седовласый, одетый в черные вельветовые брюки, он надеялся, что Юнис выставит у себя его творения. Он был обречен на разочарование: Юнис долго рассматривала одну из его картин, поворачивая ее то так, то этак, и прищуривалась, словно заходящее за морской горизонт солнце, которое художник попытался изобразить, и в самом деле испускало пронзительные лучи света.

— О нет! — сказала она. — Нет, нет и нет. Волны здесь слишком одинаковые. Волны должны пребывать в величественном хаосе. Одна не похожа на другую, понимаете? И они должны незаметно перемешиваться. А эти выглядят так, словно вы рисовали их отдельно, потом вырезали и приклеили одну к другой. — Она помолчала, повернув картину влево. — Хотя рама очень недурна.

Еще к ним заглянули два других местных жителя, которые занимались разборкой вещей недавно умерших родных и обнаружили нечто, что, на взгляд Дэйзи, походило на кусок фаянса, а также засыпанный пылью и залитый лаком рисунок маслом. Юнис удивила Дэйзи тем, что купила оба предмета: один за пятнадцать фунтов, второй за тридцать пять. После того как они ушли, зажав в кулачках полученные деньги, Дэйзи осторожно спросила Юнис, что та нашла в этих предметах. Ответы стали для нее неожиданностью.

По поводу куска фаянса, который больше всего напоминал выкрашенную в ярко-желтый цвет чайку с неестественно большой съемной головой, Юнис сказала:

— Полагаю, это птица работы братьев Мартин. Сделана примерно в 1901 году в Саутхоле. Братья Мартин славились гротескными фигурками животных и птиц. Если не ошибаюсь, подставка из эбенового дерева.

— И ты собираешься выставить ее?

— Нет, я собираюсь ее продать, — хмыкнула Юнис. — На аукционе эта вещица уйдет больше чем за пять тысяч фунтов.

— А та женщина, которая продала тебе ее… она не в курсе?

— Принцип «покупатель всегда прав» в действии, милочка. Если они не желают ничего знать, я не виновата. Во всяком случае, с точки зрения закона.

В отношении рисунка — сцена охоты с жирными лошадями, переправляющимися на тонких, как спички, ногах через ручей, потемневшая и лоснящаяся от старого лака, — Юнис сказала продавцу, что это производившаяся в массовых количествах поделка викторианской эпохи, малоценная или вообще не стоящая ничего. Когда мужчина ушел, она с благоговением поставила картину перед собой на стойку и стала смотреть на нее, опершись подбородком на ладони.

— Очень плохая работа, — сказала Дэйзи. — Эти лошади чересчур тяжеловесны.

— Такой в то время был стиль, — вздохнула Юнис. — Пусть лак тебя не обманывает: под его слоем имеется кое-что довольно неожиданное. Это оригинальный Генри Алкин. Мне встречались репродукции этой картины, но никогда не думала, что увижу оригинал.

— И ты намереваешься продать его на аукционе?

— Немного погодя, — мечтательно проговорила Юнис. — Немного погодя.

— За сколько?

— Я бы сказала: за десять с лишним тысяч фунтов. — Юнис взглянула на Дэйзи, которая, как ей казалось, сделала неодобрительную мину. — Ты не можешь представить, что я зарабатываю на этом месте достаточно денег на прожитье, не так ли?

Юнис оказалась оборотистее, чем Дэйзи ожидала при ее экстравагантной, легкомысленной внешности.

Остальными посетителями были отпускники, прервавшие свое путешествие на машине ради чашки чая и куска пирога или искавшие укрытия от дождя, который застал их во время пешей прогулки. Они проводили в сарае примерно час, рассеянно осматриваясь, а потом исчезали, прихватив несколько открыток на память и оставляя после себя едва различимый запах влажной одежды и сигаретного дыма.

И в каждый последующий из пяти проведенных в Центре искусств и ремесел дней Дэйзи ненавидела Джаспера сильнее, чем в предыдущий.

Джаспер был гордостью и радостью Юнис. Этот маленький юркий песик неопределенной породы невзлюбил Дэйзи. Он непрерывно рычал на нее и бегал за ней вокруг сарая. Его непомерно большие глаза злобно сверкали в ее сторону, и от него пахло как от кучки приготовленного к стирке белья. Он всем своим видом, казалось, говорил: «Я знаю, кто ты, старуха. Ты можешь дурачить ее, но меня-то не проведешь».

Дэйзи решила отделаться от Джаспера при первой же возможности. Юнис подождет — Дэйзи нужно выжать из нее как можно больше информации об ее прошлой жизни, — но собака должна уйти.

«Рассматривай это как пробный прогон, — сказала она себе. — Как шанс опробовать яд, которым раньше не пользовалась».

Каждый день той недели, которую она проводила в Центре искусств и ремесел, Дэйзи приносила пакет абрикосов для себя и Юнис. Под предлогом уборки она, когда фрукты были съедены, собирала все косточки, уносила по вечерам к себе домой и сушила на подоконнике кухни. На пятый вечер она стала тщательно растирать ядра косточек на терке для сыра, которую прикупила в магазинчике кухонной утвари в Лейстоне по дороге домой, пока на полотенце не образовалась кучка серого порошка. Если все верно, этот серый порошок должен содержать смертельную дозу синильной кислоты. Прежде она не пользовалась косточками от абрикосов, и потому беспокоилась, что может просчитаться с дозой. Возможно, абрикосы должны достигнуть определенной степени зрелости, прежде чем из них можно получать яд. Или может быть, ядра сначала нужно нагреть, а уж потом растирать. К счастью, есть Джаспер, который сыграет роль пробника. Можно будет спрыскивать по чуть-чуть каждый день его еду и наблюдать за реакцией. А когда он умрет — если умрет, — нужно будет лишь увеличить использованную дозу с учетом веса Юнис и добавить яд в картофельную запеканку с мясом или что-то подобное. Возможно, в абрикосовое печенье. В конце концов, не зря же она будет покупать эти фрукты.

На шестой день Дэйзи отдыхала. Во-первых, надо было обдумать последующие действия и, во-вторых, необходимо, чтобы Юнис осознала, как пуста ее жизнь без Дэйзи. Под предлогом, что ей нужно поработать над дизайном рекламок Центра искусств и ремесел, она осталась дома. Но прежде чем покинуть сарай, поставила на ноль громкость вызова на телефоне Юнис. Та сможет без проблем звонить, но если кто-нибудь попытается дозвониться до нее, она не услышит своего телефона. Это топорный метод, но он поможет заставить ее ощутить себя еще более отрезанной от немногих знакомых. А после того как в течение нескольких недель Юнис не будет отвечать на звонки, люди перестанут ей звонить. Так просто, идеально.

На следующий день Дэйзи вернулась в сарай. Юнис была трогательно обрадована.

— Милочка, — сказала она, — ты не представляешь, как здесь скучно. Я чуть с ума не сошла. Благодарение небесам, у меня есть Джаспер, чтобы составить мне компанию.

— Кстати, — ответила Дэйзи, — я принесла Джасперу кое-какой еды. Вчера я готовила для себя на обед курицу и подумала, что его могут заинтересовать потрошки. Ему пойдет?

— Ты такая внимательная, — сказала Юнис. Джаспер встревоженно посматривал на Дэйзи. — Джасперу очень нравится, как ты за ним присматриваешь.

Дэйзи принесла свой пакет на кухню и переложила курицу на блюдце. Вокруг кусочков образовалось прозрачное желе, которое делало их лоснящимися и коричневыми. Оглядевшись, чтобы удостовериться, что Юнис на нее не смотрит, она достала из сумки пластмассовую бутылочку, отвинтила крышку и насыпала сверху с чайную ложку серого порошка, а затем перемешала его с желе. Если повезет, Джаспер ничего не почувствует.

Вернувшись в сарай, она поставила блюдце возле стойки. Пес подбежал, чтобы понюхать его. Он взглянул на Дэйзи, потом на еду. Опять ее обнюхал. Наклонив голову, он начал подхватывать кусочки мяса с желе и ядом своей маленькой сморщенной пастью.

— Хороший песик, — произнесла Дэйзи.

Во время ленча Дэйзи приготовила чай. Юнис вытащила из сумочки упаковку таблеток и, как делала это каждый раз, когда Дэйзи была там, достала маленькую голубую с красным пилюлю в форме торпеды и засунула ее в рот, запив глотком чая. Облатка, как казалось, была почти пустой.

— Надеюсь, ты позволишь поинтересоваться, — спросила Дэйзи, — это витамины?

— Боюсь, нет, — ответила Юнис. — Аторвастатин, так, кажется, это называется. Он понижает уровень холестерина. Его прописал мой врач.

— Наверное, это ужасно — все время ездить в город за новыми лекарствами.

— Чертова аптека не разрешает просто позвонить и заказать таблетки, — пожаловалась Юнис. — Мне приходится завозить им повторные рецепты за сорок восемь часов. Оказывается, это связано с доктором, который убил сотни своих пациентов. Тот, с бородкой и в очках. Шипуелл? Шипстон? Не могу запомнить его имени. В общем, такая морока…

— Я могла бы помочь, — как бы невзначай сказала Дэйзи. — По дороге домой мне приходится проезжать мимо амбулатории и аптеки. Хочешь, буду завозить твои рецепты и забирать таблетки, когда они будут готовы?

— Не могу просить тебя об этом, — сказала Юнис.

— Это мне ничего не стоит. Наоборот, буду счастлива помочь хоть чем-то.

Юнис несколько секунд смотрела на Дэйзи, затем полезла в сумочку.

— У меня почти все кончилось, — пробормотала она, доставая зеленый рецепт и открывая коробочку, лежащую возле кассы. — Будь добра, завези это для меня.

— С удовольствием, — отозвалась Дэйзи абсолютно искренне. Произошло отчуждение еще одного маленького кусочка жизни Юнис.

Джаспер в смятении бродил по сараю. Он кашлял, словно стараясь вытошнить что-то из себя, и ходил кругами. Дэйзи отметила про себя, что нужно в следующий раз добавить в еду двойную порцию порошка. Когда она попробует его на Юнис, ей понадобится быстрый эффект, а не медленная, растянутая во времени смерть. Такими она уже сыта. Меньше всего Дэйзи хотела, чтобы Юнис вышла из комы, когда она повезет ее к месту последнего пристанища. Это будет не только неприятно, это будет катастрофой.

— Как ты думаешь, что с ним? — Юнис с тревогой наблюдала за Джаспером. — Такое впечатление, что он проглотил что-то, чего не следовало.

— Возможно, всего лишь комок шерсти, — беззаботно бросила Дэйзи. — Утром он будет в порядке.

Юнис с грустью посмотрела на телефон рядом с кассой.

— Он стал таким молчаливым, — вздохнула она. — Звонков уже будто сто лет не было. Может, позвать мастера, чтобы проверить линию?

— Все меняется, — отозвалась Дэйзи. — На следующей неделе может случиться шквал звонков. Подожди немного, посмотрим, что будет.

— Ты умница! — воскликнула Юнис. — Я знаю, что временами у меня едет крыша, но ты всегда тут как тут и опускаешь меня на землю. Я так рада, что ты со мной!

— Я всегда буду здесь. — Дэйзи не отрывала взгляда от собаки, которая по-прежнему выписывала круги по сараю, словно что-то потеряла. — Это место стало для меня вторым домом. У меня такое ощущение, что я здесь всегда.

Дэйзи сделала глоток чая и посмотрела на Юнис. Сейчас она презирала эту женщину больше, чем при первой встрече. Шесть дней, что они провели вместе, были не чем иным, как длинным монологом Юнис с описанием ее прошлой жизни, ее друзей, ее любовников, ее многочисленных случайных беременностей, которые либо заканчивались естественным путем, либо искусственно прерывались, и отношений с семьей. Дэйзи поведала о себе очень мало, и Юнис едва ли это заметила. Даже спросив как-то Дэйзи, где та жила и чем занималась, она неизбежно закончила свой вопрос рассказом о себе. Положительной стороной этого было то, что Дэйзи быстро накопила солидную информацию о жизни Юнис — имена, даты, важные моменты. Отрицательной — что из всех женщин, чьи жизни Дэйзи присвоила, Юнис меньше всех соответствовала имевшемуся у нее опыту перевоплощения. Чтобы стать Юнис, придется приложить большие усилия.

Ах, но когда это произойдет… когда Юнис умрет и займет свое место за чайным столом Дэйзи… это будет сладостный момент! Дэйзи позволила себе помечтать, представив тело Юнис не таким, какое оно сейчас, тучное и рыхлое, а гордо восседающим за столом вместе с остальными, освободившимся от всего лишнего; кожа, устраненная естественным путем, открывает чистоту того, что находится под ней. Было бы на что посмотреть.

Крошечная моль тревоги начала разъедать ткань уверенности Дэйзи. Тело Вайолет Чэмберс найдено в лесу в своей неприметной могиле. Дэйзи ехала с Вайолет на чай, когда спустило колесо, и ей пришлось избавляться от трупа. Особенно после того, как он ожил и Дэйзи, чтобы не дать уйти, размозжила ему череп, испортив его и сделав бесполезным для чайного застолья. Ее беспокоил вопрос: не нашла ли полиция способ выйти на ее машину и выяснить, куда она направлялась? Дэйзи редко смотрела телевизор и никогда не интересовалась детективными постановками, но у нее было смутное понимание, что у полиции имеются возможности, в том числе научные, каких не было в прошлом и которые казались больше фантастикой, чем реальностью. Могли они обнаружить ее гнездышко, ее райский уголок, ее убежище? Эта мысль заставляла Дэйзи чувствовать себя неуютно. Она передернулась и почесалась.

— С тобой все в порядке? — спросила Юнис. — Если тебе нездоровится, лучше езжай домой. Я не хочу заразиться!

Прямая до грубости, такова Юнис.

— Мне вдруг почудилось, что кто-то только что протопал по моим грядкам, — пробормотала Дэйзи.

Эта мысль не отпускала ее весь день. Полицейские роются в том, что ей дорого: единственном, что было неизменным после смены имен и домов. В ее сущности. В ней самой.

Она не помнила, откуда изначально взялся этот дом. Владелица затерялась в дымке прошлого… и сидела, как смутно помнила Дэйзи, во главе обеденного стола. Ей было известно лишь, что та унаследовала дом каким-то образом и на него не было неоплаченных закладных. Пока Дэйзи платила налог городскому совету — появлялась там примерно раз в месяц, чтобы взять письмо от местного совета с указанием, сколько платить, — она считала, что дом в безопасности. Никто туда не заявится. Специально несколько раз отключала газ и электричество, чтобы обеспечить закрытие старых счетов без открытия новых. Так не возникнет компьютерных сбоев или утечек газа, чтобы начать начислять расходы на ее счет и в конечном счете вызывать судебного пристава. Это было бы катастрофой. И действительно, когда она бывала в доме прошлые несколько раз (последний — полгода назад с трупом настоящей Дэйзи Уилсон), ее ожидало всего лишь несколько писем. Длинные промежутки времени, когда в доме ничего не случалось, казалось, стали причиной того, что этот адрес перестал интересовать даже самые настойчивые торгующие по почте фирмы. Даже «Ридерз дайджест» не посылал туда больше писем. Только в тот единственный раз, когда ей волей-неволей пришлось вызывать механика, чтобы запустить двигатель у «вольво», она нарушила уединение.

Но теперь… Дэйзи никак не могла сосредоточиться на разложенных перед нею счетах. Мысль о возможности того, что ее гостий могут побеспокоить, даже увезти, действовала ей на нервы и выбивала из колеи. Дважды она прикрикнула на Джаспера, когда тот останавливался возле нее и кашлял.

Хватит ли у нее духу снова поехать туда? Когда Юнис наконец станет жертвой абрикосовых косточек — понятно, что сначала они обратят свою колдовскую силу на Джаспера, — нужно будет куда-то девать ее труп. Дэйзи робко подумала о том, чтобы просто оставить его в карьере, в лесу или сбросить со скалы Нейз. Но это не только неуклюже и безнравственно, это еще и рискованно. Трупы, от которых избавляются таким образом, неизбежно всплывают, в буквальном или переносном смысле. Шила в мешке не утаишь, так говорят. Нет, намного безопаснее складировать трупы в контролируемых условиях, при которых шанс, что случайный человек наткнется на них, настолько мал, что его можно не учитывать. И кроме того, Дэйзи всегда тешила мысль, что все ее жертвы, за исключением бедняжки Вайолет, составляют друг другу компанию.

Несмотря на тревогу, Дэйзи не хотела рисковать. Ехать к дому, чтобы проверить, не обнаружила ли его полиция, было бы сродни хождению с горящей спичкой в поисках утечки газа: последствия обнаружения проблемы скорее всего будут еще хуже. Нет, она подождет, пока Юнис спокойненько отправится на тот свет, а уж потом решит, в зависимости от информации в газетах и от подсказки интуиции.

— Хочешь прогуляться? — спросила Юнис. — Подышать воздухом? Ты выглядишь немного усталой.

— Было бы неплохо, — ответила Дэйзи.

Она продвинулась со счетами насколько было возможно, не только разобравшись, куда идут деньги Юнис, но и убедившись, что у самой Дэйзи в руках список номеров счетов и она в курсе, где находятся соответствующие бумаги. Это ей понадобится позже.

— Джаспер! — крикнула Юнис. — Ну же, соня. Гулять!

Джаспер находился в углу сарая, где для него была постелена циновка. Сейчас она сильно выцвела и поистерлась. Он примостился на ней, вывалив язык и тяжело дыша.

— Он тоже выглядит немного усталым, — обеспокоенно произнесла Юнис. — Надеюсь, он ничего не задумал. Знаешь, он такой чувствительный. Такой артистичный по природе.

— Уверена, ничего страшного, — успокоила ее Дэйзи. Ей подумалось, что когда пес дышит, внутри пасти собаки заметна голубизна. Возможно, она недооценила дозу порошка из абрикосовых косточек, необходимую для того, чтобы убить старого пса, и в этом случае у нее достаточно снадобья, чтобы убить Юнис несколько раз. — Вероятно, он перебегал. — Как будто Джаспер только и занимался таким недостойным делом, что носился вокруг. — Пусть остается дома, а мы навестим его позже.

Они пошли сначала по аллее в сторону дороги, где автобус каждое утро высаживал Дэйзи и каждый вечер подбирал ее, а затем двинулись по тропинке, протоптанной между полями. Небо было ярко-голубым, редкие облака проплывали по нему, то собираясь вместе, то снова разбегаясь. Дэйзи чувствовала резкий аромат цветов, росших по краю полей. Ярко-золотые, на тонких ножках, они кланялись ветерку, который распихивал на небе облака.

Юнис шла впереди, по-мужски помахивая палочкой. Дэйзи не видела ничего приятного в том, чтобы стараться от нее не отстать, но ходьба помогла ей отринуть тревоги о доме, где ее жертвы сидят за своим вечным чаем.

— Я знаю здесь каждую тропку, — доверительно сообщила Юнис. — Некоторые остаются неизменными веками, а может, и тысячелетиями. Говорят, часть этих тропинок повторяют старинные пути передвижения. Можно представить римских легионеров, шагающих прямо по этим полям. Или друидов.

Дэйзи же скорее представляла, как Юнис бьется в агонии и синеет по мере того, как цианистая кислота прожигает себе путь по ее телу.

— Да уж, — все же отозвалась она на ходу.

Они шли по пологому склону вверх, и на вершине Юнис остановилась, зачарованно глядя перед собой. Дэйзи едва поспевала за ней. Когда она тоже добралась до гребня холма, то ощутила, что воздух, который остался у нее в груди, застрял в горле.

Перед ними возвышалась церковь. Старинная церковь из серого камня, с квадратной башней посередине и старым деревянным строением, прилепившимся к противоположной, с большой двустворчатой дверью, стене. Она располагалась в центре кладбища и отделялась от окружающих полей каменной стенкой. От церкви вела тропинка в сторону каких-то далеких зданий.

— Церковь Святого Алкмэнда, — сказала Юнис. — Здесь с 1970-х годов нет викария. Священник приезжает раз в месяц, число прихожан невелико и продолжает снижаться по мере того, как люди умирают. Хотя архитектура хороша. В основном норманнское влияние. Жаль будет ее утратить. Взгляни на деревянную пристройку с дальней стороны: помнится, я где-то читала, что она ровесница прежней церкви, которая стояла на этом месте. Англосаксонской. Построена без единого гвоздя. Детали, видимо, скреплены деревянными клиньями. Давай подойдем ближе.

— Я бы лучше не ходила, — ответила Дэйзи, но Юнис уже решительно пошла вперед.

Дэйзи снова взглянула на церковь. Что-то в том, как она стояла — одинокая, но не сожалеющая об этом — среди полей, вселяло в Дэйзи беспокойство. Церковь словно ждала ее. Все эти годы ждала ее возвращения, лелея в сердце темные мысли.

Юнис уже достигла каменной стенки и шла вдоль нее в сторону входа в покойницкую. Дэйзи пошла за ней, чувствуя нарастающее беспокойство.

Кладбище давно заросло травой и цветами. Могильные плиты были разъедены просоленным воздухом и покрыты мхом до такой степени, что напоминали валуны. Надписи, вырезанные на них, были уже не более чем углублениями в граните, как воспоминания, которые стираются, и остается лишь смутное чувство, что нечто когда-то было, а теперь утрачено навсегда.

Юнис провела рукой по покосившемуся надгробию.

— Представь историю этого места. Оно остается тем же, тогда как все вокруг — деревни, страна, мир — изменилось.

Но Дэйзи не слушала. За углом церкви она заметила лежащую на земле могильную плиту. Подошла. Ноги не хотели слушаться, но не могли остановиться. Видимо, благодаря громаде церкви буквы, вырезанные на плите, были почти читабельны.

«Мэдлин Поул», — прочла она.

Но такого не могло быть. Потому что она знала: до того как стать Дэйзи Уинтерс, Вайолет Чэмберс, до того как стать кем-то еще, ее звали Мэдлин Поул.

Глава 16

Найдешь одну мертвую старуху, горько думал Марк Лэпсли, и получишь стол и одного детектива-сержанта; найдешь тринадцать, и у тебя целая комната происшествий и столько народу, что трудно запомнить всех по именам. Даже начальник, главный суперинтендант, не смог оградить расследование от излишнего внимания прессы и общественности, хотя, по слухам, несколько раз пытался. В действительности Роуз попытался стоять на том, что пока эти смерти можно причислять к чьим-то козням, он не в силах дать добро на расследование убийства, но тот факт, что «Вольво-740» теперь можно использовать как связующее звено между трупом в лесу — а тут, несомненно, имеет место убийство — и трупами в сельском доме, означает, что его возражения были нерешительными и их легко превозмог кое-кто, еще имеющий нескольких друзей в Скотленд-Ярде.

Половина комнаты в полицейском управлении Челмсфорда была занята столами с телефоном и компьютером на каждом. Все телефоны были соединены с наушниками и микрофонами, все компьютеры подключены к полицейской системе. Основную часть другой половины занимали две маркерные доски. На первой были развешаны фотографии жертв с надписями, сделанными стираемой ручкой. На обычной доске происшествий между фотографиями были бы нарисованы линии, указывающие на связь между ними: сплошные линии — для установленных связей и пунктирные там, где имеются признаки, но нет проверенных доказательств. На этой же доске линий не было. Несмотря на усилия всех полицейских, висевших на телефонах и сидевших за компьютерами, никому пока не удалось установить связь между жертвами. Никто из них не учился вместе в школе, не жил в одном городе или деревне, не имел одинакового хобби и не подписывался на одни и те же журналы. Их объединяло: пол — все они женщины, возраст — всем за шестьдесят и общегеографическое положение — все жили в южной или западной Англии. Ну и конечно, то, что все они были убиты и покалечены.

Лэпсли стоял возле доски с фотографиями жертв, не обращая внимания на смешанный вкус ржавчины, соли и кокоса, который заполнял его рот всякий раз, когда он входил в комнату происшествий и слышал звуки голосов людей, беседующих по телефону, болтающих между собой и стучащих по клавишам компьютера. Он перекатывал под языком таблетку освежителя дыхания, чтобы отбить мешанину вкусов, но это не помогало. Проблема была психологического порядка, не физического. Он старался как можно больше времени проводить в «тихой» комнате, но ему приходилось показываться перед подчиненными, выслушивать их проблемы, вводить в курс новых аспектов дела и вообще изображать руководителя. Эмма Брэдбери делала все возможное, чтобы облегчить ему жизнь, но у него уже несколько дней жутко болела голова и он с трудом мог есть. Когда целый день полный рот несовместимых вкусов, последнее, что хочется, — это добавлять к ним что-то еще.

Это сводило его с ума. Именно это стало причиной ухода в отпуск и вынужденного разрыва с Соней и детьми.

Лэпсли пробежался взглядом по фотографиям на доске. Он никогда прежде не задумывался об этом, но точно так же, как все младенцы имеют между собой сходство, все пожилые люди похожи друг на друга. Словно все рождаются и умирают одинаковыми, и лишь в короткий промежуток времени между двумя этими состояниями у нас есть шанс выделиться из общей массы. Сходство гораздо более очевидно, чем отличия: седина, старческие пятна на руках, обвисшая складками кожа под подбородком, подведенные карандашом брови, мешки под глазами, выцветшие, затуманенные радужные оболочки глаз. Что-то подсказывало Лэпсли: если ему когда-нибудь удастся поймать убийцу, ее фотографию можно будет поместить на эту доску, и она «растворится» среди остальных.

Под некоторыми фотографиями были написаны имена: Вайолет Чэмберс, разумеется, Дэйзи Уинтерс, Дейдр Финчэм, Элайс Коннелл, Рона Макинтайр, Ким Стотард, Венди Малтраверс, — установленные по сличению медицинских карточек, карточек стоматологов и по физическим приметам. Не по картотекам пропавших людей, конечно, хоть они и были ключевым подспорьем при установлении большинства жертв преступлений, но здесь оказывались бесполезными. Все погибшие женщины, по правилам системы, туда все еще не были включены. Все они по-прежнему требовали льгот, платили муниципальные налоги, получали арендную плату за жилье, из которого выехали, заполняли налоговые декларации и время от времени посылали почтовые или рождественские открытки бывшим соседям.

— Все мертвы, кто должен быть жив, — пробормотал он себе под нос.

Если на первой маркерной доске между фотографиями не было соединительных линий, то на второй не было ничего, кроме исчеркавших всю ее поверхность линий с непонятными надписями над ними. Это была карта финансовых операций: прямые вклады и постоянные поручения, входящие и исходящие выплаты. Каждое пересечение на доске означало счет в банке или в строительном обществе, а каждая линия — переведенные деньги. И в этой сложной финансовой паутине ничто не указывало на сидящего в центре паука. Отсутствовал центральный счет, на который переводились бы деньги с других счетов. Часто попадались пунктирные линии, уводящие в сторону от основной сети, словно якорный канат, указывающий направление, в котором деньги выводились то с одного, то с другого счета (в большинстве случаев сотни фунтов, иногда тысячи), но всякий раз оно было разным.

На другой стороне доски была помещена карта района Эссекса. Красные флажки указывали местоположение банкоматов, которые использовались для снятия денег со счетов. Кое-где этих флажков было много, но ничто не указывало на то, что убийца живет в определенном месте.

Лэпсли поймал взгляд проходящего мимо констебля.

— Кто отвечает за обновление доски? — спросил он.

— Констебль Суинерд, сэр, — ответила девица прокуренным голосом.

— Можно позвать его? — Лэпсли не был уверен, что помнит, кто такой констебль Суинерд.

Он оказался блондином со слегка лысеющим лбом.

— Сэр? — произнес тот, подходя. В его голосе был крыжовник со сливками.

— Эти флажки… они не расставлены в каком-то особом порядке?

Тот нахмурился:

— Сэр?

— На них не помечены номера: который из них является самой ранней операцией и который самой поздней.

— Проблема в том, сэр, что когда я их ставил, информация приходила по капле. Банки не очень-то желали сотрудничать. К тому же нам приходилось выписывать запросы по счетам каждой жертвы по мере ее опознания. Пока все операции не будут выявлены, нельзя сказать, какая из них самая ранняя, а какая самая поздняя, и потому невозможно пронумеровать промежуточные операции.

— И пока не установлены шесть жертв?

— Так точно, сэр.

Лэпсли немного подумал.

— Может оказаться, что их никогда не установят, вот в чем проблема. Вы можете подписать на этих флажках… «1» для первой и самый большой номер для самой последней операции. Позднее мы всегда сможем поменять номера, если получим еще какую-то информацию.

— Сэр. — Констебль выглядел недоуменным, вероятно, из-за объема работы, которую его попросили выполнить, но ушел без всяких возражений.

— Еще одно! — крикнул Лэпсли ему вслед. — Пометьте зелеными флажками те места, где были дома жертв.

— Да, сэр, — обреченно отозвался тот.

Когда ушел констебль Суинерд, вошла Эмма Брэдбери. Она поймала взгляд Лэпсли и подошла.

— Босс, мы получили от доктора Катералл предварительные результаты вскрытия. Она действительно поработала без перерывов. Если не считать дефектов на правой руке всех жертв, следов насилия нет. Но токсикологический анализ показывает, что по крайней мере в пяти случаях использовался яд.

— Всего в пяти?

— Остальные тела слишком разложились. В отчете указывается, что со временем некоторые яды распадаются настолько, что их невозможно обнаружить.

— Итак… какие же яды они обнаружили?

Эмма посмотрела записи.

— Пирролидизиновый алкалоид, — прочитала она, спотыкаясь на словах, — андромедотоксин, таксин, цианогенный гликозид, сложный терпен, который невозможно точно определить. И разумеется, колхицин у Вайолет Чэмберс.

— Нет стрихнина? Нет цианида? Нет варфарина?

— Пока не обнаружено. Никаких классических ядов.

Лэпсли немного подумал, возвращаясь мыслями к саду возле дома, где были обнаружены трупы. Саду Смерти, как он его назвал.

— Возвращайтесь к доктору Катералл, — велел он. — Я хочу знать, можно ли какой-нибудь из этих ядов получить из обычных или садовых растений. Не забывайте, колхицин вырабатывают из лугового шафрана.

— Да, босс. Как я могу забыть?

Когда она вышла, Лэпсли еще раз огляделся. В комнате происшествий, казалось, все были погружены в срочную работу. Он ушел, прежде чем разговоры и щелканье клавиш вывели его из себя.

Сидя за закрытыми дверями «тихой» комнаты, он постепенно заставил себя расслабиться. В голове продолжал формироваться портрет убийцы: смутный, размытый, но он уже точно был. Например, она почти маниакально методична. То, как преступница поступила с финансовыми средствами своих жертв, показывает, что она способна одновременно держать в уме сложные комбинации фактов. А то, что она рассылает почтовые и рождественские открытки, предполагает наличие способности учитывать мелочи. Преступница не просто убивает и едет дальше. Нет, она заставляет все крутиться, чтобы создавалось впечатление, будто все ее жертвы живы. Не считает ли она — в какой-то мере, — что если создавать впечатление, будто они живы, то они не совсем мертвы?

На языке возникло ощущение ветчины еще до того, как он понял, что в дверь стучат. Он повернул голову. В дверях стояла Эмма Брэдбери. Он жестом пригласил ее войти.

— Доктор Катералл говорит, все эти яды можно легко получить из нужного количества растений. Она еще что-то говорила, а я не успевала записывать, но у меня сложилось впечатление, что некоторые названные растения и впрямь являются дикими или садовыми, а другие — довольно редки. Так сказать, для специалиста.

— Значит, дом, где найдены тела, является оперативной базой нашей убийцы, — мрачно проговорил Лэпсли. — Она постоянно возвращается туда не только для того, чтобы сгрузить свежий труп, но и чтобы добыть сырье. Думаю, сад является нашим орудием убийства.

— Сад?

— Пошлите одного из констеблей связаться с каким-нибудь ботаником. Пусть они пройдутся по саду и выяснят, какие растения являются ядовитыми, какая их часть ядовита и что там за яд.

Эмма выглядела озадаченной.

— Откуда мы возьмем ботаника?

Лэпсли пожал плечами:

— В каком-нибудь университете или в садоводческом центре, где угодно. Найдите специалиста по садоводству. И обеспечьте, чтобы кто-нибудь следил за домом. Я хочу, чтобы все, кто придет туда, были проверены, включая почтальона и разносчика товаров.

— Да, босс. И еще констебль Суинерд спрашивал вас. Говорит, что закончил с картой.

Когда Эмма ушла, Лэпсли набрал полную грудь воздуха и сунул в рот очередную ментоловую таблетку, прежде чем выйти из «тихой» комнаты.

Маркерная доска с финансовой паутиной была по-прежнему ориентирована в соответствии с картой, но теперь на ней среди красных флажков появились зеленые, а красные флажки были пронумерованы. Лэпсли остановился чуть поодаль и просто пытался воспринять информацию. Раньше это не бросалось в глаза, но теперь было видно, что кучки красных флажков группировались вокруг зеленых. Все логично: убийца избавлялась от жертв и на какое-то время переезжала в их дома, называясь их именем. И пока жила там, ей приходилось снимать деньги с контролируемых ею счетов. Она могла для большей безопасности пользоваться различными банкоматами, но при этом явно не хотела ездить слишком далеко. Или возможно, не могла. Какова бы ни была причина, но преступница держалась в радиусе нескольких десятков миль от временного жилища.

Была одна группа, в центре которой не было зеленого флажка.

Лэпсли подошел ближе, чувствуя нарастающее волнение. Если убийца использует дом последней жертвы как свою базу, то скопление красных флажков без зеленого может указывать место, где находится последняя жертва.

Или будущая жертва.

Прищурившись, он проверил номера на красных флажках в этом скоплении. Все это были большие номера. Он быстро осмотрел остальную часть доски. Больших, чем эти, номеров не было. Эти операции самые свежие.

Вот она где! Он определил местоположение убийцы.

Лэпсли всмотрелся в карту под отметками. На восток и север от Лондона. Район, некогда известный как Тендрин-Хандредс — это имя сохранилось в названии муниципалитета и местных газет. Прилегает к морю — Клэктон, Фринтон, Уолтон и Лейстон.

Она у него в руках. Или по крайней мере ему известно, где она.

Он обернулся, чтобы взглянуть на комнату происшествий.

— Ладно… Все внимание! — крикнул он, перекрывая общий шум и впервые за долгое время вызвав у себя во рту вкусовое ощущение, которое не соответствовало никакому известному фрукту, овощу или мясному блюду. Вкусовое ощущение своего собственного голоса, кричащего. — Большая вероятность, что наша убийца находится на восточном побережье, где-то в Эссексе. Именно там совершены последние финансовые операции, но ни одна из установленных на данный момент жертв не имеет там дома. Мне нужен список всех гостиниц и постоялых дворов вдоль той части побережья… э-э… на двадцать миль. И еще я хочу знать, не сдавали ли там комнату на срок более двух недель одинокой женщине за шестьдесят. Мне нужно, чтобы была установлена связь с каждым агентом по недвижимости, и я хочу иметь список всех квартир или домов, которые сданы в аренду в последние полгода одинокой женщине за шестьдесят. Эта информация мне нужна сейчас. Помните, что пока вы работаете, эта женщина, возможно, подкрадывается к своей очередной жертве. Она изучает ее, вживается в ее жизнь, выясняет по максимуму все, прежде чем отравить. Быть может, она подсыпает яд в чай уже прямо сейчас. У нас нет времени, чтобы тратить его впустую. Займитесь этим!

Эмма Брэдбери вошла в комнату и слушала, как Лэпсли кричит. Когда шум стих, она подошла к нему.

— Не исключено, что одна из неустановленных жертв владеет домом в этом районе, — сказала она. — Убийство уже могло произойти.

— И при нелепом стечении обстоятельств какой-нибудь метеорит мог стереть с лица земли этот полицейский участок, — отпарировал он. — Но мы по-прежнему приходим сюда каждый день. Мы все равно продолжаем жить своей жизнью. Нам не дано планировать то, что могло или не могло произойти. Если повезет, мы ее найдем. Если не повезет, не найдем. Вот такие дела.

Она посмотрела на него оценивающе.

— Он говорил, что вы не отступитесь, — тихо проговорила она.

— Кто говорил?

Эмма внезапно напряглась.

— Никто. Это всего лишь к продолжению разговора, который у меня был. Праздная болтовня.

Лэпсли еще некоторое время смотрел на нее, осознавая: что-то происходит, но не понимая, что именно.

— О'кей, — пробормотал он. — Двигаемся. Заставьте всю группу крутиться… Мне каждый час нужна вся последняя информация о том, как идут дела по тому списку.

Эмма кивнула и ушла. Прежде чем Лэпсли успел пошевелиться, подошел констебль из его команды.

«Суинерд», — подумал он.

— Звонили от главного суперинтенданта, — сообщил тот. — Не могли бы вы заглянуть к нему в кабинет?

Действуя импульсивно, Лэпсли прошел к окну. Комната происшествий располагалась на пятом этаже, и отсюда хорошо просматривалась парковка внизу. Она была заставлена различными авто: спортивными «форд-мондео», «Пежо-406» и «Сааб-95» неброских цветов. Никаких «фольксвагенов», «шкод», «мини» и уж точно «вольво», которые в полиции обычно называют иммигрантами. Парковка походила на стоянку автосборочных предприятий, которые порой можно увидеть из окна поезда, — одинаковые машины, ряд за рядом.

И черный «лексус», припаркованный в конце одного из рядов. Двигатель работает на холостых оборотах. Лэпсли видел дымок, вырывающийся из выхлопной трубы.

Лэпсли оглядел комнату происшествий. У него возникло чувство, что он прощается с ней. Все усердно трудились, склонив головы в наушниках и шевеля губами в микрофоны. Никто не смотрел на него.

Он, никем не замеченный, вышел из комнаты.

Ему казалось, что лифт пришел через сто лет. Когда открылись двери, в кабине никого не оказалось. Лэпсли этому порадовался. Последнее, чего бы он хотел, — короткого трепа в то время, когда он на пути к эшафоту.

В какой-то момент он даже хотел нажать на кнопку первого этажа, выйти из лифта и из управления — и пусть все происходит без него. Но этого сделать он не смог. Ему нужно было узнать, что происходит. Как сказала Эмма, он никогда не отступает.

Помощница Роуза пригласила его войти в кабинет, но его взгляд остановился на мужчине, стоящем возле стола шефа. Он был один. Начальника полиции не было.

— Старший детектив-инспектор Лэпсли? — подал голос мужчина. — Входите, пожалуйста.

Его голос напоминал о перепаханной земле или гниющих листьях. Он был в том же черном костюме в мелкую полоску. Рыжеватые волосы зачесаны назад. Виднеющаяся под волосами кожа покрыта мелкими веснушками.

Лэпсли наклонился к помощнице Роуза:

— Есть ключ от этого кабинета? Нам может понадобиться оставить кое-что важное на столе и на минуту выйти.

— Э-э… да. — Она достала из стола ключ от йельского замка и неуверенно протянула его Лэпсли.

— Спасибо. — Он взял ключ. — Я занесу его позднее, обещаю. — Лэпсли повернулся к кабинету: — Мистер Гехерти из Подразделения по реабилитации заключенных министерства юстиции, я полагаю?

Гехерти хватило такта выглядеть немного удивленным.

— Вы не теряли времени.

— Мне не нравится, когда за мной следят. И еще мне не нравятся воры.

— Мы за вами не следили, мистер Лэпсли, мы следили за тем, как идет ваше расследование. Оно для всех нас было учебным пособием. Жаль, что приходится его прекратить.

— Оно прекратится, когда будет пойман убийца, — отрезал Лэпсли.

— Оно прекратится, когда наш министр прикажет, — парировал Гехерти. — И кстати, мы не воры.

— Вы пробрались в морг к доктору Катералл и сняли информацию с ее компьютера.

— Мы государственные служащие, а морг принадлежит государству. Здесь ведь нет проблем? Думаю, вы увидите, что с компьютера доктора Катералл никакой информации не пропало. Мы всего лишь ее скопировали и ушли. Нам просто нужно быть в курсе, как у вас продвигаются дела.

— Я заинтригован. Ваша организация занимается адаптацией серийных убийц и других нежелательных лиц к жизни в обществе, когда они отсидят свой срок. Это означает, что преступница, убившая этих женщин, ваша подопечная? Вы дали ей новое имя и новое жилье только для того, чтобы обнаружить, что она вернулась к прежним привычкам?

— От старых привычек трудно избавиться, как невозможно обучить собаку новым трюкам. — Гехерти пожал плечами. — Эти люди проводят большую часть жизни в тюрьме, но когда их срок истекает, им приходится возвращаться в общество. Мы готовим их к этому. Учим, как выжить в мире, который не стоял на месте в те десять, двадцать или тридцать лет, прошедших с тех пор, как они были посажены за решетку. Мы даем им жилье и работу либо в качестве официантов, либо турагентов, либо продавцов парфюмерии. И мы изучаем их, пытаясь понять, действительно ли они изменились, или по-прежнему порочны. Иногда нам это удается, иногда нет. По-другому не бывает. Когда все идет не так, как надо, нам приходится разгребать дерьмо.

— Порочная сердцевина, — хмыкнул Лэпсли. — Значит, вы не вините общество и воспитание?

Гехерти покачал головой:

— О, мне довелось заглядывать в глаза мужчин, которые убили больше людей, чем у меня знакомых. Я смотрел в глаза женщин, которые молотками вбивали девятидюймовые гвозди в череп своих жертв. Я видел порок, мистер Лэпсли. Общество не безвинно, бывает виновато и воспитание. Но они в конечном счете всего лишь катализаторы. Если порок не заложен изначально, им не с чем работать.

— Чего я не понимаю, — Лэпсли старался смотреть ему в лицо, — так это того, почему их нельзя просто арестовывать, судить и отправлять в тартарары, если будет установлена вина. Зачем эта тайная возня?

— Затем, что некоторые из них даже и не думали, что окажутся на свободе. — Гехерти взглянул на часы. — Вы знаете, каково в тюрьме. Говорят, тюрьмы заполнены почти до предела. На самом деле они заполнены давным-давно. Чтобы кого-то посадить, нужно кого-то освободить. Иногда мы делаем это, смягчая приговор, или устраиваем преступникам условно-досрочное освобождение, когда этого по всему не следовало делать, но это лишь крошечная часть проблемы. Настоящая проблема — пожизненные сидельцы, подрывающие систему. Убийцы, которых нельзя освободить либо из-за того, что это вызовет возмущение общества, либо потому, что где-то какой-то судья сказал, что за отнятую жизнь нужно расплачиваться всю жизнь, а министр или не может, или не хочет вмешиваться.

Что-то из рассказанного Макгинли вдруг эхом отдалось в голове Лэпсли. Что-то о детоубийце, Майре Хиндли, которая вовсе не умерла от туберкулеза, а живет себе под новым именем где-то в Уэльсе.

— Значит, вы их все равно освобождаете, — растерянно пробормотал он.

— Приходится. Мы принимаем все возможные меры предосторожности, но жизнь есть жизнь. Бывает, дела идут наперекосяк.

— А моя убийца?

Гехерти снова посмотрел на часы.

— Время уходит, — сказал он.

— Удовлетворите мое любопытство. Кто она?

— Вы с ней знакомы. Неужели не помните? Вы работали в Ассоциации старших офицеров полиции, сортировали данные на рецидивистов. Сказать по правде, мы хотели предложить вам работу, но ваше состояние здоровья нас остановило. Вы беседовали с несколькими пожизненными заключенными, пытаясь выяснить, нет ли психологического теста, при помощи которого можно определить вероятность, станет ли тот или иной человек убийцей. И вы с ней беседовали.

Вкус личи — почти невыносимо сладкий и отвратительный, словно что-то гнилое в патоке.

— Мэдлин… Поул?

— Мэдлин Поул, — подтвердил Гехерти.

— Бродмур. Сколько… двадцать лет назад. — Он не забыл женщину средних лет, маленькую и похожую на птичку. Она была очень вежливой, очень старомодной, и ее голос отдавал вкусом личи. — Это было в самом конце Второй мировой войны. Ее бабка сошла с ума и убила всех сестер и братьев Мэдлин в саду их дома, отрезала им пальцы секатором и наблюдала, как они до смерти истекли кровью. Мэдлин единственная выжила, потому что мать вернулась с работы.

Вызвали полицию, и пока они ехали, Мэдлин приготовила для бабки питье из каких-то ягод, которые росли в саду. Она сказала ей, что это аралия, но это оказалось чем-то ядовитым. Бабка умерла, прежде чем полиция успела ее увезти. Все решили, что произошел несчастный случай и Мэдлин просто старалась помочь, но в следующие несколько лет она стала вести себя все более странно и десять или двенадцать пожилых женщин в их деревне умерли таким же образом. Она словно решила, что все пожилые женщины несут угрозу и нужно от них избавляться. Такова была логика девочки, которая лишилась рассудка, видя, как ее родных жутким способом убивает женщина, которая должна их оберегать. Какое-то время спустя кто-то обо всем догадался, и ее выслали. В Бродмур. — По мере того как его голос становился громче, рот заполнял знакомый сухой, металлический вкус. — Она умерла пятнадцать лет назад от сердечного приступа… По крайней мере так было объявлено в газетах… Но она не умерла! Вы это хотите сказать? На самом деле вы выпустили ее на свободу?

— Потому что мы не считали, что она все еще опасна. И потому что нам нужно было место. — Гехерти вдруг словно постарел. — Это было еще до меня.

— Это не оправдание.

— Это не оправдание… Это объяснение. Ее смерть была сфальсифицирована. Мы даже устроили ее могилу у церкви, возле которой она выросла. И сделали новые документы. Мы нашли ей работу официантки в Ипсуиче и хорошую квартирку. И мы наблюдали за ней… интенсивно в течение трех месяцев, а затем выборочно. И потом, решив, что наше внимание притупилось, она исчезла. Оказывается, она несколько месяцев примеряла на себя новую личину и отбросила ту, что сделали ей мы, а влезла в подготовленную ею. С тех пор мы ее ищем.

— А я ищу ее сейчас. Мы должны работать вместе.

Гехерти покачал головой:

— Единственная причина, по которой вы ее ищете, — это наша просьба начальнику полиции Роузу поставить вас на это дело. Вы были знакомы с ней. Вы с ней разговаривали. Если кто-то и мог бы понять, что у нее на уме, так это вы.

— Ну так дайте мне ее поймать.

— Вы установили, где она находится. Это все, что нам нужно. Если вы сейчас ее арестуете, она пойдет под суд и все выплывет на поверхность. Если мы поймаем ее, она просто исчезнет. Навсегда.

— Это не правосудие.

— Но это заслуженно.

Лэпсли в упор посмотрел на Гехерти:

— Я не могу позволить, чтобы это случилось.

Гехерти кивнул:

— Я и не прошу вас об этом. Я просто сообщаю вам. Или, скорее, главный детектив-суперинтендант Роуз в данный момент принимает звонок министра, который предлагает ему прикрыть это дело. Все закончено. С этого момента мы займемся им.

— Через мой труп, — бросил Лэпсли.

— Нет… через труп вашей карьеры, — поправил Гехерти и улыбнулся.

Глава 17

— Тебе лучше? — донесся из кухни голос Юнис.

Дэйзи сидела в полупустой передней дома Юнис с зажатой в руках чашкой с чаем. Ее подташнивало. Единственное, что представало перед ее внутренним взором, было кладбище.

Церковный двор и надгробие.

Надгробие с именем Мэдлин Поул.

— Даже… не знаю, — пробормотала Дэйзи. Ей показалось, что ее собственный голос прозвучал откуда-то издалека. Или, возможно, из далекого прошлого. Что-то случилось с ушами: все звуки были приглушенными, далекими и неотчетливыми. Руки дрожали.

— Может, вызвать доктора?

— Нет. — Она проглотила слюну, чтобы избавиться от неприятного ощущения в ушах, но оно не уходило. — Нет, со мной все будет в порядке. Думаю, мне просто напекло голову.

Дэйзи не хотела думать о Мэдлин Поул, но теперь, увидев это имя на надгробии, поняла, что ничего с собой поделать не может. У нее кружилась голова, и было трудно дышать — точно так же, как в ее представлении ощущал себя пес Юнис, Джаспер, у которого была напичкана ядом еда. Непрошеные, нежеланные, в ее мысленном взоре появлялись лица. Лица и имена.

Много имен.

До Дэйзи Уилсон была Вайолет Чэмберс, до Вайолет Чэмберс была Энни Моберли, до Энни Моберли была Элайс Коннелл, до Элайс Коннелл была Джейн Уинтерботтом, до Джейн Уинтерботтом была Дейдр Финчэм, до Дейдр Финчэм была Элиз Уайлдерстен, до Элиз Уайлдерстен была Рона Макинтайр, а до Роны Макинтайр был кто-то, чье имя теперь оказалось затерянным в прошлом, и другие до нее — уже лишь тени во мраке. Но раньше всех, в самом начале, была Мэдлин Поул.

Дэйзи сидела в передней Юнис и слегка покачивалась. Чай выплескивался в блюдце, а из блюдца на пол, но она этого не замечала. Прошлое, давно отброшенное, не отпускало ее от себя.

— Дэйзи? — Юнис стояла возле нее. — Дорогая, что случилось? — Она взяла из рук Дэйзи чашку с блюдцем и поставила на стол.

— Я когда-то здесь жила, — тихо проговорила Дэйзи. — Я совсем забыла, но в детстве я здесь жила. У отца был дом возле Нейза, и я ходила в школу в городе. Я подумала: что-то не так, когда вернулась сюда. Я все же узнала некоторые дома, улицы, пирс и церковь. Но многое изменилось. Такое впечатление, что я вижу город таким, каким он был, и в то же время таким, какой он есть сейчас. Если я наклоню голову или прищурю глаза, то даже могу увидеть их оба одновременно. Разве не странно?

— Дэйзи, я думаю, тебе нужно прилечь. Давай отведу тебя наверх, в свободную комнату. Ты можешь остаться на ночь у меня.

Юнис отвела Дэйзи наверх и усадила на односпальную кровать с белыми простынями и бледно-голубым пуховым одеялом. Дэйзи была настолько потерянной, что не могла понять, что происходит. Юнис сняла с Дэйзи туфли и уложила ее в постель.

— Поспи немного, — сказала она. — Когда проснешься, тебе будет лучше.

— Моя сумочка… — пробормотала Дэйзи.

— Я принесу. — Юнис спустилась вниз и через несколько секунд вернулась с сумочкой Дэйзи. Положила ее на стул возле кровати, задвинула шторы и ушла.

Дэйзи потянулась и схватила сумочку. Открыв ее, стала рыться внутри, пока не нашла то, что искала. А потом, прижав секатор к груди, опустила голову на подушку и уснула.

И ей приснилась Мэдлин Поул и летний сад из далекого-далекого прошлого…

На зеленой лужайке все еще оставались следы похожей на ржавчину крови, хотя сестер и братьев Мэдлин уже давно увезли. Их уносили обмякших и беспомощных, с безвольно висящими руками. Руками, которые казались странно деформированными.

Она понимала, что больше не увидит их. Хоть они и выглядели так, словно спят, их глаза были открыты и смотрели вверх на яркое-яркое солнце. Еще их глаза были сухими. Сухими и широко открытыми.

Былинки травы слиплись от крови. Это напомнило Мэдлин, как то же самое бывало с ее волосами, когда на них попадал сок с деревьев в саду: они становились клейкими и жесткими, и их невозможно было расчесать. Она не понимала, как они собираются очистить сад. Может, будут ждать дождя. Похоже, никого не заботит сад. Все теснятся вокруг матери и бабушки или просто молча стоят.

Мэдлин притаилась в тени куста, трогая красные ягоды. Ядовитые ягоды. Время от времени она бросала взгляды туда, где мать рыдала на груди соседки. Люди разбрелись по саду, они словно не вполне понимали, что делают здесь. И никто не обращал на нее внимания.

В стороне, на плетеном стуле у стола, сидела ее бабушка. Один полицейский разместился рядом с ней, другой стоял у нее за спиной. Сидящий с ней полицейский задавал вопросы, но бабушка не отвечала. Лишь накручивала на пальцы кончик своего кардигана, отчего на ткани образовывались маленькие спиральки. Ее лицо походило на маску, под которой скрывалось что-то дикое.

Бабушка сделала что-то плохое. Мэдлин знала это, однако не понимала, что именно. Бабушка часто делала плохие вещи. Она била Мэдлин и ее братьев и сестер, когда мать была на работе. Перед матерью Мэдлин она притворялась, что не делает этого, но она лгала. Иногда она выворачивала им руки за спину или стегала хворостиной, а потом кричала, что если они пожалуются матери, то она сделает еще больнее. И вот теперь она это сделала, хотя они ничего не рассказывали ни единой живой душе.

Мэдлин сорвала с куста горсть ягод и медленно размяла их в ладони. Между пальцев потек сок, красный и вязкий. Он начал капать на траву, склеивая былинки.

Мэдлин бросила взгляд туда, где был приготовлен стол для чая. Чашки, забытые и одинокие, выглядели неприлично ярко на накрахмаленной белой скатерти.

Она посмотрела на свои перепачканные ладони.

«Возможно, бабушке захочется попить», — подумала она.

День сменился ночью, и сны скользили один за другим, словно глубоководные рыбы, которые по пути поднимали муть с морского дна. Но по мере того как ночь проходила, муть постепенно оседала, а рыбы прятались среди камней и пучков водорослей. К тому времени, когда солнце взошло и просунуло свои лучи-пальцы в щель между шторами, Дэйзи Уилсон позабыла, кем была, и помнила лишь то, кто она сейчас.

Юнис принесла чашку чая, когда Дэйзи еще была в постели.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Слабой, как котенок. Что случилось?

— У тебя было что-то вроде приступа. Видимо, переутомление во время прогулки к церкви и солнце. Для тебя это было слишком. Бедняжка.

— Похоже, ты права. — Дэйзи попыталась вспомнить, что произошло накануне, но попытка встревожила ее.

— Ты сможешь позавтракать? — спросила Юнис.

— Подкармливай простуду и заставляй голодать лихорадку, — ответила Дэйзи. — Может, только чашку чая и кусочек тоста без масла. Прости, что стала для тебя обузой.

— Никакой не обузой, — возразила Юнис, спеша к двери. — Приятно, что рядом кто-то есть. Мне и в самом деле здесь одиноко. — Она остановилась и оглянулась: — Я не стану сегодня открывать Центр искусств и ремесел. Думаю, тебе нужно отдохнуть.

— Чепуха, — отозвалась Дэйзи. — Господь укрощает ветер для постриженного ягненка. Я уверена, день будет тихим, и хлопоты по дому дадут мне время прийти в себя. — Она мгновение помедлила. — Возможно, утром я бы полежала здесь немного, а потом, попозже, приду к тебе в сарай. Мне пока еще немного нездоровится.

После завтрака Юнис открыла Центр искусств и ремесел, а Дэйзи, убедившись сначала, что Юнис не является помехой, занялась обследованием содержимого ее спальни и гостевой комнаты. Она уже давно заподозрила, что Юнис ведет дневник — по ее опыту, у всех людей, связанных с искусством, есть дневники, — и она нашла его через несколько минут в ящике прикроватного шкафчика. На самом деле нашла их, так как за все годы дневников набралось много. Полистав самый свежий, Дэйзи поняла: это фактически все, что ей нужно, помимо финансовых бумаг, в сарае. Здесь было все, о чем Юнис думала, переживала и во что верила. Всякое воспоминание было сохранено, как цветок между страницами книги. Теперь ей не нужно тратить время на вытягивание информации из Юнис — она вся у нее имеется. Все, что представляла собой Юнис, теперь доступно для Дэйзи.

Это означало, что в действительности нет причин больше сохранять Юнис жизнь.

Решив про себя все, Дэйзи вышла из дома Юнис — он скоро станет ее домом — и направилась через двор в сарай, приютивший Центр искусств и ремесел. У нее еще немного кружилась голова, но ей предстояла работа, и не было смысла валяться в постели. Нужно увеличить дозу молотых абрикосовых ядрышек, которую она подсыплет в еду Джасперу, и посмотреть, как скоро он сдохнет. Таким образом она сможет рассчитать точную дозу для убийства Юнис.

Джаспера не стало через три дня.

В течение двух дней он задыхался и бился в судорогах, а Дэйзи постоянно увеличивала дозу ядовитого порошка, который подсыпала ему в еду. Наутро третьего дня он лежал в своей корзинке в сарае, не желая или не в состоянии пошевелить лапой.

— Бедняжка, — пробормотала Юнис, наклонившись, чтобы погладить его по голове. — Бедняжечка. Мы вызовем ветеринара, обязательно вызовем.

— Позволь, я это сделаю. — Дэйзи подошла к телефону и изобразила, будто нажимает кнопки одной рукой, в то время как ее другая рука вытащила шнур из гнезда под дном телефона. — Алло? — произнесла она в молчащую трубку. — Это ветеринарная клиника Тендрин? Мне нужно срочно записаться на прием с собакой, она задыхается. — Дэйзи для большего эффекта сделала паузу. — Это чрезвычайно срочно, да. Ничего не получится до завтра? Совсем ничего? — Она вздохнула. — Хорошо. Мы привезем его завтра. Кличка Джаспер. Простите… да, понятно. Имя владельца Юнис Коулмэн. К-О-У-Л-М-Э-Н. Да, спасибо. — Положив трубку, она повернулась к Юнис, сделав печальное лицо: — Они не принимают заказы до завтрашнего дня. Предлагают держать Джаспера в тепле и давать побольше жидкости.

На глаза Юнис навернулись слезы.

— Не знаю, что я буду делать без Джаспера. Он для меня все.

— Всему свое время под небесами, — смиренно отозвалась Дэйзи. — Если пришло время Джаспера, мы можем лишь утешать его и быть рядом. А когда его не станет, я буду твоей постоянной спутницей.

«До тех пор, пока не настанет твой черед умирать, задыхаться в параличе», — подумала Дэйзи, но оставила эту мысль при себе.

Дыхание Джаспера становилось все слабее. В какой-то момент в то утро, пока Юнис хлопотала в поисках одеял, чтобы его укутать, пес испустил последний вздох.

В отличие от него Дэйзи вздохнула с облегчением. Она всем сердцем возненавидела этого маленького монстра. Как говорится, у всякой собаки свой день, и день этого конкретного пса наступил. И теперь Дэйзи прекрасно известно, сколько нужно толченых косточек абрикоса, чтобы убить Юнис. Судя по тому, как тихо только что ушел Джаспер, смерть не будет грязной. Никакой рвоты, никакого поноса — нечего убирать. После проблем, с которыми Дэйзи столкнулась в прошлый раз, она была довольна.

Юнис безутешно рыдала над тельцем Джаспера. Как и надеялась Дэйзи, смерть собаки так опечалила его хозяйку, что это поставит ее в еще большую зависимость от единственного оставшегося рядом человека. От Дэйзи.

Дэйзи вынесла трупик Джаспера в деревянной коробке. Она пообещала Юнис отвезти пса к ветеринарам и убедиться там, что Джаспер получит достойное погребение. На самом же деле Дэйзи, уходя, собиралась забросить коробку за ближайший забор. Она так же мало хотела заниматься собакой теперь, когда она сдохла, как и тогда, когда она была жива.

Остаток дня Юнис провела в постели. Дэйзи закрыла центр и вернулась в дом. Пока Юнис спала, Дэйзи успела обшарить ящики шкафов и просмотреть фотографии. Все будет приспособлено к делу.

Позднее она заглянула к Юнис. Женщина еще спала, издавая носом звуки, как пузыри, прорывающиеся сквозь жидкую грязь. Дэйзи немного посидела на стуле возле кровати, наблюдая за лицом Юнис: запоминая каждую морщинку, пору, каждую прядь волос и родинки. Во сне мышцы Юнис утратили упругость, сила тяготения так оттягивала мягкие ткани, что казалось, плоть медленно сползает с черепа на подушку. Лицо было сухим и чересчур напудренным. Кожа вокруг накрашенных губ была изборождена тысячами вертикальных трещинок толщиной в волос, напоминающих порезы миниатюрной бритвой. Признак старости. Признак того, что плоть начинает сдаваться.

Дэйзи потратила некоторое время, пытаясь придать своим губам форму губ Юнис; они чуть приоткрыты, нижняя губа с загнутыми вниз уголками выпячена вперед. Она вовсе и не думала, что постепенно начнет походить на Юнис, взяв себе ее имя, скорее, хотела запечатлеть в памяти лицо этой женщины, пока еще могла. Теперь, когда она собиралась стать Юнис, когда она становилась Юнис, ей хотелось отличаться от Дэйзи, от Вайолет и всех тех, кто был до них. А лучше всего для этого, как она обнаружила, держать лицо в памяти и никогда не смотреться в зеркала.

Некоторое время спустя она встала со стула и направилась на кухню. Кофеварка, злобно умостившаяся на мраморной рабочей поверхности, пугала, но нужно было подчинить ее себе. Она подозревала, что молотые ядра косточек абрикоса горьки на вкус, и его нужно каким-то образом замаскировать. Крепкий кофе показался хорошим выбором.

Собравшись с духом, она подошла к прибору и для пробы потянула на себя стеклянный кувшин, стоящий на круглой металлической нагревательной пластине. Он подался на удивление легко. Приободрившись, Дэйзи осмотрела воронкообразное образование над местом, куда ставится кувшин. Наверху находился клапан, под которым, если его открыть, было видно отверстие, куда, видимо, наливают воду. Ниже была пристроена изогнутая секция, которая повернулась, когда Дэйзи потянула за торчащий рычажок, открыв сетчатый пластиковый фильтр, еще влажный после того, как Юнис мыла его. Значит, вода сверху, молотый кофе в фильтре, кувшин внизу.

Повеселев после того, как поняла принцип работы кофеварки, Дэйзи набрала в кувшин воды и налила ее в верхнюю часть аппарата. Открыв несколько дверок шкафа, она нашла банку белого фаянса с пробковой крышкой, в которой оказался молотый кофе и пластмассовая ложечка. Прежде чем засыпать кофе в фильтр, она достала из сумочки склянку, которую прихватила с собой. Ложка кофе, ложка перемолотых абрикосовых косточек, потом ложка кофе и опять ложка перемолотых абрикосовых косточек. Фильтр наполнился наполовину. Дэйзи не знала, сколько кофейного порошка нужно положить, чтобы получить чашку крепкого кофе, и потому добавила еще по ложке того и другого — просто наудачу. Она не сразу отыскала выключатель на основании кофеварки. Когда надавила на него, выключатель загорелся желтым. Через несколько секунд она услышала где-то внутри шипение пара, за которым последовало успокаивающее «буль, буль, буль». Кофе побежал в кувшин тонкой струйкой. Кофе и кое-что еще.

Кухня начала наполняться густым, резким ароматом свежего кофе, подбитым чем-то более сухим и горьким. Дэйзи втянула его в себя и быстро отскочила. Ей и в голову не приходило, но что, если пары абрикосовых ядрышек смертельны? Нелепее не придумаешь — погибнуть от собственного яда!

Дэйзи постояла в передней, дожидаясь, пока кофе вскипит. Когда она убедилась, что из аппарата больше ничего не выделяется, то вернулась на кухню, задержав на всякий случай дыхание, и открыла окно. За несколько минут любые пары точно должно выдуть наружу.

Дэйзи сняла кувшин с нагревательного диска, смахнув последнюю каплю с расположенной выше фильтрующей системы. Капля упала на горячую пластину, пошипела секунду-другую, оставляя на поверхности пятно высохшего осадка.

На поверхности кофе плавала маслянистая пленка, тусклыми радужными разводами отражая падающий из кухонного окна свет. Дэйзи поболтала кувшин в надежде смешать ее, но пленка лишь плеснулась по кругу, словно что-то живое.

Дэйзи налила для Юнис кружку кофе — кружку, а не чашку, так как хотела, чтобы доза была как можно больше. Она подумала было о том, чтобы добавить в кофе молока, однако ей не хотелось еще сильнее разбавлять яд. Юнис по-разному пила кофе — иногда с молоком, иногда без, в зависимости от того, как себя чувствовала. Она всегда пила кофе с сахаром, поэтому Дэйзи старательно размешала в кружке две ложки с горкой.

Поставив кружку с кофе на поднос, Дэйзи уже собралась нести его наверх, как ей в голову пришла мысль. Бисквиты! Если Юнис с кофе съест бисквит, он устранит любое послевкусие, которое может остаться от абрикосовых косточек.

Когда она вошла в комнату, Юнис сидела на постели.

— Ты просто чудо, — улыбнулась она Дэйзи. — Я действительно не представляю, что бы делала без тебя. Теперь, когда не стало Джаспера, я не знаю, как буду жить. Он давал мне силы держаться.

— Оставь все мне, — отозвалась Дэйзи. — Позволь мне быть твоими силами. Ну-ка выпей кофе и поспи немного. Я зайду к тебе позже.

Дэйзи немного понаблюдала за ней, но Юнис лишь откинулась на изголовье кровати и закрыла глаза. Дэйзи не хотелось настаивать, чтобы она пила кофе; теперь, хорошо узнав Юнис, она понимала, что эта женщина заупрямится, если почувствует, что ей приказывают. Она сама должна захотеть выпить кофе.

Дэйзи оставила ее в покое и побрела в спальню, где Юнис держала одежду, вывешенную на металлической перекладине, которую когда-то раскрасила в цыганской манере — красные и желтые цветы на глянцевом черном фоне. На стене напротив висело зеркало в полный рост. Дэйзи провела рукой по блузкам с жабо, длинным юбкам, кафтанам, которые считала «богемной» одеждой. Хотя придется привыкать. Когда она станет Юнис Коулмэн, то должна будет носить что-то вроде этого. Не затем, чтобы кто-то принял ее за Юнис, а потому что она собиралась стать Юнис, а та носит не такую одежду, как Дэйзи, не так двигается и говорит.

Через полчаса Дэйзи пошла проведать Юнис. Женщина снова спала, тяжело дыша. Кружка была пустой.

Подчиняясь внезапному порыву, Дэйзи вернулась в спальню. Выбрав на вешалке кое-что из одежды, которая, как она решила, ей подойдет, Дэйзи приложила ее к себе и посмотрела в зеркало.

Она взглянула на дверь. Это рискованно, но ей захотелось увидеть, как она выглядит. Захотелось порепетировать роль Юнис.

Она быстро переоделась. Чуть великовато, но можно ушить. И кроме того, артистические натуры носят просторную одежду, не так ли?

Дэйзи чувствовала себя в чужой одежде неуютно, пока Юнис еще в доме. Она тихонько прошла через лестничную площадку и заглянула в дверь лишь для того, чтобы посмотреть, как действует яд.

Кровать была пуста.

Дэйзи влетела в комнату, бросила взгляд на другую сторону кровати на тот случай, если Юнис упала, но там никого не было. Юнис исчезла.

Внизу зазвонил дверной звонок.

Глава 18

В кабинете главного детектива-суперинтенданта Роуза Марк Лэпсли пристально вглядывался в мягкие карие глаза Мартина Гехерти. Лицо Гехерти было спокойным, почти безучастным, когда он смотрел на Лэпсли.

Гехерти вел себя так, словно кабинет Роуза принадлежал ему. Возможно, если учитывать его более высокий статус, так оно и есть. Похоже, Роуз не собирался поддержать своего подчиненного. Лэпсли, не в первый раз за службу, оказался предоставленным самому себе.

— Мы не оставляем вам выбора, главный детектив-инспектор Лэпсли, — с удивительной мягкостью произнес Гехерти. — Вы можете прекратить расследование сейчас, по собственной воле, или же вас заставят. Однако в любом случае мы берем дело в свои руки и намерены отыскать Мэдлин Поул сами.

— А почему вы думаете, что можете заставить меня прекратить расследование? — спросил Лэпсли, хотя уже знал ответ.

— Вы и без того известны своей нестабильностью в связи с состоянием вашей нервной системы. Мы можем сделать так, чтобы вас отстранили по медицинским показаниям. Любая найденная вами улика просто… исчезнет. Куда-нибудь запропастится. Такое постоянно случается.

Лэпсли подошел к окну и выглянул наружу. Далеко внизу черный «лексус» по-прежнему нетерпеливо пускал дым из выхлопной трубы.

— Это ведь вы сделали так, что меня выбрали для этого дела?

— Мы. Наши психологи составили список основных элементов всех преступлений, которые скорее всего могла совершить Мэдлин Поул. Исходя из ее биографии и психического состояния они сочли, что она скорее всего будет убивать пожилых женщин, напоминающих ей злую бабку, возможно, травить их при помощи чего-то естественного происхождения вроде ягод или грибов, учитывая в первую очередь то, как она убила свою бабку. Они также просчитали, что она, видимо, станет каким-то образом калечить их, возможно, отрезать пальцы — нанося им такое же увечье, какое бабка нанесла ее братьям и сестрам. Была большая вероятность того, что она будет менять имена — убегать все дальше и дальше от того ребенка, который видел все эти ужасные вещи, а также от осознания того, что она сама каким-то жутким образом повторяет преступления своей бабки. Исходя из этой картинки мы ввели ваше имя в полицейский компьютер, чтобы выяснить, не встречалось ли в вашей практике преступление, которое имело хотя бы один из перечисленных признаков. Мы хотели, чтобы вас поставили во главе расследования.

— Почему? Чтобы иметь возможность отнять его у меня в последний момент?

— Нет. Потому что у вас был наибольший шанс найти ее для нас. Вы ведь встречались с Мэдлин Поул. Беседовали с ней.

— Ваши психологи тоже.

Гехерти пожал плечами:

— Но они не могли принять участие в расследовании, не раскрывая карты. Вы были единственным, который мог искать Мэдлин Поул, не зная, что мы тоже ищем ее.

— И несмотря на это, вы постоянно пытались остановить меня… забирая людей, осложняя работу. Или вы хотели, чтобы я ее нашел, или не хотели.

— Мы хотели, чтобы вы ее нашли, но только вы. Нам не нужно было, чтобы все правоохранительные органы оказались там, где она прячется. Вам пришлось идти по узкой тропке — иметь ровно столько сил и средств, чтобы найти ее, но не подойти к ней раньше нас.

— Это безумие, — спокойно проговорил Лэпсли.

— Добро пожаловать в мой мир.

Лэпсли отвернулся от окна и посмотрел на Гехерти:

— Скользкий путь, не так ли? Вы начинаете с того, что тайно готовите убийц к возвращению в ничего не подозревающее общество, затем вам приходится прикрывать их преступления, когда они возвращаются на круги своя, а потом… Что же потом? Вы уже сфабриковали их смерть и создали им новые личности, так что вы уже не можете снова арестовать и отдать их под суд. Это раскроет вашу игру. Вам приходится убивать и их тоже, ради того, чтобы информация о программе реабилитации заключенных не выплыла наружу? Это так? Это справедливо?

Гехерти дернул плечом.

— К счастью, так далеко еще не заходило. Есть места, куда мы их помещаем, если они возвращаются к прошлому. Правительство США с удовольствием разрешает нам добавить одну или две строки к регистрационным спискам одной из находящихся у них на содержании полуофициальных тюрем. К примеру, пока мы смотрим сквозь пальцы на посадку в наших аэропортах для дозаправки их самолетов с чрезвычайным грузом. Это… удобно.

— И порочно.

— Нет, — терпеливо проговорил он. — Порочно то, что они делают. А то, что мы делаем, — это прагматично. Если бы стало известно, что мы намеренно освобождаем убийц под новыми именами, сфальсифицировав их смерть, то это привело бы к отставке правительства. Нынешний министр и бывшие госсекретари за последние двадцать лет были бы вызваны для ответа в Центральный лондонский суд. Вы не представляете последствия — и политические, и общественные. Такое нельзя допустить.

— «Пусть восторжествует правосудие, хотя бы небеса пали на землю», — тихо процитировал Лэпсли.

Гехерти поджал губы: первый знак сильного волнения, который Лэпсли увидел на его лице.

— Я изучал классическую литературу в Оксфорде, главный детектив-инспектор Лэпсли. Я тоже могу подобрать цитату к любой ситуации или мнению. И вы тратите время, которое я мог бы направить на поиски Мэдлин Поул.

— А как же те тринадцать женщин, которых она уже убила? И как быть с женщиной, за которой она, возможно, сейчас охотится? Разве они ничего не заслуживают?

Гехерти двинул головой, словно отгоняя муху.

— Они мертвы, и у них нет родных или близких. Не осталось заинтересованных лиц, и Мэдлин Поул за совершенное будет наказана нами. Что еще?

— Уже то, что вы задаете этот вопрос, доказывает, что у вас нет полномочий на него отвечать, — усмехнулся Лэпсли.

Гехерти опустил руку в карман пиджака и вытащил лист бумаги, сложенный дважды в длинный прямоугольник.

— Это адресованное вам письмо главного детектива-суперинтенданта Роуза. В нем вы отстраняетесь от ведения этого дела.

— Оно не имеет силы, пока я его не прочел, — ответил Лэпсли, повернулся и вышел из офиса.

— Не глупите, — бросил Гехерти. — Если мне придется выйти за вами, там найдется дюжина свидетелей, готовых подтвердить, что я вручил вам письмо.

— Первый шаг всегда самый трудный, — ответил Лэпсли и захлопнул за собой дверь кабинета. Повернувшись, он быстро запер дверь ключом, который ранее одолжил у помощницы Роуза.

Ручка двери дернулась — Гехерти попытался открыть ее, потом дернулась еще раз, но уже сильнее. Лэпсли слышал, как застонал замок, когда Гехерти навалился на дверь всем телом. Он не ругался, не кричал, а лишь молча старался сломать замок.

Помощница начальника полиции Роуза, открыв рот, наблюдала за происходящим из-за своего стола.

— Я не знаю, как он проник в здание, — изобразил искренность Лэпсли, — но нужно, чтобы он оставался там, пока не приедут санитары из психиатрической больницы. — Он потянулся, поднял трубку ее телефона и нажал на кнопку, которая, как он знал, должна соединить его с кабинетом Роуза. За запертой дверью, которая яростно сотрясалась, зазвонил телефон. — Пусть звонит, пока он не ответит, — продолжал Лэпсли, — а потом просто положите трубку на стол. Я хочу, чтобы эта линия была заблокирована. — Заметив недоумение в глазах помощницы, добавил: — Он известен своей привычкой делать непристойные звонки с телефонов важных персон. Постарайтесь не слушать… это лишь расстроит вас. Я иду за помощью.

Он быстро вышел, унося с собой ключ.

Когда он оказался в фойе, из лифта вышла Эмма Брэдбери.

— Босс, я как раз вас ищу.

— Что случилось?

— Запрашиваемые вами списки одиноких пожилых женщин в прибрежных районах Эссекса приходят из всех гостиниц, контор по недвижимости и прочих мест, куда направлялись запросы. Они приходят по факсу, по электронной почте, их диктуют по телефону. Я попросила одного из констеблей сверять их с именами убитых женщин. Одно совпало сразу — Дэйзи Уилсон. Она, как оказалось, сняла квартиру в Лейстон-бай-Нейз пару месяцев назад, несмотря на то что лежит на полке в морге доктора Катералл.

Лэпсли кивнул:

— Это место, где она выросла. Там все и началось. Что заставило ее вернуться?

У Эммы был такой вид, словно он только что вынул из шляпы кролика.

— Откуда вы знаете, что она там выросла?

— Нет времени объяснять. Я сейчас же туда еду. Сбросьте мне адрес, подчистите здесь все и приезжайте ко мне в Лейстон-бай-Нейз. И никому не говорите, куда я уехал и зачем.

Когда Эмма Брэдбери ушла, Лэпсли поспешил прямо к своей машине. Он рассчитывал, что у него не более пяти минут на то, чтобы покинуть парковку, прежде чем Гехерти сумеет выбраться из кабинета Роуза или же сам Роуз вернется и прикажет выломать дверь. Дойдя до машины, он выбросил ключ от кабинета Роуза, запустил двигатель и выехал с парковки.

Следующие пятнадцать минут его мобильник звонил восемь или девять раз, но он не обращал на него внимания. В конце концов, когда он находился на автостраде А12 и ехал на восток, телефон звякнул, сообщая о принятой эсэмэске, и Лэпсли почувствовал вкус горького шоколада. Это должна быть Эмма Брэдбери с адресом Дэйзи Уилсон. Или же главный детектив-суперинтендант Роуз с приказом о его отстранении. Как бы там ни было, он продолжал ехать дальше. Проверить сообщение можно позже, когда он будет ближе к цели. Пока он считает себя на службе, ему нужно найти Мэдлин Поул.

Во время езды он постоянно смотрел в зеркало заднего вида, почти ожидая увидеть черный «лексус», но погони не было. Его мысли метались от Мартина Гехерти, который, есть надежда, все еще заперт в кабинете Роуза, и Мэдлин Поул, беседа с которой состоялась у него много лет назад.

Лэпсли едва мог вспомнить ее. Он тогда работал в магистратуре над дипломом по криминальной психологии, получив отпуск в полиции, в котором доказывал, что существуют определенные ключевые черты преступной личности, которые можно выявить простыми вопросами. Он беседовал со многими преступниками, пытаясь определить, кто они такие. Ему помогала его синестезия, хотя он не признался в этом. Имелись определенные основные вкусовые ощущения, которые появлялись у него, когда он слышал голоса преступников, вроде базовых тонов в духах.

Мэдлин Поул была маленькой и вежливой, как он помнил, но ей не нравилось говорить о том, что произошло в тот день во время детского чая. Ее психическое состояние определили как пограничное с тридцатью двумя баллами по исправленной шкале Хэйра. Он помнит, как она предложила ему чай, хотя в допросной комнате на столе ничего не было. Когда он сказал «да», просто чтобы посмотреть, что будет, она налила ему в невидимую чашку из невидимого чайника, затем добавила туда невидимого молока и невидимого сахара. Он неотрывно наблюдал за ней, ожидая, что она поймет, что делает, однако Мэдлин продолжала спектакль и даже спросила, почему он не пьет.

Когда Лэпсли прочел в газете, что она умерла от сердечного приступа, то почувствовал одновременно облегчение и печаль. Облегчение оттого, что во время беседы с ней понял: она никогда не сможет жить в обществе нормальной жизнью. Печаль — потому что она была дружелюбна и коммуникабельна. И потому что предложила ему чай.

— Все мертвы, кто должен быть жив, — прошептал он, — а те, кто жив, должны быть мертвы.

Колчестер появился впереди и проплыл мимо, а машина продолжала свой путь. Лэпсли миновал указатели на Клэктон и Фринтон. Машина мчалась с минимальным отклонением от прямой линии. Местность была плоской и словно раскрашенной разноцветными полосами: коричневыми полосами вспаханной земли, зелеными — полей, оставленных под пар, и ярко-желтыми — цветущего рапса. Небо ближе к горизонту было темно-синим, в нем отражался невидимый океан. Он проезжал мимо тракторов, обгоняя их на ровных участках дороги, когда впереди не было машин. Промелькнули указатели на Уолтон-на-Нейз с рекламой спортивного центра, причала и пляжа. Впереди остался один лишь Лейстон: конец суши, конец пути.

Лэпсли остановил машину в «кармане» на шоссе и проверил мобильник. Звонки проигнорировал, сообщение от Эммы посмотрел. Это был адрес в Лейстон-бай-Нейз и предупреждение:

Вселенная здесь рушится — не отвечайте на звонки.

Автомобиль миновал вокзал и двинулся вниз по холму в сторону центра города. Внезапно справа от него не стало ничего, кроме низкой каменной стены и сурового моря, однако потом снова стали появляться дома, и Лэпсли въехал в город мимо чайной, бинго-холла и ресторана морской кухни. Он ехал по Хай-стрит, где мясные и хлебные лавки, а также газетные киоски чередовались с салонами тату и магазинчиками, торгующими надувными кругами, пляжными мячами и сахарной ватой. Он тормозил на светофорах и слышал, как под колесами хрустит песок.

Хай-стрит растворилась в россыпи лавок, где продавали рыбу с жареным картофелем, и пабов, и Лэпсли оказался в другом конце Лейстон-бай-Нейз: он проезжал мимо длинной площади и указателей на причал для яхт. Дорога теперь шла на одном уровне с набережной и параллельно ей к приближающейся громаде Нейза — неправильной формы скалы, возвышающейся над городом. Этот отстоящий от центра район был в основном жилым, застроенным отдельными, побитыми непогодой домами, которые располагались в стороне от дороги среди садов, засаженных неприхотливыми, похожими на кактусы растениями, способными выдержать соль и штормовые ветры. В этих домах обитали, наслаждаясь своей полуизоляцией, пенсионеры и побитые невзгодами люди.

Навигатор вывел Лэпсли на лежащую в тени Нейза дорогу, которая делала почти полный поворот и вела практически назад в сторону города. С моря дул прохладный бриз, смягчающий полуденное тепло.

Дом стоял на углу: побеленное двухэтажное строение с толстыми стеклами в окнах и затянутыми плющом стенами. Он прошел к нему пешком, понимая, что с ним должна быть по крайней мере Эмма Брэдбери, а лучше — группа быстрого реагирования, но осознавая, что выбора у него больше нет. Он предоставлен сам себе и пытается разрулить ситуацию, несмотря на обстоятельства.

Насколько он мог судить по двум передним дверям, дом поделен на квартиры: одна наверху, одна внизу. Звонок верхней квартиры был подписан незнакомым ему именем. Значит, для Мэдлин Поул, спрятавшейся под именем Дэйзи Уилсон, остается нижняя.

Он позвонил и стал ждать.

Поскольку ответа не последовало, он вытащил из кармана небольшой предмет, вариант швейцарского армейского ножа под названием «лизерманн», который много лет назад порекомендовал ему Дом Макгинли, осмотрелся, не наблюдает ли кто за ним с улицы, и при помощи специального приспособления на ноже вскрыл дверь в нижнюю квартиру. Он решил, что, учитывая крах карьеры, это не проступок. И если дело о взломе откроется, он всегда сможет заявить, будто думал, что совершалось преступление… Так вполне и могло быть. Где-то.

Быстро осмотрев квартиру — вдруг Мэдлин Поул спит в комнате или в саду, — Лэпсли торопливо все обыскал, при этом старался не потревожить обстановку. Хоть ему и удалось найти несколько почтовых отправлений на адрес Дэйзи Уилсон, но ничего, указывающего на Мэдлин Поул, как и на ее прежних жертв, он не обнаружил. Если Мэдлин — или Дэйзи, кем она была сейчас, — хранила что-то на память или даже какие-то мелочи, необходимые для того, чтобы создавать видимость для всего остального мира, что двенадцать прежних жертв живы, то она, должно быть, держала это где-то еще, но не в квартире.

Но он нашел стопку брошюр, рекламирующих некий Центр искусств и ремесел в пригороде Лейстона, который содержала некая Юнис Коулмэн. По каким-то причинам Дэйзи Уилсон интересовалась им, и это давало ему еще одну ниточку, чтобы попытаться установить место ее пребывания. Вероятно, Юнис Коулмэн — следующая жертва. А может, теперь убийца уже и зовется Юнис Коулмэн.

Центр искусств и ремесел находился, похоже, минутах в двадцати, как подсказывал спутниковый навигатор в его машине. Лэпсли погнал по дороге, ведущей назад к центру города.

Он обнаружил его рядом с грунтовой дорогой. Два здания: унылое, похожее на сарай, сооружение, видимо, сам центр, и массивный сельский дом из красного кирпича, сложенный сто или больше лет назад.

Лэпсли выключил зажигание и вышел из машины. Маховик двигателя покрутился несколько секунд, нарушая деревенскую тишину, а затем смолк. Слышно было лишь потрескивание остывающей машины и пение птиц.

Юнис Коулмэн заслуживала узнать об опасности. Кроме того, ей могло быть известно, где находится Мэдлин Поул, которая, разумеется, сейчас называет себя Дэйзи Уилсон. Дэйзи даже может быть здесь, а Лэпсли не в состоянии помыслить об обстоятельствах, при которых ему одному не удалось бы ее арестовать. В конце концов, она всего лишь пожилая женщина.

Он пошел к сараю. Середина дня, и, судя по расписанию на двери, центр должен быть открыт. Но он оказался заперт. Лэпсли постучал в дверь, на всякий случай, и приник к грязному стеклу. Но там никого не было. Тогда он пошел к дому. Позвонил и стал ждать. Когда он уже собирался второй раз нажать на звонок, дверь открылась. Какая-то женщина вопросительно смотрела на него. На ней был бархатный жилет, надетый поверх блузы с оборками, и бордовая юбка с кружевом по подолу.

— Миссис Коулмэн? Миссис Юнис Коулмэн?

Она кивнула:

— И никто другой. Чем могу служить?

Он ожидал вкуса личи, но ничего, кроме самого легкого привкуса, не ощутил, видимо, это был плод его воображения. Это та женщина, которая наливала ему невидимый чай в комнате для допросов в Бродмуре? Она постарела, и у нее другие волосы. Это могла быть она, но это могла быть и Юнис Коулмэн. Он не мог с уверенностью сказать.

— Главный детектив-инспектор Марк Лэпсли, — представился он. — Мне нужно с вами поговорить. Я ищу женщину по имени Дэйзи Уилсон.

Она улыбнулась:

— В данный момент Дэйзи здесь нет. Думаю, вам лучше войти. Я сварила кофе… хотите?

Лэпсли шагнул внутрь. И его сразу окружили тени. В передней ощущался тошнотворный запах, но невозможно понять, откуда он. Может, Юнис лежит наверху, умирая? Или это Юнис идет перед ним? Он никак не мог сообразить.

Она провела его в загроможденную вещами комнату, где диваны и кресла боролись за пространство с низкими столиками и растениями в горшках.

— Устраивайтесь, — сказала она. — Я на минутку. Кстати, простите, если я кажусь вам немного не в своей тарелке… Сегодня днем я видела странный сон.

Она скрылась там, где, как он предположил, находилась кухня. Лэпсли прислушался: нет ли в доме движения, но ничего не услышал. Он все же не был полностью уверен и не мог позволить себе настолько ошибаться.

Женщина, которая назвала себя Юнис Коулмэн, вернулась в комнату с кофейником и двумя чашками на подносе. Она, казалось, удивилась, увидев, что он все еще стоит.

— Вы меня нервируете, — сказала она, ставя поднос на расположенный сбоку столик и указывая на диван.

Лэпсли сел и, пока она разливала кофе, осмотрел комнату. На стенах висели картины самых разных жанров — несколько пейзажей, несколько портретов, несколько образчиков абстракционизма, а все кресла были покрыты вышитыми покрывалами.

— Молока?

По-прежнему сводящая с ума неуверенность. Есть в ее голосе вкус личи, или ему слишком хочется, чтобы он был?

— Пожалуйста.

— Накладывайте себе сахар. — Она поставила чашку на другой столик, поближе к нему, затем со своей чашкой в руке села в кресло. — Так чем могу вам помочь, главный детектив-инспектор Лэпсли?

— Относительно Дэйзи Уилсон… — напомнил он, глядя на чашку в ее руках. Она не дрогнула.

— Она такая милая, но совершенно ненормальная, — улыбнулась женщина. — Да, она помогает мне с Центром искусств и ремесел. Думаю, она ушла в аптеку. А зачем она вам?

— Мне нужно задать ей несколько вопросов. — Он поднес чашку к губам, но помедлил, глядя на нее.

— Какие вопросы?

— Вопросы о женщинах, с которыми она может быть знакома.

— Может, я могу помочь? Дэйзи не много говорит о своих подругах, но, возможно, она упоминала их имена.

— Она когда-нибудь упоминала Венди Малтраверс?

— Нет.

— Вайолет Чэмберс?

— Не думаю. Кстати, ваш кофе не остынет?

— Элайс Коннелл, Рона Макинтайр, Дейдр Финчэм, Ким Стотард?..

— Уверена, что я бы запомнила. Это очень запоминающиеся имена.

Он поднес чашку к губам. Кожу лица защекотал пар. В нем было что-то пряное. Показалось, что губам горячо, они распухли.

Юнис Коулмэн не спускала с него глаз. Она тоже еще не сделала ни одного глотка из своей чашки.

— А как насчет Мэдлин Поул? — осторожно спросил он и заметил, что рука ее дрогнула и немного кофе пролилось ей на колени.

Глава 19

Вспышка боли от попавшей на ноги горячей жидкости оказалась для Дэйзи неожиданной, и она дернулась еще раз. Чашка задребезжала на блюдце.

— О Боже! — механически проговорила она. — Пойду принесу кухонное полотенце. Я быстро. — Она поднялась, поставила чашку с блюдцем на поднос и пошла в кухню. — Не думаю, что Дэйзи когда-либо упоминала Мэдлин Поул, — через плечо сказала она полицейскому офицеру, который сидел в гостиной Юнис Коулмэн. — Мне кажется, она никогда не упоминала этого имени. Они были подругами?

Оказавшись на кухне, она на несколько секунд припала к одной из рабочих поверхностей, чтобы прийти в себя. Кем бы ни был этот полицейский, а он показался ей странно знакомым, словно они встречались прежде и при других обстоятельствах, он знает слишком много. Ему известны имена, о которых сама Дэйзи думала, что забыла.

Включая имя Мэдлин Поул.

Обтирая себя полотенцем, Дэйзи лихорадочно анализировала то, что он говорил, пытаясь найти объяснение тому, как он ее нашел. Единственный возможный вариант — он обнаружил у нее в квартире брошюры с рекламой Центра искусств и ремесел. А это означает, что ей некуда отступать. Ее безопасное убежище раскрыто, осквернено. Она больше никогда не сможет вернуться туда. От ареста ее сейчас спасает лишь то, что полицейский считает ее Юнис Коулмэн. Или, возможно, он не уверен, Юнис ли она, и пытается это выяснить. В любом случае ей придется продолжить игру и постараться выбраться из дома Юнис как можно скорее.

Но куда идти? Она лишилась убежища, своего сада с прекрасными запахами и цветами. Приходится признать, что полиции известно о нем, хотя она не могла понять, как им удалось на него выйти. И еще это означает, что они нашли ее маленькую вечеринку с чаем.

Все потеряно. Все бессмысленно.

Черное отчаяние грозило поглотить ее. Она прислонилась к холодильнику, почувствовав слабость в ногах. Сердце бешено колотилось, и она ощущала, как при дыхании хрипело в груди. Сложная паутина банковских счетов и счетов строительных обществ больше не могла служить ей. Все эти деньги, ценные бумаги, имена теперь для нее утрачены, смыты волной обстоятельств.

Нужно быть сильной. Она должна идти вперед. Она не могла ожидать, что удача будет преследовать ее вечно: пьянице часто везет, пока он не упадет в открытый колодец, так ведь говорят? Раньше ей приходилось начинать с нуля, можно снова попытаться. Она должна будет довольствоваться тем, что есть. Какое-то время все будет непросто, но она переживет это. В конце концов, после бури всегда наступает затишье.

Сосредоточившись на этих старых знакомых истинах, Дэйзи чувствовала, как сердце замедляет бег, а дыхание возвращается к чему-то, близкому к нормальному дыханию. Полицейский недолго будет проблемой: в тот момент, когда он назвал ее имя — ну, имя Дэйзи Уилсон, — она поняла, что необходимо заманить его в дом и заставить выпить кофе, который она приготовила для Юнис. Если все пойдет хорошо, он впадет в коматозное состояние, не успев допить свой кофе, а через час умрет.

При этой мысли она встрепенулась: а где Юнис? Несмотря на то что Дэйзи дала ей приличную дозу цианида, ее больше нет в спальне наверху. Когда Дэйзи услышала дверной звонок, она перепугалась, что Юнис в горячке сойдет вниз, чтобы открыть дверь, но от нее не было ни слуху ни духу. Куда она могла запропаститься?

Это может подождать. Нужно расставить приоритеты: ей придется отделаться от полицейского.

Выдвинув ящик со столовыми приборами, она взяла с пластикового подноса мясницкий нож — серый треугольник металла, заточенный до остроты бритвы. Ей претила мысль воспользоваться ножом, но он мог оказаться неплохим подспорьем. На всякий случай.

Она появилась из кухни с чайным полотенцем, под которым был спрятан нож.

— Я такая неуклюжая, — сказала она. — Вы уж меня простите.

Полицейский сидел с пустой чашкой. Он смотрел на нее с легким неодобрением, между бровей у него появились две морщинки.

— О Боже, — с преувеличенной заботой проговорила она, — быстро же вы пьете! Хотите еще чашечку?

— Нет… нет, спасибо, — ответил он. Она с удовлетворением отметила, что его рука чуть трясется, а на лбу выступили бисеринки пота. — Этот кофе немного… немного крепок для меня. С меня достаточно одной чашки.

— Как хотите. — Она уселась в кресло.

Одной чашки должно хватить. Она проверила это на псе Джаспере, а потом на Юнис — где бы она ни была. Мужчины — не совсем изученная штука (прежде ей доводилось травить только женщин), но вряд ли разница в половой принадлежности и размерах сильно замедлит процесс, разве что на несколько минут. И если замедлит, что ж, на этот случай есть нож.

Полицейский поставил чашку на столик. Он промахнулся с расстоянием и довольно сильно стукнул блюдцем по лакированной поверхности.

— Думаю, мне нужно… идти… — пробормотал он. — Лучше мне вернуться, когда Дэйзи Уилсон будет здесь. — Он попытался встать, но у него никак не получалось скоординировать движения. Его руки соскользнули с поручней кресла, завалив его на бок, и он медленно выпрямлялся. — Что происходит? — глухим голосом проговорил он.

— Вероятно, вы чувствуете, что крутит живот, — сказала Дэйзи. Она откинулась на спинку кресла, держа на коленях завернутый в полотенце нож. — Это в вашей пищеварительной системе происходит гидролитическое превращение цианистых гликозидов из ядер косточек абрикоса в цианисто-водородную кислоту. Или цианид, если вам больше нравится. Когда цианид начнет распространяться по вашему телу, вы станете ощущать все большую усталость и, может, у вас начнется рвота, хотя я очень надеюсь, что этого не случится. Так утомительно после этого убираться. Однако с ядами всегда так — организм, похоже, всегда стремится избавиться от них, хотя обычно уже бывает поздно.

— Абрикосы?

— Абрикосовые косточки, — поправила она. — Я перемолола их и смешала с молотым кофе. Я надеялась, что горечь кофе перебьет любой вкус. Вы что-нибудь почувствовали? Мне правда хотелось бы знать. Вдруг мне опять захочется прибегнуть к этому способу. С очередной старухой.

Он дернулся в кресле вперед, и Дэйзи сбросила с колен полотенце, позволив полицейскому увидеть, что у нее в руке нож. Лезвие ножа блеснуло.

— Я предлагаю вам сидеть на месте, пока работает яд. Если попытаетесь встать, мне придется вас зарезать, и будет жаль.

— Мэдлин, — сказал он. — Мэдлин Поул.

— Нет. — Она решительно тряхнула головой. — Нет никакой Мэдлин Поул. Теперь я Дэйзи Уилсон, как раньше была Вайолет Чэмберс, а затем я стану Юнис Коулмэн. Мэдлин уже давно нет.

— Вы становитесь этими людьми. Вы присваиваете их имена.

— У меня всегда был талант к имитации. Мне нравится наблюдать, как у людей вырабатываются маленькие слабости и привычки. И это в течение многих лет приносит мне дивиденды.

— Но ведь вы делаете это не ради денег, не так ли?

— Без денег никуда, — сказала она почти машинально. — Они дарят мне комфорт. — Она подалась вперед. — Кстати, что вы сейчас чувствуете? Суставы еще не ломит? Ощущаете сухость во рту?

— Но вы небогаты, и никогда не будете. Вы выбираете пожилых дам, которых никто не хватится, но еще вы выбираете тех, у кого мало денег. Все слишком запутанно.

— Мне очень не нравится показуха, — сказала она. — Вы, должно быть, испытываете неприятное ощущение в кишечнике. Станет хуже. Намного хуже. Повторюсь: убираться будет утомительно, но ради эффекта можно постараться.

— Но ведь деньги не настолько важны, — продолжал настаивать он. — Вы делаете это ради комфорта, разумеется, но вы могли остановиться на любом этапе. Например, когда были Роной, или Дейдр, или Ким, или Вайолет, или Дэйзи. Что же заставляло вас идти вперед?

Дэйзи отвела взгляд. Его вопросы вызывали в ней тревогу. Было бы намного лучше, если бы он умер молча, ну в крайнем случае со стонами и икотой.

— Думаю, привычка, — наконец сказала она. — Полагаю, у вас возникнет тупая боль в голове. С удовольствием понаблюдаю за вашей смертью.

— От чего вы убегали?

— Ни от чего. Просто хотела быть в безопасности. — Она направила нож на него. — Мы ведь встречались раньше, не так ли? Давным-давно. Я вам тогда тоже предложила чаю.

— От чего вы убегали?

Она неожиданно махнула рукой в сторону, ударив по столику ножом и расплескав забытую чашку кофе по всей комнате.

— От моей бабки! — закричала она, и слова посыпались из нее торопливо, почти наскакивая одно на другое. — Я убегала от моей бабки и оттого, что она сделала со мной, с моими сестрами и братьями. Но она все равно преследует меня. Как только я подумаю, что оторвалась от нее, оборачиваюсь и вижу ее отражение или краем глаза ловлю ее тень. Я должна убежать от нее и от того, что она сделала!

— И от того, что вы сделали, — возразил полицейский. — Вы убили ее. Вы ее отравили.

— Она заслужила. Она постоянно обижала нас. А потом… а потом… — Неожиданно из ее глаз потекли слезы. Она вспомнила сад, зной и как кричала маленькая Кейт, когда лезвия секатора сомкнулись и ее большой палец в струе крови упал в траву.

— И вы в конце концов оказались здесь. В Лейстоне, где все это началось. Где родилась Мэдлин.

— Все возвращается на круги своя, — медленно произнесла она. — Так ведь говорится, да? Я никогда этого по-настоящему не понимала, но это правда.

— А Юнис? Настоящая Юнис Коулмэн? Вы и ее убили? Вы и над ней совершили эту странную кару, которую долгие годы вершили над своей бабкой?

— Она где-то наверху, в коматозном состоянии. Вы тоже в скором времени будете. Ей удалось выползти из спальни. Думаю, она в ванной или гостевой комнате. Когда с вами будет покончено, я пойду взглянуть, как там она.

Полицейский выпрямился в кресле. С лица слетела расслабленность, отсутствующий взгляд стал осмысленным.

— Мы нашли ваш дом, — сообщил он. — Мы перекапываем ваш сад. Боюсь, все, кто был у вас в гостях за чаем, ушли домой. Все кончено, Мэдлин. И вы арестованы за убийство Дэйзи Уилсон, Венди Малтраверс, Роны Макинтайр, Вайолет Чэмберс, Элайс Коннелл, Ким Стотард, Дейдр Финчэм и еще шестерых, пока еще не установленных женщин, а так же за попытку убийства Юнис Коулмэн.

Дэйзи, открыв рот, смотрела на полицейского:

— Но… кофе? Вы выпили его!

— Я его вылил, — нетерпеливо бросил он, — в один из ваших горшков с цветами. В один из горшков Юнис.

— Нет! — крикнула она и с поднятым ножом бросилась на Лэпсли. Он поймал ее руку в тот момент, когда она запрыгнула на него, и отпихнул, оставив нож у нее. Она попятилась, подушка кресла ударила Дэйзи под колени, заставив ее резко сесть. — Нет! — повторила она. Злость уступила место протесту.

— Мы идем наверх, — сказал он. — Юнис Коулмэн, может быть, еще жива.

Схватив за запястья, он вырвал ее из кресла и стал толкать перед собой на лестницу, которая вела на второй этаж. Она пыталась вырываться, но сил совсем не осталось. Она ощущала, как кости хрустят под его пальцами. Ей нечего было противопоставить его грубой мужской силе. Она оказалась беспомощной, когда он отнял у нее нож и отшвырнул его в сторону. Все, что у нее было, она вложила в другие личности. И теперь не осталось ничего, чем можно было бороться.

Полицейский двинулся в сторону хозяйской спальни, где Дэйзи оставила умирать Юнис. Он тащил Дэйзи за собой. Толкнув дверь, осмотрел комнату. Но она уже знала, что он не найдет там ничего.

Он протащил ее до соседней комнаты, гостевой спальни, но и та оказалась пустой. Ванная комната находилась в конце коридора, и он открыл дверь одной рукой, в то время как другой цепко сжимал запястье Дэйзи. В тот момент, когда дверь открылась, Дэйзи почувствовала кислый запах свежих рвотных масс.

Юнис лежала в ванной скрючившись. Ее лицо блестело от пота. Кровь текла с искусанных губ. Дэйзи почти видела миазмы разложения и смерти, исходящие из каждой поры, каждой клетки ее тела.

— Будьте здесь, — бросил полицейский и толкнул Дэйзи на унитаз.

Он подошел к Юнис, чтобы проверить пульс, затем быстро перевернул ее на бок, чтобы, если начнется рвота, она не захлебнулась. Не очень-то это поможет. Дэйзи достаточно насмотрелась на то, как умирают старухи, чтобы понимать — Юнис уже не помочь. Это как набитая матросами шлюпка, скользящая в холодный черный океан, — ее уже не вернуть назад. Путешествие в смерть, начавшись, не может остановиться.

Полицейский вытащил из пиджака мобильник и стал вызывать «скорую помощь» и подмогу. Пока он отвлекался, Дэйзи тихо выскользнула из ванной в коридор.

Бежать некуда.

Нет, она ошибается. Один вариант есть, если ей хватит духа воспользоваться им.

Двигаясь тихо, но быстро, Дэйзи спустилась по лестнице в гостиную. Она с тоской взглянула на входную дверь. Но куда идти? Машины у нее нет, и полицейским не составит труда обнаружить ее на автобусной остановке в начале дороги. Нет, она не унизится попыткой бегства.

Дэйзи повернулась и прошла на кухню.

Кофейник был по-прежнему там, где она его оставила. Она потянулась и взяла его за ручку. Кувшин лишил ее равновесия, и ей пришлось, чтобы не упасть, опереться другой рукой на рабочую поверхность.

В какой-то момент она думала, что нальет кофе в чашку, плеснет туда молока и ложку сахара, по своему вкусу, а потом медленно выпьет, как полагается. Но ей показалось, что на лестнице послышались шаги, поэтому она поднесла стеклянный кувшин к губам и стала большими глотками пить кофе. Пар скользил по коже лица, оставляя на лбу капельки пота. Стекло обжигало губы, жидкость жгла горло, но она продолжала пить. Она ощущала нарастающий жар в желудке, который постепенно распространялся по внутренностям. Рот горел, покрываясь волдырями, кофе, вливаясь в нее, как кислота, разъедал горло.

Кто-то выбил кувшин у нее из рук, и Дэйзи услышала, как где-то далеко сосуд разбился о стену, но она была всецело поглощена разливающимся у нее внутри огнем. Она упала вперед, пытаясь сдержать рвоту, но жар кофе запечатал горло и ей едва удавалось дышать.

Чьи-то руки подхватили ее сзади и уложили на пол. Слезы застилали ей глаза. Кто-то говорил взволнованно, но слова скользили мимо нее.

Казалось, она лежит давно, хотя она почти утратила ощущение времени. Боль царапала ей желудок и посылала судороги по рукам и ногам. Тело изгибалось в конвульсиях. Над ней пролетали бессмысленные обрывки разговора — «Женщина наверху мертва, босс», «Где, черт побери, эта „скорая помощь“?», «Главный детектив-суперинтендант Роуз сейчас в управлении рожает ежа!» — но все это было далеко и абстрактно.

Реальными были только ворота, видневшиеся перед ней. По бокам живая изгородь, и между кустами цветы самой разнообразной раскраски. Она в восторге пошла к воротам, и ее нисколько не удивило, что они перед ней открылись.

Через сад была проложена дорожка, и она с радостью пошла по ней. Слева от нее была грядка голубых кубинских лилий, практически сочившихся ядовитыми гликоцидами; справа — птицемлечника зонтичного, тянущего к небесам свои маленькие белые лапки, наполненные смертоносными конваллатоксином и конваллосидом. За ними, по обеим сторонам дорожки, Дэйзи различала щедрые россыпи белокрыльника болотного, красные ягоды и корни которого состоят из ядовитых рафид оксолата кальция. А вокруг всего этого овальные листья рвотного корня — из него получают препарат эметин, который может убить в течение недели, если дать его в достаточной дозе; а если дать слишком мало, для выздоровления потребуются годы.

— Я убегу от нее, — твердо сказала она. — Убегу.

Ноги подкосились, и она упала на землю среди растений. Прекрасных, прекрасных растений. Они потянулись к ней, чтобы обнять нежными стеблями и прикрыть ее смертное тело своими вечными листьями и лепестками. Уткнувшись в свои любимые цветы, она обрела наконец покой, которого искала все эти долгие годы.

От автора

Я очень признателен Эндрю Лэйну за помощь и содействие; Джону Кэйтроллу за разрешение позаимствовать у него некоторые внешние черты; Роберту Кирби за неустанную работу над этим проектом; Нику Читэму за веру в меня и Джиллиан Холмс, моему многострадальному редактору. Огромное спасибо Сильвии Кларк, Ив Уилсон и Айрис Кэннон, которые помогли мне в создании этой книги.

Примечания

1

Вот так! (фр.)

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • От автора
  • *** Примечания ***