Бойкая Кайса и другие дети. Рассказы (fb2)


Настройки текста:



Астрид Линдгрен • БОЙКАЯ КАЙСА И ДРУГИЕ ДЕТИ Рассказы

Бойкая Кайса Перевод Н. Беляковой

Мне хотелось бы, чтобы вы увидели дом, где жила Бойкая Кайса. О, это был такой маленький и аккуратный домик, что можно было подумать, будто там живут гномы или домовые. Дом этот стоял на узенькой, кривой, мощенной булыжником улочке в самой бедной части города. Да, это в самом деле была улица бедняков, и все дома на ней были ненамного богаче дома Бойкой Кайсы.

Дома Бойкой Кайсы, говорю я? Конечно, хозяйкой дома была не Кайса, а ее бабушка. Бабушка пекла марципановые свинки и продавала их по субботам на рынке. Но я называю этот домик домом Бойкой Кайсы. Когда я проходила мимо, она часто сидела на каменной ступеньке этого дома. У нее были самые карие и веселые глаза и самые румяные щеки на свете. И вид у нее был… ну, как вам сказать? Вид у нее был удивительно бойкий. Именно бойкий! Именно поэтому бабушка и прозвала ее Бойкой Кайсой. Бабушка говорила, что Кайса выглядела такой бойкой уже в тот день, когда ее, трехмесячную, принесли к бабушке в корзине и сказали, мол, бери ее и расти, больше у нее никого нет.

Ах, какой симпатичный был этот маленький домик! На улицу глядели два маленьких окошка, и в них часто можно было увидеть курносый нос и веселые карие глаза. За домом лежал огороженный высоким зеленым забором маленький садик. Если это можно назвать садиком, ведь там хватало места только одной вишне и нескольким кустам крыжовника. Конечно, там был еще маленький зеленый газончик, где бабушка и Кайса пили кофе по утрам, если стояла теплая и солнечная погода. Правда, кофе пила одна бабушка, Кайса только макала кусочки сахара в бабушкин кофе. И еще она бросала хлебные крошки воробьям, скакавшим по садовой дорожке возле клумбы, на которой росли подснежники.

Кайса считала, что бабушкин дом очень хороший, хотя и маленький. По вечерам бабушка сидела на кухне за столом и вырезала конфетные обертки из бумаги, а Кайса укладывалась спать на кухонный диванчик и читала молитву:

Со свечкой золоченой и книгою святой
летит над домом ангел в короне золотой.
Молитву он читает и просит Бога он,
чтобы приснился людям отрадный, сладкий сон.

Кайса была очень довольна, что их дом облетает ангел, от этого она чувствовала себя как-то спокойнее. Ей только было непонятно, как это ангел несет сразу и золоченую свечу, и открытую книгу. Ей бы хотелось поглядеть, как он это делает. И потом, как он перебирается через забор? Кайса часто смотрела в окошко, выходящее в сад. Может, ей все-таки посчастливится увидеть ангела? До сих пор это ей не удавалось, наверное, он пролетал, когда Кайса уже спала.

Когда случилось то, о чем я сейчас расскажу, Бойкой Кайсе еще не исполнилось семи лет. В том, что случилось, не было ничего удивительного. Бабушка поскользнулась на кухонном полу и повредила ногу, такое часто случается. Но надо же было этому случиться, когда до Рождества оставалась всего одна неделя! Как быть с марципановыми свинками, которых нужно продать на большой рождественской ярмарке? Кто же продаст их, когда бабушка лежит в постели и не может шевельнуть ногой — хоть кричи от боли! Кто запечет рождественский окорок, купит рождественские подарки и наведет порядок в доме?

— Я! — сказала Кайса.

Я уже говорила, что это была бойкая малышка.

— Ах-ах-ах! — сказала бабушка, лежа в постели. — Ты не сможешь это сделать, детка. Придется просить фру Ларссон, чтобы она взяла тебя к себе на Рождество. И узнаем, нельзя ли положить меня в больницу.

Тут Бойкая Кайса вовсе расхрабрилась. Неужто она будет жить у Ларссонов? А бабушка ляжет в больницу? И они не будут праздновать Рождество вместе, как всегда? Нет уж, ни за что, решила Кайса, почти семи лет от роду, с самыми красивыми и веселыми глазами на свете.

И она тут же принялась готовиться к Рождеству. Сначала ей нужно было спросить у бабушки, как к нему готовиться. Она только знала, что нужно перевернуть весь дом вверх дном, чтобы мебель стояла как попало и везде был бы ужасный беспорядок. Потом нужно поставить все на место, и тогда будет Рождество.

Бабушка сказала, что в этом году окна к Рождеству мыть не надо. Но Кайса и слушать об этом не хотела. Какое же Рождество без чистых занавесок и вымытых окон? Пришла фру Ларссон и помогла Кайсе немного. Она вымыла пол в маленькой кухне и в маленькой комнате, ведь в доме была только одна комната. Она вымыла также окна. А все остальное сделала Кайса. Вы бы только посмотрели, как она хлопотала в доме, повязав голову платком и зажав в кулаке тряпку. Вы даже представить себе не можете, до чего она была бойкая. Кайса повесила на окна чистые занавески, постелила половики на пол в кухне, вытерла пыль с мебели. Потом настало время варить для бабушки кофе и жарить картошку с колбасой. Ей пришлось самой растопить плиту. Еще повезло, что плита была хорошая. Кайса положила в плиту щепки и газету, зажгла их и подула. Потом она стала прислушиваться, беспокоясь, затрещали ли щепки. Да, еще как затрещали! Бабушка напилась кофе и, покачивая головой, сказала:

— Ах ты мое дорогое дитятко, что бы я стала делать без тебя!

Кайса села к бабушке на постель с запачканным сажей носом и стала макать кусочки сахара в бабушкин кофе. А после снова принялась за уборку.

Ну а что же было с марципановыми свинками? С теми, что были уже готовы для продажи на рынке? Кто же их продал? Ну конечно, Бойкая Кайса! Хотя она не умела ни сосчитать их, ни взвесить на маленьких весах, как это делала бабушка, стоя у маленького прилавка на рынке. Но Кайса знала, как выглядит монетка в пятьдесят эре. Бабушка села в постели, взвесила марципановые свинки и разложила их по мешочкам. По сто грамм в каждый мешочек. Каждый мешочек стоил пятьдесят эре.

За три дня до сочельника[1] открылась рождественская ярмарка. В это утро Кайса встала рано и подала бабушке кофе в постель.

— Деточка моя, — сказала бабушка. — Сегодня холодно, ты отморозишь нос.

А Кайса засмеялась. Она уже была готова к большому замечательному походу с марципановыми свинками. Ах, как тепло она нарядилась! Надела под пальто две теплые кофты, надвинула на уши меховую шапку, повязала на шею шерстяной платок, надела на руки красные рукавицы, а на ноги — огромные бабушкины соломенные башмаки, чтобы не потрескались ногти на ногах. И взяла на руку корзину, полную марципановых свинок.

— До свиданья, бабушка! — сказала Бойкая Кайса и окунулась в зимнюю темноту. На улицах уже было много народу. Ведь наступила рождественская ярмарка!

Было в самом деле холодно. Кайса спешила на площадь, а под ее соломенными башмаками скрипел снег. Вскоре на востоке красиво заалела заря. Занимался погожий день.

Добрая фру Ларссон поставила бабушкин прилавок на обычное место. Кайсе оставалось только расставить марципановые свинки. Торговки на площади смотрели на Кайсу, разинув рты:

— Никак Матильда спятила! Послать ребенка на ярмарку!

— Вот и послала! — ответила Бойкая Кайса.

Когда она расставляла своих марципановых свинок на прилавке, изо рта у нее валил пар, а карие глазки сияли от нетерпения.

— Это самая маленькая-премаленькая торговка, какую я когда-либо видел! — воскликнул бургомистр, проходя мимо по дороге в ратушу.

Он купил два мешочка с марципановыми свинками и дал Кайсе блестящую крону.[2]

— Э, нет! — сказала Кайса. — Мне нужны две денежки по пятьдесят эре.

Бургомистр засмеялся и дал ей две монеты по пятьдесят эре.

— Вот возьми, — сказал он. — Между прочим, крону можешь тоже оставить себе.

Но Кайса не согласилась.

— Мне нужны две монетки по пятьдесят эре, — сказала она, — по одной за каждый мешочек. Мне бабушка так велела.

У Кайсы было много покупателей. Все хотели купить конфеты у самой маленькой продавщицы. К тому же бабушкины марципановые свинки были самые лучшие: красные и белые, вязкие и вкусные. Деньги она складывала в ящик из-под сигар, монеты так и сыпались в него. Но только пятидесятиэровые, других Кайса не признавала.

Другие торговки на ярмарке немного позавидовали, видя, как прекрасно идут дела у Кайсы. Сама Кайса была до того рада и весела, что едва могла стоять на месте. О, она могла бы заниматься этим все время: варить целые миллионы свинок и стоять на рынке каждый день!

Бабушка лежала в постели, она только что задремала, как в комнату ворвалась Кайса. Она высыпала содержимое ящика из-под сигар бабушке на одеяло и показала ей пустую корзинку. Не осталось ни одной марципановой свинки.

— Ах ты дорогая моя деточка, — как всегда, сказала бабушка. — Что бы я делала без тебя!

А что было делать с рождественскими подарками? Бабушка не могла ничего купить заранее, у нее не было денег, и она собиралась купить подарки после рождественской ярмарки. А теперь она лежала и даже шевельнуться не могла.

Ведь Кайсе так хотелось получить куклу. И не любую куклу, а самую красивую на свете, которая продавалась в магазине Сёдерлундов на Чюркгатан.[3] Бабушка и Кайса много раз любовались ею. А бабушка по секрету попросила фрёкен Сёдерлунд не продавать ее, пока не кончится рождественская ярмарка. На кукле было кружевное платье, она умела закрывать глаза, и вообще другой такой куклы было просто не найти.

Но не могла же бабушка послать Кайсу купить себе самой рождественский подарок! И все же бабушка нашла выход! Она написала Сёдерлундам секретную записку. На ней так и было написано: секретно. Вообще-то это было лишним, ведь Кайса не умела читать. С этой запиской Кайса помчалась к Сёдерлундам.

Фрёкён Сёдерлунд внимательно прочитала записку и велела Кайсе подождать в соседней комнате, где пахло очень странно. Она посидела там немного, потом фрёкен Сёдерлунд подала ей большой пакет и сказала:

— Иди прямо к бабушке, да не урони пакет.

О нет, Кайса не уронила пакет, она только крепко сжимала его. Кайса надеялась, что в пакете та самая кукла, но уверена в этом не была.

Кайса тоже купила подарок для бабушки — красивые перчатки, о которых бабушка давно мечтала.

Верил кто-нибудь, что Кайса с бабушкой будут праздновать Рождество?

Тогда ему нужно было бы заглянуть в сочельник в их маленькие окошки. Он увидел бы чистые занавески, постеленные на пол половики и красивую елку, которая стояла возле бабушкиной постели. Кайса сама купила ее на рынке и украсила свечками, флажками, яблоками и марципановыми свинками. Он увидел бы, как Кайса сидела у бабушки на постели, а на покрывале лежали пакеты с подарками. Он увидел бы, как сияли глаза Кайсы, когда она развернула пакет и увидела куклу. Но еще ярче засияли ее глаза, когда бабушка развернула свой пакет.

А на большом круглом столе горела свеча в красном подсвечнике и была поставлена рождественская еда, которую приготовила Кайса. Хотя, конечно, бабушка подсказывала ей, как все надо делать.

Кайса пела бабушке рождественские песни, а бабушка качала головой и повторяла:

— Какое прекрасное у нас Рождество!

Когда Кайса наконец улеглась на свой кухонный диванчик, она была такая сонная, что ей тут же хотелось уснуть. Сонным голосом она прочитала молитву про ангела, который летит над домом, и бросила быстрый взгляд в садик. За окном шел снег, и все было ослепительно белым.

— Ах, бабушка! — крикнула Кайса. — Ты знаешь, что в нашем саду полным-полно ангелов?

Бабушка лежала в комнате, окна которой выходили на улицу. Но она покачала головой и сказала:

— Да, да, в саду полным-полно ангелов. Минуту спустя Кайса уснула.

Укротитель из Смоланда Перевод Л. Брауде

Это — рассказ об огромном быке по имени Адам Энгельбрект, который однажды, в пасхальный день, вырвался на волю. Быть может, он и сейчас еще гулял бы на свободе, если бы не… — да, так вот, послушайте!

Адам Энгельбрект был настоящий великан, и жил он на скотном дворе с целым стадом толстых коров и множеством маленьких славных телят. Вообще-то Адам Энгельбрект был добрым и кротким быком, добрым и кротким был также старый скотник, который ухаживал за животными на скотном дворе. Звали его Свенссон, и он был такой добрый, что как-то раз, когда Адам Энгельбрект нечаянно наступил ему на ногу, Свенссон не решился его отогнать. Он спокойно стоял, ожидая, пока Адаму Энгельбректу самому придет в голову мысль сдвинуться с места.

Почему бык внезапно становится бешеным? Почему у Адама Энгельбректа сделалось такое дурное настроение в тот пасхальный день много-много лет тому назад? Этого никто никогда не узнает. Может, кто-либо из телят промычал ему какую-нибудь дерзость на своем телячьем языке, а может, коровы раздразнили его? Свенссон, во всяком случае, не мог понять, почему Адам Энгельбрект среди бела дня сорвался с привязи и помчался во весь опор, страшно топая, по узкому проходу в хлеву. Выражение глаз у него было таким ужасным, что Свенссон не посмел остановиться и спросить, может, Адам Энгельбрект чем-то недоволен? Вместо этого Свенссон с быстротой молнии выскочил из дверей хлева. За ним в диком бешенстве мчался Адам Энгельбрект.

Перед скотным двором была лужайка, окруженная забором. Свенссону удалось в последнюю минуту выскользнуть через калитку и запереть ее под носом разъяренного быка Адама Энгельбректа, который с явным удовольствием готовился вонзить рога в своего старого друга.

Как уже говорилось: был пасхальный день и во дворе сидел за столом хозяин с семьей; они спокойно завтракали, а потом собирались пойти в церковь. День стоял на редкость погожий, а малыши так радовались, быть может, не столько тому, что пойдут в церковь, сколько тому, что наденут новые сандалии, и еще тому, что светит солнце. А после обеда они задумали построить маленькую водяную мельницу в весеннем ручье, который течет в роще, где цветут подснежники. Но из этого ничего не вышло. Да, ничего не вышло, а все из-за Адама Энгельбректа.

Бешено мыча, бегал он взад-вперед по скотному двору. Свенссон, стоя у забора и все еще дрожа от страха, беспомощно смотрел на него. Вскоре собрались там все: хозяева и их маленькие дети, служанки, работники и статары,[4] чтобы посмотреть на беснующегося быка. А вскоре по всей округе распространилась весть: бык из Винеса вырвался на волю и носится, словно разъяренный лев, по холму, на котором стоит хлев. Отовсюду, изо всех крошечных лачуг и с торпов[5] сбежались люди, чтобы принять участие в этом диковинном представлении. Все были очень оживлены в ожидании увлекательного зрелища, которое вносило такое разнообразие в длинный и тихий пасхальный день.

Калле из Бекторпа был одним из первых, кто примчался во всю прыть, так быстро, как только позволяли ему его тоненькие ноги семилетнего мальчишки. Да, он был маленький торпарский мальчишка из Смоланда, точь-в-точь такой же, как тысячи других, такой же сопливый, такой же голубоглазый, с такими же льняными волосами.

Уже битых два часа разгуливал Адам Энгельбрект на воле. И никто все еще не мог придумать, как заставить его прийти в себя и успокоиться. Хозяин решил подойти к нему на авось. Войдя прямо в калитку, он сделал несколько решительных шагов по направлению к быку. Ой, ой, этого ему ни в коем случае не следовало бы делать! Потому что Адам Энгельбрект надумал свирепствовать и буянить в этот пасхальный день и отступаться не желал. Наставив рога, он ринулся на хозяина, и не умей тот так хорошо бегать, неизвестно еще, чем бы все это кончилось. Теперь же в нарядных праздничных брюках хозяина зияла огромная дырка, появившаяся в тот самый миг, когда ему быстрым прыжком удалось вырваться через калитку. Зрители смотрели друг на друга и молча ухмылялись.

Дело было скверное! В хлеву начали мычать коровы. Настало время их доить. Но кто осмелится перейти площадку скотного двора и войти в хлев? Никто!

— Подумать только, а вдруг Адаму Энгельбректу вздумается разгуливать здесь и злиться вечно, всю нашу жизнь? — рассуждали малыши.

Грустная мысль пришла им в голову. Как тогда играть в прятки на скотном дворе зимой по вечерам?

Пасхальный день занялся всерьез, засияло солнце. Адам Энгельбрект был по-прежнему разъярен. Стоя у ограды, люди озабоченно держали совет. Может, подойти к быку с длинной палкой и крепко зацепиться за кольцо в его носу? Этого бешеного? Дальше ждать было нельзя. В хлеву мычали коровы, вымя у них было переполнено молоком.

Светило солнце, голубело небо, на березах появились первые мелкие кудрявые листочки, все было так приятно, как только может быть в пасхальный день в Смоланде. Но Адам Энгельбрект был по-прежнему разъярен.

На заборе сидел Калле, маленький сопливый торпарский мальчишка из Смоланда, всего семи лет от роду.

— Адам Энгельбрект, — сказал он, — иди сюда, я почешу тебя между рогами!

Сказал он это на смоландском наречии, единственном, скорее всего, языке, который понимал Адам Энгельбрект. Но если бык даже и понял мальчика, то не желал послушаться. Даже и не подумал. А только все время злился. На скотном дворе слышался лишь тоненький мальчишеский голосок, непрерывно повторявший:

— Иди сюда, я почешу тебя между рогами!

Быть может, долго злиться не так уж и весело, как это думал Адам Энгельбрект. И он начал колебаться. А поколебавшись, стал приближаться к забору, где сидел Калле. И торпарский мальчишка Калле почесал его между рогами своими маленькими грязными пальцами. И не переставая говорил какие-то короткие добрые фразы.

Казалось, Адаму Энгельбректу было несколько неловко стоять так спокойно, позволяя мальчишке себя почесывать. Но он все же стоял. Тогда Калле крепко схватил его за кольцо в носу и тут же перелетел через забор.

— Ты что, рехнулся, парень?! — раздался чей-то голос.

А Калле направился уже прямо к дверям хлева, медленно и с достоинством ведя за кольцо Адама Энгельбректа. Адам Энгельбрект был большой-пребольшой бык, а Калле был маленький-премаленький торпарский мальчишка, и, переходя скотный двор, они составляли весьма трогательную пару. Те, кто видел эту картину, никогда ее не забудут.

Матадора во время боя быков в Испании и то не могли бы приветствовать более громкими криками одобрения, чем Калле, когда он возвращался обратно из хлева, где оставил Адама Энгельбректа в его стойле. Да, громкие крики одобрения и две кроны наличными, да еще два десятка яиц в кульке стали наградой юному укротителю быка.

— А я привык к быкам, — объяснил Калле. — Они слушаются, если с ними говорить ласково.

И повернувшись на каблуках, он отправился в Бекторп с двумя кронами в кармане штанишек да еще с кульком яиц в руках. Отправился, очень довольный этим пасхальным днем.

Так он и шел, смоландский укротитель быка среди светлых-пресветлых, светло-зеленых берез.

Золотая девонька Перевод Н. Беляковой

У Евы нет мамы! Но у нее есть две тетки. Тетя Эстер, которая вернулась домой из Америки, и тетя Грета, мама Берит. А Берит — это двоюродная сестра Евы.

Вообще-то у Евы, конечно, есть мама. Но какая радость от этого, если она лежит в больнице и ее нельзя даже навестить. Приходится жить у своих теток. Потому что папа Евы — штурман на корабле и нельзя брать золотую девоньку с собой, когда плаваешь в чужие страны. Это мама называла Еву золотой девонькой.

— Маленькая ты моя золотая девонька, — говорила она и целовала Еву в затылок.

Тетя Эстер не называет Еву золотой девонькой и не целует ее в затылок. И тетя Грета этого тоже не делает. Тетя Грета целует только Берит. Она спрашивает, не замерзла ли Берит, не хочет ли она выпить сока и так далее. Она никогда не спросит, не замерзла ли Ева. Еве она говорит:

— Сбегай посмотри, не пришла ли почта! Принеси утюг! Не клади локти на стол! Высморкайся!

А тетя Эстер, которая носит полосатую шелковую блузку и выглядит такой «вернувшейся домой из Америки», говорит:

— Ева, сбегай принеси мою сумку! Принеси мне вязание! Сегодня твоя очередь вытирать посуду!

Для Берит никогда не настает очередь «вытирать посуду». Берит слабенькая, осенью она пойдет в школу, летом ей надо хорошенько отдохнуть. А как противно вытирать посуду! И для чего это всегда такая прорва тарелок?

Ева неохотно идет в кухню, а Берит сидит в беседке и злорадно улыбается. Иногда случается, большая тарелка выскользнет у Евы из рук и разобьется. Тогда приходит тетя Грета и сильно трясет ее за плечи. А Берит снова злорадно улыбается. Тетя Эстер ласково похлопывает Берит по щеке и спрашивает, не замерзла ли она, не надо ли ей надеть кофту.

— Ева! — кричит тетя Эстер. — Принеси сюда кофточку Берит.

— Она сама может ее взять! — отвечает Ева и сердито смотрит на Берит, которая сидит в беседке.

— Фу, как нелюбезно! — кричит тетя Эстер. — Ведь ты стоишь на кухне, а кофточка лежит там на диванчике!

Ева кладет полотенце, берет кофту и идет в беседку. Берит злорадно улыбается.

— Ах, мне вовсе не холодно, — говорит она, — не надо мне никакой кофты.

Ева бросает кофту на качели и уходит.

— Ты слышишь, мне не нужна кофта! — кричит Берит ей вслед. — Унеси ее назад!

Тогда Ева оборачивается. Она ничего не отвечает, показывает Берит язык и уходит.

— Никогда не видела такого строптивого ребенка, — говорит тетя Эстер тете Грете.

— Она во всем похожа на Лену, — отвечает тетя Грета. — Маленькой та была точно такая, разве ты не помнишь?

— Да, да, она и сейчас строптива, хотя и лежит в больнице, — говорит тетя Эстер, качая головой. — Мне думается, она никогда не поправится. И придется тебе мучиться с девчонкой. Не могу же я взять ее с собой, когда поеду назад в Америку.

Ева стоит в кухне и все слышит. О, как бы ей хотелось пнуть ногой тетю Эстер, которая говорит, что мама никогда не поправится. Конечно, мама поправится и приедет за своей золотой девонькой.

— Ева вовсе не подходящая компания для Берит, — говорит тетя Грета в беседке. — Они не могут играть вместе, все время ссорятся.

И в этом тетя Грета права. Они все время ссорятся. Тети идут собирать клубнику к обеду, а двоюродные сестры играют в беседке. Ева держит в руках Фиу Лису. Фиа Лиса — кукла Евы. Когда-то она была очень красивая, тело из розового трикотажа, волосы кудрявые, золотистые. Теперь уже трудно догадаться, что она когда-то была розовая. Она теперь почти черная, а от золотистых волос остались одни клочки. Но Ева любит ее, ведь Фиа Лиса — единственное, что у Евы осталось от того времени, когда ее называли золотой девонькой и целовали в затылок.

Берит тянет к кукле руку и хватает ее за остатки волос.

— Дрянная кукла, паршивая кукла! — поет она презрительно тоненьким голоском.

Тут Ева толкает Берит изо всех сил. Та начинает реветь, и обе тетки мчатся со всех ног к своей крошке Берит.

Тетя Грета грубо хватает Еву за руку и тащит ее в зеленый сарайчик, где стоят бочки для воды и прочий садовый инструмент.

— Вот, будь добра, стой здесь, пока не исправишься, — говорит она и запирает дверь.

Берит перестает реветь. Она улыбается, довольная. А Ева всхлипывает, стоя в сарайчике. Фиу Лису тетя Грета вырвала у нее из рук. Кукла лежит на садовой дорожке и смотрит в небо.

— Паршивая, грязная кукла, — говорит Берит и ставит ногу в сандалии ей на живот.

На следующий день погода стоит жаркая. Жара такая, что Берит и Ева не в силах бежать, как всегда, наперегонки к купальне. Они молча плетутся к озеру вместе с тетками по широкой лужайке. Ах, какая жарища!

— Видно, будет гроза! — говорит тетя Эстер.

«Только бы не было грозы», — думает Ева и на всякий случай надевает на голову купальное полотенце.

— Ты что, не можешь нести полотенце как следует? — раздраженно спрашивает тетя Грета. — Метешь им коровьи какашки.

— А Берит несет полотенце на руке, как надо.

Берит злорадно улыбается и аккуратно поправляет свое полотенце.

Они купаются, а в это время над лесом появляется большая темная туча. Но солнце все еще печет, и жара стоит такая, что тяжело думать.

— Зачем только было идти купаться, — говорит тетя Эстер, — после этого только больше разгорячишься и устаешь.

— Когда придем домой, я растянусь в тени и буду отдыхать, — говорит Ева Берит.

Туча все растет и растет. Вот она уже затянула все небо.

— Что у нас на обед сегодня? тетя Эстер.

— Котлеты и ревеневый кисель, — отвечает тетя Грета, развешивая купальники на веревке, привязанной к яблоням.

Потом она идет к грядкам и срезает ревень. Берит и Ева улеглись на траве за кустом жасмина. Там, в тени, так хорошо! «Вот бы так лежать все время», — думает Ева. Фиа Лиса лежит рядом с ней.

Тетя Грета собралась варить ревеневый кисель. Но подумать, какая досада: в доме не оказалось картофельной муки. Ну просто ни ложечки. А без картофельной муки киселя не сваришь. Она растерянно смотрит по сторонам, выглядывая в окно, видит темную тучу на небе и девочек под кустом жасмина. Она колеблется, но только одно мгновение.

— Ева! — кричит она. — Давай-ка сбегай в магазин за картофельной мукой.

Ева закрывает глаза. Она хорошо слышала слова тетки, но думает, что если она будет лежать не шевелясь, с закрытыми глазами, то тетя Грета забудет о ней. Или, может, случится какое-нибудь чудо. Может, тетя Грета в конце концов найдет где-нибудь в шкафу несколько кило картофельной муки.

— Ева, ты что, не слышишь? — снова кричит тетя Грета. — Сбегай в магазин за картофельной мукой.

Ева с трудом встает.

— Ну вот, — говорит тетя Грета, — нечего корчить гримасы. Ты забыла, что твоя очередь идти в магазин. Берит ходила в прошлый четверг.

Да, это правда, Берит была в магазине в прошлый четверг. Но она ездила туда на велосипеде, сидела позади тети Греты. Ева готова была бы ездить на велосипеде за картофельной мукой хоть каждый день, что может быть лучше!

Но в магазин идти так далеко, а сегодня так жарко, и она так устала.

— Но, Грета, — говорит тетя Эстер, — гроза надвигается.

Еве страшно. Она ни за что не хочет оставаться одна во время грозы.

— Тогда я возьму с собой Фиу Лису, — говорит она.

С Фиу Лисой она все-таки будет не одна. Но тетя Грета не разрешает ей брать Фиу Лису. Нельзя идти в магазин с такой грязной куклой.

— Уж только не с такой замарашкой! — говорит Берит, лежа под жасминовым кустом.

Покраснев от обиды, готовая разреветься, Ева берет Фиу Лису и сажает ее на веранду, чтобы кукла не промокла, если пойдет дождь.

— Не расстраивайся, Фиу Лиса, мама скоро придет, — шепчет она кукле.

И Ева уходит. Нелегко идти по пыльной дороге, ноги кажутся такими тяжелыми.

«Когда я вырасту, — думает Ева, — то ни за что не буду покупать картофельную муку».

Какое небо черное! Ева чувствует себя маленькой и беззащитной.

И вот гроза началась. Как раз когда Ева дошла до большой сосны, на полдороге к магазину, ударил гром. Ах, какой страшный удар! Ева кричит в ужасном испуге. И тут полил ливень. Пыльная дорога сразу же превращается в огромную лужу, и капли дождя барабанят по ней. Ева бредет по луже. Ее коротенькое голубое платье прилипло к телу. С мокрых волос стекает вода. Из глаз тоже падают капли, нет, не капли, а целый водопад безудержных слез обиды, отчаяния, одиночества, страха. Над ней сверкают молнии, гремит гром, а она икает от страха при каждом ударе. Она пускается бежать. Нет, мама говорила, что во время грозы нельзя бежать.

Ах, если бы мама была здесь! Если бы только мама была здесь! Она обняла бы Еву, и они бы вместе спрятались под кустом. Мама защитила бы свою золотую девоньку, сказала бы, что это вовсе не опасно. Мама, ох, мама.

Ева не перестает громко плакать.

Но вот гроза кончилась, и Ева подошла к магазину.

— Так ты говоришь, полкило картофельной муки? — спрашивает фру Сванберг, которая стоит за прилавком.

Она смотрит на маленькую, промокшую насквозь девочку.

— Пожалуйста, вот тебе картофельная мука. Как раз подходящая погода, чтобы гнать за ней бедного ребенка!

Почти всю дорогу домой Ева бежит бегом. Зубы у нее стучат от холода. На дороге, как раз против дома тети Греты, что-то лежит. Это ее Фиа Лиса! Ева с плачем бросается к ней. Что они сделали с ее дочкой? Ее милая маленькая дочка тоже мокла под дождем. Ева обнимает ее, прижимает к себе, целует ее грязный затылок.

— Не плачь, моя маленькая золотая девонька! Не бойся. Мама с тобой.

Тетя Грета вытерла стулья и стол в беседке. Она с тетей Эстер пьет послеобеденный кофе. Берит пьет сок. Она злорадно улыбается, вспоминая куклу, которую она бросила рядом с канавой.

И тут кто-то появляется на садовой дорожке. Маленькая фигурка в мокром голубом платье. Это Ева — золотая девонька! В одной руке она держит мешочек с картофельной мукой, в другой — Фиу Лису. Губы ее плотно сжаты, глаза — круглые, как два шара.

И что же делает теперь золотая девонька? Что-то ужасное, о чем страшно рассказывать. Такое неприличное, что ее тетки подпрыгивают от возмущения. Они этого никогда не забудут! Будут говорить об этом даже после того, как Ева переедет домой к своей маме, которая называет ее золотой девонькой и целует в затылок.

Вот так золотая девонька! Да такое просто нельзя прощать! Разве можно так себя вести! Ничего себе золотая девонька!

Так что же она сделала тогда?

Она прошла по садовой дорожке, подошла к столу в беседке, посмотрела с ненавистью на теток и швырнула мешочек с картофельной мукой на поднос так, что чашки забренчали, а потом сказала спокойно и отчетливо:

— А теперь я плевать на вас хотела!

Несколько слов о Саммельагусте Перевод Л. Брауде

А теперь я расскажу тем, кому хочется слушать, о маленьком смоландском мальчонке, которого звали Самуэль Август. Самуэль Август? Нет, нет, нет, это невозможно! Нельзя же так окрестить малыша! А вот его родители взяли да так и окрестили. Правда, случилось это давным-давно, еще до того, как малышей стали нарекать и Ян, и Кристер, и Стефан. А вот этого так и назвали, Самуэль Август.

В тот день, когда крестили мальчика, в Смоланде намело столько снега, что и дорогу-то было не разглядеть. Ехали наугад, туда, где, казалось, пролегает дорога. И родители Самуэля Августа, пускаясь в этот долгий путь, верно, думали, что совершают великий подвиг, пробиваясь в церковь со своим орущим в санях мальчонкой. Быть может, именно поэтому они взяли и нарекли его столь роскошным именем.

Когда же Самуэль Август стал постарше и братья называли его по имени, то оно звучало всего лишь как «Саммельагуст». А было у него четыре брата. Видели бы вы лачугу, в которой все они жили! Там была лишь горница да кухня. Когда все мальчики разом являлись домой, жизнь в лачуге била ключом.

В горнице был большой открытый очаг. Зимними вечерами возле него сидели все братья и грелись. Но в очаге не было вьюшки, которая сохраняла бы благодатное тепло, когда выгорает огонь. Там была лишь большая дыра, выходившая прямо в трубу. Саммельагуст впервые в жизни увидел луну, когда, стоя на каменной плите у очага, заглядывал под нависавший над очагом колпак.

Прямо посреди дыры наверху светил месяц! До чего ж весело смотреть на луну из горницы!

Зимними вечерами в лачуге бывало холодно. Каждый вечер отец Саммельагуста нагревал овчины перед очагом, а потом закутывал в них своих пятерых мальчуганов, когда они ложились спать. Им было тепло и уютно. Но представь себе, каково вылезать из овчины по утрам! Ведь в доме было до того холодно, что в бочке на кухне замерзала вода! Отец Саммельагуста брал обычно пестик от ступки и разбивал в бочке лед. С этого и начиналось зимнее утро.

Вот эта-то ступка с пестиком и была самой любимой игрушкой Саммельагуста. В те времена в таких вот маленьких лачугах в Смоланде игрушек не водилось. Саммельагуст называл ступку «большой поезд», а пестик — «маленький поезд» и катал их по полу. Но, ясное дело, он играл так, когда был совсем маленьким. Когда же он стал чуть постарше, кругом нашлось столько всякого другого, чем можно было развлечься!

Зимой Саммельагуст с братьями катались на санках. У немногих детей в Швеции были такие горки, чтобы кататься на санках, какие были у этих мальчиков. Лачуга стояла так высоко на холмах, а по дороге к станционному поселку, в полумиле[6] от них, возвышалось несколько совершенно ужасных горок. Да, это наверняка были одни из самых крутых горок в Швеции. С них-то и съезжали мальчики на дровнях. Дровни — это такие большие сани, на которых возят бревна.

Подумать только, как это Саммельагуст и его братья не разбились насмерть, не докатались до смерти! Вы должны знать, что кое-где дорога шла вдоль крутых обрывов, так что мальчики катились на одной высоте с верхушками растущих на дне обрыва деревьев. Надо было умело вести дровни. Примерно посередине горки дорога делала по-настоящему крутой поворот. Подумать только, если бы они не смогли вовремя повернуть! Тогда дровни, продолжая путь, въехали бы прямехонько в верхушки этих деревьев. Но Саммельагуст и его братья умели вовремя повернуть! В другом месте дорога, сжатая с обеих сторон двумя огромными скалистыми глыбами, превращалась в маленькое и узкое горное ущелье. Это место носило веселое название: Ущелье Сырной Лепешки. Почему оно так называлось? Спроси что-нибудь полегче! Но сырные лепешки обычно подают к столу на пирушках в Смоланде, так что это, верно, просто-напросто красивое название. И Саммельагуст с братьями бодро и весело проезжали Ущелье Сырной Лепешки, никогда не думая о том, что встретят здесь, к примеру, почтовую повозку и тогда может случиться страшная беда. Потому что в Ущелье Сырной Лепешки невозможно разминуться, а при такой скорости остановить дровни нельзя.

Но зима не вечна, наступало и лето — долгое, теплое, чудесное лето, когда на горках краснела земляника, от елей и сосен пахло смолой, а в поросших белыми кувшинками озерцах ловили раков.

И по мере того как проходили лета и зимы, Саммельагуст подрастал, а ноги у него становились все длиннее и длиннее. Как он умел бегать, этот мальчик! Однажды, когда Саммельагуст шел по проселочной дороге, его догнала какая-то повозка.

— Можно мне поехать с вами? — спросил Саммельагуст.

Потому что так спрашивают всегда, когда на дороге появляется повозка. Но крестьянин, сидевший в повозке, не желал иметь дело со всякой малышней.

— Нет, нельзя, — ответил он и хлестнул лошадь. Лошадь помчалась. А за ней помчался и Саммельагуст. Он бежал рядом с повозкой, он все бежал, бежал и бежал, а крестьянину никак не удавалось уехать от него. Саммельагуст все время держался рядом с повозкой. Так что крестьянин мог видеть, что Саммельагусту вовсе незачем заискивать перед ним, если ему нужно быстрее добраться до места.

— А ты, малый, здорово бегаешь, — под конец сказал крестьянин.

— Да, — согласился с ним Саммельагуст и, совершенно запыхавшись, остановился.

Было на свете нечто такое, о чем Саммельагуст мечтал больше всего. Он мечтал о кроликах. Он хотел иметь двух маленьких хорошеньких белых кроликов: кролика и крольчиху. Чтобы они выросли и народили крольчат, целую кучу крольчат, и чтобы ни у кого во всем Смоланде не было бы столько крольчат, сколько у него, у Саммельагуста. Все лето проходил он, мечтая об этом. Он так горячо, так искренне, так пылко мечтал о кроликах, что просто удивительно, как это пара кроликов не выросла у него на глазах прямо из-под земли.

Саммельагуст знал, где можно купить кроликов: далеко-далеко в одной из усадеб соседнего прихода. Об этом ему рассказал работник Пера Юхана из Верхнего Селения. Но каждый кролик стоил 25 эре.[7] Целых 50 эре — где же Саммельагусту взять такие бешеные деньги? С таким же успехом он мог пожелать себе луну с неба. А просить у отца с матерью было без толку. В те времена в крохотных лачугах Смоланда водилось так мало денег! По вечерам Саммельагуст молил Бога явить чудо. Ведь Бог может послать Саммельагусту какого-нибудь подходящего миллионера. Всем хорошо известно, какие они, эти миллионеры! Расхаживают повсюду с карманами, битком набитыми деньгами, и то и дело то тут, то там теряют по 25 эре.

Но Бог не послал ему миллионера. Он послал ему торговца-оптовика Сёренсена.

Однажды в субботний полдень, в июле, Саммельагуст сидел среди цветов подмаренника у обочины и ни о чем не думал. А может, он думал о тех самых кроликах, которых ему никогда не видать, потому что об этом он думал частенько. Вдруг он услыхал вдали топот конских копыт и вскочил на ноги, чтобы отворить ворота. Одни из того множества ворот, которые запирали смоландские дороги в те времена, когда люди не так спешили, как теперь, и когда не было никаких автомобилей.

И тут появился в своей красивой пролетке, запряженной парой лошадей — Титусом и Юлле, и с кучером на облучке, торговец-оптовик Сёренсен. Оптовик слыл важной персоной в округе. У него был магазин в поселке при станции, большой магазин. А сейчас он ехал в гости к звонарю в церковный приход. На всех горках Титус и Юлле старались изо всех сил. Но теперь они добрались уже до дома Саммельагуста и наконец-то все самые крутые горки остались позади. А дальше ровная дорога вела прямо в приход, совершенно ровная дорога со множеством ворот. И вот здесь, у самых первых ворот, стоял маленький белокурый мальчуган и, вежливо поклонившись, широко распахивал ворота. Торговец много раз ездил по этой дороге и знал, как трудно кучеру соскакивать с облучка у каждых ворот. Высунувшись из пролетки, торговец приветливо улыбнулся Саммельагусту.

— Послушай-ка, ты, — сказал он. — Хочешь поехать со мной в приход и отворять по дороге все ворота подряд? Получишь 5 эре за каждые.

В глазах Саммельагуста прямо-таки потемнело. 5 эре за каждые ворота! Да за такие-то деньги он поедет куда угодно и будет отворять ворота до скончания века.

Он вскочил в пролетку. Правда, в глубине души он сильно сомневался в том, что торговец сдержит обещание: может, это просто такая шутка, которую иногда придумывают взрослые. Но как бы то ни было, даже прокатиться в пролетке — целое приключение. А может статься, торговец и в самом деле сдержит свое обещание. Всю дорогу до самого прихода Саммельагуст лихорадочно открывал ворота. Перед каждыми воротами он вел в уме счет — голова его шла кругом. На дороге длиной в полмили было тринадцать ворот, тринадцать благословенных ворот.

— Ну, — сказал торговец, когда они подъехали к церкви. — Сколько тебе причитается? Ты должен подсчитать сам.

Но Саммельагуст не мог заставить себя назвать эту безбожную сумму.

— Пять умножить на тринадцать, — сказал торговец. — Сколько получается?

— Шестьдесят пять, — прошептал бледный от волнения Саммельагуст.

Это была не шутка. Торговец-оптовик вытащил свое большое портмоне и положил блестящую монету в 50 эре, монету в 10 эре и монетку в 5 эре в загорелую, дрожащую ладошку Саммельагуста.

Саммельагуст поклонился так низко, что его светлая челка почти коснулась пыльной проселочной дороги.

А потом он помчался домой. Все полмили он пробежал, перепрыгивая все тринадцать ворот подряд. Никогда никто так легко не бежал по этой дороге.

Дома его, томясь от нетерпения, поджидали братья. Они видели, как Саммельагуст с шиком отъезжал в пролетке торговца-оптовика.

Ну а кто это так быстро бежит на повороте дороги, что пот капает у него с лица? Неужто это бедный смоландский мальчишка по имени Саммельагуст? Нет, это богатый человек, надутый денежный мешок, солидный скупщик кроликов, почти оптовик — Саммельагуст!

Какое торжество! Братья толпятся вокруг Саммельагуста, осыпая его вопросами! Какое счастье разжать кулак и показать им свое огромное, неслыханное богатство!

Рано утром, в воскресенье, Саммельагуст поднялся с постели для того, чтобы основать свою кроличью ферму. Ему предстояло пройти больше мили к той самой усадьбе в соседнем приходе, где продавались кролики. Он так торопился поскорее отправиться в путь, так мечтал о своих кроликах, что даже не подумал взять с собой несколько бутербродов.

День оказался долгим, долгим оказался и его путь. Лишь поздним вечером Саммельагуст вернулся домой. За целый день у него крошки во рту не было. Он только шел и шел. Он так устал, что почти падал.

Зато в корзине он нес кроликов. Двух маленьких белых кроликов. Стоили они 50 эре. И все же Саммельагуст уже не был бедняком, у него оставалось 15 эре, чтобы промотать их в приступе безумной расточительности в наступающем году.

Что можно еще рассказать о Саммельагусте? Пожалуй, больше ничего. Но мне кажется, хорошо, что Саммельагуст заработал эти шестьдесят пять эре. О, как прекрасно, что в Смоланде в стародавние времена на дорогах было столько ворот!

Что-нибудь «живое» для Каля-Колченожке Перевод Н. Беляковой

Старшая сестра Анна Стина и младшая — Малявка сидели на кухне под откидным столом. Это прекрасное место для малышей, которые хотят, чтобы им никто не мешал. Сидишь как будто бы в своей отдельной комнатке. Одна лишь Снурра,[8] черная кошка, то и дело являлась к ним и ласково терлась о Малявку. Но ей сестры всегда были рады. А иногда, если не хватало кукол, Малявка пеленала Снурру и укладывала ее спать. Но Снурре почему-то не нравилось лежать на кукольной кровати, хотя Малявка пела ей колыбельную. Анна Стина говорила, что кошки любят песни, а раз так говорила старшая сестренка, значит, это чистая правда. Ведь Анна Стина все знала и все умела, и всему, что сама Малявка умела, она научилась от Анны Стины. Только одному она научилась сама: свистеть сквозь передние зубы. А считать до двадцати, узнавать все буквы, читать молитву, кувыркаться и залезать на вишню ее научила Анна Стина.

Анна Стина сидела, закусив косичку. Она это делала всегда, когда о чем-то думала.

— Малявка, ведь до Рождества осталась всего одна неделя! Что, если у Снурры ничего не получится? Вот беда-то будет на нашу голову!

Малявка посмотрела на нее, вытаращив испуганно глаза.

— А как это беда на нашу голову? Кто ее нам положит?

— Да ну тебя, это только так говорится, — отвечала Анна Стина.

И тогда Малявка поняла. Ведь иногда Анна Стина говорила: «Я лопну от злости». А сама никогда не лопалась. Значит, «беда на нашу голову» — это тоже не опасно. Один раз Малявка осторожно спросила сестру, громкий ли будет хлопок, когда она лопнет. Анна Стина ответила, что Малявка глупая девчонка и ничего не понимает.

Анна Стина строго посмотрела на Снурру и сказала:

— Ну так отвечай! Будут у тебя котята или нет? Если ты не собираешься приносить их до сочельника, можешь вообще не приносить!

— Не надо так говорить, Анна Стина! — попросила Малявка. — А вдруг тогда она не захочет их приносить? А я так люблю котят.

— А кто их не любит? А больше всех их любит Каль-Колченожка. Но теперь все зависит от Снурры.

Можно было подумать, что Снурра поняла слова Анны Стины, она с недовольным видом ушла из кухни.

— Давай пойдем повеселим Каля-Колченожку, — предложила Анна Стина.

Малявка поцеловала на прощание Викторию, куклу с закрывающимися глазами, и приготовилась идти с Анной Стиной веселить Каля.

Каль-Колченожка жил в доме маляра наверху, под самой крышей. А маляр — это папа Анны Стины и Малявки. Каль-Колченожка и его мама снимали маленькую-премаленькую комнатку и маленькую-премаленькую кухню на чердачном этаже. Калю-Колченожке было шестнадцать лет. Когда он был маленький, он сильно заболел, а после у него отнялись ноги. Мама его ходила по людям «убирать», и Каль лежал целыми днями один, так что его нужно было иногда немножко развеселить.

— Ни одна живая душа и не подумает повеселить Каля, — сказала довольная Анна Стина.

Они вскарабкались по крутой лестнице и постучали в дверь. Увидев Анну Стину и Малявку, Каль-Колченожка очень обрадовался.

— Мы пришли тебя развеселить, — сказала, запыхавшись, Малявка.

— Спасибо, — ответил Каль. — Ну давайте, веселите!

— Ты рад, что скоро Рождество? — спросила Анна Стина в виде короткого вступления.

— Ясное дело, рад.

— «Ясное дело», — рассердилась Малявка. — Да это просто замечательно!

— Какой рождественский подарок ты хотел бы получить? Как всегда, что-нибудь живое?

— Да, — ответил Каль-Колченожка, вздыхая, — что-нибудь живое. Но ничего живого мне никто никогда не дарит.

— Ну, это мы еще посмотрим! — сказала загадочно Анна Стина.

— Да, это мы еще посмотрим, — эхом повторила Малявка.

И девочки начали шептаться.

— А все-таки, что живое тебе хочется получить? — продолжала Анна Стина. — Например, кошку? Или собаку? А может быть, маленькую змейку?

Она старалась запутать Каля, чтобы он не догадался.

— Фу, зачем мне змея! — возмутился Каль. — А вот котенка или щенка…

Он мечтательно вздохнул. Ему давно хотелось, чтобы у него на одеяле лежал маленький теплый комочек. Тогда ему не пришлось бы все время быть одному.

— Может, тебе все-таки подарят маленькую змейку, — сказала Анна Стина.

И обе девочки захохотали так сильно, что чуть не подавились.

Но подумать только, до чего же вредная эта Снурра. День шел за днем, а котята все не появлялись. Анна Стина и Малявка пекли пряники, варили тянучки и вышивали крестом платок для мамы и все время ждали котят.

Ночью Снурра спала в мастерской маляра. Каждое утро она выходила оттуда и Анна Стина с Малявкой кормили ее завтраком. Но за два дня до сочельника Снурра вдруг исчезла. Девочки ждали ее напрасно. Снурра пришла только к ужину. Анна Стина толкнула Малявку в бок и показала большим пальцем на Снурру. Малявка ничего не поняла.

— Все ясно, — прошептала Анна Стина.

И тут Малявка заметила, что Снурра выглядит совсем по-другому. А это означало, что у нее родились котята. Малявка так обрадовалась, что пролила на скатерть немножко черничного киселя.

Но обрадовались сестры слишком рано. Ясно было, что Снурра принесла котят. Но куда она их дела? Это была умная кошачья мама, она знала, что нужно подождать несколько дней, прежде чем Анна Стина и Малявка начнут нещадно тискать ее детей. Ах, откуда ей было знать, как важно им было получить ее котят до сочельника!

— Мы ее перехитрим, — сказала Анна Стина.

И девочки принялись караулить Снурру. А кошка не торопилась. Поев, она улеглась возле кухонной плиты и весело замурлыкала. Первые десять минут Анна Стина и Малявка терпеливо сидели рядом с ней. Еще десять минут они играли с куклами, поглядывая то и дело на Снурру. Потом пришла мама и спросила девочек, не хотят ли они ей помочь: снять ножом меренги с противня. Они, конечно, с радостью согласились. Ведь ломаные меренги им разрешалось съесть. Но вот меренги были сняты, а Снурра все не появлялась.

— Я просто лопну от злости, — сказала Анна Стина.

И они побежали в мастерскую искать котят. Но там они даже хвоста Снурры не увидели! Сёдерквист, папин помощник, стоял и малевал красивые розы на дверцах шкафа. Малявка спросила его, не видал ли он Снурру. Нет, ответил Сёдерквист, малюя красивую загогулину, никаких кошек он не видел.

Так где же ее искать? В сарае? Или в прачечной? Нет, кошки и след простыл.

Недовольная Анна Стина уселась читать библейские истории. Но Малявка не желала так легко сдаваться. Подумать только, а вдруг она сама найдет котят! Она нахмурила брови и стала думать. Где ей еще искать? Она поднялась на чердак мастерской. Лезть туда по крутой лесенке было для крошки Малявки делом опасным. Здесь стояли пустые ящики, картонные коробки, валялись палочки и доски. А на куче стружек уютно разлеглась Снурра с тремя черными котятами.

— Как мы их назовем? — спросила Малявка чуть позднее, когда она и Анна Стина, торжествуя, притащили котят в кухню.

Анна Стина бросила взгляд на страницу книжки, которую только что читала.

— Садрак, Месхак и Абеднего, вот как мы их назовем. Как тех троих в горящей печи.[9] Этот вот, с белым пятнышком на лбу, будет Садрак. Он самый хорошенький. Мы подарим его Калю-Колченожке.

— Значит, у него будет наконец что-то живое! — мечтательно сказала Малявка.

Каль-Колченожка сидел один почти весь сочельник. Его мама должна была прийти только поздно вечером. Начало смеркаться, Каль собирался уже было зажечь свет. И тут послышался знакомый топот ног по лестнице.

— Вот идут ангелочки меня повеселить, — сказал сам себе Каль и с надеждой поглядел на дверь.

И в самом деле в дверях показались два ангелочка. Ведь только у ангелов бывают такие сияющие глаза и круглые, румяные щеки.

— Вот тебе что-то живое! — с восторгом крикнула Малявка и протянула ему корзинку.

— Открой ее! — воскликнула Анна Стина. — Не бойся, там не змея.

Каль-Колченожка, мечтавший о чем-нибудь «живом», радостно прижал к груди маленького черного Садрака. Теперь ему не придется лежать в полном одиночестве.

Мама терпеливо объяснила своим девочкам, что нельзя держать в доме так много кошек. И теперь в саду маляра под вишней стоит маленький белый крестик. А на нем химическим карандашом довольно криво нацарапано: «Здесь покоятся Месхак и Абеднего, оплакиваемые Анной Стиной, Малявкой и многими другими кошками».

Кто выше! Перевод Л. Брауде

— Эй ты, мелочь пузатая! Мелочь!!

Резко, протяжно и ликующе пронзил этот крик вечернюю тишину.

Тот, кто, очевидно, и был мелочью пузатой, поднялся на грядке с клубникой и стал внимательно всматриваться в соседний сад. Но враг не показывался. Зато снова прозвучало как вызов:

— Э-эй, ты, мелочь пузатая!

Тогда тот, кто был на грядке с клубникой, разозлился всерьез.

— Иди сюда, ты — трусишка! — воскликнул он. — Иди сюда и скажи мне это в лицо… Слабо?

Белокурая голова с быстротой молнии вынырнула из густой листвы вяза, росшего возле соседнего забора.

— А вот и не слабо! — откликнулся белокурый и вызывающе плюнул через забор. — А вот и не слабо! Мелочь пузатая!!

По всему селению пронеслось, словно лесной пожар: Альбин и Стиг снова принялись за свое! И несколько мгновений спустя все окрестные мальчишки уже стояли в напряженном ожидании на дороге.

Да, Альбин и Стиг снова принялись за свое. Они занимались этим каждый вечер. Они занимались этим давным-давно. Они соперничали. Соперничали почти целых девять лет. То есть с тех самых пор, когда лежали в колыбельках.

— Подумать только, у Стига уже вырос первый зуб, — гордо сказала мама Стига маме Альбина, когда мальчикам было по шесть месяцев. После чего мама Альбина пошла домой и сунула указательный палец в ротик Альбина. Но нащупала лишь мягкую, беззубую десну.

— Подумать только, Стиг уже может стоять, если только есть за что держаться, — сказала несколько месяцев спустя мама Стига маме Альбина.

Мама Альбина пошла домой, вытащила его из колыбели и поставила возле дивана на кухне. Но маленькие кривые ножки Альбина подогнулись и он с криком рухнул на пол.

— Подумать только, Стиг ходит уже так хорошо, что впору маршировать, — еще несколько месяцев спустя сказала мама Стига.

Тогда мама Альбина ринулась со своим мальчиком к доктору, чтобы узнать, не болен ли чем-нибудь крошка Альбин.

Конечно же, он ничем не был болен.

— Все дети начинают ходить в разное время, — сказал доктор.

Но вот настал праздник и на улице мамы Альбина.

— Подумать только, Альбин говорит уже «прогноз погоды», хотя ему не больше двух лет, — сказала она маме Стига.

— Скажи «прогноз погоды», — решительно велела та сыну.

— Де-де, — сказал Стиг.

Это означало «дедушка» и было совсем не то же самое, что «прогноз погоды».

Мало-помалу Альбин и Стиг начали ходить в школу. Они сидели на одной парте и, собственно говоря, должны бы стать лучшими друзьями. Но о какой дружбе может идти речь, когда они все время состязались друг с другом. И оба старались во что бы то ни стало переплюнуть друг друга, потому что так уж повелось с тех самых пор, когда они были совсем маленькими. До чего же трудно им жилось! Если учительница ставила Альбину «хорошо» по арифметике, то Стиг свирепствовал, точно лев. Он сидел дома и считал, считал без конца, пока глаза не вылезали у него на лоб. А если Стиг отличался в гимнастике, пройдя на руках вокруг школьного двора, то Альбин потом полдня надрывался за скотным двором, повторяя этот трюк.

То, что Альбин сидел теперь на дереве и кричал «мелочь пузатая» Стигу, было вызвано тем, что Стиг в тот же самый день прыгнул на пять сантиметров выше Альбина во время состязания, устроенного окрестными мальчишками на лугу, у церкви. Это раздосадовало Альбина и задело его до самой глубины души; и самое меньшее, что он мог сделать, это кричать: «мелочь пузатая».

Стиг гневно взглянул вверх на вяз и сказал:

— Тебе бы лучше потренироваться в прыжках в высоту, чем сидеть на дереве и обзывать старших.

Старшим был не кто иной, как Стиг. Он родился на два дня раньше Альбина.

— Плевать мне на прыжки в высоту, — сказал Альбин. — По крайней мере, прыжки в высоту снизу вверх. Но держу пари, что переплюну тебя в прыжках сверху вниз. Я не побоюсь спрыгнуть вниз с этой ветки, а тебе слабо!

И Альбин спрыгнул. Стиг тотчас перелез через забор, взобрался на вяз и повторил подвиг Альбина.

Мальчишки, стоявшие на дороге, с интересом наблюдали за ходом событий. Одни болели за Альбина, другие за Стига.

— Давай, давай, Альбин! — кричал один из «альбинистов».

— Эй, Стиг! — кричал «болельщик Стига». Тогда Альбин влез на крышу отхожего места.

— Я не побоюсь спрыгнуть отсюда! — закричал он Стигу.

И спрыгнул. Стиг презрительно фыркнул. С крыши отхожего места он-то мог бы спрыгнуть и в двухлетнем возрасте, заверил он.

— Но я не побоюсь спрыгнуть с самого высокого штабеля досок, наверху, у лесопилки, — продолжал он.

Мальчишки гурьбой повалили к лесопилке и восторженно смотрели, как Стиг прыгает вниз с самого высокого штабеля досок.

Альбин размышлял. Что бы ему теперь придумать?

— А я не побоюсь спрыгнуть с моста, — сказал он, но голос его звучал не очень уверенно.

— Браво, Альбин! — закричали альбинисты. И вся орава устремилась к мосту, чтобы посмотреть, как Альбин прыгает оттуда.

— Давай, Стиг! — кричали болельщики Стига.

Стиг судорожно глотнул воздух. Прыгать с моста было жутко высоко. Что бы такое придумать почище Альбина?

— Я не побоюсь спрыгнуть с крыши самого высокого дровяного сарая, — сказал он под конец.

— Спичку не переплюнешь! — горланили его болельщики.

Стиг достал лестницу и влез на крышу сарая. Он посмотрел вниз. От высоты кружилась голова.

— Ха-ха, слабо тебе, трусишка! — заревел Альбин.

После прыжка он спокойно лежал уже некоторое время, чтобы в животе все снова успокоилось.

Альбин совершенно растерялся. В чем-то он должен был переплюнуть Стига, того, кто побил его рекорд, прыгнув выше на пять сантиметров.

В полдень пошел дождь. И тут, стоя у дровяного сарая, Альбин увидел, как маленький дождевой червь, привлеченный сыростью, вылез из щели. Альбина осенило.

— Я не побоюсь съесть дождевого червяка, — сказал он. — А тебе слабо!

И раз, он проглотил червяка.

— Браво, Альбин! — закричали альбинисты.

— Стиг тоже может сожрать червяка! — закричали болельщики Стига и принялись услужливо искать для него червяка.

Стиг побледнел. По-видимому, червяк не был его излюбленным лакомством. Но его болельщики вскоре появились с дождевым червяком, которого нашли под камнем.

— Слабо тебе, трусишка! — кричал Альбин.

Тогда Стиг съел червяка. После этого он исчез за деревом. Потом мало-помалу появился опять. Но вид у него был смущенный.

— Сожрать червяка может любая мелочь, — сказал он. — А я спрыгнул с крыши дровяного сарая. А тебе слабо.

— Мне — слабо?! — возмутился Альбин.

— Ему — не слабо! — орали альбинисты.

— Ясное дело, слабо! — кричали болельщики Стига.

— Я не побоюсь спрыгнуть с крыши хлева, — заявил Альбин. Но ему стало холодно, когда он произносил эти слова.

— Браво, Альбин! — орали альбинисты.

— Да куда там! Слабо ему! — говорили болельщики Стига.

Лестницу подтащили к хлеву. Из соображений безопасности ее поставили у той стены, которая не просматривалась из дома. Могло ведь случиться и так, что мамам Стига и Альбина вряд ли пришлось бы по вкусу именно такое состязание.

У Альбина дрожали ноги, когда он лез по ступенькам лестницы. И вот он уже на крыше хлева. Он смотрит вниз, в бездну. Какими маленькими кажутся там, внизу, мальчишки! Сейчас-сейчас он прыгнет! Нет, это просто ужасно! Он переводит дух и молит Бога, чтобы ноги поднялись сами собой. Но ноги его не слушаются.

— Он боится! — торжествующе воскликнул Стиг.

— Покажи ему, как это делается! — заорали болельщики Стига. — Спрыгни сам с крыши хлева, Спичка, пусть он лопнет от стыда!

М-да, это было не совсем то, о чем мечтал Стиг. Он ведь уже спрыгнул с крыши сарая, может, хватит с него.

— Спичке, точно, слабо! — кричали альбинисты. — Подумаешь, крыша сарая, это раз плюнуть: Альбин спрыгнул бы с нее тысячу раз, правда, Альбин?

— Ну да! — закричал с крыши хлева Альбин. Хотя в душе понимал, что никогда больше не захочет прыгать ниоткуда, даже с крыльца.

Тут Стиг тоже полез на крышу.

— Мелочь пузатая, — ласково сказал ему Альбин.

— Сам ты — мелочь пузатая, — огрызнулся Стиг.

Потом он глянул вниз и лишился дара речи.

— Прыгай, Альбин! — орали альбинисты.

— Прыгай, Спичка! — кричали болельщики Стига.

— Стиг непременно себе что-нибудь сломает! — горланили альбинисты.

— И не стыдно тебе, крошка Альбин?! — вопили болельщики Стига.

Стиг и Альбин закрыли глаза. Разом шагнули они в пустоту.

— Как это, в конце концов, случилось? — удивленно спросил доктор, наложив шину Стигу на правую, а Альбину на левую ногу. — Две сломанные ноги в один и тот же день!

Стиг и Альбин пристыженно поглядели на него.

— Мы соревновались, кто прыгнет выше, — пробормотал Стиг.

Потом они лежали рядом, каждый на своей больничной койке и упрямо смотрели каждый в свою сторону. Но как бы там ни было, они вдруг покосились друг на дружку и начали хихикать, несмотря на свои сломанные ноги. Сначала они просто хихикали, но их все сильнее и сильнее разбирал смех. И вдруг они так громко расхохотались! На всю больницу! И тогда Альбин спросил:

— Ну и что в этом, собственно говоря, такого хорошего — прыгать с крыши хлева?

А Стиг расхохотался так, что едва смог произнести:

— Знаешь, Альбин! И зачем мы только слопали этих дождевых червяков?

Старшая сестра и младший брат Перевод Л. Брауде

— Ну, — сказала старшая сестра младшему брату, — теперь я расскажу тебе сказку. Может, хоть ненадолго перестанешь проказничать?

Малыш сунул указательный пальчик в часы, желая взглянуть, остановятся ли они. И они остановились. А потом сказал:

— Ладно! Начинай!

— Понимаешь, — начала старшая сестра, — жил-был король. И сидел он на троне с короной на голове…

— Вот чудак! Держать деньги на голове! — перебил ее малыш. — Я всегда кладу свои кроны[10] в копилку.

— Фу, какой ты глупый, — сказала сестра, — я сказала не с кроной, а с короной.

— А-а… — протянул малыш, взял графин с водой и плеснул воды на пол.

— …У короля был маленький сын, и однажды король сказал принцу, что он, верно, тяжко болен и ему очень худо.

— А откуда королю знать, что принцу очень худо? — спросил малыш и полез на стол.

— Так это же королю было худо, — нетерпеливо заметила старшая сестра.

— Так бы и сказала. А ему дали касторку?

— Кому? Королю?

— Ясное дело, королю, — сказал малыш. — Если и в самом деле худо было ему, зачем же давать касторку принцу?

— Не болтай глупости, — рассердилась старшая сестра. — В сказках касторки не бывает.

— Да ну? — удивился малыш и стал дико раскачивать лампу над столом. — Это нечестно. Я-то принимаю касторку всегда, когда болею.

— …Раз королю было так худо, он и сказал принцу, что пусть он отправляется в дальние страны и привезет оттуда яблоко…

— Разве можно собирать яблоки, когда тебе так худо? — удивился малыш.

— С ума сойти! — ответила сестра. — Ведь это принц должен был отправиться в дальние страны и привезти яблоко.

— Так и говори, — продолжал малыш, чуть сильнее раскачивая лампу. — Только зачем ему отправляться в дальние страны? Неужели поближе не нашлось какого-нибудь сада, где можно стянуть несколько яблок?

— Ты что, не понимаешь? Яблоко то было не простое, а волшебное. И если кто заболеет, стоит ему только понюхать это яблоко, и он уже здоров!

— А по мне хватило бы и касторки. И не надо было бы швырять деньги на дорогие билеты, чтобы попасть в дальние страны, — сказал малыш и сунул палец в дырку чулка так, что она стала чуточку больше.

— Принц не поехал поездом, — объяснила старшая сестра.

— Да? Ну а пароходом плыть ничуть не дешевле.

— Он не ехал поездом и не плыл пароходом. Он летел.

Наконец младший брат чуточку заинтересовался.

— На ДЦ-6А? — спросил он, на мгновение прекратив ковырять дырку в чулке.

— Он не летел на ДЦ-6А, — недовольно ответила сестра. — Он летел на ковре.

— Еще чего выдумала! По-твоему, ты можешь вдалбливать мне все, что хочешь, всякую муть?!

— Но это так и было, — заверила старшая сестра. — Он уселся на ковер и сказал: «Лети, лети в дальние страны!» И ковер полетел по воздуху и над морем.

— И ты в это веришь? — снисходительно спросил малыш. — Я тебе докажу: там и капельки правды нет!

Спрыгнув со стола, он уселся на маленький коврик из лоскутков, лежавший перед открытой дверцей печки.

— Лети, лети в дальние страны! — велел он. Но коврик по-прежнему лежал на месте.

— Ну что? — обрадовался малыш. — Так я и знал. На ковре и полпути до Сёдертелье не пролетишь, не говоря уж о дальних странах.

— Раз ты такой глупый, я не стану рассказывать тебе сказки, — оскорбилась сестра. — Ты что — не понимаешь? Это же был не такой коврик, как наш! Это был волшебный ковер, сотканный индийским магом.

— А какая разница, соткан ковер тощим индийцем[11] или толстым шведом? — удивился малыш.

— Хватит болтать глупости, — рассердилась сестра. — Маг — это все равно что волшебник. Принц летел на ковре — и все тут. Он летел, и летел, и летел…

— Ты рассказываешь так подробно, что король сто раз успеет помереть, прежде чем принц доберется домой с яблоком, — сказал малыш. — Вообще-то я думаю, что принц сам сгрыз яблоко на обратном пути.

— Конечно, нет, — объяснила старшая сестра. — Это был добрый принц и вовсе не такой глупый, как ты. Сперва ему пришлось победить могущественного волшебника в тех дальних странах! Волшебник сказал принцу: «Сейчас здесь прольется христианская кровь!»

— Христианская кровь? — спросил малыш. — А что это такое? — Верно, он думал: «Кровь из носа». — Будь я на месте принца, я бы как дал ему по носу! Он бы сразу христианскую кровь увидел!

— До чего неинтересно рассказывать тебе сказки! — рассердилась сестра.

— Это жутко веселая сказка, — признал малыш.

— Понимаешь, когда принцу наконец удалось убить волшебника, он прижал яблоко к груди…

— Как мог волшебник прижать яблоко к груди? — спросил малыш. — Ведь он же был мертвый?

— О! — воскликнула сестра. — О! Это же принц прижал яблоко…

— Принц прижал яблоко к груди волшебника? А зачем? Лучше бы он взял его и смылся.

— С ума сойти! — закричала старшая сестра. — Принц прижал волшебника, нет, что я говорю, я хочу сказать, яблоко прижало… Фу, ты совсем запутал меня своей глупой болтовней, противный мальчишка!

— Вот я расскажу тебе, как все было на самом деле, — сказал малыш. — Сначала принц прижал яблоко к лицу волшебника, и тогда волшебник взял ковер, прижал его к лицу принца и сказал: «Лети, лети в дальние страны!» И тогда принц уселся на яблоко и полетел в Сёдертелье, а потом ковер примчался верхом на волшебнике, который был такой тощий маг, что сразу выздоровеешь от одного его запаха, а король, который уже умер от твоей болтовни, прижал волшебника к груди принца, и тогда ковер съел яблоко, и все они жили долго и счастливо.

— Никогда больше не стану рассказывать тебе сказки, — пообещала старшая сестра.

— Вот и хорошо, — обрадовался младший брат.

Пелле переезжает в сортир Перевод Н. Беляковой

Пелле рассердился. До того рассердился, что решил уйти из дома. Как можно жить в доме, где к тебе так плохо относятся?

Это случилось сегодня утром, когда папа собирался идти в контору и не мог найти свое «вечное перо».

— Пелле, ты опять взял мою ручку? — сказал он и больно схватил Пелле за руку.

Пелле часто брал папину ручку, но только не сегодня. Сегодня папина ручка была в кармане папиного костюма, висевшего в шкафу. А Пелле тут был ни при чем. А папа так больно схватил его за руку! А мама? Мама, конечно, была на стороне папы. Нет, этому надо положить конец! Надо переезжать отсюда. Но куда? Он может сесть на корабль и уплыть в море, где большие волны, и умереть там. Тогда они его пожалеют! Поедет в Африку, где ходят дикие львы. Подумать только, папа придет домой из конторы и, как всегда, спросит:

— Где мой маленький Пелле?

А мама заплачет и ответит:

— Его съел лев.

Так им и надо, раз они такие несправедливые!

Но Африка очень далеко. Пелле решил переехать куда-нибудь поближе, чтобы увидеть, как мама с папой будут о нем плакать. Пелле надумал переехать в сортир — это маленькая красная пристройка во дворе, на двери у нее нарисовано сердце. Туда он и переедет. Он тут же начал собираться, складывать свои вещи: мячик, губную гармошку и еще свечку, ведь через два дня Рождество, и Пелле собирался встречать его в сортире. Он зажжет свечку и будет играть на губной гармошке «И снова Рождество». Песенка будет звучать печально, и папа с мамой услышат ее.

Пелле надевает свое красивое голубое пальтишко, меховую шапку и рукавицы. Потом берет в одну руку бумажный мешок с мячиком, губной гармошкой и свечой, а в другую — книжку и нарочно идет через кухню, чтобы мама его видела.

— Пелле, что это ты так рано собрался гулять? — спрашивает мама. Пелле не отвечает, только пренебрежительно фыркает носом. Гулять! Ха-ха! Ничего, после узнает.

Мама замечает, что Пелле наморщил лоб и что глаза у него потемнели.

— Что с тобой, милый Пелле? Куда это ты собрался?

— Переезжаю.

— А куда же?

— В сортир, — отвечает Пелле.

— Да что ты, сынок! И долго ты там собираешься жить?

— Всегда, — говорит Пелле и кладет пальцы на ручку двери. — Пусть папа винит кого-нибудь другого, когда не может найти свое «вечное перо».

— Милый, дорогой Пелле, — говорит мама, обнимая его. — Оставайся лучше у нас. Мы бываем иногда несправедливыми, но мы крепко, очень крепко любим тебя.

Пелле колеблется, но только одну секунду. Потом он решительно отталкивает мамину руку, бросает на нее последний укоризненный взгляд и спускается с лестницы.

Из окна столовой мама видит, как маленькая голубая фигурка исчезает за дверью с нарисованным сердцем.

Через полчаса до мамы доносятся звуки губной гармошки. Это Пелле играет «Ах, мой прекрасный Вермланд».

Сортир прекрасное место, думает Пелле. По крайней мере сначала. Он разложил аккуратно книжечку, мячик и губную гармошку. Маленькую свечку он поставил на окно. Ах, как печально она будет светить в рождественский вечер. Пусть мама с папой ее увидят из окна столовой.

Как раз у этого окна всегда ставят нарядную елку. Рождественскую елку! И… и подарки!

Пелле, сдерживаясь, глотает слезы. Нет, он не собирается брать подарки от людей, которые считают, что он берет у них «вечные перья».

Он снова принимается играть «Ах, мой прекрасный Вермланд». Но время тянется здесь так медленно. Интересно, что делает мама? Папа, наверное, уже пришел с работы, ведь Пелле уже так давно сидит здесь! Ему интересно было бы заглянуть в дом и посмотреть, плачут ли они. Но какой предлог придумать, чтобы зайти туда? И тут он вспоминает одну вещь. Он быстро поднимает крючок с петли и идет, нет, почти бежит через двор к дому и поднимается по лестнице.

Мама все еще в кухне.

— Мама, — говорит Пелле, — если мне принесут рождественские открытки, скажи почтальону, что я переехал.

— Хорошо, — обещает мама.

Пелле неторопливо идет к двери, ноги кажутся такими тяжелыми.

— Пелле, — говорит мама так ласково, как умеет только она одна. — А что нам делать с твоими рождественскими подарками? Послать их в сортир или ты сам придешь за ними?

— Не надо мне никаких подарков, — сурово говорит Пелле.

— Ах, Пелле! — восклицает мама. — Какое это будет грустное Рождество. Кто же зажжет елку? Кто откроет дверь рождественскому гному без Пелле?

— Вы заведете себе другого мальчика, — говорит Пелле сдавленным голосом.

— Ни за что на свете! — отвечает мама. — Нам нужен только Пелле, Пелле и больше никто. Ведь мы любим крепко-крепко одного только Пелле.

— Правда? — спрашивает Пелле совсем сдавленным голосом.

— Папа с мамой будут сидеть и плакать весь рождественский вечер. И даже не зажжем на елке ни одной свечки. Ах, как мы будем плакать!

Тут Пелле упирается лбом в кухонную дверь и тоже начинает плакать. Он плачет так жалобно, так громко, так отчаянно! Потому что ему жаль маму и папу. И, когда мама обнимает его, он прячет голову у нее на груди и плачет еще сильнее, так что мама совсем промокла.

— Я вас прощаю, — шепчет он, всхлипывая.

— Спасибо, милый Пелле, — говорит мама.

Папа приходит много-много часов позднее и, как всегда, спрашивает еще в прихожей:

— Где мой маленький Пелле?

— Здесь! — кричит Пелле и бросается к папе в объятия.

Под вишней Перевод Н. Беляковой

Летним вечером Анн сидит под вишней и смотрит на летающих ласточек. Вишня усыпана белоснежными цветами. Ах, какая она красивая! Ей бы стоять на небе, чтобы маленькие ангелы могли бы качаться на ее ветках. Может, она раньше и стояла на небе, а после Бог перенес ее на землю, чтобы Анн могла сидеть под ней летними вечерами. Кто знает! Может, это замечательное дерево — волшебное и умеет исполнять все желания? А никто этого не знает.

Анн решает тут же попробовать. Но сразу много желать не годится, ведь у этого дерева давно никто ничего не просил, оно отвыкло исполнять желания. Нельзя сразу взять и пожелать… ну например, маленького пони. Это можно будет пожелать после, когда оно привыкнет делать все, что попросишь. Анн не хочет жадничать и решает попросить что-нибудь полегче.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь сейчас шел по дороге, с кем бы я могла поболтать, — громко говорит она, глядя на белые цветы вишни. Анн ждет. И надо же! Всего через пять минут на дороге появляется тетя. Анн ее не знает. Наверно, она живет поблизости в пансионате.

Тетя останавливается и смотрит на Анн. Ах, какая красота: хорошенькая маленькая девочка, с мечтательными голубыми глазами, сидит под сказочно прекрасной цветущей вишней.

Анн призывно улыбается ей.

— Добрый вечер, дружочек, — говорит тетя, — ты сидишь здесь совсем одна?

— Да, — отвечает Анн, — хочешь посидеть со мной?

Анн знает, что нельзя говорить взрослым «ты». Но если нельзя говорить им «ты», то как же с ними разговаривать? А не говорить взрослым ни слова как-то неловко. И потому Анн, не раздумывая, говорит:

— Ты хочешь посидеть со мной?

Ну конечно, тетя хочет посидеть с Анн. Она с радостью садится на зеленую скамейку рядом с Анн, гладит ее по белокурой голове и спрашивает:

— Ты выглядишь такой маленькой и одинокой.

— Да, — говорит она, вздыхая, — я одинокая.

— А где же твоя мама? — спрашивает тетя.

— Моя мама умерла.

Наступает тишина.

— Бедный ребенок, — говорит наконец тетя. Анн показывает на большой белый дом в глубине сада.

— Мамочка жила там, когда была живая.

— Вот как, — участливо говорит тетя.

— Но она родилась не там, — продолжает Анн.

— Вот как, а где же она родилась?

— Никто не знает. Моя мама — подкидыш. В этом белом доме жил господин и одна госпожа. Это были мои дедушка и бабушка, понимаешь? И вот однажды утром они вышли в сад и нашли маму как раз под этой вишней.

Похоже, что тетя не очень верит этому.

— Да, да, это правда, — живо уверяет ее Анн. — Мама спала под деревом, завернутая в грязное одеяло. У дедушки и бабушки не было детей, и они были рады, что нашли мою маму.

«Да, и не такое случается», — думает незнакомая тетя.

— И узнали они, кто ее туда положил? — спрашивает тетя.

— А как ты думаешь? Точно, узнали, — отвечает Анн.

— В самом деле? И кто же это был?

— Цыгане. Они ехали ночью мимо нашего дома и везли с собой мою маму. Никто не знает, почему они положили ее под дерево. Когда маме было три года, она сидела однажды под деревом на скамейке, вот как мы сейчас. И угадай, что с ней случилось?

— Откуда же мне знать!

— Они снова приехали и забрали мою маму, ясно тебе? Схватили и запихали в свою повозку и помчались так, что только искры из-под колес летели. Ах, как бабушка плакала!

— Мне кажется, ты сидишь и выдумываешь всякие небылицы.

— И вовсе нет. Ведь это моя мама, и я все про нее знаю.

— Но ты вовсе не похожа на цыганочку, — говорит тетя, глядя на голубые глаза и золотистые волосы девочки.

— А я похожа на своего папу.

— Ну и что же потом случилось с твоей мамой?

— Мама научилась петь и плясать и делать всякие фокусы. Повсюду, куда цыгане приезжали, она плясала, а потом ходила с красной шапкой и собирала деньги.

— Надо же! — говорит тетя.

— А в это время дедушка с бабушкой искали маму повсюду, — рассказывает Анн, — у всех-превсех цыган. Но все цыганята похожи друг на друга, и найти ее было очень трудно. Но однажды вечером…

— И что же случилось в этот вечер? — с интересом спрашивает тетя.

— Однажды цыгане опять ехали по этой дороге. И мама сидела в одной повозке. Дедушку и бабушку она забыла. А когда она увидела эту вишню, то громко сказала: «Поглядите, это моя вишня».

Дедушка с бабушкой как раз сидели на этой скамейке и услыхали это. Цыгане разбили свой табор вон на том лугу. Ночью дедушка прокрался туда и украл обратно мою маму. Цыганский вожак проснулся и выстрелил в дедушку. Но дедушка спрятал маму под пиджак, пустился домой со всех ног и запер дверь на замок.

Незнакомая тетя собиралась было что-то сказать, но в это время на дороге показалась повозка, много повозок. Это катит мимо цыганский табор. Анн бледнеет. Она крепко хватает тетю за руку и кричит:

— Спаси меня! Они хотят украсть меня! Хотят отнять меня от дедушки и бабушки, как отняли маму. Спаси меня!

Тетя тоже пугается. Она думала, что Анн выдумывает небылицы, а теперь не знает, что и думать.

— Спаси меня, — шепчет Анн.

Но прежде чем тетя успевает придумать, что надо делать, Анн проворно карабкается на дерево и прячется в его цветущих ветках.

Цыганские кибитки останавливаются возле тети. Тетя хватается рукой за сердце, видно, что она сильно нервничает. Смуглый человек, сидящий в первой кибитке, помахивая в виде приветствия кнутом, спрашивает:

— Можно нам раскинуть табор вон на том лугу?

Луг вовсе не принадлежит этой тете, но она испуганно кричит:

— Нет, ни в коем случае нельзя! Уезжайте отсюда! Здесь вам останавливаться нельзя.

Цыган злобно цедит сквозь зубы:

— Мы всегда останавливались на этом лугу! Мы люди честные. Ничего не крадем.

«Ничего не крадем! — думает тетя про себя. — Только детей воруют».

— Уезжайте прочь! — визжит она.

Цыган ругается, и кибитки катят дальше. Анн быстро спрыгивает с дерева.

— Молодец, это ты хорошо сделала, — говорит она, одобрительно хлопая тетю по руке. Тетя обнимает Анн за плечи, словно защищая ее. Никто не посмеет украсть эту прелестную малышку, она защитит ее.

— А хочешь знать, что потом случилось с моей мамой? — спросила Анн.

— Конечно, хочу, — ответила тетя.

— Знаешь, мама очень любила эту вишню. И однажды вечером, сразу после того, как дедушка украл ее обратно у цыган, она залезла на нее, вот как я сейчас. Только она залезла на самую верхушку. А оттуда она вдруг свалилась и лежала на траве мертвая, белая, как цветок вишни.

— Ах, бедное дитя, — восклицает тетя с грустным видом.

Но вдруг лицо ее заливается краской, и она резко поднимается со скамейки. А Анн этого не замечает.

— На небе много таких вишен, как эта, — говорит Анн мечтательно. — И там мама с другими ангелочками качается на ветках.

— Замолчи! — возмущается тетя. — Как тебе не стыдно выдумывать такую чепуху. Ты что, хочешь, чтобы люди тебе поверили, будто твоя мама умерла маленьким ребенком?! Прощай, маленькая врушка, — говорит она и уходит быстрыми шагами.

— Моя мама правда умерла, когда была маленькая, — сердито кричит Анн ей вслед.

Но она тут же забывает про незнакомую тетю. Ведь она сидит под деревом, которое исполняет желания. Уставясь на цветы вишни, Анн громко говорит:

— Хочу маленького пони!

Она сидит и ждет. Но пони не появляется. Зато в саду появляется другая тетя с такими же мечтательными глазами и золотистыми волосами, как у Анн.

— Ну, малышка, скоро пора спать, — говорит она. — Бабушка и дедушка зовут тебя ужинать.

— Ладно, мама, я иду, — послушно говорит Анн.

Но она уходит не сразу. Цветочные лепестки падают ей на голову, но она не замечает их. Маленькая Анн сидит под вишней и смотрит на летающих ласточек.

Мэрит Перевод Л. Брауде

Жила-была принцесса, которая потом умерла.

Ей было всего восемь лет, когда она умерла. И в жаркое майское воскресенье, когда принцессу должны были хоронить, одноклассники собрались спеть у ее могилы: «В долинах цветущих, прекрасных сердце покой обретает». Потому что эту песню они репетировали в школе весь весенний семестр.[12] И Мэрит пела вместе со всеми. Мэрит звали ее, эту самую принцессу. А жила Мэрит в маленькой серой лачуге, у самой дорожной обочины.

В маленькой серой лачуге? Фу! Что за чепуха! Какая же она тогда принцесса?

А может, она и не была принцессой, может, была всего-навсего обыкновенной маленькой девочкой. Иногда трудно заметить разницу между просто девочкой и принцессой. Тем более что ничего примечательного в Мэрит не было. И ни капельки необыкновенного не было во всей ее восьмилетней жизни. Единственно необыкновенной, если это можно так назвать, была ее смерть.

Но прежде чем дойти до этого, я должна сперва рассказать о том, как однажды, в тот самый первый день в школе, Юнас Петтер был добр к Мэрит. Только не подумайте, что он интересовался девчонками. Он совершенно ими не интересовался. С самого первого часа в школе он держался ближе к мальчишкам. Они уже толпились на школьном дворе и боролись, нет-нет, даже и дрались — для порядка — в ожидании, пока зазвенит звонок.

Девочки тихонько толпились в противоположном конце двора и украдкой рассматривали друг друга.

Мэрит держалась немного особняком. Она до этого не знала городских детей, была застенчива, так что первый день в школе был для нее тяжелым испытанием.

Но всему приходит конец, кончился и первый день в школе.

Теперь Мэрит предстояло пройти целые полмили домой, в лачугу, стоящую на чужой земле, но прежде ей надо было зайти в лавку и купить на двадцать пять эре дрожжей — так велела мама.

А кто стоял на крыльце лавки Бергстрёма, торгующего бакалейными и мелочными товарами, как не сам Юнас Петтер?! Потому что именно Бергстрём и был папой Юнаса Петтера!

И вот тогда-то все и случилось. Случилось то невероятное, что Мэрит потом уже никогда не могла забыть.

В ту самую минуту, когда она проходила мимо Юнаса Петтера, он протянул руку и дал ей подарочную коробочку — такую маленькую жестяную коробочку с крышкой, разрисованной цветами. А внутри коробочки были свинки из марципана и маленькое колечко.

Почему Юнас Петтер пошел на такое расточительство, он, верно, и сам не знал. В его круглой голове такая идея возникла, видимо, неожиданно

Ни единого слова не произнес Юнас Петтер. Только подарил ей коробочку и ушел. Ни единого слова не произнесла и Мэрит. Она была слишком ошеломлена. И еще долго-долго после того, как Юнас Петтер исчез, стояла на крыльце и удивленно глядела на маленькую зеленую коробочку, лежащую у нее в руке.

Наверное, нужно было родиться в лачуге, стоящей на чужой земле, в семье, где кроме тебя шестеро братьев и сестер, которые вечно дерутся из-за лакомств, чтобы понять, какое счастье — получить в подарок маленькую зеленую коробочку. Если тебе редко перепадает даже карамелька, то коробочка со свинками из марципана покажется тебе райским угощением.

Мэрит быстро съела все конфеты до одной. Но коробочку, полученную в подарок с колечком в ней, спрятала. Они стали ее тайным сокровищем, с которым она никогда не расставалась.

Поистине Юнас Петтер и сам не знал, что делает, когда дарил Мэрит эту коробочку. Потому что с того самого дня Мэрит стала преследовать его с почти нелепым обожанием, которое Юнас Петтер вовсе не оценил. Вообще-то она никогда с ним не разговаривала, только держалась поблизости, но стоило ему взглянуть на нее, как лицо девочки озарялось улыбкой.

Мальчишки дразнили:

— Ха-ха, Мэрит влюблена в Юнаса Петтера! — кричали они.

Юнас Петтер начинал злиться. Но, как ни странно, не на мальчишек, а на Мэрит.

— Чего ухмыляешься! — злобно говорил он ей, и улыбка тут же исчезала с ее губ.

Но это продолжалось недолго. Стоило Юнасу Петтеру посмотреть в ее сторону, как смутившуюся было Мэрит снова охватывал восторг, и она смеялась.

Однажды, перед самым Новым годом, фрёкен[13] читала в классе сказки. Книга сказок, по которой она читала, была очень красивая. И в ней было множество чудесных картинок.

— Смотрите, — громко сказал Юнас Петтер, — сказочная принцесса на картинке — ну прямо вылитая Мэрит!

Все в классе рассмеялись, но согласились с тем, что сказочная принцесса и в самом деле похожа на Мэрит. И фрёкен тоже так думала.

Мэрит, сидевшая за партой, покраснела.

На перемене Юнас Петтер случайно оказался поблизости от Мэрит и сказал чуть презрительно:

— Принцесса Мэрит!

Мэрит снова покраснела.

А Юнас Петтер ушел. У него были важные дела: он то пытался попасть камнем в школьный флагшток, то играл с беззубым мальчиком по имени Гарри.

Но Мэрит еще долго помнила о том, что она похожа на принцессу из книги сказок.

Дни шли за днями, и мало-помалу наступила весна.

Когда наступает весна, какой-то бесенок вселяется в детей.

— Ребята совершенно одичали, — говорят взрослые, когда весной дети не возвращаются из школы вовремя. И взрослые правы. Дети весной дичают, потому что живут чудесной жизнью, в которой нет места времени. И начинается эта жизнь в марте, когда тает снег.

Дети возвращаются из школы, и у них столько дел! А на дороге — сплошные лужи, по которым шлепают так, что брызги летят во все стороны. А иногда лужи и канавы покрываются тонкой корочкой льда, которую разбивают, чтобы услышать, как трещит лед. Подобные дела требуют времени, взрослые должны это понимать и не ворчать, что, мол, еда стынет…

А в апреле становится еще хуже. Во всех рощах текут ручьи. Повсюду шумят настоящие водопады, и нужно глядеть в оба, чтобы перепрыгнуть через них. Иногда же случаются по-настоящему веселые приключения: кто-нибудь упадет в воду и промокнет до нитки! В эту благодатную пору все дети почти никогда не просыхают. Вода в ручьях, к счастью, поднимается гораздо выше голенищ сапог. И когда кто-нибудь падает в воду и промокает до нитки, в этом бывает что-то особенно праздничное. И детский смех звенит в рощах так же весело, как журчит весенний ручей.

А позднее, в мае, разве кто-нибудь помнит время обеда или ужина? В эту пору во всех усадьбах рождаются ягнята и щенята, луга полны одуванчиков, а солнце тепло пригревает всех индейцев и бледнолицых, которые шмыгают в кустах!

Весна в этот год пришла необычайно рано.

Ах, как радостно было Мэрит в эту ее последнюю весну! Она следовала за Юнасом Петтером по пятам, как маленькая веселая собачонка. И Юнас Петтер был тоже одурманен весной и вместе с ребятами переваливал через горы и перескакивал ручьи.

Подъем в горы — тоже радость, которую лучше всего ощущаешь весной. И вот однажды в мае, в полдень, целый класс стал карабкаться в гору.

Может, это была не такая уж высокая гора. И уж вовсе не вершина Альп, куда надо было подняться, а лишь небольшой бугорок, который возвышался в сосновом бору за школой. Но и там можно было найти ущелья и обрывы, и Юнас Петтер, окрестив гору Гималаями, сказал:

— Осторожно, господа, осторожно!

Но он не предупредил, чтобы и дамы были осторожны. А не мешало бы это сделать: на самой верхушке бугорка лежал большой камень.

— Гляньте-ка, ребята, — сказал Гарри, тот самый беззубый мальчик, — гляньте-ка, этот камень качается.

Ниже по склону шел Юнас Петтер. Он совсем позабыл, что поднимается на Гималаи, потому что на солнцепеке лежала маленькая ящерица и ее нужно было разглядеть поближе.

Когда семеро мальчишек стоят вокруг камня, который качается на горном склоне, — такой камень непременно должен скатиться вниз.

Так оно и случилось. Со зловещей быстротой покатился камень по откосу и — прямо на Юнаса Петтера!

— Берегись! — закричал Гарри.

Но Юнас Петтер ничего не видел и не слышал.

А Мэрит, стоявшая в нескольких шагах от него, видела, как катится камень и как он приближается к склоненной голове Юнаса Петтера. Того самого Юнаса Петтера, который запросто раздает направо и налево подарочные коробочки!

Нет, камень не докатился до Юнаса Петтера. Путь ему преградила Мэрит.

Это просто удивительно, что камень остановила такая ничтожная преграда. Быть может, так случилось потому, что как раз на этом самом месте торчал твердый край другого камня, к которому и прислонилось маленькое, тонкое тельце девочки.

И оно было раздавлено. Юнас Петтер первым подскочил к Мэрит. На этот раз она была не в силах смеяться. Но она ему улыбнулась. Она слегка улыбнулась ему и закрыла глаза.

Кто может сказать, спасла ли Мэрит жизнь Юнаса Петтера, пожертвовав своей? Кто может знать, убил бы камень другого ребенка, продолжи он свой путь? Никто вообще об этом не задумывался, а меньше всех — Юнас Петтер.

Позднее взрослые спрашивали:

— Как это случилось?

Но дети ничего не могли объяснить. Они не знали, отчего камень вдруг сдвинулся с места или же почему попала под него Мэрит.

— Она только засмеялась и побежала прямо навстречу камню, — сказала одна из девочек.

— Да, она вечно смеялась, эта девчонка, — с досадой произнес Юнас Петтер.

— Посмотрите, что у нее было в кармане передничка, — сказала сестра милосердия, которая уже позаботилась о Мэрит. — Подарочная коробочка! Но она совсем расплющилась. Ах ты, маленькая бедняжка!

Дома, в серой лачуге, не очень-то и заметно было, что Мэрит не стало. В одной кровати, где обычно спало трое детей, теперь осталось двое, это было не очень-то заметно.

И вот настало воскресенье, день похорон Мэрит.

Во главе процессии школьников шел Юнас Петтер со шведским флагом в руках. Было так жарко, что от берез на церковном холме поднимался пар, а весенние первоцветы и ландыши в кулачках детей поникли. Священник отер пот со лба и произнес слова утешения всем, кто оплакивал Мэрит. Конечно, многие плакали. Плакали ее отец и мать, и ее маленькие, одетые в траур, братья и сестры, и учительница.

Отдельной стайкой стояли одноклассники Мэрит. «В долинах цветущих, прекрасных сердце покой обретет», — пели они звонкими голосами. Они тоже были опечалены тем, что Мэрит умерла.

Но когда все было кончено, они тут же — все вместе отправились к штабелю дров за школой, чтобы посмотреть на птичье гнездо, которое нашел там Юнас Петтер.

О! Гнездо было таким прелестным: в нем лежали пять маленьких нежно-голубых яичек. Льняные головы детей придвинулись друг к другу: всем хотелось получше разглядеть яички…

Да, потом они не очень-то и думали о Мэрит.

Спокойной ночи, господин бродяга! Перевод Н. Беляковой

В воскресенье накануне Рождества мама с папой отправились на похороны. Время для похорон было вовсе не подходящее, однако случается, что люди умирают в разгар рождественских хлопот.

Дети остались дома одни. Вроде ничего плохого в этом не было. Им велено было сидеть в кухне за столом и вырезать елочные украшения из глянцевой бумаги. Мол, если проголодаются, в кладовой полно еды, наготовленной к Рождеству. И еще у них было целое блюдо с тянучками, замечательными светло-коричневыми тянучками в красивых бумажных формочках. В них было много миндаля, и он так вкусно застревал в зубах. Это твердое, липкое лакомство варили только на Рождество. Маму беспокоило лишь одно: — Смотрите, держите дверь запертой. Упаси Боже, не пустите в дом какого-нибудь бродягу.

Потому что в ту пору по дорогам бродило ужасно много бродяг. Бродяги были самые разные. Добрые и тихие, которые садились на стул, не проронив ни словечка. Болтливые бродяги, которые без устали выдумывали разные небылицы. Пьяницы, которые иной раз бывали в хорошем расположении духа, а иной раз хватались за нож. А еще — бродяги до того завшивленные, что маме приходилось после них сметать вшей со стула. Мама терпеть не могла бродяг, хотя всегда подавала им большой ломоть хлеба и кусок сала.

Но сейчас дети оставались дома одни.

— Не пускайте в дом бродяг, — были последние мамины слова перед тем, как она вышла из дома и уселась в сани, где папа уже давно сидел, еле сдерживая коней.

Нет, дети и не думали пускать в дом бродяг. Они с удовольствием мастерили бумажные корзиночки. Свен показывал маленьким сестренкам, как надо их плести. Они говорили про рождественские подарки и сошлись на том, что мягкие пакеты никуда не годятся. В мягкие пакеты кладут чулки, рукавицы и прочие пустяки. А в жестких лежат куклы, оловянные солдатики и другие замечательные вещицы, доставляющие детям радость. Они набивали рот тянучками, отчего походили на круглощеких церковных ангелов.

Кухонная дверь была заперта на крюк. Но вот Свену понадобилось выйти на двор, а когда он вернулся, то забыл запереть дверь. Потому что как раз в эту минуту Анна и Инга Стина подрались из-за ножниц, и ему пришлось разнимать их.

Стенные часы в спальне пробили семь дребезжащих ударов. И, как раз когда они смолкли, раздался стук в дверь.

— Войдите! — поспешил крикнуть Свен. — Нет, нельзя… — добавил он несмело.

Но было уже поздно.

Дверь отворилась, и кто-то вошел. И это был бродяга. Это поняла даже Инга Стина, которая от страха ударилась в слезы.

— Что это с тобой? — спросил бродяга. — Никак у тебя живот разболелся?

Инга Стина заревела еще громче. Свен и Анна сильно покраснели. Свен подошел к бродяге и, заикаясь, промямлил:

— Мы… мы дома одни, так что, господин бродяга, идите своей дорогой.

Сказав это, он тут же понял: никак нельзя говорить, что они дома одни.

— Хотя мама с папой скоро придут, — добавил он, — совсем скоро.

— Да, они придут с минуты на минуту, — подтвердила Анна и, сказав это, немного успокоилась.

Инга Стина продолжала реветь.

— Вы, я вижу, вырезаете елочные игрушки. Давайте-ка я вам что-то покажу, — сказал бродяга и подошел к кухонному столу.

Он взял ножницы и глянцевую бумагу, сложил бумагу в несколько раз и прорезал в ней дырочки. Потом он развернул ее и… о, какая замечательная кружевная звездочка у него получилась! Прямо волшебник, а не бродяга!

— Вот это да! — сказали дети, вытаращив глаза.

Потом бродяга сплел корзиночку, да такую крошечную, что невозможно было понять, как такие здоровенные ручищи могли сплести такую малюсенькую штучку.

— Какая маленькая-премаленькая корзиночка, — сказала Анна.

— Когда повесишь ее на елку, положишь в нее всего одну изюминку, — объяснил бродяга.

— Подумать только, что вы умеете, господин бродяга! — сказал Свен.

Он нарочно сказал «господин бродяга», решив, что нужно быть как можно вежливее.

— Я еще много чего умею! — воскликнул бродяга. — Я умею колдовать.

— В самом деле? — спросили дети.

— Смотрите сами, — сказал бродяга и вытащил тянучку из уха Инги Стины, которая перестала реветь.

Потом бродяга вытащил по тянучке из ушей остальных ребятишек.

— Вот это да! — сказали они.

— Теперь мне надо поговорить с моим братом, который живет в Америке, — заявил бродяга.

— А как же вы, господин бродяга, будете с ним говорить?

— С помощью моего секретного изобретения. У меня в животе есть аппарат, и через него я слышу, что мой брат говорит!

— Вот это да! — воскликнули дети.

— Привет, Чарли! — закричал бродяга. — Чарли — это мой брат, — объяснил он ребятишкам. — Когда он жил в Швеции, его звали Калле. Привет, Чарли! — снова закричал он.

И подумать только, Свен, Анна и Инга Стина услыхали, как чей-то голос в животе у бродяги сказал:

— Привет, Ниссе, какая есть твоя жизнь?

— Да так, помаленьку. Ну а как ты там сам-то?

— Копаю золото, — ответил голос из живота. — Сегодня накопал пятнадцать кило.

— Финос пурос, — произнес бродяга непонятные слова.

— Завтра пошлю тебе в куверте сто далеров,[14] — посулил голос.

— Финос пурос, — повторил бродяга, — тогда я куплю себе костюм в красную полоску с маленькими бантиками. Привет, Чарли!

Но Чарли больше ничего не сказал.

— Завтра я получу сто далеров, — сказал радостно бродяга и посмотрел на детей с улыбкой.

— Вот это да! — сказали Свен, Анна и Инга Стина.

На минуту наступила тишина.

— А вы еще что-нибудь умеете, господин бродяга? — вежливо спросил Свен.

— Я могу представить пьяного мужика, которого забрал полицейский, — ответил бродяга и начал представление.

Инга Стина сунула в рот еще одну тянучку, в свой церковноангельский рот. Но бродяга представлял так смешно, шатаясь и петляя ногами по кухонному полу, что Инга Стина расхохоталась, и тянучка застряла у нее в горле.

— Тянучка, — взвизгнула Инга Стина, и лицо у нее посинело. Она отчаянно замахала руками.

— Плюнь! Плюнь! — закричали Свен и Анна. Но тянучка застряла крепко-накрепко.

Тут бродяга в один прыжок оказался рядом с Ингой Стиной. Теперь это был уже не пьяница, еле стоящий на ногах. Он засунул в горло Инге Стине два пальца и вытащил тянучку.

Инга Стина взвыла и плюнула на клеенку. Потом она улыбнулась и спросила:

— А вы умеете еще что-нибудь, господин бродяга? Представьте еще пьяницу, это было так смешно.

— Я умею петь песни, — ответил бродяга. И он спел очень печальную песню про красивую девочку, которую разорвал лев.

— Мы тоже умеем петь песни, — сказала Анна, и дети спели бродяге песню:

Пророк Иов до Ниневии
идти обязан был пешком,
но, убоявшись злой стихии,
ослушался приказа он.
Он к морю на корабль спешит,
но гибель шторм ему сулит.

Бродяга сказал, что ни за что не поступит так, как пророк Иов.

— А еще вы умеете что-нибудь, господин бродяга? — снова спросила Инга Стина. Она хотела спать и начала капризничать.

— Я умею говорить по-арабски, — ответил бродяга.

— Надо же! — воскликнули дети.

— Петчингера, петчинчера бюш, — сказал бродяга.

— А что это значит? — спросил Свен.

— Это значит: я хочу спать.

— И я тоже, — сказала Инга Стина.

Тогда Анна вспомнила, что они еще не ужинали. Она пошла в кладовку и принесла рождественскую колбасу, студень, солонину, рагу, каравай хлеба, сладкие хлебцы, хлеб из просеянной муки, масло и молоко.

Они убрали со стола глянцевую бумагу и ножницы и поставили еду.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь, аминь, — сказала Инга Стина, и они приступили к еде.

Бродяга тоже ел. Долгое время он молчал, все ел и ел. Он ел и колбасу, и студень, и солонину, и рагу, и хлеб и запивал еду молоком. А после он съел еще колбасы, студня, солонины и рагу и выпил еще молока. Просто удивительно, сколько он мог съесть. Под конец он рыгнул и сказал:

— Иногда я ем ушами.

— Вот это да! — воскликнули дети.

Он взял кусок колбасы и запихал его в свое большое ухо.

Дети сидели, ожидая увидеть, как он начнет жевать ушами, но он этого делать не стал. Однако колбаса вдруг куда-то подевалась.

Это был в самом деле удивительный бродяга. Но потом он вдруг замолчал и долго-долго сидел, не проронив ни слова.

— А еще вы что-нибудь умеете? — снова спросила Инга Стина.

— Нет, больше я ничего не умею, — ответил бродяга совсем другим, усталым голосом.

Он поднялся и пошел к двери.

— Мне пора идти, — сказал он.

— А куда? — спросил Свен. — Куда вы пойдете, господин бродяга?

— Прочь, — ответил бродяга.

Но у двери он обернулся и сказал:

— Я еще приду к вам. Приду, когда на неделе будет два четверга. И принесу с собой своих ученых блох, которые умеют прыгать по-сорочьи.

— Вот это да! — сказала Инга Стина.

— Интересно было бы поглядеть на этих блох, — сказал Свен.

Дети вышли на крыльцо проводить его. На Дворе стемнело. Простертые к небу яблоневые ветки казались такими черными и печальными. Проселочная дорога тянулась темной бесконечной лентой далеко-далеко и пропадала где-то вдали, где ничего нельзя было разглядеть.

— Спокойной ночи, господин бродяга, — сказал Свен и низко поклонился.

— Спокойной ночи, господин бродяга, — сказали Анна и Инга Стина.

Но бродяга не ответил. Он пошел прочь и даже не обернулся.

А дети услыхали, как внизу, под горкой, заскрипели сани.

И вскоре наступил рождественский вечер, веселый, радостный праздник. С твердыми и мягкими пакетами, свечками в каждом углу, запахом елки, лака и шафранных булочек. Ах, если бы такой замечательный день приходил немножко почаще и не кончался бы так быстро!

Но рождественскому вечеру приходит конец! Инга Стина заснула в горнице на диване. Свен и Анна стояли у кухонного окна и глядели в темноту.

В этот вечер во всем Смоланде мела метель. Снег падал на Томтабаккен и Таберг, на Скуругату, Оснен и Хельгашен, да, на леса и озера, выгоны и каменистые пашни, одним словом, на весь Смоланд. Метель замела также все узкие, извилистые и ухабистые проселки и окаймляющие их изгороди. Наверно, снег падал и на какого-нибудь беднягу нищего, бредущего по дороге.

Анна уже забыла про бродягу. Но сейчас, стоя на кухне и прижав нос к стеклу, она вспомнила о нем.

— Свен, где, по-твоему, этот бродяга нынче вечером?

Свен подумал немного, облизывая марципанового поросенка.

— Может, он идет по дороге в приходе Локневи, — сказал он.

Комментарии

«Бойкая Кайса и другие дети». Сборник рассказов. Впервые на шведском языке: Lindgren A. Kajsa Kavat och andre barn. Stockholm, 1950.

Отдельные рассказы этого сборника впервые опубликованы на русском языке (перевод Л. Брауде) — Линдгрен А. Мэрит. — Искорка, 1988, № 7. Кто выше! — Искорка, 1988, № 12. Укротитель из Смоланда. — Топ-шлеп, 1992, № 2.

В полном составе сборник «Бойкая Кайса и другие дети» на русском языке (перевод Н. Беляковой и Л. Брауде) опубликован впервые в Собрании сочинений Астрид Линдгрен. Т. 6. СПб.: Изд-во АО «Атос» и «Библиотека „Звезды“», 1994.

Перевод всех рассказов сборника выполнен по аналогичному шведскому изданию 1964 г.


Л. Брауде

Примечания

1

Вечер накануне Рождества.

(обратно)

2

Крона — денежная единица в Швеции. Эре — мелкая монета. В кроне сто эре.

(обратно)

3

Церковная улица (шв.).

(обратно)

4

Безземельные батраки (шв.).

(обратно)

5

Арендованный участок земли.

(обратно)

6

Шведская миля составляет 10 километров.

(обратно)

7

Монетка, грош (шв.).

(обратно)

8

Юла, волчок (шв.).

(обратно)

9

По библейскому преданию еврейские юноши, брошенные по приказу вавилонского царя Навуходоносора в раскаленную печь и спасенные ангелом. В русском переводе Библии: Азарий, Ананий и Мисаил.

(обратно)

10

Деньги (шв.). «Крона» и «корона» по-шведски произносятся одинаково.

(обратно)

11

По-шведски слово «магер» означает и «маг», и «тощий».

(обратно)

12

Весеннее полугодие в шведских школах.

(обратно)

13

Фрёкен (шв.) — девушка, барышня. Здесь: учительница.

(обратно)

14

Старинная серебряная монета (шв.).

(обратно)

Оглавление

  • Бойкая Кайса Перевод Н. Беляковой
  • Укротитель из Смоланда Перевод Л. Брауде
  • Золотая девонька Перевод Н. Беляковой
  • Несколько слов о Саммельагусте Перевод Л. Брауде
  • Что-нибудь «живое» для Каля-Колченожке Перевод Н. Беляковой
  • Кто выше! Перевод Л. Брауде
  • Старшая сестра и младший брат Перевод Л. Брауде
  • Пелле переезжает в сортир Перевод Н. Беляковой
  • Под вишней Перевод Н. Беляковой
  • Мэрит Перевод Л. Брауде
  • Спокойной ночи, господин бродяга! Перевод Н. Беляковой
  • Комментарии