КулЛиб электронная библиотека 

Кровавая графиня [Йожо Нижнанский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Йожо Нижнанский Кровавая графиня

1. Под сенью виселицы

Нежданный гость
Поздним мартовским вечером 1610 года его милость Ян Поницен-Поницкий[1], настоятель евангелической церкви в Чахтицах[2], усердный проповедник слова Божия, ушел из людской в великом расстройстве.

Разговор шел о том, что турки возобновили набеги на северные земли, разоряют их. И вовсе не по велению паши, а по собственному почину, без ведома визирей, которым желательно хотя бы внешне сохранить перемирие, заключенное после смерти султана Могамета[3] при устье реки Житавы[4] И вот, невзирая на перемирие, турецкие орды смерчем налетают с юга, отнимают у жителей что ни попадя, полонят девушек, угоняют скот.

Но не только эти вести заставляют прихожан искать утешения у отца Яна Поницена. Сегодня он снова услышал множество историй о якобы творящихся в замке кровавых делах. Люди рассказывают невероятные вещи. Невозможно поверить, что тут рядом, в двух шагах от прихода, благо родная, знатная, купающаяся в богатстве владелица чахтицкого замка не задумываясь губит девичьи жизни и попирает все Божьи и людские законы.

Нет, такому поверить невозможно. Скорее всего, это клевета, наговоры графских подданных, недовольных строгой госпожой.

Пристально вглядываясь в сияние робко мигавших свечей на тяжелом дубовом столе, он вспоминал вопросы паствы, взыскующей света и бодрости духа, на которые пришлось ему отвечать.

Над Чахтицами метался безумный ветер. Мартовский, еще студеный, но уже отдающий дыханием весны. Временами он ломился о ставни прихода, и Ян Поницен-Поницкий изредка внимательно вглядывался в окно, словно прикидывая, выдержат ли ставни натиск ветра.

Нет дома, в котором не царила бы тревога, подумалось священнику Испуганные взоры устремляются в заоконную тьму Народ убежден, что где-то подыхает очередная колдунья. Злые духи набрасываются на нее, раздирают внутренности, выдергивают язык. Природа в смятении, ветер неистовствует, земля содрогается, в небе беснуется воронье. Ровно в полночь черти выроют на погосте могилу но тело колдуньи никогда не истлеет. Кто скажет, много ли правды в этих народных поверьях? Действительно ли существуют колдуньи? И может ли женщина общаться с дьяволом? Впрочем, какие тут сомнения, когда по всему свету вздымается пламя костров, на которых прощаются с жизнью тысячи ведьм, приговоренных к сожжению. В полном согласии со светскими и церковными законами. Мыслимо ли, чтобы все законники как один ошибались и ни за что ни про что губили столько людских жизней?

Вихрь на мгновение улегся, и тут быстрый конский топот вывел Яна Поницена из оцепенения. Любопытство взяло свое: гадая, кто бы мог в столь поздний час скакать на коне, он вновь поднял глаза к окну, хотя прекрасно знал, что плотные ставни — надежная преграда и самому острому взгляду. Но тут шум копыт затих, и кто-то постучал в ставни.

Что за нежданный гость стучится? Дерзкий разбойник или турок-грабитель? Переборов страх, священник снял со стены пистолет, отворил окно, затем осторожно приоткрыл ставни.

Узкая полоска комнатного света выхватила из тьмы статную фигуру всадника. То был стройный, плечистый мужчина в широкополой шляпе и черном плаще до самых пят. Разглядев лицо, невероятно бледное в тусклом ночном сиянии, отец Ян вздрогнул от неожиданности, раздвинул ставни пошире, высунулся из окна и еще внимательнее оглядел гостя. Затем потрясенно спросил:

— Неужто это ты, Ян Калина? Старые глаза не обманывают меня?

— Я, святой отец, — низким голосом отозвался всадник. — Простите, что потревожил вас в такой поздний час. Минуло четыре года, как я с вашего благословения ушел в широкий мир, а вот теперь возвращаюсь.

— Тише, сын мой, и поживей заходи в дом! Как бы тебя, упаси Боже, не увидел какой изветчик!

Священник притянул ставни, закрыл окно, повесил пистолет на стену и поспешил на улицу. Через тихо открытые ворота всадник въехал во двор и спешился. Ян Поницен молча обнял гостя и отвел коня в стойло. Разбудив конюха, он наказал обиходить скакуна, а сам вернулся к нежданному посетителю и под руку провел его в светлицу, никого не потревожив в доме. Удостоверившись еще раз, что окно и ставни плотно закрыты, отец Ян запер дверь и предложил Калине снять плащ и шляпу.

— Приходится осторожничать, — сказал старик, усаживаясь за стол напротив молодого человека. — Но скажи, зачем ты вернулся? Неужели забыл обещание ради своего же блага никогда в Чахтицы не показываться? — Доброе, обрамленное сединами лицо Поницена посуровело.

— Не получилось, святой отец, пришлось воротиться, хотя ваш дорогой друг, а мой дорогой наставник, магистр[5] Элиаш Урсини, профессор Виттенбергского университета[6], и возражал. Кстати, вам от него сердечный привет и признательность за совет взять меня в ученики. И еще велел передать: по-видимому, магистр скоро удивит вас своим посещением.

— Возможно ли? Он что, решил распрощаться с преподаванием?

— Нет, всего лишь — сменить место работы. Графиня Катерина Палфи[7] недавно основала евангелическую гимназию и хочет поручить ему управление школой. Вот где пригодится его богатый и редкий опыт! Суперинтендант[8] Лани[9] рекомендует ему принять предложение. Думаю, и сам профессор теперь не устоит перед желанием вновь увидеть родину, покинутую так давно.

— Магистр Урсини дал тебе добрый совет, и надо было его послушаться. Вспомни, по здешним обычаям беглецу уготована смертная казнь!

— Знаю, святой отец, но даже это меня не остановило.

— Будь осторожен. Чахтицкие власти обещают двести золотых тому, кто тебя изловит, времена настали такие, что за звонкий динарий предаст и лучший из друзей.

— Голыми руками меня не возьмешь, уверяю! В Виттенберге я не только книжной премудрости учился, но и в боевом искусстве преуспел, — горделиво выпрямился Калина, и довольная улыбка пробежала по его лицу. — Любым оружием владею, да и без него дюжине молодчиков пришлось бы со мной изрядно повозиться!

Священник любовно оглядел молодого гостя. Под прилегающей одеждой обрисовывались контуры сильного тела. И впрямь — точно из железа!

— Чтобы у тебя еще прибавилось мощи, сын мой, отведай-ка этого благословенного нектара, — улыбнулся священник и снял с полки кувшин и два стакана. Налил в них знаменитого искристого чахтицкого красного вина.

Гость одним глотком осушил стакан, однако веселее не стал. Наоборот, нахмурился. Светло-голубые глаза мрачно уставились на доброе лицо Яна Поницена.

— Преподобный отец, — сказал он, — не могу не задать вопроса, который гложет мне сердце с той самой минуты, когда я пересек границу. Потому я и вернулся, возможно, на погибель. Что с моей матерью и сестрой? Не настигла ли их месть госпожи?

Ян Поницен испуганно посмотрел на гостя.

— Скажи мне все! Я готов и к самой жестокой правде.

Священник медленно и как-то нерешительно ответил.

— Матушка жива и здорова, господский гнев ее не коснулся. Смирилась она и с судьбой сына, ибо я неустанно убеждал ее, что дела твои идут хорошо!

— А сестра?

— Магдалена… — произнес старик в сильном замешательстве. — Мужайся, сын мой, утаивать правду от тебя я не смею. Все равно ты ее узнаешь, не от меня, так от других.

— Она умерла?

Тяжкое предчувствие так встревожило Калину, что он невольно вскочил, словно пытаясь стряхнуть с плеч непосильное бремя.

Поницен тоже встал и с отцовской нежностью опустил руки на плечи гостя.

— Не знаю, — проговорил он.

— Жива? — переспросил молодой человек с проблеском надежды в голосе. — Что с ней?

— Тому три дня, как бесследно исчезла…

Тайны чахтицкого замка
Услышав ошеломляющий ответ священника, Ян Калина рухнул на стул, словно подкошенный. Он обратил свое удлиненное, бледное, обрамленное черными волосами лицо к мерцающему язычку свечи, будто надеясь, что пламя озарит его душу и развеет воцарившийся в ней мрак.

— Бесследно исчезла, — повторил он. — Я ждал недоброй вести, преподобный отец, но эта — самая страшная.

Умри сестра от болезни, время утишило бы мою боль. Погибни она от рук насильника, я мог бы отомстить. Но как быть, если надо мной глумятся лишь тайна и неизвестность? Кто виноват в ее исчезновении? Жива ли она еще, или неведомые злодеи уже сжили ее со света?

Измученный потоком вопросов, Ян опустил голову и умолк. Но тут же выпрямился, в нем снова вскипели подавленные было ненависть и злость.

— Знаю, — проговорил он, — за ответом ходить далеко не надо… Достаточно добраться до гордого замка и постучать в ворота.

— Сын мой, — взволнованно воскликнул священник, — молчи, спрячь подозрения в самом затаенном уголке сердца!

— Почему же, святой отец? Надеюсь, вы не стали вдруг защитником графини Алжбеты Батори?[10] Или страх заставляет вас забыть о справедливости?

— Поверь, ты ошибаешься, возразил священник более ровным голосом. — Предостерегаю тебя и советую молчать, ибо иного выхода нет. Взвесь свое положение ты — графский подданный, как же ты посмел посягнуть на представителя господской власти?! Согласно закону, принятому после подавления восстания Дожи[11], ты числишься бунтовщиком. Известно, как поступают с бунтовщиками! Этого мало, — ты сбежал из поместья! Зная, что крепостному грозит наказание уже за одно то, что он перешел в чужое поместье. А ты убежал за границу и оставался там целых четыре года.

Ян Поницен помолчал, задумался, недвижно глядя перед собой, потом укоризненно продолжал:

— Да представляешь ли ты свою участь, если кто-то выдаст тебя, не устояв перед соблазном вознаграждения? Над тобой, сын мой, нависла тень виселицы, а ты хочешь разгневать Алжбету Батори, от которой всецело зависишь? Неразумно с твоей стороны. И наконец, чем ты можешь обосновать подозрение, что разгадку тайны исчезновения Магдулы следует искать в замке?

— Ничем, — ответил гость, — и все-таки уверен, чахтицкая госпожа не только знает об исчезновении моей сестры, но все это на ее совести! В Виттенберге, в чужой стороне, мне четыре года не давал покоя страх за судьбу матери и сестры. Никогда не прощу себе, что бегством своим навлек беду на самых моих дорогих. Я должен был остаться с ними, защищать их, а не трусливо бежать от наказания. Да и что за наказание ждало меня? Я поднял руку на надсмотрщика, ударившего мою мать, когда ему показалось, что несчастная старушка работает недостаточно проворно. Ну, положили бы меня на «кобылу»[12], и за каждый удар, отвешенный господскому слуге, я получил бы десяток. Полумертвого приволокли бы домой, но я остался бы мужиком в доме — и сестра наверняка б не исчезла. И даже если бы чахтицкая госпожа наговорила Бог весть что судьям, суд, принимая во внимание обстоятельства и мою молодость, не приговорил бы меня к смерти. Нет, не следовало бежать!

— Не терзай свою душу, — утешил его Ян Поницен. — Наши суды непредсказуемы. Останься ты дома, так или эдак страдали бы все трое. Жизнь матери и сестры не стала бы ни чуточки легче. Да и ошибочно полагать, что сестра не исчезла бы, останься ты дома.

— Но как она исчезла?

— Однажды вечером явилась в твой дом какая-то пожилая женщина и сказала, что ваша тетя в Старой Туре заболела и нуждается в уходе. Просит, дескать, твою мать отпустить к ней Магдулу. Всего на несколько дней, пока ей не станет лучше. Мать без колебаний согласилась, и в тот же вечер Магдула отправилась в путь. По прошествии нескольких дней, так как Магдула не вернулась и не подала о себе весточки, мать отправилась в Старую Туру — ее стали мучить опасения. Тетку она нашла в полном здравии — она вовсе не болела и Магдулу звать к себе и не помышляла.

— Сестру выманила какая-нибудь из коварных служанок чахтицкой госпожи, я уверен!

— Молчи, — оборвал его Ян Поницен, — не будь ни в чем столь уверен. Ясно одно: кто-то устроил западню. А против коварства и самая крутая сила — как соломинка. Ты подозреваешь Алжбету Батори? Я о ней тоже было подумал, сын мой, да простит мне Всевышний дурные мысли о ближнем. Но скажи, зачем ей прибегать к коварству, когда это совершенно излишне? Вот ты как попал в учение? Против воли покойного родителя и против собственного своего желания. Турки отсекли твоему отцу правую руку, когда он отвел смертельный удар, направленный в бою на графа Ференца Надашди. Господин отблагодарил его тем, что послал тебя в школу…

— А потом госпожа отозвала меня оттуда, — разгневанный воспоминанием, оборвал Ян Калина священника. — И из школы отправила меня прямо на конюшню…

— Сын мой, — примирительно возразил священник, — знал бы это покойный граф Ференц Надашди, так в гробу бы перевернулся. Конечно, не умри он, тебя бы не постигла такая участь. Ты стал бы его любимцем, у него были большие виды на тебя.

Калина махнул рукой.

— Но вернемся к нашему делу. Граф послал тебя учиться, не считаясь с родительской волей, ибо господа могут в любой момент забрать у подданных ребенка и делать с ним что угодно: захотят — станет лекарем, захотят — станет пекарем! Стало быть, и вашей госпоже не было надобности прибегать к хитрости. Ее гайдуки[13] могли хоть днем, хоть ночью постучать в окно твоей матери и сообщить: «Чахтицкая госпожа распорядилась, чтобы твоя дочь тотчас явилась в замок!» Своей волей не пошла бы — насильно бы увели, закон это дозволяет.

— Ваши доводы, святой отец, не могут рассеять мои подозрения. Госпожа приказала тайно похитить Магдулу, чтобы никто не подумал искать сестру в замке, когда однажды та исчезнет навсегда. Закон дозволяет господам хоть кожу с подданного содрать, но жизнь отнять?! Нет такого права!

Последние слова он почти выкрикнул, словно спорил с противником, которого надо было во что бы то ни стало переубедить.

— Сын мой, — возразил священник тихим, смиренным голосом, — о подобных вещах не положено говорить даже за закрытыми дверями. Но коль уж мы о них заговорили, скажу тебе откровенно. Ты уверен, что госпожа повинна в исчезновении твоей сестры, и подозреваешь, что она убила Магдулу. Однако прежде всего нужно знать, действительно ли госпожа убивает девушек. Я в это не верю.

— Весь край, однако, верит в это, говорят об этом и в Прешпорке[14], даже в Вене…

— Неужто это правда? — изумился священник.

— Это-то и заставило меня явиться сюда, несмотря на возможное суровое наказание. Все четыре года в Виттенберге я не получал никаких известий с родины. Доучился до звания бакалавра[15], но тревога за покинутых мать и сестру — ведь я их обрек на произвол господской воли — достигла предела. Дурные предчувствия одолели. Были у меня кое-какие сбережения, заработал на переписке старых латинских фолиантов. И вот я купил коня и поскакал в Вену. Уповал на то, что к императорскому двору съезжаются магнаты со всей Венгрии. Ну, я и подумал, что, раз их прислуга слоняется по всему городу, наверняка удастся узнать что-то о своих. Так и вышло. Только я расположился в маленькой харчевне на Вайбургштрассе, заказал себе еду и питье, как заметил за соседним столом ватагу посетителей. Правда, то были не слуги венгерских дворян, а венские жители. Но они как раз делились ужасными историями о венгерской дворянке, которую называли «die Blutgrafin», кровавой графиней. Я заговорил с ними. Они сказали мне, что на Вайбургштрассе у венгерской графини Алжбеты Батори — собственный дворец.

— Верно, — перебил его Ян Поницен, — я знаю об этом. Три-четыре раза в год графиня отправляется в Прешпорок и оттуда заезжает в Вену.

— А когда она бывает там, — продолжал Калина, — в ночное время, говорят, творятся странные вещи. Пешеходы останавливаются перед дворцом и в ужасе прислушиваются к страшным женским крикам и стонам. Похоже, там кого-то бьют, мучают, убивают! Набожные францисканцы из ближнего монастыря, разбуженные этими криками, бросают в окна дворца черепки цветочных горшков, требуя тишины.

Ян Поницен слушал своего молодого подопечного затаив дыхание.

— Все это венцы рассказывали, попивая вино. И во мне созрело решение во что бы то ни стало заехать в Чахтицы и узнать, что с матерью и сестрой. В Прешпорок я добрался один. Там разговорился с неким Павлом Ледерером — он откуда-то из Немецкого Правно. Немец по происхождению, слесарь, он как раз возвращался из Германии, куда уходил на заработки. Это был первый человек, с которым я после долгих лет смог перемолвиться по-словацки. Хотя в Виттенберге жили словаки, говорили там в основном на латыни и по-немецки. Слово за слово — мы подружились с Павлом, я доверился ему, и он предложил мне себя в спутники. Так неожиданно я нашел доброго друга. В Пьештяны прибыли мы засветло. Поселились в трактире «У трех зеленых лип». Опасаясь, как бы кто из знакомых не приметил меня и не выдал, я остался в комнате, сославшись на усталость. Мой новый друг пошел в город на разведку. Но ему и выспрашивать особенно не пришлось. Во всех питейных заведениях только и говорили что об Алжбете Батори. Вечером, чуть стемнело, я вскочил на коня и поскакал прямо к вам. Что творилось в моем сердце! Сомнения, угрызения совести, страх за мать и сестру…

Ян Калина отпил из чаши, укоризненно взглянул на Яна Поницена и проговорил:

— Диву достойно, святой отец, что вы сохраняете доброе мнение об Алжбете Батори.

— Милый сын, — сказал священник, — я хорошо знаю графиню. Те, что поносят ее, в глаза ее не видывали. Это благородная госпожа. Хотя не очень-то образованна, кроме родного языка, владеет немного словацким и еще того меньше латынью и немецким. Так, усвоила кое-что, и ладно. Зато отличается здравым смыслом. Презирает суету, после смерти своего супруга, Ференца Надашди, светской жизни сторонится еще больше, чем прежде. Хотя могла бы блистать красотой среди самых знатных дам Венгрии А она живет здесь в уединении, ходит в миявском крестьянском уборе и ведет хозяйство. Дочерей выдала замуж, сын учится в Прешпорке. Графиня любит одиночество. Власть у нее в руках большая, она вспыльчива и потому, как я понимаю, строга с крепостными и дворней Но разве окрестные вельможи или господа со всего света более снисходительны? Они привыкли считать крепостных существами неполноценными, оттого они так и обращаются с ними. Можно ли ожидать, чтобы чахтицкая владелица была исключением? Да, она чрезмерно жестка, из-за пустяка впадает в неистовство. Строго карает каждый проступок. Но вознаграждает и послушание. Старые служанки что годами служат ей, не нахвалятся; все-де, у нее по уму. Верных слуг не обижает: денег у них накоплено вдосталь, дочери выданы замуж. Госпожа дала средства на приданое…

— А не они ли помогали ей в истязаниях, преступлениях и бесчеловечных убийствах? — перебил священника Ян Калина. — Это — плата за молчание! Святой отец, вы слишком добросердечны, душа ваша чиста и благородна Вам не понять, откуда столько злобы и извращенности в столь красивой женщине, в столь уважаемых аристократических кругах. Вспомните хотя бы своего предшественника…

— О да, моему предшественнику Андрею Бертони ведомо было о многих ужасах, прихожане частенько напоминают мне об этом. Однажды ночью пришлось ему в полнейшей тайне предать земле тела девяти девушек, умерших при загадочных обстоятельствах. Вон там, — он указал на стенную полку, — хроника Андрея Бертони, куда он почти каждодневно точно и добросовестно заносил события в Чахтицах и случаи из своей личной жизни Но о тайных похоронах там нет ни строчки.

— И это не кажется вам странным? Андрей Бертони писал ведь эту хронику не для своей надобности, а для общей пользы. О ее существовании знали и господа, сам Ференц Надашди повелел писать ее.

— Я думал об этом, подчас и меня одолевали сомнения. Но они всегда рассеивалась после посещения графини — она часто призывает меня к себе, чтобы потолковать о таинствах науки и религии. Беседуя с ней, я убедился: она женщина, истовая в вере, богобоязненная, питающая интерес к искусствам. Может ли быть такое существо повинно в преступлениях, в которых ее подозревают?

— У преступников, скрывающих низменные поступки, множество личин, преподобный отец. Вам никогда не приходило в голову, что роль, в которой она предстает перед вами, фальшива, рассчитана лишь на то, чтобы обмануть доверчивого собеседника?

— Нет, сын мой. Как ни прикинь, а все-таки графиня — жертва наговоров.

— Но откуда же берутся эти самые наговоры? Задумывались ли вы об этом? Пытались ли выяснить?

— Что ты имеешь в виду?

— Если уж настоящее для вас столь непроницаемо, так вы могли хотя бы приоткрыть тайну прошлого. А что, если разрыть могилы под церковью и посмотреть, действительно ли там девять гробов с телами тайно погребенных девушек? Вот вам и разгадка прошлого, а может и настоящего!

— Мне никогда не могла прийти в голову мысль нарушить покой мертвых.

Яна Поницена и его молодого подопечного словно разделяла глубокая пропасть. Оба молчали, — быть может, подыскивая убедительные доводы, которые могли бы их сблизить.

— Время бежит, сын мой, — прервал молчание Ян Поницен. — Нельзя забывать о самом главном: что будет с тобой? По-моему, существует единственная возможность спасения. Воротись на постоялый двор «У трех лип» и жди там моего гонца. Рано утром отправлюсь в замок и буду молить графиню простить тебя и не карать — в случае, если ты вернешься. Она крайне гневается на тебя, но у нее благородное сердце, она позволит себя упросить Тогда ты вернешься, пойдешь к ней и поблагодаришь за милость…

Ян Калина был потрясен услышанным. Бледное лицо его покрылось румянцем, глаза засверкали.

— Нет! Никогда! — воскликнул он. — Никогда не пойду я просить милости у чахтицкой госпожи! Да и не допущу, чтобы вы, святой отец, униженно склонили перед ней голову…

— Знаю, знаю твою горячность. Понимаю, что такой способ спасения для тебя неприемлем. Но что же делать? Я еще четыре года назад говорил тебе о таком выходе из положения, поскольку иного не ведаю. Боюсь за твою жизнь, сын мой. Но и горжусь тобой: ибо ты смерть предпочитаешь покорности.

Кровавая весть
Свеча в подсвечнике догорела, беспомощно вспыхнула и погасла. Ян Поницен не успел зажечь другую, и в комнате воцарилась кромешная тьма. Сквозь щели ставен кое-где с трудом пробивались тусклые лучи света.

Ян Поницен, настороженно вслушиваясь, ощупью нашарил новую свечку.

— Что там происходит? — изумился гость. — Весь приход давно погрузился в сон. Что за шум и грохот в ночной тишине?!

— Тсс! — одернул его священник, продолжая напряженно вслушиваться в суматошные звуки, доносившиеся, казалось, из кухни. Затем послышалось хлопанье дверей, гомон разных голосов.

Неожиданно раздался ужасный крик. Хозяин и гость замерли, словно окаменели, но тут же пришли в себя, кинулись к двери.

Ян Поницен нащупал ключ, отпер дверь и чуть было не столкнулся со служанкой. В грубой рубахе, со свечой в руке, она, едва переводя дух, кричала:

— Ваше преподобие, ради всего святого, быстрее, быстрее!

— Что случилось?

Ответа он не получил, но как только перед ними отворилась дверь кухни, понял, в чем дело. Первое, что они увидели в свечном мареве, была жена священника. В ночной рубахе, с распущенными волосами, босая, она в бесчувствии лежала у двери, а одна из служанок, склонившись над ней, отирала лоб мокрым полотенцем.

— Мы уже крепко спали, — поведала она, — когда вдруг кто-то дико застучал в окно, потом в дверь кухни, зовя на помощь. Госпожа и я вскочили с постели и кинулись на кухню. Только мы отворили дверь, эта девушка повалилась на пол, а госпожа вскрикнула, зашаталась, схватилась за сердце и упала, как мертвая.

Взоры обоих мужчин обратились туда, куда указывала пальцем служанка. На полу недвижно лежала ничком нагая девушка, чуть прикрытая платком. Рука, которая, наверное, до этого держала платок, бессильно прижималась к бедру. Тело было залито свежей, алой кровью, струившейся из множества ран.

Когда они подступили ближе, их обуял неописуемый ужас. Из девичьих щек были вырваны куски мяса, вся грудь была растерзана, будто клыками хищного зверя.

— Живо воду и чистое полотно! — распорядилась попадья, которую уже успели привести в чувство.

Она тут же схватила кувшин с водой и склонилась над девушкой. По щекам ее безостановочно катились слезы — она омывала раны, смазывала их маслом, обвязывала и жалобным голосом то и дело приговаривала:

— Бедняжка, бедняжка…

— Это Илона Гарцай, — отозвался наконец Ян Поницен, — я знаю ее. Она не из местных, а откуда-то с Нижней земли[16]. По воскресеньям ходила в церковь. До чего любила слушать проповедь! Помнится, при пении псалмов ее голос в храме звучал особенно звонко. Несчастная девушка!

От холодной воды и прикосновения мокрой ветоши Илона Гарцай на мгновение очнулась. Она открыла глаза и испуганно оглядела склоненные над нею фигуры.

Священник опустил на лоб девушки нежную, мягкую руку и обратил к ее измученному лицу сочувственный, согревающий взгляд.

— Кто тебя так изувечил, дочь моя? — тихо спросил он.

В кухне воцарилась глубокая тишина.

Илона едва слышным шепотом выдохнула:

— Графиня…

Снова воцарилось молчание, но Ян Калина прервал его. Только теперь жена священника и служанки заметили его.

— Теперь-то, преподобный отец, вы измените свое мнение касательно Алжбеты Батори?

Священник не ответил. Он лишь смотрел на несчастную девушку, на ее глаза, которые вновь закрылись, и молвил как бы про себя:

— Ее уже спасти невозможно. Упокой, Господи, душу.

Едва он договорил, как на улице раздался шумный топот копыт. Все замерли, когда топот стих у приходского забора и ворота загудели от резких ударов.

— Откройте, откройте!..

В пронзительном, высоком голосе кричавшего была такая угроза, что все невольно содрогнулись.

Никто, однако, не шелохнулся.

— Высадить ворота! — послышался опять режущий слух голос, и ворота заскрипели.

В кухне все еще стояли в нерешительности. Священник был охвачен тревогой. Он подошел к Калине и в испуге проговорил:

— Сын мой! Это гайдуки Алжбеты Батори! Если они найдут тебя, ты пропал! Пойдем! Живо! — Схватив гостя за руку, он увел его через двойные сени в свою светлицу.

В эту минуту по приходу пронеслось гулкое громыхание, ворота не выдержали напора нападающих, створки резко разлетелись и с грохотом ударились о стены.

Ян Поницен открыл окно и ставни. В светлицу ворвался поток свежего воздуха.

— Беги, — шепнул он Калине, — беги что есть мочи. И как можно дальше отсюда. Здесь ты никогда не будешь в безопасности. Бог тебя храни!

Калина, тронутый участием своего спасителя, горячо пожал его руку и, не произнеся ни слова, ловко выскочил в окно.

Схватка над мертвой девушкой
Ян Поницен снова поспешил на кухню.

Одновременно с ним ворвался туда и маленький мужичок отталкивающей внешности. Что за лицо, Бог мой! Широченные губы, черные изъеденные зубы и мелкие мышиные глазки. Низкий лоб, отчасти покрытый щетинистыми рыжими волосами. А нос торчал, как настоящая скала! Желтоватое лицо бороздила злобная усмешка. Он остановился, при этом правое плечо оказалось гораздо выше левого, так как левая нога была намного короче. Он весь гнулся к полу, будто придавленный тяжестью солидного горба, резко, выпиравшего из спины и еще более, казалось, укорачивавшего и без того приземистую фигуру. Вдоль изуродованного тела висели длинные руки, достигавшие до колен. Кончались они большими, широкими ладонями с длинными лопатообразно расплющенными пальцами.

При виде подобного уродца любого взяло бы сомнение, действительно ли это человеческое существо. Но это был человек, и звали его Фицко.

Еще в младенчестве его нашли крепостные обочь дороги в плетеной корзинке, а поскольку обязаны были каждую находку предъявлять господам, отнесли его в замок. Граф отдал его на воспитание одному из пастухов по имени Уйвари, тот и нарек его Фицко. В пятилетнем возрасте странный мальчик был уже готовым шутом. Собиравшиеся в замке на очередной пир господа при одном виде этого карлика разражались буйным хохотом. А когда он начинал в смущении ухмыляться, по первому требованию охотно прохаживался колесом, хватались за животики и самые благовоспитанные дамы. Так он и рос, всеми осмеянный, всеми презираемый, становясь год от году все уродливее и сильнее. Когда ему исполнилось двадцать, господа уже не смеялись: вид его стал привычен, челядь уже не осмеливалась потешаться над ним. Сила у горбуна была необыкновенная — он жестоко мстил за любое оскорбление. И теперь для господ единственным развлечением было наблюдать, как уродливый карлик играючи кладет на лопатки рослых деревенских молодцев, бутузит их что есть мочи и топчет ногами со злой усмешкой, никогда не исчезающей с его лица. Он был грозой всей округи, но для своей госпожи — преданным слугой, готовым на все. Став правой рукой графини, исполнял самые жестокие ее приказания.

Сопровождаемый четырьмя гайдуками, которым было приказано слушаться каждого его слова, он с наглой ухмылкой остановился в дверях кухни перед священником.

При виде его, служанки, побледнев от отвращения и страха, невольно стали креститься, по древнему обычаю.

— Ну что, ваше преподобие, небось не ждали нас! — рассмеялся горбун. — Добрый вечер! Думал ли кто, что у вас такие крепкие ворота! Ну да все равно — нам они не помеха!

Священник, побагровев от ярости, резко заметил:

— Никому не дано права насильно врываться в приход! Вы нарушили закон и будете держать за это ответ!

Фицко ответил новым взрывом хохота:

— Ваше преподобие, а вы разве имеете право укрывать графских слуг, которые в страхе удирают от заслуженного наказания? То бишь достойных наказания бунтовщиков и беглецов? Госпожа графиня будет удивлена. И уж у нее-то есть право призвать вас к ответу. А я постараюсь, чтобы она это сделала.

— Поступайте как вам угодно. Никакому беглецу я убежища не предоставлял. Приютил только усопшую, можете сами удостовериться. Здесь уж не за что наказывать. Только Всевышний покарает тех, кто загубил человеческую жизнь!..

Фицко изумленно уставился на безжизненное тело Илоны Гарцай. И все же язвительная ухмылка не исчезла с лица горбуна.

— Мертвая или живая, — визгливо проговорил он, — все одно. Эй, гайдуки, берите ее и несите в замок!

Гайдуки двинулись было по направлению к мертвой девушке, но священник стал на их пути, предостерегающе развел руки и крикнул:

— Ни шагу дальше!

Гайдуки смешались и остановились.

— Вы кого будете слушать, псы вонючие? — злобно прошипел горбун.

— Ни шагу дальше! — еще тверже повторил священник. — Илона Гарцай мертва, она перестала быть служанкой чахтицкой госпожи. Ее душа пребывает в небесных чертогах, а тело принадлежит единственной матери — церкви. Церкви, которую здесь представляю я!

Глаза Фицко метали молнии.

— Эй вы, трусливые бабы, чего еще ждете? Испугались старого священника? — проревел он, обращаясь к гайдукам. — Делайте что приказано, не то ореховая дубинка научит вас слушаться.

Гайдуки нерешительно шевельнулись, но Ян Поницен бесстрашно стоял перед ними. В его гордо выпрямленной фигуре и строгом лице было столько благородства и достоинства, что они, снова замявшись, не сдвинулись с места. Смертельно побледневшая пасторша хотела было броситься на помощь мужу, преградить путь гайдукам, но от ужаса была не в состоянии сделать и шага.

— Стало быть, отказываетесь повиноваться, псы окаянные! — крикнул Фицко. — Хорошо. Сам отнесу ее! Но вы получите по заслугам!

И он шагнул к телу.

— Проваливай с дороги, отче! — завизжал он писклявым, срывающимся от злости голосом.

— К телу девушки, — возгласил с холодным мужеством священник, — ты подойдешь только через мой труп!

Фицко уже изготовился к прыжку.

Обычно он бросался на свою жертву словно хищник и обвивал человека своими длинными руками и кривыми ногами так, что тот не в силах был шевельнуться. Несчастный тщетно пытался высвободиться из его тисков и, вконец обессиленный, валился наземь и оказывался целиком во власти его исступленной ярости. Фицко избивал свою жертву с таким неистовством, что требовались долгие недели, чтобы пострадавший оправился от побоев.

Гайдуки, которым уже случалось быть свидетелями такой схватки, испуганно глядели на Фицко, решившего напасть на духовное лицо. Перепуганные женщины хотели было встать между пастором и Фицко, но гнусный вид горбуна вызывал в них неодолимое чувство гадливости. Они были уверены, что стоит дотронуться до него — и смерть неминуема.

В эту минуту со двора донесся пронзительный свист, он буквально взорвал тишину на кухне. Гайдуки вздрогнули, Фицко замер на месте. Он внезапно сжался, как бы уменьшился вдвое. Напружиненные перед прыжком мускулы расслабились. Все облегченно вздохнули: священник был спасен.

Свист раздался во второй, а за тем и в третий раз.

— Прочь отсюда, — крикнул Фицко гайдукам, — там что-то стряслось.

Гайдуки стремглав выскочили из кухни.

— Мы еще поговорим с вами, преподобный, мы еще вернемся! — пригрозил, несколько отрезвев, горбун и, прихрамывая, поспешил за гайдуками.

Что же произошло? Служитель, оставленный у вывороченных ворот стеречь лошадей, поведал Фицко и своим сотоварищам в полном смятении:

— Не успел я оглянуться, как кто-то вскочил на коня и вырвал у меня из рук вожжи. Темно, ничего не разглядишь! Пока я приходил в себя, неизвестный ускакал бешеным галопом. Я тоже враз вскочил в седло, но всадник исчез из виду, словно сквозь землю провалился. На ветру даже топота копыт не слышно было. Скрылся он где-то в конце Комарно[17]. Явно гнал в сторону града.

Фицко злобно рассмеялся.

— Знаю, кто этот молодчик! Стало быть, заполучу его быстрей, чем думал. По коням — и за ним!

Гайдуки вмиг вскочили в седла, и Фицко, точно кошка, ловко взвился на скакуна.

Когда одна из служанок, выбежавшая во двор, доложила Яну Поницену о случившемся, он озабоченно вздохнул:

— Только бы эта чертова свора его не догнала!

А в своей светлице он увидел опрокинутый стакан — стекающие со стола капли показались дурным предзнаменованием. Вино было красное, точно кровь.


Гайдуки, понукаемые горбуном, кололи коней шпорами. Через Комарно они пролетели точно стрелы.

Далеко за Чахтицами, на дороге у реки, зажатой слева холмом, а справа — лесом, они остановились. Перед ними отфыркивался загнанный конь.

— Да ведь это моя кобылка! — изумленно произнес Фицко. — Ха-ха! Наш молодец предпочел трусливо укрыться! Спешивайтесь и ищите его! Далеко он не мог уйти! — прикрикнул он на гайдуков.

Люди соскочили с коней и углубились в лес, взбираясь по правому и левому косогорам. И сам Фицко метнулся в чащу за беглецом, однако ж вести поиск было совсем непросто.

Луна как раз зашла за густую, черную как смола тучу, ветер с новой силой засвистел. Ветви мшистых деревьев, сшибаясь друг с другом, издавали глухой стон и с треском ломались.

Гайдукам в этих звуках чудилось завывание злых духов, вздохи заколдованных существ. А шум реки напоминал зубовный скрежет той самой безносой с косой, которую называют смертью. С оглядкой продирались они сквозь кустарники, а когда под башмаками трещал сухой хворост, замирали с бьющимся сердцем, гадая в испуге, с какой стороны выскочит на них страшилище. Неподалеку, словно грозный призрак, возвышался пустой град, в котором жили лишь кастелян — старый смотритель да горстка служителей.

Преследователи подбадривали друг друга постоянными окриками, однако все время сновали близ дороги, опасаясь заблудиться.

Напрасно шипел на них Фицко, принуждая искать тихо и осторожно. Сам он ловко продирался сквозь кусты, словно ласка, останавливался, прислушивался. Но все было тщетно. Вокруг простирался густой лес и стояла такая угольная темень — хоть руби ее кайлом!

Гайдуки с облегчением вздохнули, когда Фицко распорядился прекратить поиски.

— Все равно никуда не денется! — успокаивал он себя, обозленный напрасными трудами.

Вскоре вся ватага двинулась в обратный путь.

С ели, стоявшей чуть в стороне от дороги, спустилась темная фигура. Ян Калина.

Луна прорвалась сквозь тяжелую тучу и залила лес голубоватым светом.

Беглец перескочил ров и оказался на дороге.

— Ну и болван, — проворчал он про себя.

Он представил себе, как Фицко сновал под елью, на которую он взобрался, и ему стало смешно. И во сне горбуну не могло присниться, что его жертва была над его головой на единственном хвойном дереве, которое тут было.

Он отряхнул запылившийся плащ, надвинул шляпу на лоб, чтобы ветер не сорвал ее с головы, и решительным шагом направился в Чахтицы…

Мать, сын и некто третий
Дорогой Ян Калина не встретил ни единой живой души.

На краю Чахтиц он достиг совершенно тихой, будто заколдованной улочки. Глубокий покой нарушали лишь порывы ветра да собачий лай. Оконца низких, покрытых соломой домишек были темны, словно они спали с закрытыми веками. Лишь кое-где выскальзывал на улицу боязливый лучик света.

Перед одним из домишек Ян Калина остановился, нерешительно приблизился и заглянул в окно.

У очага он увидел прялку, а возле — маленькую старушку. Он вгляделся в ее милое, морщинистое лицо, излучавшее доброту. Долго любовался дорогим, любимым обликом, с которым столько лет был разлучен, и тягучая тихая песня прялки звучала для него величавой музыкой. Однако он тут же опомнился: сквозь закрытое окно нельзя было слышать напевы прялки — доносятся они лишь из воспоминаний…

Потом он обвел глазами горницу и с удивлением обнаружил девушку, сидевшую возле старушки. Он встал на цыпочки, прижался плотней к окну. Красивая девушка. Ее продолговатое тонкое лицо было обращено к старой женщине — она что-то говорила ей. Ян Калина не уловил смысла слов, он слышал лишь приглушенный приятный голос. Старое лицо осветилось улыбкой. На сердце у него потеплело. Внимательно осматривая девушку, он обнаруживал в ней все новые и новые прелести. Он восхищенно скользил взглядом по роскошным золотым косам, сбегавшим по груди до самых колен, и невольно любовался стройной талией и высокой грудью, строптиво натягивавшей голубую кофту.

Ян Калина пытался угадать, кто это, но тщетно.

Он направился к воротам. Нажал ручку, ворота тотчас открылись. Да и зачем крепостному запираться? — подумал он с горькой улыбкой. От господ все равно никуда не денешься. А разбойники? Эти-то простолюдинов не обидят.

Он вошел во двор, но тут же отскочил, отброшенный нежданным нападением. Оказалось, на него прыгнул верный четырехногий страж дома — Цербер. Он сам его так окрестил, впервые вернувшись домой на каникулы из латинской школы, куда устроил его граф.

Цербер уже давно подвывал во дворе, но Калина, увлеченный увиденным в горнице, не услышал тихого приветствия. Теперь же пес радостно подпрыгивал, терся об него, лизал лицо, руки.

— Цербер, дорогой! Ты еще узнаешь меня? — повторял гость, ласково гладя собаку. Когда же он, помедлив на пороге, нерешительно постучал в дверь, Цербер радостно залаял.

Женщины ответили на стук не сразу, должно быть, убоялись позднего гостя. Но когда Ян постучал во второй раз, за дверьми раздались шаги, затем раздался испуганный, но звучный голос:

— Кто там?

— Несчастный, усталый и голодный путник. Ночь застигла меня в пути, стынь такая, что под открытым небом не заночуешь. Вот и прошу у добрых людей пристанища.

— Пусти беднягу, Мариша, — отозвался изнутри слабый, дрожащий голос, — добрый человек всегда найдет у нас приют и кусок хлеба.

Когда он снял шляпу и поздоровался, старушка уставилась на него потрясенно, точно это было привидение… а потом вскочила, подбежала к нему, в упор поглядела в лицо, словно не верила собственным глазам, и радостно крикнула:

— Янко, Янко, сын дорогой!

— Матушка!

Мать и сын крепко обняли друг друга.

Растроганные встречей, они поначалу не могли выговорить ни слова. Да и можно ли такое счастье передать словами.

— Ты вернулся, сыночек милый, — проговорила наконец мать. Она любовно оглядела стройного сына и продолжала: — Какой же ты рослый и сильный! Немцы тебя там, видать хорошо потчевали! А воротился-то как? Когда пришел? Устал, поди? Не голоден? — Вопрос следовал за вопросом.

А девушка в это время смущенно топталась вокруг прялки, тайком утирая слезы, разравнивала кудель, поправляла веретено, словно вдруг прялка вышла из строя и ее надо срочно наладить.

— А это кто у нас, матушка? — взглядом указал Калина на девушку.

— Уж так и не узнал? — удивилась она.

Девушка повернулась к нему и под его пристальным взглядом покрылась ярким румянцем, смущенно затеребила подол передника.

— Нет, не узнаю, — сказал он растерянно.

— Да ведь это Мариша Шутовская, соседская дочка, — воскликнула в удивлении мать. — А у нее, клянусь Богом, лучше память. Все о тебе вспоминала и ждала тебя с таким же нетерпением, что и я.

— И я думал о тебе, — сказал Ян и, подойдя к девушке, сердечно пожал ей руку. — Но вспоминал-то я милую девочку, с какой простился тогда, но уж никак не этакую красавицу.

Смущение Мариши росло, румянец все еще не сходил с ее лица. Руку свою, которую Ян Калина долго не отпускал, она сама вырвала из его ладони и тут же заговорила, чтобы скрыть нахлынувшие чувства:

— Ишь какие мы забывчивые! А вот не усадим тебя за это, не накормим. Хотя ты, верно, устал и есть хочешь.

Она быстро кинулась к столу, отодвинула тяжелый стул, отерла его фартуком и поспешила в кладовку.

Калина положил шляпу и плащ на кровать и присел к столу Теперь он хорошо разглядел лицо матери, сердце его сжалось от боли. Еще минуту назад это лицо светилось радостью, эта радость разгладила было морщины и взбодрила утомленное старостью тело. Теперь же от всего ее облика веяло печалью, по щекам текли слезы, и вся она, беспомощно сгорбленная, казалась еще меньше.

Сын пододвинул к ней стул и стал нежно гладить седые волосы, вытирать слезы и утешать ласковыми словами.

— Бедняку не дозволено и минуту быть счастливым, — вздохнула она. — Вот было порадовалась, что ты вернулся, а уж опять на душе горестно: что с тобой будет? И что с Магдулой? Ты, сынок, и не знаешь, что с ней сталось…

— Знаю, матушка, знаю…

Мариша вернулась из кладовки, поставила на стол кувшин с молоком, кружку, положила краюху хлеба.

— Угощайся, Янко, — проговорила она робко.

— Мариша у меня как дочка, сынок, — сказала мать и нежным взглядом как бы погладила пылающее лицо девушки. — Что бы без нее со мной было — ума не приложу. Днем и ночью она рядом, даже спать домой не уходит. Хлопочет рук не покладая, а меня знай балует: сядьте сюда, тетушка, сядьте туда… А уж сколько раз за меня на барщину ходила! Без нее работа да заботы давно бы меня уморили. Все-то утешает меня, а то развеселит, да так, что и горести свои забываю.

Мариша мало-помалу смелела. Уже и благодарный взгляд Калины выдержала, когда мать нахваливала ее, да и сама разговорилась:

— Хороши бы мы были соседи, если бы бросили вас здесь одну-одинешеньку мыкать горе. У нас полон дом людей. И без меня там обойдутся. А что бы с вами было, не ходи я сюда?

Сын понимал — все мысли матери заняты Магдулой, и потому, словно условившись с Маришей отвлечь ее от горьких дум, они беззаботно разговорились о прошлом. Воспоминания наполнили горницу забытым счастьем. Перед их глазами, обращенными в прошлое, распростерлись скошенные луга, пахнувшие свежим сеном и чабрецом. По ним бегал маленький Янко с соседской Маришкой. Потом раскинулось перед ними широченное море золотой пшеницы, а они плели венки из васильков. Жнивье тянулось широко вокруг, на нем они вместе пасли бессчетные стаи господских гусей. Маришка играла на меже, и Янко нередко шел вместо нее загонять гусей, забредавших в копны.

Ян Калина с удивлением слушал Маришку Шутовскую, которая воскрешала их детские забавы, в точности припоминая и самые пустяковые эпизоды. И при этом у нее горели щеки, а глаза сверкали, точно зеркала былых радостей.

— Смешной ты был, — улыбалась она, — особенно когда приехал на каникулы из латинской школы. Белый как полотно, в черном платье и с книгой под мышкой. А меня едва примечал…

Тихий упрек вызвал в нем настоящее сожаление. Как же могли так ослепить его эти латинские книги?

Только теперь они заметили присутствие в горнице Цербера. До этого он, незаметно протиснувшись вслед за Калиной, тихо лежал, свернувшись калачиком под столом. А тут вдруг стал скулить, выскочил из-под стола и забегал по горнице, как в клетке.

— Может, чует что-то? — спросила мать. — Сынок, тебя никто не мог увидеть, когда ты шел сюда?

— Нет, матушка, никто.

— Собаки брешут по всей улице, — отозвалась Мариша, успокаивая мать. Она и пса уняла — он послушался и снова залез под стол. — Я все же закрою окно, чтоб никто часом не приметил, что за гость к нам пожаловал!

— Не закрывай, Маришка, запрещено ведь!

— Будь что будет, а я закрою, — сказала она решительно. — Надо было еще раньше это сделать, ведь гайдуки днем и ночью рыщут по улицам, точно гончие, не приведи Бог, если к нам заглянут.

Жизнь подданных должна быть для господ открытой книгой. Ворота не смей запирать, чтобы господские холуи в любую минуту без помехи могли ворваться в дом, вечером не смей завешивать окон, чтобы за шторами не могли собираться и замышлять недоброе… Нечистая совесть боится, что однажды у согбенного народа лопнет терпение.

— Мальчик мой, сыночек, что с Магдулой, что с тобой будет? — запричитала мать. — Куда тебе деваться теперь?

— Обо мне не тревожьтесь, — утешал ее сын, — мир достаточно велик, чтобы гонимый нашел в нем пристанище. А что до Магдулы, то единственной целью моей жизни отныне будет выведать, где она спрятана, если она в заточении, или отомстить, если ее убили!

Растоптанное счастье
Вдруг всех пригвоздил к полу хрипатый голос.

Обернувшись, они увидели в бесшумно открывшихся дверях Фицко — он проник в комнату, словно дух или призрак.

— Уж больно ты воинствен, беглый раб! — рассмеялся он. — Никого искать не придется, никому мстить не удастся. Недосуг тебе будет.

Женщины в страхе застыли у стола. Цербер яростно залаял и, оскалив зубы, выскочил из-под стола. Калина не спускал глаз с Фицко, горбун тут же бросился на него, но Ян был готов отразить нападение. Уродец всем весом, всей силой налетел на свою добычу, однако Калина встретил его точным ударом кулака и отбросил прочь. Фицко врезался горбом в стену, которая глухо загудела, и шмякнулся на пол, точно подгнивший плод. Пес, который поначалу только прыгал вокруг, кинулся на обидчика, вцепился зубами в тело, разорвал брючину вместе с исподним и оголил бедро, густо поросшее рыжими волосами. Он бы и дальше рвал поверженного горбуна, но Калина строго позвал его:

— Цербер, назад!

Пес неохотно отполз к ногам молодого хозяина, но продолжал скалить зубы и рычать.

— Верный мой Цербер, — поглаживая пса по голове, проговорил Калина, — этот выродок недостоин того, чтобы ты обагрил свои белые клыки его гнусной кровью.

И он передал собаку Марише, попросил запереть ее в чулане.

Фицко, оглушенный, лежал в углу. Калина надавил ногой на живот горбуна и крикнул:

— Мразь поганая! Хорошо, что встретились мы даже раньше, чем я предполагал. Нам есть о чем поговорить. Отвечай, не то раздавлю тебя, как жалкого червя: что с моей сестрой?

Фицко молчал. Злобная усмешка исчезла с его лица, ее сменило выражение страха.

— Будешь молчать — расстанешься с жизнью!

Он нагнулся и, преодолевая отвращение, сжал пальцами горло карлика.

Побледневшее было лицо Фицко вновь побагровело.

— Где моя сестра?

Старушка и девушка в ужасе наблюдали за этой сценой. Понимали, что вопрос прозвучал в последний раз. Понял это и сам Фицко и наконец шевельнул губами. Калина чуть разжал пальцы. И по горнице разнесся хриплый голос, словно исходивший из самой преисподней:

— Твоя сестра…

Горбун запнулся, и Калина еще ослабил хватку, решив, что поверженному трудно говорить. Но тут мать и Мариша отчаянно закричали. Фицко словно по мановению волшебной палочки вскочил и рассмеялся.

В дверях стояли четыре гайдука.

Калина и оглянуться не успел, как они сзади набросились на него и повалили наземь.

Фицко прыгал вокруг клубка извивающихся тел, следя за тем, как гайдуки связывают Калину.

— Ну-ну, господин студент! — глумливо щерил он черные зубы. — Изволь полюбоваться: я — как огурчик! Кишка тонка сладить со мной! Ха-ха! Я ведь играл с тобой, точно кошка с мышкой, играл в поддавки. Что, сладка победа, да? Погоди, ты у меня еще изойдешь желчью! А вы, поганые твари, — повернулся он к гайдукам, стоявшим над связанным Калиной и отдувавшимся после нелегкой схватки, — где прохлаждались? Куда вас черти носили? Знали же, что я не баклушничать пошел сюда, а поторопиться не соизволили. Ничего, вы еще свое схлопочете! Я научу вас порядку!

Он подошел к Калине и злобно пнул его ногой:

— И с тобой рассчитаюсь! Ты мое горло не очень-то пожалел, куда там! Я бы враз мог с тобой рассчитаться, но твоя жизнь дороже твоей смерти. Золотом мне за нее заплатят! А мил-друг трактирщик из «Трех зеленых лип» в Пьештянах свою долю подождет. Ха-ха-ха! Советую тебе, если во второй раз родишься на свет Божий, трактир этот за три версты обходи! У его хозяина отменный слух, шустрые глаза — подзаработать он не прочь. Долго же мы тебя, господин щеголь, ждали. Трактирщик уведомил нас, что ты под его гостеприимным кровом. А в лесу ты ловко затаился, очень даже ловко. Да толку-то что? Я знал, что эдакий любимчик не обойдет стороной свою матушку, ха-ха!

И он стал отплясывать вокруг Калины, опьяненный победой.

— Но пальцы у тебя ровно железные, это да! — Язвительный смех то и дело сменялся взрывами злобы и мстительности. — Здорово ты стиснул мне горло. Я у тебя в долгу! Вот велю привязать к кобыле, да так, что не шелохнешься. Мы и поглядим, как по твоей заднице и пяткам будет гулять палка — небось враз пройдет охота тягу давать, и это будет только задаток!

Мать схватилась за спинку стула — одна мысль о том, что ждет ее сына, отданного во власть этого выродка и господской мести, доводила ее до беспамятства. Мариша только и думала о том, как бы выпустить из чулана Цербера и натравить на Фицко и его прихвостней. Уж пес бы с ними управился! Она уже было шагнула к чулану, но ее намерение не ускользнуло от зоркого горбуна.

— Куда это ты собралась, голубушка? — кинулся он к ней. — Выпустить барбоса решила? Или от страху деру дать? Не бойся меня! Ей-богу, на тебя я зла не держу, хотя и обидно мне, что ты липнешь к этому проходимцу.

И он поднял волосатые, плоские пальцы, пытаясь ущипнуть девушку за румяную щечку. Она в испуге отстранилась.

— Не только не держу на тебя сердца, а вовсе наоборот. Уж так мила ты мне, что подыщу для тебя хорошее местечко у госпожи графини. Вот так-то, ха-ха-ха!

Старушка снова застонала в ужасе.

— А тебе что? — ощерил на нее зубы Фицко. — Неужто и ты бы хотела к графине в служанки? Старые хрычовки нам ни к чему. Но я и на тебя не сержусь, разве ты виновата, что произвела на свет такого незадачливого сына? Ладно, доставлю и тебе радость. Велю позвать, полюбуешься, как у твоего сына летит с шеи ученая башка!

Мать опустилась на стул и разразилась беспомощными, душераздирающими рыданиями. Маришка подбежала и, прижав ее голову к своей груди, стала молча гладить по волосам.

Услыхав плач матери, сын дернулся, напряг мускулы. Гайдуки с большим интересом наблюдали за его усилиями, казалось, они даже не против того, чтобы он разорвал веревки.

Пленник бросался из стороны в сторону, веревки впивались ему в тело, лицо налилось кровью от напряжения.

— Гайдуки, хватайте его — и айда! — приказал Фицко.

Когда гайдуки подняли Яна, мать вырвалась из объятий Мариши, вскочила, закричала и с плачем бросилась на связанного сына.

— Мальчик мой дорогой, прощай, я уж не увижу тебя!

В гайдуках проснулось что-то человеческое — им стало жаль плачущей матери.

— Что пялитесь, точно овцы перед убоем! — завопил на них Фицко. — Еще не хватает, чтобы вы нюни распустили! — Потом крикнул: — Сгинь, старая, не мешай!

Но мать не шелохнулась, и Фицко, схватив ее за руку, оттолкнул от сына. Не поддержи старушку Мариша, она наверняка грохнулась бы на пол.

Гайдуки послушно двинулись к двери. В последнюю минуту глаза Калины с невыразимой нежностью и печалью обратились к матери, потом к Марише.

Две женщины остались лежать ничком, содрогаясь в отчаянном плаче. Глиняный пол жадно впитывал их горькие слезы. В коптилке догорало масло, наконец фитиль затрещал, и горница погрузилась во тьму.

Грозные истуканы у ворот
Выйдя с добычей во двор, гайдуки облегченно вздохнули — перед ними уже не было ни жалкой старухи, ни несчастной девушки. Неприятное это дело — хватать людей и обрекать на произвол неведомой судьбы. Об этом, конечно, узнают все Чахтицы и будут коситься на них с еще большей ненавистью и презрением. Что из того, что молчат от страха? Невысказанная ненависть жалит вдвойне. С другой стороны, что тут поделаешь — приказ есть приказ.

Фицко опередил их и открыл ворота. Но смех тут же застрял у него в горле.

Перед воротами полукругом, непреодолимой стеной, в грозном молчании стояли десять темных рослых фигур. Среди них выделялась одна — огромная, гораздо выше других.

Ветер затих, луна, пробившись сквозь черную тучу, залила улочку голубоватым светом, недвижные фигуры казались в этом сиянии стальными истуканами.

Страх еще не отпустил Фицко и гайдуки еще не успели прийти в себя, когда могучий предводитель подступил к горбуну, достигавшему ему едва ли до пояса.

— Ну что, узнаешь меня, Фицко? — спросил великан. — А вы, гайдуки, холуи господские, узнаете меня?

Никто не ответил, все онемели.

— Гайдуки, ну-ка двиньтесь все сюда, под яблоню. И чтоб никто не шелохнулся.

Гайдуки послушно сгрудились в указанном месте.

— А ты, Вавро, подойди к ним, и если кому вздумается дать деру, пересчитай тому ребра, — распорядился великан.

Один из его людей направился к гайдукам.

— А ты, рыжий карлик, — бросил великан в сторону Фицко, — держись подальше от Яворины[18], не то попадешься мне. Я тут жду тебя, чтобы вырвать из твоих когтей невинного человека, да и помериться с тобой силами охота. Так вот: ставлю одну мою руку супротив тебя, супротив всей твоей хваленой силы! Готовься к схватке: снимай ментик[19] и отпусти ремень. О тебе идет слава как о злобном силаче. Вот и покажи, на что способен!

Гайдуки, затаив дыхание, вытаращили глаза. Темные фигуры между тем по-прежнему стояли недвижно.

Калина, связанный до того туго, что и шелохнуться не мог, жадно ловил каждое слово великана.

Фицко сбросил потрепанный ментик и неожиданно кинулся на могучего противника. Внезапным прыжком он надеялся захватить его врасплох и с самого начала добиться преимущества над ним. Но не тут-то было. Хотя прыжок ему и удался, он даже успел руками и ногами обхватить, по своему обыкновению, противника, да силач играючи, словно из рукавов, высвободил плечи из тугого обруча.

— Давай-давай, тискай меня и обнимай, коли так любишь, — хохотнул он, — но и я не останусь у тебя в долгу!

И он стукнул кулаком по горбу, словно молотом по наковальне. Фицко заскрипел зубами от боли, и тело у него обмякло. У него еще сыпались искры из глаз, а противник свободной рукой уже схватил его за плечи, оторвал от себя и подбросил вверх. На лету поймал, подбросил снова, как мячик, еще выше, потом еще, но на этот раз не подхватил. При этом силач смеялся, словно мальчик, увлеченный занятной игрой, и сумрачные спутники вторили ему.

Фицко камнем грохнулся об землю.

Эхо его падения вызвало радостный отклик во многих сердцах; жители ближних домов, поняв, что происходит что-то необычное, сперва выглядывали из окон, а потом, подстегнутые любопытством, высыпали на улицу и осторожно из-за деревьев наблюдали волнующее зрелище.

— Пожалуй, с тебя хватит, — поглядев на неподвижного Фицко, сказал предводитель и направился к связанному Калине.

Тут Фицко, лежавший до сих пор словно мертвый, внезапно пришел в себя; в лунном свете блеснуло лезвие ножа, который он незаметно вытащил из-за голенища.

— Околевай же! — злобно проскрежетал он, нацеливаясь ножом в спину силача.

Крик заставил великана молниеносно оглянуться: мгновение спустя раздался всеобщий вздох облегчения. Силач схватил нападающего за руку, державшую смертоносное оружие, и сжал ее с такой силой, что нож тут же звякнул о твердую землю. Фицко, выведенный из себя неудачей, яростно обвил кривыми ногами и длинными руками туловище противника, но схватка продолжалась недолго. Обозленный предательским прыжком, силач с удвоенной силой передернул плечами, подпрыгнул, и Фицко брякнулся на землю. Потом силач схватил его за ногу и закружил вокруг себя.

Гнев все еще бушевал в нем, о чем свидетельствовал хмурый голос:

— Выбери себе дерево, к которому хочешь лететь, чтобы выплюнуть там свои зубы. Эка жалость! Обещал я орудовать только одной рукой, а вторая так и свербит.

Но он не выпустил Фицко из рук. Перестав кружить его, он подбросил горбуна вверх и встретил его снизу кулаками. И так снова и снова под восторженный рев своих товарищей и приглушенный смех притаившихся зрителей.

Но это уже не было игрой.

Фицко не брыкался, не раскидывал рук. Он беспомощно взлетал над головой силача, словно мешок тряпок.

— Выбери звезду, на которую я тебя заброшу, — сказал силач, когда гнев его поутих.

Он еще раз-другой встретил кулаками падавшего Фицко, потом, подбросив ввысь на несколько метров, отскочил, и горбун распластался ничком.

— Пожалуй, с тебя хватит!

Силач поднял нож горбуна, разрезал веревки, опутывавшие Калину.

— Ну, приятель, связали тебя обстоятельно!

— Благодарствую, неведомый спаситель! — Калина поднялся на ноги и пожал великану руку. — Ты меня избавил от верной смерти!

— Не стоит благодарности, приятель. Да неужто ты и впрямь не узнаешь старого верного друга — Андрея Дрозда?

— Андрей, ты ли это? Ишь вымахал! Настоящий великан!

И старые друзья крепко обнялись.

— Как же ты прослышал, что я вернулся и мне грозит опасность? — удивился Калина.

— Э, брат, — загадочно улыбнулся Андрей Дрозд, — человек что угодно прознает, особенно если он такой важный господин, как я. Встретил я сегодня, гуляя по лесу, слугу из трактира «У трех зеленых лип» и спросил его, какую подлость опять замышляет негодяй хозяин. Слуга не осмелился солгать такому важному господину, как я. Вот я и узнал, что тебя ждет, и, как понимаю, вовремя поспел.

— Чем же ты занимаешься? — не переставая удивляться, спросил Калина.

— Разбойник я, — ответил Дрозд гордо, — а это мои побратимы, — указал он на своих сообщников.

Ян Калина с разбойниками еще ни разу не имел дела, и добрая слава, которой наделяла их народная молва, давно померкла в годы школьного учения. Ему внушили, что разбойник всегда злодей, которого закон должен преследовать, а порядочный человек — презирать.

Однако то, что спасителем его оказался разбойник, не умерило его благодарности, растерянность его длилась не долее мгновения.

— Пусть ты и разбойник, Андрей, но сейчас ты доказал, что долгие годы разлуки не остудили нашей дружбы. Благородный поступок. Спасибо тебе!

И он обратил взгляд в сторону дома и двора. Тех, кого искал этот взгляд, там не было. Мать с Маришей не следили за тем, что творится на улице, их чувства были слишком притуплены горем.

Быстрыми шагами Ян Калина направился к дверям дома.

Встреча сердец
В горнице стояла непроглядная тьма. Лучик лунного света робко проникал в комнату, и лишь минуту спустя он различил предметы и фигуры матери и Мариши.

— Матушка! Маришка! — воскликнул он голосом, в котором были и жалость, и радость новой встречи.

Заслышав его голос, женщины ожили. Отчаяния как не бывало.

Они бросились к нему со счастливыми криками, обнимали его, целовали, точно воскрес он из мертвых.

Мариша Шутовская первая опомнилась. Поняв, что поддалась наплыву чувств, она испуганно отпрянула от Калины. Смущенная, пристыженная тем, что непроизвольно выдала давно затаенную любовь, она опустила лицо в ладони и снова расплакалась. Но это был плач облегчения; наконец она открыла свое сердце другу детства, о котором так долго грезила. И плач тревоги: найдут ли отзвук в его сердце девичьи чувства.

— Ты спасен… — ликовала мать.

В те мгновения, когда Мариша неосознанно обнимала и целовала Калину, безмолвно признаваясь ему в любви, он вдруг ощутил, как его охватывает горячая волна счастья. Давние дружеские чувства в мгновение ока обрели силу любви.

Мать наконец оторвалась от Яна, занялась коптилкой. Когда минуту спустя она зажгла ее и поставила на стол, то увидела Маришу в объятиях сына. Голова девушки покоилась у него на груди, а он гладил золотые волосы и шептал:

— Маришка, родная…

Лицо матери засветилось счастьем. Она коснулась молодых старыми, усталыми ладонями и сказала:

— Счастье-то какое, дети мои! Исполнилось давнее мое, самое горячее желание: ваши сердца встретились.

Мариша от радости вся ожила, ее глаза снова стали голубыми, как небо после грозы, в них уже не было ни следа слез. Калина был счастлив. Но не долее минуты: суровая действительность вырвала его из блаженного забытья.

— Нет, я не вправе тебя связывать, Маришка, — печально, но решительно проговорил он после недолгого молчания. — Не хочу омрачать твою жизнь. Забудь обо мне навсегда. Меня будут преследовать, я нигде не найду спокойного пристанища. За мою поимку назначено вознаграждение. Добра не жди — раньше или позже песенка моя будет спета. Имею ли я право ввергать и тебя в беду?

— Но я люблю тебя, Янко, и буду любить до последнего вздоха! — горячо и преданно воскликнула Маришка. — И твоя смерть будет и моей смертью. Но, кто знает, может, все еще образуется.

— Нет, Маришка, не утешай себя напрасными надеждами, — сказал он, превозмогая собственное чувство. — Жизнь разделила нас глубокой пропастью, и чем дальше, тем глубже она будет. Я и так им изрядно задолжал, а как справлюсь с новым делом, должок окажется еще больше. Мне надо найти сестру или отплатить за ее гибель. А потом — что бы ни случилось…

Ему хотелось сказать, что жизнь потом потеряет для него всякий смысл, если он не сможет жить там, где оставил свое сердце. Но он не произнес больше ни слова.

В доме воцарилась тишина, словно на незримом кладбище, где хоронят чувства.

В разбойничьей братии — новичок
Тут в горницу вошел Андрей Дрозд. Дверь для него оказалась слишком низкой — хоть и нагнулся, а задел шляпой притолоку.

Улыбчивый, пышущий здоровьем, черноглазый верзила пожелал приятного доброго вечера.

— Что тут у тебя, Ян? — проговорил он весело, с упреком в голосе. — Почему не идешь? Мы ждем тебя.

— Меня? — удивился Калина и только сейчас сообразил, что ушел от разбойников и гайдуков, не сказав ни слова.

— Именно тебя. И негоже долго тянуть, вот я и пришел поторопить тебя. Пошли!

— Куда?

— С нами, — ответил Андрей Дрозд.

— С вами? С разбойниками?

— Вот именно, с нами!

— Разве и я должен стать разбойником? — все с тем же удивлением спросил Ян Калина.

— А что еще тебе осталось делать? — возразил Андрей Дрозд спокойно.

Как это он может стать разбойником? Он, который считал разбойников преступниками! Но при виде широкого, доброго лица Андрея Дрозда друг его почувствовал, что в нем воскресает прежнее представление о разбойниках, которое он когда-то унес из родного дома, отправляясь на учебу.

Ян думал о Бранко — разбойнике, о котором столько слышал на посиделках в долгие зимние вечера. В самом ли деле он заслуживает презрения и высокомерного осуждения? Как он стал разбойником, этот уроженец Новоградска, о котором все говорили с восхищением? Когда турки захватили новоградский комитат[20], они начисто обобрали Бранко. Угнали скот, подожгли дом, жену с двумя детьми уволокли в плен. Единственное, что у него осталось, так это собственная жизнь. Бранко ушел в лес и вскоре стал грозой для турок. Повсюду у него были преданные сообщники, и когда надо было идти против турок, в ночи на многих холмах загорались костры, и отважные молодцы со всех сторон — пешком, верхом, на телегах — спешили к Бранко. Он мстил не только туркам, он карал за любую несправедливость, о которой узнавал. Бранко стал грозным разбойником и восстановил против себя города и комитаты. Однажды, когда он объявился под Зволеном, члены магистрата[21] приказали звонить в колокола и выставили против него всех горожан. Так они одолели его. Витязь пал в неравном бою. Его похоронили в лесу на холме под Брезно. В школе Калине вдалбливали в голову, что это был разбойник, изверг рода человеческого и потому, де, он заслужил жестокое наказание. Но так ли это на самом деле? Неужто жители бедных халупок от Татр до Дуная, считающие его героем, ошибаются? Нет, не могут они так ошибаться. Разве это преступление, если кто-то на этом свете мстит за кривду и борется за справедливость?

— Куда тебе одному? — вывел Яна из задумчивости голос Дрозда. — Теперь ты освободился из рук господских загонщиков, но ведь снова попадешь к ним. Нигде от них не укроешься, и будь ты семи пядей во лбу — их не одолеть. Только в лесу и можно укрыться, и именно с нами, потому как нам знаком каждый холмик, долина, пещера, даже дупло.

— А поможете ли вы мне выведать, где сестра, жива ли она, и если злодейская рука загубила ее жизнь, то отомстить за нее? — перебил его Калина, который, видно, уже принял решение.

— Да, мы все за одного!

И Дрозд подал ему могучую длань. Калина сердечно пожал ее и потряс.

Старушка и девушка облегченно вздохнули. Мать успокаивало сознание, что сын будет поблизости и не один. Мариша утешалась надеждой, что изредка сможет видеть его. Не придет он сам, так она найдет его за горами, за долами. Да хоть на край света к нему пойдет!

Возле дома у завалинки разбойники тесным кругом ждали своего предводителя. Рядом стояли гайдуки, а на земле, недвижно растянувшись, лежал Фицко.

— Слушайте, холуи господские! — крикнул им Андрей Дрозд. — Нынче я впервые встретился с вами как разбойник, а потому отпускаю вас подобру-поздорову. Горе вам, ежели еще раз попадетесь мне под руку! Но не идти же вам в замок с пустыми руками. Вот вам, забирайте своего хозяина!

Гайдуки опасливо приблизились к Фицко. Лицо у него было искажено злобой. Он молчал, не шевелился, разве что глаза горели огнем. Гайдуки сразу же сообразили, что эта ноша будет куда легче прежней; один из них нагнулся и легко, как кутенка, поднял горбуна на руки.

— А ты, Фицко, — крикнул Дрозд угрожающе, — сам себе приговор подпишешь, если не оставишь Калиновых и Шутовских в покое. Калинова уже вдосталь наломала спину на барщине, гнать вам ее на работу нечего. За каждый день, что погонишь ее на барщину, я перебью тебе одно ребро, а если их не хватит, добавлю ребра гайдуков и твоей госпожи.

К Фицко, простившись с матерью, подошел и Калина. Он схватил его за плечи и затряс так, что гайдук, несший его на руках, зашатался.

— Если не оглох, так слушай: Ян Калина, который стал разбойником, приказывает госпоже отпустить его похищенную сестру на свободу. Если по истечении трех дней она не вернется, разбойник Калина поймет, что она мертва. И тогда горе чахтицкой госпоже!

Гайдуки с Фицко молча последовали своим путем — через минуту исчезли из виду.

— Айда, ребята! — прогремел голос Дрозда.

Калина, попрощавшись еще раз с матерью, остановился перед Маришей. Ее разгоряченная рука задрожала в его ладони. Он нежно сжал ее.

— Прощай, Маришка!

На ее лице легко читалась беззаветная любовь, безграничная надежда.

— До свидания! — прошептала она и потупила глаза, словно взгляд его обжигал ее.

Калина пересилил себя, отпустил ее руку и уверенно зашагал за удалявшимися молодцами.

Барбора, Барбора…
Павел Ледерер проводил своего нового друга Яна Калину до самых Чахтиц. Но не задержался там.

Он простился с приятелем, пообещав ему вернуться, как только навестит старых родителей, которые с тех пор, как он отправился в странствие, ничего не слыхали о нем, и подыщет себе работенку. Узнает у матери Яна, что с ним и где его найти. А захочет он, так они вообще будут жить одной жизнью. Но при этом в нем шевельнулись сомнения, в которых он постеснялся признаться приятелю. Разве он не мечтает связать свою жизнь с жизнью своей избранницы, прекрасной девушки Барборы Репашовой, дочери мастера, у которого он учился? Мог ли он принести такую жертву другу и подвергать опасности свою жизнь, которая ему одному уже не принадлежала?

Предаваясь мечтам, спешил он в ночи к Новому Месту. И хотя край утопал в густой тьме, он узнавал каждый холм, каждое дерево. Вот и Скальская вершина. Хмурый лик горы, казалось, прояснился, приветствуя старого знакомого. Сердце всадника буйно билось, согретое воспоминаниями: вот здесь он прогуливался со своими дружками-подмастерьями по воскресеньям после полной трудовой недели, свободный как птица. Да и не только с ними, часто и с ней… И воздух, казалось, благоухал запахом фиалок, цветов шиповника, которые он рвал для нее.

Всадник не успел собраться с мыслями, как из тьмы перед ним выросло Новое Место.

У заставы его остановила ночная стража. В столь поздний час каждый чужестранец обязан был предъявить какую-нибудь грамоту. В округе бродило множество подозрительных личностей, и городские власти строго охраняли личную безопасность своих граждан и их собственность. Павел Ледерер подал свидетельство об окончании обучения. Стражник внимательно всмотрелся в него в свете падавших из окна заставы лучей.

— Да ведь я вас знаю! — сказал он приветливо. — Вы же учились у мастера Репаша, так ведь?

— Да, у почтенного мастера Репаша, дом которого, надеюсь, снова гостеприимно примет меня.

— Как так? Вы разве не знаете, что его уже нет в живых, а в доме поселился новый хозяин?

Дурное предчувствие смутило душу Павла Ледерера. Тысячи вопросов готовы были сорваться с языка, но ни один из них он не отважился произнести.

— Да-да, тому уж полтора года, как мастер Репаш отошел в мир иной, — поведал говорливый стражник. — Удар с ним случился. На собрании новоместского цеха кузнецов и слесарей. Он как раз горячо высказывался против распущенности в семьях представителей цеха, где прежде придерживались строгих правил. Упал вдруг как подкошенный, и никому не удалось привести его в чувство. Славно хоронили старика. В последний путь провожали его все цехи под своими знаменами, весь город…

— А кто же стал хозяином в его доме? — перебил Павел поток слов, казавшийся ему нескончаемым.

— Кто? Мартин Шуба, конечно.

— Как же так получилось?

Предчувствие не обмануло его. Да неужели такое в самом деле возможно?

— Да так, как оно обычно и бывает миновал год траура, и он женился на его дочери.

— На Барборе?

— Именно. На ней.

Значит, Барбора, его Барбора вышла замуж..

Павел бросился прочь от изумленного стражника, потом бесцельно слонялся весь вечер по городу и предместью.

Лишь поздно ночью он остановился на площади перед трактиром.

В зеленый венок, висевший над входом, упрямо вгрызался ветер. Во тьме Павел нащупал дверной молоток и застучал с такой силой, словно от того, как быстро ему откроют, зависела вся его жизнь.

В комнате заезжего двора Ледерер долго сидел, уставившись на быстро догоравшую свечку. Сердце сжималось от боли и печали.

Странные вещи творятся на свете! Как он мечтал, два года странствуя на чужбине, о той минуте, когда обнимет ее, зацелует и поведет к алтарю! Какой прекрасной казалась ему жизнь рядом с ней, сколько находил он в себе сил и мужества, готовности преодолеть самые немыслимые тяготы! А она тем временем забыла о нем и своем обещании. Забыла обо всем, стала женой другого, и пока наивный подмастерье грезил о ней со всем пылом молодого сердца, обнимала другого, целовала другого, другому клялась в верности.

Он долго ворочался в постели, не в силах сомкнуть глаз. Мартин Шуба… Кто мог бы предположить, что как раз этот человек станет его счастливым соперником в любви? Он хорошо знал его. Ремеслу он учился всего года два до него. Павел всегда его недолюбливал, да и никто его особенно не жаловал. Сварливый, забулдыга, каждого задирал. Не раз цеховой староста Репаш со всей строгостью напоминал ему, как положено вести себя и жить порядочному ремесленнику И не раз грозил ему прогнать из цеха. Он в гробу перевернулся бы, если б узнал, что этот человек стал мужем его дочери Барборы и хозяином его мастерской.

В комнату заезжего двора уже пробивался рассвет, когда глубокий сон ненадолго освободил смертельно усталого Павла Ледерера от мучительных раздумий.

2. Разбойник в замке

Порка на «кобыле»
Как повелось с незапамятных времен в роду Батори и Надашди, чахтицкая госпожа вставала вместе с восходом солнца. Отдав прислуге нужные распоряжения, она повелевала седлать любимейшего скакуна Вихря и то ненадолго, а то и надолго отправлялась по окрестностям. Каждое утро она наведывалась в свои ближайшие владения, и повсюду земледельцы приветствовали ее усердной работой.

В это утро, наступившее после бурной ночи, когда Ян Калина, вернувшийся из Германии, ушел к разбойникам, чахтицкая госпожа, по обыкновению, уже похлопывала по шее дорогого Вихря и собиралась было вскочить в седло, как вдруг заметила в углу двора одного из гайдуков. Она тут же вспомнила об Илоне Гарцай, о Фицко, которого отрядила вдогон, и о возвращении Калины. Графиня подозвала гайдука, желая узнать, что же случилось. Он подошел к ней бледный, еле передвигая ноги. На вопросы госпожи с трудом выдавил из себя рассказ о ночных происшествиях.

В приступе гнева она тотчас распорядилась уложить гайдука на «кобылу», а следом и остальных его товарищей С судейским видом она сидела в мягком кресле, которое всегда приказывала ставить рядом с пыточной скамьей.

— Трусы! — злобно кипятилась она. И хотя свист палок слегка умерял ее злость, по временам она яростно вскакивала с кресла, хватала жердину потолще и сама хлестала лежащего по чему попало.

Наконец, запыхавшись, она отбросила палку и приказала гайдука отвязать.

Избитый служитель заковылял к своим товарищам.

— Паршивцы! — кричала она. — Надо содрать с вас шкуру, уж больно вы ее жалеете!

Гайдуки молчали в великом смятении, опасаясь что снова раздастся приказ улечься им на «кобылу».

— Где Фицко? — вскричала госпожа, разгневанная отсутствием верного слуги.

Во зле гайдуков стояли три старые служанки Анна Дарабул, Илона Йо и Дора Сентеш. Они-то и принесли госпоже кресло и стояли в ожидании ее приказов.

Анна, не зная, что ответить на вопрос госпожи, отмалчивалась. Это была старая, но все еще проворная женщина, каждым движением словно стремившаяся доказать, что редкие волосы, стянутые на темени в бесформенный пучок, мутные водянистые глаза, изборожденное морщинами лицо, беззубый рот и вся ее фигура — живые мощи — лишь внешне говорят о старости. А вообще-то они еще преисполнены жизненных сил.

Видом избитых гайдуков, рослых мужиков, мучимых страхом, не было ли учиненное наказание всего лишь задатком, явно наслаждалась Илона Йо, женщина столь же худая и высокая, хотя не такая прямая, как Анна Дарабул. Злорадная улыбка сгорбившейся под бременем лет старухи еще больше углубляла морщины вокруг широкого рта, в котором единственный, торчавший словно бивень, резец вздымал верхнюю губу. Никто бы не поверил, что эта сморщенная женщина выкормила всех детей чахтицкой госпожи: Анну, Урсулу, Катарину и Павла.

Дора Сентеш, обладательница могучей мужицкой стати и громкого голоса, казалась по сравнению с ними сущим великаном.

Перед тремя старухами, уроженками Нижней земли, трепетала вся челядь: это были самые доверенные служанки и советчицы госпожи, всегда прислушивавшейся к их словам. Но расположение госпожи оспаривали лишь Анна и Илона. Правда, первенство обычно оставалось за Анной, женщиной вспыльчивой, мстительной, дотошной и бранчливой. Илона тоже была в избытке наделена этими качествами. А Дора Сентеш взирала на их потуги с каким-то мужским презрением.

Четвертая, самая старшая служанка, Ката Бенеская из Чахтиц, в чьи обязанности входила стирка и самая грязная домашняя работа и которая попала в замок благодаря ходатайству матери шарварского предикатора[22], в их состязании также не участвовала. Это была некрупная собой женщина со старым, лучившимся добротой лицом, совестливая, работящая, доброжелательная, сговорчивая, поэтому она равно слушалась и Анны, и Илоны Йо, и Доры Сентеш, словно именно они были ее госпожами. Она делала все, что они ей приказывали. А получала в ответ одно презрение. Женщины не замечали ее в упор, и, кроме приказов, она не слышала от них ни единого слова.

Катарина Бенецкая взирала на все происходившее во дворе из двери прачечной, словно не осмеливалась и приблизиться к госпоже.

Не дождавшись ответа, Алжбета Батори спросила еще более зловеще, где горбун. Один из гайдуков, набравшись смелости, ответил, что Фицко лежит в лежку. Он получил столько ударов, что не в силах стоять на ногах.

— Тотчас приведите его! — приказала она.

Анна и Илона, всегда готовые любой ценой выполнить желание госпожи, побежали в людскую. Илона остановилась посреди двора, разочарованная, раздосадованная: Анна опять опередила ее. Стремглав перебежав двор, она уже открывала двери людской.

Фицко лежал точно мертвый.

— Вставай, госпожа тебя требует!. — крикнула она резко, горя нетерпением выполнить господский приказ.

Фицко дернулся и с большим трудом сел. Потом свесил ноги с постели. По выражению лица видно было, что каждое движение причиняет ему невыносимую боль. Конечно, он предпочел бы лежать, не показываться на глаза госпоже в таком жалком виде. Но он знал: не явись он своим ходом, госпожа прикажет принести его на носилках, а это было бы еще позорнее.

Он двинулся к двери. Увидев, как трудно ему дается каждый шаг, Анна схватила его за руку, хотела помочь. Но он злобно на нее покосился и оттолкнул от себя.

— Подумать только! — взбесилась она. — Хочешь ему помочь, а он за добро вон как платит!

Словно пьяный, горбун с великим трудом доковылял до госпожи, которая тряслась от злости, что слуга заставляет себя ждать. Однако, завидев его, сменила гнев на милость и разразилась безудержным смехом: таким потешным показался ей Фицко в своей убогости. А он сконфуженно стоял перед ней, сгорбившись, склонив голову. Разбитое, отекшее лицо было еще отвратительнее, на лбу вправо и влево торчали большие шишки, облепленные рыжими волосами.

— Ха-ха-ха, — смеялась госпожа, — коса нашла на камень! Этот парень похоронил твою славу непобедимого силача. И похоже, у тебя уже проклевываются рожки, дьявол ты этакий!

Фицко стоял перед госпожой воплощением срама и покорности. Гайдуки поглядывали на него не без удовольствия. При виде его унижения они забыли и о собственных синяках и чуть ли не с благодарностью вспоминали разбойников.

Но их затаенному желанию увидеть своего мучителя на «кобыле» не суждено было сбыться.

— Фицко, — проговорила госпожа, досыта насмеявшись, — ты все же вел себя мужественно и заслуживаешь признания. Я не обманулась в тебе. Защищая мои интересы, ты не жалел своей шкуры. Ложись и лежи, покуда силы к тебе не вернутся. А чтобы ускорить выздоровление, позови Майорову еще сегодня.

Майорова слыла во всей миявской округе опытной знахаркой, лечившей травами и мазями. При любых недомоганиях чахтицкая госпожа приглашала ее к себе. Она во всем следовала ее советам и богато вознаграждала знахарку.

Майорову везде уважали, но и изрядно побаивались. Люди считали, что она продала душу дьяволу, который наделил ее за это способностью проникать в тайны трав, познавать их лечебную силу, а также особым даром прогонять болезни и заговаривать несчастья. Оттого и старались не попадаться ей на глаза. На посиделках рассказывали о ней страшные истории, но душевные или телесные недуги заставляли больных идти к ней на поклон. Не только простолюдинов, но и владык замков и градов. Знатные дамы со всей округи купались в ароматном отваре ее трав.

То, что госпожа позволила позвать ради него Майорову, было для Фицко истинной почестью. Исполненный благодарности, он буквально на глазах оживал: выпрямился, поднял голову и преданно смотрел на госпожу.

Язык у него развязался, и он тут же описал все ночные приключения. О священнике Поницене, беглеце Калине и о разбойнике Дрозде он говорил кипя от злости. Но о наказе Дрозда и Калины умолчал, как и гайдук.

Высокий лоб госпожи снова нахмурился.

— Явись ко мне как можно быстрее, — проговорила она, — у меня будут кое-какие повеления касательно разбойников и их нового дружка.

Разбойник в замке
Госпожа снова метнула на гайдуков угрюмый взгляд, встала и, надменно выпрямившись, велела конюху привести Вихря. Вдруг она заметила испуганное лицо Фицко, обращенное в сторону больших ворот. С его уст внезапно сорвался крик.

— Дрозд!

Все взгляды устремились к окованным железом воротам.

Действительно, тяжелым, звонким, уверенным шагом к ним приближался Андрей Дрозд.

Не сразу можно было его узнать: он был нарядно одет словно дворянин, собравшийся на свадьбу. Портной шил это платье явно не для него. Однако с кого он снял его, был ли такой вельможа, который мог бы сравниться с ним в объемах? От всего его вида, от решительной походки веяло несомненным достоинством.

А шел он прямо к чахтицкой госпоже, которая, так же как и вся дворня, от неожиданности лишилась дара речи.

Что за дерзость, что за наглость! Предводитель разбойной бражки осмеливается ступить во двор замка!

Первым опомнился Фицко. Он бы и сам бросился на Дрозда, но, выпрямившись для прыжка, почувствовал в пояснице острую боль. Будь он в полной силе, как бы он на глазах госпожи отомстил за ночное поражение! Оставалось рявкнуть на гайдуков, чтобы они схватили разбойника.

И хотя от батогов служители настолько ослабели, что едва на ногах держались, они зашевелились.

Между тем Андрей Дрозд находился уже в двух-трех шагах от госпожи.

— Стоять! — окрикнул гайдуков Андрей Дрозд громовым голосом. — Вы же знаете: будь вас в два раза больше, все одно не одолеть вам меня, хоть бы и Фицко помогал!

Гайдуки застыли на месте, да и сам Фицко был потрясен натиском разбойника. Дрозд смело встал перед Алжбетой Батори, прямо взглянул ей в лицо и церемонно сорвал для приветствия шляпу.

— Госпожа, — обратился он к ней, — укороти холуев, пожалей их. Твой верный пес Фицко уже успел убедиться, что со мной шутки плохи.

Графиня хмуро уставилась на Андрея Дрозда. Удивление сменил на ее лице гнев. Совсем недавно она видела в Андрее Дрозде послушного подданного, безропотно трудившегося с рассвета до темноты. И на «кобылу» он ложился кротко и безропотно сносил удары. Когда же успел так измениться? Теперь вот стоит перед ней гордо выпрямившись, будто ровня ей, могучий и уверенный, что с его головы и волос не упадет. И улыбается как человек, вознесшийся надо всем миром. Да и этот земанский[23] костюм ему явно к лицу. Словно и вправду был скроен лично для него.

Ни Фицко, ни гайдуков ей и не пришлось укорачивать. Они нерешительно топтались на месте, ждали ее приказа. Но она их не замечала. Спросила Андрея Дрозда.

— Ты зачем пришел? Что тебе надо?

— Я принес послание от Яна Калины.

Он и не заметил, каким зловещим румянцем покрылось ее лицо при упоминании этого имени. Достав из-за пазухи письмо, передал графине.

В первую минуту Алжбета Батори собралась было разорвать бумагу, но любопытство оказалось сильнее гнева. Она прочла:


«Ваша графская милость!

Обращаюсь к вам с этими словами, хотя такого обращения:, достойного благородных и знатных господ, вы давно не заслуживаете — с самой смерти вашего незабвенного супруга, графа Ференца Надашди, благодетеля и защитника моего, коий никогда не забывал, что мой отец, добрый и верный его слуга, защищая его жизнь в бою против турков, оставил на поле брани правую руку. Насколько недостойной подругой вы были графу Ференцу Надашди, вы доказали, как только он навеки закрыл добрые глаза. Вы оторвали меня от источника наук и искусств, хотя супругу на смертном одре обещали, что позволите мне учиться, покуда я не утолю жажду знаний. Только над гробом моего покровителя отзвучали погребальные песни, ко мне уже мчался гонец с приказом вернуться домой и отправиться работать на конюшню.

Однако не столько несправедливость, учиненная по отношению ко мне, сколько несправедливость по отношению к моим близким и ко всем вашим подданным вынуждает меня к этому шагу.

Высокородная госпожа, я объявляю вам войну! И даже если я заплачу жизнью, клянусь, что постараюсь, чтобы кривды и преступления, совершенные вами, стали известны в самих верхах нашей страны, чтобы вас настигла карающая рука правосудия, в которой не сомневаюсь. Мы с вами — неравноценные противники. Графиня, кичащаяся титулами, знатными связями, вы принадлежите к самым высоким родам Венгрии — я же ваш подданный, беглец, мятежник и разбойник. Но правда на моей стороне, и правда восторжествует!

Я открыто объявляю вам войну. Запомните, что с сегодняшнего дня за каждым вашим поступком следят внимательные глаза храбрецов, единственная цель которых — сорвать покрывало тайны с ваших преступлений, показать всему миру, какая развращенность таится за вашей невинной внешностью, подвергнуть вас справедливому суду.

Предупреждаю вас, высокородная госпожа! Немедленно отпустите на свободу Магдулу, мою похищенную сестру, пусть она сразу же вернется к своей измученной матери. Ее ли же вы обидите мою матушку и ее соседей Шутовских, вас настигнет самое жестокое наказание!

До скорой встречи, графиня, перед лицом справедливых судей!

Ян Калина»


Во время чтения лицо графини все больше багровело. Прочитав все, она вскочила, словно ужаленная змеей.

В порыве бешенства она разорвала письмо на мелкие клочья. Ветер поднял их и унес, словно жухлую листву.

Гайдуков и служанок обуял страх при виде лица своей госпожи. Они знали ее, знали, что, когда она так разгневана, горе тому, кто попадется ей под руку. Один Андрей Дрозд стоял спокойно и уверенно, не выказывая страха. На его лице играла тихая улыбка.

Заметив это, госпожа окончательно вышла из себя. Казалось, она готова кинуться на него и разорвать на куски, точно львица. Но графиня не сделала этого — она лишь гаркнула на Фицко и гайдуков хриплым, почти мужским голосом:

— Хватайте его! Что стоите, будто на вас столбняк нашел? Вы что, испугались этого злодея, этого мятежника? Может, захотелось пригласить господина разбойника на завтрак? Немедленно свяжите его!

Но она и сама не была уверена, удастся ли им это, поэтому, повернувшись к Анне и Илоне, повелительно шепнула:

— Скорее на башню! Бейте тревогу!

Фицко и гайдуки, побуждаемые ее выкриками, бросились к Дрозду, пытаясь окружить его.

— Ни с места! — угрожающе предостерег Дрозд. — Кто из вас дотронется до меня, тому смерти не миновать! Хозяйка Чахтиц, — продолжал он, грозно выпрямившись, — я пришел сюда по собственной воле, как посланец. С послами так не поступают!

— Ха-ха-ха! — злобным смехом ответила она. — Мне следовало сразу же, как ты явился сюда, велеть тебя вздернуть на ближайшем дереве, а не заводить с тобой разговоры. Разбойник собирается нас учить хорошим манерам! Ну погоди, мы тебя сами научим!

Стараясь угодить ей, Фицко собрал все силы и кинулся на Дрозда. Но тот ударил его железным кулаком. Горбун отлетел на несколько метров. Он визжал от боли и злости, но встать на ноги так и не смог.

— Отдаюсь в ваши руки добровольно. Измарали вы мой ментик, истоптали кармазиновые сапожки. Но видано ли, чтобы в таком благородном наряде драться по-мужицки на кулачки. Саблю, к сожалению, я дома забыл. А то нанизал бы я на нее ваши головушки, точно дыни, — смеялся Дрозд. — Верно говорю: сдаюсь добровольно, но прежде выслушай, госпожа.

Гайдуки испытывали явное облегчение, все равно никто из них не надеялся одолеть великана. Графиня удивленно уставилась на него.

— Добровольно отдамся в руки твоим гайдукам, — повторил Дрозд спокойным, рассудительным голосом, — но сперва взвесь, что тебе дороже: моя жизнь или твои чахтицкие и миявские дома и дворы.

Госпожа не сразу сообразила, о чем речь.

— А дело вот какое, — продолжал он. — Ежели я к полудню не ворочусь к своим или не дам понять, что со мной ничего не стряслось, вечером на твоих поместьях запоют красные петухи и небо заалеет от пламени!

Гайдуки передернулись, представив себе горящие замки, дворы, амбары и стога. Но чахтицкую госпожу эта картина вовсе не ужаснула, гнев ее, похоже, улетучился.

По ее лицу пробежала загадочная улыбка, и она спокойно сказала:

— Мне твоя жизнь дороже всех надашдивских и баторивских владений!

— Что ж, я слову своему хозяин. Отдаюсь в ваши руки. Гайдуки, вот он я, вяжите!

Служители недоверчиво смотрели на руки Дрозда. Неужто он и вправду даст себя связать, не оказывая сопротивления? Ведь ему же уготована виселица!

— Рядом с «кобылой» лежат веревки! — присоветовал силач гайдукам, и лишь теперь они поверили, что он и впрямь поддается.

Вскоре он уже лежал, связанный, на земле. Боясь, что Дрозд шутит над ними и что, того и гляди, подымется и опять полезет в драку, гайдуки крепко-накрепко связали его — сами аж запыхались. Лукавая улыбка госпожи сменилась насмешливой ухмылкой.

— Силы тебе не занимать, — обратилась она к Дрозду, — но ума у тебя ни на грош. Немного же труда потребовалось, чтоб схватить тебя, ха-ха! Но не бойся, на виселице тебя не вздернут, но как только твои люди подпалят какой-нибудь из моих дворов или стогов, я велю тебя заживо изжарить. А заодно с тобой и старуху Калинову и Маришу Шутовскую. Но ежели ты над ними сжалишься и предпочтешь виселицу, то вели своим дружкам смириться с тем, что им тебя уж не видать.

— Смеется тот, кто смеется последним, — спокойно возразил пленник. — Стоит мне дернуть руками, и я окажусь на свободе, словно меня связали нитками.

— Хвастун! — рассмеялась госпожа.

Но гайдукам было не до смеха — они уже кое-что знали о невиданной силе Дрозда и вполне допускали, что ему ничего не стоит освободиться.

— Я и вправду не прочь освободиться, раз ты обманула меня и обещаешь повесить или заживо сжечь. Вели гайдукам притащить из маслобойни жернов и положить на меня, а то как бы мне не упорхнуть.

Не дожидаясь приказа, гайдуки наперегонки помчались за жерновом.

Между тем смех хозяйки замка сменился растерянностью. Не веря своим глазам, она оглядывала Дрозда, который вдруг зашевелился, сел, после чего произнес:

— Сейчас, еще немного, и я управлюсь!

В следующее мгновение из уст госпожи вырвался крик ужаса: Дрозд освободился от пут и угрожающе встал перед ней.

— Видишь, кто смеется последним. Я ведь хорошо знаю тебя и всю господскую свору. Я понимал, что рискую жизнью, отправляясь в замок, а вот же — оказался здесь хозяином не только своей, но и твоей жизни. Вот этими руками проще простого задушить тебя…

И он протянул к ней руки. Она ахнула от страха, словно уже почувствовала его сокрушительную силу.

Утреннюю тишину вдруг заполнил колокольный звон: били в набат. С самой большой башни на западной стороне храма и с башни поменьше, что над санктуарием[24], на Чахтицы низвергался тревожный звон. Это звонили Анна и Илона, да так, будто полгорода пылало в огне.

Люди собирались на улицах, испуганно допытываясь, что же такое случилось.

Владелица замка прислушивалась к колокольному звону, точно к сладостной музыке, и ее страх мало-помалу стал рассеиваться.

Когда гайдуки, тащившие жернов, увидели свободного силача, они уронили ношу и замерли как вкопанные. Так они стояли бы до самого вечера, если бы госпожа снова не приказала схватить разбойника.

Колокольный звон ничуть не смутил Дрозда. Он подскочил к ближней телеге, молниеносно выдернул дышло и, сжимая его обеими руками, стал спокойно дожидаться приближавшихся слуг.

— Кто смеет подойти ко мне, пусть сперва закажет себе гроб по размеру! — крикнул он наступавшим.

Испуганные гайдуки, чахтицкие подданные, слуги и мужики, прибежавшие с улицы, образовали круг, границы которого определил дышлом силач.

Вдруг он заметил за спинами людей, окружавших его, знакомого коня. Это был Вихрь, любимый скакун чахтицкой госпожи. По нескольку раз на дню она и сама следила за тем, чтобы он был хорошо обихожен. И больше всего батогов доставалось слугам именно из-за него. Всегда находилось что-то, что ее не устраивало. Этот вороной скакун с блестящей, словно шелковой, шерстью был гордостью графини. Она гладила его с необыкновенной нежностью, говорила ему ласковые слова, когда вскакивала на него, каждое ее движение выдавало особое блаженство. И Вихрь, благодарное существо, словно бы читал ее мысли: пришпоривать его не надо было — он и без того угадывал ее настроение. То пружинил шаг, словно сопровождаемый музыкой, то пускался вскачь с ветром наперегонки. Знатные хозяева ближней округи, да и дальних краев завидовали ей. Однажды на большой охоте граф Криштоф Эрдёди, сын Тамаша Эрдёди[25], владельца града Добрая Вода, залюбовался Вихрем. Ничто уже не занимало его — ни охотничья слава, ни обильная добыча. Весь день он не отрывал глаз от скакуна, а вечером, когда веселая толпа развлекалась во дворе замка, восторженно воскликнул: «Отдаю целую деревню за Вихря, дорогая графиня!» И старый граф не осадил сына, потому что и он вместе с ним восхищался Вихрем. «Лопашов, Ланчар, Добрая Вода, Радошовцы, Осускре, Градиште, Верхние Дубовые, Нагач, Ясловцы, Падеровцы, Катловцы и Стеруш — все это наши деревни. Какую из них — заодно со скотом и подданными — желаешь получить за Вихря?» — горячился молодой Эрдёди. Но хозяйка Чахтиц ответила: «Да хотя бы все свои деревни вы предложили за него, я все равно не отдала бы коня. Ни за что на свете!»

Вихрь с раннего утра ждал в стойле наготове. Получив приказ Алжбеты, конюх должен был оседлать коня. Но, ошеломленный событиями в замке, он забыл о седле. Андрей Дрозд не сводил глаз со скакуна, который то и дело бил копытами и ржал.

Досыта насладившись красотой прославленного коня, он обратился к графине:

— Великая честь для меня, госпожа, что встречаешь под звон колоколов. После такого почетного звона — сама понимаешь — не могу я идти по Чахтицам пешком, будто простой смертный. Одолжи своего коня!

И с дышлом в руке направился прямо к Вихрю. Толпа почтительно расступалась перед ним. Конюх стоял возле скакуна, точно столб. Андрей Дрозд ловко вскочил на коня. Вихрь поначалу упирался, дергался, словно бы желая сбросить непривычного седока, но тут же почувствовал крепкую руку. Через мгновение он уже летел стремглав со двора.

Никто не осмелился помешать бегству, одна Алжбета Батори с криком бросилась вдогонку за своим конем, но тщетно. Андрей Дрозд уже скакал по улице.

Разъяренная неудачей, униженная разбойником, потерявшая Вихря, чахтицкая госпожа схватилась за сердце, зашаталась и рухнула наземь. Служанки подскочили к ней, подняли, усадили в кресло.

Пока они приводили ее в чувство холодными примочками, Андрей Дрозд мчался из замка. Перед приходом он увидел Яна Поницена, выбежавшего на улицу, чтобы узнать причину набата. Когда священник узнал на Вихре разбойника, догадка осенила его — он нахмурился. Дрозд уважительно сорвал с головы шляпу, церковнослужитель молча ответил поклоном.

Долго стоял перед приходом Ян Поницен, глядя вслед беглецу. Смотрели ему вслед и жители Чахтиц, взволнованно толпясь на улицах. Люди гадали, что происходит, коль разбойники не прячутся по лесам, а осмеливаются проникать в замок.

Андрея Дрозда все знали, он всюду был свой. Но теперь, когда он проскакал на любимом коне графини, он показался каким-то далеким и чужим. Он выглядел непомерно могучим, огромным, словно высоко вознесся над ними, чуть ли не сделался господином, и теперь даже в замке трепещут перед ним.

Вскоре за Андреем Дроздом помчалась ватага преследователей.

Любовь, способная на все
Павел Ледерер проснулся поздним утром с тяжелой головой. Трактирщица, принесшая завтрак, узнала его лишь сейчас. Ночью, при свете свечи, когда он едва выговорил, что нуждается в ночлеге, она приняла его за чужестранца.

— Так это ты, Павел! — обрадовалась она. Еще учеником он полюбился ей: не раз она выказывала ему знаки привязанности, которыми бездетные женщины обычно награждают чужих детей.

Павел Ледерер натужно улыбнулся — сердце его после перенесенного удара не способно было даже радоваться встрече.

— Ты уже все знаешь? — спросила она, тщетно пытаясь его развеселить.

— Знаю, — сумрачно ответил он.

Трактирщица сочувственно поглядела на него и немного погодя сказала:

— Господь уже покарал ее за измену…

Эти слова встревожили его, но он не стал задавать вопросов. Молча вышел на улицу, не заглянув даже в конюшню — проверить, накормил ли батрак его лошадь. Он бродил по знакомым местам. Шумела ярмарка, улицы кишели приезжими. Никто не замечал Павла. А если кто, словно узнав, и обводил его изумленным взглядом, то в следующее мгновение, натолкнувшись на взгляд — отчужденный, равнодушный, — проходил мимо, уверенный, что случайное сходство обмануло его.

Одну только улицу он огибал стороной. И все же в конце концов свернул и в нее. Двигался неуверенно, словно подгоняемый неодолимой силой.

Вот этот дом. Много лет тому назад сюда привел его отец и отдал на попечение мастеру Репашу — пусть сделает из него человека. Здесь ему улыбнулось счастье, здесь в сердце родилась нежданная любовь, отсюда он ушел в мир, чтобы, вооружившись опытом и знаниями, держать в чести свое ремесло. Вот оно, это странное, темное, круглое пятно на стене, у ворот! Это след от деревянных цеховских часов, что показывали день и час, когда уважаемые цеховые мастера должны были являться на сход. Куда же подевались часы? Может, они теперь дом украшают?

Окно открыто, розмарин в нем зеленеет как и прежде. Тот же розмарин, только теперь он толще, выше. Что, если сорвать веточку на память, да заглянуть в горницу?..

Только он подошел к окну, как вздрогнул, точно вор, застигнутый врасплох.

— Павел! — донесся из окна пронзительный крик, и в нем показалось потрясенное лицо Барборы.

Сперва он замер, потом его охватило великое желание пуститься наутек и уж никогда больше не видеть этого лица, не слышать этого голоса… Но тут настежь распахнулись двери, и Барбора выбежала на улицу. Она бросилась к нему на шею, обнимала его, целовала со слезами на глазах и горестно приговаривала:

— Павел, милый, ты все же вернулся!..

Неожиданная ласка смутила его. Молнией пронзило его чувство ожившего счастья. Он обнял любимую и щедро ответил на ее поцелуи. Но сладостное опьянение продолжалось недолго. Беспощадная действительность сразу отрезвила его.

— Слишком поздно я вернулся, — тяжко вздохнул он и нежно, но решительно вырвался из ее объятий. — Прощай! — сказал он глухо и собрался было уйти.

Но Барбора Репашова схватила его за руку. Она потащила его во двор, потом в горницу. Он сопротивлялся, но тщетно.

В доме они были одни.

Он молча глядел перед собой. Печаль сжимала сердце чуть ли не до слез. Словно губительную лаву, хотел он выплеснуть на неверную возлюбленную тысячи упреков, скопившихся в бессонные ночи у него на душе, но в ее печальных, наполненных слезами глазах и дрожащем голосе сквозило такое горе, что слова укоризны поневоле сменились словами утешения.

— Я думал, что ты счастливее меня!

— Я несчастна, я никогда не была счастливой! Но теперь буду, потому что ты вернулся. Я люблю тебя, и ты должен меня любить.

— Но ты клялась в верности и любви другому.

— Притворялась, а на самом деле любила только тебя.

— Почему же ты тогда вышла замуж за Мартина Шубу?

Она упала перед ним на колени. Обняла дрожащими руками и заговорила со слезами на глазах:

— Ты не знаешь его, не знаешь, что это за злой и подлый человек. Как только ты ушел, он стал подольщаться ко мне, пытался купить меня красивыми словами, всякими посулами. Потом угрожать стал. Обещал дом поджечь, а меня отдать в служанки чахтицкой госпоже. Я не поддалась его угрозам. На какое-то время он отстал, а потом вдруг опять является и показывает острый кинжал. «Видишь, как блестит. Только не всегда он останется таким. Не пойдешь за меня — подожду, пока вернется Павел, и кинжал обагрится его кровью!..» Вот я и пошла за него. А то бы убил тебя из-за угла… А теперь ты вернулся, и я буду твоей!

— Любовь принесет тебе одни страдания. Мужа ты не можешь и не смеешь бросить.

— Нет, я брошу его, — решительно заявила она. — На край света уйду за тобой. Сил не хватит умирать от тоски по тебе и жить рядом с мужем, которого ненавижу. Куда угодно пойду за тобой, и везде буду довольна и счастлива.

— Не бывать этому! — воскликнул Павел. Строгое воспитание и добрые наставления мастера были сильнее любви. — Нет, никогда не возжелаю я жены ближнего или чего-то, что принадлежит ему. Для меня ты мертва, ты должна забыть… Наши пути разошлись навсегда…

Он вырвался из ее судорожных объятий и зашагал прочь.

— Павел, не бросай меня, — взмолилась молодая женщина. — Жизнь без тебя не имеет смысла. Только о тебе я думала, только тебя ждала, ждала, как избавителя от всех мук и страданий. Наконец ты здесь, и для меня взошло солнце. Нет, ты никуда не уйдешь! Не хочешь чужую жену — подожди одну ночь, и я стану вдовой…

Павел Ледерер замер на пороге. Лицо Барборы изменилось неузнаваемо — слезы исчезли, нежные черты посуровели, в них отражалась неумолимая решительность женщины, готовой бороться за свое счастье и благополучие.

— Барбора, ты что, ты могла бы…

— Да, я бы смогла…

Опомнившись от потрясения, он твердо проговорил:

— Дочь почтенного мастера Репаша не смеет даже в помыслах обагрить руки кровью ближнего. Барбора, дьявол искушает тебя и отравляет твою душу. Мы должны разойтись, иного выхода нет. Терпи, как терплю и буду терпеть я, но с поднятой головой и чистой душой. Я покидаю тебя не во гневе, а жалеючи, я несчастен, потому что у тебя нет счастья…

— Павел! — умоляюще кричала она. — Я иду с тобой!

Но дверь за ним уже захлопнулась, и его быстрые шаги по узкой улочке стали вскоре стихать вдали…

Вдова Репаша, вернувшись с рынка, нашла дочь в слезах. После долгих расспросов, Барбора наконец ответила:

— Он вернулся и снова ушел…

А после минутного молчания добавила решительно:

— Но я все равно пойду за ним!

Встреча на опушке леса
Далеко за Чахтицами, когда Вихрь был уже весь в пене и из-за деревьев выглянули башни врбовского храма, Андрей Дрозд придержал коня и огляделся. Далеко вокруг — ни единой живой души, разве что кое-где надсаживался одинокий пахарь, целиком погруженный в работу Преследователи потеряли след: сразу же за Чахтицами Андрей свернул с дороги и поскакал через поля, луга и пастбища. Окольным путем он попал на противоположную сторону Нового Места. Гайдуки видели, как разбойник несется через поля, но встречаться с ним у них не было никакого желания.

Пока скакун спешил вольным аллюром, Дрозд утирал вспотевший лоб. Атаман улыбался, представляя себе удивление товарищей, когда он прискачет на знаменитом коне чахтицкой госпожи и расскажет обо всем пережитом. Он начал весело насвистывать, но тут же умолк.

Из-за поворота дороги, петлявшей по лесу, нежданно-негаданно появилась девушка на коне.

Он изумленно остановился, девушка тоже. На безлюдной дороге эта встреча была уж совсем неожиданной.

Но Андрей Дрозд тут же опомнился и тронул коня.

А девушка продолжала стоять, с удивлением разглядывая незнакомого всадника на знакомом коне.

Вихря она сразу узнала.

Дрозд припомнил, что он нередко видел в Чахтицах это стройное милое создание в врбовском уборе и в красных сапожках. Он знал и имя ее, но поскольку о женщинах меньше всего задумывался, оно стерлось в памяти.

Но его остановил раздраженный голос:

— С добрым утром, почтенный господин!

Андрей Дрозд не только остановился, но повернул коня в сторону девушки и засмотрелся на нее. Она также повернула своего бегуна и гневно уставилась на Дрозда. Сперва он не знал, чем вызвано ее недовольство, но потом понял.

— Так ли ведет себя всадник, встречая на пустой дороге одинокую всадницу, даму? Ни шляпу не снимет, ни доброго утра не пожелает? — крикнула девушка и в гневе дернула ногой в стремени. Будто капризно топнула о землю.

Выражение удивления исчезло с лица великана, он рассмеялся звонким, добродушным смехом.

— Скажите пожалуйста! От горшка два вершка, а уж из себя изображает даму! У нас такие дамы еще в песочек играют, за мамкину юбку держатся и не осмеливаются верхом на лошади скакать за околицу.

Смех и слова всадника кровно обидели девушку. Щеки у нее заалели огнем румянца, она раздраженно кинула:

— Грубиян, нахал неотесанный!

Однако хорошее настроение не покидало Дрозда. Девушка явно была ему по вкусу. Сколько жизни в этом хрупком создании, как она мило сердится, каким гневом горят ее глаза! И на лошади сидит, словно приросла к ней.

Он приблизился к девушке. Остановился, когда кони оказались совсем рядом.

— Тише, моя девочка, не то дяденька может рассердиться! — пригрозил он ей пальцем.

Поведение всадника возмутило гордую девушку. Она охотно бы бросилась на него, точно дикая кошка, запустила бы в чуб пальцы и своими розовыми коготочками расцарапала бы ему круглую, как полная луна, физиономию, да и насмешливые глаза в придачу.

Но приходилось давать выход гневу только в словах:

— Если бы твоя внешность не выдавала дворянина и не сидел бы ты на прекрасном коне чахтицкой госпожи, я сказала бы, что ты обыкновенный разбойник, а то еще кто-нибудь и похуже. Ты дворянин только по одежде, а повадки — мужицкие. Нет, не стоишь ты того, чтобы Вихрь носил тебя!

Андрей снова рассмеялся, да так, что по лесу прокатилось эхо Нагнувшись к разгневанной девушке, он поднял ее из седла. Чем испуганней она на него смотрела, тем неуемнее становилась его веселость.

Он держал напуганную девушку, сжимая ее плечи, словно букет цветов.

— Ну ты, малышка, этак можешь изобидеть человека. Я — и дворянин! Да где там: не дворянин я и никогда им не буду. Останусь тем, кем я есть, какой бы наряд на себя ни напялил!

Злость девушки уступила место страху.

Да это же ужасный человек! Прочь от него, поскорей прочь!

Она отчаянно забилась в его руках.

Андрей пожалел перепуганную красавицу и снова опустил ее на седло. При этом он посерьезнел и умолк. Таким молчаливым и серьезным он показался девушке еще грознее.

— Кто вы? — робко спросила она, увидев, что он собирается отъехать. Она уже не осмеливалась говорить ему «ты».

Лицо у Дрозда вновь прояснилось.

— Если скажу тебе, кто я, боюсь, совсем заробеешь, а матушка твоя далеко. Но раз уж ты такая любопытная, скажу, что я ничуть не хуже разбойника, потому как не могу быть хуже того, кем я стал. То бишь я и есть разбойник!

— Разбойник? — повторила девушка и недоверчиво уставилась на него.

— Именно так: разбойник, и честное мое имя — Андрей Дрозд. — Силач гордо выпрямился в седле.

Она была так потрясена, что не смогла произнести ни слова. Она боялась, что разбойника покинет веселое настроение и он станет мстить ей за прежние наскоки. И зачем только она так на него напустилась? Отчего не ускакала прочь, как можно дальше и как можно быстрей?

— А ты кто? — спросил он, все еще улыбаясь. — Ты собиралась учить меня хорошим манерам, а теперь поменяемся местами. Разве не положено назвать свое имя тому, кто тебе представился?

— Я Эржика Приборская из Врбового, — покорно ответила она. Она уже не осмеливалась сердить его ни малейшей дерзостью.

— Дочь Беньямина Приборского?

— Да.

— Того самого крепостного, что пробился в дворянское сословие, а теперь копит богатство?

— Именно, — подтвердила Эржика Приборская.

— Его-то я знаю! — нахмурил лоб Андрей Дрозд.

Беньямин Приборский когда-то работал на барских полях в Чахтицах с его покойным отцом, который не раз о нем рассказывал. С тех пор как у него родилась дочка, его сопровождало загадочное счастье. Незабвенный граф Надашди, сказывали, согласился, по просьбе госпожи, возвести его из крепостных в дворянское сословие. Потом он переселился в Врбовое. Одни говорили, что Беньямин на поле брани набрел на какой-то тайный клад, другие — что чахтицкая графиня осыпает его милостями. Он поставил дворянский дом, прикупил к нему изрядно земли и теперь добавляет участок за участком. Только в декабре отхватил луг за тысячу золотых. Откуда у него эти деньги? Теперь уж перестали говорить, что Приборский нашел клад — такая удача выпадает раз в жизни, — скорее всего он — любовник чахтицкой госпожи. А почему бы и нет? Могла же она прилюдно, без всякого стыда обниматься с простым батраком Железоглавым Иштоком с Нижней земли, который так же неожиданно исчез, как и появился. Отчего же не мог ей приглянуться такой высокий, статный муж, как Беньямин Приборский? Скорее всего, так оно и есть. Ведь Приборских принимают в замке и привечают, словно каких графов, да и чахтицкая госпожа нет-нет да и почтит их своим посещением. В этих отношениях есть что-то таинственное, необъяснимое.

— Твой отец был когда-то простым человеком, — глухо отозвался после минутного молчания Андрей Дрозд, — а вот с тех пор, как заделался господином, стал хуже собаки. Подлый он живодер, как и вся господская свора.

— Мой отец и теперь порядочный человек! — взорвалась девушка, оскорбленная словами великана.

— Оставим твоего отца в покое, — махнув рукой, сказал Дрозд и снова повеселел. — Передай ему от меня поклон, скажи, пусть никогда не выходит из дому с пустыми карманами, потому как я не прочь с ним разочек повстречаться.

— Вы что, и моего отца ограбить собираетесь, а то и избить, как поступаете с господами? — ужаснулась она. — Нет, ни за что не поверю.

— Ха! Девушка милая, только что ты говорила, что я хуже всякого разбойника, а теперь норовишь сделать из меня кроткого ягненка! Господин он и есть господин, все они для нас одним миром мазаны.

Она слушала его, страх ее все нарастал, даже слезы на глаза навернулись.

— И ты тоже теперь из господ. Я-то хотел объехать тебя — женщин мы не трогаем. Только одну хотелось бы встретить на безлюдной дороге, ты скажи это ей, скажи чахтицкой госпоже. А вот с тобой что мне делать, коли не я на тебя напал, а ты — на меня?

Он с улыбкой наблюдал ее смущение и страх.

— Но чтобы неповадно тебе было обижать разбойников, в наказание пойдешь домой пешком. Твоя ладная лошадка сгодится нам. Один из наших ребят свалился с дерева, хромает, так мы хотя бы вознаградим его.

Она и глазом не успела моргнуть, как он легонько, словно перышко, поднял ее с седла и опустил на землю. Потом потянул за собой коня и сделал вид, что хочет отъехать.

С Эржики Приборской сошла вся гордость. Она расплакалась, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

А силач растерянно смотрел на плачущую девушку. Он уже сожалел, что так огорчил это милое создание. Разве мог он забрать у нее коня?

Он поворотил вороного, соскочил с седла. Растерянно встал рядом с ней — с какой радостью погладил бы ее по голове, утешил бы: «Не плачь, девочка, вот твоя лошадка, бери ее!»

Но он был не приучен таким образом выражать свои чувства.

— Такая дама — и разревелась! — сказал он с деланной строгостью, потом взял ее за плечи и посадил на седло.

— А теперь скачи, покуда я не передумал!

Но девушка не сдвинулась с места. Она так отчаянно плакала, что казалось, ничто не может ее утешить.

Растерянность Дрозда возрастала. Смущало его то, что девушка не хватает уздечку и не пускается вскачь подальше от него, счастливая, что так легко отделалась. Нет ничего хуже, чем иметь дело с плачущими женщинами!

Он собрался было податься прочь, да что-то мешало ему. Бросить эту жалкую, несчастную девушку на пустынной дороге! Вспомнилось, как он дома успокаивал плачущего братишку: сунет ему что-нибудь, что было под рукой, пусть самую безделицу. Не перестанет — еще что-то добавит, и так далее. Может, и с этой девушкой так попробовать? Но что, черт возьми, он может ей предложить? В карманах пусто, вокруг — хоть шаром покати.

Вдруг осенило:

— Возьми моего коня!

Девушка — словно он волшебной палочкой коснулся ее — сразу ожила, выровнялась в седле, глаза заискрились.

— Своего коня отдаешь? — Вспыхнув от внезапной радости, она снова обратилась к нему на «ты». Ее расширенные глаза выражали нескрываемые удивление и восторг.

— Сказал же: бери его.

И он сунул ей в руки уздечку Вихря, повернулся и твердым шагом пошел прочь.

Эржика Приборская никак не могла прийти в себя. Если бы не сжимала в ладони уздечку Вихря, то ни за что не поверила бы, что все это въявь. То-то обрадуется тетя, когда она приведет ей обожаемого чудо-коня!

Но что же это за разбойник? Не только не ограбил ее, но еще и позволил себя обобрать! Сам высоченный, что гора, а лицо у него улыбчивое, незлое. А как нежно он дотрагивался до нее! Никакой неловкости она не почувствовала, все равно что отец или мать погладили. И как он жалел ее, когда она заплакала! Конечно, не так жалел, чтобы это можно было словами выразить, она просто сердцем это чувствовала. И коня преподнес ей, Вихря, хотя Бог весть каким образом заполучил его. Странный человек. Пошел себе пешком, ведь прекрасно знает, что пешего гайдуки легче настигнут. С десятком преследователей он наверняка справится. А вдруг с двадцатью повстречается, как она — по другую сторону леса? А то, глядишь, их и побольше нагрянет. Нет, не может она принять коня, хотя чахтицкая госпожа, ясное дело, была бы несказанно рада. Пока в голове у нее мелькали подобные мысли, Андрей Дрозд скрылся за деревьями.

— Не надо мне твоего коня! — крикнула она ему вслед.

Но ответа не дождалась. Из притихшего леса доносились до ее слуха лишь звуки шагов удалявшегося человека…

И она еще раз во всю мощь крикнула:

— Осторожно, на той стороне гайдуки!

И тут же осознав, что упредила разбойника об опасности, густо залилась румянцем.

Почему она предостерегла разбойника, почему не желает ему гибели? Ведь еще до сих пор все в ней восстает при мысли о нанесенных ей оскорблениях…

3. Перед зеркалом

Наедине с собой
Когда после побега Андрея Дрозда графиню привели в чувство, она увидела над собой фиолетовый небосвод балдахина и озабоченные лица Доры, Анны и Илоны, прибежавших во двор, как только на колокольне их сменил старый звонарь.

Во всем теле Алжбета Батори ощущала страшную тяжесть, но все же вскочила с кресла.

Слуги были все в сборе. Они еще не осмеливались обсуждать последние события и напряженно ждали, что предпримет графиня.

— Пусть каждый, кто в силах бежать, спешит на поиски коня! Того, кто приведет Вихря, ждет награда, какая ему и не снилась! — выговорила она скорей просительно, чем повелительно.

Фицко стоял, прислонясь спиной к дереву. Стоял один, покинутый всеми, никто не обращал на него внимания. Минутами, когда боль в конечностях становилась нестерпимой, на лице его появлялась злобная гримаса. Он скрипел зубами и проклинал весь свет за то, что не в силах сделать ни единого шага именно теперь, когда мог бы так легко снискать расположение госпожи и при этом сказочно заработать. Он опасался, что Алжбета Батори заметит его жалкое состояние и снова над ним взовьется ее смех, словно удар кнута. Но она не обратила на него никакого внимания и сразу же вернулась в свои покои.

Дора, Анна и Илона смотрели вслед госпоже с выражением радости, которую не могли скрыть даже глубокие морщины на лицах. Казалось, госпожа еле держится на ногах и смотрит куда-то вдаль, в неведомые миры.

Три самые преданные служанки знали, что их время снова настанет. Скоро придется утешать хозяйку замка советами, за хорошее вознаграждение нашептывать ей, каким путем разрядить накопленный гнев. Илона Йо недавно выдала дочь замуж. Госпожа подарила в приданое пятьдесят золотых и четырнадцать юбок. У Анны Дарабул нет дочери, но звон денег ей также мил, а там, в тайнике за домом садовника, она уже давно не закапывала ни одного динария… Именно ей должно перепасть большое вознаграждение — ведь Илона Йо не раз похвалялась приданым дочери, чтобы Анна знала, кто теперь в глазах графини наиглавнейшая. Да и Дора Сентеш не гнушается звонкими монетами.

Толпа на дворе молча смотрела вслед госпоже, скрывшейся за дверью замка. Потом люди разошлись, на дворе остались только крестьяне, работавшие в замке, да челядь. Несколько девушек, пользуясь случаем, собрались было бежать, но Дора, Анна и Илона следили за каждым их движением зорче стервятников.

Графиня прошла прямо в спальню на втором ярусе. Это был самый тихий уголок замка. Хотя два окна выходили на улицу, внутрь не проникал ни малейший звук. Сквозь вечно закрытые ставни и тяжелые бархатные портьеры грохот самой звонкой телеги просачивался сюда в виде тихого отдаленного шума. Стены были увешаны прекрасными настенными коврами. И пол также покрывали дорогие, усеянные цветами ковры.

На столе не угасал язычок серебряной лампы, наполненной пахучим маслом. В спальне царил приятный полумрак и пахло благовониями. Алжбета Батори проводила в тщательно защищенной от дневного света комнате долгие часы. Никто не знал, чем она там занимается, только слуги шепотом говорили, что она якобы сидит нагая перед зеркалом.

После подобных часов вся челядь бывала на ногах. Вокруг хозяйки суетились служанки и портнихи. Одна причесывала, другая натирала волосы пахучей водой, третья вплетала в них нитки жемчуга или золота. За самой невинной промашкой следовало жестокое наказание.

Один приказ сменял другой, и после нескольких часов лихорадочной суматохи служанки вконец выбивались из сил: бегая из комнаты в комнату, они приносили и уносили нужные госпоже вещи, при виде которых она, однако, отворачивалась. В дикой спешке они одевали графиню и тотчас же раздевали, примеряя десятки платьев.

Девушки немели от страха, боясь что-то перепутать, допустить малейшую оплошку. Руки у них тряслись, и неудивительно, что, причесывая госпожу, иной раз дергали волосинку, не то роняли ленту, заколку, булавку или что-нибудь подобное. Наказание обрушивалось на них незамедлительно. Случалось, госпожа всаживала горничной булавку под ногти, а когда та, теряя от боли и вида брызжущей крови сознание, вытаскивала ее, следовало новое наказание за строптивость. Раздетую догола девушку старые служанки вместе с госпожой опрокидывали на пол и стегали прутьями по пяткам, пока она не впадала в беспамятство. Другим жертвам разрезали кожу между пальцами или всаживали иголки в молодые груди. По замку разносились крики страданий и ужаса.

И под конец, когда госпожу уже наряжали, точно юную девицу, Анна, Илона и Дора оттаскивали по ее выбору отчаянно сопротивлявшихся девушек в подземелья замка. И на следующий день служанки не могли доискаться двух-трех своих подружек.

Особую жестокость при этом проявляла Дора, которую несколько лет назад нашла Илона и устроила на работу в замок.

Словно сам дьявол вселился в эту могучую, мужского склада бабищу. Она так изощренно истязает жертву, в способах наказания столь изобретательна, что Анна и Илона взирают на нее с ужасом и завистью, а графиня — с восторгом. Она относится к ней все более и более приязненно, как к равной себе.

Никто не знал, что происходит в подземельях. Илона, Анна, Дора и Фицко ни словом о том не заикались не только потому, что это им было строго заказано, но и по личным причинам. И все же страшные слухи ширились, и девушки держались от замка подальше…

Алжбета Батори тщательно закрыла за собой дверь спальни, повернула в замке ключ, потом подошла к высокой кровати. На четырех медных столбах над ней возвышался, играя многоцветьем, расшитый балдахин. Она взошла на ступеньку, отодвинула мягкие боковые занавеси пурпурного бархата и, упав в пуховые перины, целиком в них погрузилась. Тихая спальня огласилась судорожным, безутешным плачем.

Были ли это стенания господской гордости, так неслыханно униженной разбойником? Плач ли женщины, у которой отобрали самое любимое существо? Или, возможно, отчаянная скорбь по всей прожитой жизни?

Когда же она спустя изрядное время встала с кровати и прошлась по ковру, ей казалось, что цветы на нем оживают под ее ногами и горько стонут в какой-то таинственной печали…

Алжбета схватилась за голову — казалось, рой мыслей разорвет ее на части. Подошла к окну. Не собралась ли она отворить его, распахнуть ставни, дабы в комнату прорвались лучи ясного солнца и одолели сумрак? Нет, нет…

Там у окна, в огромном венецианском зеркале, впитавшем в себя полумрак комнаты, графиня увидела себя во весь рост…

Она пристально всмотрелась, подошла к зеркалу еще ближе, словно спрашивая, кто, собственно, в нем отражен.

Хозяйка Чахтиц опустилась на высокую, туго набитую подушку и пристально осмотрела свое отражение на блестящей поверхности. Она увидела овальное лицо с мягкими чертами, бледное, холодное, как мрамор. На этом белом овале броско алели нежно очерченные губы. Большие темные глаза, обрамленные синими кругами, казались еще темнее. Волосы, черные что вороное крыло, расплелись и буйным потоком спадали по плечам и спине. Она смотрела в свои лихорадочно блестевшие глаза, прижав лицо к зеркалу так, что оно запотело от дыхания.

Кровь бросилась в лицо, бледное лицо вспыхнуло! Еще несколько морщин прибавились вокруг глаз и губ!

Еще недавно она могла их сосчитать…

А сегодня они змеятся вдоль и поперек, и их бессчетное множество — где коряво стягивая кожу, где нежной дугой углубляя бороздку от ноздрей к уголкам рта. И на лбу годы крест-накрест прокладывают свои следы. Высокий лоб словно сузился, и все лицо неузнаваемо морщится. А там, в темных волнах буйных волос, насмешливо серебрятся белые нити, словно чья-то злобная, невидимая рука с неодолимой настойчивостью вплетает их. Алжбета Батори нетерпеливо вырывает волосок за волоском, но с каждым мгновением их становится все больше. В руке у нее уже целый клубок этого серебра, и все равно там-сям белеют новые нити…

Внезапно из ее возбужденно вздымавшейся груди вырвался крик, будто графиня увидела призрак. Рядом с ее лицом возникло другое — изъеденное прыщами и оспинами, безжалостно обезображенное старостью. И уста призрака извергли чудовищное пророчество:

— Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!

Графиня и в самом деле видела это грозное лицо, видела его только вчера.

Хозяйка Чахтиц возвращалась на Вихре из Бецкова. Она уже скакала через Вишневое, когда перед нею словно из-под земли выросла старая Цвенгрошиха, сгорбленная высохшая нищенка с рябым лицом, опиравшаяся на суковатую, кривую палку, и ее губы прошепелявили учтивое приветствие:

— Дай Господь Бог тебе доброго дня, милостивая госпожа!

Пораженная неожиданным приветствием, графиня придержала скакуна. Почему-то ей показалось, что отвратительное лицо старухи ухмыляется. И она погнала коня на нее. Вихрь сперва заартачился, но, пришпоренный, все же послушался.

— Прочь с дороги, мерзкая ведьма! — крикнула хозяйка замка.

Она услышала всплеск: нищенка упала в канаву, полную воды после недавнего дождя. И тут же всадница ускакала прочь. Но нестерпимый для ее слуха голос настиг ее:

— Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!

Оглянувшись, она успела увидеть, как нищенка, мокрая с ног до головы, выбирается из канавы и с красным от гнева лицом грозит ей суковатой палкой. Это лицо въелось ей в память. Ночью она просыпалась несколько раз и видела ее перед собой, видит она ее и сейчас и слышит этот пророческий голос из беззубого рта: «Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!»

Ужас ее усиливался: из зеркала на нее смотрели два лица и с каждой минутой они все более походили друг на друга. Графиня закрыла лицо руками. Затем, словно задыхаясь, быстро расстегнула на стройной шее застежку кружевного воротника и обнажила грудь.

И с облегчением вздохнула. Признаки глубокого потрясения, отраженного расстроенными нервами в зеркале, рассеялись как дым. Женщина ладонью отерла лоб, словно после тяжелого сновидения.

Она внимательно осмотрела свои груди. Белые, как и ее лицо, еще минуту назад строптиво натягивавшие корсаж, они теперь устало повисли, словно увядшие розы.

При виде своих расширенных, черных глаз и увядавшей груди графиня ясно осознала, что стареет, но вместе с этой мыслью, как и всегда, когда она обнаруживала на своем теле отпечатки годов, в ней просыпалось сопротивление. Неприятие извечных законов природы, неизменного круговорота человеческой жизни. Каждая жилка восставала в ней против старости. Чтобы не поддаваться ей, Алжбета каждый день купалась в отваре чудодейственных трав, трепетным шепотом проговаривая на загадочном языке колдовские заклинания. Она не понимала смысла слов, но их звучание и таинственная музыка сладостно возбуждали ее. Каждый год в мае она бродила изо дня в день в высокой траве, переливавшейся росою, и нагая каталась по ней. Твердо веря в магическую силу майской росы, она с величайшим наслаждением охлаждала свое распаленное тело на травянистом ковре.

Но все напрасно.

Не оправдали себя даже уборы миявских красавиц, которые привозит ей Майорова. Напротив, талия полнеет и уже почти совсем сравнялась с бедрами. Неумолимо растущие слои жира скрывают четкие формы тела, и юношеский розовый оттенок кожи тускнеет.

Не стариться, все, что угодно, только не это! Теперь она полна решимости бороться против старости единственно действенным средством, о котором столько понарассказали Майорова и служанки, о котором она читала во всевозможных книжках.

Кровь! Человеческая кровь! Когда она представляет себе эту загадочную красную жидкость, одуряющий туман застилает мозг, в теле словно открываются тысячи и тысячи маленьких уст, алчущих таинственного сока.

Кровь девственниц!

Легенда времен Ноя гласит, что кочевники, разбивая шатры под открытым небом, окропляли их каплями девственной крови, дабы обезопасить себя от всяческих бед. Дикие звери, повествует легенда, обходили окропленные шатры, вихри не зорили их, молнии не опаляли.

Когда шестидесятидевятилетний папа Сикст V[26] умирал от старческой немощи, чем мудрейшие и ученейшие лекари решили продлить ему жизнь? Кровавыми ваннами. А сатанинская Лукреция Борджа[27] разве не сохранила свежесть тела благодаря тем же кровавым ваннам?

Почему бы и ей не воспользоваться всесилием крови, почему бы не освободить ее из темницы жил — пусть чудо сотворится? Причина одна: человеческую жизнь оберегает Божий и людской закон. За погубленную человеческую жизнь и пролитую кровь церковь грозит печным проклятием, а светский закон — позорной смертью.

Алжбета Батори посмеялась над самой собой, над своей трусостью. Да, она боялась людской кары и еще пуще — вечного проклятия. Только потому она еще колебалась.

Отойдя от зеркала, она стала прохаживаться по комнате, явно успокоенная, но погруженная в свои мысли.

Из задумчивости вывел ее взволнованный стук в дверь.

Она передернулась и вспыхнула от гнева, что кто-то дерзнул нарушить ее уединение. Злобно спросила.

— Кто там?

За дверью раздался юный девичий голос:

— Я, Эржика Приборская.

И тут же раздался звонкий смех — он звучал убедительней, чем само имя стучавшей.

Холодное лицо Алжбеты Батори смягчилось.

— Эржика, родненькая! — воскликнула она нежно. — Сию минуту отопру тебе.

Тайна Алжбеты Батори
Она быстро поправила прическу, еще раз взглянула в зеркало, не осталось ли на лице следов слез, потом подошла к двери и отперла ее.

Эржика Приборская вошла в спальню — глаза ее светились, щеки пылали. Казалось, она внесла с собой в этот полуреальный мир солнце и весну Серебряные светильники веселей замерцали, зеркало прихотливо отбросило их свет на двух обнимавшихся женщин.

— Здравствуй, милая моя Эржика. Здравствуй! Вот уж не ждала! Ты доставила мне такую радость, что я почти готова забыть свою обиду Две недели, как ты не навещала меня, будто Чахтицы стоят на другом краю света!

И она снова нежно обняла девушку, целуя ее распаленные щеки, гладя буйные волосы, заплетенные в косы.

— Настоящая радость твоя еще впереди, дорогая тетушка. От гнева твоего и следа не останется, — оживленно затараторила Эржика.

— А чем же ты хочешь меня порадовать?

— Вихрем!

Эржику удивила разительная перемена в графине. Руки, которые ее только что обнимали и гладили, тотчас сжались в кулаки, глаза Алжбеты яростно засверкали.

— Что с Вихрем? — сурово спросила она, объятая гневом.

Эржика поняла, что не она причина этой злости, плутовато посмотрела на нее и сказала:

— Сейчас увидишь, тетушка. Пойдем!

И она повела ее во двор, где, окруженный кучкой любопытных, стоял Вихрь.

Алжбета Батори радостно вскрикнула, подбежала к коню, горячо обвила его шею и блаженно заплакала. Потом, словно обрадованный ребенок, обошла его вокруг, оглаживая, будто хотела убедиться, что с ним ничего не случилось. Наконец, вскочив на коня, стала вдоль и поперек пересекать простор широкого двора.

Люди испуганно отскакивали в сторону, бросались врассыпную и жались к стенам, к ограде. Волосы госпожи развевались, словно черная шелковая фата. Бледное ее лицо заливал румянец, и Эржика не переставала удивляться, видя, как с каждым мгновением молодеет прекрасная всадница. Вихрь был уже весь в пене, когда Алжбета Батори соскочила с седла, подошла, пошатываясь, к Эржике и повисла у нее на шее.

— Это ты привела его мне? — благодарно спросила она.

— Я, я, тетушка! — Девушка была счастлива, что так порадовала хозяйку замка.

Спустя минуту-другую они уже обе сидели в спальне.

— Как же тебе удалось заполучить Вихря? — полюбопытствовала чахтицкая госпожа.

Эржику вопрос смутил, хотя она и ждала его. Ей ведь и самой было не совсем понятно, как все получилось. Как объяснить, отчего Андрей Дрозд, который сперва забрал и ее собственного коня, вдруг сунул ей в руки уздечку Вихря?

— Как удалось? — переспросила она в замешательстве. — Я получила его в подарок.

— В подарок? От кого?

— От незнакомца.

Она чувствовала, как лицо у нее горит румянцем, и смущенно опустила глаза. И сама не могла понять, почему воспоминание об этом событии так странно волнует ее, почему ее уста отказываются произнести имя Андрея Дрозда.

— Ты определенно очаровала того незнакомца! — смеялась Алжбета Батори нежным, ласковым смехом, какой выпадало слышать лишь Эржике. — Как же все это произошло?

— Очень просто. — Эржику не покидало смущение, и она чувствовала, что все больше краснеет. — На опушке леса мне встретился всадник. Я узнала Вихря. На нем сидел какой-то огромный господин, которого я сроду не видела. Он вежливо поздоровался со мной и сошел с узкой тропы, уступая мне дорогу. Мы перекинулись двумя-тремя словами, и он подарил мне Вихря.

— Невероятно! Я еще никогда не слыхала, чтобы всадник подарил даме или кому-либо в лесу коня и отправился далее по своим делам пешком.

— Наверное, он увидел, что Вихрь мне ужасно понравился и, должно быть, подумал, что я давно мечтаю о нем..

Тут раздался тихий, по-прежнему сдавленный смех чахтицкой госпожи.

Смущение Эржики еще более возросло. Она прикрыла лицо ладонями и почувствовала неистребимое желание спрятаться от всего мира и от себя самой. Горло перехватило, горечь заполнила рот, слезы подступили к глазам.

— Ах ты, дитя несмышленое, — отозвалась чахтицкая госпожа и прижала ее к себе, — тебе и невдомек, какая с тобой история приключилась… Да знаешь ли ты, кто был этот твой господин? Обыкновенный разбойник, Андрей Дрозд, который на Вихре вырвался из когтей смерти.

Эржика не произнесла ни слова. Угрызения совести и стыд, что она лгала, сама не ведая зачем, еще больше усиливали необъяснимую печаль, долго сдерживаемые рыдания сотрясли ее.

Алжбета Батори не догадывалась, что происходит в душе девушки. Она смотрела на нее с удивлением, но улыбка не исчезала с ее лица.

— Понимаю, — сказала она, — ты горько обманута встретила видного рыцаря, а оказалось, что это обыкновенный разбойник. Хотя нужно признать вел он себя по-рыцарски. Странно, но сейчас я вспоминаю о нем без гнева, даже готова все простить ему, лишь бы он поступил ко мне на службу и стал бы моим гайдуком.

— Он ни за что на свете не станет гайдуком! — вырвалось у Эржики. Лицо ее, залитое слезами, осветилось странным воодушевлением, но прошла одна-две минуты, они заговорили о другом — и госпожа уже не вспоминала об Андрее Дрозде.

Через какое-то время Алжбета Батори приосанилась, встала, обняла Эржику и торжественно проговорила:

— Милое дитя, ты единственное создание на этом свете, которое я люблю. И все же я скрываю от тебя великую тайну. Долгие годы меня мучит искушение открыться тебе. На днях я решилась.

Она не спеша подошла к шкафчику у зеркала и вынула из ящика шкатулку, а из нее — большую тяжелую книгу в кожаном переплете, с массивными золотыми застежками. Держала она ее двумя руками.

— Это Священное писание. Рукопись венгерского перевода. Творение Божьего страдника Иштвана Батори, представителя нашего рода, монаха павлинского ордена, которого католическая церковь в тысяча четыреста шестнадцатом году, вскоре после его кончины, возвела в сан блаженных и чтит его память двадцать седьмого февраля. Это драгоценная для нашего рода книга. Преклони передо мной колени и присягни на этой книге, что то, что я скажу тебе, ты не откроешь никогда, никому и ни при каких обстоятельствах.

Эржика присягала впервые в жизни, и потому слова эти произнесла трепетным голосом от ожидания великой тайны.

— Милая Эржика, — сказала Алжбета Батори, кладя книгу в шкафчик, — ты еще очень молода, твою чистую душу не изранили шипы жизни. Но у тебя чуткое сердце, ты можешь понять, посочувствовать другому человеку. Расскажу тебе о своих страданиях: ты имеешь на то право, ты должна все знать, дабы впоследствии не судить обо мне слишком строго.

Вся спальня утопала в тихом полумраке, испарения пахучих светильников густо насыщали воздух. Гнетущая атмосфера этой комнаты, которую Эржика только сейчас по-настоящему ощутила, навеяла на нее тоску. Так и хотелось открыть окно и впустить внутрь дневной свет. Но в спокойном голосе Алжбеты Батори, дрожавшем от глубокой печали, таилась какая-то гипнотическая сила, которая связывала ее, принуждала неподвижно сидеть и сосредоточенно слушать.

— Чтобы ты все хорошо поняла, расскажу тебе о себе, начиная с самого нежного возраста.

И она поведала девушке следующее:

Родители ее Дёрдь и Анна Батори — уроженцы Эчега[28],— находясь в блеске славы и богатства, решили соединить свой род с не менее знатным венгерским родом Надашди. Поэтому одну из своих дочерей, достигшую четырнадцатилетнего возраста, они обручили с Ференцем Надашди, сыном палатина[29] Тамаша Надашди. Так развеялась мечта тщеславной девушки о жизни при императорском дворе в Вене. Молоденькая Алжбета почитала верхом счастья находиться вблизи престола в окружении поклонников, среди самых знаменитых личностей страны.

Мать жениха, которую Алжбета увидела лишь в день обручения строгая матрона Уршула Канижаи, хотела, чтобы дни, отделяющие обручение от свадьбы, невеста провела у нее, в чахтицком замке. Девушка должна была привыкнуть к нравам семьи Надашди и сделаться невесткой под стать ее желаниям и вкусам.

Так и получилось.

Карета, в которую были запряжены четыре лучших коня Дёрдя Батори, доставила юную Алжбету в Чахтицы, и ее судьба была решена. В родительском доме она безудержно отдавалась своим прихотям, проводила дни в полной свободе. В Чахтицах каждое ее движение подвергалось строгому надзору.

Как же не похожа была жизнь в Эчеге и в Чахтицах! В то время как в родном дворце не умолкал шум беззаботных пиров и каждый вел себя сообразно своим неукротимым желаниям, в Чахтицах царили самые строгие нравы. Развлечения были редким событием, жизнь была ограничена жесткими правилами.

Алжбета Батори возненавидела Уршулу Канижаи с первого же дня. Будущая свекровь не спускала с нее глаз, по минутам распределяла ее рабочее время, указывала, какие выбрать наряды, предписывала, как улыбаться, и пытливым взором старалась проникнуть в ее мысли.

Девушке никак не удавалось освободиться от этого рабства.

Светлые минуты наступали лишь тогда, когда в замок приезжал Тамаш Надашди. Случалось это редко — война с турками, творившими всяческие злодеяния за Дунаем, другие важные обстоятельства редко позволяли владыке возвращаться к родному очагу. Но когда он приезжал, весь замок оживал, и его хозяйке уже недосуг было строго следить за суженой сына. Окрестные и дальние вельможи заполняли чахтицкий замок, одна забава сменяла другую, новые игры — прежние. Жизнь, которая по возвращении палатина бушевала в тихом замке, была словно отблеском шумной и пестрой жизни при императорском дворе и тем приносила Алжбете малую толику счастья.

Однако после этих дней непрестанного возбуждения и сладостно пьянящего оживления следовали дни нового рабства и невыразимой скуки.

— А разве нельзя было убежать или каким-то иным путем обрести свободу? — прервала Эржика рассказ чахтицкой госпожи.

— Нет. Тайные гонцы, которых я посылала домой с отчаянными письмами, написанными по ночам, когда весь замок спал спокойным сном, возвращались с повелением родителей — терпеть и ждать дня свадьбы, который принесет мне освобождение. Вот я и терпела и ждала, но тем временем сердце мое окаменело от дикого, постоянно подавляемого гнева, и злая мстительность овладела моим разумом. То было страстное желание отомстить за то, что меня лишили свободы и отняли мечту.

Лицо графини приобрело безжалостное и злое выражение. Но вскоре оно смягчилось при новом воспоминании.

— И все-таки однажды в моем монотонном чахтицком рабстве случилось событие, которое бросило тень на всю мою жизнь и повлияло на нее. Событие, о котором вспоминать буду до последнего вздоха.

Она замолчала и уставилась на мигающий свет лампы, словно сомневалась, не прервать ли повествование.

В объятиях незнакомца
После недолгого молчания чахтицкая госпожа продолжила рассказ, вверяя девушке тайну своей жизни.

Был прекрасный майский день, и Алжбета Батори без дозволения Уршулы Канижаи-Надашди выехала из Чахтиц. Она безжалостно пришпоривала коня и, опьяненная кратким мигом свободы, понукаемая горячей своей кровью, мчалась напрямик через поля, луга и рощи. Вдруг у подножья холмов пересек ей дорогу Ваг волнистой темно-зеленой лентой.

Пришлось спешиться и устало усесться на буйную траву. Она задумчиво смотрела на журчащие волны, на облака, прислушиваясь к веселому щебетанию птиц и тихому лесному гулу.

Из задумчивости вывел ее подозрительный шорох, словно кто-то близко косил траву. Обернувшись, она увидела, что вдалеке рядом с ее конем пасется другой, незнакомый, и тут же заметила молодого мужчину, недвижно стоявшего рядом и пристально смотревшего на нее.

Алжбета вскрикнула от неожиданности и смутного страха, пронизавшего ее. Округлив глаза, она глядела на мужчину, застывшего на месте, точно изваяние.

Незнакомец, который будто с неба упал на берег Вага, безудержно засмеялся, заметив ее девичий страх. Этот смех вызвал в девушке бурный отклик. Ее стало бросать то в жар, то в холод. Но в этой сумятице чувств самым определенным оставался страх, который возрастал по мере того, как мужчина приближался к ней.

— Прекрасная вилла, — проговорил он, — справа и слева — густой лес, броситься ты можешь только в мои объятия или в волны Вага!

Все произошло в считанные минуты. Охваченная ужасом, она выбрала волны Вага. И уж было собралась прыгнуть в реку, когда незнакомец, молниеносно подскочив, обвил ее своими руками.

Между ними завязалась упорная борьба.

Она пыталась всеми силами высвободиться из крепких объятий. Но спустя минуту руки у нее ослабели. Они боролись уже лежа в траве. Она пинала его, била и яростно царапала.

А он смеялся и говорил. Изысканным, рыцарским языком.

— От вас я и удары принимаю с наслаждением, избранница сердца моего!

— Я буду благодарен вам, если вы оросите острие кинжала моей кровью!

— Разрешите представиться: я тот, кто в бессонные ночи пробирается под окна чахтицкого замка и шепчет ваше имя: Алжбета, прекрасная Алжбета!

— Я люблю вас, люблю, и лишь лобзания ваших уст успокоят мои муки!

— Преследуемый заклятием любви, я, словно грабитель, месяцами подстерегаю вас. Наконец вы здесь, и я сжимаю вас в объятиях. Нет силы в мире, которая вырвала бы вас из этих объятий!

Слова его одурманивали ее и лишали сил больше, чем сами объятия, а его губы обжигали сильнее солнечных лучей.

Жгучее, неведомое наслаждение пожирало все ее тело. Сладкий дурман сковал ее, от его поцелуев она защищалась все более вяло, смирясь со своим поражением.

Он осилил ее. Она стала слабо сопротивлявшейся игрушкой его бурной страсти. Он долго держал ее в плену своих объятий, пока она не потеряла всякую способность к противодействию. А когда поздней, словно сладкая музыка, до нее донесся шепот «до свидания, до свидания» и глухой удалявшийся топот копыт, ей захотелось протянуть руку, упросить его не уходить, остаться с ней навсегда. Но, сморенная дивной усталостью, она не в силах была ни шевельнуться, ни заговорить.

Когда она очнулась от дурмана в полегшей, помятой траве, небо уже заалело сумерками, а потемневший лес огласился предвечерними песнями.

Охваченная невыразимой печалью, мучительными предчувствиями, она, словно безумная, вскочила на коня и поскакала бешеным галопом домой, в Чахтицы.

Несясь прямиком через рощи и объезжая стороной деревни и хутора, она дрожала от страха, не выскочит ли вдруг из зарослей ее незнакомец. На пустынных дорогах она напрягала зрение: не мчится ли навстречу в густеющем сумраке его огромная, словно отлитая из металла фигура, чтобы вновь заключить ее в объятия.

И она знала, что он мог бы сделать это, не встречая с ее стороны сопротивления. Живо представляя его, она уже не находила в нем ничего ужасного, отпугивающего. Более того, она поймала себя на том, что все сильней мечтает встретиться с ним снова…

Во дворе замка силы ее оставили. Она упала с коня — волосы ее были спутаны, платье разорвано. Ее на руках отнесли в спальню.

Несколько недель она бредила в горячке.

Доктора, фельдшеры, знахари, травники чередовались у ее постели. Испуганная Уршула Надашди послала гонца за матерью. Та немедленно примчалась, но дочь лишь изредка узнавала ее сквозь белый туман, в который была погружена.

А когда поправилась — ее словно подменили. Без малейшего сопротивления исполняла все желания Уршулы Канижаи, и та писала матери своей подопечной восторженные письма. От ее упрямства не осталось и следа. Вечно задумчивая, погруженная в себя, она напоминала сомнамбулу. Когда во время коротких пиршеств замок оглашался веселым шумом, который Алжбет некогда так любила, она пряталась в своей комнате и наблюдала за происходящим лишь Сквозь зарешеченное окно. Она, собственно, ждала одного: не мелькнет ли вдруг в толпе незнакомец, не засияет ли там его огненный взор. В лунные ночи она долго простаивала у окна, всматриваясь в таинственную глубину аллей. Она часто просыпалась, и тени деревьев, падавшие на стену, напоминали его силуэт. Во время прогулок она постоянно оглядывалась, искала его глазами. Месяц за месяцем проходили в постоянных мечтах, в надежде, что он вернется. Алжбета сразу же бросилась бы в его объятия. Близился срок свадьбы. И жених скоро должен был вернуться из Вены, где он учился.

Тогда Алжбета Батори упросила Уршулу отправить ее к родителям, дабы проститься с ними и с воспоминаниями детства и девичества. Госпожа Канижаи к тому времени успела привязаться к ней и потому с материнской заботой снарядила ее в путь. И Алжбета поехала домой в сопровождении одной из крепостных, чахтицких подданных. Тут и кроется тайна ее жизни, о которой знала лишь ее мать и еще два человека в Венгрии: чахтицкая подданная и ее муж. Ибо поехала она домой, чтобы родить… Анна Батори, услышав откровенную исповедь дочки, пришла в отчаяние. Она боялась огласки, разговоров, отмены обручения и прочих неприятных последствий. Но головы не потеряла. В полной тайне она отвезла дочь в один из самых отдаленных замков Батори в Семиградье[30], объявила, что дочь захворала заразной болезнью, и сама ухаживала за ней вместе с чахтицкой подданной и повивальной бабкой, причем обе поклялись никогда не выдавать, какого рода эта болезнь.

Алжбета разрешилась девочкой. Мать ее, богато вознаградив крепостную, отдала ей новорожденную на попечение, и та отнеслась к ней как к собственному ребенку. Алжбета просила, чтобы ей позволили хотя бы изредка издали видеть свое дитя, но мать настаивала, чтобы ребенок находился как можно дальше от дочери. Поэтому-то и задумала она переселить крепостную и ее мужа в Семиградье, и только настойчивые слезные мольбы дочери помешали этому. Богатое вознаграждение получила и повивальная бабка, которую Анна Батори распорядилась вывезти в румынские княжества и связала клятвой никогда уже в Венгрию не возвращаться.

Из семиградского поместья мать с дочерью отправились прямо на свадьбу в замок Надашди во Вранове, который был избран для торжеств. То был самый горький день в жизни Алжбеты.

В атмосфере радостного и праздничного настроения, царившей во Вранове, Алжбета двигалась словно в нереальном, фантастическом сне. Можно ли было представить, что она станет женой человека, которого лишь за минуту до этого впервые увидела и которого не любила!

И снова в толпе свадебных гостей она искала глазами его, незнакомца, отца своей дочери, единственного мужчину, которого любила. Даже стоя у аналоя, не переставала надеяться, что он вдруг появится и женится на ней.

Но чуда не произошло. Никто так и не спросил, угодно ли ей стать женой Ференца Надашди, впоследствии знаменитого воина, чьи заслуги перед родиной множились с каждым днем, но который так и не смог завоевать ее сердца. И ее душе сохранялся образ незнакомца, о котором она долго-долго мечтала, хотя уже давно потеряла надежду на встречу.

И все же однажды она увидала его. Случилось это вскоре по истечении первого года супружества, когда муж пригласил ее в Прешпорок на земский бал.

На подобных балах собирался цвет страны. И Алжбету не оставляла уверенность, что ее незнакомец там объявится.

Неделями она готовилась к балу, как будто это была свадьба, на которой ей предстояло выступать в роли подруги невесты. Самые знаменитые венские портнихи шили бальное платье, она принимала ванны из пахучих трав, чтобы ослепить своей красой незнакомца. Графиня пила колдовские любовные напитки, заговоренные знаменитыми ведуньями, а в полночь произносила чародейские заклинания, дабы присушить потерянного милого.

Бал разочаровал ее. Он был не таким, как иные земские празднества, о которых она знала по рассказам. Из страха перед турецкими отрядами, дерзко налетавшими с юга, перед множеством грабителей, которыми кишели леса, прибыли лишь господа из прешпорской и нитранской столиц и те, кто проводил зиму в Прешпорке. Всеми участниками владело тягостное настроение.

Супруг Алжбеты Батори пришел в восторг, когда увидел свою жену в бальном наряде. И хотя язык его в суровых военных условиях отвык от любезностей, он засыпал ее комплиментами. Она была самой восхитительной дамой, ее постоянно окружала толпа поклонников. Но вот странность! Едва графиня переступила порог танцевального зала, как вдруг застыла на месте, будто каменная.

Среди танцующих Алжбета сразу заметила незнакомца. Она узнала его лицо, которое в тот майский день навсегда отпечаталось в ее памяти. Она протянула к нему руки, как он тогда на берегу Вага протянул их к ней, выкрикнула что-то, как тогда, когда увидела его впервые. И, смертельно побледнев, упала, словно сраженная молнией. Очнулась графиня в боковой комнате, на диване. Заботливый супруг, склонившись над ней, освежал ее лоб прохладными духами. Она быстро встала, улыбаясь, стала убеждать всех, что это был лишь легкий обморок после утомительной дороги из Чахтиц, и, повиснув на руке у мужа, вернулась в танцевальный зал. Она собрала все силы, чтобы не выказать волнения при встрече с незнакомцем.

Но взор ее безуспешно обводил просторный зал, освещенный множеством свечей и факелов. Его уже не было. Уж не зрение ли ее обмануло минуту назад? Может, перед нею был призрак, сотворенный истосковавшейся и растревоженной ее душой?..

Эржика Приборская слушала исповедь чахтицкой госпожи с неослабевающим волнением. Сочувствие к ее несбывшейся мечте сжимало сердце, она понапрасну искала слова утешения.

Годы супружества Алжбеты Батори были годами тяжкого рабства. Что касалось каждодневности жизни, ее жизнь во всем походила на жизнь Уршулы Канижаи. В то время как ее муж в Прешпорке занимался земскими делами или воевал с турками, она, как настоящая отшельница, выращивала птицу, хлопотала по хозяйству. В тяжелых, грязью заляпанных башмаках ездила с хутора на хутор, чтобы приглядеть за всем, поторопить работников, учить подданных послушанию, воспитывала детей, писала мужу письма со словами предписанной любви, тоски и супружеской нежности, а когда он возвращался, встречала его с распростертыми объятиями и с поддельными словами радости.

И как бывало, когда она впервые переступила порог чахтицкого замка, она находила облегчение в злобе: испытывая страдания, она хотела видеть страдающими и других. Оттого сделалась безжалостной по отношению к прислуге, гайдукам, всем своим подданным. Чужие слезы и страдания лили бальзам на ее раны. Она не выносила радостного смеха, и чужие слезы вызывали в ней одну лишь ярость.

Это признание Алжбеты Батори заставило затрепетать Эржику Приборскую — таким холодом и ненавистью от него повеяло.

— Но ты, милая моя Эржика, никогда не бойся меня, я тебе всегда желала счастья от всего сердца, — сказала графиня.

И, обратив к ней лицо, на котором нежность снова сменила злобу и ненависть, ласково заключила ее в объятия.

— Я люблю тебя. Ты мне очень дорога.

У Эржики не раз готов был сорваться с языка вопрос: почему? Но выговорить его, даже в эту минуту, она не осмелилась. Она думала о дочери Алжбеты Батори, о тайном ее ребенке, у которого такой загадочный отец, которого никто не знает.

Она спросила боязливо, как эту девушку зовут, где живет незнакомка. А может, она, Эржика, ее когда-нибудь видела?

— Зовут ее так же, как и тебя. Имя ее Эржа, Эржика, живет она в Врбовом, и ты ее хорошо знаешь…

Эржика недоуменно уставилась на чахтицкую госпожу. Она напрягала память, перебирала всех девушек в Врбовом и попыталась угадать среди них тайную дочь Алжбеты Батори.

Чахтицкая госпожа держала ее в объятиях и с ласковой улыбкой смотрела в ее удивленное лицо. Она прижала девушку еще крепче к сердцу, зашептала:

— Ты моя глупая, глупенькая Эржика…

Рожа в окне
Последние события окончательно вывели из равновесия пастора Яна Поницена. Ночное посещение человека, находившегося под сенью виселицы, кровавая весть из замка, лицо Фицко и его возмутительный набег на приход, разбойник, мчавшийся по городу, — все эти события лишили его покоя. Но более всего возмущало воспоминание о наглом поведении Фицко и изуродованном теле Илоны Гарцай, лежавшем уже в мертвецкой.

Ранним утром после богослужения он надумал было наведаться к чахтицкой госпоже, потом решил повременить, пока не успокоится. Он обдумывал слова, которыми будет клеймить гнусное поведение Фицко и, главное, призывать графиню к ответу за гибель молодой девушки.

Уже совсем смерклось, когда он снял с вешалки плащ и тяжелую трость, верного своего поводыря, и степенно зашагал к замку.

Чахтицкая госпожа приняла его в праздничной зале, сидя в кресле, напоминавшем трон, окруженная целой галереей портретов рода Надашди и Батори.

Ян Поницен почтительно поклонился. Графиня ласково улыбнулась и предложила ему сесть. Он опустился на низкий табурет, и ему представилось, что он оказался у подножья трона.

— Рада возможности побеседовать с вами, господин пастор, — сказала она деловым тоном. — Мне хотелось бы, чтобы между мною и вами, между церковью и замком царило согласие. И нелишне затронуть такие вещи, которые, на мой взгляд, сие согласие несколько нарушили.

— Не по моей вине, ваша светлость, — достойно отозвался священник. — Именно это и стало причиной моего прихода к вам. Служитель ваш Фицко прошлой ночью вел себя по отношению ко мне и к чести заведения, мною представляемого, в высшей степени предосудительно.

— Прошу вас, пастор, расскажите все до мельчайших подробностей. Уверяю вас, что Фицко, если он виновен, не минует наказания.

Взволнованный воспоминанием о ночных событиях, священник принялся рассказывать.

Госпожа слушала его с интересом, а когда он замолчал, произнесла чрезвычайно ласково:

— Вполне понимаю ваше возмущение и согласна с тем, что мой слуга вел себя недостойно.

Графиня затрясла колокольчиком, лежавшим на столике у кресла, и в дверях тотчас появилась Анна Дарабул.

— Привести Фицко! — строго приказала она. А когда Анна скрылась за дверью, продолжала: — А что касается Илоны Гарцай, устройте ей самые пышные похороны, а в речи у гроба я бы порекомендовала осторожно заметить, что ее погубило собственное непослушание. Возможно, я слишком поддалась справедливому гневу и наказала ее строже, чем она могла вынести. Если я провинилась, я хочу искупить это. Поскольку Илона была сиротой и не имела родственников, я сделаю денежный взнос в пользу чахтицкой евангелической церкви. Эту сумму завтра вам принесет мой гонец одновременно с вознаграждением за достойные похороны девушки.

Анна привела Фицко, который смерил священника полным ненависти взглядом. Однако при виде лица госпожи он ощутил немалый страх и тревогу.

Алжбета Батори проговорила безжалостно, размеренно, словно желая придать своим словам особый вес:

— Негодяй! За безобразное, достойное кары поведение, на которое его преподобие справедливо жалуется, ты отсидишь трое суток в подземелье на одном хлебе и воде. А когда на третий день дверь темницы откроется, получишь двадцать пять палочных ударов и столько же в полдень и вечером — и именно по пяткам ног, которыми ты столь неучтиво перешагнул порог прихода.

Фицко, выпучив глаза, уставился на свою владычицу.

Такое, стало быть, оно, вознаграждение за верную службу?!

Строгий, ледяной голос госпожи и ее твердый взгляд рассеяли все его сомнения.

— Отвести его сию же минуту в темницу!

Анна поспешила вывести горбуна, таща его на себе — так он был сокрушен приговором.

Священник же не переставал удивляться тому, что гордая владычица сразу заговорила о необходимости согласия между ними и устраняет все, что могло бы этому согласию помешать. Строгий приговор ее не давал ему покоя: он знал, что Фицко, преданнейшего своего слугу, она до сих пор ни разу не наказывала.

— Надеюсь, — отозвалась Алжбета Батори, надменно выпрямляясь в кресле, — что вы полностью удовлетворены?

Священник хотел было сказать, что вовсе не настаивает на исполнении наказания, но графиня не дала ему раскрыть рта.

— Что же касается будущего, — продолжала она ровным голосом, — я требую, чтобы вы никоим образом не вмешивались в мои дела, равно как и я никогда не стану вмешиваться в ваши. В противном случае ни о каком согласии речи быть не может, а уж за последствия отвечать придется лично вам.

Нотки, прозвеневшие в ее голосе, поразили его. Не осталось и следа той приветливости, с какой она его встретила. Но что ему грозит? Он же не подданный графини и от нее совсем не зависит! Пусть он и получает от чахтицких господ ежегодно сорок мериц ржи, десять ведер вина и восемь золотых. Это вовсе не подношения, а аренда за часть приходских участков, которые используют владыки замка. Неужто она лишит его этого дохода? Он хотел было задать ей несколько вопросов, узнать, о чем, собственно, идет речь, но она встала и всем своим видом дала понять, что считает разговор оконченным. Потом протянула ему руку.

Он холодно пожал ее, поклонился и вышел.

Это завершение разговора — уж не предвестник ли оно открытой вражды между замком и приходом? — промелькнуло в голове. Он решил про себя, что завтра не примет господского подношения, а тело Илоны Гарцай предаст земле без всякой пышности и надгробных речей. Ибо вряд ли удержится от гневных слов в адрес чахтицкой госпожи.

Как только за ним закрылась дверь, вошла Илона и сообщила, что Эржика Приборская, которую графиня из страха перед разбойниками задержала в замке, а в Врбовое послала гонца — успокоить родителей, лежит в своей комнате и плачет.

— Почему?

Ответа она не получила, да и не потребовала его. Должно быть, Эржика разгадала ее тайну…

Проходя мимо пристройки для челяди, Ян Поницен заглянул невзначай в одно из окон. Картина, которая представилась его глазам, ошеломила его, словно он увидел перед собой призрак: из окна на него щерилась кривая рожа…

Рожа Фицко…

Стало быть, Фицко не в темнице. Вот он, сидит в каморке и ржет, вспоминая, какую со священником разыграли комедию.

Ян Поницен только теперь понял, почему госпожа, вынеся свой приговор, как-то странно подмигнула Анне Дарабул. Она давала ей понять, что слова ее сказаны только для него. Еще он вспомнил, что, когда за Фицко и Анной закрылись двери, ему показалось, что он слышит приглушенный смех. Теперь он понял, что ему это вовсе не примерещилось… Кровь закипела в жилах. Судорожно зажав в руке тяжелую трость, он размахнулся, готовый ударить по окну. Но рожа исчезла.

4. Железная кукла

С завязанными глазами
Буря чувств бушевала в душе Павла Ледерера, только что вырвавшегося из объятий Барборы. То его обуревало желание как можно дальше умчаться из города, то он напрягал все силы, борясь с искушением вернуться в покинутый им дом мастера Репаша. Ведь Барбора любит его! Она готова бросить Мартина Шубу или даже совершить нечто пострашнее… Не слишком ли он жесток, заставляя ее так страдать?

Мысль о Мартине Шубе, которого он несказанно презирал и ненавидел, вызвала в нем гнев и отвращение. И Барбора его жена! Нет, он не в силах вернуться! Нет, никогда!

Измена жестоко ранила его любовь. Возлюбленная не дождалась его возвращения и связала свою судьбу с ничтожеством.

Павел и опомниться не успел, как оказался за пределами города.

Он бесцельно бродил по дорожкам, по которым когда-то гулял с Барборой. Садился там, где с ней когда-то сидел, а у подножья Скальской вершины долго стоял у кустарника, возле которого они впервые признались друг другу в любви и поцеловались.

Тогда кустарник цвел и благоухал, птицы пели, лес шумел, по небосводу плыли шаловливые облака. А теперь всюду холодная пустота, ветки сухо потрескивают, оголенные деревья возносят к небу прозрачные кроны, каркает воронье. Здесь когда-то зародился сон о любви и счастье. Но он растаял, поблек, точно недолговечная радуга.

Уже смеркалось, когда он вернулся в город. Хотелось приказать оседлать лошадь и тут же исчезнуть из Нового Места.

Но только он вернулся в трактир, к нему прибежала трактирщица. У него, сказала она, появилась прекрасная возможность заработать. Рыночные торговцы из Нижней Крупы принесли весть, что граф Брунсвик[31], который увлекается всякими механизмами, ищет искусного мастера. Дело в том, что граф Брунсвик несколько лет назад нанял старого немецкого мастера, дабы тот ему изготовил часовой механизм. Мастер работал над ним два года, а потом следил за своим созданием до самой смерти. Полгода тому назад часовой механизм, на который в Крупу люди издалека приходили любоваться, вышел из строя, и граф Брунсвик с той поры тщетно ищет мастера, который восстановил бы его сокровище.

Павел Ледерер, хотя и мечтал прежде всего повидаться с родителями, принял предложение. Коня он оставил на попечение трактирщицы, а сам уселся в телегу торговца, которому хотелось услужить графу.

Три дня чинил он часовой механизм. Получив щедрое вознаграждение за удачную работу, на третий день вечером он дотащился на графской телеге до трактира в Новом Месте.

Он прошел прямо в свою комнату — хотелось лечь и отдохнуть, чтобы ранним утром отправиться к родителям.

Едва он вошел в комнату, как кто-то постучал.

В дверях появилась низкая фигура в черной маске на лице, и раздался писклявый голос, от которого у Павла Ледерера мороз пробежал по коже.

— Ты и впрямь слесарь?

— Да. Несколько дней тому назад вернулся после учения, а сейчас чинил часовой механизм у графа Брунсвика, — ответил он неохотно, но с достоинством.

— Заработать хочешь? — спросил человек в маске, возбуждавший в молодом слесаре неописуемое отвращение.

— Только если работа приличная.

— Тогда позволь завязать тебе глаза. Никогда не пытайся узнать, куда я тебя повел, никому никогда не говори, что ты делал.

Не по нраву пришелся Павлу Ледереру замаскированный гость, как и это таинственное путешествие в незнакомые ему места. Сперва он колебался, но что-то притягивало его, что-то не позволяло ему отказаться. Захотелось опасного приключения, чтобы найти в нем забвение.

— Двести золотых получишь сразу по окончании работы — а ты с ней в два счета справишься, — продолжал человек в маске, заметивший, что слесарь колеблется. — А если докажешь, что ты мастер настоящий, и сумеешь держать язык за зубами, подыщу для тебя редкостное местечко, какое тебе и не снилось.

— Добро! — решился Павел. — Вот моя рука!

Павел крепко, по-мужски, пожал руку незнакомца, но тут же выпустил ее — она была до того волосатая, что вызывала неприятное чувство, которое еще усилилось, когда гость приблизил к нему лицо и стал завязывать глаза черным платком.

Как только свет застлало тьмой, мастер снова засомневался — а не лучше ли сорвать платок и отказаться от работы, к которой ведет такая таинственная дорога. Двести золотых! Таких денег честным трудом не заработаешь, хоть и корпеть будешь с утра до ночи!

Не успел, однако, он опомниться, как уже сидел в телеге со связанными руками.

Только сейчас Павел сообразил, что человек в маске вывел его из комнаты задним входом, а не через распивочную, где они привлекли бы внимание людей. Таким образом, никому и невдомек было, кто и куда его везет. Вот разве что трактирщице. Ведь не иначе, как от нее узнал человек в маске, что он слесарь. Но и упомянув о нем, она наверняка не предполагала, что могло случиться дурное. Да разве можно в это лихое время на кого-нибудь полагаться? А исчез бы он, кто стал бы его искать?

Копыта коней глухо цокают, колеса монотонно стучат по кочкам. Куда все же везет его этот человек в маске? А, верно, это будет Мнешиц. Хотя нет. Кучер забирает куда-то все влево и влево. Должно быть, едут они по направлению к Бзинцам? Нет, и не туда вовсе. Ведь по дороге к Бзинцам нет такого крутого поворота вправо, какой он ощутил сейчас.

И хотя он все свое внимание сосредоточил на дороге, по которой они ехали, ему так и не удалось даже приблизительно определить ее. И как долго они едут? Постоянно следя за направлением дороги, он потерял и ощущение времени. Они едут час, два часа?

— Сколько нам еще катить? — спросил он.

— Этот лишний вопрос ты задаешь из любопытства или страха? — насмешливо поинтересовался проводник. — Любопытство я б еще понял, а страх — нет. Держу тебя за умного человека, не знающего страха. Умный найдется в любом положении и все обратит в свою пользу.

Телега наконец остановилась, и Павлу Ледереру приказали сойти на землю. Где они? Он слышал, как в ветвях завывает ветер. Значит, они в лесу. Таинственный проводник хлопнул три раза в ладоши. С минуту подождал, потом пронзительно свистнул. Раздался приглушенный гул. Павел Ледерер передернулся. Что это? Потом он услышал, как с грохотом отъехала телега. И вот он уже стал спускаться впереди своего таинственного проводника по каким-то ступеням.

Потом он ощутил запах смолы, а сквозь платок просочилось чуть света. Видимо, неподалеку кто-то стоит с факелом.

— Он уже у нас! — злорадно сказал проводник и следом взорвался: — Глухая ты, что ли? Тебе бы гусей пасти, а не заниматься делом! Этак можно и все свои легкие просвистеть!

— Фу-ты ну-ты! — раздался в ответ женский смех.

Через минуту снова что-то загудело. Павел Ледерер почувствовал легкое дуновение. Ага, это за ним закрылись кованые двери.

Заплесневелый, затхлый воздух. Подземный ход.

Долго шли в тишине. Он, его таинственный проводник и женщина с факелом. Остановились. Зажгли новый факел. Потом Павел Ледерер остался только со своим провожатым. Женские шаги затихли вдали. А они еще постояли на месте. Провожатый Павла что-то явно искал. Слабое поскрипывание. Они сделали несколько шагов, и ключ снова заскрипел.

Еще одна-две минуты — и с глаз слесаря сняли платок. Его взгляд уперся сперва в проводника, который уже не скрывался под маской. Такой отвратной рожи и фигуры Павел сроду не видывал. Но он, пожалуй, знает, кто это. Ведь о нем ходит столько ужасных слухов.

— Я — Фицко, а ты — Павел Ледерер, — процедил сквозь черные зубы горбун, словно испытывая радость от изумления слесаря. — Я знаю: ты друг беглеца, бунтовщика и разбойника Яна Калины. Говорю тебе это, чтобы ты знал, с кем дело имеешь.

Павел Ледерер с ужасом понял, что он во власти широко известного в округе дьявола, который нанял его на службу чахтицкой госпоже. В каком же преступлении он должен быть сообщником?

Он огляделся. Просторный зал. Стены завешаны коврами. В углу стоит позолоченное кресло с балдахином из темного панбархата, на противоположной стороне — искусно сработанный резной сундук. Он знает эти поделки: они — гордость рейнских мастеров, слава о которых ширится по всей Средней Европе.

— Ну что, тебе тут нравится, а? — с ухмылкой спросил Фицко. — Конечно. А теперь скажу тебе, где ты находишься, что должен делать и что тебя ждет. Ты сам хозяин своей судьбы. Только от тебя зависит, разбогатеешь ли ты или погибнешь…

Павел молчал. Сегодняшнее приключение походило на страшный сон, он мечтал пробудиться.

— В этом сундуке твоя работа, — продолжал Фицко еще серьезнее. — Напряги ум, подумай и почини поломку. Рядом с сундуком для тебя припасено еды и питья, подкрепись, выпей для храбрости, там и награда твоя — двести золотых. За все это скажи спасибо чахтицкой госпоже. Что до меня, так я бы отблагодарил тебя тем, что навсегда заткнул бы тебе рот. Не только потому, что ты приятель Яна Калины, но и потому, что вообще никому не доверяю. К утру, думаю, справишься с работой. Потом я отведу тебя к госпоже, там и выясним, варит ли у тебя котелок. Если варит — порядок, если же нет — горе тебе.

Фицко двинулся к двери. Она была за портьерой.

— Если за работой тебя будет мучить любопытство, куда ведет эта дверь, скажу тебе наперед: не туда, куда бы тебе хотелось. Отсюда не выбраться. Ну, желаю тебе приятного времяпровождения с прелестной подружкой.

Дверь за ним закрылась. Слесарь остался один.

В зале, озаренном факельным светом, его охватила тревога. С какой подружкой? Он огляделся. Нигде ни души.

Какая работа дожидается его в рейнском сундуке? А завтра что будет?

Он подошел к сундуку и осторожно поднял крышку. Кровь у него застыла в жилах.

В сундуке лежала навзничь нагая женщина в сверкающем на шее ожерелье. Лежала неподвижно. Спит или мертва?

В смертельном объятии
Придя в себя, он нагнулся над сундуком, чтобы разглядеть женщину с ближайшего расстояния.

И тут же засмеялся, обозвав себя дураком.

Это было всего лишь изваяние женщины.

Он тут же обнаружил, что она искусно изготовлена из металла. Постучал по ней пальцем: полый звук. Раскрашена кистью художника. Краски точно живые — вовсе не диво, что при первом взгляде он смутился и оплошал. Под ней тяжелый пьедестал. Тяжелый, как черт. Он покрывает все дно сундука. Трое здоровых мужиков едва ли сдвинут его с места. Но он не станет надрываться. Поставит куклу стоймя в сундуке.

«Так вот ты какая, прелестная подружка! — мелькнуло в голове. — Но что стряслось с тобой? Я что, должен тебе здесь признаваться в любви?»

Но ему было не до смеху.

Как блестит ожерелье! Неужто это настоящие драгоценные камни? И почему их повесили на шею статуе?

Он склонился над куклой и протянул руку, чтобы снять ожерелье. Но едва коснулся ее, замер в ужасе.

Статуя заморгала, словно ожила, в ее утробе загремели непонятные звуки, словно ей хотелось заговорить. Руки, которые мертвенно лежали вдоль тела, внезапно задвигались. Павел не успел даже отскочить, как они уже сжали мастера, да так, что кости его затрещали.

Он смотрел, не веря собственным глазам.

Грудь железной девы открылась, и из нее выдвинулись ряды ножей. Они двигались, приближаясь к его груди. Словно ими на него замахнулась рука невидимого убийцы.

Он вскрикнул.

Ножи медленно, но неотвратимо подступали к груди. Вот-вот они вопьются в его тело. Пот выступил на лбу. Это конец.

Еще минута — и сверкающие ножи вгрызутся в сердце, в легкие, и он изойдет кровью в объятиях железной куклы.

Но что это? Урчащая утроба вдруг затихла, глаза перестали моргать, ножи замерли.

Мастер облегченно вздохнул, он понял, что спасен. Однако ноги у него дрожали. Вдруг в нем проснулось новое опасение. Что, если это жестокая шутка железной девы и ножи остановились просто для того, чтобы дева усладила свое бесчувственное металлическое сердце его муками?

Но нет, она лежала неподвижно и как бы весело улыбалась. От нее теперь зависела его жизнь и смерть.

Долго ли ему лежать в ее чудовищном объятии? И как ему высвободиться? — хладнокровно рассуждал он, балансируя на грани жизни и смерти.

Вдруг его осенило, что все дело в поломке. Объятия железной девы потому не смертельны, что механизм сломан. Ножи только дотрагиваются до тела и останавливаются, не успевая пронзить его. Но как же привести в движение столь хитрый механизм, чтобы объятия раскрылись, грудь сжалась и ножи исчезли? Они выдвинулись, когда он поднял ожерелье. А что, если вернуть его в исходное положение, не произойдет ли обратного действия?

Он долго рассматривал ожерелье. Обдумывал, как действовать: правая рука у него была свободна.

Взвесив все обстоятельства, он понял, что силой из объятий не освободиться. Тогда он решительно протянул руку к ожерелью.

На одном из каменьев он заметил тоненький рычажок, западавший в отверстие горла. Коснувшись ожерелья в первый раз, он этот рычажок чуть сдвинул. Несомненно, что с его помощью механизм приходит в движение и останавливается. Надо ли рычажок совсем выдвинуть или до конца задвинуть? Он снова задумался. Не приведет ли он опять в движение ножи, не вопьются ли они ему в грудь?

Павел еще раз оглядел страшное помещение. Маленький, факелом освещенный осколок оставшегося где-то вовне, огромного, прекрасного мира, с которым ему суждено расстаться.

Он прикрыл глаза, словно боялся смотреть смерти в лицо. И задвинул рычажок в отверстие. Снова раздались звуки, которые только что ужаснули его. Пленник зашатался: сжимавшие его руки вдруг выпустили его из объятий и со звоном упали вдоль боков.

Он с благодарностью посмотрел на железную деву, будто она подарила ему жизнь, и, обессиленный, растянулся на мягком ковре. Мыслей у него не было, он лишь оглядывал подземное помещение и смотрел на чадивший факел, на холодно блестевшую в его свете железную деву.

Собственными глазами он мог убедиться, что застенки и орудия пыток — не пустой вымысел. И на него, оказывается, тут возложена страшная задача. Для того ли он так долго учился и столько лет странствовал, накапливая опыт и знания, чтобы сейчас отладить это орудие смерти?

Павел Ледерер содрогнулся, представив себе, как железная дева будет губить человеческие жизни. Он поднялся и тревожно заходил по комнате.

Наконец остановился возле железной девы. Интересно, сумеет ли он и впрямь найти поломку в этом дьявольском изделии? Что ж, надо попробовать. Потом, когда ему это удастся, он снова приведет в негодность механизм.

Он осторожно сжал ожерелье сзади и поднял его. Ничего не произошло. Железная дева была недвижна. Он поднял ожерелье еще раз — и снова безрезультатно. В чем же дело? Немного подумав, он нашел причину. В спине куклы он обнаружил маленькое отверстие, в углу сундука — блестящую серебряную ручку: механизм куклы, несомненно, был заводной. Когда он завел его и затем поднял ожерелье, внутри железной девы что-то загремело, зазвякало, руки мгновенно поднялись для объятия, грудь раскрылась, и ножи пришли в движение.

Он заглянул в грудь куклы. Увидел множество больших и маленьких колесиков, точно в часовом механизме. А в часовом ремесле он неплохо разбирался и потому осмотрел колесики с живым интересом. Вскоре лицо его осветилось радостью. Оказалось, что одно из колесиков сидело непрочно. Оно расшаталось, и зубцы его лишь по временам касались ближайших колесиков: из-за этого ножи выступали из груди девы не полностью.

Он подправил колесико, завел механизм и остался доволен: ножи теперь высовывались до уровня обнимавших рук.

Но радость от удачного исхода тут же испарилась. Мастер мрачно воззрился на отлаженное орудие смерти. И несколькими движениями снова привел в негодность железную деву.

Двести золотых, высыпанных кучкой из кошелька, соблазнительно блестели в давящей тишине. Сколько счастья и радости можно купить за эту кучку золота! Когда он это себе представил, у него закружилась голова. Но нет, он не осквернит свои руки такой гнусной работой. Возьми он это вознаграждение, так мог бы построить дом с отменной мастерской, и еще осталось бы на корову да на участок земли. Зажил бы с родителями под одной крышей, и до самой смерти они бы не знали забот. Но нет, нет, даже если бы он мог построить дворец, купаться в вине и одеваться в шелка, он и то не погрешил бы против совести. Но что же его ждет, если он не выполнит работу?

Он представил себе ухмыляющуюся рожу Фицко, а при мысли о чахтицкой госпоже его и вовсе охватила дрожь. Он рискует жизнью. А прояви он послушание, снискал бы ее доверие и обрел бы не только двести золотых, но и богатую жизнь до старости.

Честная душа тяжко боролась с искушением. И побелила. Будь что будет — он не исправит поломку в железной деве.

И тут в памяти возник образ Барборы: после жестокого удара, нанесенного ею, не так уж и трудно расстаться с жизнью. Вверив себя судьбе, он вспомнил об еде и питье. Вкусно поел, опорожнил кувшин с вином. Когда же изо всех посудин на него смотрело только чистое дно, вдруг мелькнула мысль, а не отравлены ли пища и вино? Ведь таким путем Фицко легко бы убрал его и прикарманил награду за труд.

Убедившись, что его не отравили, мастер решил попытаться бежать, прежде чем за ним явится Фицко.

Он встал и принялся осматривать и ощупывать покрытые коврами стены. Вот здесь за ковром дверь, через которую исчез Фицко. Пришли они не оттуда, да и вообще проникли они сюда не через дверь. Он хорошо помнит, что перед входом в застенок он не слышал скрипа ключа или двери. Несомненно, сюда ведут два входа. Одним воспользовался Фицко, чтобы выйти, через другой они вошли сюда.

В иных условиях Павел бы запрыгал от радости, заметив то, что давно следовало заметить. Ведь в подземелье должен откуда-то проникать воздух. Да и искать не надо: указателем служил сам факельный чад. Он, словно черная змея, заворачивал за спиной железной девы к углу застенка и там приникал к ковру, просачиваясь сквозь него.

Там-то и должна была находиться отдушина. Он подскочил к углу и отогнул ковер. В лицо ударила волна холодного воздуха, и перед ним открылось углубление — шириной в метр и высотой метра в два.

Вглядевшись в него, Ледерер перестал хмуриться. Уверенно подумалось: с помощью своих инструментов он непременно выберется на свободу.

Он взял в одну руку горящий факел, другой, незажженный, сунул про запас под мышку, а левой рукой прижал ящичек со слесарным инструментом. Торжествующе кивнул железной деве, пнул ногой кучку золота и исчез в темном углублении.

Не успел мастер сделать и двух шагов, как скатился в яму, прикрытую ковром. Оказавшись на твердой почве, он огляделся и сам над собой посмеялся: его снова со всех сторон окружали стены, покрытые коврами, — а он, дурень, мечтал о свободе! Разочарованно собирая напильники, долото, клещи и прочие инструменты, рассыпавшиеся при падений, он в свете факела заметил ряды мраморных плиток, которыми было выложено углубление. Тут же он обнаружил и подземный желоб, идущий от угла застенка. И сразу догадался о смысле открытия…

Железная кукла стоит в углу у входа. От нее под полом ведет желоб в это углубление, где чахтицкая госпожа принимает кровавые ванны. Или пока тут все только готовилось к этому?

Он еще раз внимательно оглядел ванну.

Нет, ею явно еще не пользовались. Ведь даже после самой тщательной уборки в ней должно было остаться хоть какое-то пятнышко, хоть самый что ни есть незаметный след крови. Он еще раз осмотрел и железную куклу. И не обнаружил на ножах даже самой маленькой царапинки, ни одна деталь не покрылась ржавчиной. Значит, здесь немыслимое кровопролитие еще только замышлялось.

Поняв, что он, несомненно, единственный непосвященный, которому открылась тайна несчастных узниц, железной куклы и ванной чахтицкой госпожи, Павел Ледерер стиснул зубы и сжал кулаки. Он должен непременно отсюда выбраться, он должен помешать преступлению! Но что может сделать он, слесарь, у которого только и есть что честное сердце и работящие руки, или то под силу его новому товарищу Яну Калине, беглецу, которого ищут, чтобы отправить на виселицу? Быстрее выбраться из этого душного подземелья! После недолгих поисков он наткнулся за ковром на дверь. Да хоть бы черти всей преисподней изобрели этот замок, он откроет дверь теми инструментами, что дал ему Фицко для починки железной куклы! А там хоть трава не расти! Однако дверь была не заперта, что было особенно удивительно. Вот почему Фицко привел его к железной кукле, не произведя и малейшего шума. Павел Ледерер вышел в широкий каменный проход, который часто поворачивал то в одну, то в другую сторону. Из него то вправо, то влево ответвлялись узкие необлицованные коридорчики.

Он быстро шел по главному проходу, словно смерть гналась за ним. Но куда может вести этот проход? И что за неожиданности подстерегают впереди? Он долго шел, прежде чем почувствовал, что воздух становится свежее. Сердце радостно забилось.

Еще одна минута, и проход уперся в стену.

Ледерер остановился, огляделся.

Дым факела тянулся вверх, к железной двери. К ней же слева вела крутая лестница. Но как открыть эту дверь? Здесь уж не поможет ни инструмент, ни сила, разве что смекалка.

Он поднялся по лестнице и осмотрел дверь. Петли у нее были слева: значит, вверх открываться она не может, она либо столкнула бы его с крутой лестницы, либо всей тяжестью раздавила бы о стену.

Он зажег и другой факел, напряг зрение. Вершок за вершком простучал дверь — все без толку!

Вспотев от напряжения, он сел на ступеньку и принялся осматривать и размышлять. Наконец заметил, что справа под противоположной стеной коридора земля вроде бы взрыхлена и на ней видно множество следов, словно там двое боролись или танцевали.

Он встал и лихорадочно стал разгребать сыпучую землю. У стены вдруг нащупал толстый длинный шест. Положив факел на землю, Павел, словно боясь, что шест исчезнет, ухватил его обеими руками и дернул что есть силы.

Бум!!

Дверь грохнулась о стену с оглушающим гулом. Густой, сухой кустарник, которым она обросла сверху, зашелестел.

Павел Ледерер пришел в неистовый восторг, увидев над лестницей квадрат голубоватого света. Это улыбался ему звездный небосвод. Вне себя от радости он взбежал по лестнице вверх. Оказавшись на воле, он раскинул руки, словно хотел обнять весь мир. Ярко светившая луна казалась небывалым чудом.

Но в это мгновение на него накинулся кто-то черный и страшный. Сокрушительный удар кулака опрокинул мастера на землю.

Словно издалека услышал он над собой звуки смеха, потом густая мгла заволокла и небо, и его сознание.

Тлеющие кости вопиют
Ян Калина быстро освоился в новой для него обстановке: лесные братья оказались верными товарищами.

Вскоре он подверг их дружбу жестокому испытанию. Сидя у костра, он однажды открыл им свои намерения, и особенно то, что собирался сделать в ближайшую ночь.

— Вы обещали мне, други, что моя борьба станет и вашей. Разбойников принято считать извергами, законы карают нас позорной смертью. Стоит проявить оплошность — нас тут же сожгут на костре с отрубленными головами и конечностями, а то повесят или колесуют. Будем же надеяться, что эта судьба минет нас. А коль доведется, так докажем, что мы не трусы, не будем, как суслики, прятаться по темным норам, покуда голод не выкурит нас из них.

Он говорил, и лесные братья слушали в молчании.

Костер трещал и источал приятное тепло.

— Борьбу, которую мы начинаем против Алжбеты Батори, — продолжал Ян Калина, — мы не можем выиграть в одиночку. Голос разбойника никогда не дойдет до господ, нам надо найти боевых соратников, к слову которых прислушались бы господа познатнее чахтицкой графини. И прежде всего мы должны найти поддержку у Яна Поницена-Поницкого.

Разбойники подняли бы его на смех, не говори он столь решительно и уверенно.

Что общего между ними и пастором? Однако минуту спустя им все стало ясно.

— Никому из нас не дано переступить пределы власти, ибо, совершив это, пойдешь прямым ходом на виселицу. Что другое может ждать нас за публичное обвинение одной из самых богатых и знатных дворянок Венгрии, кроме застенка и казни? Но обвинение, исходящее из уст почтенного, уважаемого старца, поддерживаемого и опекаемого церковными и, разумеется, светскими властями, будет воспринято иначе!

Сидевший тут же Андрей Дрозд не отрывал взора от пламени костра. Он все еще пытался понять, почему он отдал той девушке своего коня. Почему он не может думать ни о чем другом, а только вспоминает это хрупкое прелестное создание?

И только сейчас, с трудом вникнув в смысл последних слов друга, он безнадежно махнул рукой:

— К чему ты это говоришь, Ян? Тщетно искать союзников среди господ. Господин — он и есть господин, все одним миром мазаны. И священник — из того же теста. Да и потом, нет на этом свете такого суда, который бы осудил чахтицкую госпожу, изведи она даже половину страны.

— Правильно! Правильно!

Вавро подкинул в костер хворосту — у него был такой вид, будто он уже поджигает чахтицкий замок.

— Всей этой знати надо свернуть шею, а Батори — прежде всего! — хмуро проговорил Андрей Дрозд. — Это единственное, что мы можем сделать! Ограбить и предать огню!

— Что ж, предположим, мы подожгли замок и сами осудили его хозяйку — и чего мы добьемся? Госпожу — несчастную жертву распутных разбойников до гроба будет сопровождать сочувствие и господ и простонародья, а мы бы в скором времени повстречались с ней в аду. На нас устроили бы такую погоню, какой еще свет не видывал! Нас бы тут же изловили, или мы бы узнали в каком-нибудь логове, что значит голодная смерть…

Так он охладил пыл разбойников, вызванный словами Андрея Дрозда. Через некоторое время Ян почувствовал, что постепенно склоняет их на свою сторону. Когда же он объяснил, что предстоит сделать ближайшей ночью, то прочел в их глазах ужас.

— Заглянем в храм и проверим, действительно ли предшественник нынешнего пастора Андрей Бертони тайно похоронил в нем девять погубленных в замке девушек.

У костра воцарилось гробовое молчание, оно нарушалось лишь треском горящего хвороста.

— Все, что угодно, только не это, други мои! — вскричал Вавро, который был суевернее остальных. — Могу с чертом схватиться на кулачках, в горящий ад проникнуть, но мертвых тревожить — увольте! А то до последнего часа не будет от них покоя!

— Вот именно: до последнего часа не будет вам от них покоя, — оборвал его Калина, — в том случае, если вы не захотите открыть тайну их гибели и не сделаете все, чтобы убийцы были наказаны.

— А чего мы добьемся, если и выкопаем их кости? — раздраженно осведомился Вавро.

— Мы бы доказали сомневающимся, что Алжбета Батори совершает кровавые преступления уже долгие годы. Гробы с прахом невинно убиенных жертв стали бы первым тяжким обвинением против хозяйки замка!

Ян долго еще говорил и наконец превозмог суеверный страх лесных братьев, боявшихся потревожить вечный сон несчастных девушек.

Как только стемнело, разбойники во главе с Калиной отправились в Чахтицы.

— Я с вами не пойду, для покойников вас и без меня достаточно, — усмехнулся Андрей Дрозд. — Не то чтобы я робел — просто с сегодняшнего дня буду наведываться в одно сомнительное местечко. Как справитесь со своим делом, заверните за Вишневое и свистните мне.

Разбойники тщательно пытались подбодрить себя. Суеверный трепет возвращался снова и снова. У храма они нерешительно постояли между крестами и надгробными камнями, залитыми лунным светом. Если бы не стыд, они бы не задумываясь пустились наутек.

Калина подошел к церковным дверям. Он был уверен, что на кладбище ничего не найдут. Там тайных могил быть не может. Все Чахтицы знают о месте каждой новой могилы. Здесь нет загадок.

Дверь была, как обычно, отворена.

Разбойники робко вошли в храм вслед за Калиной и, спотыкаясь, стали бродить между скамьями в великом волнении.

Перед алтарем тихо мигала вечная лампада, и сквозь оконные витражи с трудом продирались бескровные лунные лучи.

Церковь теперь принадлежала евангелистам. Тем не менее католическая негасимая лампада не переставала здесь светить суеверия ради, гласившего, что стоит лампаде погаснуть, как церковь тут же рухнет. Да и без этого поверья в церкви ничего не стали бы менять, ибо все равно никто не был уверен, не будут ли уже завтра снова служить католическую мессу.

Вера меняется здесь в соответствии с настроениями и религиозными колебаниями господ. И какую веру исповедует господин, такую же веру должна исповедовать вся округа.

Калина взял из ризницы восковую свечку, зажег ее от лампады и осветил камень, под которым покоился последний Орсаг[32]. На мраморной доске выступала фигура рыцаря с хоругвью в руке, в ногах его виднелся орсаговский герб и надпись: «Hie jacet Spectabilis act agniricus Dums olim Comes Christophoeus Orszagh de Guth Judex Ciriae ac consiliarius Sacrae. Rom. Caesarae Mattis nec non Comitatus Neogradien. Comes. Obit aetatis a. 32 Die Oct 1567»[33]. Калина читал надпись, которую давно знал наизусть, ибо, в бытность свою католиком, пока поместье со всеми подданными еще не перешло в евангелическую веру, прислуживал при богослужении. Теперь он смотрел на надпись, словно вычитал в ней нечто новое, словно между обветшалыми буквами ему открылась небывалая тайна.

— Други мои, давайте поднимем этот камень, — сказал он разбойникам, стоявшим рядом и не осмеливавшимся произнести ни слова. Он знал, что если что-то и можно найти, так только в гробнице Орсага, гробнице бывшего хозяина чахтицкого града.

Разбойники повиновались, не произнося и звука. Они подняли тяжелый камень и бесшумно опустили его рядом с проемом… Из гробницы повеяло тяжелым духом. Калина не колеблясь спустился со свечой вниз. Осмотрелся, глаза его тут же вспыхнули любопытством.

— Здесь они! — воскликнул Ян. — Девять гробов положены на гроб Криштофа Орсага и рядом с ним. Вынесем их, только Орсага оставим!

Он позвал Вавро.

Тот нехотя повиновался.

— Видишь, — объяснил ему Калина, — в этом большом драгоценном гробу лежит последний Орсаг, а в этих девяти необструганных дощатых гробах — девять несчастных девушек, которых мы ищем…

Потом они подняли из гробницы гроб за гробом, и сообщники разместили их на полу церкви.

Когда они вылезли из гробницы, разбойники были уже у двери: по всему видно было — мечтали поскорее убраться из этого кошмарного места.

— Это еще не все! — осадил их Калина. — Мы должны еще сделать то, чего другие бы не додумались сделать…

Он взял долото и стал поочередно открывать гробы.

Картина, которая предстала перед ним, наполнила его ужасом. Он увидел девять мертвых тел, на которых неумолимый тлен довершил свое дело, увидел останки девяти девушек, которые могли бы еще долго жить, радоваться жизни и рожать детей.

В одном из гробов у сердца покойницы, к великому своему изумлению, Ян Калина нашел пожелтевшее запечатанное письмо. Он взял его и прочел:

«Сие послание Андрея Бертони да будет вручено ревнителю слова Божьего, чахтицкому служителю храма, кто бы он ни был и как бы его ни звали».

Калину томило искушение открыть письмо и прочесть, какую же тайну вверяет Андрей Бертони своему преемнику. Но он так и не решился, не сорвал печати. Сунул письмо в карман, положив про себя вручить его как-нибудь священнику, которому оно было предназначено.

Разбойники испуганно заглядывали издали в гробы. Они были смертельно бледны, и так же бледен был Калина, когда подошел к ним.

— Завтра, — сказал он, — все Чахтицы будут охвачены ужасом. Каждый житель придет сюда посмотреть на эту страшную картину. Никому не надо будет ничего объяснять. Каждый догадается, кто лежит в гробу и кто убийца этих девушек… А сейчас прочь отсюда!

Они уходили в тягостном настроении. Полегчало им, только когда они оказались за Чахтицами.

«Повезло ли Дрозду?» — подумал Ян Калина, когда один из разбойников пронзительно свистнул. Свист весело прорезал тишину ночи, а минуту спустя раздался ответ. С близкого расстояния.

Андрей Дрозд радостно встретил товарищей.

— Видите, я не ошибся! Когда я позавчера шел за этими злыднями, за Илоной и Дорой, собираясь освободить молодую девушку, которая была с ними, они вдруг захлопали в ладоши и прямо из-под носа улетучились. Я подумал было, что здесь где-то потайная дверь и ведет она неведомо куда. И вот, оказывается, не зря искал. Вместо бабок мне тут попался один парень, с которым я, к сожалению, еще не успел побеседовать: погладил его чуть-чуть — он и обеспамятел.

Разбойники ошеломленно уставились на человека, недвижно лежавшего у ног Дрозда.

Калина набрал в ближнем ручье воды в шляпу и вылил ее незнакомцу на голову. Тот очнулся и растерянно стал осматриваться.

Лунный свет озарил его лицо — Калина воззрился на него, не веря своим глазам.

— Павел! — удивленно крикнул он. — Это ты? Как ты здесь оказался?

Мастер, не менее пораженный встречей, вскочил на ноги, и друзья крепко обнялись.

Когда Павел Ледерер поведал им о своем невероятном приключении, Калина сказал:

— Нет, Павел, ты не удерешь, а вернешься в застенок и починишь железную куклу.

Ледерер непонимающе уставился на своего товарища.

— Да-да, починишь железную куклу, чтобы заслужить доверие чахтицкой госпожи. Пусть она берет тебя к себе в услужение. Так у нас в замке появится свой человек. Вернись, не медля ни мгновения, а то заметят твой побег. Ты починишь железную куклу, а уж наше дело следить, чтобы она никого не обнимала.

— Добро! — ответил Ледерер без колебаний. Друзья молча пожали друг другу руки.

— Завтра в это же время буду ждать тебя у частковской часовни, — сказал Ян Калина.

Предатель
Вернувшись в подземелье, Павел Ледерер растянулся на ковре. Он устал от пережитых волнений, голова все еще гудела от удара, и потому он сразу же уснул, будто лежал на перине.

Он не слышал, как в замочной скважине заскрипел ключ и вошел Фицко. Горбун немало удивился, что слесарь спит словно убитый.

— Вставай, соня! — Он стал трясти его.

Слесарь сел, протирая глаза.

— Кто бы мог подумать, что эдакий балбес сожрет все, что под руку подвернулось, вылакает целый кувшин вина, а потом будет дрыхнуть — хоть ножом его режь. А работа-то как? — не унимался Фицко.

— Да разве ж это для меня работа? — изворачивался Ледерер. — Это для часовых дел мастеров, нечего мне в их дело соваться.

Фицко нахмурился.

— Вы только поглядите на него! У графа Брунсвика в Крупе ты делал это с радостью, а у нас брезгаешь. Так заруби себе на носу не справишься — тебе уж ни в какое дело соваться не придется.

— Так и быть, сделаю, — сказал Ледерер после минутного колебания. — Не думай, что я очень испугался твоих угроз, просто хочу показать тебе, на что способен настоящий мастер.

Фицко с интересом наблюдал за возней Ледерера в чреве железной девы. Он был вне себя от восторга, когда слесарь после недолгого поиска обнаружил поломку и исправил ее.

— А теперь стань сюда, посмотрим, достаточно ли страстно обнимает дева, — насмешливо сказал Ледерер и подтолкнул Фицко к железной кукле.

Горбун испуганно отскочил.

Он видел, что железная дева работает исправно.

Слесарь поднял деньги, разделил их на две кучки и сказал Фицко:

— Ты мне устроил легкий заработок. Хочу поделиться с тобой, чтоб ты не считал меня неблагодарным. Вот твоя доля!

Рожа у Фицко засияла. Он подскочил поближе к деньгам и жадно набил ими карман. Он был в восторге.

— Надеюсь, что и ты не останешься в долгу, — наседал слесарь на Фицко, который блаженно похлопывал себя по карману, — и подыщешь мне место у своей госпожи. Впрочем, мне уже это обещано. Я уж вдосталь побродил по свету, с радостью осел бы где-нибудь, где хорошо платят.

— Помогу, помогу, — живо закивал Фицко. — Считай, что ты уже господский слесарь.

И тут же осекся, посуровел.

— Только ты водишь дружбу с Яном Калиной, Как же я могу на тебя положиться?

— А что от меня требуется, чтобы заслужить твое доверие?

— Калину или Дрозда! — ответил Фицко без колебаний. — Поможешь завлечь одного из них в ловушку — так до последнего часа сохранишь хорошее место.

Павел Ледерер с задумчивым видом прошелся по комнате. Фицко, ухмыляясь, следил за ним взглядом.

Наконец слесарь остановился перед Фицко и в упор спросил:

— А что я за это получу? Сколько?

— Ха! — выдохнул Фицко. — Вижу, что ты парень ушлый! Мы с тобой столкуемся. Не спроси ты меня об этом, я бы тебя поднял на смех. Что до меня, так я бы дал тебе столько, сколько можешь унести. Да только это зависит от госпожи.

— Половина будет твоя, — великодушно бросил Ледерер.

Фицко опять рассмеялся.

— А ты мне нравишься, парень, очень нравишься! Ладно, пора сообщить госпоже радостную весть, что дева починена, а тебя вывести отсюда.

Он завязал Павлу глаза.

— Приходится, ничего не поделаешь, — сказал он, как бы извиняясь, — здесь никому не дозволено ходить с незавязанными глазами. Даже будучи господским слесарем, и то легко сюда не войдешь. А уж ежели возникнет такая нужда, так придешь только с завязанными глазами. Пока у тебя не будет особых заслуг, не сможешь расхаживать тут свободно, как во дворе замка.

Наконец Фицко сорвал с Ледерера платок.

Он оказался в освещенном факелом коридоре, настолько узком, что идти двоим рядом не было никакой возможности.

— Здесь я обычно становлюсь особенно вежливым, — рассмеялся Фицко. — Всегда пропускаю своего попутчика вперед. Но ты вполне заслужил, чтоб я не избавил тебя от подобной обходительности. Остановись!

Он сделал еще несколько шагов и опустил на пол кувшин из-под вина, который нес из застенка, потом вернулся и пропустил слесаря вперед. Отойдя примерно на метр от кувшина, он сказал:

— Стой и хорошенько обопрись о стену, потому как увидишь нечто, чего еще не видывал. И смотри, чтоб голова не закружилась, а то враз достанешься крысам на обед, ха-ха!

Едва слесарь оперся о стену, как пол перед ним разверзся, рухнувший участок грозно загудел, и у его ног открылся темный проем. Затем он услыхал, как на дне пропасти кувшин разлетелся вдребезги.

— Видал? Если б не твоя смекалка, разбился бы ты, что твой кувшин, — расхохотался Фицко.

Из глубины повеяло трупным смрадом. Фицко явно наслаждался произведенным впечатлением.

— Только твоя сговорчивость тебя спасла, приятель, продолжал дружеским тоном горбун, однако тут же пригрозил — Но эту сговорчивость ты должен довести до конца, не то у нас найдется еще несколько таких пропастей, готовых проглотить любого, кто взбунтуется, будет угрожать или не сможет держать язык за зубами.

Фицко дернул рычаг, укрытый в стене, дверь поднялась, и Павел Ледерер зашагал за горбуном Глаза у него снова были завязаны.

Когда Фицко наконец сорвал черный платок с его глаз, он увидел, что находится в комнате с черными стенами и давно немытым полом. Все ее убранство составляли топчан, лавка и сундук из неотесанных досок.

5. Бой под градом, виселица на площади

Все обитатели ада
Фицко сразу удалился. Грязь нового логовища вызывала у Павла Ледерера такое отвращение, что он не мог заставить себя даже сесть. Чтобы прогнать тоску, он подошел к окошку.

Оказалось, смотреть было на что.

Двор был полон людей, мужчин и женщин, гайдуков и челядинцев. Они возбужденно о чем-то толковали, но, заметив Фицко, стали испуганно разбредаться. Фицко подозвал гайдуков, тоже вознамерившихся скрыться. На вопросы Фицко они что-то отвечали, но робко, уклончиво. Фицко был вне себя. Он так орал, что стало слышно даже Ледереру, прыгал, словно за пазуху влез шмель, и яростно махал руками.

Тут ворота замка открылись, и во двор влетела на Вихре чахтицкая госпожа, возвратившаяся с утренней прогулки. Лицо у нее пылало, движения были так стремительно легки, что Павел Ледерер, жадно следивший за ней, не переставал удивляться. Она остановила коня у ватаги, окружавшей Фицко, и взволнованно спросила:

— Что случилось? На улицах полно людей, а перед церковью такая толпа, что я с трудом пробилась.

Она не все при этом сказала. Дело было не столько в большом скоплении народа, сколько в том, что от него исходила явная угроза: в первый момент ей показалось, будто тысячи глаз впиваются в нее с ужасом и невыразимой ненавистью. Но когда она яростно пришпорила Вихря, люди безмолвно расступились. В дверях церкви она увидела Яна Поницена. Он стоял там, словно изваяние, воплощенный укор. Благородно поднятая голова не склонилась в приветствии…

— Страшные вещи творятся, госпожа, — ответил Фицко, который лишь минутой назад узнал о ночных событиях. — Сегодня утром нашли открытой гробницу Орсага, а в церкви девять открытых гробов с девятью мертвыми девушками…

Графиня изменилась в лице.

— Кто это сделал? — взорвалась она.

— Говорят, сама земля извергла их, поэтому…

— Меня не волнует болтовня тупиц! — раздосадованно перебила она его, хотя сперва, будучи достаточно суеверной, готова была поверить, что тут не обошлось без вмешательства тайной, неземной силы.

У Фицко мелькнула вдруг спасительная мысль, он весь просиял.

— Это работа Яна Калины и разбойников! — победоносно воскликнул он. Ему было все равно, чья это проделка. Лишь бы госпожа закипела яростью и приказала устроить на разбойников лютую охоту. Тут уж ни Калина, ни Дрозд не увернутся! Калина и так у него в руках, но теперь он поймает и Дрозда, надо только немного пораскинуть мозгами.

— Сегодня же достать мне Калину, живого или мертвого! — выкрикнула госпожа хриплым от ярости голосом. — Не приведешь его — пеняй на себя!

Фицко рявкнул на людей, собравшихся на дворе, приказал заняться своим делом. Гайдуки, служанки и подданные кинулись врассыпную.

Потом Фицко поведал госпоже, какого искусного слесаря и ловкача помощника он нашел, и обсудил с ней план поимки разбойников, а там придет и черед Калины.

— Хорошо! — согласилась госпожа. — Поступай со слесарем как знаешь. За Калину, живого или мертвого, получишь двести золотых. Передай в ближние округа мой приказ прислать в Чахтицы всех наемников, без которых они смогут несколько дней обойтись. А из моих сел призови половину гайдуков. Надо, чтобы охота удалась!

Вскоре двор снова стал походить на муравейник. Фицко отдавал распоряжения, гонцы — верхом и пешком — заспешили во все направления, чтобы собрать в Чахтицы гайдуков и наемников.

Когда Фицко воротился в свое логово, Ледерер все еще стоял у окна, удивленный новой лихорадочной суетой.

— Поздравляю тебя, приятель, — обратился к нему Фицко, — да и себя тоже. Тебе привалила такая удача, что кусочек, видать, и мне перепадет. С этой минуты ты — слесарь при замке. Старый мастер уже покинул свое жилище, чтобы уступить его тебе. А коли нынче схватим Калину, ты сызнова получишь свои двести золотых. Впрочем, только сто, хе-хе, остальные — мои.

Вместе с Фицко рассмеялся и Ледерер.

Но смех у него получился вынужденный и горький: верный ли он выбрал путь? Не погибнет ли Калина по его вине?

Эти сомнения грызли Павла все больше и больше. А на дворе уже кишмя кишели гайдуки и наемники из окрестных сел.

Красные униформы шевелились там, словно волны кровавого моря. Шпоры звякали, оружие бряцало, взмыленные кони ржали, стражи порядка и спокойствия злобно переругивались, готовясь к предстоящему бою с разбойниками.

Одно слово — и они ринутся со двора на охоту, точно стая демонов из самого ада…

Павел Ледерер сновал по новому жилищу, расстроенный мыслью о своем предшественнике, слесаре Петре Духоровиче, поседевшем на службе у чахтицких господ и вынужденном теперь оставить место столь незамедлительно.

Он устало опустился на пустой ящик. Но тут из задумчивости вывел его мягкий и одновременно невеселый голос:

— Сынок, прости, что так называю тебя, ибо не знаю честного имени твоего. Я ухожу, чтобы освободить тебе место. Но забыл одну вещь, не серчай за то, что я за ней воротился.

И старый мастер снял со стены деревянный крест и маленькую лампадку, горевшую под ним.

Павел Ледерер растроганно посмотрел на старика, такого доброго с виду. Совесть его взбунтовалась. Он встал и собрался было протянуть старику руку, попросить прощения, сказать, что не в силах лишить его хлеба. Уж лучше сам пойдет поищет где-нибудь работу!

Но вдруг лицо его, словно от удара бича, исказилось ухмылкой, и на мастера обрушились безжалостные слова:

— Да ну тебя, старый дурак!

В дверях стоял Фицко — он тут же загоготал, а вместе с ним и Павел.

Старик печально взглянул на них и, прижав деревянный крест к груди, молча вышел.

— Он маленько чокнутый. — Фицко хлопнул Ледерера но плечу. — Интересно, поможет ли Спаситель теперь, когда ему негде главы приклонить, да что там — некуда инструмент деть. Он еще приютил шестерых осиротелых внучат, чтобы они вместе с ним молились да голодали. Но с господского двора он должен в два счета убраться. Глядишь, где-нибудь под старой ивой сам черт заместо Спасителя найдет его со всеми его сопливыми внучатами. Ха-ха!

В ловушке
Из своего укрытия на вершине Плешивца Андрей Дрозд внимательно оглядывал большак и проселки, которыми ездили господа.

— Эй, други, там затевается какая-то катавасия!

Ян Калина и остальные молодцы внимательно осмотрели долину.

— В Чахтицы уже с полдня мчатся со всех сторон наемники и гайдуки. Нетрудно догадаться, для чего они там собираются.

— Гром и молния! — выругался Вавро. — Коли так дело пойдет, сегодня или завтра на нас кинется целая свора господских гончих псов!

Разбойники задумчиво переглянулись.

— Была бы хоть весна! — вздохнул кто-то.

И вправду, совсем иная жизнь, когда холмы покрываются густой зеленью и любая долина, луга и рощи становятся спасительным убежищем. Тогда уж не приходится прятаться днем и только ночью выползать из укрытия. Весной молодцы-разбойники бывают свободны как птицы.

— Все это из-за тех несчастных гробов! — пробурчал Вавро без тени укоризны в голосе. — Видать, нынче немалый был переполох в Чахтицах! — И ухмыльнулся, представив, как взъярилась чахтицкая госпожа, когда проведала об их ночной проделке.

И стали молодцы судить-рядить, как изготовиться, чтобы налет не застиг отряд врасплох. Они решили, что налет надо ждать скорее всего на следующий день, поскольку ночью с разбойниками лучше не шутить. А к тому времени их и след простынет.

— Вечером я отправлюсь на встречу со своим дружком, — сказал Ян Калина, — а вы постарайтесь собрать съестные припасы. В Желованах, Граховиште, в Костелном или Крайнем загляните к корчмарям, возьмите сала, ветчины, вина и как можно скорее соберитесь за вишневской лесной сторожкой. Я туда примчусь, и мы посоветуемся, на каком холме припрятать запасы, покуда эта красная нечисть не успокоится.

Все согласились.

Уже смеркалось, когда Ян Калина, простившись с товарищами, отправился на встречу с Павлом Ледерером. Оглядевшись с одного из возвышений, он увидел башни чахтицкой церкви, и сердце громче забилось. Погрустневшими глазами он искал улочку, а в ней два знакомых домика. И со стыдом признался себе, что по Марише тоскует даже больше, чем по старушке-матери. Неудержимо захотелось завернуть к Чахтицам. Хотя бы на минутку подойти к окну, увидеть материно лицо и приласкать взглядом Маришу. В вечернем полумраке на него частенько находило такое настроение, но он всегда его пересиливал. Пересилил он его и на этот раз и решительно зашагал к Частковцам.

Неподалеку от мельницы, на краю дороги, в густой тени деревьев, находилась часовенка. Там он и опустился на лавочку, вытесанную в скале.

Тихий ветерок раскачивал ветки, внизу под дорогой журчал ручей и сонно стучали мельничные колеса.

Он думал о сестре. Где она, несчастная Магдула, какая судьба ее постигла? Не поздно ли он вернулся? Не угасли ли ее кроткие, испуганные глаза? Не сорвала ли зловещая смерть розы с ее щек?

С чувством облегчения вспомнил Ян о своем новом друге Ледерере. Тот работает в замке, и с его помощью он обязательно найдет Магдулу, живую или мертвую.

Чу! — шаги… Калина поднял голову.

К нему приближалась темная фигура.

— Это ты, Павел?

— Да, я.

Но в ту же минуту Павел застыл в изумлении. Казалось, деревья вокруг часовенки обратились в людей — со всех сторон к нему устремились темные фигуры. Сколько их? Многое множество. Всей Дроздовой дружине нашлась бы тут работенка. Он успел еще заметить маленькую колченогую фигуру.

«Неужто Фицко?» — подумалось. Да, он не ошибся тут же раздался отвратительный смех.

— В чем дело? — спросил он, не веря своим глазам.

— Молчи, ни о чем не спрашивай, — ответил Ледерер. — Подумай как следует. И не сопротивляйся — сила на их стороне.

Что это? Неужто лучший друг предал? Похоже на то! Вот он стоит сейчас, точно окаменев от сознания своей подлости, а темная свора между тем рвется под хохот Фицко к жертве этого мерзкого горбуна..

Калина пришел в бешенство. Он подскочил к слесарю и стал бить его по лицу.

— Изверг! Предатель!

Тут на него набросился Фицко, сжал его ногами и руками, словно обручами. И они стали кататься по земле Гайдуки тоже навалились, и все закопошились в яростном клубке. Калина дрался с нечеловеческой силой, наносил удары ногами и руками, рвал нападавших ногтями, кусал их, подобно хищному зверю. Но их было двенадцать, да и Ледерер помогал, он связал ноги павшего и так безжалостно стянул их, что Калина заскрипел зубами от боли.

— Не дергайся так, приятель, — пытался унять его Ледерер, — зря силы тратишь!

— Иуда тебе приятель! — крикнул Калина.

— Куда Иуде до него! — хохотнул Фицко. — Этот предает только за золото.

— Так ты за золото продал меня? — спросил Калина, и в его голосе вместе с возмущением слышалась бесконечная боль.

Ледерер ответил молчанием. Если бы в те мгновенья светила луна, Калина увидел бы перед собой страдальца, лицо которого выражало одну лишь жалость и неуемную тоску.

— Прости, — выдавил он еле слышно.

— Попросишь прощения у бездыханного трупа, который завтра будет висеть на виселице!

— А ты не надейся на виселицу, это была бы для тебя слишком роскошная смерть, ха-ха!

Калину кинули на телегу, и она загрохотала по дороге к Чахтицам.

Алжбета Батори провела весь вечер в мучительной тревоге. Впервые в жизни ее обуял неведомый страх, сама не своя, она бродила по замку, из залы в залу, шпыняла служанок и то и дело выглядывала из окна, не возвращаются ли наконец люди Фицко с пойманным Калиной.

Всех разбойников надо было во что бы то ни стало изловить и наказать! И первого — Калину, он — ученый, следовательно, наиболее опасный. В конце концов упрямство ее перебороло страх. Кто отважится судить о поступках Алжбеты Батори, представительницы именитого рода, вдовы Ференца Надашди, героя, одержавшего победы над турками, сестры семиградского князя Габора[34], внучки польского короля Стефана Батория[35]? А если кто и отважится, так он узнает, что она всегда поступает как ей заблагорассудится и свою свободу сможет защитить от любого! Особенно тогда, когда ее красота засияет, точно солнце, и ослепит и юных и старых.

Она будет прекрасна, она будет источать очарование, о котором слава разнесется широко окрест. Своею красотой она подчинит себе любого, в том числе и законников!.. И горе тем, кто осмелится вмешиваться в ее дела! Разбойники будут уничтожены — и как можно быстрее. А как поступить с чахтицким священником?

Она стала замечать, что он почему-то внушает ей страх. Он друг суперинтенданта Элиаша Лани из Бытчи, как сениор[36] может науськать против нее проповедников всей округи, да и с палатином Дёрдем Турзо[37] он знаком. Надо что-то предпринять: ведь он становится ее открытым врагом. Отверг особое вознаграждение, наперекор ее указаниям тело Илоны Гарцай предал земле тихо, без всякой пышности и речей. А сегодня даже голову перед ней не склонил. Надо заняться им — добиться его перевода в другой приход. А может, отравить…

Готовая бросить вызов всему миру, упоенная образом своей будущей красоты, она вышла во двор и, никем не замеченная, стала следить за его суматошной жизнью, прислушивалась к звону чаш и пению горланивших наемников, гайдуков и челядинцев.

Посреди двора стояла распряженная телега, и на ней возвышалась огромная бочка. Из крана в кувшины рекой лилось вино. Самые нетерпеливые, взобравшись на бочку, таскали вино киверами[38]. Женщины, которые непременно появляются там, где мужчины пьют вино, приманчиво шныряли среди наемников, непринужденно прикладывались к кружкам и визжали, когда их обнимали похотливые руки.

Перед замком послышался победный рев Фицковой дружины, возвращавшейся с охоты.

Ворота распахнулись, и телега со связанным Калиной в окружении гайдуков и наемников въехала во двор.

Разгоряченные зельем наемники радостно вопили, хлопали себя по голенищам сапог, буйно вскакивали и наливали новоприбывшим товарищам вино.

Алжбета Батори вышла из своего укрытия. Заметив ее, все затихли как по строжайшему приказу.

Фицко возбужденно проковылял к своей хозяйке.

— Ваша светлость, мы изловили Калину, и вот он живой у ваших ног, — доложил он.

Два наемника схватили Яна Калину и сбросили с телеги к ногам госпожи.

Калина лежал неподвижно, точно бревно. Павла Ледерера поразило выражение его лица. Где та уверенная сила, которой дышала каждая черта в нем? Таким неизгладимо запечатлелся Ян в памяти Павла уже в Прешпорке, где они встретились и подружились. Теперь перед ним было совсем иное лицо, до неузнаваемости искаженное бурей чувств.

Алжбета произнесла ледяным голосом:

— Ян Калина, упрямый, дерзкий подданный, беглец и разбойник! Видишь, не успел ты и глазом моргнуть, как оказался в моей власти. Завтра же тебя постигнет заслуженное возмездие. На рассвете тебя вздернут на виселице!

Она повернулась к капитану, предводителю наемников:

— Вы, конечно, не будете возражать против этого, господин капитан. Есть опасность, что Ян Калина, который четыре года тому уже созрел для виселицы, умудрится снова сбежать. У него слишком много пособников.

Капитан Имрих Кендерешши мог бы и возразить, но не отважился. Он молча кивнул. А Фицко спросил:

— Где прикажете поставить виселицу, госпожа графиня?

— На площади, пусть все Чахтицы видят, какова кара за мятеж, бегство и разбойные дела!

Анна Дарабул и Илона Йо, не дожидаясь приказания, принесли кресло с балдахином, как всегда, когда хозяйка Чахтиц вершила суд во дворе.

Преисполненная достоинства, Алжбета опустилась в кресло.

— Фицко, а где же мой новый слесарь?

Павел Ледерер не сдвинулся с места. Язык и ноги отказывались ему служить. Тогда Фицко доковылял до него, схватил за плечо и подвел к владетельнице замка.

— Ты нам вполне угодил, — благосклонно улыбнулась она ему, — награду и место слесаря ты заслужил честно.

Теперь дадим тебе еще одну возможность доказать свое проворство. Сходи в кузню и раскали клещи добела!

Павел Ледерер не сразу сообразил, что она имела в виду, но минуту спустя все понял; повернувшись к Калине, графиня спокойным голосом, в котором явно слышались нотки затаенной ненависти, проговорила:

— В довершение всех своих злодеяний ты осмелился послать нам письмо. Умение писать, за которое ты должен благодарить своего покойного господина Ференца Надашди, ты использовал для оскорбления его вдовы, своей госпожи, которой ты обязан оказывать глубочайшее почтение и послушание. За это раскаленными клещами у тебя будут вырваны три пальца, которыми ты держал перо!

На дворе воцарилось гробовое молчание.

Ян Калина, сжав зубы, недвижно лежал у ног госпожи. Павел Ледерер, оглушенный приказом, услышал бешеный стук собственного сердца. Неужели он, честный мастер, испоганит свой инструмент, искалечив руку собственного друга? Нет, он ни за что этого не сделает! Он хотел было крикнуть, что готов с утра до вечера до изнеможения трудиться, делать все, чего требует его ремесло, но палачом ни за что не станет. Однако язык прирос к гортани.

Фицко снова схватил его за плечо:

— Пошли, я помогу тебе…

Он не сопротивлялся — все еще никак не мог прийти в себя.

— У тебя чертовское везение, парень, ха-ха! — гудел ему в ухо Фицко. — В первый же день госпожа тебя так выделила!

В голове Ледерера уже созрело решение: бежать, надо бежать как можно дальше от этого места, от этих чудовищных злодеяний.

Они вошли в кузню. Фицко увлеченно принялся раздувать мехи.

Пока в кузнице раскалялись клещи, капитан наемников-пандуров[39] предстал перед госпожой.

— Ваша светлость, отсечение пальцев есть факт, отягощающий смертную казнь. По обыкновению, он может совершаться только перед казнью, то есть завтра на рассвете.

Обдумав все обстоятельства скорого суда, капитан стал опасаться последствий. Он знал, что может дорого поплатиться, если высшие власти не закроют глаза на самоуправный суд.

— А я полагаю, — оборвала его госпожа, — что мы нарушим этот обычай.

Капитан осмелился высказать еще одно соображение:

— В таком случае следовало бы спросить разбойника Калину о трех его последних желаниях.

— Хорошо, — согласилась госпожа. — Выскажи, осужденный, свои желания.

Калина шевельнулся и выдохнул голосом, полным ненависти:

— Желание у меня одно: чтобы вами занялись все силы ада!

— К сожалению, — насмешливо ответил капитан, — твое желание невыполнимо. Займутся они только тобой…

Ян Калина не произнес более ни слова. Он смирился со своей судьбой. Сейчас он лишится трех пальцев, а под утро — и жизни. Горько было при мысли, что он уже не успеет спасти Магдулу или отомстить за нее и что мать с Маришкой Шутовской потеряют заступника.

Вдруг глаза его округлились: к нему приближались Фицко и Ледерер, который держал в руке, точно факел, клещи, верхняя половина которых была раскалена добела.

— Душегуб ты, душегуб! — возопил Калина.

Но Павел Ледерер уже не слышал его. Он ждал удобного момента, чтобы, вскочив на коня, пуститься наутек — по возвращении из Частковиц наемники привязали лошадей неподалеку от ворот. А клещи он готов был использовать как оружие, если его побегу станут препятствовать.

Фицко наклонился к Калине, чтобы освободить его правую руку. В эту минуту в открытые ворота вбежала женщина мужской стати, запыхавшаяся, в юбках, по колена заляпанных грязью, и закричала:

— Разбойники! Разбойники!

То была Дора Сентеш.

На дворе началась сумятица. Чахтицкая госпожа вскочила с кресла, наемники-пандуры схватились за оружие. Ледерер, готовый было пуститься в бегство, нерешительно смотрел в сторону ворот — не загородили ли дорогу разбойники. Один Фицко не потерял присутствия духа. Подскочив к Доре, он схватил ее за руку и громко спросил:

— Что за разбойники? Где они? Говори!

— За Вишневым! — ответила Дора.

Гайдуки и пандуры облегченно вздохнули. Им явно было приятней нападать, чем быть предметом нападения.

— Поздним вечером я возвращалась из Вадевиц, — едва переводя дыхание, стала рассказывать Дора, — и вдруг услыхала за собой на темной дороге грохот телеги. Лучше-ка, Дора, тебе притаиться, подумала я, кто знает, что это за упряжка. Спряталась я в канаву и смотрю: сидят на телеге два мужика. Зачем мне пешком переть, думаю, когда можно прокатиться. Когда они проехали, я поднялась, тихонько догнала телегу, влезла и укрылась под холстиной, которой был прикрыт груз. Сразу почуяла я запах копченого окорока, потом нащупала бочонок, кадку с маслом и буханки хлеба. А когда поняла, о чем толкуют мужики на козлах, волосы у меня стали дыбом. Сперва услыхала я голос Дрозда: не к чему, мол, было так молотить его, может, даже ребра ему переломал. А его сообщник, незнакомый мне, отвечает: «Не печалься, Андрей. Иное дело — ежели бы он, шинкарь проклятый, все отдал по-доброму и не поднял переполоха». Андрей Дрозд рассмеялся и весело хлопнул себя по бедрам: «Однако ж мы вовремя явились, сразу после убоя, они едва успели малость накопить для нас окороков». Разбойники заржали, но мне было не до смеха. С двумя мужиками я бы справилась, но с Дроздом не очень-то хотелось мне связываться. И подумала я: раз уж я еду, так останусь, а там, где-то у Чахтиц, спрыгну с телеги тихонько, так же, как и взобралась, а за дорогу, глядишь, кое-что еще узнаю.

Госпожа нетерпеливо перебила ее:

— Что же ты узнала?

— Из их разговора я поняла, что они задумали сегодня же ночью перед этой охотой смыться. Вечером все разбойники отправились за припасами, после чего должны сойтись за Вишневым. А оттуда, мол, что есть духу помчатся к Богуславцам. Разбудят паромщика и к утру будут уже за Вагом, а загонщикам, дескать, и в голову не придет, что они так далеко. Притаятся они где-нибудь на холмах — на Явории или на Иновце — и до самого мая никому на глаза не покажутся. А там — горе чахтицкой госпоже…

— Хватит! Остальное меня не интересует, — оборвала ее госпожа и крикнула: — Фицко!

Фицко не нуждался в указаниях. Он знал: надо тут же помешать бегству разбойников.

— Мы припустим за разбойниками, госпожа! — крикнул он в восторге. — Обложим их. А если кинутся наутек, поскачем за ними. Ночь ясная, лунная. Они от нас не уйдут!

Капитан отдал приказ наемщикам-пандурам садиться на коней, а Фицко обратился к гайдукам.

Чахтицкая госпожа сказала Калине:

— Через несколько часов вся разбойничья свора будет здесь на дворе. Вот тогда все увидят, как умеет новый слесарь рвать пальцы раскаленными клещами!

Павел Ледерер облегченно вздохнул, услышав, что казнь откладывается. Пока воротятся наемники, он успеет что-нибудь придумать…

— Фицко! — приказала госпожа. — В ожидании казни заприте этого злодея в безопасное место.

— Так упрячу, что всем святым его не найти! — И горбун схватил Калину.

— Ну-ка, пусти меня! — отпихнула его Дора. — Бывало, таскала я мужиков и потяжельче! — Она, смеясь, перекинула Калину через плечо и зашагала за Фицко.

Пандуры и гайдуки были уже на конях. Анна и Илона с другими служанками сновали по приказанию госпожи между ними с кувшинами вина.

Фицко вернулся и тоже, вскочив на коня, стал визгливыми покриками подбодрять себя и других. И тут же отряд всадников с великим шумом выкатил на улицу.

Казалось, из замка вырвалась свора обитателей ада.

Павел Ледерер задумчиво глядел им вслед. Сколько же их? Более пяти десятков. Справятся ли с ними разбойники, одолеют ли они силу в пять-шесть раз большую?

Графиня между тем кивнула Доре:

— Пойдем, расскажешь, как обстоит дело с Магдулой Калиновой…

Двор затих. Илона с Анной потащили кресло с балдахином.

Закипает бой
Наемники и гайдуки пронеслись напрямик через Чахтицы. Жители — и те, что уже улеглись, и те, что бодрствовали у светильников и сальных свечей, — подбегали к окнам узнать, что происходит. Уж не турки ли налетели на Чахтицы? Когда улегся пыльный хвост, оставленный всадниками, чахтичане повысыпали на улицу и принялись оживленно обсуждать последние события.

А на площади четыре гайдука ставили виселицу. Мало радости было в этом занятии. Тем более что иные свободные горожане-ремесленники, из тех, что, кроме обязанности бесплатно отдавать господам часть товаров, не имели других повинностей, сгрудившись вокруг, отпускали язвительные замечания.

Гайдуки все более свирепели: слишком много было в этих подковырках издевок, ненависти.

— Разойдись подобру-поздорову! Не мешайте нам выполнять повеление госпожи, не то пожалеете! — вспылил один из гайдуков.

— Да кто ты такой, чтобы нам приказывать, господский холуй! — накинулся на него свободный гражданин. — Если нам будет угодно, так мы хоть до утра будем смотреть, как вы возитесь с виселицей.

На площадь явился и чахтицкий голова и весьма огорчился, узнав, что там ставят виселицу.

— Уважаемые граждане, — решительно заявил он, — на чахтицкой площади ничего подобного происходить не может. Никаких виселиц мы здесь не потерпим!

Чахтичане одобрительно закивали:

— В господские дела вмешиваться не собираемся, — продолжал голова, оглядывая толпу, чтобы узнать, нет ли среди нее наушников из замка, — но и посягать на наши права не позволим.

Тут же был отряжен член магистрата по домам граждан, ответственных за управление городом и призванных защищать его интересы, чтоб созвать их на срочное совещание.

Между тем гайдуки и пандуры во главе с Фицко приближались к Вишневому. Фицко охрип от непрерывного воинственного клича и хохота. Каждая капля крови кипела в нем от нетерпения отомстить Андрею Дрозду за недавнее унижение. На теле уже не осталось никаких следов побоев — помогли травы и мази Майоровой из Миявы, хотя и без них его упрямая плоть быстро восстанавливала себя. Зато в душе все еще саднила страшная рана, которую сможет остудить только кровь вожака.

Между тем разбойники, привезшие изрядную поживу на двух телегах, уже собрались на условленном месте. Ждали только Яна Калину, чтобы решить, куда направить путь, прежде чем вихрем налетит отряд наемников и гайдуков. Но Калина все не приходил. Вавро, взобравшись на самое высокое дерево, орлиным оком озирал окрестности, вглядываясь в дорогу. Вдруг он тревожно свистнул. Разбойники, сидевшие в кружок у тележных колес, всполошенно вскочили.

— Худо, ребята, — крикнул Дрозд. — Калины не видать, зато сюда мчит целая туча пандуров и гайдуков! По наши души — это точно! Сколько их, Вавро?

— Десять, двадцать… Да где их сосчитаешь в таком облаке пыли! Но их много, клянусь, целое полчище!

— Двадцать из них беру на себя, — приосанился Дрозд. — С остальными уж справитесь сами!

— Хорошенько укройтесь за телегами, о бегстве и речи быть не может, — рассудил Вавро, спустившись с дерева.

— Бегство — дело трусливых, — заявил Дрозд. — Да и пустое это занятие — на дворе ясная ночь. Спрятаться нет никакой возможности, куда бы мы ни направились. Везде догонят, изловят или перестреляют.

Разбойники, вооруженные ножами, валашками[40], дубинами и пистолетами, засунутыми за пояс, притаились за телегами и смело смотрели в глаза приближавшейся опасности.

— Главное, чтобы они не смогли стрелять в нас издалека. Бой на пистолетах, может, мы и проиграли бы, хотя меткости нам не занимать. Да и пистолетов и зарядов у нас мало — вот в чем беда. Нам надо поодиночке просочиться между ними, чтобы они не смогли взяться за пистолеты, если не хотят стрелять по своим. Тогда-то мы им и покажем, на что способны наши валашки и кулаки.

Они подбадривали себя, но и мучились опасениями: сколько этих чертей придется на каждого из них, кто знает, доведется ли увидеть утро нового дня?

Топот коней приближался. Вскоре преследователи во главе с Фицко и пандурским капитаном обступили телеги.

— Ребята, — крикнул Дрозд, — пока не скажу, не трогайтесь с места!

— Вперед! — слышался рев Фицко и пандурского капитана. — Раздавите этих червей!

Вдруг Андрей вскочил на телегу с дышлом в руке, да так стремительно, что она под ним зашаталась и заскрипела.

Несколько пистолетов уже целились в Дрозда, но так и не успели выстрелить. Он крутанул дышлом, и Фицко с капитаном и дюжиной гайдуков и пандуров вылетели из седел.

— Вперед, други! — воскликнул Дрозд и молнией вскочил на бегуна Фицко. Испуганный конь закачался под неожиданной тяжестью, но вмиг присмирел и покорился новому хозяину. Андрей Дрозд продолжал размахивать дышлом и валил одного нападающего за другим. Многие из них, приближаясь к нему, сами соскакивали с коней.

Разбойники яростно набрасывались на них, опрокидывали тех, кому удавалось встать, били их кулаками, пинали ногами, молотили дубинами и валашками.

Нападение Дрозда повергло Фицко в смятение. Он прицелился в ногу великана. Боже упаси, он не хотел убить его — слишком легкой была бы такая смерть. Надо было просто вывести его из строя. Но только он собрался спустить курок, как его настигло дышло, и он слетел с коня. При падении он выстрелил и попал… но не в Дрозда.

— Ох, моя нога! — взревел капитан.

Глаза Фицко на мгновение застлало тьмой, резкая боль пронзила его. Но он не потерял сознание, а лишь неподвижно лежал на земле. Жажда мести, ненависть и злоба влили силы в ослабевшее тело. И в следующую минуту он уже вскочил на Дрозда, обвил его длинными руками и стащил с коня.

Наемники и гайдуки опамятовались — теперь они дрались уже не в конном строю, как представляли себе прежде. Их взбодрило и то, что Дрозд больше не размахивал ужасным дышлом: вон он, оказался на земле и катается по ней в схватке с Фицко. Они бросились помогать горбуну, и через какую-то минуту вокруг Андрея Дрозда образовался яростный клубок дерущихся.

Луна удивленно взирала на эту схватку, словно пытаясь отгадать, кто же выйдет победителем…

Пожелтевшее послание
Когда весь приход затих, Ян Поницен прошел в свою горницу. Последние дни вконец растравили ему душу. Волнующие события с такой ужасной стремительностью взбудоражили его жизнь, обычно размеренную и спокойную, избороздили заботами лоб. Итак, все то, во что он долгими годами не решался поверить, — сущая правда. Об этом свидетельствовала и бедная Илона Гарцай, испустившая душу у него на глазах, и встреча с чахтицкой госпожой, а сегодня — тем более — эти девять открытых гробов в церкви. Неимоверно страшно было глядеть на эти гробы — какая буря чувств сотрясала души верующих! В ту минуту, окруженный потрясенной паствой, он едва не воззвал громовым голосом: «Божьи люди, идемте порушим это гнездо греха, пусть от него не останется камня на камне!» Но, совладав с собой, он преклонил колени на холодные церковные плиты и горячо молился, молился, дабы не подвигнуть верующих на стезю мщения и разорения: «Великий Боже, пошли им вечное упокоение…»

События, творившиеся вблизи храма Божьего, повергли его в отчаяние. Слухи о жестокостях графини до сей поры он считал досужей выдумкой. И вот — дожил до этих страшных открытий!

Измученный поздним раскаянием и мучительными раздумьями над тем, как поступить, чтобы навсегда положить конец убийствам в чахтицком замке, он сел за стол и опустил голову на ладони.

Но он был настолько взволнован, что не мог ни о чем здраво поразмыслить.

Он попытался было продолжить чтение проповедей достославного бецковского проповедника Борнемисса, но и читать был не в силах. Буквы прыгали перед глазами, строки змеились. Тогда он стал взволнованно ходить по комнате.

Вывел его из задумчивости стук в окно. То был живший в конце деревни вишневский крестьянин.

— Святой отец, я принес вам письмо, — сказал он, робко извинившись за поздний приход.

— Какое еще письмо? — удивился священник.

— Ко мне в дом заглянул незнакомец, вежливо поздоровался и попросил отнести в чахтицкий приход вот это письмо. Ладно, говорю я незнакомцу, я это сделаю утром, кому охота бродить по ночам? Нет, письмо должно сегодня же оказаться у пастора в руках, сказал незнакомец, и в голосе его уже не слышалось и капли вежливости. Я заробел, так как…

— Чего же ты испугался?

— Да вот подумалось, что это — по всему видать — разбойник. Никто другой не побоялся бы по срочному делу идти в Чахтицы теперь, когда тут полно пандуров и гайдуков. Бояться могут только разбойники.

Священник не сомневался, что отправитель — Калина, поэтому, получив письмо, не стал читать его в присутствии человека, принесшего его не по доброй воле, а из страха. Он поблагодарил крестьянина и подал ему в открытое окно стакан вина для бодрости. И только закрыв окно, взялся за чтение.

Оказывается, писал ему не Ян Калина. Это не его почерк. Но почерк знакомый — по хронике чахтицкого прихода.

Он прочел:


«Сие послание Андрея Бертони да будет вручено ревнителю слова Божьего, чахтицкому служителю храма, кто бы он ни был и как бы его ни звали».


Сорвав печать, священник стал читать пожелтевшее послание:


«События дня, не занесенного в хронику чахтицкого прихода.

С омраченной гневом душой и мыслью, в высшей степени опечаленной невероятными деяниями, пишу здесь то, о чем не пристало и не дозволено писать и что не дерзаю отметить в хронике, куда я — по совету графа Ференца Надашди — заношу происшествия, случившиеся в чахтицком замке и по всей округе.

С христианским смирением да прочтет сию обращенную к нему запись чахтицкий служитель слова Божьего, когда, по истечении десятилетий, а может, и столетий, чья-то рука обнаружит ее в гробу, где плоть человеческая давно обратилась в прах. И пусть содрогающиеся в ужасе уста его изрекут не проклятия, а молитву, дабы кара Господня обрушилась на тех, кто повинен в гибели девяти человеческих жизней. И в сей молитве пусть заступится и за меня, немощного и слабого духом, убоявшегося кары и не дерзнувшего призвать к ответу преступников и известить о страшном злодеянии светские власти.

А случилось в чахтицком замке и граде нижеследующее.

Алжбета Батори, самым жестоким образом карающая свою прислугу при малейшей провинности, неведомо почему не пожелала, чтобы о ее жестокости знали даже ближайшие родственники. По какой причине несколькими днями тому, как только гонец принес известие, что дочь Анна со своим мужем графом Зринским[41] собираются к ней погостить, она оставила в замке только самых старых и верных слуг, а девять молодых, почти каждодневно истязаемых — дабы случайно или умышленно не пожаловались на свои мучения прислуге гостей и ранами своими не выдали то, что должно было оставаться строжайшей тайной, — повелела Доре отвести на град[42] и там держать в голоде и жажде до тех пор, пока она не соизволит их отпустить.

Служанка Дора в точности выполнила приказ. Подземным ходом отвела девушек на град, там заперла в темнице и поставила гайдука сторожить, с тем чтобы каждого, кто отважится предложить им еду или питье, бросить также в узилище. Да и сама Дора, не доверявшая гайдуку, осталась на граде. «Разрази гром того, кто осмелится кормить или поить их!» — кричала она. Нагих служанок она поливала ледяной водой, не давала ни есть, ни пить, никуда не выпускала их и всю ночь следила, чтобы они не вздумали лечь, а все время стояли.

Кастелян Микулаш Лошонский, узнав о том, скорбно оставил свои научные книги и телескопы, которым посвящает он дни и ночи, и поспешил к чахтицкой госпоже.

«Ваша светлость, — горестно воскликнул он, — неужто слава чахтицкого града до того поблекла, что вы унижаете его еще и тем, что заключили там под стражу нерасторопных служанок?»

«Кастелян, — строго заметила ему госпожа, — я не обязана объяснять вам свои поступки, зато вы обязаны уважать и выполнять мои приказы! Причем без рассуждений. Так вот, мой последний приказ гласит: отправляйтесь без промедления во Вранов град[43] и передайте сердечный поклон моему брату Иштвану Батори, а также просьбу, чтобы он изволил навестить чахтицкую госпожу, поскольку сестринское сердце ее совсем истосковалось».

Кастелян тут же приказал седлать коня и поскакал во Вранов.

На третий день (это было позавчера) пожаловали в гости дочь госпожи графиня Анна Зринская с супругом. Но в Чахтицах они не задержались — уже на следующий день в полдень отправились назад в Прешпорок.

«Я провожу вас до Пьештян, дорогие дети», — сказала им графиня и послала на град Кату, пусть приведет несколько девушек из менее пострадавших — они будут сопровождать ее в дороге. Собиралась она держать их при себе и не давать ни с кем разговаривать.

Ката прибежала из града сама не своя:

«Ни одна из них не в силах прийти, ваша милость!»

«Почему?»

«Все лежат в темнице, до смерти обессиленные холодом, голодом и жаждой».

«Что там произошло?» — удивился граф Зринский.

«За непослушание я приказала отвести девушек на град, а нерасторопные слуги забыли кормить их, — ответила госпожа и обрушилась на Кату: — Пусть девушек немедленно приведут в замок. А тебя с Дорой, по возвращении из Пьештян, не минет наказание».

О событиях, последовавших затем, мне стало известно от служанки Каты. Девушки были до того истощены, что не держались на ногах, а одна из них в ту же ночь испустила дух. Старые служанки перенесли их по подземелью в замок и, полумертвых, уложили рядышком в людской. Теперь их стали кормить, да было поздно — жизнь в девушках еле теплилась. Старые служанки, выведенные из себя тем, что девушки отказываются от пищи, били их смертным боем: к вечеру в живых остались три — остальные уже ночью покинули сию юдоль скорби.

На второй день, то есть сегодня после полудня, вернулась госпожа, и как только служанки поведали ей о случившемся, без лишних слов приказала гробовщику сколотить до вечера девять гробов, затем послала за мной.

«Святой отец, — проговорила она непривычно холодным тоном, — прошу вас ни меня, ни кого другого не расспрашивать о том, что произошло, а также не дознаваться, при каких обстоятельствах умерли девушки. Сегодня поздно вечером, когда на улицах Чахтиц уже ни души не будет, постарайтесь исполнить в храме мое пожелание».

«Какое пожелание?» — то был единственный вопрос, на который я отважился, устрашенный ее ледяным голосом.

«У вас будет достаточно времени узнать об этом вечером в храме», — ответила она и тут же удалилась.

Я стоял как столб посреди гостиной залы, не способный что-либо предпринять. Что случилось, какое желание я обязан исполнить? Воротившись домой, я тут же узнал обо всем. Служанка Ката, мучимая угрызениями совести, доверительно рассказала моей жене обо всем, что произошло в замке и на граде. А батраки приносили и другие слухи. Господский гробовщик, рассказывали они, сколачивает из досок гробы. Четыре готовы, остальные еще нет. Говорят, их будет девять.

Тяжкие муки терзали меня. Ужасающее преступление, — а от меня требуют, чтобы я на все закрыл глаза и промолчал о злодеянии, погубившем невинных молодых девушек. Вскоре я узнал и о том, каково желание чахтицкой госпожи.

Явился Фицко и сказал, что у него ко мне важный разговор. Он запер дверь горницы и, убедившись, что никто нас не подслушивает, продолжал со смехом.

«Не дрожи так, пастор. Ни один волос не упадет с твоей головы, если в ней есть хоть малость разума и послушания. Госпожа ничего от тебя не требует — за исключением одного похорони девушек, умерших из-за своего непослушания, в гробнице Орсага — по крайней мере после смерти они будут со своим господином под одной крышей, ха-ха! И еще — держи язык за зубами. Гробы мы пронесем в храм тайком».

Потом он взял со стола драгоценный нож для заточки перьев, подаренный мне еще графом Ференцем Надашди в пору, когда я начал писать чахтицкую хронику.

«Взгляни-ка на этот нож! — И Фицко всадил его в стол. — Куда легче войдет он в тело человека, нежели в твердое дерево. Не послушаешься — так в поле за Вишневым сегодня же найдут недвижно лежащую девушку с воткнутым в сердце ножом, хорошо известным каждому. Тело принесут в Чахтицы, вокруг соберутся люди, и раздадутся крики «То была пасторова любовница! Я видел однажды их вместе! Это священник ее убил, чтобы избавиться от нее!»

Я едва не потерял сознание, опустился на стул и ладонями сжал седую голову — от напора страшных мыслей она бешено гудела.

«Да мало ли других тяжких грехов, которые можно на тебя взвалить. Всякий не прочь языком хорошо подзаработать. После чего разгоряченная толпа подастся в приход. Прихожане, еще вчера слушавшие тебя как святого, забросают тебя каменьями, ха-ха-ха!»

Боже всемилостивый! Вот и исполнил я желание госпожи. Похоронил я в гробнице девять жертв дьявольского лиходейства..

Прости мне, Творец небесный, мое слабодушие, прости, что помог скрыть злодеяние, что молчу и сейчас, когда должен был бы громогласно кричать, дабы душегубство было наказано.

Час идет за часом, за темной ночью следует ясное солнце, но в душе моей густая тьма и сон не касается усталых век.

Чувствую — дни мои сочтены. Сжалься надо мною, милосердный Боже, сжалься и призови поскорей в вечное лоно Твое.

В муках дописываю я историю сего дня и нынче или завтра тайком припрячу листок в один из гробов, дабы ты, возлюбленный брат во Христе, узнал о моих страданиях и, простив мне слабость мою, помолился за меня.

Вот и рассвет.

Открываю окно. В комнату врывается майское благоухание, птичье пение. Тут появляются гайдуки, они с громким хохотом волокут сани по устланной соломой дороге. Это совершает утреннюю прогулку граф Иштван Батори, приехавший как раз во время похорон и известный в округе тем, что зимой и летом катается на санях. Он яростно нахлестывает коней, запряженных в сани. У прихода останавливается возле гайдуков и стегает их кнутом. «Вы что же, бездельники, не смогли заснежить соломой дорогу получше?» — кричит он и продолжает орудовать кнутом.

Один из гайдуков покорно стоит как вкопанный, кнут хлещет его, обвивается вокруг тела, по лицу из длинного тонкого шрама течет кровь.

Господин размахивает кнутом, слуга, покорнее собаки, дает себя бить, а из раны кровь хлещет и хлещет…

О, Боже, Боже, почему я так слаб!

Андреас Бертони,

священник еванг. церкви в Чахтицах».


С болью в сердце дочитал Ян Поницен полученное послание. Несчастному старцу Бертони было более восьмидесяти пяти, когда он писал эти строки. Кто решится кинуть в него камень за проявленную слабость? На следующий день после тайных похорон он лежал в четырех стенах, не в силах пошевелиться, а через несколько недель, уснув, больше не проснулся…

А потом на его место был назначен он, Ян Поницен. Здесь, в этой горнице, пережил мучительные часы старенький Бертони. Но насколько страшнее муки совести, которые терзают душу его преемника!

Резкий топот копыт оборвал раздумья Яна Поницена. Он открыл окно. В лунном свете он увидел Фицко, который произнес со злобной ухмылкой:

— Молись за своего любимчика, пастор, может, схлопочешь ему в аду тепленькое местечко!

И тут же умчался, а вслед за ним с гиком проскакали гайдуки и наемники.

От своего батрака священник узнал, что произошло в замке. Калину под утро повесят на площади, а заодно с ним, по всему видать, и тех разбойников, которых сейчас ловят.

— У чахтицкой госпожи нет никакого права судить и вешать! — воскликнул священник, грозный вид которого даже напугал батрака.

Ян Поницен накинул на плечи плащ, взял трость и покинул приход. Он намеревался посетить Алжбету Батори и укорить ее за допущенные злоупотребления и беззакония.

Однако недалеко от прихода его остановил член магистрата:

— Святой отец, вам сейчас же следует явиться к господину голове на срочное совещание.

— Хорошо, — ответил он, и в душе вспыхнула искорка надежды: должно быть, весь город собирается выразить свое недовольство. Возможно, так и удастся освободить Калину из когтей чахтицкой госпожи.

Но ждет ли его лучшая судьба, если он предстанет перед законным судом?

Птица в железной клетке
Хозяйке замка очень хотелось знать, что же произошло с Магдулой Калиновой.

Совсем недавно это ее вовсе не занимало. Но с той поры, как она прочла угрожающее письмо ее брата, она многое бы отдала, лишь бы заполучить девушку в свои руки. Особенно теперь, когда мятежник и разбойник Ян Калина в темнице. Вот будет забавно наблюдать за поведением девушки, когда та увидит, как вырывают раскаленными клещами пальцы рук злодея, а потом накидывают ему на шею петлю под виселицей. Как она будет, наверное, трястись от ужаса и жалости, как будет мучиться своей беспомощностью…

— Говори скорей, Дора, доложи, что ты узнала, — торопила она служанку.

Илона и Анна тоже следили за каждым словом Доры — ведь по их вине Магдулы Калиновой до сих пор не было в замке. Это они подстерегали девушку в тот день, когда вдова Сабо, отдаленная знакомая матери Яна, принесла подложную записку и Магдула отправилась поухаживать за больной теткой в Старую Туру. Служанки собирались схватить ее и подземным ходом потащить в замок.

Они ее и схватили, но кто мог подумать, что девчонка окажется такой прыткой и ловкой, что вырвется из их рук и убежит? До самой полуночи они гнались за нею, рыскали повсюду, искали следы, но все понапрасну. Оставалось доложить госпоже о своей полной неудаче.

Дора была как нельзя больше польщена, когда на следующий день хозяйка замка именно ее послала на поиски в ближние и дальние окрестности с приказом не возвращаться без беглянки. И Дора лезла из кожи вон, чтобы выполнить приказ. С озабоченным видом она выспрашивала каждого встречного, не видал ли он такую-то девушку, словно речь шла о пропавшей собственной дочери.

— Ваша милость, — смиренно призналась она госпоже под злорадные ухмылки двух других служанок, — я исколесила всю округу, не дозволяла себе ни минуты отдыха. Однако никому не попадалась на глаза девушка, которая бы походила на Магдулу Калинову.

Владычица замка сурово глянула на любимую свою служанку.

— Стыдно тебе, Дора, — изрекла она, — ты так и не выполнила мое пожелание. А ведь девушка именно сейчас мне крайне нужна. Коли ты и вправду не дозволяла себе ни минуты отдыха, так не дозволяй и впредь. Отправляйся без промедления, ищи где хочешь, но без Магдулы не показывайся мне на глаза.

Дора поняла, как несладко ей придется, если она не выполнит желания госпожи, и поплелась вон, точно побитая собака. Могучая ее мужицкая стать показалась теперь Илоне и Анне до невероятности щуплой и несчастной.

Тут Илона, спеша подольститься к графине, предложила:

— Позволю себе заметить, ваша милость, что клин обычно клином и вышибают. Коли Магдула Калинова в бегах, так ведь можно пока привести Маришу Шутовскую.

Лицо Алжбеты просияло.

Мариша Шутовская! Та самая особа, что проводит целые дни с матерью злодея, ходит вместо нее на барщину, влюблена в Калину, а он без ума от нее. Иначе зачем бы ему в наглом его письме предостерегать, чтобы она не чинила зла ни сестре с матерью, ни семейству Шутовских?

— Я ее тотчас же приведу! — вскричала Анна, позеленевшая от зависти и злости, что не она первая высказала эту мысль.

— Да при чем тут ты? Я и приведу! — вскинулась Илона.

Решила спор сама госпожа:

— Пусть приведет ее Илона!

Сопровождаемая ненавидящим взглядом Анны, старая служанка поспешила вон. На площади она остановилась и, прячась за спинами зевак, любовно оглядела виселицу, белевшую в лунных лучах. Все было готово для казни, только лебедки не видно было на перекладине, висевшей над головами гайдуков.

Сквозь ставни все еще пробивалось сияние светильников и свечей. Чахтицы лихорадочно бодрствовали. До этого дня ни разу на площади города не возводили виселиц, никого не вешали. Да и кто заснет, когда за Вишневым кипит бой не на жизнь, а на смерть — между наемниками и молодцами Дрозда. Хоть бы взяли верх разбойники — не то висеть на перекладине и Калине, и всем остальным его дружкам. Люди ничем не могли помочь ни Яну, ни Андрею, ни их отважным товарищам, зато от всего сердца желали им удачи.

Светло было и на улочке господских подданных. Илона подошла к домику Калиновых — и испуганно отпрянула: Цербер так накинулся на нее, что она не смела и шагу ступить.

— Кто там? — раздался приветливый, но грустный голос.

Это Мариша Шутовская выбежала из дома. Она знала обо всем, что происходит, дурная весть всегда летит быстрее молнии. Измученная тревогой, она утешала несчастную мать. Но жалость и страх за любимого были сильнее — обе женщины обливались горючими слезами.

Мариша Шутовская еще тешила себя надеждой, что произойдет чудо, оно и освободит Яна Калину. Андрей Дрозд! В ее представлении он вырастал до сказочных размеров — вот он и спасет ее возлюбленного во второй раз! Того и гляди, покажется в дверях, а с ним — Ян…

Она тоскливо мерила взглядом фигуру пришедшей. Увы, это был не Андрей Дрозд.

— Это я, Илона. Или ты, Маришка, уж не узнаешь меня? — проговорила служанка притворно ласковым голосом.

Цербер снова залаял, словно встревоженный обманчивой ласковостью гостьи.

— Что вам нужно от меня? — холодно осведомилась Мариша. Илону она знала с самой дурной стороны и от ее прихода хорошего не ждала.

Отгоняя все еще ворчавшего Цербера, Илона придвинулась к Марише и огорошила ее неожиданным вопросом:

— А хотела бы ты видеть Яна Калину?

— Хочу, конечно хочу его видеть! — воскликнула Мариша без колебаний.

— Тогда пойдем со мной! — позвала ее Илона, схватила за руки и потащила за собой. Прикосновение костлявых рук не только вызвало в Марише отвращение, оно насторожило ее.

— А как я могу его увидеть?

— Не так, душенька, как бы ты хотела, не так, как бы хотел он. — Илона старалась выглядеть печальной и сочувствующей. — Бедненький, ему уж и сам Господь не поможет. Виселица построена, приговор вынесен. Последнее его желание — еще раз увидеть тебя, прежде чем его вздернут.

— А где?

— В тюрьме. Я тебя к нему проведу.

У Мариши закружилась голова: стало быть, все, никакого чуда не случилось, ничто не спасет его! Перед смертью он хочет увидеть ее… Мысль, что назло ужасным обстоятельствам он жаждет сказать ей слова любви, наполнила ее счастьем. Конечно, она пойдет к нему, где бы он ни был. Она должна исполнить его желание.

— Я сейчас вернусь, — сказала Мариша Илоне и побежала к старой Калиновой.

До этого они в тревоге и страхе прислушивались к каждому шороху на улице. А когда Цербер залаял, обе вздрогнули. Кто это пришел, какую весть несет? Теперь, когда Мариша знала, кого облаивал Цербер, и когда она уже решилась идти с Илоной, у нее не хватило сил признаться в этом старушке.

— Цербер лаял на ночного сторожа, — успокоила она невинной ложью тревогу Калиновой. И, словно в подтверждение ее слов, раздался протяжный возглас сторожа:

— Пробил двенадцатый час…

— Уже двенадцать… — вздохнула Калинова и про себя подсчитала, сколько часов еще отпущено ее несчастному сыну.

Мариша смущенно извинилась за то, что должна уйти, и поспешила на улицу, опасаясь, как бы нетерпеливая Илона не вошла за ней в дом.

По дороге Илона без устали болтала, но Мариша не слушала ее. Она представляла себе встречу в тюрьме и искала слова, которыми выразит свою любовь и скажет Калине, что он ей дороже всего на свете, что если у него отнимут жизнь, так и она умрет от горя.

Они пересекли площадь. Под виселицей гоготали гайдуки, окружившие Дору Сентеш. Искать Магдулу она отправилась только для виду. Знала, что не найдет ее: девушка исчезла без следа. Может, заблудилась в лесах, скатилась в темную пропасть, а может, дикий зверь разорвал ее. Ну и что? Вместо нее она заманит в замок пять других девушек и снова станет любимицей госпожи. Напрасно радуются Анна с Илоной, что оттеснили ее. Она беззаботно шутила с гайдуками, похлопывала их по плечам, била кулаками в спины и хохотала, когда здоровые мужики испуганно увертывались от ее увесистых ударов.

При виде виселицы Марише Шутовской стало дурно. Вот, значит, где примет Ян Калина позорную кончину. Лучше бы она пошла на казнь вместо него. Каким счастьем было бы знать, что он остался жить…

— Прежде всего эту ведьму надо бы вздернуть! — зашипела Илона Йо, увидев, до чего весела и беззаботна Дора.

Вдруг Илона резко схватила Маришу, толкнула ее с дороги и прижалась с ней к стене. Навстречу бешеным галопом мчались два всадника: мужчина и женщина.

Всадницу Илона узнала сразу: это же Эржика Приборская! А кто же всадник? Что они здесь ищут ночью?

— Кого собираются вешать? — донесся до Илоны взволнованный голос Эржики.

— Разбойника Калину! — ответил один из гайдуков, и под виселицей все примолкли. В замке Эржику почитали, зная, что она любимица Алжбеты Батори.

— Одного Калину? — спросила Эржика с явным облегчением.

— И остальных голубчиков тоже! — воскликнула Дора, удивленная тем, что видит Эржику с незнакомым спутником. — Всю братию, если она не останется лежать там, под градом!

— А что там, под градом?

— Пандуры и гайдуки ловят разбойников!

Эржика тронула коня, и ее спутник последовал за ней.

Они помчались прочь.

Гайдуки, Дора и Илона недоумевающе смотрели им вслед. Мариша же не замечала ничего вокруг — она вздрогнула, лишь когда услыхала, что речь о Калине.

На глаза навернулись слезы. Все уверены, что его повесят. Есть ли место хоть для искорки надежды в ее сердце?

Они подошли к замку.

Девушка двигалась рядом с Илоной, точно слепая, не видя ничего вокруг. Все ее мысли принадлежали Калине. Ею владело единственное желание — поскорее увидеть его.

Она даже не заметила, что Илона, опасаясь, как бы в последнюю минуту она не сбежала, словно невзначай опять взяла ее за руку. На лице — ни следа былой ласки.

— Подожди меня тут! — услыхала Мариша ее голос, точно во сне.

Она находилась в пристройке для челяди. Илона тотчас вернулась с фонарем и связкой ключей.

Вскоре заскрипел дверной ключ, и женщины стали спускаться по лестнице. Мариша удивленно осматривала черные стены, в которых то и дело попадались железные зарешеченные двери. В душной тишине девушка дышала с трудом.

В середине лестницы она вскрикнула.

— Это просто крысы, дурочка! — напустилась на нее Илона, встревоженная ее внезапным вскриком. — Придется тебе подружиться с ними, их тут целое полчище. А с кем они дружат, того не трогают…

В самом конце коридора она открыла одну из решетчатых дверей, указала куда-то внутрь и сказала:

— Здесь ты и найдешь своего любезного…

Мариша Шутовская, уверенная, что и впрямь найдет там Яна, вбежала в темную каморку. Илона мгновенно захлопнула за ней дверь и загоготала:

— Попалась птичка! Теперь ищи-свищи своего милого! Увидитесь, если только колдун обратит его в крысу, не иначе, хи-хи-хи!

И она поднесла фонарь к дверям. Вспугнутые крысы шныряли по узилищу, заползали в щели, иные сквозь решетку проскочили в коридор.

Мариша все поняла.

— Выпусти меня, выпусти сейчас же! — кричала она, отчаянно тряся решетку.

Илона усмехнулась:

— Ты ори потише, не то крыс перепугаешь — они все сюда и сбегутся. Что тогда останется от твоей красоты? На, возьми платок, который обронила, тут не топят. А то от насморка милый носик еще покраснеет.

— Я хочу видеть Яна Калину, а потом хоть убейте меня!

Немного погодя Илона доложила госпоже:

— Птичка в клетке, ваша светлость!

— А видел ли вас кто по дороге?

— Нет, никто.

Илона колебалась, сказать ли про Эржику Приборскую, но в конце концов решилась.

— Кто же был с ней? — спросила графиня, пораженная сообщением, что Эржика приезжала ночью в Чахтицы и не остановилась в замке.

— Не знаю я его, — ответила Илона.

Властительница Чахтиц замолчала, хмуро уставившись в одну точку.

Загадочные тени на холмах
Выслушав исповедь чахтицкой госпожи, Эржика Приборская побрела в полуобморочном состоянии в гостиную, где она обычно ночевала. По мере того как Алжбета Батори открывала девушке тайну своей жизни, в ней крепла уверенность, что она и есть внебрачная дочь графини. Давно уже не давал ей покоя вопрос, отчего это именно ее отца и мать владычица замка окружает таким вниманием, отчего вознесла из обычных подданных и земанский чин, а ее одаряет такой любовью. И вот объяснение нашлось. И ошеломило ее, как гром среди ясного неба. В гостиной девушка упала на кровать и судорожно зарыдала. Когда же Илона Йо вошла в комнату, Эржика, сотрясаемая всхлипами, резко выставила ее вон, заперла за ней дверь и снова оросила потоками слез перины постели.

Как трудно было свыкнуться с мыслью, что она не дочь Беньямина Приборского и его жены Марии, что Михал не является ее братом. Выходит, отец ее — неведомый рыцарь, а мать — хозяйка замка…

Всю ночь она провела в слезах.

Еще не взошло солнце, а она уже оставила гостиную, приказала седлать коня и умчалась прочь из чахтицкого замка. При одной мысли о встрече с матерью у нее сжималось сердце. Ее дом! Она горько усмехнулась. Стало быть, ее домом надо считать чахтицкий замок! Врбовское поместье — всего лишь место ее изгнания.

Родители и брат, выходит, чужие ей люди. И все-таки, несмотря ни на что, она любит их.

В течение долгой бессонной ночи она из веселого создания превратилась в хмурую девушку, снедаемую тайной печалью. С этой поры ей предстоит жить в обмане и притворстве. Мнимым родителям она не посмеет открыться, ибо связана клятвой, а чахтицкую госпожу она никогда даже с глазу на глаз не осмелится назвать матерью, матушкой…

В ее омраченную душу проник луч радости, лишь когда она вспомнила об Андрее Дрозде. С каким блаженством она прижалась бы к нему, доверила бы ему всю свою жизнь, умчалась бы с ним хоть на край света. Проезжая по опушке леса в том месте, где они встретились, она почувствовала, что на нее нахлынула горячая волна сбивчивых чувств. Она остановила коня, огляделась по сторонам, словно надеясь, что он снова возникнет рядом, огромный, ровно великан, но с таким ласковым, добрым и улыбчивым лицом. Если бы он снова поднял ее с седла, она бы трепетала уже не от страха, а от радости и наслаждения.

Долго стояла она на опушке леса, охваченная смутными чувствами, все глубже осознавая, что любит его, готовая, если бы он появился вдруг, повиснуть у него на шее…

Весенний ветерок ласково ерошил волосы и охлаждал распаленные щеки. В сердце ее созрело решение: во что бы то ни стало добиться его любви.

В Врбовом ее не узнавали. Она ходила молчаливая, ни с кем не разговаривала, и Мария Приборская озабоченно вглядывалась в побледневшее лицо дочери.

— Что с тобой, Эржика, девочка моя? — грустно выспрашивала она. — Что-то тебя мучит, я же вижу.

— Ничего, мамочка, ничего… — через силу улыбалась она.

Погрустнел весь земанский дом. Напрасно Михал пел Эржике веселые песенки и всячески старался ее позабавить. Эржика словно состарилась, невидящим взглядом она наблюдала его потуги и наконец сказала:

— Ты хороший парень, Михал, но не утруждай себя зря, ничто не развеселит меня.

— Почему?

Ответа не последовало. Разве она могла открыть ему тайну чахтицкой госпожи и еще более страшную собственную тайну — признаться в любви к разбойнику?

Но несколько дней спустя, к удивлению окружающих, Эржика ожила. Это случилось как раз в те часы, когда гонцы из чахтицкого замка стали созывать гайдуков и наемников. В Врбовом запестрели униформы, красные, как щеки взволнованной Эржики.

Она попросила Михала выяснить, что случилось, отчего гайдуки и пандуры так оживились.

— Скоро нам предстоят развлечения, — сообщил Михал. — Чахтицкой госпоже надоели проделки разбойников, она хочет раз и навсегда покончить с ними. Вот и созвала со всей округи гайдуков и пандуров и собирается устроить на разбойников облаву, от которой ни один из них не уйдет.

— Даже Андрей Дрозд? — усомнилась она.

— Даже он. Конечно, он парень бравый, да разве сладит один с дюжиной молодцов, а то и с целой тучей вооруженных вояк?

Эржику обуяла тревога, беспокойство ее росло с каждым часом. Когда стемнело, она ласково обратилась к Беньямину Приборскому:

— Отец, разреши мне навестить тетушку в Чахтицах.

— Что это ты вдруг надумала, Эржика? Уже вечер. Сейчас и днем-то негоже бродить по полям, по лесам. Разбойничья шатия Дрозда уж больно обнаглела.

— Что из того, отец? Дрозд не обидит дочь Беньямина Приборского!

— Ты так думаешь, Эржика?

— Думаю, он не забыл, что ты когда-то с его отцом ел горький хлеб холопов чахтицкой госпожи…

Это напоминание больно кольнуло отца, и потому он решительно возразил:

— Ни в какие Чахтицы ты сейчас не поедешь. А захочешь — утром, сделай милость, поскачи.

В земанском доме все уже дышало сном, только Эржика тревожно ворочалась на постели. В полудреме ей мерещилось, что ватага пандуров и гайдуков одолевает сопротивляющегося изо всех сил Дрозда, связывает его, а затем ломает на колесе. Она испуганно соскочила с постели и удивилась, увидя, как ярко светит на дворе луна, каким чистым сиянием заливает она дом и сад вокруг него.

Она долго стояла в задумчивости у окна, потом открыла потихоньку дверь и прокралась в комнату к Михалу. Так же бесшумно открыла она и закрыла его дверь и шепотом позвала:

— Михал!

Но девятнадцатилетний юноша спал крепким сном молодости. Когда она легонько потрясла его за плечо, он передернулся, словно его сбросили с огненного коня, на котором он во сне спешил в страну сказок.

Он испуганно сел, но тут же рассмеялся.

— Это ты, Эржика? Что случилось?

И, увидев ее лицо, светившееся нежной бледностью, яркие глаза, казавшиеся бесконечно глубокими, черные, как вороново крыло, волосы, ниспадавшие ей на плечи и грудь, он не смог сдержать восторга:

— Как ты прекрасна, Эржика!

Она лихорадочно схватила его за руку, сжала ее в горячечных ладонях и прошептала:

— Михал, скажи, ты настоящий мой брат и любишь меня?

Он почувствовал, что у нее трясутся руки и дыхание опаляет жаром.

— Что случилось, Эржика? К чему эти странные вопросы о таких естественных вещах?

— Скажи мне, действительно ли ты меня любишь?

Он обнял ее и поцеловал в лоб.

— Я люблю тебя больше всего на свете, Эржика!

— А если бы я попросила тебя доказать свою любовь, ты сделал бы это?

— Конечно.

— Без всякого промедления?

— Без промедления.

— Тогда седлай коня, возьми оружие и едем со мной!

— Но куда, Эржика?

— Спасать моего любимого!

— У тебя есть любимый?

— Есть! — Слезы заволокли ей глаза. — Есть, но его, возможно, уже убили или бросили в тюрьму…

— У тебя есть любимый… — прошептал Михал, словно не мог в это поверить, и странная тоска сжала ему сердце.

— Не осуждай меня, Михал, и не сердись на меня. Никому на свете я бы в этом не призналась. Ты всегда понимал меня. Поймешь и сейчас.

— Но кто он, твой любимый? — нетерпеливо прервал он ее.

— Разбойник, — едва слышно проговорила она.

— Разбойник? — переспросил он в ужасе. Ничего страшнее этого она не могла ему сообщить.

— Андрей Дрозд? — спросил он вдруг, и в голосе его прозвучало странное облегчение.

— Андрей Дрозд!

Михал Приборский, как и любой земан, негодовал на разбойников, презирал их. Один Андрей Дрозд был для него исключением. В глубине души он восторгался необыкновенной его силой и смелостью. Теперь признание Эржики уже не вызывало в нем такого ужаса, напротив, оно только усиливало его восхищение этим отважным силачом. В памяти всплыло все, что он слышал о нем, и разбойник как бы даже вырос в его глазах. Он поймал себя на том, что завидует ему, его могучей стати, смелости, силе, молве, окружавшей его имя.

— А он любит тебя? — спросил он наконец.

— Не знаю, — ответила она дрожащим голосом, и слезы, которые она весь вечер старалась сдержать, хлынули ручьем.

— Не плачь, Эржика, — успокаивал ее Михал. — Невозможно, чтобы кто-то не ответил любовью на твою любовь…

Она и сама не понимала, почему плачет. Должно быть, потому, что сердце было переполнено чувствами, а плач давал им выход.

Слова Михала помогли ей не пасть духом.

Вытирая слезы, она рассказала брату о встрече на опушке леса. В точности, со всеми подробностями, и о событиях во дворе замка: как Андрей Дрозд предстал перед чахтицкой госпожой с посланием Яна Калины, один, с голыми руками, как играючи разорвал веревки, опутавшие его, и, пока били тревогу, ускакал на Вихре.

Ее воспоминания были полны восторга.

— Едем не мешкая! — воскликнула она.

— Едем, — согласился Михал, готовый схватиться хоть с семиглавым драконом. Он мечтал о волнующих приключениях и хотел доказать Эржике, что он не сопливый трусишка, а смелый и мужественный парень. Его опьяняла мысль, что он станет спасителем непобедимого Андрея Дрозда, что в последнюю минуту вырвет его из рук врага. Он обязательно спасет его!

Уже минуту спустя он приказал в конюшне заспанному батраку седлать коней для себя и для Эржики. Точно вор, прокрался он в отцовскую оружейную, взял четыре пистолета и сунул их за пояс.

Во дворе Эржика любовно оглядела богатырскую стать брата и с восхищением обнаружила за его поясом четыре пистолета.

— Ты словно рыцарь, устремляющийся в бой! — не смогла девушка сдержать восторга.

— Смотри держи язык за зубами! — пригрозил Михал батраку, своему сверстнику, который боролся с искушением разбудить старого хозяина и сообщить ему о ночной прогулке дочери и сына. — Скажешь отцу хоть слово о том, что нас не было ночью дома, — я тебя отколочу.

Батрак пожал плечами и исчез в конюшне.

Эржика пришпорила коня, Михал понесся за ней. В езде она опережала его. Он с восторгом любовался, как она уверенно сидит в седле, как знает каждую тропу, каждую стежку в округе. Остров, Очков, Корытное, Подолье, Частковцы, Желованы, деревни, которые они пересекали или близ которых скакали, оставались позади, чернея в ночи.

Всю дорогу они молчали.

Когда на чахтицкой площади перед ними забелела виселица, Эржика в страшном предчувствии чуть было не упала с коня. Каково было бы ее облегчение, узнай она, что Андрей Дрозд еще на свободе, что он еще сражается с недругами!

По дороге к Вишневому Эржика вдруг осадила скакуна — Михал тут же поравнялся с ней.

— Слышишь? — Эржика напряженно прислушивалась.

— Слышу какой-то ужасный рев. Тут недалеко идет бой, — ответил Михал.

— Тогда спешимся, привяжем коней в чаще и незаметно проберемся к месту схватки! — Эржике хотелось как можно быстрее узнать, на чьей стороне удача.

Они стали продираться сквозь чащу, держась при этом за руки, как дети, пока вдруг перед ними не открылась картина боя: сплетение тел, кулаки, взвивающиеся в воздухе, воинственный рев, крики и стенания раненых.

— Давай взберемся туда, на гребень холма! — предложил Михал. — Оттуда лучше видать все поле боя — подумаем, что можно предпринять.

Поднявшись по косогору, они напряженно стали следить за схваткой.

— Вон он там, там! — Эржика схватила Михала за руку и указала куда-то пальцем.

Правда, в этом не было никакой необходимости: Андрей Дрозд был на две головы выше всех нападающих. Он то и дело хватал кого-нибудь из них за ноги и, размахивая им так же, как прежде дышлом, разбивал смыкавшееся кольцо врагов. Чуть поодаль яростно боролся с двумя разбойниками Фицко и, будто слепой, натыкался попеременно то на гайдука, то на пандура. Потом, опомнившись, с еще большей яростью бросался на ближайшего разбойника. Он неистовствовал, ему казалось поначалу, что он без задержки справится с отрядом Дрозда. А вот на тебе: схватка длится уже целую вечность. Куда ни глянь, везде гайдук или пандур извивается от боли, а то глухо стонет. А Андрей Дрозд все еще крепко стоит, точно статуя, и отбрасывает каждого, кто на него кидается. Стоит себе и смеется, своими самоуверенными выкриками вселяя в сердца товарищей отвагу и силу. И тут Фицко осенило: стоит одолеть Андрея Дрозда, и бой будет выигран! Поначалу он собирался бросить его к ногам чахтицкой госпожи живого, в цепях. Но уж раз на это нет никаких надежд, так пускай лучше погибнет, чем он, Фицко, предстанет перед госпожой побежденным.

Когда Вавро огрел Фицко дубиной, горбун, оглушенный ударом, распластался на земле. Больше Вавро не обращал на Фицко внимания: пандуры налетели на него, точно осы.

Укрывшиеся на гребне зрители следили, затаив дыхание, за напряженной схваткой. Четыре внимательных глаза восторженно наблюдали за передвижениями Андрея Дрозда. Эржика была горда и счастлива. Вот он какой, герой ее снов! Стоит неколебимо, улыбается, несмотря на то что на него со всех сторон наседают гайдуки и наемники, кровожадные волки, стремящиеся отнять у него свободу и жизнь. Но нет, они этого не добьются!

Загадочный решающий выстрел
Эржика вдруг замерла, кровь застыла в жилах. Она не отрываясь следила за Фицко, который только что был повержен на землю.

— Михал! — воскликнула она, судорожно сжав руку брата. — Смотри, смотри…

Фицко не был оглушен. Пядь за пядью стал он отползать, точно змея, среди стенавших бойцов, оставляя поле боя. На четвереньках подкравшись к одиноко лежащему пандуру, он выхватил у него из-за пояса пистолет. Взвесил его в руке и пополз дальше.

— Михал, Михал! — шептала Эржика, дрожа всем телом.

Фицко лез по склону, словно утратил интерес к схватке.

Эржика и Михал замерли. На миг почудилось, что горбун именно их ищет во тьме, ползет прямо к тому месту, где они скрываются. Но Фицко вдруг остановился, повернулся к ним спиной и, подняв руку с пистолетом, стал целиться. В Андрея Дрозда.

А луна, словно спеша ему на помощь, заливала бледным сиянием все поле боя. Отчетливо просматривалось доброе, улыбчивое лицо великана, его могучая, словно отлитая из металла, стать.

— Так сдохни же, Андрей Дрозд! — воинственно крикнул Фицко и прицелился в голову великана.

При этом грозном окрике все, вздрогнув, повернулись к склону.

Улыбка исчезла с лица Андрея Дрозда. Он оглядел склон, но так и не догадался, какая опасность грозит ему.

Эржика вмиг поняла: Андрей погибнет, если прогремит выстрел Фицко.

Еще эхо не вернуло бешеного вскрика горбуна, как прогремел оглушающий выстрел.

Фицко взревел еще яростнее, чем минуту назад, повалился и покатился по склону вниз. Он визжал от злости, что невидимый стрелок прострелил ему руку, из которой тут же вылетел пистолет, а с ним и его надежды на победу.

Дерущиеся не понимали, что происходит, они лишь таращили глаза на горный склон и на Фицко. А тот, скатившись к их ногам и свернувшись, точно раздавленная змея, принялся взвизгивать от боли.

Это Эржика, молниеносно вырвав из-за пояса брата пистолет — парень и слова вымолвить не мог, не то что действовать, — прицелилась в руку Фицко. Но как только грохнул выстрел, нервы отказали. У девушки закружилась голова, она зашаталась и упала бы, не подхвати ее Михал, который уже успел прийти в себя.

Он был потрясен поступком сестры. И со стыдом сознавал, что, не будь ее, Андрей Дрозд лежал бы уже мертвым. Пока он, Михал, придумал бы что-нибудь и совершил положенное, Фицко добился бы своего.

Тем временем внизу первым опомнились Андрей Дрозд и пандурский капитан. Андрей Дрозд догадался, что вероломный горбун выбрался из кровавого месива и пополз наверх, чтобы оттуда спокойно прицелиться и уложить его наповал. Но кто-то, кто стоял на гребне над ним, в последнюю минуту сорвал этот умысел. В мгновенной вспышке выстрела Дрозд успел заметить девичью фигуру и девичье лицо. Оно мелькнуло как во сне и тут же растаяло в густой тьме. Пандурский капитан, все еще не понимая, что случилось, подскочил к Фицко в надежде, что тот объяснит ему загадочное событие, остановившее бой.

Над головами бойцов, которые все еще не могли прийти в себя от неожиданности, снова пронесся спокойный смех Дрозда.

Как только капитан склонился над визжащим Фицко, Андрей подскочил к нему, схватил его одной рукой, а Фицко — другой. Подняв обоих, он сшиб их головами, да так, что кругом загудело.

Каратели усмотрели в этом повод продолжить схватку, но громовой голос Дрозда остановил их:

— Если хоть один пандур или гайдук сдвинется с места, я расколю головы ваших предводителей как орехи! Хочет ли кто из вас взять на свою совесть их смерть?

А пленникам, которые бешено дергались в его руках, он посоветовал:

— А ты, Фицко, и ты, красный капитанишка, велите своим холуям убраться восвояси, а то, ежели они опять затеют что-нибудь против нас, вам — конец.

И, чтобы придать больший вес своим словам, он слегка сжал им горло и врезал каждому по пинку.

— Ну как? Или онемели?

Фицко был вне себя от ярости. Никогда в жизни он не оказывался в таком беспомощном и смешном положении. Висит в руке Андрея Дрозда, точно на виселице, и не может высвободиться. Лучше уж погибнуть, чем пережить такое унижение, а потом предстать пред очи своей госпожи!

Зато капитан наемников, человек иного склада, дрался против разбойников не из ненависти, а по долгу службы. Сейчас он боялся только за свою жизнь. Когда Андрей Дрозд сильнее сжимал пальцы на его горле, он ловил ртом воздух, словно утопающий. И был готов сдаться.

— Вы что, язык проглотили? — Дрозд затряс своих пленников и снова пнул их. — Считаю до трех! Будете молчать — считайте себя покойниками! — И голосом, резким точно бритва, стал считать — Раз!.. Два!..

Пандурский капитан дернулся. Андрей Дрозд поставил его на землю и чуть ослабил тиски пальцев.

— Пандуры! — прохрипел капитан сиплым голосом. — Бой окончен, возвращайтесь в Чахтицы!

Фицко бешено завертелся и, прежде чем Дрозд успел помешать ему, пнул ногой капитана.

— Трус! — взревел он.

Но поскольку Дрозд сдавил ему горло, вместо злобных выкриков послышались одни хрипы.

— Сейчас ты такой же красный, как форма твоих мерзавцев, — проговорил Дрозд зловещим голосом. — Минуту спустя станешь синим, как твой ментик, и черти тут же примут твою черную душу в аду. Даю тебе еще минуту на размышление! — Он чуть расслабил пальцы. — Не одумаешься — тебе конец!

Фицко решил было, что настал его последний час. Теперь, когда Дрозд дал ему возможность спастись, страх смерти, которой он уже глядел в лицо, оказался сильнее всего. Жить, пусть ценою позора! По крайней мере, у него останется возможность отомстить, да такой местью, о которой еще никогда никто и не слыхивал. Жить, жить во что бы то ни стало! Да и позор, успокаивал он себя, в конце концов, не столь уж и велик. Что он тут может сделать со своими гайдуками, когда капитан так трусливо отступил? Уж ему-то сторицей достанется, на нем и отольются злоба и гнев госпожи.

— Один!.. Два!.. — считал Дрозд в гробовой тишине.

— Хватит! — просипел Фицко. — Сдаюсь!

— А тебе и сдаваться нечего, — засмеялся Дрозд, — ты у меня так крепко зажат, что за тебя и твою жизнь никто и ломаного гроша не даст. Ты гайдукам прикажи — пусть убираются.

Фицко тут же распорядился.

— Пандуры, гайдуки, — крикнул Андрей Дрозд. — Придется вам возвращаться в Чахтицы без предводителей. Их мы отпустим только утром. А то знаю их: только получат свободу, так опять погонят вас в бой. А нам уже недосуг с вами возиться. Впереди — дальняя дорога. Да и вас немного жаль. Личики у вас разрисованные, губы опухли и посинели!

Наемники и гайдуки стали собираться в обратный путь. Ловили разбежавшихся коней, поднимали с земли раненых товарищей и взваливали их на крупы лошадей, а тех, кто не мог сидеть в седле, сносили в одно место, уверяя, что скоро вернутся за ними.

Разбойники между тем связали Фицко и пандурского капитана, бросили их на телегу и запрягли лошадей. Они веселились, шутили, озорно покрикивали на пандуров и гайдуков, посвистывали и напевали.

Один Андрей Дрозд не поддавался общему веселью. Задумчиво и вопрошающе смотрел на гребень холма, черневший в непроглядной тьме. Потом двинулся по направлению к тому месту, откуда прозвучал выстрел и в его вспышке мелькнуло это лицо…

— Идем, Михал, ну идем же! — тянула Эржика брата за руку.

Как она мечтала встретиться с ним, увидеть его, услышать его голос! Но теперь, когда он подходил все ближе, что-то тянуло ее прочь, что-то пугало. Нет, сейчас нельзя ей с ним видеться. Он не должен знать, что она спасла его жизнь. Не нужна ей его благодарность, она мечтает о чем-то гораздо большем…

Но бежать было поздно. Казалось, Андрей Дрозд видел в потемках, он уверенными шагами поднимался по склону. Несколько мгновений спустя он уже стоял рядом и оглядывал их вопрошающим взором.

— Это ты? Эржика Приборская? — проговорил он приглушенным, взволнованным голосом.

— Я, — ответила она испуганно, чувствуя, что жар разливается по всему телу.

— А кто с тобой рядом?

— Мой брат Михал.

— Кто прострелил Фицко руку?

Эржика смущенно молчала. Но минутой позже выпалила:

— Михал!

— Нет, это Эржика, — возразил Михал. — Вон и пистолет у нее еще в руке…

— Покажи пистолет, Эржика.

Она протянула ему оружие, и руки их встретились. Прикосновение отозвалось в ней странной дрожью.

— Вы честные и смелые дети, — сказал Андрей Дрозд. — Этот пистолет я возьму на память.

Он сунул пистолет за пояс и опять взглянул на Эржику, нерешительно топчась на месте. В его душе смятенно боролись неясные чувства.

Вдруг он подошел к Эржике, нежно взял ее под мышки и, подняв, словно перышко, прижал к себе. И поцеловал ее в губы.

Когда он снова опустил ее, Эржика зашаталась. Слезы счастья туманили глаза. Потом она подняла руки, обняла его и призналась в своей любви… Но Андрей, не проронив ни слова, отошел и стал спускаться по склону, а там, внизу, затерялся в толпе своих товарищей.

Она смотрела ему вслед сквозь слезы и вдруг разрыдалась.

— Он поцеловал меня… он любит меня, — шептала она, между тем как Михал беспомощно гладил ее по волосам и горящим щекам.

Странную боль испытывал юноша. Ему бы радоваться, коли счастлива сестра. Да вот не может он радоваться, щемит почему-то сердце.

Андрей Дрозд целовал Эржику. Целовал ее! Кто мог бы объяснить ему, почему этот поцелуй так обжигает его, почему он вызвал в сердце столько горечи?

— Эржика, — спохватился он, словно пробудился ото сна, — нам надо идти.

Пандуры и гайдуки уходили. Не с песнями, не с воинственными криками восторга, что звучали по дороге сюда. Коней они не торопили, ехали молча, напоминая печальную похоронную процессию.

— Где Калина? — спросил Дрозд, но ответа не получил. — Вавро, воротись в Чахтицы, — приказал он атаману разбойников, — узнай, не приключилось ли чего с ним.

Наклонившись к его уху, он шепотом назвал место встречи.

Вскоре на поле боя остались лишь раненые стонущие пандуры и гайдуки. Эржика с Михалом спустились с гребня к своим лошадям, а разбойники на двух телегах направились к Новому Месту.

Неподалеку от Скальского Верха телега, на которой лежали Фицко и пандурский капитан, остановилась. Андрей Дрозд схватил одной рукой Фицко, другой — капитана и швырнул их в придорожную канаву.

— Спокойненько полежите тут до утра, а то и до самого вечера, пока вас не найдут! — откланялся Дрозд.

6. Как в судный день

Бесславное возвращение, горькая расплата
Старейшины города, собравшиеся у старосты Кубановича, совещались долго и бурно. У каждого было что припомнить хозяйке замка! Все возмущались, что чахтицкая госпожа не соблюдает старинных прав и привилегий. Того и гляди, и со свободными гражданами станет обращаться как со своими холопами!

Отцы города постановили отправиться в замок и устами Яна Поницена, самого красноречивого из них, высказаться против казни на площади.

Выйдя из дома старосты, они увидели возвращавшихся после схватки с разбойниками пандуров и гайдуков. Вразброд, кто верхом, кто пешком, тащились они, словно шли на казнь. Ужас накатывал на них при мысли, что ожидает их, когда они предстанут перед госпожой побежденными да еще без предводителей.

Все Чахтицы высыпали на улицу.

Хотя побежденные возвращались в мрачной тишине, горожане, не сомкнувшие глаз из-за звуков ближнего боя под градом и ожидания утренней казни, сразу услышали их. Позорное то было возвращение для красномундирных стражей господской власти и общественного порядка! Со всех сторон сыпались язвительные, колкие замечания, шутки, похожие на падающие с крыш горящих домов головешки…

Измотанные боем наемники и гайдуки, с трудом державшиеся в седле, делали вид, что ничего не видят и не слышат. Под предводительством головы и священника горожане поспешили к замку вслед за кавалькадой незадачливых охотников.

Интересно, как поступит госпожа, узнав, что Фицко и капитан попали в плен к разбойникам? То-то будет зрелище! С тихой печалью думалось им о несчастном Яне Калине, которому сперва изувечат руку, а затем накинут петлю на шею…

Ворота замка ощерились, точно гигантская пасть, и пандуры с гайдуками хлынули во двор. Чахтичане остались за воротами, откуда могли окинуть двор глазами. Там уже ждало кресло под балдахином для госпожи, а чуть поодаль — «кобыла». Немного в сторонке стоял новый молодой слесарь и задумчиво смотрел в огонь, где раскалялись клещи. Ката Бенецкая со служанками хлопотала у клокочущих котлов, в которых варился гуляш, а рядом катили громадные бочки с вином. Щедрая мзда для победителей, прости Господи!

А вон там, на пригорке, чернеет под звездным небом амбар с широченно открытыми воротами, дабы усталые вояки могли тут же вкусить отдых на ложе из пахучего сена.

— Идут, идут, они уже здесь! — крикнула Илона Йо. Даже не спросив, сколько разбойников схвачено, она стремглав понеслась к госпоже сообщить, что пандуры и гайдуки воротились.

Алжбета Батори провела вечер в заботах и волнении.

Волнение вызывала мысль, что в эти часы в подземной темнице готовится к смерти дерзкий холоп, который позволил себе ей угрожать, а за Вишневым рать ее громит его сообщников.

Беспокойство гнало ее из комнаты в комнату. В гардеробной она принялась выкидывать из сундуков наряд за нарядом и с ненавистью топтать ногами великолепные черные юбки, лифы и жакетки, в которых оплакивала супруга. Всезнающая Майорова убедила ее, что черный цвет убивает красоту, что он уносит в могилу молодость. Поэтому она задумала уничтожить все эти черные тряпки и оставить для себя только наряды, излучающие живые, яркие и пестрые краски. Пятнадцать портных уже шьют ей новые наряды из розового шелка. Они будут сшиты словно из тысячи лепестков, и она заблистает в них во всей своей красе.

Когда Илона Йо ворвалась с сообщением о возвращении рати, Алжбета Батори как раз благосклонно выслушивала советы Майоровой. Она готова была озолотить эту высохшую старуху за ее драгоценные указания, как сохранить красоту и молодость. Ведь именно она открыла ей глаза, она дала ей в руки надежное средство отдалить старость. Одну ее она должна благодарить за то, что станет столь ослепительной, красивей всех дам в Венгерском королевстве.

Алжбета выбежала во двор, заранее торжествуя: наконец-то она сведет счеты со своими врагами, покажет, какая участь ждет любого, кто осмелится стать ей поперек дороги.

Но только она уселась в кресло, восторг ее тут же угас. Непонимающим взглядом обвела ватагу пандуров и гайдуков: они не шумели, торжествуя победу, а стояли молча, повесив головы.

— В чем дело? — вскрикнула она, предчувствуя дурное.

— Фицко и капитан распорядились, чтобы мы оставили поле боя и воротились в Чахтицы, — робко ответил один из них.

Она вскочила точно ужаленная.

— Где Фицко и капитан? — завизжала она.

— Разбойники пленили их, но отпустят под утро, — снова раздался боязливый ответ.

В безумном порыве хозяйка замка набросилась на гайдуков.

— Мерзавцы, трусы, своих командиров бросили на произвол разбойников!

И тут же прозвучало повеление о самом страшном для гайдуков наказании.

Засвистели дубины и палки. Гайдукам велено было колотить друг друга, причем как можно яростнее. Когда госпоже показалось, что один из них молотит товарища слишком пяло, она заорала на него и сама так его отделала, что он в беспамятстве распластался на земле. Гайдуки, устрашенные примером, молотили друг друга что есть силы. И один за другими грохались наземь, ревмя ревя от боли.

Чахтичане ошеломленно смотрели, не веря своим глазам. Гайдуков они не любили, но теперь, увидев, как, по приказу госпожи, они колотят друг друга, орут от боли и брякаются наземь, по-человечески пожалели их. Особенно когда Алжбета Батори, хохоча как безумная, сама схватила палку, бросилась на стонавших гайдуков и стала лупить их почем зря. Потом она взялась за пандуров, свирепая точно дракон, разве что глаза не метали молнии да изо рта не валило пламя. Она изрыгала нечестивые ругательства, кидалась на пандуров, словно ястреб, яростно размахивала палкой, и несчастные разлетались как стая вспугнутых цыплят. У котлов она снова подняла крик:

— А вы бы еще от гуляша и вина не отказались, верно? Расплавленным свинцом накормить бы вас!

Орудуя палкой, она опрокинула котел. Мясо в ароматной подливе стекло в огонь. Раздалось шипение, повалил пар. А госпожа помчалась дальше к бочкам, палкой, точно бильярдным кием, стала пробивать днища, вино брызнуло, увлажняя жаждущую землю. Винные пары смешались с ароматами гуляша. У гайдуков, беспомощно лежавших на земле, и у пандуров, в закутках двора, потекли слюнки.

Владычица замка остановилась в изнеможении. Избитые гайдуки уже не вызывали злости, нужна была следующая жертва, на которую можно было излить гнев. У опрокинутых котлов беспомощно стояла Ката, у кресла с балдахином — Илона, Анна и Дора, которая только что подошла к ним. А в стороне у огня, в котором алели клещи, стоял слесарь Павел Ледерер. Кроме них, на дворе не было ни одной живой души. Пандуры схоронились в темных закоулках двора.

Илона и Анна молили Бога, чтобы гнев госпожи обрушился на Дору. Они думали, что, потеряв приязнь госпожи, она не отважится показаться ей на глаза, покуда не приведет Магдулу Калинову. И в самом деле, дикий взгляд госпожи остановился на Доре. Однако завистливых служанок ждало разочарование — приказ графини был новой наградой любимице:

— Дора, приведи Калину!

Протест
Дора уверенным шагом поспешила со двора, а госпожа села в кресло.

Отцы города и толпа горожан решили, что настало подходящее время для того, чтобы обратиться к чахтицкой владычице. Когда посланцы города во главе с Яном Пониценом смело предстали перед ней, она смерила их хмурым взглядом.

— Что вам надобно? — холодно спросила она.

— Мы пришли от имени города Чахтицы, — начал Ян Поницен и с достоинством выпрямился.

— В последние дни я убедилась, что вам нравится сюда ходить, — усмехнулась госпожа. — И напрасно. Не так давно я говорила вам, чего от вас ожидаю. Вы прекрасно знаете, что и для вас и для церкви было бы лучше перебраться за сто верст от замка, если он так мешает вашему покою.

— Я переступил порог замка не по своей воле, а по поручению города Чахтицы, — строго проговорил священник, — и прошу вас выслушать наше возражение.

— Какое еще возражение? — взорвалась госпожа. Ярость охватила ее при взгляде на этого гордого старца. Придется как можно быстрее устранить его! — тут же созрело решение. — Она вмиг овладела собой и холодно сказала — Я слушаю вас.

— Наша обязанность — заботиться о нравственном и материальном благополучии города и охранять его права и честное имя; мы не устанавливаем, насколько ваша светлость наделена правом приговаривать к смертной казни и своевольно вмешиваться в дела суда…

— Пусть у вас не болит о том голова! — оборвала его графиня. — Если бы вы, досточтимый пастор, и ваши старейшины глубже вдумались в мои поступки, вы бы обнаружили, уверяю вас, что я не нарушила закон и не вмешалась в полномочия суда. Все обстоятельства требовали, чтобы Ян Калина, мятежник и разбойник, был тотчас обезврежен. Но мы выслушаем, что, собственно, повергло отцов города в удивление!

— Еще раз повторяю, ваша светлость, — сдержанно продолжал Поницен, несмотря на то что вся кровь в нем кипела, — мы не устанавливаем, насколько вы были вправе сделать то, что делаете.

— Весьма любезно с вашей стороны, — язвительно заметила она.

— Мы не устанавливаем этого, — упрямо продолжал священник, — поскольку убеждены, что этим займутся люди, призванные следить за соблюдением законов.

— У меня нет никакого желания выслушивать проповеди, — обрушилась на него Алжбета Батори, — извольте говорить покороче.

Ян Поницен был в высшей мере возмущен. Нить подготовленной речи оказалась порванной. Он выпалил:

— На чахтицкой площади виселица никогда еще не стояла. Мы возражаем против того, чтобы на площади вешали!

— Мы против! — закричали и стоявшие позади священника горожане, возмущенные недостойным поведением госпожи. Раздались выкрики и перед замком: — Мы против!

— Ха-ха-ха! — послышалось в ответ. — Суть не в том, что на площади состоится казнь, а в том, что будет повешен разбойник Ян Калина. Если вы будете настаивать, я заявлю властям, что город Чахтицы тайно сговорился с разбойниками, что поддерживает их. Тогда чахтичанам придется доказать свое уважение к закону тем, что будут, точно заботливая мать, обихаживать несколько сотен немецких наемников!

И она разразилась смехом, в котором слышалась убежденность, что все бессильны против нее.

— Ну как, вы все еще против? — грозно спросила она.

Отцы города на мгновение смутились при мысли, что она им на шею посадит наемников-немцев, которые обычно грабят сокровищницы города, нарушают покой семейств и опустошают чуланы жителей. Но даже эта мысль не охладила их возмущение, и они снова громко закричали:

— Против!

Тем временем от ворот незаметно подошла согбенная женщина. Это была старая Калинова. Она долго ждала возвращения Мариши Шутовской, а поняв, что напрасно ждет, решила отправиться на поиски. Однако нигде не нашла ее, и потому в измученной ее душе созрело решение наведаться к чахтицкой госпоже.

Остановившись перед ней, она выпрямилась с таким достоинством, что удивленным отцам города показалось, будто она стала выше ростом.

— И я тоже против, госпожа! — взволнованно воскликнула она. — Не для того рожала я детей, чтобы ты их губила! Ты забрала у меня дочь из-за сына, которого сама и сделала разбойником. Ты повелела ставить виселицу, а нынче ночью твои запроданные дьяволу служанки поволокли в темницу Маришу Шутовскую, мое последнее утешение.

Неожиданный приход старухи и ее взволнованное обвинение настолько поразили госпожу, что она не сразу сообразила, как заткнуть ей рот и тут же на месте покарать ее за наглость.

— Кто видел, что эту девушку уволокли служанки госпожи? — грозно прикрикнула на старушку Илона Йо.

— Если в Чахтицах или даже в дальней округе пропадает девушка, каждый знает, что исчезла она в подземных темницах замка! — с полной уверенностью воскликнула Калинова.

Калинова приблизилась к госпоже с гордо поднятой головой и развела руки, словно хотела показать, что она безоружна и беспомощна.

— Вот я вся перед тобой, чахтицкая госпожа! — отчаянно прокричала она. — Впейся в меня своими когтями, как кровожадный дракон, если тебе доставляют наслаждение человеческие страдания и смерть, лиши меня жизни — она уже не имеет смысла, после того как ты забрала у меня всех детей!

Владычица замка набросилась на нее в приступе безумной ярости, стала бить ее кулаками по лицу, пинать ногами.

— Вот тебе, вот тебе, бунтарское племя! Сдохни, сдохни, как подохнут твои ублюдки! — шипела она.

Старушка держалась с молчаливым достоинством.

Зрители с ужасом наблюдали этот взрыв гнева, то тут, то там раздавались возмущенные крики.

Когда старушка повалилась на землю, графиня приказала своим служанкам:

— Отнесите ее в темницу! — Но тут же ее осенила дьявольская мысль: — Нет, погодите немного, пусть возьмет с собой на память и для потехи три пальца сына! Эй, слесарь! — окликнула она Павла Ледерера. — Неси сюда клещи, я ему сама выжгу пальцы… Илона, ступай поторопи Дору!

Павел Ледерер торопливо обмотал тряпками длинные, покрытые деревом ручки клещей, потому что они чересчур накалились, и осторожно понес их, точно факел. Казалось, раскаленные клещи пылают огненным языком. С них посыпались искры и на мгновение озарили фигуру чахтицкой госпожи.

Напряжение во дворе достигло предела.

Один исчез, другой появился
Вдруг во дворе послышались отчаянные вопли. Из дверей замка выскочила Дора, за ней — Илона.

Охваченная дурным предчувствием, госпожа выронила клещи.

— Что случилось? — заорала она.

— Темница пуста! — гаркнула Дора. — Калина исчез, следа от него не осталось. Дверь заперта, но за ней я нашла только веревку, которой он был связан.

Старушка-мать ожила, услышав весть о побеге сына. Чахтичане приосанились, загомонили. Никому и в голову не приходила мысль, что завтра же их могли призвать к ответу за сочувствие разбойнику.

Алжбета Батори не в силах была собраться с мыслями. Затуманенный гневом рассудок отказывался служить. Весь мир сговорился против нее. Она не знала, как заставить замолчать толпу, как смыть позор, который так неожиданно настиг ее.

— Под моей крышей скрывается предатель! — вскинулась она, исходя мстительной злобой, и бросила на слуг ястребиный взгляд, словно выбирая, на кого обрушить подозрение в предательстве и тут же прилюдно покарать его, дабы клещи не лежали без дела и виселица получила положенную жертву. Каждый, на ком задерживался ее взгляд, содрогался при мысли, что может оказаться беспомощной игрушкой ее мести.

Смолкли и чахтичане. Они вдруг осознали, как неразумно было давать волю своим чувствам.

Но случилось то, чего никто не ожидал.

Перед хозяйкой замка появился гайдук. Неведомо откуда взялся, словно из-под земли вырос, высокий, косая сажень в плечах, и крикнул зычным голосом:

— Верно, чахтицкая госпожа, под твоей крышей предатель! Предатель, который продал товарища!

И он молнией метнулся к Павлу Ледереру и стал молотить его кулаками по голове, пока тот не рухнул на землю.

— Это тебе только залог того, что ты за свою измену схлопочешь!

Еще прыжок — и он уже стоял перед графиней:

— А тебя, дьяволица, я малость погрею!

Он схватил клещи, раскрыл их и ткнул Алжбету Батори в бок. Она завизжала от боли: клещи впились ей в бедро.

— Теперь ты будешь знать, как приятно рвать каленым железом живое человеческое тело! — Он поднял старую Калинову. — Пойдем, матушка, мы не дадим вас в обиду!

Никто во дворе не успел опомниться, как гайдук уже посадил старушку на коня, сам взобрался и погнал его прочь.

Отскакивая с дороги, чахтичане кричали вслед:

— Вавро! Это Вавро!

Это был действительно разбойник Вавро. Когда Андрей Дрозд послал его в Чахтицы разведать, что случилось с Яном Калиной, ему пришло в голову переодеться в мундир одного из павших гайдуков. Так он незаметно проник в замок и замешался среди пандуров, чтобы гайдуки не узнали его. А когда пандуры разбежались по темным закуткам двора, он тихонько прокрался к перевернутому котлу и затаился позади него. Вавро хотел как можно ближе подобраться к владычице замка, чтобы в нужную минуту выполнить поручение. А если его постигнет неудача, так он подожжет амбар и стога: по озаренному небу вольные братья поймут, что он в опасности, и придут на помощь. Но тут он узнал, что Калина неведомо каким образом сбежал, и тогда у него созрело решение спасти его мать.

И вот они уже исчезли за воротами.

Госпожа, забывшая от боли весь свой гнев, рухнула на руки служанок.

— Прочь отсюда все, прочь! — успела она еще крикнуть чахтичанам, на редкость довольным ходом событий, и бурно разрыдалась.

Она была не в состоянии двинуться с места. Служанки понесли госпожу, но стоны ее не тронули ни единого сердца.

Чахтичане молча оставляли двор.

Весь замок был на ногах. Молоденькие служанки носились из зала в зал, точно птицы в клетке, испуганные, всполошенные. Они делали уборку при свете свечей: все должно было блестеть, нигде — ни пылинки, ни соринки.

Швеи трясущимися руками дошивали новый прекрасный наряд госпожи. Мучительная тревога терзала молодые души, туманила глаза, запавшие от постоянной бессонницы.

Недобрые предчувствия нахлынули и на трех бабищ — Дору, Илону и Анну. Они хмуро сновали между девушками. Спальня госпожи настолько притягивала их внимание, что девушкам даже не доставались обычные окрики.

Временами из спальни доносились пронзительные визги. Они еще никогда не слышали, чтобы госпожа так кричала от боли, хотя служили тут уже долгие годы. Однако эти вопли пробуждали в них отнюдь не сочувствие. Только страх, какого до сих пор еще не испытывали. Что, если она вдруг обвинит их в том, что почти все, что случилось, на их совести? Что, если она вздумает наказать их за бегство Магдулы Калиновой и Яна Калины, за неудачи и унижения, в которых они совсем не повинны? При такой мысли мурашки пробегали по сморщенной коже.

Общая тревога и общая опасность сблизили ревнивых соперниц. Анна Дарабул, Дора Сентеш и Илона Йо собрались у дверей спальни и стали судить-рядить, как им обойти господскую немилость.

Девушки взирали на них со страхом. Когда такие бабищи, оспаривающие друг у друга в смертельной схватке расположение госпожи, вдруг приходят к согласию и совместно начинают что-то обдумывать и замышлять, есть от чего трепетать в страхе!

Двенадцать девушек на смертном одре
Алжбета Батори металась от боли на высоком ложе с балдахином, а склонившись над ней, на ступеньке у кровати хлопотала Майорова.

— Еще чуть-чуть потерпи, твоя светлость, и все боли пройдут, — утешала она.

Вавро изрядно ущипнул графиню клещами. Высоко над коленом зияла рана, словно туда впились хищные клыки.

— Я убью тебя, Майорова, — цедила сквозь зубы госпожа, пока старуха промывала рану маслом и смазывала целебной мазью. От этой мази рану невыносимо жгло, раздирающая боль усиливалась. Знахарка спокойно стояла над ней, утешно улыбалась:

— Потерпи малость, твоя графская милость, скоро забудешь, что вообще что-то у тебя болело.

И в самом деле, госпожа скоро почувствовала облегчение и села в постели. Но чем меньше жгло рану на ноге, тем больше терзала израненная гордость при воспоминании об унижении, нанесенном разбойниками и дерзким поведением чахтицких горожан. Воспоминание о чахтичанах, ликовавших по поводу таинственного побега Яна Калины, вызывало в ней ярость. Ее лицо так чудовищно преобразилось, что Майорова испуганно соскочила со ступеньки у кровати.

— Горе им, не миновать им жестокой мести! — крикнула госпожа так злобно, что старые служанки отпрянули от двери, а девушки в зале затрепетали.

Взглянув на темную обожженную рану, смазанную черной пахучей мазью, она еще яростнее завопила.

— Две-три недели — и раны как не бывало, — успокаивала ее Майорова.

— И следа не останется?

— Возможно, и следа не останется.

— Возможно? — раздраженно переспросила потерпевшая.

— Я всего-навсего глупая тварь, — осторожно ответила Майорова, — умом не богата, разве что немного опыта накопила. Ожоги поменьше могу залечить и без следа. Но от такой большой раны, трудно сказать, не останется ли темный шрамик. Вот и думаю: не посоветоваться ли твоей графской милости с умным и ученым врачевателем? В Прешпорке, говорят, есть такой и творит будто бы чудеса.

Госпожа тотчас вознамерилась отправиться в Прешпорок. Все равно ей необходимо увидеть Дёрдя Турзо, подать жалобу на чахтичан, оказавших поддержку разбойникам, и попросить его послать в наказание в Чахтицы войско для защиты и поимки разбойников.

Майорова тщательно перевязала рану.

Утихающая боль, надежда на полное исцеление, возможность унизить Чахтицы и жестоко отомстить разбойникам ненадолго прояснили чело чахтицкой госпожи. Старые служанки, словно почувствовав это, поспешили войти с докладом.

— Ваша милость, госпожа, — проговорила с достоинством Дора Сентеш, — портнихи как раз закончили новое платье!

— Такого платья никто никогда не видывал! — добавила Илона.

— А не угодно ли будет госпоже сразу же и примерить его? — присоединилась Анна.

— Новое платье! — оживленно воскликнула госпожа, и мысль о том, как ее украсит розовая шелковая ткань, уже полностью поглотила ее.

В гардеробной она подошла к зеркалу, сбросила костюм миявской красавицы, и портнихи надели на нее ослепительный наряд, который словно пух несли на руках, безмолвно трясясь в предчувствии грозы.

В гардеробной царило гробовое молчание.

Госпожа надела новое платье. Подошла к зеркалу и оглядела себя со всех сторон. Потом наклонилась ближе к зеркалу и внимательно всмотрелась в свое лицо. Множество свеч заливало гардеробную ясным светом.

Лицо Алжбеты Батори было бледно, глаза запавшие, без блеска, на высоком лбу и вокруг рта просматривались морщины.

Вид увядающего лица, погасших глаз, исчезающая красота ужаснули ее.

Старые служанки хорошо знали, что, когда госпожа смотрит на себя в зеркало и зловеще хмурится, они должны пригнать к ней девушек, обвинить их в очередной оплошности, дабы госпожа утешила душу в зловещих расправах, в муках, воплях и ужасе трясущихся, визжащих и истекающих кровью юных созданий.

Дора подошла к госпоже, подняла подол платья и злобно закричала на портних:

— Кто из вас это подшивал?

Но ни одна из портних не созналась, все застыли, скованные страхом.

— Кто из вас, спрашиваю, это шил? — Старая бросила на девушек испепеляющий взгляд.

Тут уж и госпожа повернулась к портнихам, возмущенная обнаруженной промашкой.

— Швы неправильные, грубые, словно сработаны не тонкими нитками, а веревками! — вероломно мигнула Дора госпоже.

Алжбета Батори разглядывала правильные, тонкие швы. Но с каждой минутой они как будто утолщались на глазах, и лицо ее хмурилось все больше.

— Так кто же из вас шил это? — испытующе уставилась она на девушек. И, не получив ответа, ледяным голосом возопила: — Тогда вы все поплатитесь!

И тут же госпожа с тремя ведьмами-помощницами принялись за дело. Состязались в придумывании самых изощренных пыток, стараясь превзойти друг друга в жестокости. Крики истязаемых пробивались даже сквозь толстые стены и пропадали в сумеречных просторах рассвета.

Когда Алжбета Батори по совету Илоны оставила гардеробную, в которой двенадцать измученных портних лежали, словно на смертном одре, на черных платьях, выброшенных из сундуков, солнце уже медленно всходило на небо.

Алжбета Батори, сопровождаемая Илоной, Дорой и Анной, спустилась в подземелье.

В одном из коридоров Илона отделилась от них и направилась к узилищу, в котором находилась Мариша Шутовская.

В течение всей ночи девушка не сомкнула глаз. Выплакав все слезы, измученная усталостью и холодом, она на рассвете провалилась в глубокий сон, съежившись у двери.

Разбудил ее голос Илоны:

— Пойдем, голубка моя, я покажу тебе красивую куклу — с такой ты еще никогда не играла. Она вся железная…

Раскрытое предательство
Еще до рассвета Эржика с Михалом воротились в родной дом. С гулко бьющимся сердцем мчалась на скакуне Эржика, словно летела наперегонки со своими мыслями, выношенными ее воспаленным воображением.

Теперь она твердо верила, что Андрей Дрозд любит ее. Она поняла это, когда там, на косогоре, он обнял ее и горячо поцеловал в губы. Однако радость ее была неполной: что из того, что они любят друг друга, когда между ними такая пропасть? Она — дворянская дочь, а он — разбойник, которому никогда не дано знать, доживет ли до утра. Добросердные дамы ищут для нее по дворянским усадьбам знатного и богатого жениха, между тем как чахтицкая госпожа вынашивает против Андрея Дрозда самые что ни на есть жестокие замыслы.

Михал едва поспевал за ней. Хотя сердце юноши не было изранено любовью, глубокая печаль сжимала его. Он тщетно превозмогал себя, пытаясь избавиться от какой-то совершенно непонятной ревности. Эржика счастлива, она любит и любима, а вот для него ее счастье оборачивается подлинной мукой. Он тщетно осуждал и казнил себя.

Никто в доме не заметил их отсутствия, батрак, не желая разгневать молодого господина, предпочел держать язык за зубами. Они неслышно прокрались в свои комнаты и, уставшие, обессиленные волнениями, насквозь промерзшие, мгновенно уснули.

Но едва взошло солнце, как их разбудил дикий крик. Они вскочили, прислушались.

Беньямин Приборский, человек тихий и смирный, вопил сейчас, точно полоумный:

— Ты кого должен слушать, червяк ничтожный?

При этом слышались звучные шлепки — нетрудно было догадаться, что это затрещины, да такие, какие могла отвешивать разве что могучая и широкая ладонь отца.

Михалу удалось еще заметить уходившего со двора гайдука. Он стремглав понесся к Эржике.

— Нас предали! — взволнованно сообщил он. — Вон, смотри, со двора уходит гайдук чахтицкой госпожи, он видел нас и примчался сюда, чтобы сообщить об этом. А в горнице достается батраку за то, что умолчал о нашей ночной вылазке.

Тут же следом к ним вошла Мария Приборская. Она бросилась к дочке, чтобы, казалось, поцеловать ее, как делала каждое утро, но от ее вида веяло непривычной строгостью.

— Что же вы натворили, неслухи этакие?! Идемте, отец зовет вас.

Беньямин Приборский как раз выдворял пинком батрака, и лицо его было алым, как униформа гайдука, который только что поведал о ночном приключении Эржики и Михала. Дело в том, что сей храбрец слишком дорожил своей шкурой, и как только началась схватка с разбойниками, он отполз с поля боя и спрятался на косогоре, справедливо полагая, что куда приятнее наблюдать драку, нежели в ней участвовать. Так получилось, что увидел он не только бой, но и Эржику с Михалом, и стал свидетелем ее выстрела и всего того, что за ним последовало. Беньямин Приборский изрядно вознаградил его за это известие и еще того больше — за обещание молчать о виденном.

— Где вы шлялись ночью без моего ведома и дозволения? — напустился отец на перепуганных детей.

— В Чахтицах, — ответил Михал, который ради сестры пошел даже на ложь иначе он ни за что не соврал бы, даже будучи уверенным, что тем самым защитит себя от родительского гнева.

— А что вам там понадобилось?

Михал молчал — он ни за что на свете не открыл бы тайны Эржики.

— Что вам там понадобилось? — повторил отец.

— Интересно было посмотреть, что там творится, ведь со всех сторон туда повалили гайдуки и пандуры, — опять соврал Михал, и лицо его залил румянец.

— Ага, стало быть, вам интересно было, — усмехнулся отец и угрожающе надвинулся на сына.

Мать уже знала, что за этим последует. Тихий и смирный человек, Беньямин Приборский бывал все же страшен, когда разъярялся. Она уже решила было встать между отцом и сыном, но Эржика опередила ее.

— Отец, — вытянулась она перед отцом, — не сердись на Михала. Он здесь ни при чем. Это я уговорила его ехать со мной.

Казалось, возмущение Беньямина Приборского слегка улеглось: он безмолвно уставился на Эржику. Смелое и открытое признание девушки озадачило его. Но он по-прежнему кипел гневом и с трудом сдерживал себя.

— А что тебя влекло в эти Чахтицы? Какой черт тебя подбил шататься по ночам и подвергать себя и брата невообразимой опасности? — злобно дознавался он.

Она молчала. Только кровь приливала к лицу и огнем полыхали щеки. Мария Приборская не знала, что делать, хотелось ей охладить гнев мужа, но она по опыту знала: каждое слово лишь подольет масла в огонь. А Михал, стоявший позади Эржики, дрожал от волнения и отчаянно придумывал, как бы обратить на себя гнев отца.

— Так что тебе в Чахтицах понадобилось? Я все хочу знать! — кричал Беньямин Приборский.

Эржика продолжала молчать.

— Все, что видел гайдук там, на косогоре, действительно правда? — нетерпеливо допытывался отец.

— Я не знаю, что видел гайдук, отец, — спокойно ответила Эржика. — Но если он вам сказал, что я люблю Андрея Дрозда, что на поле боя меня погнали страх за его жизнь и желание помочь ему уйти от опасности, то тогда он сказал правду.

Мать в отчаянии стала ломать руки, лицо отца еще больше налилось кровью.

— Какое позорище! — кричал он. — Таскаешься к разбойнику по ночам, словно какая шлюха, обнимаешься и целуешься с ним в лесу и стреляешь в служителей нашей госпожи!

Тон, каким отец говорил о поцелуе Андрея Дрозда, был настолько уничижительным, что Эржике показалось, будто какой-то святотатец посягнул на самое дорогое в ее жизни. Она готова была яростно защищать свое светлое, чистое чувство.

— Отец! — воскликнула она таким странным голосом, что Михал передернулся, а родителей словно кинжалом кольнуло. — Беньямин Приборский, которого я уважаю как своего отца, умерь свой гнев. Не оскорбляй меня, не то придется подумать, могу ли жить с тобой под одной крышей.

Невероятно смелый выпад Эржики сразу умерил его гнев. Уж не прознала ли Эржика тайну своего рождения? — зашевелилось в нем подозрение.

— Вы знали отца Андрея Дрозда? — неожиданно спросила она.

— Знал, — ответил он растерянно.

— Мне ведомо, что вы знали его и вместе ели горький холопский хлеб. И все же считаете сына Дрозда человеком, недостойным полюбить меня, даже взглянуть на меня?

— Да, он не достоин тебя! — громко подтвердил он.

Эржика окинула его спокойным, но непривычно твердым взглядом:

— Разве Андрей Дрозд виноват в том, что его отцу не выпала такая удача, как вам, что чахтицкая госпожа не почтила его таким доверием, как вас, не вознесла его из холопского звания в земанское свободное сословие?

Она повернулась и вышла из комнаты. Мать с Михалом, не проронив ни слова, последовали за ней.

Беньямин Приборский остался один. В приливе гнева он стал расшвыривать все, что попадало под руку, — весь дом сотрясался.

Ни разу в жизни он не впадал в такую ярость. Его жена не столько жалела о разбитых безделицах, украшавших дом, сколько опасалась, не помутился ли у мужа рассудок. Поведение Эржики повергло ее в замешательство. Как могла послушная дочь так измениться?

Девушка прошла в свою комнату, Михал, словно тень, прокрался следом за ней.

— Эржика, — он едва удерживал слезы, — я стыжусь своей слабости. Ты гораздо смелее. Я понял это ночью и сейчас. Не ты меня, а я тебя должен был защитить от отцовского гнева.

— Не беспокойся, я и сама управлюсь.

Он пристально смотрел куда-то впереди себя, будто и не слышал ее слов.

— Знаешь, сестра, — проговорил он наконец, — я чувствую, скоро произойдет нечто ужасное, вследствие чего мы потеряем друг друга навсегда.

— Глупый, — пролепетала она, — что может случиться, чтобы разлучить нас?

— Что-то подсказывает мне, Эржика, что я потеряю тебя. Больше того, мне чуть ли не кажется, что я уже потерял тебя. Там, с отцом, говорила уже не ты, а кто-то чужой, посторонний для нас…

Разговор нарушился окриком отца:

— Запрягай! Запрягай!

Не много успокоившись, Беньямин Приборский принялся трезво обдумывать положение.

Ясно, что Эржика каким-то образом узнала, что она не дочь его, а лишь воспитанница. Это куда больше тревожило его, чем ее шальная любовь, которую, пожалуй, еще возможно выбить у нее из головы. А ну как Эржика доподлинно знает, кто ее мать? Эта мысль лишала его покоя.

А там, глядишь, Алжбета Батори, если Эржика узнала все от нее, прогневавшись на него, снова вернет его в холопское состояние.

С другой стороны, он боялся и мести Фицко. Гайдук мог за плату рассказать, кто прострелил ему руку. Как может Эржика спастись от мести этого дьявола? Только если он узнает, что Эржика — дочь владычицы замка. Но он же не отважится ему это открыть! А способна ли госпожа доверить слуге величайшую тайну своей жизни? Эти вопросы терзали его. Наконец он решил, что самое разумное — поехать вместе с Эржикой к графине. Пусть решает она сама!

— Запрягай! Запрягай! — торопил он батраков, высунувшись из окна. — Собирайся, Эржа, едем в Чахтицы!

— Конец! — На глазах у Михала показались слезы. — Предчувствие не обмануло меня. Ты едешь в Чахтицы, оттуда тебя отвезут неведомо куда, чтобы ты забыла о своей запретной любви, и больше я тебя не увижу…

Чувство острой жалости пронизало Эржику. Что приключилось с ее веселым братом, какие чувства раздирают его сердце?

На дворе поднялась суматоха. Батраки из сарая выкати ли нарядную коляску и запрягли в нее лучших лошадей. В комнату Эржики вошел приодевшийся Беньямин Приборский. Эржика тоже была готова пуститься в путь.

— Едем, — повторил он настойчиво и строго, хотя следов гнева в его голосе уже не было. Ему было ясно, что гнев к добру не приведет.

Немного погодя коляска выехала со двора. Михал с матерью стояли у окна, провожая коляску глазами, пока она не исчезла за воротами.

Михал, вконец расстроенный, разразился рыданиями. Мать обняла его, приласкала, осыпая поцелуями.

— Что с тобой, мальчик? — пыталась она расспросить сына.

— Ничего, ничего, матушка! — отирая слезы, отвечал он, изо всех сил пытаясь улыбнуться.

7. Мужчина, упавший с неба

Что-то должно произойти
Чахтичане возвращались в свои жилища, взбудораженные только что увиденным во дворе замка. Казалось, они заглянули на самое дно людской злобы. Алжбета Батори предстала перед ними такой, какой они еще никогда ее не видывали. Они увидели, как потерявшая человеческий облик знатная дама бьет убогую старушку, как мечется с раскаленными клещами, готовая рвать пальцы у живого человека. Ни вмешательство разбойника Вавро, ни таинственное освобождение Яна Калины не смогли приглушить их тревогу.

Ян Поницен пришел домой бледный, дрожа от негодования. Не час и не два метался он по своей горнице. В окно уже заглядывало утро, а кровать его все еще оставалась нерасстеленной. Нетрудно было догадаться, какие испытания уготованы Чахтицам. Алжбета Батори исполнит свою угрозу. Войско обязательно пожалует! В каждом доме поселится наемный солдат, человек без роду и племени. Солдаты с одинаковым удовольствием будут объедать и бедняков и богатых, в спокойном, богобоязненном городе посеют семена духовной проказы. Сверх того, жителям придется молча терпеть злодеяния в замке.

Неужто и впрямь на свете нет правды и справедливости? Неужто графиня Батори может топтать людские и Божьи законы, а светские власти пошлют ей в помощь еще и ратных людей? В наказание за то, что чахтичане сочувствуют разбойникам, единственным сберегателям правды и мстителям за обиды! Не уродство ли то, что разбойникам, этим распоследним отбросам общества, приходится защищать правду и закон, попранные своеволием одной из самых высокородных аристократок Венгрии?

Священник вновь и вновь погружался в чтение послания Андрея Бертони. На этих пожелтевших страницах содержится доказательство множества убийств — дело рук Алжбеты Батори. А то доказательство, что сокрыто в девяти гробах, разве может показаться кому-нибудь недостаточным? И ведь есть еще живой свидетель. Кастелян!

Он накинул на плечи плащ, взял свою неизменную трость и отправился в путь.

Надо по возможности быстрей встретиться с кастеляном Микулашем Лошонским, непременно посоветоваться с ним! Досточтимый старец, надо надеяться, на время отвернется от звезд, которым посвятил всю свою жизнь, посмотрит вниз на то, что творится под градом, и даст мудрый, справедливый совет…

Чахтицы еще спали беспокойным сном, когда отец Поницен бесшумно проходил по затихшему городу. На площади о ночных событиях напоминала лишь похожая на чудовищную открытую рану незасыпанная яма, где прежде стояла виселица.

Шагая по дороге, Ян Поницен обдумывал план действий. Послание Андрея Бертони должно быть вручено палатину Дёрдю Турзо, его следует известить о гибели Илоны Гарцай и об остальных злодеяниях в замке. Но кому поручить эту задачу? Уж не суперинтенданту ли Элиашу Лани, который чуть ли не ежедневно бывает в бытчанском замке и, несомненно, воздействует на разум и сердце первого мужа страны? Или есть иной, более удобный способ обратить внимание людей на злодейства чахтицкой госпожи?

В объятиях железной девы
Алжбета Батори спустилась вместе со своими спутницами в подземелье через главный вход. Путь шел в подвалы, где рядами выстроилось великое множество бочек. А оттуда в узилища вел тайный коридор.

Тщетно ломали голову господские виноделы, стараясь понять, почему самая большая бочка в конце подвала у стены никогда не наполняется вином. И еще пуще удивлялись, почему никому из них не дозволено приближаться к ней, а уж тем более — заглянуть внутрь. Если же случалась надобность побыть рядом, то вокруг них неусыпно шнырял Фицко, а если не он, так Илона, или Дора, или Анна. Бочка важно возвышалась над остальными, большими и малыми, точно мать, окруженная детьми.

Когда Алжбета Батори со своими провожатыми подошла к ней, Дора коснулась ладонью первого обруча — и дно отворилось. Госпожа вошла в бочку, служанки — за ней.

Бочка маскировала потайную дверь.

Загремел ключ, дверь отворилась, и все они оказались в узком невысоком проходе. На дворе светило яркое солнце, а здесь царила непроглядная тьма, лучи фонаря в Дориных руках едва пробивали ее. Шум двора сюда не долетал. Гулким эхом отдавались шаги в застывшей тишине. Пройдя шагов сто, они остановились, и Дорин ключ опять заскрипел, на сей раз в двери застенка, где стояла железная дева.

Анна зажгла факел, и в зыбком сиянье красноватого света засверкала нагая железная кукла.

Алжбета Батори погладила ее, вошла в купальню и, возбужденная ожиданием чуда, все тщательно осмотрела. Потом снова вернулась к кукле и, ощупав спину, дрожащей рукой коснулась сверкающего ожерелья.

Руки железной куклы, взметнувшись, протянулись для объятия, глаза замигали, из груди выскочили ножи.

— О, ты больно нетерпеливая, дорогая моя! — рассмеялась графиня, а с нею и Дора с Анной. — Погоди, погоди, огненная дева, еще вволю наобнимаешься, — уговаривала она, снова касаясь ожерелья. Как только протянутые для объятия руки опустились вдоль тела и ножи спрятались в груди, графиня уселась напротив в кресло.

Когда в узилище Илона разбудила Маришу, девушка содрогнулась, словно к ней прикоснулся скелет, и вскочила.

— Пустите меня, не трогайте!

— Не ори, Маришка! — урезонивала ее Илона. — Криком тут не поможешь. Одно послушание может тебя спасти. Пойдем со мной. — и она стала открывать дверь.

— Я шагу не сделаю, покуда не приведете ко мне Яна Калину!

— Значит, тут тебе торчать до скончания века, — рассмеялась Илона. — Проспала ты смерть милого!

Мариша Шутовская зашаталась. Илона поддержала ее своими костлявыми руками. Она смотрела на измученную девушку со спокойной улыбкой. Знала: стоит сказать ей о том, что Калину повесили, — станет кроткой и послушной, как овечка.

Мариша Шутовская между тем опамятовалась. Сомнения в правдивости слов Илоны придали силы ее измученной душе.

— Илона Йо! — обратилась она к лживой старухе. — Поклянись всем, что для тебя свято, что Яна Калину действительно казнили.

Илона без колебаний поклялась.

— Что случилось, того не воротить, — сочувственно и печально присовокупила она и уголком передника утерла невидимые слезы. — Отмучился бедолага. Господи, до чего же хорош и статен был этот парень!..

Мариша Шутовская чувствовала: цепенеет тело, сердце обращается в камень. Конец, всему конец, нет Яна Калины, нет больше их любви. Значит, и ей жить ни к чему.

Она не могла попять, зачем еще глаза различают предметы подземелья, ноги служат, бьется сердце, отчего смерть не облегчит ее страдания.

— Хорошо, — покорно шепнула девушка. — Веди меня!

Ей было все равно, куда ее поведут, что с ней сделают.

Она мечтала о смерти. Пусть ее убьют, лишь бы похоронили в одной могиле с Яном. Если не суждено было при жизни, так хоть после смерти они должны быть вместе.

— Идем, Мариша!

Илона взяла ее за руку, и девушка молча двинулась за старухой с фонарем.

Алжбета Батори меж тем сгорала от нетерпения. Когда Илона втолкнула девушку в застенок, графиня вскочила с кресла.

— Так вот ты какая, избранница Калины! Подойди поближе, я уж никак не дождусь тебя!

— Да, это я, графиня, — ответила без страха девушка, гордо выпрямившись перед довольно улыбавшейся госпожой. — И здесь я по собственной воле. Загубила моего любимого, теперь убей и меня!

Госпожа удивленно воззрилась на девушку.

Дне вещи никак не укладывались в голове. Об одной она догадывалась по многозначительным взглядам Илоны. Какой же хитростью удалось ей убедить девушку, что Ян Калина мертв? Если бы так было! Но еще труднее было понять, почему такая прелестная и смелая девушка добровольно, без всякого сопротивления отдастся ей в руки, мечтая о смерти…

— Скажи мне, — спросила она, — ты и вправду хочешь умереть? Почему же?

— Коли ты повелела погубить моего милого, — девушка смело смотрела ей в глаза, — жизнь теперь ничего для меня не значит. Убей и меня. За смерть Яна Калины ты когда-нибудь ответишь перед судом Божьим. Убей же и меня, пусть тебя за это Бог вдвойне покарает.

— Ха-ха! — деланным смехом откликнулась госпожа. Если бы девушка упиралась, отчаянно кричала от страха, она способна была бы кинуться на нее и рвать на части или толкнуть в объятия железной куклы. Но девушка готова принять смерть из ее рук лишь с тем, чтобы возросло наказание, которое отмерено ей на том свете за все злодеяния. Божьей кары она всегда страшилась больше, чем суда светского. Что ж, не боялась людского суда — не убоится и Божьего!

— Я вовсе не убийца, — сказала она с притворной улыбкой, — и не могу убить тебя лишь потому, что ты любишь разбойника. Напротив, хочу предложить тебе легкую и удобную работу. Тебе ни о чем не придется заботиться, кроме как об этой красавице — о моей железной кукле, и главное — о ее ожерелье из драгоценных камней, которое будешь иногда протирать шелковым платком…

— Убийце Яна Калины я прислуживать не буду! — твердо сказала девушка.

Алжбета Батори нахмурилась, наморщила лоб и сжала кулаки.

— Хорошо же, Мариша Шутовская! — процедила она зловеще. — Не стану играть с тобой в жмурки. Я вовсе не собираюсь брать тебя в услужение. Тебя привели сюда, чтобы ты умерла. И ты умрешь! Так знай же: железная кукла никакая не игрушка, а орудие смерти. Из ее объятий никто не выходит живой!

Потрясенная Мариша Шутовская уставилась на железную куклу и невольно содрогнулась.

Алжбета Батори явно наслаждалась ее испугом. Про себя она уже слышала смертельный крик девушки в объятиях железной куклы, выпустившей ножи, чтобы оборвать нить молодой жизни. В упоении представляла она себе, как брызнет алая кровь и по скрытому желобу потечет в углубление. А потом…

Девичья краса передастся ей. И станет она красивей за счет этой красоты!

Илона, Анна и Дора, затаив дыхание, стояли за креслом графини.

Изборожденные морщинами лица служанок раскраснелись от возбуждения в ожидании зрелища.

— Ты умрешь легко! — раздался голос госпожи. — Коснись ожерелья, и смерть сразу наступит. Твое желание исполнится.

Мариша Шутовская неуверенным шагом подошла к железной деве.

Увидела блестящие холодом глаза, обнаженные плечи, белоснежную грудь и сверкающее на ней ожерелье.

Ее кинуло в дрожь.

Значит, здесь, этой бесчувственной железной деве она отдаст свою искалеченную, раздавленную жизнь, которую не в силах прожить без любви. Вот, значит, где навсегда перестанет биться ее сердце.

Она медленно потянула руку к ожерелью.

И закрыла глаза — с закрытыми глазами легче умирать.

Негаданная перемена
Алжбета и ее служанки неотрывно следили за вытянутой рукой девушки. Казалось, нервы вот-вот разорвутся.

Дрожащие пальцы уже готовы коснуться ожерелья…

В это мгновение Алжбета Батори вскочила, словно в ее кресло ударила молния, и завизжала. Служанки онемели от ужаса.

Случилось невероятное.

В тот самый миг, когда Мариша дотронулась до ожерелья и грудь железной куклы зловеще раскрылась, к ней подскочил высокий, стройный мужчина и рванул ее на себя.

Железная дева вместо дрожащего девичьего тела обняла лишь пустоту, пропахшую факельным дымом.

Почувствован крепкое объятие, Мариша открыла глаза. Она увидела скрытое под маской лицо. Из-под маски глядели на нее огненные черные глаза.

«Это же он! Мой дорогой незнакомец!» — отозвалось в душе чахтицкой госпожи.

Таинственный мужчина в обтягивавшем платье, туго облегавшем мускулистое, натренированное тело, произвел на нее такое же впечатление, как некогда загадочный рыцарь на берегу Вага. Она готова была поклясться, что это он, ее желанный возлюбленный. Та же фигура, те же движения — весь его облик навевает сладостный ужас.

Но откуда тут нежданно-негаданно мог появиться человек, о котором она долгие годы грезит и которого долгие годы ищет? Почему ей суждено было встретиться с ним при таких необычных обстоятельствах? Почему именно он помешал ее намерениям?

Остальное произошло молниеносно.

Первой из служанок опомнилась Дора, стоявшая за креслом госпожи. Она подскочила к мужчине, но он ударил ее кулаком по голове. В голове загудело, из глаз посыпались искры — она пошатнулась и плашмя растянулась на ковре. Илону и Анну постигла та же участь. Они в бесчувствии распластались на ковре, словно мешки с картошкой.

Алжбета Батори омертвело застыла в своем кресле.

Сейчас для нее не было ничего главнее, чем ответ на вопрос: в самом ли деле перед ней предмет ее снов и мечтаний?

Мужчина в маске обвел беглым взглядом застенок, и глаза его наконец уставились на чахтицкую госпожу.

Она вздрогнула.

Несомненно, это те же глаза, что жгли ее в час объятий на берегу Вага, глаза того незнакомого рыцаря, уста которого нашептывали ей пьянящие слова: «Я люблю вас, люблю! Только сладость ваших губ исцелит мои муки!»

Она вскрикнула и протянула к нему руки.

Однако мужчина в маске не бросил девушку в объятия железной девы, не метнулся со страстными любовными признаниями к чахтицкой госпоже — он гордо выпрямился, глаза его обожгли ее еще жарче. По всему телу пробежали мурашки. Но причиной тому была не услада от негаданной встречи, а обуявший ее ужас. Нет, это глаза не ее рыцаря. В них пылает неприкрытая ненависть!

Мужчина в маске схватил один из факелов и мгновенно исчез за ковром, прикрывавшим вход в купальню. Тут же с треском хлопнула за ним дверь, ведшая в коридор.

«Кто бы ни был этот человек, — рассудила госпожа, — скрыться он не должен!»

— Догоните его! — крикнула она служанкам, которые с трудом приходили в себя от неожиданного потрясения.

Анна, Илона и Дора вскочили, словно их вытянули хлыстом, и бросились вместе с госпожой за пришельцем в маске, который уносил спасенную девушку.

Но дверь коридора оказалась запертой снаружи — они напрасно трясли ее. Дверь не поддалась.

— Дора, беги в замок и поставь стражников к главному и боковому входу в подвал. Илона, ступай с ней, тотчас вскачи с гайдуками на телегу и отправляйся к тайному выходу под градом — там подстерегайте беглецов! А ты, Анна, пулей лети на град и скажи кастеляну Микулашу Лошонскому, чтобы он вместе с прислугой вооружился и караулил у двери, ведущей из подземелья на град. Им от нас не уйти!

Служанки кинулись назад в застенок, подпалили факелы и поспешили к двери. А там — застыли в ужасе.

— Нас заперли! — завопила Дора.

Госпожа побледнела не меньше своих служанок. Было ясно: если им не удастся открыть дверь, они пропали. В замке никто не знает, что они ушли в подземелье. Только смертельно замученные, полумертвые девушки. И они, конечно, слова не скажут, чтобы спасти их. Крики не помогут, не докричишься. Тут хоть из пушки пали — наверх ни один звук не пробьется.

Служанки всей тяжестью напирали на дверь, стараясь ее вышибить. Даже госпожа помогала им. Но все усилия были тщетны. Дверь не сдвинулась ни на вершок.

— Пропали! — всхлипывали служанки.

Напрасно ломала голову Алжбета Батори, ища способ, как бы выбраться из застенка. Ничего придумать она не могла.

Взрывы радости в мрачном коридоре
Меж тем как Алжбета Батори и ее служанки отчаянно ломились в запертую дверь, мужчина в маске нес Маришу Шутовскую по темному коридору.

Девушка сама не могла объяснить себе, почему на руках таинственного спасителя она чувствует себя в полной безопасности, почему сердце ее успокоилось и нет в нем никакого страха. И почему ей так хочется, чтобы этот путь длился бесконечно и руки незнакомца, с такой нежностью несущие ее, никогда не опустили на землю.

Он нес ее молча, молчала и она, хотя ее одолевало желание спросить, кто же он, ее спаситель.

Наконец мужчина остановился и бережно опустил ее на пол. Они стояли друг против друга, и факел освещал их фигуры.

— Кто вы? — Она так и не сумела превозмочь свое любопытство.

Незнакомец сорвал маску, и в зыбком свете открылось его улыбавшееся лицо. Она смотрела на него во все глаза, словно видела призрак, лицо ее озарилось внезапной радостью, сердце заухало в груди.

Подземный коридор, тайный путь злодеяний, никогда не был свидетелем такого взрыва радости и счастья.

— Я уже оплакивала тебя мертвого, а ты живой! Живой! — сияла она. Поцелуи и вправду убеждали ее, что он жив.

Вдруг она испуганно вскинулась.

Они стояли в том месте, где коридор разветвлялся на три направления. По одному из них шел человек с фонарем.

— Не бойся, Маришка, это друг, с которым мы условились здесь встретиться, — успокоил ее Ян Калина. — Да и будь это недруг, я чувствую в себе столько сил, что мог бы защитить тебя от злобы всего мира!

Успокоенная, она прижалась к нему, обняла, словно желала раствориться в этом объятии.

— Мы уже никогда не расстанемся! Повсюду, куда бы я ни пошел, ты будешь со мной, а если над нами нависнет опасность, я укрою тебя!

Мариша нахмурилась.

— Больше всего на свете я мечтаю остаться с тобой. Но в счастье мы не должны забывать о других. Я не могу уйти с тобой.

— Почему? — удивился Ян Калина.

— Что стало бы с твоей матерью, если бы она потеряла меня, единственное утешение и опору?

На этот вопрос он не нашел ответа. За него ответил приближавшийся друг:

— О матери не тревожьтесь, невеста твоя не должна за нее беспокоиться. Никто не сможет над ней издеваться, поскольку в Чахтицы она не вернется до тех пор, пока эта кровопийца не будет обезврежена. Она под защитой Андрея Дрозда и его товарищей. Вавро вырвал ее из рук чахтицкой госпожи и отвез в лес.

— Вавро — замечательный парень! — восхищенно заметил Ян Калина.

— Смотря для кого, — заметил друг и ощупал голову. — Эта шишка — его подарок.

Калина рассмеялся, Мариша с любопытством оглядела его приятеля.

— Это Павел Ледерер, — ответил Калина на ее немой вопрос, — и хочу опять просить у него прощения за то, что посчитал его предателем. Это он спас меня от виселицы и помог спасти тебя.

Павел Ледерер коротко рассказал, какие муки терзали его весь вчерашний день и ночь.

Разве он способен на предательство? Эту опасную игру он затеял только ради того, чтобы заслужить доверие Фицко и хозяйки замка.

— Еще в тот вечер под Частковцами, когда мы пленили тебя, меня охватило чувство отчаяния, — рассказывал он. — Я видел, как вся эта свора безжалостно расправляется с тобой, и сердце у меня разрывалось. Больше всего я боялся, как бы кто-нибудь из них не ранил тебя смертельно. Потому-то я и поспешил помочь им связать тебя. А ты с первой минуты считал меня предателем…

— Я бы отдал полжизни, лишь бы в тебе не разочароваться! — прочувствованно сказал Ян Калина.

— Но то, что случилось потом, перечеркнуло мои расчеты, — продолжал Ледерер. — Я рассчитывал на то, что тебя бросят в темницу и оставят там до утра. И собирался найти тебя и освободить. Но когда чахтицкая госпожа сразу же приговорила тебя и еще заставила меня раскалить клещи, я чуть было не рехнулся. Уверенность покинула меня, ни смелости, ни надежды не осталось. Я считал тебя уже погибшим, а себя — ни к чему не пригодным.

— Я тоже подводил итоги жизни, — прервал его Ян Калина с улыбкой, и Мариша прижалась к нему, — я видел себя уже на виселице.

— В иные минуты отчаяния, — продолжал Павел Ледерер, — я думал о побеге. Хотел уведомить Андрея Дрозда, что тебе грозит, по боялся и за него, ведь, чтобы освободить тебя, ему пришлось бы одолеть великую силу. К счастью, все благополучно кончилось.

— А чем кончился бой под градом? — спросил Калина, — когда Ледерер пришел освободить его, битва только началась.

Павел описал ему бой и все, что произошло во дворе замка, затем сказал:

— Мы слишком задержались. Пора в путь! Скажи, Ян, ты хорошо запер дверь, через которую бежал с невестой из застенка?

Ян успокоил его.

— А я крепко-накрепко запер другой выход, — смеялся Ледерер, — так крепко, что освободить их могу один я.

— И ты это сделаешь? — полюбопытствовала Мариша.

— Конечно, — с улыбкой ответил он. — И чахтицкая госпожа со всей ее челядью будут мне слепо доверять.

— Успеха тебе! — воскликнул Ян Калина. — Сдается мне, что ты решил стать освободителем по профессии.

— А мне сдается, что сие ремесло и тебе по душе, — пошутил Павел Ледерер. — Даже опережаешь меня. Выхватываешь у меня из-под носа такое чудо, как твоя невеста, а мне только и остается, что освобождать этих ведьм.

Все рассмеялись, и веселее всех Мариша: она чувствовала, что после ночных страданий на пороге смерти она возвращается в иную жизнь, в которой есть место и светлой радости.

— Янко, я так счастлива! — воскликнула она и горячо прижалась к нему.

Павел Ледерер растроганно смотрел на них: их счастье согревало его, хотя при этом сердце отзывалось печалью — он не мог не подумать о Барборе Репашовой.

— Ну пошли, пошли, — торопил он их. — Перед нами два пути. Один ведет к граду, другой — к тайному выходу под град. Пойдемте лучше вторым путем. Еще очень рано, поля пусты, на дорогах ни души. Пока гайдуки и пандуры отдыхают, вы без всякого риска окажетесь в безопасном месте, которое станет вашим убежищем, покуда вы не встретитесь с Андреем Дроздом и его ребятами. А я у выхода из коридора немедля распрощаюсь с вами и поспешу в замок, чтобы мое отсутствие не вызвало подозрений.

— Нет, Павел, давай попрощаемся прямо здесь, — предложил Ян Калина.

Павел Ледерер недоуменно уставился на него.

— Мы должны думать не только о близком спасении, но и о нелегких испытаниях в будущем. После неудач, постигших Алжбету Батори в борьбе с нами, она — уверен — запродаст душу хоть самому дьяволу. Вот почему нам надо продумать свои шаги, чтобы нас не застигли врасплох, коль мы не в силах помериться со злодеями силой. Раздумывая над этим, я все чаще мысленно обращаюсь к граду. Надо заглянуть туда и осмотреться. Так что пробудем в нем до вечера, а как стемнеет — уйдем.

— Как бы это не обернулось для вас бедой! — засомневался Павел Ледерер. — Не забывай, что ты не один, с тобой — невеста!

— В граде она будет в безопасности, — улыбнулся Ян Калина. — Там живет кастелян Микулаш Лошонский с горсткой слуг. Когда-то он очень любил меня, надеюсь, все еще не забыл и будет рад моему приходу. А если и нет, так не составит труда запереть старика в его обсерватории, а со слугами уж как-нибудь справлюсь. Мы с Маришей захватим град. Без оружия и крови мы можем стать хозяевами твердыни, из-под стен которой недруги всегда уходили несолоно хлебавши.

Павел Ледерер, успокоенный, пожал руку приятелю и его невесте.

— И все же, Янко, — сказал он на прощание, — дабы знать наверняка, что с вами ничего не случилось и не требуется моя помощь, в полдень, как только зазвонят чахтицкие колокола, разожгите в граде огонь в камине — пусть дым поднимается высоко в небо. Если увижу дым, значит, все ладно. А не увижу — будьте уверены: прибегу к вам на помощь!

Ян Калина и Мариша Шутовская, освещая себе путь факелом, шли по коридору, ведущему к граду. Они держались за руки и были веселы, словно шли не тропой злодейства, а по расцветшему лугу.

Павел Ледерер с минуту провожал их взглядом, затем повернул в коридор, по которому предстояло идти к замку.

Вскоре он подошел к наружной двери. Потянул за рычаг. Дверь загудела. Прижавшись в углу, он выждал минуту, чтобы убедиться, не снует ли кто вблизи тайного входа, собираясь выяснить причину подозрительного гула.

Однако — ни одного постороннего звука. Он поднялся но лестнице, озаренной лучами солнца. Оказавшись снаружи, он еще долго щурил глаза: привыкшие к темноте и мерцающему свету фонаря, они с трудом переносили солнечные лучи.

Оглядевшись, он застыл на месте — от удивления, неожиданности, невольного ужаса. У него перехватило дыхание. Что это? Чудо? Он не верил собственным глазам.

Любовь сильнее смерти
Перед ним стояла Барбора Репашова.

Она тоже смотрела на него так, словно он был привидением, которое может исчезнуть в любую минуту.

— Павел! — воскликнула она в приливе безудержной радости, убедившись, что он — не плод игры воображения. Она бросилась к нему. Он и опомниться не успел, как она повисла у него на шее и, схватившись за него, как утопающий за своего спасителя, стала обнимать и целовать.

— Как ты здесь очутилась? — Он пытался высвободиться, отстранить ее от себя.

— А ты? — ответила она вопросом и улыбнулась. — Свет велик, и вот мы встретились на этом маленьком пятачке. Разве это не свидетельство того, что мы суждены друг другу?

— Были суждены… — поправил он печально.

Барбора сразу осеклась. Только ее большие черные глаза, казалось, прожигали его насквозь, пытаясь найти ответ на невысказанный вопрос.

— Ты не любишь меня, Павел… Ты никогда меня не любил, — покорно выдохнула она, мирясь с открывшейся ей правдой.

Ему так и хотелось сказать, что она права, чтобы отомстить за то, что она предала его, не дождалась его возвращения, стала игрушкой чужих страстей, в то время как он грезил о ней, самой невинной и верной возлюбленной, мечтал о ней всем своим существом. Но он тут же опомнился — нельзя мстить ложью. Да и остался ли сейчас повод для мести? Изменница — она стоит перед ним истинным воплощением боли. Смирением и печалью веет от ее стройной фигуры, от иссиня-черных ее волос, от белизны лица, от полных страдания глубоких глаз. Молча глядя на нее, он чувствовал, как боль сжимает ему сердце.

Печальные глаза своей безмолвной мольбой пробуждали в нем бурю чувств. Но сияние глаз Барборы стало гаснуть, буря утихла.

— Ты меня никогда не любил… — повторила она слабеющим голосом, рыдания сотрясали ее, и бледное лицо увлажнилось слезами.

— Я любил тебя, — сказал он, мучимый воспоминаниями, — но того, что было, уже не вернуть.

«Того уже не вернуть…» Он черпает силу в звуке собственных слов, сердце его, точно щитом, прикрывается ими.

— Нас ничто уже не соединяет, Барбора, только угасающие воспоминания. Дороги наши разошлись навсегда. Мы чужие. Настолько чужие, насколько мы когда-то были близки.

Он уже мог глядеть на нее без тени волнения.

— Прощай…

Но лицо Барборы вдруг засияло, она радостно ухватилась за его протянутую руку.

— Павел, — вскричала она, словно сообщала ему самую радостную весть. — Ты ведь еще не знаешь! Я свободна!

«Свободна!..» Будто выговорила волшебное слово: глаза снова засияли, лицо зарделось нежным румянцем.

Павел Ледерер недоверчиво уставился на нее. В его немом удивлении сквозило мучительное подозрение.

— Я свободна, Павел, — твердила Барбора, пьянея от собственных слов. — ничто уж не стоит на пути нашей любви. Ты любил меня и будешь любить… Я сделаю все, чтобы стать нужной твоему сердцу.

— Что стряслось с твоим мужем? — сдержанно проговорил он, не в силах перебороть подозрение.

— Он умер сегодня ночью! — бодро сказала она, будто сообщала великую радость. — Умер смертью, достойной его жизни. Напился до чертиков и набросился с ножом на собутыльников, но не удержался на ногах и, падая, всадил себе нож прямо в сердце. Сам себя и проткнул. Домой принесли его уже мертвым. Это была самая радостная минута в моей жизни, да простит меня Бог…

Этой ночью она ждала в страхе возвращения мужа.

С тех пор как Ледерер вернулся, ненависть ее и отвращение к мужу стали невыносимы, — терпеть больше было невмоготу. Она решила бежать из Нового Места и найти Павла Ледерера, без которого жизнь ее пуста и бессмысленна. Дрожь била ее при одной мысли о пьяных объятиях и поцелуях мужа. Ведь все ее мечты устремлены к другому, она принадлежит ему каждой мыслью безраздельно.

Люди, принесшие мертвого, прибежавшие соседи решили было, что Барбора лишилась рассудка. При виде окровавленного супруга на нее напал судорожный смех. Собравшиеся женщины молились за грешную душу скончавшегося, а она все смеялась и смеялась и под конец выскочила из дому и по ночным улицам побежала в поле. И там, опьяненная приобретенной свободой, бегала как безумная по тропкам, по которым когда-то гуляла с Павлом. И твердо про себя решила, что не вернется в родной дом, покуда не найдет любимого и не приведет его в опустевшую отцовскую мастерскую, покуда сердце ее снова не отведает человеческого счастья…

— Я нашла тебя и теперь уже никогда не отпущу, — взволнованно говорила она. Измученное сердце и вправду наполнялось счастьем. Она прижималась к Павлу и устремляла на него взгляд, источавший бесконечную преданность. А он слушал ее как в дурмане.

Все болезненней сказывались в нем укоры совести. Откуда у него эта жестокость? Как он мог, вернувшись из странствий, быть таким чужим, не понять ее? Ведь замужество ее было не предательством, а доказательством любви. И убоялась она не угроз Шубы, что он отдаст ее в руки чахтицкой госпожи, а того, что он убьет милого, если она не выйдет за него.

В сумбуре противоречивых чувств, обуревавших его, он тщетно пытался найти истину. Любит ли он еще Барбору? Не ошибся ли, уверяя, что ее предательство убило в нем любовь? Нет, он не в силах разобраться в своих чувствах, трезво все обдумать. Неодолимая сила влекла его к ней — фонарь выпал из рук, он рывком привлек ее к себе, стал целовать…

— Ты любишь меня… любишь, — радостно шептала между поцелуями Барбора, — ты мой, и я твоя…

Но он вдруг оттолкнул ее так резко, что она едва не потеряла равновесия. Лицо его омрачилось, он посуровел, слова прозвучали как удары.

— Это разлучные поцелуи. Прощай. Мы не можем продолжать то, что оборвали годы назад. Между нами тень Мартина Шубы, она застилает от меня твою красоту и чистоту, которую я так боготворил. Не могу обнимать женщину, которую обнимал он!..

Барбора не успела и слова сказать, как он в два-три прыжка исчез в проходе темного коридора, словно сквозь землю провалился. И там, где он исчез, из земли вырос сухой шелестящий куст.

Она отупело стояла перед кустом, не понимая, почему Павел так внезапно изменился и исчез…

Долго стояла она так, охваченная печалью, словно у могилы дорогого существа.

И все же это была не могила, откуда нет возврата. Она чувствовала, знала: Павел вернется и, несмотря ни на что, будет ее.

Из выпавшего из фонаря светильника вытекало масло. Казалось, это кровь израненного сердца, но голубое небо улыбалось, и птицы пели не умолкая.

Тяжкий груз долга
В глубокой задумчивости, весь в испарине, приближался Ян Поницен к граду.

Перед огромными коваными воротами он растерянно остановился. Пока он стоял и думал, как постучаться в эти ворота, они вдруг сами перед ним распахнулись. Он увидел седовласого бородатого кастеляна.

— Входи, друг мой, — улыбаясь, проговорил он, — и не удивляйся тому, что ворота сами перед тобою открылись. Ты мог бы стучать до вечера, поскольку в граде я один и все свое время провожу в башне над книгами и у телескопа. Ни один звук не долетает до моего слабеющего слуха. Но в последнее время на земле происходят, пожалуй, более любопытные вещи, чем на небе. Ночью я следил за битвой под градом так пристально, что забыл и о звездах. А сегодня утром, как только солнце смахнуло с небосвода сияние тысячи звезд, я принялся осматривать окрестности града. И вдруг увидел тебя и понял, что идешь сюда.

Старые друзья обменялись рукопожатием. Кастелян запер ворота и провел гостя в башню.

Когда они, расположившись в тесной прихожей, повели разговор, Ян Поницен с беспокойством спросил:

— Ты уверен, друг мой, что, кроме тебя, на граде нет ни души? Мне кажется, я слышу какой-то подозрительный шум…

— Не беспокойся, — заверил кастелян. — Двух старых слуг я отпустил к семьям, но если бы незваные люди проникли сюда из-под земли или свалились с неба — а откуда же еще? — я и один сумел бы с ними справиться.

Он вытащил из-под книг заряженный пистолет и положил его рядом.

— Я намереваюсь обсудить с тобой вещи, о которых не пристало говорить при свидетелях, — начал священник.

— Я знаю: ты хочешь говорить об Алжбете Батори… — помрачнел Микулаш Лошонский.

Ян Поницен открыл ему все, что было у него на сердце: рассказал о смерти Илоны Гарцай, об исчезновении Магдулы Калиновой, о возвращении Яна Калины и о том, как он присоединился к разбойникам, о событиях, произошедших ночью, затем вынул из-за пазухи послание предшественника, Андрея Бертони.

Микулаш Лошонский слушал его с явным интересом. Дочитав до конца письмо, он помрачнел еще больше.

— Я понимаю твое возмущение, — сказал он, — и могу представить твои душевные муки с той минуты, когда ты заглянул в тайны замка и осознал свой долг — покончить с надругательствами над законами Божьими и светскими. Ты отважился срубить высокое дерево, коли вздумал бороться с госпожой. Желаю тебе удачи!

Микулаш Лошонский говорил рассудительно, взвешивая все обстоятельства. Что же касается девяти гробов… Если и призовут Алжбету Батори к ответу, она легко свалит вину за погубленные жизни на служанок. Их, возможно, и казнят, а вот она будет торжествовать. Какие еще там пытки? Такой вопрос зададут власть предержащие господа, если дело дойдет до разбирательства. Чахтицкая госпожа не мучает девушек, она только наказывает их за непослушание. Илона Гарцай… Да, Ян Поницен и его ночной гость Ян Калина видели, до чего чудовищно она истерзана — у них на руках она испустила дух. Но много ли значил бы этот случай в глазах судей, которым надлежит оценить действия Алжбеты Батори? Ничего. Она скажет, что Илона Гарцай сама всадила в себя нож от страха перед наказанием или что она прыгнула с крыши и поранилась. А то расплачиваться придется служанкам — она обвинит их в том, что слишком погорячились, перестарались. Она сумеет найти тысячи отговорок, и где же такой судья, который осмелится не поверить словам ее графской милости, гордости венгерской шляхты. Да и вообще, возможно ли предположить, что она когда-нибудь окажется перед судом?

— Что же делать, что делать? — метался Ян Поницен, охваченный отчаянием.

— Милый друг, — сказал Микулаш Лошонский, — я сказал тебе все, что думаю, но советовать не берусь. С чахтицкой госпожой меня связывает клятва верности. Было бы подло нарушить ее. Поступай так, как подсказывает тебе совесть. Но я, покуда являюсь кастеляном чахтицкого града, не могу участвовать в заговоре против его владелицы…

Ян Поницен метнул удивленный взгляд на кастеляна.

— Я не упрекаю тебя, — сказал он, — клятва есть клятва… Но куда, к кому обратиться, где искать настоящей поддержки?

— Обратись к тем, кого с госпожой также связывает клятва. Клятва мести и расплаты, — прозвучал ответ от бесшумно отворившихся дверей.

Священник и кастелян изумленно обернулись.

В дверях стоял улыбающийся Ян Калина, рядом — Мариша Шутовская. Священник радостно вскочил и обнял Калину.

— Как я опасался за твою жизнь, сын мой! Подумал было уже, что нет тебя, а ты вон какой — здоров, свеж и весел! Кто же спас тебя, за кого я должен вознести молитвы Всевышнему?

— Это тайна, которую могу открыть вам, пожалуй, лишь с глазу на глаз.

Он присовокупил это потому, что догадался, какая борьба происходит в душе Микулаша Лошонского. Как должен кастелян чахтицкого града относиться к разбойнику?

Пока Ян Поницен сердечно жал руку Марише Шутовской и гладил ее по золотым волосам, Ян Калина подошел к кастеляну:

— На вашем лице, господин кастелян, не вижу радости. Даже малейшего отблеска моей радости от того, что вижу вас снова после стольких лет…

Кастелян упорно глядел куда-то в сторону. Калина понимал, старец собирает силы, чтобы что-то сказать и как-то поступить. На его лице появилось выражение неумолимой твердости, которая не очень соответствовала белоснежным волосам и бороде, кротко стекавшей на грудь.

Ян Калина любил кастеляна сыновней любовью. Его отец вместе с графом Надашди и кастеляном воевал против турок. Отца Яна оба полюбили и свою любовь перенесли на сына. Кастелян брал его на целые дни к себе в град и уже в девятилетнем возрасте посвятил в тайны астрономии, открывал его мечтательному взору невидимые тропы небесных светил. Тем самым приобщал к пониманию высших истин и пробуждал в нем жажду знаний. А когда Ян приезжал на школьные каникулы домой, оба вместе бродили по полям и лесам и вели меж собой глубокомысленные разговоры. Люди останавливались в удивлении и качали головами, глядя на седовласого мужа и мальчонку, которые общались друг с другом как ровня.

Ян Калина не узнавал своего старого друга. Таким мрачным он никогда не видел его, даже когда тот задумывался над неразрешимой загадкой. Три пары глаз напряженно следили за старцем, изменившимся до неузнаваемости.

— Ян Калина, — холодно заговорил наконец Микулаш Лошонский, — ты разбойник, и я, кастелян, вынужден исполнить свой долг.

Все пришли в ужас.

Старец выпрямился, словно к нему вернулась давняя молодость и смелость, мгновенно выхватил пистолет, лежавший рядом на толстой книге, и навел его на Яна Калину.

— Руки вверх, разбойник! — воскликнул он твердо. Яна Поницена и Маришу Шутовскую, попытавшихся было броситься между ними, он резко окликнул: — Не мешайте мне исполнить мой долг!

— Ты с ума сошел, дружище, ты с ума сошел! — Священник побледнел, у Мариши сильно забилось сердце.

Микулаш Лошонский не обратил на него никакого внимания.

— Итак, злодей, ни звука более, — приказал он. — Шагай вперед и не оглядывайся!

Несколько мгновений Ян Калина смотрел горящим взором на кастеляна. Он сжал кулаки и напружинил ноги, готовясь к прыжку. В голове мелькнуло: броситься на старика, выбить пистолет из рук, повалить на пол и обезвредить врага, который гонит его в объятия смерти.

Но странная боль сжала сердце и охладила вскипевшую кровь. Он не в силах был поднять руку на этого старца, даже защищая собственную свободу и жизнь.

Он повернулся и пошел к двери, кастелян с пистолетом — за ним.

Старик закрыл дверь, в замке щелкнул ключ. Священник и девушка только тут осознали, что они заключены в башне града.

Кастелян со своим пленником спускался по лестнице все ниже и ниже.

Старец задыхался от долгого пути, и когда внизу стал открывать тяжелую железную дверь, он был уже так слаб, что Калине стоило двинуть пальцем, чтобы втолкнуть его в темницу вместо себя.

Дверь темницы была открыта, и Ян Калина вошел в нее. Но старец не запирал дверь, а продолжал стоять в ней, держа в одной руке пистолет, в другой — факел. Правда, рука с пистолетом устало висела вдоль тела. А в лице, обращенном к Калине, уже не было следа холода и угрозы.

— Янко, — произнес после долгого молчания кастелян, — прости меня. Не могу иначе, клятва — вещь святая…

— Святая, даже если я за нее поплачусь жизнью! — язвительно прервал его Калина.

— Клятва повелевает мне обезвредить разбойника и заговорщика, даже если бы это был мой собственный отец или сын, — сказал кастелян, оправдывая свой поступок.

— Значит, прощать мне вам нечего, господин кастелян… — отрезал Ян.

— Я не желаю твоей погибели, — сказал кастелян, — не пережить мне твоей смерти, если бы я был в ней повинен. Янко, там в башне перед тобой стоял настоящий противник, в котором чувство долга в последний раз разогнало кровь. Не посоветовал бы я тебе тогда оказывать мне сопротивление. Но сейчас перед тобой стоит обессиленный старец… — И в ответ на удивленный взгляд Калины крикнул — Толкни меня и обрети свободу!

— Нет, — ответил тот с непреклонной решимостью. — Нет, я с радостью покину темницу, если вы сами позволите мне уйти из нее, господин кастелян, и скажете, что я свободен… Я всегда уважал вас, считал самым честным и справедливым человеком. Да, я разбойник. И если вы относитесь ко мне как к злодею, то я остаюсь. Злодеяние мое состоит в том, что я выбрал самый верный путь для мщения и кары за несправедливость, путь, который препятствует кровопролитию и гибели невинных жертв. Так пусть меня постигнет заслуженное наказание! — с горечью закончил Калина.

— Почему вы медлите, господин кастелян? — обронил он после недолгого молчания. — Заприте меня.

— Янко, — отозвался кастелян чуть ли не умоляющим голосом, — не торопись. Если не прислушаешься к моему совету, то вынесешь приговор не только себе, но и своей невесте, и Яну Поницену, и мне. Если ты останешься, я не знаю, не присяду ли я в полном изнеможении и не найду ли вечного упокоения где-нибудь на полдороге, на крутых ступенях башни. Кто знает, не погаснет ли моя жизнь прежде, чем догорит этот факел в руке… Если это случится, голодная смерть грозит не только твоей жизни, но и жизни твоей невесты и чахтицкого служителя Слова Божьего. Слуги вернутся только через несколько дней, когда будет уже поздно…

Ян Калина едва не повредился в рассудке, когда представил себе эту картину. Искушение послушаться совета кастеляна жестоко мучило его, но, сжав зубы, он все же пересилил его.

— Вы кастелян, — взорвался он, — я разбойник. Выполняйте свой долг!

Микулаш Лошонский закрыл дверь, запер, вынул ключ и сунул его за пояс.

— Бог свидетель, — сказал он, — я не желал твоей гибели. Но я не способен преступать свою клятву и веление совести…

— Приглашаю вас, господин кастелян, посмотреть на меня, когда я буду висеть в петле, — прервал его Ян Калина.

8. Девушка, убежавшая в лес

Найденные и найденная
Фицко и пандурский капитан переживали под Скальским Верхом адские муки.

Фицко был ранен в руку, капитан — в ногу. После недавних дождей дно канавы было покрыто водой. Она пропитала одежду, но она и остужала раны, точно ледяной компресс.

От боли и невыносимого холода они стучали зубами, стонали и проклинали все на свете.

Звуки тележных колес давно затихли вдали. Вокруг была мертвенная тишина. Тщетно напрягали они слух, надеясь услышать шаги случайного странника.

— Мы — словно мокрые курицы, — простонал капитан Имрих Кендерешши.

— Уж лучше сдохнуть. Такое позорище! — ярился Фицко. — Только бы не набрел на нас кто из знакомых!

— Знакомый, незнакомый — все едино, — сказал капитан.

— Если нас через час-два не найдут, мне конец, — запричитал Фицко. — Холод пронизывает до костей, а рука так болит, что можно сойти с ума.

Но ни через час, ни через два никто не показался, а они все еще были живы. Промерзшие, ослабевшие от потери крови, они только под утро услыхали вдали стук телеги — он влил в застывшие, окоченелые тела новые силы. Услышав крики о помощи, возчик, пожилой мужчина, соскочил с телеги.

— Фицко! — воскликнул он потрясенно, узнав в одном из бедолаг слугу чахтицкой госпожи.

Он развязал Фицко и капитана.

То был господский лесник, принятый на службу только месяц тому назад. Он жил в избушке на Скальском Верхе, охранял лес, чтобы бедняки не таскали древесину, жег известь, из которой две трети отдавал господам, а одна треть шла на продажу. Вот с утра пораньше он и выехал, везя известь в окрестные деревни.

Фицко и капитан с трудом поднялись. Ноги подкашивались — пришлось держаться за лесника. Опершись на него, они кое-как вылезли из канавы.

— Вываливай известку, лесник, а то не взобраться нам на телегу, да и твой старый мерин нас не потянет, — приказал Фицко.

Лесник стал сбрасывать в кучу известку, приговаривая:

— Пока ворочусь, все у меня разворуют.

— Ну и пусть, — успокоил его Фицко, — с тебя не убудет. Всю неделю зато сможешь жечь только на себя.

Лесник повеселел и помог им взгромоздиться на телегу. Спросил, куда их везти.

— К себе домой, — сказал Фицко. — Там приведем в порядок свои раны и одежду. И смотри: держи язык за зубами, не болтай, из какого болота нас вытащил. А как начнет темнеть, отвезешь нас в Чахтицы.

— Все так, — мялся лесник, — да, видишь, халупка моя больно тесна и скромна.

— Какая разница, все же небось поприятнее, чем эта канава, — усмехнулся Фицко.

Лесник был в замешательстве.

— Ладно, — сказал он наконец, — только поклянись мне, Фицко, всем святым: чтобы ты ни увидел в моей халупе, не будешь вредить ни мне, ни кому другому.

— Будь по-твоему, — сказал Фицко не без удивления. — Верно, косулю или кабана подстрелил, старый браконьер?

— Упаси Бог, — возразил лесник. — Я честный и порядочный человек и не зарюсь на чужое добро.

Телега лесника вскоре остановилась.

На краю дороги видны были печи для обжига извести и сарай с небольшой конюшней. Все это принадлежало чахтицкому хозяйству.

Несмотря на то что руку терзала нестерпимая боль и весь он трясся от холода, Фицко не отрывал от лесника глаз. Какая-то мысль не давала ему покоя. Он вроде сам нанимал лесника на службу. Вспомнил: тот явился в Чахтицы оборванный, жалкий, голодный. Неужто у него то самое имя, что теперь звучит в его памяти?

— Эй, послушай, лесник, — обратился он к старику, пока тот помогал ему слезть с телеги, — уж не Яном ли Ледерером тебя величать?

— Именно так, — ответил лесник.

— Значит, у меня для тебя хорошая новость.

— Хорошая новость для меня? — засомневался лесник.

— Именно для тебя. У тебя сын — Павел?

— Да, у меня сын есть и нету его. Отправился учиться ремеслу за тридевять земель, и долгие годы нет о нем ни слуху ни духу, — ответил старик, погрустнев.

— Твой сын воротился здоровым и невредимым, и стоит мне захотеть — ты еще сегодня увидишь его.

— Неужто правда? — обрадовался лесник.

— Ну, хватит болтать. Ты лучше скажи мне, как я наверх доберусь?

Неподалеку на косогоре среди деревьев, залитая утренним солнцем, выделялась избушка лесника. Из трубы к голубому небу вздымался густой черный дым.

Лесник схватил Фицко и капитана под мышки и осторожно потащил к домику. Но чем ближе они подходили к жилью, тем более мрачнело лицо лесника, прояснившееся было при известии о возвращении сына. А капитан и Фицко обозревали широко открытыми глазами волшебное видение.

Среди деревьев, покрывавших косогор позади избушки, появилась с охапкой хвороста стройная, простоволосая девушка в белой блузе, красной юбке и красных сапожках. Заметив на прогалине странную троицу, она удивленно остановилась. Солнечные лучи заливали ее, она похожа была на лесную фею, потревоженную людьми.

— Это и есть тайна моей избушки, — прошептал лесник. — Не забудь, Фицко, что ты мне обещал!

— Я сдержу свое обещание, — заявил Фицко так решительно, что рассеял все сомнения лесника.

Как только взгляд девушки коснулся Фицко, она вскрикнула, бросила хворост и помчалась в лес.

— Погоди! — крикнул ей вдогонку лесник.

— Беги за ней, иначе больше ее не увидишь, — подначил его Фицко.

Раненые поддержали друг друга, а лесник припустился за девушкой, стремительно убегавшей в лес. Топот его шагов подгонял ее. Когда она оглянулась и увидела, что за ней бежит только лесник, она остановилась и вернулась к нему. Она бросилась ему на шею и, дрожа от страха, запричитала:

— Не удерживайте меня, дедушка, мне надо бежать. Я погибла, если попаду в руки этого злодея!

— Он обещал не навредить ни тебе, ни мне.

— Для такого человека обещание ничего не значит.

— А может, он тебя и не узнает, пошли! — попытался он ее успокоить и заставить вернуться.

— Если бы так! Пусти меня, мне надо держаться от него подальше — одна мысль, что он где-то поблизости, наполняет меня смертельным страхом. Полгода он преследовал меня своей любовью. Обещал верность, богатство, золотые горы. Когда я отказала ему, стал угрожать. И уж собрался выполнить свои угрозы. Натравил на меня этих нелюдей, этих ведьм, счастье, что они не уволокли меня в замок.

— Прости, что хотел удержать тебя, — сказал лесник. — Знай я, что ты бежишь от Фицко, не бросился бы за тобой, а пожелал бы тебе от всего сердца найти добрых людей, которые бы приютили тебя. Ступай, да поможет тебе Бог!

Но Магдула Калинова не сдвинулась с места.

— Мне стыдно, что я подумала только о себе, о своем спасении. Хороша бы я была, если бы я в благодарность за ваше добро обрекла вас гневу и мести Фицко.

— А как же ты хочешь поступить? — удивился лесник, который уж было смирился с разлукой.

— Вы приютили меня, когда я, замерзшая и голодная, постучалась в вашу дверь. Приняли под свою защиту и поделились со мной всем, что имели.

— Но ты щедро вознаградила меня. Осветила мою одинокую жизнь. Я вновь познал часы радости. При всей глубокой печали в сердце, как-то раз я даже заметил, что весело насвистываю, выбирая из печи обожженную известь. Как в былые времена.

В деревне близ Немецкого Правно, где Ян Ледерер промышлял обжигом извести, у него год тому назад умерла жена, верная подруга жизни. А незадолго до этого у него сгорел дом. Однажды, вернувшись вечером с рынка, он вместо избушки нашел кучку пепла. Удрученный, опечаленный, потеряв надежду на возвращение сына, он покинул места, с которыми его связывали одни грустные воспоминания. Бродил вдоль Поважья, брался за случайные, нищенски оплачиваемые работы, пока наконец не попал в Чахтицы. Там счастье снова улыбнулось ему. Он стал лесником и снова мог заниматься любимым трудом — обжигать известь. И тут, точно небом ниспосланная, вошла в его одинокую жизнь Магдула… И, несмотря на собственные печали, она утешала его, как и он ее. Страдание сблизило их, и дни становилось более сносными.

— Магдула, мой сын вернулся! Вернулся! — передал он ей радостную весть, лицо его осветилось счастьем, глаза засияли.

Когда Магдула услышала, что старику эту весть принес Фицко, не сказав при этом, где находится его сын, у нее появилось еще большее основание остаться. Разъяренный ее уходом, горбун мог бы утаить от отца, где Павел, и тем самым помешать их встрече.

Тщетно уговаривал ее лесник скрыться.

Они оба спустились по косогору к избушке.

Соперники
Фицко и капитан все еще стояли, подпирая друг друга. Сморщенная, посиневшая физиономия горбуна радостно осклабилась при виде девушки. Рядом со старым лесником, которого она бережно поддерживала, молодость и красота девушки были еще более очевидны.

— Ха-ха! — рассмеялся он непривычным смехом, в котором вместо обычного злорадства и презрения слышалась одна горечь. — Вспугнутая косуля возвращается…

Магдула содрогнулась, передернула плечами, и леснику показалось, что она снова бросится наутек, подальше от горбуна. Но она пересилила свое отвращение.

Лесник повел незваных гостей в свое жилище. Пока Магдула собирала рассыпавшийся хворост, лесник предложил им сухое платье, обмыл раны. И пострадавшие, переодетые, с перевязанными ранами, стали мало-помалу забывать о перенесенных мучениях, а насытившись горячей похлебкой, и вовсе повеселели. Особенно Фицко.

— Ты просто кудесник, старик, — ухмыльнулся он, едва Магдула вошла в избу, — коли тебе удалось приманить такую красотку. Кое-кто давно увивался вокруг нее, ха-ха, а она, гордячка, ждала принца. И вот же, оказывается, вместо принца удовлетворилась доходягой, стариком. По всему видать, нечисто оно, это ваше ледереровское счастье…

Лесник и девушка безмолвно слушали его злобную болтовню, и это еще больше распаляло горбуна. Он стал дразнить старика:

— Но твоему сыну еще больше повезло!

— Я был бы тебе так благодарен, если бы ты наконец сказал, где мой сын, — попросил его лесник.

— Свою благодарность оставь при себе, — осклабился Фицко. — Но за эту живительную похлебку, так и быть, скажу тебе, что он на очень хорошей службе. А зарабатывает — дай Бог каждому! Если так у него дело и дальше пойдет, за пару годиков он поставит себе дворец и будет тебя в коляске возить. Ушлый малый! — и он улыбнулся Магдуле: — Ты мне тоже можешь быть благодарна. Твой брат, этот злодей…

— Мой брат никакой не злодей! — оборвала его Магдула, измученная вконец его взглядами и ядовитой болтовней.

— Ха-ха! Вот именно: он уже не злодей! Этим утром он свел счеты с жизнью — на виселице!

— Неправда! — выкрикнула Магдула, и резкая боль сжала сердце.

— Неправда, ха-ха! Может, оно было бы и не так, кабы не было бы у него ловкого дружка, который привел его из самой Германии, чтобы отдать его тут палачу. За наличные!

Ян Ледерер, охваченный черным предчувствием, спросил Фицко:

— Кто же такой этот его дружок?

— Почуял, старая лиса, ха-ха! Правильно: это твой сын. И предал он его за две сотни золотых.

— Боже! — остолбенел от ужаса Ян Ледерер.

Как же испакостился сын в том большом мире! Да какой это сын — он и видеть его не хочет! А ведь как он обрадовался, услышав, что Павел вернулся. Уж лучше бы потерять его навеки!

Ему казалось, что за эти две-три минуты он состарился на десять лет. Ноги подкашивались, фигура сгорбилась, белые волосы светились, точно свежевыпавший снег.

— Думаю, ты не скажешь, что взял он мало, старый скопидом! Сына тебе нечего стыдиться. За предательство ему заплатили с лихвой. Кроме денег, он получил еще и место слесаря у чахтицкой госпожи. Толковый малый. Только такие люди и работают у щедрой графини. И денег у него будет хоть пруд пруди.

Над этой бездной подлости, в какую рухнул сын, прельстившись звоном монет, у отца закружилась голова. Магдула Калинова подошла к нему и обняла. Новые удары все больше сближали их. Она потеряла брата, он — сына…

— Хорошенькая вы парочка, — смеялся Фицко, — но Павел подходил бы тебе больше, чем его отец, Магдула.

Пандурский капитан молча выслушивал выкрики Фицко и все более сочувственно взирал на измученного старика и перепуганную девушку. Хотя сердце у него давно уже очерствело, благородство не совсем еще выветрилось из него. Он не в силах был спокойно наблюдать эти мучения.

— Ступай, старик, — сказал он, — и собери свою известь, телегу оттащи в сарай, а лошадку загони в стойло. Не забывай, что известь дается тебе тяжким трудом, а телега с лошадкой и вовсе не твои.

Лесник ухватился за слова капитана, как утопающий за соломинку. И тут же пошел к выходу.

— Я с вами! — воскликнула Магдула.

— Ну давай, давай, — ухмыльнулся Фицко и злобно покосился на капитана, ярясь, что тот вмешался в его игру. — Ступай! Но если не хочешь лишиться матери, воротись! Виселица ещё стоит!

Лесник с девушкой, пошатываясь, выбрались из горницы, словно с погоста, где только что похоронили своих дорогих. Девушку печалила потеря брата и страх за судьбу матери, старик оплакивал сына. Сына, который продал товарища и которого он должен вырвать из сердца.

Молча они спускались по косогору на дорогу.

Солнце весело взбиралось на небо и жарко улыбалось природе, просыпавшейся от зимней спячки. Дыхание весны согревало утренний воздух, на ветках щебетали птицы, почки наливались новым соком. Лишь на их души опускались холод и безнадежность.

— Слушай, Фицко, — возмущенно проговорил пандурский капитан, когда лесник со своей защитницей скрылись из глаз, — я не молод, изведал в жизни немало: был на войне, где люди хуже зверей, попал в турецкий плен. Но с таким злодеем, как ты, встречаюсь в первый раз.

— Скажите пожалуйста! Господин капитан разнюнился, ровно какая изнеженная барышня!

— Ни старик, ни девушка ничего плохого тебе не сделали, чтобы их так мучить! — напустился капитан на горбуна. — Но помни: не будешь относиться как положено к нашему хозяину, который обиходил и накормил нас, и еще станешь обижать Магдулу Калинову — тебе придется иметь дело со мной!

Да разве Фицко испугаешь?! Как раз наоборот. На него напало хорошее настроение.

— Ну-ну, господин капитан, — скалился он, — прежде всего вы — земан, из благородных. А коли вы земан, не пристало вам беспокоиться о леснике, самом что ни на есть распоследнем из слуг владелицы замка. А будучи пандурским капитаном, негоже вам заступаться и за сестру казненного разбойника!

— Я земан, это правда, — согласился капитан, — и предводитель пандуров. Но именно поэтому я не стану терпеть, чтобы кто-то в моем присутствии оскорблял старика и беззащитную девушку.

— Старика уступаю, хе-хе! Пусть будет по-вашему. Но вокруг девушки не суетитесь. Я-то знаю, что могу позволить себе по отношению к сестре казненного разбойника, и увидите, что я таки позволю себе!

— В моем присутствии ты ничего не позволишь себе и ничего не покажешь, запомни!

Оба были воинственно настроены. То и дело пытались вылезти из постели и встать на ноги. Но всякий раз такая боль поднималась в конечностях — у одного в руке, а у другого — в ноге, что оба валились на постель и умеряли свой пыл.

Капитан не мог надивиться, когда увидел, как изменилась Магдула Калинова после возвращения.

Следа не осталось от испуганной, робкой девушки. Она вошла в дом уверенная в себе, смелая. Решилась даже взглянуть на горбуна. Посмотрела на него с презрительным высокомерием. Фицко уж было открыл рот, чтобы продолжать свою злобную игру, но решимость его тут же погасла. Он увидел: перед ним уже не беспомощное создание — настоящий противник. И трусливо зажмурился, точно мышь, с которой играет озорная кошка.

— Ложись, Фицко, отдыхай, — сказала Магдула, — тебе силы понадобятся. Чахтицкая госпожа и колода уже ждут тебя не дождутся. Побыстрей поправляйся, чем позже воротишься, тем больше получишь палочных ударов. — И она звонко рассмеялась.

Фицко чуть не спятил от злости.

— Ты же настоящий герой! Всюду только и говорят о том, как ты сдался вместе со своими гайдуками, лишь бы сохранить шкуру! Передо мной хорохоришься, а как дело доходит до схватки, тебя окоротит любой разбойник!

— А я тебя окорочу!

Он сел, собираясь с силами.

Капитан напряженно следил за ним. Он тоже собирался с силами, чтобы при необходимости вмешаться.

— Ни с места, Фицко, — крикнула Магдула и сняла со скобы валашку, — не то разобью твою подлую голову!

Капитан спокойно вытянулся на постели. Он видел: девушка обойдется без его помощи. Но его презрительная улыбка подхлестнула Фицко. Он был вне себя от ярости. Улыбка капитана была последней каплей. Сделав неимоверное усилие, он соскочил с постели и с искаженным лицом шагнул к Магдуле.

Та не потеряла самообладания. Размахнувшись валашкой, со всего маху огрела его по горбу.

— Змея подколодная! — завизжал он и повалился на пол, но тотчас опять вскочил.

Тут и лесник начал его охаживать кулаками по физиономии, и горбун снова брякнулся на пол. Глаза его метали искры, он скрипел зубами и тяжко стонал.

— Этот удар — тебе, — говорил старик голосом, измененным от злости, — а этот передай тому негодяю, который был когда-то моим сыном. И еще скажи ему — пусть не показывается мне на глаза, ибо вместо благословения и напутствия получит разве что пару пощечин и проклятие!

— Вы за это ответите! — хрипел Фицко.

Лесник подошел к капитану.

— Прощения просим, господин капитан, что покидаем вас и не сможем больше о вас заботиться. Сперва девушка, а потом уж и я сам должны спасаться от злобы этого урода.

Фицко отдал бы полжизни, лишь бы помешать их бегству, но у него хватало сил только на угрозы.

— Нигде на этой земле вы от меня не укроетесь! А ты, Магдула Калинова, запомни: не будет мне покоя, пока я тебя, как и твоего братца, не вздерну на виселицу.

Магдула разразилась смехом.

Только сейчас Фицко узнал, что беды его не ограничиваются ножным поражением и этим его унижением. Калина сбежал, его матушку увез разбойник — госпожу и ту опозорили: дерзкий Вавро выжег на ее бедре клеймо.

Горбун онемел. Ни разу в жизни он не был так раздавлен. Слухи о его провале ползут из уст в уста. Каждый будет над ним ехидно посмеиваться, и его унижение усугубится еще и неприязнью госпожи. Не лучше ли, в конце концов, отказаться от службы, на которой его преследуют одни неудачи, забрать зарытые богатства, скрыться в чужом краю и среди незнакомых людей начать новую жизнь?

— Пойдем, Магдула, — позвал лесник, нежно обнимая девушку. — Потерял я сына, но в тебе нашел дочь. Свет велик, в нем много добрых людей. Не пропадем!

Вид гордой, улыбающейся девушки заставил Фицко передумать. Нет, он не покинет поле боя. Будь что будет! Ему невыносимо было представить себе, что и эта несломленная девушка будет смеяться над его трусостью. Плевал он на весь мир, мало волнует его приязнь или неприязнь Алжбеты Батори, можно не обращать внимания на язвительные пересуды — но он знал: жизнь потечет до конца в презрении к самому себе, если не покорит гордячку, оттолкнувшую его, когда он предложил ей всего себя, готовый верно служить ей, как собака. От нее он схлопотал самый болезненный удар в жизни. От горба до сих пор растекается по телу жгучая боль. Нет, он не убежит. Пусть госпожа прикажет дать ему хоть сотню ударов, пусть он полумертвый скатится с колоды, но он останется, вернет утраченное расположение властительницы, и снова все будут дрожать перед ним, и более всех эта девчонка…

— Магдула Калинова, — завизжал он вслед девушке, уходившей со стариком. — Можешь уйти хоть на край света, я найду тебя, клянусь! И отплачу за обиду!

Фицко вперился в закрытую дверь, будто хотел прожечь ее ненавистным взглядом.

Капитан тоже не отрывал взора от двери. Но в его глазах не было гнева или жажды мщения — от них исходила какая-то ласка, полностью изменившая жесткое, неумолимое выражение его лица.

— Фицко! — крикнул он. — К твоей клятве я прибавлю свою. Клянусь, что если ты хоть мизинцем осмелишься коснуться этого чудесного создания, я отрублю тебе руку.

— Что с вами стряслось, господин капитан? — вытаращив глаза, спросил Фицко.

— Я по уши влюбился в Магдулу Калинову! — ответил капитан. — И даю клятву, что найду тебя, а ее защищу и добьюсь ее любви!

Четыре заживо погребенные женщины
Когда на глазах у Барборы земля поглотила Павла Ледерера, железная дверь закрылась за ним и его обступила непроницаемая тьма, он ясно осознал, что внезапное его решение — подземными коридорами пробраться к чахтицкой госпоже и таким путем спасти ее — было невыполнимо. Только теперь он вспомнил, что его фонарь остался наверху. А пуститься по коридорам без света он не решался.

Он напряженно вслушивался, стоит ли еще у входа в подземелье Барбора. И поймал себя на том, что хочет, чтобы она там стояла и ждала его. Правда, он чувствовал, что не в силах показаться ей на глаза и разговаривать с ней. Ненависть и любовь самым странным образом чередовались в его сердце.

Павел пытался нашарить рычаг, чтобы открыть подъемную дверь. При этом у стены нащупал факел. Он обрадовался, поскольку пробраться к кровавой купели подземными коридорами представлялось ему куда удобнее. В замке, конечно же, все уже на ногах, исчезновение чахтицкой госпожи и ее трех служанок, несомненно, вызвало большой переполох. Холоп ждет на дворе с оседланным Вихрем, на котором Алжбета Батори должна выехать на утреннюю прогулку, и все взоры, открыто или украдкой, обращены ко входу в подземелье, в ожидании, когда же в нем появится госпожа со служанками. Павел Ледерер понимал, что если бы его увидели входящим в подземелье с фонарем или факелом, у многих это вызвало бы подозрение, пошли бы толки, и в конце концов это кончилось бы для него плохо.

Он собрал на земле сухие листья и веточки, опавшие с куста, развел огонь, засветил факел и уверенными шагами направился к кровавой купели.

По дороге Павел едва не отказался от задуманного плана. Соблазн оставить все как есть был велик. В самом деле, добьется ли он полного доверия госпожи, если спасет ее? Не вызовет ли дерзкий слесарь, напротив, в ней и в служанках недоверие и гнев тем, что один, без присмотра осмелился проникнуть в подземелье — в эти тщательно охраняемые тайны чахтицкого замка? Он подавил в себе эти опасения, а одновременно и соблазн оставить запертых ведьм в обществе роковой железной девы.

А тем временем женщины, запертые в подземелье, смертельно уставшие, потные, безрезультатно пытались выломать дверь.

Проходили часы, казавшиеся вечностью. Госпожа в бессилии упала в кресло, возбужденная ее фантазия живо рисовала ей картину собственной гибели. Конечно, она умрет от голода и жажды — они уже и впрямь мучили ее. Служанки переживали те же мучения и так же, как и она, готовились умереть от голода. На спасение рассчитывать не приходилось — ни искры надежды.

Вдруг тишину застенка прорезал крик Доры — в нем слышалось радостное волнение:

— Кто-то идет!

Затаив дыхание, они прислушались. Когда шаги остановились у двери и в замке загремел ключ, раздался ликующий крик:

— Мы спасены!

Но ключ в замке не повернулся, дверь не открылась. Какой же это дьявол так играет с ними? Кто же внушил им эту радость спасения, чтобы гибель показалась затем еще более ужасной?

А дело было в том, что Павла Ледерера, стоявшего у двери, ведшей к железной кукле, вдруг опять охватило сильнейшее искушение — не открывать ее. И чувство это было столь непреодолимо, что, даже всунув ключ в замочную скважину, он внезапно оторвал руку, словно обжегся каленым железом.

Может, все-таки оставить Алжбету Батори и ее служанок, послушных участниц чудовищных злодеяний, там, где они находятся? Пусть найдут наконец заслуженную погибель!

Он готов был уже повернуть назад и бежать прочь. Но тут в его решимость вкралось сомнение: может ли он взять на совесть четыре человеческие жизни? Вправе ли он судить и осуждать? Но, с другой стороны, разве то, что он собирается сделать, не соответствует законам земной справедливости, если бы они действовали и в отношении господ? Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь! Сколько жизней потребовалось бы Алжбете Батори во имя торжества такой справедливости! Нет, он не освободит ее. Пусть сгинет там, где она губила и собиралась еще губить чужие жизни! И тогда — конец кривдам и злодеяниям, кончится этот неравный бой. Алжбета Батори не будет больше бесчинствовать. Железной деве не придется проливать невинную кровь!

Счастливые восклицания чахтицкой госпожи и ее служанок лишь утвердили его в принятом решении.

Он повернулся и бросился прочь, опасаясь, что одного факела не хватит на обратную дорогу.

Шум удаляющихся шагов проник в застенок и отозвался в душах запертых жертв эхом отчаяния.

Павел Ледерер шагал горделиво, словно бы совершил героический поступок. Он был готов запеть от радости, что нашел такой замечательный выход. Что бы сказал по этому поводу Ян Калина, узнай он, что со злодейками покончено и ему уже не с кем бороться?

Однако его приподнятое настроение сразу поубавилось, как только он оказался под голубым небосводом. Снова мысль о Барборе. Она завладела всем его существом. Он огляделся по сторонам — вдруг она где-то неподалеку?

Нигде не было ни души, только внизу на дороге промелькнули два-три пешехода. Вокруг царила тишина, а на холме гордо и безмолвно высился чахтицкий град.

Когда же наступит полдень, когда зазвучат полуденные колокола? И взовьется ли, как было условлено, в ясное небо из трубы града столб дыма?

В бегах
— Куда же мы идем? — спросила Магдула, когда они вышли из лесной сторожки и огляделись вокруг.

— Все равно, — ответил Ян Ледерер, — только бы подальше от чахтицкой госпожи и ее гончих псов.

— Доля наша горькая, — вздохнула Магдула, — бежим, словно преступники, и не знаем, где приклонить голову…

— Где бы мы ни оказались, ты для всех — моя дочь, а я — твой отец.

— Конечно, — улыбнулась она. — Безжалостная судьба забрала у меня все, но я ей благодарна, что она дала мне вас, я действительно люблю вас, как родного отца!

Они спустились со Скальского Верха на дорогу. Ян Ледерер обвел взглядом печь, сарайчик, стойло и погрустнел:

— Прирос я сердцем к этим местам. А с тех пор, как ты пришла, и вовсе стали затягиваться мои душевные раны.

Он вошел в конюшню, погладил лошадь, насыпал в желоб овса, Магдула поднесла ему воды.

— Может, не идти нам пешком? — засомневался лесник. — Лошадка побыстрей отвезет нас в безопасное место.

— Госпожа и не заметит, что лишилась старой лошадки да скрипучей телеги, — осторожно поддакнула старику Магдула.

— Ан нет. С пустыми руками я пришел сюда, с пустыми и уйду! — Ян Ледерер переборол искушение. — Я ни разу в жизни не осквернил рук чужим добром.

Погладив на прощание коня, подсыпав ему еще овса, они двинулись в путь.

У сарая им вдруг преградила дорогу невысокая чернолицая женщина.

— Где Фицко? — спросила она угрожающе громко.

Лесник быстро опомнился от неожиданности.

— Ступай, сейчас увидишь его! — сказал он спокойно и добавил с усмешкой. — Уж не полюбовница ли ты его, коли так разыскиваешь?

Он открыл ворота в сарай и кивнул в угол:

— Вон там лежит, прикрытый парусиной, чтоб не простыл!

Она вбежала в сарай и лишь тогда поняла, что старик обвел ее вокруг пальца, когда под брезентом нащупала снопы соломы и услыхала, как захлопнулись за ней ворота.

— Вскочила туда, точно мышь в нору, — посмеялись лесник с Магдулой. Смеялись они от души, беззаботно, словно уже были вне опасности.

Женщина ярилась и стучала по дощатым стенам.

— Не трудись, Эржа Кардош, — сказал лесник, стены крепки, сам ставил их. Оттуда не выскользнешь. Посиди там спокойно, не то в горле пересохнет, а палинки там нет, разве что сам тебе поднесу!

Он взял Магдулу за руку, и они отправились в дальнюю дорогу.

— Эту тетку я знаю, — объяснил он. — Старая служанка Алжбеты Батори, она занята только одним: отыскивает в ближней и дальней округе девушек из тех, что мечтают о хорошей работе.

— Теперь и я припоминаю ее, — поддакнула Магдула. — Однажды я видела, как она выходила из замка. Лицо у нее горело, и была она до того пьяной, что дети, сбежавшись, смеялись над ней.

— Странно, что она сегодня еще что-то соображает, — ухмыльнулся лесник, — трезвой я ее еще ни разу не видел.

На дороге, ведшей в Новое Место, сновали возчики и люди, спешившие на работу. После встречи с Эржей беглецы опасались, что их могут и другие заметить и выдать чахтицкой госпоже.

— Ничего не поделаешь, — сказал лесник, — придется идти по бездорожью. Под Грушовым, Лубиной или под Бзинцами мы подождем в лесу, пока не стемнеет. Потом пойдем попросим у добрых людей ночлега и пропитания. А завтра отправимся в Моравию. Там будем в большей безопасности.

— Я бы лучше осталась здесь, — сказала Магдула. — Грустно при одной мысли, что буду так далеко от матери и брата. Если бы я могла встретиться с ним! Кто знает, как изменился Ян за эти годы, что мы не виделись? — Может, сменить юбку на брюки и напроситься в дружину Андрея Дрозда?

— Рядись не рядись — парнем не станешь! — улыбнулся лесник. — И жизни среди разбойников ты бы не вынесла. Не печалься, не навеки мы уходим в Моравию. Когда обстоятельства изменятся, мы вернемся и снова заживем спокойной жизнью. Ты-то доживешь, а я… — махнул он рукой.

Магдула грустно посмотрела на небо, по которому неслись облака, словно тоже убегали от неведомой опасности.

Они так и не заметили, что напрасно свернули с новоместской дороги, стараясь избегнуть многолюдства. Не почувствовали, как в их спины, словно буравчики, впивались рыскающие глаза.

Как только запертая Эржа перестала злобиться, что позволила так провести себя, она внимательно осмотрелась в сарае, в который сквозь зазоры между досками пробивался свет. Сердце у нее екнуло: в углу сарая она увидела прислоненную к стене лесенку. Минуту спустя она уже выдергивала дранку над головой, потом просунула в дыру голову и стала жадно следить за уходившими.

— Бегите, бегите куда глаза глядят, — смеялась она, — все равно найду вас и запру, ей-богу, получше!

При мысли, что именно она приведет к чахтицкой госпоже Магдулу Калинову, а вместе с ней и этого старика, она чуть не завизжала от радости.

Выбравшись на крышу, она вытянула за собой стремянку, прислонила к стрехе и спустилась на землю. Но где же Фицко с пандурским капитаном? Вот задача! Увидев лесную сторожку, она без колебаний направилась к ней. Не найдет их, так хоть чем-нибудь поживится: воровство было самым невинным ее грехом.

В избушке стояла тишина. Фицко и капитан уже примолкли. Встречались разве что глазами, в которых были ненависть и презрение. Когда открылась дверь, они от неожиданности сели.

— Откуда ты взялась, чертова баба? — заорал Фицко, вскипев оттого, что именно эта женщина застала его в таком жалком виде. Толков теперь не оберешься! Эржа расхвастается, что нашла его, наболтает всякого вздора про его несчастья и до смерти будет кичиться своими заслугами.

— Ну, ну, ну, не ершись, — успокоила его Эржа Кардош, — не то не видать тебе меня как своих ушей. Пожалеешь еще!

Он смирился, хотя с радостью задушил бы ее.

— Ах, бедняга, — ухмылялась она, — кажись, разбойники разговаривали с тобой не в белых перчатках!

Он заскрипел зубами.

— Что, али больно? — спрашивала она с притворным сочувствием. — Госпожа поможет, тут же пошлет за Майоровой в Мияву. Хорошо бы той переехать в Чахтицы, чтобы всегда быть у тебя под рукой.

Терпение горбуна лопнуло.

— Ты что языком мелешь, чертова баба?! Шагай быстрей за лесником и за девкой, не то выдеру тебе все волосенки. Не приведешь их — пойдешь прямехонько на «колоду»! А в замке скажи, чтобы за нами пришли гайдуки!

— Лечу, лечу, — сразу притихла Эржа, напуганная тем, что так дерзко обращалась к Фицко. Этот найдет сто способов, чтоб отомстить. — Тенью пойду за ними и ручаюсь тебе — не пройдет много времени, как они будут в Чахтицах!

В дверях она еще на миг задержалась:

— А знаешь, Фицко, я не так здорово зарабатываю, как ты. Взбодриться бы мне, да нечем…

— Раз в жизни могла бы и воды нажраться, — буркнул Фицко, однако вытащил из-за пазухи кошелек и бросил на пол несколько динариев.

Эржа Кардош жадно бросилась к раскатившимся монетам и, хватая их, бормотала:

— Без охоты даешь, ну да ладно, главное — даешь!

Сердце все-таки сильней
Микулаш Лошонский уходил от Яна Калины с тяжелым сердцем. Он поступил, конечно, по велению совести и клятвы своей, но сомнения мучили его. Что страшнее для него — гибель Калины или нарушенная клятва?

Чем дальше он уходил от темницы, тем более теснилось сердце, тем тяжелее становились ноги и все ниже поникала белая голова.

Он все медленнее подымался по ступенькам, все мучительней передвигал ноги. Подчас ему приходилось опираться о стену, отдыхать и набираться сил, чтобы продолжать путь. Рука, державшая факел, дрожала, он с беспокойством замечал, что и зрение у него слабеет, и силы совсем покидают его.

Факел неумолимо гаснет.

Боже!

Он не прошел еще и половины пути, а тело словно налилось свинцом. Дойдет ли он до своей горницы в башне града, спасет ли друга и несчастную девушку, которых там запер?

Страх за судьбу трех близких людей давил на него, словно огромная глыба. Под этой тяжестью он опустился на каменные ступени, одеревеневшая рука с факелом ударилась о холодную ступень, и факел выпал из разжавшихся пальцев. Он в отчаянии потянулся за ним и, напрягая последние силы, поднялся на ноги.

«Я должен, должен взойти наверх!» — твердила в нем проснувшаяся воля. Но это минутное возбуждение не способно было надолго взбодрить обессиленное тело.

Вскоре он снова присел и снова уронил факел. Тщетно протягивал он к нему руку: огонь покатился вниз по ступеням, словно тающая искра надежды. Старик оказался в густой смолистой тьме — и стало невыносимо тяжело.

И все же неумолимая воля толкала вперед. По его вине никто не должен погибнуть, на совести у него не могут быть погубленные жизни! Он уже полз на четвереньках, стиснув зубы, таща со ступени на ступень свое тело сквозь непроглядную тьму.

Еще ступень, еще! — подстегивал он сам себя. И тьма вокруг стала редеть: сквозь какую-то открытую дверь в подземную тьму просачивались лучи дневного света.

Дальше, дальше!

Холод пронизывал его до костей, и все же он продолжал ползти. У двери своей комнаты он сел, протянул руку к ключу, повернул его.

Ян Поницен тут же открыл дверь, и Микулаш Лошонский ввалился в комнату почти без чувств.

— Что случилось, друг? — Ян Поницен, испуганный его бледным лицом, запавшими остекленевшими глазами, помог ему дотащиться до кресла.

Как же изменился кастелян! Когда он отводил Яна Калину в темницу, это был полный сил мужчина, и вот душа его, кажется, прощается с телом.

Смочив водой белый платок, Мариша отерла старику лоб. Священник напоил его. И кастелян постепенно стал оживать. В мутных глазах засветилась жизнь, застывшее лицо помягчело, на нем появился легкий румянец.

— Друг мой, друг мой, — шептал он, легонько сжимая руку священника и с нежностью глядя на девушку. — Простите меня, простите, что я подверг вас такой опасности. Если бы я не дошел, вы могли погибнуть здесь от голода…

Священник с девушкой понимали, какая смерть им угрожала, но сейчас все их мысли были обращены к Калине…

— Что ты сделал с Калиной? — спросил Ян Поницен.

— Запер его в темнице, — ответил кастелян таким тоном, словно признавался в злодеянии.

— Ты желаешь ему смерти?

— Нет, нет! — выкрикнул кастелян. — Я хочу, чтобы он жил! — И кастелян указал на ключ, засунутый за пояс. — Друг, это ключ от темницы, возьми его. — И добавил. — Освободи Яна Калину, освободи его!

По следу беглецов
Эржа Кардош вышла из сторожки вся просветленная. Про себя все подсчитывала, сколько палинки купит за полученные динарии.

— Ох уж и сквалыга этот Фицко, — усмехнулась она, справившись с подсчетом, но сказать, что она осталась недовольной, тоже было нельзя. Для того чтобы как следует подкрепиться, этих динариев вполне достаточно.

Она поспешила за беглецами. Те как раз подбирались к опушке леса. Взгляд ее восхищенно следил за стройной фигурой Магдулы. Уж госпожа будет пощедрей Фицко, когда она приведет к ней это цветущее создание!

Земля была сырой, на кустах и сухой траве поблескивала утренняя роса, и она, подобрав юбку, стала ловко спускаться с косогора. По дороге мимо известковых печей как раз проходил паренек с заплечным мешком — по всему видать, подмастерье, ищущий работу.

— Эй, эй! — крикнула Эржа Кардош во все горло. — Постой, парень!

Подмастерье остановился.

— Хочешь заработать на халяву? — спросила она, подойдя к нему.

По виду его Эржа поняла, что он согласен и на нелегкий заработок, и потому приказала ему идти в замок и сказать гайдукам, чтобы отправлялись под Скальский Верх с телегой для Фицко и пандурского капитана, которых постигло несчастье — не могут они, дескать, встать на ноги.

Подмастерье загоготал так, что было слышно далеко окрест.

— Уж я-то знаю, какое несчастье их постигло! Так им и надо, ха-ха-ха! Ну ладно. Хоть я и иду из Чахтиц, а так и быть, ворочусь. Только кто же мне заплатит за труд?

— Фицко, можешь к нему на телеге приехать, — сказала Кардош и засмеялись еще громче, чем он.

Но смеялась она не как подмастерье, из злорадства — по поводу бед горбуна, — а потому, что представила себе физиономию этого скареда, когда подмастерье протянет к нему ладонь.

Парень, насвистывая, потопал назад в Чахтицы. Эржа припустилась наперерез через поле к лесу, где исчезли лесник с девушкой.

Солнце изрядно припекало, и она так торопилась, что по лбу струился пот. Она была рада, что по лесу проходит узкая просека, и вскоре перевела дух, завидев вдали между деревьями красную юбку Магдулы. Теперь она тайком следовала за ними, держась обочины дороги, и всякий раз отпрыгивала, словно белка, за дерево, как только преследуемые оглядывались.

Магдуле Калиновой было трудно смириться с мыслью, что приходится столь удаляться от матери и брата, по которому так соскучилась. Она с радостью разыскала бы разбойников, чтобы узнать, как живется матери, и успокоить ее. Бедная, она даже не знает, что с дочкой, жива ли, да и брат ее не ведает о том. Но в конце концов, хотя и с тяжким сердцем, она дала уговорить себя, что сейчас не самое подходящее время бродить по этому краю.

— Стоит Фицко попасть в замок, он тотчас же пошлет по нашему следу ораву соглядатаев, и они прочешут всю округу. Уж как пить дать найдут нас. И кто знает, где разбойники и когда мы доберемся до них? А хоть бы они нам и повстречались, нешто мало у них забот с твоей матерью? Мы слышали, как Батори угрожала чахтичанам, что нашлет на них войско. Тогда и вовсе лихо придется лесным братьям, и придется им немало сил положить, чтобы сохранить свои головы.

Между тем на тропе, пересекавшей лесную просеку, Эржа Кардош заметила еще одну девушку.

То была Барбора Репашова, которая из-под града, от тайного входа в подземелье, где неожиданно на ее глазах сгинул Павел Ледерер, шла окольными стежками, стараясь ни с кем не встречаться. Она не знала, куда ей податься и что предпринять, чтобы вновь обрести любовь Павла. Одно она знала точно: в Новое Место больше не вернется; при одной мысли, что люди примут ее печаль как свидетельство тоски по несчастному мужу, ее охватывала такая ярость, что она забывала и о муках отвергнутой любви. Нет, она не может вернуться в Новое Место. Чем старательнее она будет показывать, как ненавидит Мартина Шубу и как рада, что он умер, тем с большим презрением будут смотреть на нее. Никто не сможет понять, почему она грустит, чахнет и увядает, коли так рада своему вдовству.

Эржа была уверена, что дичь от нее не ускользнет, и потому свернула на дорогу. Барбора поразилась, увидев вдруг ее перед собой. Эржа Кардош ловко собирала сухие ветки — у нее уже созрел замысел, как затянуть эту девушку в сети чахтицкой госпожи.

Барбора вздрогнула, когда та нежданно-негаданно подбежала к ней:

— Милая девушка, ради всего святого, спаси меня! Я бедная вдова из Грушового и хожу сюда по дрова. Лесник подстерегает меня и, боюсь, схватит. Он тут неподалеку со своей дочкой.

Она слезно просила Барбору последить за лесником, пока она, мол, отнесет домой собранные дровишки, а то дома хоть шаром покати.

— А потом я ворочусь и отведу тебя к себе, — пообещала она. — Я вижу, ты одна-одинешенька. Поживешь у меня, а коли захочешь, так я найду для тебя и хорошую работу.

Барборе слова вымолвить не удалось — всевозможные обещания сыпались на нее как из рога изобилия. И все же эти обещания успокоили ее — наконец нашлось местечко, где она сможет спрятаться. Она забудет, что она дочь гордого мастера. Пойдет работать, эта милая женщина найдет для нее место, а за работой, может, утихнут страдания последних дней. Позднее станет ясно, что надо делать, чтобы оказаться поближе к Павлу Ледереру. Она помогла старухе собрать дровишек, выслушала ее советы, на каком расстоянии следовать за лесником и его дочерью, чтобы затем, когда Эржа воротится за ней из Грушового, они не попали к нему в руки. А если лесник вздумает выйти из леса, пусть-де проследит, в какую сторону он направится, а потом вернется сюда и подождет ее.

Барбора пообещала все выполнить, и Эржа, сгорбившись под тяжестью дров, пошла своей дорогой. Про себя она посмеивалась, до чего же ловко обвела вокруг пальца глупое создание. Вернись она сюда даже через несколько часов, девушка наверняка будет ждать ее и приметит, куда подались беглецы, если, конечно, они до ночи не станут отсиживаться в лесу.

Отойдя на некоторое расстояние, она бросила дрова в кусты и с закатанной юбкой весело припустилась в Грушовое. Там зашла в трактир и стала пропускать рюмку за рюмкой — насколько хватило денег. Потом послала корчмарского батрака в чахтицкий замок с известием, чтобы к вечеру в Грушовое приехали на телеге два гайдука и ждали у сельского старосты дальнейших распоряжений.

Возвратившись на то место, где должна была ждать Барбора, она не нашла ни одной живой души. Только вороны каркали во все горло, будто посмеиваясь над ней.

Старая подождала немного, уверенная, что Барбора задержалась, выслеживая лесника с дочкой, но ожидание ни к чему не привело.

Неописуемый гнев обуял ее: девушка, которую она считала такой простодушной, оказывается, обхитрила ее. Должно быть, все открыла леснику с Магдулой.

Распаленные водкой щеки побагровели. Она сжала кулаки, заскрипела зубами:

— Дай срок, непременно поймаю тебя! Всех троих изловлю!

9. Злые духи восстают из преисподней

Зловещее открытие
Чахтичане еще в утренние часы проведали, что госпожа и ее три служанки исчезли. О, если бы их унесло в ад навечно!

Гайдуки всполошенно бегали по улицам и у каждого встречного спрашивали, не видел ли кто госпожу, Дору, Илону или Анну. Они, конечно, подозревали, что она в подземелье — позже это подтвердила Ката Бенецкая, боязливо признавшись, что заметила, как они спускались в подвал, но гайдуки все равно расспрашивали всех и продолжали поиски. Однако в подземелье никто из них сойти не осмеливался — это было строго-настрого запрещено. Не было большего преступления, чем наведаться туда без ведома и дозволения Алжбеты Батори и без присмотра самых верных ее слуг. Устрашающим примером вставал в памяти гайдук, который однажды, когда Фицко не то служанки забыли запереть дверь, прокрался в подвал, чтобы глотнуть малость вина, но был пойман и забит на «кобыле» до смерти. Сколько выпил капель вина, столько получил ударов! Кто же после этого отважится подвергнуть свою шкуру такому мучительству?

Все Чахтицы взволнованно и жадно ловили слухи, шедшие из замка.

— Хоть бы дьявол унес ее со всеми ее ведьмами! — искренне молились горожане.

Еще до полудня заявился вдруг подмастерье и под общий хохот стал рассказывать у корчмы, что принес приказ для гайдуков — отправиться под Скальский Верх с телегой для Фицко, который лежит в лесной сторожке, беспомощный как младенец.

— Скажи гайдукам, — смеялся один мужик, — чтобы надели перчатки, когда будут его поднимать на телегу, а то еще поломают ему и остальные косточки, какие пока целы!

— А то и вовсе помалкивай, — предложил другой. — Авось сдохнет там от голода вместе со своим капитаном. Лишь бы не оправились и не выручили сами себя.

Слова эти пришлись людям по душе. И подмастерью также. Вот только обидно, что зря время потерял и не получит никакого вознаграждения.

— Мы тебе возместим! — разгорячились мужики, узнав причину его печали. И тут же собрали горсть динариев, затащили в корчму, на радостях заказали по кружке вина, потом еще по одной, будто на самом деле справляли поминки по усопшему горбуну.

Близился полдень. Около замка сновали любопытные, убежденные, что вот-вот что-то произойдет. Но происшествий не было. Разве что приезд гостей. Беньямин Приборский и Эржика прикатили на парадной упряжке. И с удивлением узнали об исчезновении госпожи и трех ее служанок.

Они пришли в замешательство: вернуться или остаться?

Решили подождать. И разместились в комнатах для гостей.

Эржика обошла все залы. Случайно заглянула и в гардеробную. Картина, представшая перед глазами, чуть не повергла ее в обморок.

На разбросанных черных нарядах чахтицкой госпожи лежали или сидели более десятка девушек с искаженными от боли, страха и отчаяния лицами. Они находились там с утра, не получая никакой помощи. И не осмеливались ни встать, ни позвать кого-нибудь, ни самим что-то предпринять. Ждали в ужасе, когда откроется дверь, появится на пороге госпожа и продолжит истязания.

И вот дверь открылась. Но стояла в ней не чахтицкая госпожа, а девушка примерно того же возраста, что и они, перепуганная неожиданным открытием. Они знали ее. Но разве можно ждать помощи от любимицы жестокой госпожи? И все-таки истерзанные девушки обратили к ней взор с робкой надеждой: а вдруг она сжалится. На ее лице не было и следа гнева, злобы, жестокости, напротив, оно излучало одно сочувствие, в глазах блестели слезы.

— Помоги! — взмолилась одна из портних. За ней взмолились и другие. В просьбах звучали отчаянье и надежда. Они протягивали к Эржике руки, словно их вот-вот поглотит омут.

Эржика превозмогла ужас, опомнилась. Надо было срочно принять меры — она сквозь открытую дверь позвала служанок. Но явилась одна прачка Ката Бенецкая. Увидев девушек, она разразилась плачем:

— Горемычные мои! Как же она вас отделала!

— У тебя что, сердца нет? — напустилась на нее Эржика. — Оставляешь людей подыхать!

— Да не могу я вмешиваться, — отговаривалась Ката. — Мне это заказано. Я уж не раз помогала таким истерзанным, изголодавшимся бедолагам. Было бы у меня столько золота, сколько ударов я получила, так не пришлось бы мне есть горький хлебушек в замке. Сразу собралась бы и ушла подальше, чтобы не видеть его даже издали.

— Быстрее! Быстрее! — торопила ее Эржика. — Принеси воды, чистых тряпок и позови Майорову! Она здесь!

На лице Каты читалась радость и готовность, но она все еще медлила.

— Я от всего сердца помогу, знать бы только, что вы не выдадите меня…

— За все, что ты сделаешь, я в ответе. Только поторопись! — ответила Эржика.

Ката поспешила за всеми необходимыми вещами. Привела и Майорову. Та сперва отказывалась помочь несчастным, но угрозы Эржики возымели действие. Она расставила в гардеробной лечебные отвары и мази и боязливо принялась омывать, растирать и бинтовать раны девушек. Только бы не появилась Алжбета Батори! Вот было бы дело! Тогда держись, Майорова!

Эржика не только наблюдала за работой прачки и знахарки. Она и сама хлопотала вокруг девушек, поила их, кормила, разговаривала с ними ласково, и сердце у нее надрывалось от боли при виде этих несчастных.

— Она вонзила мне иголки под ногти, а когда я их вытащила, Дора так избила меня, что я сесть не могу!

— А мне разрезала кожу между пальцами!

— А мне прижгла ухо раскаленными щипцами для завивки волос!

Так жаловались измученные девушки. Эржика в ужасе всматривалась в раны, обезобразившие молодые девичьи тела. Душераздирающая картина! Но еще ужаснее была мысль, что во всех этих злодействах виновата ее мать!

Ее мать!

Вдруг Ката истошно закричала. Подойдя к девушке, лежавшей ничком у сундука, она было подумала, что измученная усталостью страдалица уснула. Ката встряхнула ее. Так как девушка не откликнулась, она перевернула ее на спину. И тут же отпрянула в ужасе.

— Она мертва! — простонала она и, всплеснув окровавленными руками, свалилась без памяти.

Все обратили взгляд к мертвой девушке.

Грудь у нее была обнажена. Черные локоны едва прикрывали ее, с искаженного ужасом лица недвижно смотрели выкатившиеся черные глаза. У девушки была разрезана грудь, и до того, как умереть, она, видно, судорожно сжимала ее худенькой рукой.

На крик и суету прибежал в гардеробную Беньямин Приборский.

Застыв в дверях, он закрыл ладонями лицо.

Майорова прикрыла труп девушки черным плащом чахтицкой госпожи, окропила Кату холодной водой, привела в чувство остальных девушек. Эржика недвижно стояла, опершись о сундук. Казалось, жизнь в ней неостановимо затухает: ноги дрожали, вот-вот откажут ей.

Беньямин подошел к ней как раз в то мгновение, когда она, прижав руку к сердцу, зашаталась и рухнула как подкошенный цветок. Он подхватил ее и почти на руках вынес из гардеробной.

В комнате, где они разместились, он опустил ее в кресло и стал гладить по лицу, волосам, не в состоянии произнести слова.

Эржика судорожно схватила его за руку, прижалась головой к его груди и разразилась рыданиями.

— Отец, увези меня отсюда!

— Но куда, Эржика?

— Куда угодно. Как можно дальше, чтобы забыть все это, все, что натворила моя мать. Чтобы навсегда забыть о ней!

— Значит, тебе уже известно, что это твоя мать?

— Она сама сказала мне об этом.

После минутного молчания она почувствовала, что в ней созревает твердое решение, — она перестала плакать, на глазах высохли слезы.

— Ты мой отец и Мария Приборская — моя мать! Я любила вас как родителей и буду любить до последнего часа. Пойдем! В стенах этого замка я задыхаюсь, сердце вот-вот разорвется.

Беньямин был человеком твердым, но душевным. Он любил свою воспитанницу, как родную дочь, и, проникаясь ее болью, с трудом сдерживал слезы. Но при этом оставался неумолимым: он не мог увезти отсюда Эржику, у него не было никаких прав на это. Особенно теперь, когда сердцем ее завладел человек недостойный — разбойник! Он не в силах присмотреть за ней — это было доказано прошлой ночью, — но и не способен взять на себя ответственность за то, что может произойти. Если владелица замка, узнав о незадачливой ночной вылазке, все же согласится опять отдать Эржику в Врбовое под его попечение, он будет считать себя самым счастливым человеком на свете.

— К сожалению, я не могу поступить по-твоему, Эржика!

Она посмотрела на него, и в ее взгляде было столько отчаяния, что сердце его содрогнулось.

— Я знаю, что ты не можешь этого сделать, — сказала она с горечью. — Твоя любовь ко мне недостаточно сильна, чтобы победить боязнь лишиться расположения госпожи.

Он молчал. Нет, не в боязни лишиться милости чахтицкой владычицы, а вместе с тем и всего остального, было дело. Он достаточно прочно обеспечил и свое дворянство и состояние на тот случай, если когда-нибудь Батори вздумалось бы лишить его своих милостей.

Нет, он боялся только за судьбу Эржики и ответственность за нее не хотел нести один. Он знал свою воспитанницу, а по ее сегодняшней выходке в врбовской усадьбе и вовсе убедился, какой любовью прониклась она к разбойнику. Чем может кончиться такая любовь? Нет, он не желал ей несчастья, не желал ей зла, но заботиться о ее счастье должна помочь мать…

Эржика подошла к нему, положила ему руки на плечи и заглянула так глубоко в глаза, словно хотела что-то прочесть на дне его души. В ее испытующем взгляде была нежность и верность детской любви.

— Прости мне, отец, что я обвинила — тебя в страхе и трусости. Я чувствую: ты любишь меня. Поэтому я открою тебе свое сердце, верю, что ты поймешь смятение и боль, царящие в нем. Когда я узнала, что в Врбовом я чужая, что моя мать — благородная госпожа, под чьей крышей я не имею права жить, поскольку каждому стало бы ясно ее падение, меня просто оторопь взяла. Кто был моим отцом — этого не знает даже мать, и я все время ощущаю себя существом, которому не следовало родиться на свет. Я была счастлива, покуда верила, что мои родители — Приборские. И была бы счастлива с ними даже в бедной крестьянской халупе. А теперь я вынуждена жить с сознанием, что отец мой неведомо кто, а мать — знатная дама, которая призналась мне в этом только сейчас и лишь украдкой проявляет ко мне материнские чувства. Свое родство со мной она должна скрывать и перед самым распоследним слугой. Я было смирилась с этим унизительным ощущением, вошла в положение матери и простила ее. И любила ее какой-то болезненней любовью, робко мечтала о ней. Но…

Помолчав немного, она заговорила еще взволнованнее:

— Я уже давно слышала о жестокостях Алжбеты Батори. Но я всегда видела перед собой серьезную, доброжелательную, пусть порой и строгую даму, не способную чинить несправедливость. И все, что о ней говорили, я считала клеветой, злыми вымыслами. И вдруг сегодня, отец, один вид этих измученных девушек в гардеробной убедил меня, что слухи о ее жестокости правдивы. Проживи я еще сотню лет, никогда не смогу забыть этой страшной картины… И меня невыразимо страшит, что она способна на эти нечеловеческие жестокости. Пойдем, отец, как можно быстрее уйдем отсюда! Я боюсь встречи с Алжбетой Батори. Меня бы обожгли ее поцелуи, я умерла бы в ее объятии… Она отринула меня перед людьми, я же отрину ее в своем сердце. Она не моя мать! Пойдем, отец, пойдем! — И она потащила его за рукав.

— Подожди, Эржика, — сказал он, смягчившись. — Я охотно увезу тебя, но ты должна мне дать одно обещание.

— Нет ничего на свете, чего бы я не обещала тебе!

— Хорошо, Эржика, — сказал он и, поколебавшись мгновенье, продолжил — Обещай мне, что вырвешь Андрея Дрозда из своего сердца, что не будешь больше думать о нем, а если случайно и встретишь его, то пройдешь мимо холодно и равнодушно.

Лицо ее вспыхнуло, глаза загорелись.

— Ты можешь вырвать у меня сердце, но нет на свете силы, которая вырвала бы из него мою любовь… Это единственное, чего я не могу обещать!

— Тогда мы остаемся здесь! — сказал Беньямин Приборский снова холодно и строго. Это новое признание ее любви к разбойнику вконец возмутило его.

— Я ни за что не останусь здесь? Дождись ее сам! — И она бросилась к дверям. На дворе стоит оседланный Вихрь, она вскочит на него и помчится к Андрею Дрозду! Уж он-то оставит ее у себя и будет беречь!

Но не успела она еще дотронуться до ручки двери, как Беньямин Приборский подскочил к ней и рванул назад.

— Ни шагу больше! Ты останешься здесь! — сказал он и, выскочив из комнаты, захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ.

С тяжким сердцем оставил он воспитанницу. За все восемнадцать лет не было у него столько неприятностей, сколько их накопилось за этот день. Он всегда относился к девушке бережно, никогда не наказывал, слова грубого не сказал. А нынче пришлось резко оттолкнуть ее от двери и запереть в комнате. Всегда он шел навстречу любому ее желанию, а сегодня отказался выполнить одну-единственную ее просьбу.

В замке было шумно. В гардеробную вбегали служанки, ломали руки, причитали и уносили тяжелораненых подружек в людскую. При этом дрожали от страха, чтобы чахтицкая госпожа не застала их врасплох. Досталось бы им за проявленную доброту!

Беньямин Приборский вышел во двор. Там сновала челядь, а перед замком толпой стояли чахтичане. Старики учтиво приветствовали Приборского, но смотрели на него неприязненно. И неудивительно! Многие годы назад они горбатили на барщине сообща, они помнят еще, как он извивался на «кобыле», когда гайдук отвешивал ему двадцать пять ударов. А нынче ишь как выставляется! С холопами перекинется словом лишь тогда, когда уже нет иного выхода.

Вдруг во дворе и перед замком раздались крики: гробовщик с подмастерьем пронесли через освещенный лучами солнца двор дощатый гроб. Никто не знал, что произошло в гардеробной госпожи, не предполагал даже, что там лежит прикрытая черным плащом госпожи несчастная девушка. Но потом люди и вовсе остолбенели: они насчитали одиннадцать девушек, которых переносили из замка в людскую.

Павел Ледерер, уже вернувшийся в замок, задумчиво смотрел на гроб. Он собирался выяснить, кто из горемычных девушек будет видеть в нем свой вечный сон, но пока это было преждевременно. Он повернулся к солнечным часам на углу замка. Те показывали полдень, но колокола еще не звонили. Взгляд его то и дело обращался ко граду, не валит ли из трубы дым.

Наконец раздался колокольный звон. Торжественно и ликующе заблаговестили колокола в предвесеннем воздухе. С голов слетели шляпы, над замком распростерлась тишина. И хотя Павел Ледерер тоже благочестиво склонил голову для молитвы, глаза его неотрывно осматривали град, высившийся на макушке Драплака.

Колокола еще не отзвонили, когда лицо его вдруг осветилось радостью.

С Калиной все ладно! Калина в безопасности!

От крыши града к небосводу валил столб дыма.

Как раз в эту минуту из корчмы вышел изрядно повеселевший подмастерье. Напоившие его забулдыги вышли за ним на улицу — проследить, не завернет ли он в замок, не передаст там поручение Эржи Кардош. Но они напрасно опасались. Весело посвистывая, подмастерье, не оглядываясь, направился в Новое Место.

Тем временем Эржика, запертая в гостевой комнате, сидела в кресле в полной отрешенности.

Желание жить поддерживала в ней одна лишь мысль — использовать первую же возможность и убежать к Дрозду…

Поцелуй уродливых губ
Медленно тянулись часы приближения смерти.

— Это Божья кара постигла нас, Божья кара! — повторяла Анна в бесконечном ожидании смертного часа. В душе Илоны, Доры и Алжбеты Батори этот возглас вызвал суеверный страх.

Они уже готовились к смерти, и эти выкрики, казалось, вырывались из недр пробуждающейся совести.

Мысль о том, что их настигла месть провидения, потрясла их и многократно усилила мучения.

Обессиленные, с ввалившимися глазами, мертвенно-бледные, изнуренные голодом и жаждой, они лежали на ковре, а железная дева из угла застенка злорадно улыбалась им.

— Видеть ее не могу! — крикнула чахтицкая госпожа.

Сделав величайшее усилие, служанки двинулись исполнить ее приказание: с трудом доплелись до железной девы, оперлись о нее и повалили наземь.

Железная дева упала с жутким грохотом. В утробе загудело, смертоносное устройство ожило, плечи поднялись кверху, и из груди выскочили ножи. Женщины, обреченные на голодную смерть, завизжали, словно их коснулась ледяная длань скелета.

Догорел последний факел, и застенок погрузился в глубокую, непроницаемую темноту.

Это медленное умирание в кромешной тьме и гробовом молчании было чудовищно. То одна, то другая издавала вопль, словно ее душил вурдалак. Час проходил за часом Они не знали, ночь ли сейчас на дворе или день, все мучительнее сказывались голод и жажда. В темноте то и дело раздавались стоны и вскрики, ковры впитывали и гасили их. Обессиленные женщины лежали в ожидании последнего часа.

Вдруг в коридоре раздался гулкий звук. Как будто кто-то приближался.

Они чутко прислушивались. Искорка надежды вспыхнула в угасающем сознании. Но верить, что это действительно спасение, они уже не осмеливались. Неужто и этот стук близившихся шагов не что иное, как плод их фантазии? По-настоящему они обрадовались лишь тогда, когда ключ загремел в замке, дверь отворилась и застенок залило сияние весело пылающего факела.

Сознание, что действительно пришло спасение, что с самого порога смерти они возвращаются в жизнь, влило в них столько сил, что они вскочили и с восторженными криками бросились к своему спасителю — и сразу же убедились, что он из плоти и крови, а вовсе не плод больного воображения.

В двери стоял улыбающийся Фицко… Одна рука была на черной перевязи, в другой он держал факел. Глаза и рыжие лохмы светились, точно язычки пламени.

В эту минуту горбун испытывал невыразимое блаженство. Он понимал, что вырвал госпожу и ее служанок из когтей верной смерти. Осознавали это и восставшие из мертвых женщины, и их сердца, закосневшие в злодеяниях, были полны благодарности.

Анна, Илона и Дора зацеловали его, так что ему пришлось отстранить подальше от себя факел, чтобы их не подпалить.

Госпожа молча наблюдала за этим взрывом благодарности, а на Фицко смотрела так, что сердце у него затрепетало, грудь радостно расправилась. Под этим взглядом ему казалось, что он рождается для новой жизни: кривые ноги вытянулись, более короткая нога как будто подросла, горб на спине исчез и карликовая фигура обрела вид стройный, статный, мужественный. Так госпожа еще никогда не смотрела на него. В ее глазах, несомненно, светилась благодарность.

Внезапно он передернулся. Невыносимая боль пронизала руку. Он зашатался и, сжав зубы, оперся о дверной косяк.

Превозмогая боль и слабость, он виновато проговорил:

— Прощения прощу, ваша милость, что не в состоянии броситься на колени и вымолить у вас снисхождение за то, что проиграл сражение с разбойниками и не явился раньше освободить вас из заключения. Я ранен, и силы у меня на исходе…

Каким же образом оказался в подземелье горбун? Отлежавшись в лесной сторожке, он оправился и наконец почувствовал, что может встать с постели, сойти по косогору, сесть на камень у дороги в надежде, что мимо проедет какая-нибудь телега. Ему повезло. Вскоре показался возница, возвращавшийся из Нового Места, он с готовностью повез Фицко и капитана в Чахтицы.

Когда они доехали до города, уже смеркалось. Все чахтичане были на ногах, возбужденные люди сновали по улицам. От встретившегося гайдука горбун узнал о причине волнения. Когда он услыхал, что госпожа исчезла, и именно в подземелье, на него напал суеверный страх, но уже в следующую минуту он приказал вознице гнать что есть силы.

Он должен был найти госпожу, и как можно скорее.

Вокруг замка и во дворе было полно людей. Фицко заорал на них, приказывая разойтись, потом сунулся в свой закуток, взял ключи и тотчас же спустился в подвал.

По дороге в застенок его несколько раз одолевала такая слабость, что приходилось останавливаться и набираться сил для дальнейшего пути.

В это время наверху снова сбежались разогнанные зеваки и стали ждать возвращения Фицко, который в это время медленно продвигался в сторону застенка.

Благодарность Анны, Илоны и Доры была для Фицко малозначащим вознаграждением. От них зависело немногое. Прежде всего он думал о спасении госпожи. В этом был свой расчет. Он надеялся, что тем самым умерит ее гнев и избежит наказания за поражение, более того — подправит неприязненное мнение, которое конечно же создалось у нее после его последних неудач. Однако не одна только расчетливость подгоняла его, но и какое-то непреодолимое чувство покорности, воспитанное в нем с раннего детства. Он должен спасти госпожу — пусть ценой собственной жизни!

— Никаких извинений, Фицко, — отозвалась Алжбета Батори растроганно. — Я обдумывала для тебя наказание, я гневалась из-за того, что даже на тебя, на твою находчивость и силу не могу уже положиться, коли разбойники за такой короткий срок дважды сумели тебе намять бока. Но ты все искупил. Запертые здесь, в подземелье, мы уже прощались с жизнью, нам неоткуда было ждать помощи. Ты спас нас, хотя мы были уже одной ногой в могиле.

Слова госпожи лились для Фицко сладостной музыкой. Такого признания ему ни от кого не приходилось слышать» У Алжбеты Батори для него всегда находились лишь короткие фразы и приказания, которые надо было мгновенно исполнять. Сверх того, ему доставались от нее одни издевки да презрение.

Голова у Фицко закружилась от блаженства, особенно когда госпожа изрекла:

— Я тебе очень признательна, Фицко, и мою благодарность ты тотчас же узнаешь!

Он напряженно ждал, что она собирается делать — ведь у нее ни денег здесь, ни драгоценностей. Еще напряженнее следили за госпожой злыдни служанки, у которых и следа не осталось от прежней благодарности и восторга. Мало было радости в том, что горбун так вырос в глазах хозяйки замка. Зло брало, когда они представляли, как заносчиво будет теперь обращаться с ними Фицко, как он оттеснит их от сердца госпожи.

— Подойди поближе, Фицко, — проговорила графиня, — тебе дозволяется поцеловать мою руку.

Старые ведьмы чуть было не вскрикнули от неожиданности.

Такой чести не удостаивался еще никто из здешних служителей. Этих белоснежных рук ни разу до сих пор не касались губы челяди или холопов.

У Фицко все поплыло перед глазами, когда он увидел протянутую к нему белую руку. Он шагнул к госпоже пошатываясь, точно пьяный, не в силах поверить, что высокомерная Алжбета Батори в самом деле дозволяет поцеловать свою руку именно ему, слуге, которого каждый высмеивает и ненавидит. Горбун даже подумал было, не играет ли она с ним, не были ли эти слова благодарности лишь комедией и не размахнется ли эта рука, светящаяся такой белизной, для удара, когда он захочет коснуться ее. Но тут же Фицко убедился, что опасения его были беспочвенны.

Он осторожно взял руку госпожи, словно это было раскаленное железо, и коснулся ее губами. Но белая рука не ударила его, не вырвалась с отвращением, напротив, она осталась лежать в его бесформенной ладони, точно беспомощная добыча. И Фицко целовал ее снова и снова. А потом, когда белая рука выскользнула из его ладони и он продолжал стоять, как одурманенный, она коснулась его лохматых, щетинистых рыжих волос и погладила их.

Это настолько распалило горбуна, что ему показалось, будто он весь занялся пламенем.

Множество мыслей и чувств теснились в нем, ища выражения, но он был до того возбужден, что не мог вымолвить слова. А хотелось ему сказать, что до сих пор ни одна рука не протягивалась к нему для поцелуя, напротив, любую, если он ее касался, с отвращением отдергивали. Хотелось сказать, что до сих пор никто не гладил его по голове: Даже мать — никому не ведомо, кто подарил ему жизнь. Растроганному Фицко хотелось в порыве чувств, чистосердечно признаться, что он чуть было не предал свою повелительницу. Уже подумывал, не вырыть ли свой клад и не уйти ли, бросив службу у чахтицкой госпожи. Он был готов просить, чтобы она простила ему предательство, совершенное в помыслах, и обещать ей быть самым верным слугой, готовым когда угодно отдать за нее жизнь. Но он тщетно искал слова. Сдавленная грудь взволнованно вздымалась, сердце прыгало, словно хотело вырваться, горло сжималось. Был бы он здесь один, он бросился бы на ковер, и расплакался бы, как дитя. Но вокруг стояли женщины, и потому, сжав зубы и кулаки, он превозмог себя.

Сотрясаемый бурными чувствами, он стоял недвижно, как изваяние, перед владычицей замка. Из маленьких глазок, которые всегда искрились злобой, лились слезы.

— Спасибо, ваша графская светлость! — бормотал он.

Минутой позже подземными коридорами из застенка вышла измученная процессия: Алжбета Батори, Фицко и служанки, опираясь о стены, медленно продвигались наверх, постепенно отдаляясь от смертного порога и возвращаясь к жизни. Самой свежей оказалась Дора, она уже окончательно стряхнула с себя мрачную смертную истому и возглавила шествие. Когда они добрались до винных бочек, она нацедила в кувшин вина и предложила госпоже, а потом подругам и Фицко, после чего и сама выпила — по-мужски залпом.

Вино, словно волшебный напиток, вернуло всем силы И потому, при выходе из подвала, им удалось скрыть слезы усталости и страдания.

Стояла уже ночь. На дворе, залитом скупым светом из окон замка, толпились зеваки. Все разочарованно уставились на процессию, вышедшую из подвала. Вот уж чего не ждали, чего не желали себе…

Вид толпы взбудоражил чахтицкую госпожу, Фицко и служанок.

— Ах, гнусное сборище! Так вы с нетерпением ждали известий о моей смерти! — возопила Алжбета Батори. — Да скорее передохнут все Чахтицы, чем вы того дождетесь!

Но толпа не двигалась, только молча смотрела на нее Тогда она схватила один из колов, стоявших у входа в подвал, и осатанело кинулась на людей. Бабищи и Фицко последовали ее примеру и принялись лупить разбегавшихся зевак. В мгновение ока двор опустел, ворота были заперты.

Алжбета Батори, ни о чем не спрашивая, направилась прямо в спальню. Приказала принести ей туда еды.

— А вы, Фицко, Дора, Анна, Илона, ждите, пока я вас позову, — сказала она. — Приготовьте все, чтобы я могла отправиться в путь. Хочу как можно быстрее отправиться в Прешпорок, а с вами мы еще сегодня обсудим, что вы будете делать в мое отсутствие.

Схвачены
Убедившись, что лесник с Магдулой и Барборой, которая должна была их выследить, исчезли, разъяренная Эржа Кардош поспешила назад в Грушовое. Но не только затем, чтобы залить там свой гнев водкой. Она ходила из дома в дом, останавливала каждого встречного и со слезами на глазах спрашивала:

— Люди добрые, я бедная женщина, с мужем и дочкой отправилась на заработки. Да вот в лесу повстречались нам разбойники — мы и разбежались кто куда. Не видали ли вы моего мужа и дочку?

Но на ее вопросы все отрицательно качали головой.

Обойдя Грушовое вдоль и поперек, она остановилась в трактире, выпила и сказала трактирщику, чтобы велел гайдукам отправляться в Лубину, а затем продолжила путь.

Она спешила в Лубину.

Пришлось смириться с тем, что беглецов в Грушовом уже не найти. Если бы они там прятались, то грушовцы, которым она представилась несчастной женщиной, сказали бы ей о них. Не пошли ли они в Старую Туру? Тамошние подданные часто ходят в Чахтицы на работу, и у госпожи в Старой Туре шесть гайдуков. Правда, четверых из них призвали в Чахтицы для преследования разбойников, но двое там еще остались. Кое-кто обязательно шепнет, что в Старой Туре прячется беглый лесник, холопка чахтицкой госпожи да еще одна подозрительная девица, и они их вмиг схватят. В Вадёвцы или в Вишневое они явно не пошли. Слишком близко к замку. Бежать они могли или в Бзинцы, или в Лубину. Эржа решила сперва идти в Лубину. А если не отыщет их там, у нее будет еще время заглянуть и в Бзинцы.

В Лубину она пришла вся взмокшая. Водка грушовского трактирщика распаляла ее.

— Люди добрые, разнесчастная я женщина… — Она и тут стала останавливать людей и с печальным видом повторять сказку, которую сочинила в Грушовом. Но здесь уже на ее вопросы люди не качали головами.

— Бедная ты, бедная, — сказал ей пожилой человек, которого она остановила, — в твоем невезении тебе все же повезло. Твой муж с дочкой в Лубине. Я видел, как они пошли в пастушью хижину просить приюта. И наверняка их там оставили — не видно было, чтоб они уходили.

Еще несколько человек подтвердили, что беглецы в пастушьей хижине.

Довольная, она разместилась в углу трактира, вдосталь выпила, а как стемнело, стала ждать, когда застучит по улицам легкая повозка чахтицких гайдуков.

Вскоре те приехали.

— Ступайте прямо к старосте, — сказала она, — и прикажите ему вызвать трех чужаков, что прячутся у пастуха.

Гайдуки направились к старосте, а Эржа — к пастушьей хижине, опасаясь, что беглецы учуют опасность и снова улепетнут.

Вскоре в хижину вошел батрак старосты.

— Мой хозяин приказывает, — сообщил он удивленному пастуху, — чтобы ты немедля явился к нему вместе с тем мужиком и двумя женщинами, которых ты оставил у себя на ночь.

— А чем недоволен староста? — встревожился тот.

— Откуда мне знать? — ответил батрак.

Дурное предчувствие проснулось в душе пастуха. Неужто он провинился, приняв под свою крышу несчастных путников? Но приказ есть приказ, к тому же староста первый человек в селении, а пастух — последний.

Он открыл дверь чулана. Лесник, Магдула и Барбора, слышавшие разговор с батраком старосты, вышли вконец перепуганные. Было ясно: вызов к старосте не сулит ничего хорошего.

Как же получилось, что Барбара оказалась вместе с лесником и Магдулой? В лесу она, по совету Эржи, долго подстерегала лесника с дочерью. Но стоило ей подойти к ним поближе, как она, к своему великому удивлению, узнала в леснике, которого так боялась старушка, отца Павла — Яна Ледерера. Она тут же заговорила с ним и выяснила, кто на самом деле Эржа. И тут же решила присоединиться к старому Ледереру и Магдуле. Ее утешала мысль, что она будет рядом с отцом Павла и пойдет с ним, куда он решит. Сын, конечно, когда-нибудь отыщет отца, а вместе с ним и ее. Правда, Барбору неприятно поразило, что отец при напоминании о сыне нахмурился. Она стала горячо защищать Павла от обвинений отца.

— Нет, нет! Павел не может быть предателем! — повторяла она снова и снова. Но когда и Магдула, следуя ее примеру, стала защищать Павла, дьявол ревности нашептал Барборе бессмысленные подозрения. Она легко могла рассеять их несколькими вопросами, но не осмелилась задать их. Уж не стала ли Магдула причиной ожесточения Павла?

С этой поры она возненавидела Магдулу Калинову так, что с трудом скрывала свои чувства.

Ян Ледерер хмуро шагал рядом с Магдулой и Барборой к старосте. Мучившие его опасения тут же подтвердились, когда перед ними распахнулись ворота двора старосты.

За воротами они увидели гайдуков, к ним из-за укрытия подходила Эржа.

— Гайдуки, слушайте приказ чахтицкой госпожи! — крикнула она им. — Свяжите их! И вы, староста, послушайте: в вашей общине кашли приют трое беглецов. Это старик — лесник Ян Ледерер. По виду он честный, но в сердце его — сплошная ложь и притворство. Он должен был беречь имущество госпожи, а сам разворовывал его. А когда все выявилось, он убежал, а с ним и холопка Магдула и ее подружка, не знаю, как ее имя. У этой служанки чахтицкого замка тоже загребущие руки, и потому она тотчас пустилась в бега, как только кое-кто собрался дать ей по рукам.

— Я никогда ничьей служанкой не была! — обиженно крикнула Барбора. — Я Барбора Репашова, вдова мастера Шубы из Нового Места. И не сделала ничего, за что меня следует наказать. Никто не имеет права меня и пальцем тронуть!

— Ха-ха-ха! — засмеялась Эржа. — Язык у нее здорово развязан, да вот разума маловато. Какая ж это дочь новоместского мастера и вдова мастера Шубы, если она, точно нищенка, просит кусок хлеба и приют в пастушьей хижине? А вы, — указала она на Яна Ледерера и Магдулу, — еще, глядишь, скажете, что вы принц с принцессой, странствующие под видом бродяг, а?

Между тем гайдуки связали беглецов и затолкали в повозку. Чем больше те сопротивлялись, тем яростнее мутузили их гайдуки.

Эржа хорошо понимала: чем быстрее управятся гайдуки на старостином дворе, тем меньше шансов, что лубинчане освободят ее пленников. К старосте во двор уже сбежалась половина деревни — их презрительные замечания явно говорили о том, что никто не верит Эржиным обвинениям. Один из крестьян даже закричал, что знает Барбору Репашову. Эржа поняла, что пора ехать, и приказала гайдукам садиться в повозку да и сама примостилась среди них.

Гайдук вытянул лошадь кнутом, и упряжка, перед которой толпа неохотно расступилась, укатила из Лубины.

В то время как Ян Ледерер с Магдулой и Барборой встревоженно гадали, что их ждет впереди, Эржа пребывала в самом веселом расположении духа.

— Эх вы, головы садовые! — твердила она гайдукам. — Вам бы другим ремеслом заниматься. Что с того, что вы гайдуки? Ха-ха! Ну схватили вы деда и этих двух потаскух, везете их в замок, а кому за это заплатят? Мне, дурачье, мне, и к тому же, изрядно!..

Совет пятерых
В спальне Алжбета Батори мельком взглянула на себя в зеркало и ужаснулась своему виду.

Волнения последних дней и часы, полные тревоги и страха в подземелье, оставили на ней неизгладимые следы: пепельный цвет лица, круги под запавшими глазами, лоб в морщинах, угасший взгляд. Но ей было недосуг изучать более тщательно свое лицо, голод манил ее к столу с яствами.

Не успели Дора, Анна, Илона и Фицко утолить голод, как госпожа позвала их к себе в спальню, что было тоже знаком особого расположения. Они буквально расцвели от счастья, когда госпожа великодушным движением позволила им сесть.

— Мои самые верные слуги, — начала она торжественно, — я позвала вас, чтобы посоветоваться и решить, как оградить себя от этого чахтицкого сброда, который со дня на день все более наглеет. Он всячески угрожает замку, готов поджечь его, сровнять с землей, чтобы от нас, обитателей замка, остался один пепел на его обломках. Хочу поговорить с вами, как обуздать разбойников, чья дерзость уже не знает границ. Не будем обманывать себя: в последние дни они не раз и не два доказывали, что с ними надо считаться. Это более опасные враги, нежели все Чахтицы вместе взятые.

Она внезапно замолчала и сквозь стиснутые зубы процедила:

— Майорова!

У нее вдруг разболелась рана, нанесенная ей разбойником Вавро. Покалывание, которое она чувствовала уже в подземелье, переходило во все более резкую боль. На ее крик в спальню сунула нос Ката Бенецкая, которая ожидала приказаний в соседней комнате. Она сбегала за Майоровой, привела ее.

— Ты — обманщица! — закричала на Майорову Алжбета Батори, как всегда, когда снадобья той не совершали чуда. — Уверяла меня, что не буду даже чувствовать рану, а у меня она опять болит, ужасно болит!

— Милостивая графиня, — защищалась Майорова смиренно, — ничто не длится вечно, даже действие моего снадобья.

Боль сразу утихла, как только Майорова снова смазала и перевязала рану. Госпожа, успокоившись, отпустила ее.

— Слуги мои, — продолжала она, — по ноге моей вы видите, до чего все дошло! Гнусный злодей осмелился изувечить ногу Алжбеты Батори! А завтра злодеи могут посягнуть на ее жизнь и на жизнь ее верных служителей.

— На мою жизнь уже посягнули! — вырвалось у Фицко, у которого при воспоминании о могучих пальцах Андрея Дрозда так вскипела желчь, что он осмелился даже прервать госпожу.

Графиня рассмеялась:

— Что ж, Фицко, мне кажется, что эти разбойники тебя крепко полюбили, они даже отдают тебе предпочтение передо мной. Пожалуй, на тот свет они отправили бы тебя охотнее, чем меня.

— Руки коротки! — взорвался Фицко. — Это я с ними управлюсь…

— Я и себе этого желаю, — сказала она уже серьезно. — И тебе посоветую не попадаться более, точно дитя несмышленое, в руки разбойников. Ведь ясно, что получается: выставляя себя на посмешище и презрение, ты подвергаешь осмеянию и меня. И вас, Дора, Илона и Анна, это также касается: можете жизнь положить в схватке с этой нечистью, но если вас постигнет неудача, не ждите от — меня сочувствия!

Она могла этого и не говорить. Последние провалы лишили горбуна былой славы, он подвергся стольким насмешкам, что и половины хватило бы, чтобы каждая капелька крови в нем взывала к мщению.

И Алжбета Батори продолжала обсуждать со своими верными слугами создавшееся положение и дела, предстоящие в ближайшем будущем. Она сочтется со своими недругами, сохранит красоту и свежесть своего тела, остановит неумолимый бег годов!

И словно злые духи, вынырнувшие из преисподней и пожаловавшие в спальню чахтицкой властительницы, эти пятеро пособников, соревнуясь друг с другом, замышляли все новые и новые злодеяния.

— Завтра, рано утром, отправляюсь в Прешпорок, — поведала госпожа, — там разыщу палатина Дёрдя Турзо. Сообщу ему о царящих здесь мятежных настроениях и приведу в подарок чахтичанам ратников, о которых им придется заботиться. Вот тогда-то они притихнут и вскоре пожалуют просить меня освободить их от ненасытных обжор. А когда у меня под рукой будет рать, кто осмелится вмешиваться в мои дела?!

— Тут мы расправимся и с разбойниками! — крикнул Фицко и сжал кулаки. — Они от страха залезут в свои норы, а мы их выкурим оттуда: пусть могильщик тут же перепрячет их в такие дыры, откуда нет возврата.

— Разбойников жалеть нечего! — взорвалась госпожа. — Вы — Фицко, гайдуки, солдаты — постарайтесь уложить на месте их, всех до единого!

После недолгого молчания она продолжала с еще большим неистовством:

— Только Вавро не убивайте! Этого я хочу взять живого, чтобы отплатить ему за эту рану и унижение. Клещами, которыми он поранил меня, я выжгу на его теле тысячу знаков позора!

— А я позабочусь о пасторе! — пригрозила Дора.

— Превосходно, — согласилась госпожа. — А как ты собираешься обойтись с ним?

Дора льстиво заморгала и ответила тихо, но все же так внятно, что даже Ката, подслушивавшая за дверью, разобрала ее слова:

— Уж такое я с ним сделаю, что его духовные чада могут уже сейчас собирать ему на гроб! — И, прочтя на всех лицах нетерпеливый вопрос, с ненавистью прошипела — Я отравлю его!

Никто не стал ее отговаривать — напротив, постарались подстегнуть пыл злодейки.

— Исполнишь свое обещание еще до моего возвращения, — заверила графиня, — можешь рассчитывать на щедрое вознаграждение.

— А я тем временем выясню, кто освободил Яна Калину, — пообещал Фицко, — кто спас Маришу Шутовскую и запер в застенке госпожу графиню, кто прострелил мне руку. Прошу только разрешить мне самому рассчитаться с этим стрелком!

— Хорошо, Фицко, только скажи нам, что ты собираешься с ним делать?

— Отрублю ему обе руки, но не сразу, а по кускам.

— Я найду и приведу Маришу Шутовскую! — нашлась Илона.

— А я — Магдулу Калинову! — присоединилась Анна.

— С этой уже все ясно! — бросил Фицко. — Если Эржа Кардош не повредится в рассудке, то приведет ее в замок еще нынешней ночью.

И Фицко рассказал о своих злоключениях в лесной сторожке.

— Если Эржа Кардош их приведет, — распорядилась госпожа, — бросьте Магдулу Калинову в темницу и держите ее там на воде и на хлебе до моего возвращения. А старого Ледерера я прощу и разрешу ему вернуться в свое лесничество.

Фицко разочарованно взглянул на графиню, но тут же успокоился, когда она добавила:

— Это снисхождение я оказываю ему только ради сына, который оказал нам редкую услугу и, надеюсь, еще окажет. Правда, заслуги сына не смывают полностью провинности отца. Пусть хоть частично платит за то, что принял беглянку под свою крышу, защищал ее и нанес обиду моему слуге. Пусть гайдук отвесит ему двадцать пять палочных ударов.

— Ваша графская милость! — возгласил Фицко. — Разрешите мне собственноручно покарать лесника!

— Быть по-твоему! — согласилась госпожа.

«Отвешу деду столько палок, что никакое чудо его не спасет», — грозился про себя Фицко и поспешил выпросить у госпожи разрешения и на другие черные замыслы.

— Считаю своей обязанностью, ваша милость, — продолжал он торжественно, — сообщить вам, что под крышей замка скрывается предатель.

Алжбета Батори подскочила:

— Кто это?

— Капитан пандуров!

В спальне воцарилась мертвая тишина: женщины ошалело глядели на Фицко, а госпожа раздраженно напустилась на него:

— Не болтай вздора, Фицко! Это слишком серьезное обвинение. Какие у тебя для этого основания?

— Пока он выдал себя только в мелочах, — ответил Фицко тихо и осторожно. — Когда лесник с этой девушкой в сторожке напали на меня, я видел, что он с радостью бросился бы помочь им, имей он для этого силы.

— Не юли, Фицко, — графиня начинала терять терпение, — ответь коротко и ясно, почему ты считаешь его способным на предательство?

— Капитан втюрился в Магдулу Калинову! — прохрипел Фицко и заскрипел зубами. Он уже не мог скрыть свой гнев, свою жажду мести. — Он влюбился в сестру разбойника, и я уверен, что эта любовь ослепит его, он забудет о своих обязанностях, боюсь даже, что в нем разбойники могут найти тайного заступника и союзника.

— Твои слова встревожили меня, Фицко, — задумчиво проговорила госпожа. — Я в высшей степени возмущена и расстроена. Опасения насчет возможной измены капитана кажутся мне обоснованными. Выходит, я не могу положиться даже на командира пандуров! Это ужасно!

— Ваша милость, — науськивал ее Фицко, — я бы посоветовал вам остерегаться его. Да поможет ли осторожность? Разве льстивый заговорщик не опаснее открытого врага?

— Следи за каждым его шагом, Фицко! И если он самым незначительным образом докажет, что нарушает мои планы и льет воду на мельницу врагов, немедля прими меры!

— Какие меры я могу принять против пандурского капитана? — Фицко жадно ждал ответа.

— У тебя у самого хватит ума, как избавиться от врага, чтобы ни одна душа не догадалась об этом и не могла привлечь тебя к ответственности.

Лицо Фицко просияло. Про себя он торжествующе смеялся. Он уже видел, как приглашает капитана под каким-нибудь предлогом в подземелье и проявляет к нему особую предупредительность. Вежливо пропускает его вперед в узком коридоре, а потом, ха-ха, потом отправляет крысам лакомый кусочек…

В спальне госпожи замышлялся такой беспощадный бой, строились такие жестокие планы насчет того, как избавиться от врагов, что добрая душа Ката Бенецкая, подслушивавшая под дверью, чуть ли не теряла сознание и поминутно крестилась.

Наконец Алжбета Батори отдала своей верной прислуге последний приказ:

— Я не знаю, как долго задержусь в Прешпорке. Поэтому позаботьтесь, чтобы замок к моему возвращению сиял чистотой. По зовите ремесленников, побелите все изнутри и снаружи, и как можно тщательнее, постарайтесь, чтобы у меня не было недостатка в слугах. От моего имени прикажите это Сабо и Кардиш, Барновой и Хорват, Ваш, Саллаи, Сидо, Кече, Баршонь, Селле, Кохиновой и другим женщинам, которые уже хорошо показали себя при найме служанок. За каждую девушку они получат особое вознаграждение.

Слуги внимательно выслушали ее и обещали выполнить все в точности.

— Девушек мне потребуется изрядное число, в самом деле изрядное, — сказала Алжбета Батори, вперив взгляд куда-то в необозримую даль.

— Девушек мы приведем, ваша графская милость, — отозвалась Илона. — Сколько удастся собрать. У нас есть опыт, мы кое-что соображаем, как приманить на службу в замок даже самых упрямых красоток, но при этом предстоит тяжелая, очень тяжелая работа: не только в окрестностях, но и в дальних краях нас уже знают, и девушки сторонятся нас. Вот я и боюсь, что, при всем нашем старании, большого числа служанок не соберем. А чтобы ваша графская милость после возвращения из Прешпорка имела их вдосталь, я посоветовала бы повелеть заняться этим делом человеку, вид которого вызывает доверие. Он преуспел бы куда больше, чем мы все! Даже Фицко того не достичь.

— Ты кого имеешь в виду? — спросила госпожа.

— Кастеляна Микулаша Лошонского!

— А ведь ты права, — сказала госпожа, подумав с минуту. — Все равно от него толку нет. Неужели мне его надо кормить только за то, что он постоянно корпит над своими книгами и днем и ночью, таращит глаза на небо? Пошлите рано утром на град гайдука, пусть кастелян явится ко мне еще до моего отъезда.

Закрытая дверь
Оставшись одна, графиня вытянулась на постели.

Итак, теперь она снова обрела уверенность, что скоро избавится от всех врагов. Скоро к ее услугам будет целая рать. Коли вздумается, она сможет повесить или перестрелять хоть половину Чахтиц. Верные слуги постоянно наготове, они сразу учуют любой затеянный против нее сговор, любую опасность и силой или хитростью ее устранят. Ничто не помешает ей в полную мощь заняться собой, пестовать свою красоту.

И все же что-то мешало ей наслаждаться победой, непонятная тревога, даже страх томили ее. Во всем теле она ощущала невероятную слабость, чувство покинутости, одиночества становилось все сильней. Графиня пристально всматривалась в гладь фиолетового балдахина, словно надеялась прочесть на нем волшебные знаки неведомого. С ног до головы наполняла ее трепетная, мучительная жажда встречи с человеком, который бы осмыслил ее невыносимо пустую жизнь, мощно овладел бы ее телом и душой, любил бы ее любовью, сжигающей тело и душу.

Стук в дверь нарушил ход ее мыслей.

То была Ката Бенецкая: она робко сообщила, что явился Беньямин Приборский из Врбового и изволит спрашивать, не сможет ли графиня принять и выслушать его.

— И Эржика приехала? — оживилась Алжбета Батори. Приезд девушки всегда разгонял накопившиеся в ее душе тучи. И когда она узнала, что Эржика поблизости, ей показалось, что серебряные лампы мерцают веселее, наполняя спальню пряным благовонием, и что жизнь, собственно, не так уж пуста.

— Да, она здесь, ваша графская милость, — ответил Беньямин Приборский, учтиво стоя в дверях.

В беседах с чахтицкой госпожой он вел себя всегда смиренно, как в те поры, когда был еще ее подданным.

Она протянула ему руку. Он робко коснулся ее губами.

— Что случилось, Беньямин? — спросила она, проведя Приборского в гостиную залу. — Что тебя привело ко мне?

После долгого вступления, в котором гость описал, как всегда заботился об Эржике, он, прибегая ко всяким околичностям, осторожным выражениям, рассказал графине о любви своей воспитанницы к разбойнику, о ее ночной вылазке и о тайне, которую ему выдал гайдук.

Она молча выслушала его, ее лицо ничего не выражало. Он с опаской ждал, что графиня выйдет из себя, что обрушит на него град попреков, и теперь никак не мог понять, почему она не произносит ни одного укоризненного слова, почему ни единым жестом не проявляет своего отношения к ночной выходке дочери. Графиня лишь холодно осведомилась об имени гайдука, который был свидетелем сцены за Вишневым, когда Эржика ради спасения Андрея Дрозда прострелила руку Фицко.

Алжбета Батори тотчас приказала служанкам привести к ней этого человека.

— Гайдук, — обратилась она к нему ледяным голосом, когда он, дрожа от страха, предстал перед ней, — твои глаза видели то, что не должны были видеть, а твой язык за деньги выболтал вещи, о которых ты должен был молчать.

Гайдук, которого только что вытащили из постели, побледнел и в ужасе таращил глаза то на госпожу, то на Приборского.

— Чтобы тебе запомнить, — продолжала чахтицкая госпожа, — что ты не смеешь никому говорить ни слова о том, что ты видел, ты получишь двадцать пять палочных ударов. А если я узнаю, что и после этого предупреждения ты не держишь язык за зубами, получишь ударов в десять раз больше — можешь тут же заказывать себе гроб.

Затем в открытое окно она наблюдала, как гайдука привязали к «кобыле» и при свете фонарей отвесили ему двадцать пять ударов. Когда гайдук, пошатываясь, отошел от «кобылы», хозяйка замка повелела позвать Фицко. Горбун тем временем беспокойно ворочался на постели, взволнованный мыслями о предстоящей битве и распаленный видениями мести. Получив приказ предстать перед Алжбетой Батори, он мгновенно оделся и несколько минут спустя покорно стоял в гостиной зале, готовый выполнить любое пожелание госпожи.

— Фицко, — начала она голосом, строгость которого его поразила, — из многих тайн, которые ты хочешь отгадать, одна уже раскрыта.

Приборский сидел в кресле как на иголках. Он был полон опасений, что Фицко отомстит Эржике самым страшным образом, как только узнает о ее поступке. И радовался, что госпожа только что наказала гайдука и твердо повелела ему молчать — теперь он верил, что до Фицко тайна не дойдет. И вдруг сама Алжбета Батори позвала Фицко и собирается все ему рассказать!

— Что бы ты, Фицко, дал, — спросила она его, — чтобы узнать, кому ты обязан тем, что рука у тебя бессильно висит на перевязи?

— Одну из двух своих рук, ваша графская милость. Я согласен, чтобы ее отсек тот, кто сообщит мне об этом.

— Это не такое уж великое вознаграждение за подобную тайну! — усмехнулась она. — Но я никакого вознаграждения от тебя не требую. Открою тебе эту тайну безвозмездно!

Она улыбалась, самоуверенно будоража злобность Фицко, а Беньямин Приборский между тем замирал от страха за свою воспитанницу.

Фицко ждал, дрожа всем телом, звуков имени обидчика, как ждет голодный хищник добычи.

— Кто это был? — вырвался из его горла крик.

— Ну так уж сразу, Фицко! — одернула его госпожа, посмеиваясь. — Я ведь могу еще раздумать и ничего тебе не сказать. Объясни, как бы ты отомстил этому человеку?

Он не ответил ни слова, но зубовный скрежет, звуки нечленораздельных проклятий, весь вид его были очевидным ответом на этот вопрос.

Беньямин Приборский был вне себя от страха. Он смотрел на госпожу и на ее слугу с невыразимым ужасом. Да несчастная Эржика просто умрет при одном взгляде на этого одержимого дьяволом урода! И мести иной не потребуется! Временами он впадал в искушение выбраться незаметно из этой комнаты, подхватить Эржику, вскочить на коней и умчать ее как можно быстрее и дальше от этого ужаса! Но он продолжал недвижно сидеть в кресле.

— Тогда послушай, Фицко, — отозвалась после многозначительной паузы госпожа, — особа, которая прострелила тебе плечо, находится под этой крышей, в нескольких шагах от тебя…

Фицко кровожадно огляделся, и взор его уперся в Беньямина Приборского.

Он подкрался к нему, словно волк. Примерно в трех шагах горбун остановился и заорал:

— Это ты был?

Беньямин Приборский никак не мог выйти из оцепенения. Язык словно прилип к гортани — он не мог вымолвить ни словечка. Фицко запросто справился бы с ним.

— Нет, то был не он! — окликнула его госпожа. — Напавший на тебя — в комнате для гостей.

Она посмотрела на Фицко взглядом, который должен был окоротить его, словно твердая рука — вспугнутого коня, и произнесла:

— Это не он, а его дочь…

Фицко шагнул к двери комнаты для гостей.

Мщение, только мщение
Он забыл, что Эржика — любимица госпожи. Он думал только о мщении за рану и поражение.

Тут к Беньямину Приборскому вернулось самообладание. Он превозмог ужас и страх и вскочил с кресла. Мысль, что это чудовище будет мстить хрупкой Эржике, страх за ее жизнь влили в него силу и мужество.

Он бросился к двери.

— Ни шагу дальше! — крикнул он горбуну.

— Прочь с дороги! — просипел Фицко.

Но Приборский стоял у двери, а Фицко приближался к нему, яростно размахивая кулаком.

— Остановись, Фицко! — крикнула госпожа. — Ты куда это направился?

— Я должен получить удовлетворение! — ответил он, даже не оглядываясь. — Вот этой рукой, — и он замахал ею в воздухе, — я задушу ее как кутенка!

Алжбета Батори вскочила с кресла и подбежала к Фицко.

— Стой! — крикнула она. — Никому ты мстить не будешь!

— Нет, я должен отомстить, — прошипел Фицко и уж было бросился на Приборского.

Алжбета Батори кинулась между ними с изменившимся до неузнаваемости лицом и кулаком ударила Фицко по голове, да так, что он зашатался, потом толкнула его в раненую руку с такой силой, что он заревел от боли.

Он смирно стоял перед госпожой, словно его окатили ледяной водой. Боль и страх отражались на его лице, словно его уже постигла кара Господня за то, что так разгневал свою владычицу.

— Ты хочешь проявить непослушание? — Она вся пылала гневом. — Хочешь, чтобы я велела тебя наказать, как подлого мятежника?

Фицко уже осознал, какой проступок допустил, ослушавшись приказа госпожи и попытавшись воспротивиться ее воле. Но то было не единственное его злодеяние.

— А чего ты вообще заслуживаешь за то, что хочешь отомстить моей подопечной, Эржике Приборской? Запомни! Горе тому, кто только коснется ее, пусть бы она не только искалечила кому-то руку, но и отсекла обе руки и ноги!

Фицко сокрушенно сгорбился и просительно пробормотал:

— Простите меня, милостивая графиня, что я поддался гневу!

— В надежде, что ты станешь лучше, я прощаю тебя, Фицко! — сказала госпожа уже более мирно. — И у господина Беньямина Приборского попроси прощения за то, что отнесся к нему без уважения, какое пристало оказывать земану…

Фицко выполнил и это ее пожелание.

— Имя напавшего я тебе сама назвала, дабы тебе не пришлось искать его и дабы ты знал, что обречешь себя на смерть, если дотронешься до Эржики Приборской!

Горбун удалился в полной растерянности. Голова и рука всё еще болели. Госпожа ударила его той же рукой, которую в подземелье позволила поцеловать… У него гудело в голове, он еле тащился в свой закуток через пустой и темный двор, скрипя от злости зубами.

«Ну держись, Эржика Приборская! Теперь я даже мизинцем тебя не коснусь, но однажды ты отдашь Богу душу, и даже сам Он не узнает, как это произошло!..» И он тут же принялся обдумывать, как он отомстит, да так тайно, что на него самого не падет и тени подозрения…

После его ухода графиня подошла к Беньямину Приборскому, положила на плечо ему руку и сказала:

— Ты смелый человек, Беньямин Приборский! Не испугался Фицко! Ты убедил меня, что любишь Эржику, что ты не робкого десятка и, защищая безоружную девушку, готов, как истинный земан, положить за это жизнь. Но давай кончим этот разговор, потому как мне хочется побыстрее увидеть Эржику. Я не виню тебя за то, что моя дочь влюбилась в разбойника, знаю, что это не твоя вина. Судьба, связывающая человеческие жизни, непредсказуема. Спасибо тебе, что ты до сей поры с отцовской любовью заботился об Эржике. На мое расположение можешь рассчитывать до последнего часа. Но с нынешнего дня я возьму заботы об Эржике на себя, я должна исцелить ее от этой бессмысленной любви, да и пора подыскать ей достойного жениха…

Слова эти растрогали его, но сердце печально заныло, когда он услышал, что должен расстаться с Эржикой навсегда. Да и тревога в душе не утихала: какие планы вынашивает чахтицкая госпожа относительно Эржики, сможет ли она действительно защитить ее от мести Фицко, которой он опасался более всего?

Недолго поразмыслив, он все же успокоился. При всех обстоятельствах мать позаботится о будущем дочери наилучшим образом. Он решил сразу же вернуться в Врбовое, пугало только само расставание. Он боялся упреков Эржики и, главное, того, что не сдержит слез.

Он сообщил о своих намерениях госпоже и попросил у нее разрешения тотчас запрячь экипаж.

— Хорошо, поезжай, Беньямин! Спокойно возвращайся в Врбовое. Уверяю тебя, что еще услышишь об Эржике и блеск ее славы отразится и на тебе. Я найду ей мужа богатого и славного.

Беньямин Приборский простился с госпожой, а минутой позже уже со двора донесся его голос, приказывавший батраку заложить коляску. Алжбета Батори тем временем взволнованно направилась к двери комнаты для гостей, тихо постучала и прошептала:

— Эржика!

Ответом — гробовое молчание. Эржика уткнулась головой в подушку, чтобы заглушить рыдания. Ни за что на свете она бы не согласилась открыть дверь. Сердце ее кипело от негодования. На дворе загремела коляска, увозившая Беньямина Приборского. «Уезжает — и без меня!» — подумала девушка с таким ощущением, словно коляска проехалась по ее сердцу.

Алжбета Батори постояла еще немного у двери, прислушиваясь, а потом медленно, уныло вернулась в спальню. Она была убеждена, что Эржика крепко спит, и потому, пересилив горячее желание увидеть ее, отложила встречу на утро.

Она решила ни словом не укорять Эржику в любви к Андрею Дрозду и не заикаться о ее ночной вылазке.

Она ни в чем не будет упрекать ее, она просто будет бесконечно нежна с ней. Увезет ее в Прешпорок — там в блеске развлечений и балов девушка забудется и место Андрея Дрозда в ее сердце займет кто-нибудь другой.

Когда в коридоре затихли шаги Алжбеты Батори, Эржика быстро оделась, открыла окно и выпрыгнула во двор. Прочь, как можно быстрее прочь отсюда! Мир велик, но Андрея Дрозда она где-нибудь обязательно отыщет.

С бьющимся сердцем она кралась к воротам. И тут отчаяние охватило ее: могучие кованые ворота были заперты, да так, что сквозь них не проник бы даже муравей.

Она беспомощно огляделась. Ограда высокая, через нее не перелезть. Лестницы тоже не видно. Придется вернуться. Но завтра она что-нибудь придумает и во что бы то, ни стало скроется с глаз графини.

Темная фигура под деревом
Когда капитана пандуров привезли в замок, он велел отнести себя в постель — рана его разболелась, сил никаких не было. Как только раненого уложили, он приказал одному из гайдуков:

— Приведи ко мне господского слесаря!

Через минуту слесарь вошел в комнату.

— Ты Павел Ледерер, сын Яна Ледерера? — спросил его капитан. — Это ты помог поймать Яна Калину?

— Да, — ответил Ледерер, удивившись, что капитан знает имя его отца.

Капитан с минуту смотрел на него испытующе, потом сказал:

— Я видел твоего отца!

Павел Ледерер засыпал капитана вопросами. Как, когда, где? Он всем сердцем мечтал поскорее увидеть отца и проклинал тяжелые обстоятельства, мешающие ему вернуться в Новое Место, вскочить на коня, оставленного у трактирщицы, и помчаться домой к родителям.

— Не важно, при каких обстоятельствах Я встретился с твоим отцом, — ответил капитан. — Хочу тебе передать лишь его наказ.

— Как так? — изумился Павел Ледерер. — Отец знает, что я вернулся?

— Да, знает. Знает и то, как Ты вернулся и каким путем нашел это место.

В сердце Павла роились мучительные догадки. Значит, отец знает все, но от кого же? Да и ведомо ли ему, что на самом деле он не изменник, что скорее умер бы, чем пошел бы на предательство?

— Что же он передает мне?

— Он проклинает тебя и не считает тебя больше сыном!

Павел обессиленно опустился на лавку. Проклятие отца оглушило его.

— Слушай, слесарь, — спустя минуту продолжал капитан, — не отчаивайся. У тебя будет еще достаточно возможностей заставить отца отказаться от своих проклятий, прижать тебя к груди и благословить!

— Заставить его?! — пробормотал Павел.

— Вот именно, заставить, потому что уже нынче ночью, возможно, лесника приволокут в чахтицкий замок как преступника, а тебе, пособнику графских слуг, придется убедить отца, что предать товарища — не грех, что деньги не пахнут, главное, чтоб звенели в мошне!

Капитан засмеялся, и этот смех полоснул Павла прямо по сердцу.

Что на уме у этого человека? Куда он гнет? Он тоже считает его предателем, он действительно думает так, как говорит? Можно ли ему доверять? Нет, на нем форма устрашающе красного цвета.

— А почему его сюда приволокут? — Ледерер понемногу приходил в себя. Он решил вытянуть из капитана все, что тот знает, но при этом не обмолвиться ни единым неосторожным словом.

— Потому что поднял мятежную руку на твоего дружка Фицко, — ответил капитан. — Бедняга, мне жаль его, врагу не пожелаешь того, что ждет его.

Павел постепенно узнал все, что хотел узнать. За исключением тайного умысла своего собеседника. Ледерер видел, что капитан словоохотлив — из иного клещами ничего не вытянешь, а этот сам все охотно рассказал. Чувствовалось, что Фицко он ненавидит и презирает. Но почему и в нем, Павле, хочет вызвать ненависть к горбуну и не скупится на оскорбления? Он что, хочет испытать его надежность и преданность чахтицкой госпоже? Напрасно, его не проведешь!

— Господин капитан, — наконец отозвался он безразличным тоном, — не знаю, почему вы сочли необходимым рассказать мне о происшествии в лесной сторожке и почему сообщили, что моего отца выслеживает какая-то женщина, чтобы хитростью заманить его в замок и обречь на смерть.

Капитан посмотрел на него с плохо скрываемым разочарованием.

— Прискорбно, что отец поддался гневу и что провинился, — продолжал Ледерер. — К сожалению, я могу лишь пожалеть его. Если бы я не был слугой чахтицкой госпожи, я тотчас бы пошел и освободил его из рук гайдуков.

— Ты и тогда бы не освободил его, — подзадорил его капитан, — поскольку, как мне сдается, задаром ты и шагу не ступишь. А кто тебе за этот героизм заплатит? Да и потом, — кольнул его Капитан, — разве ты пошел бы спасать отца, который проклял и отрекся от тебя?

— Я и о том сожалею, — холодно ответил Павел Ледерер, — что у отца иные взгляды, чем у меня. Мне ничего не мешает обезвредить разбойника, что провинился перед законом, даже если бы он был для меня и чем-то большим, чем другом в течение нескольких дней. И на предание злодея в руки закона у меня другие взгляды, чем у отца. В моих глазах это не преступление, а достойный поступок!

Капитан молчал, пронизывая Павла Ледерера пытливым взглядом. Казалось, он видел его насквозь и догадывался о его притворстве.

— Павел Ледерер, — обратился он к нему совершенно другим, искренним тоном. — Не знаю, притворяешься ли ты, да, наверное, напрасно бы я и пытался это прознать. Но скажи откровенно: безразлична ли тебе судьба отца и можешь ли ты допустить, чтобы его приволокли в замок? И будешь ли ты равнодушно смотреть, как его наказывают?

Павел Ледерер продолжал изучать лицо капитана: не притворна ли его доверительность и не стоит ли ему именно сейчас держать ухо востро?

— Вы требуете от меня искренности, господин капитан, — сказал он чуть погодя, — что ж, признаюсь как на духу. В первую же минуту я про себя решил, что освобожу отца из рук гайдуков, даже если бы он считал меня не только предателем, но и самым большим злодеем.

Капитан подал слесарю руку.

— Ты честный человек и не обманул моих ожиданий. Освободи отца, а я помогу тебе. Но я хотел бы попросить тебя об одной любезности.

— Я исполню все, что в моих силах, господин капитан!

— С твоим отцом — девушка, которую ожидает еще худшая судьба. Защити и эту девушку!

— Обещаю!

— Даже тогда, когда скажу тебе ее имя?

— Я спасу ее, как бы ее ни звали!

— Так знай: это сестра разбойника, которого ты предал, Магдула Калинова!

— Магдула Калинова! — У Павла Ледерера вырвался крик радости, словно он набрел на клад. О, если бы он мог сейчас объявиться перед Яном Калиной и сообщить ему, что сестра его жива и он обязательно спасет ее!

Капитана, от которого не ускользнуло, какой радостью засветились глаза Ледерера при звуке девичьего имени, что-то кольнуло в сердце. То был укол ревности.

— Ты ее знаешь? — спросил он взволнованно.

— Нет, не знаю, никогда в жизни не видел ее, но с великой радостью и готовностью помогу ей.

— Хорошо, — уже спокойнее сказал капитан. — Если этой прохиндейке, Эрже Кардош, охота удалась, к вечеру она привезет твоего отца.

И тут же сообщил ему, каким образом можно уберечь старика и девушку.

— Я дам тебе пять пандуров, на которых ты можешь положиться, — они будут молчать как могила. Двое помогут тебе стеречь дорогу из Грушового и Лубины, остальных расставишь на дальних подступах на тот случай, если хитрая Эржа из осторожности повезет свою драгоценную добычу иным путем.

Павел Ледерер был несказанно счастлив. Он увидит отца и спасет Магдулу. И, конечно, он позаботится о ней: отведет в безопасное место и обеспечит всем необходимым.

— Из того сундука вытащи мою форму, — кивнул капитан. — Как стемнеет, один из пандуров возьмет ее с собой, а за Чахтицами, куда он приведет тебе и коня, ты наденешь ее. Я не хочу чтобы кто-нибудь заподозрил, что ты напал на гайдуков и служанок чахтицкой госпожи. Если госпожа призовет меня к ответу за проделки моих пандуров, я уж как-нибудь выкручусь. Нескольких пандуров накажу для видимости, и все дела. А если я впутаю тебя, то ты, возможно, лишишься не только места, но и жизни.

У слесаря росло уважение к пандурскому капитану, он видел, что имеет дело с человеком честным и добросердечным.

— Благодарить меня не за что, — продолжал капитан. — Напротив: премного буду тебе обязан, если передашь Магдуле Калиновой мои слова. Скажи ей, что я сам с радостью освободил бы ее, если б не рана. За меня это сделаешь ты. Передай, что люблю ее и не перестану оберегать.

Как только стало смеркаться, пять пандуров выехали поочередно из замка, один из них — с двумя лошадьми. Вскоре отправился в путь и слесарь. Два пандура, как было условлено, ждали его с конем на опушке леса у дороги, ведшей в Грушовое. Там Павел Ледерер переоделся в форму пандурского капитана.

— Чудеса, да и только, — смеялись пандуры, — поглядите, как ему идет этот мундир!

Прошло несколько часов, прежде чем они услыхали вдали грохот телеги. Они спешились, отвели лошадей в лес и, спрятавшись за деревьями, стали поджидать телегу. Все напряженно всматривались, действительно ли это телега с гайдуками.

Павла Ледерера мучило опасение, смогут ли пандуры, расставленные всего лишь по одному на других дорогах, справиться с двумя гайдуками и с этой чертовой бабищей, но минутой позже он уже облегченно вздохнул. Стало ясно видно, что впереди на телеге сидят два гайдука, а между ними — женщина.

Пандуры, как было условлено, выскочили из укрытия и пронзительно закричали:

— Стойте!

Гайдуки с Эржей в первую минуту подумали было, что дорогу им преградили разбойники, и крепко струхнули. Но тут же успокоились, разглядев в лунном свете пандуров.

— Мы гайдуки чахтицкой госпожи! — крикнул один из сидящих в телеге.

Павел Ледерер, продолжая прятаться за деревом, следил за каждым движением гайдуков и Эржи, готовый прийти в любую минуту на помощь. Сперва он углядел отца, и в сердце разлилось тепло. Потом с Изумлением обнаружил, что за отцовской спиной — две девушки. Одна, понятно, Магдула. А кто же вторая? Но времени на отгадывание загадок уже не было.

— Никакие вы не гайдуки чахтицкой госпожи! — закричал Павел Ледерер измененным голосом. — Вы торгуете женщинами, везете девушек в Новые Замки, там собираетесь продать их туркам, а отца их — по дороге убить. Пандуры, покажите им, чего заслуживают вероломные злодеи, напялившие достойную гайдуцкую форму!

Пандуры, как было условлено, без промедления бросились на гайдуков. Тем и в голову не приходило защищаться. Не приучены они были думать и действовать на свой страх и риск, напротив, всегда нуждались в чьем-то решительном приказе. Но Эржа поняла, что хорошего ждать нечего, если пандуры их одолеют. Вряд ли с ними договоришься, доказывая, что ты действительно слуга чахтицкой госпожи. Ведь достаточно спросить старого лесника и девушек, кто они и куда едут, и сразу выяснилось бы, что волокут их неведомо куда против их воли, и тем самым подозрение пандуров только подтвердилось бы. Поэтому Эржа вырвала у гайдуков кнут и как безумная стала настегивать лошадей. Она была уверена, что им удастся ускакать, потому как пандуры — по всему видать — без коней. Но только она взмахнула кнутом, как один из пандуров уже держал под уздцы лошадей, а другой кинулся к Эрже. Он так хватил ее кулаком по голове, что она мешком свалилась с телеги. И тут же подняла страшный визг. При этом вынужденном падении она вывихнула ногу.

Гайдуки сидели на козлах точно истуканы. Темная фигура под деревом нагоняла на них страх. О сопротивлении они и думать не думали. К чему рисковать своей шкурой? Не станут же они драться с пандурами…

— Ребята, — крикнул Павел Ледерер, — привяжите эту бабу и гайдуков к деревьям!

Пандуры освободили связанных, потом подвели сговорчивых гайдуков к деревьям и принялись привязывать их. Ледерер, выйдя из укрытия, приказал:

— Привяжите их покрепче, особенно эту бабу, что запродала душу дьяволу. А я пока отвезу этих несчастных. Как только управитесь, садитесь на коней, захватите и моего и гоните за нами в Старую Туру!

Он сел на телегу, повернул ее и погнал лошадей. При взгляде на отца сердце у него обливалось кровью. Как он постарел за прошедшие в разлуке годы, как поседел! Какой же удар судьбы постиг его, что он поступил лесником к чахтицкой госпоже здесь, на чужбине? А что же сталось с матерью? И откуда вдруг взялась Барбора?

Он погонял коней, не оглядываясь, хотя его томило желание еще и еще раз вглядеться в доброе лицо отца, — разлука была столь долгой! Да и близость Барборы волновала его. Хотелось разглядеть и сестру Яна Калины, но он упорно пересиливал себя. И все-таки что-то подтачивало первоначальное его твердое решение не открыться им. Мучительно было думать, что отец считал его предателем и проклял. Гордость не позволяла ему доказывать отцу свою невиновность. Но здесь, рядом с ним, упрямство, гордость теряли смысл, горячая любовь была сильнее всего.

Вдруг он остановил лошадей, сошел с телеги, встал в тень, чтобы с телеги нельзя было разглядеть его лицо, и сказал измененным голосом:

— Ян Ледерер, возьми вожжи и поезжай со своими подопечными куда хочешь: Барбору отправь к матери, а ты с Магдулой приглядите где-нибудь безопасное место.

Чтобы жить вам без особых забот, возьми этот кошелек, в нем двести золотых.

Старик и молодые женщины воспринимали сказанное спасителем точно слова сказочного рыцаря. Неужто на свете еще случаются чудеса? Но где и когда слышал старик этот голос? Тем же вопросом задавалась и Барбора. Правда, о Павле они не подумали. Это пандурский капитан одаривает их по-королевски щедро.

Топот коней приближался. Пандуры вот-вот подъедут к телеге.

— Прежде чем расстаться с вами, — продолжал Павел Ледерер, — я должен сообщить тебе, Магдула Калинова, что освободил тебя не я, а пандурский капитан Имрих Кендерешши.

И он передал ей слова влюбленного капитана.

Затем их ждало еще одно потрясение:

— А тебя, Ян Ледерер, и тебя, Барбора Репашова, освободил я!

Он обнажил голову и повернулся к ним. Лунный свет залил его.

— Павел! — воскликнули старик и Барбора.

По возгласу отца Павел понял, что тот напрасно пытался вырвать его из сердца — пусть сын и вправду оказался бы предателем.

Признание капитана в любви несказанно удивило и смутило Магдулу Калинову. Она и понятия не имела, что происходило в лесной сторожке с сердцем капитана. Она попыталась воскресить в памяти его могучую, высокую фигуру, розовое лицо, шаловливо кудрявые светлые волосы и застенчиво улыбающиеся глаза, которые скорее бы подходили не пандурскому капитану, а милому пареньку. Только теперь она осознала: уже там, в сторожке, по его поведению можно было догадаться, что он сочувствует ей и леснику. Но как мог командир пандуров и дворянин влюбиться в преследуемую холопку, сестру разбойника? Она искала слова, которыми могла бы выразить благодарность за то, что он помог освободить ее. Но, прежде чем она нашла их, прежде чем Барбора опомнилась от потрясения, Павел Ледерер вскочил на коня и отдал приказ пандурам возвращаться. Он не хотел, чтобы воины оказались свидетелями трогательных излияний.

— Телегу, однако, не оставляйте себе, — напомнил один из ратников. — То была бы кража. Когда она окажется ненужной, оставьте ее где-нибудь на дороге. Рано или поздно она попадет на свое место.

Павел Ледерер во главе пандуров поскакал назад к Чахтицам, бешено пришпоривая скакуна. Пандуры удивлялись тому, что он так торопит коня, тогда как беглецы, которые и вправду должны были бы лететь вихрем, все еще стоят на дороге и таращат глаза.

— Пан капитан, — проговорил один из пандуров, когда они уже приблизились к Чахтицам, — пора вам сбросить капитанский наряд!

Он остановил коня, соскочил с седла и вложил уздечку в руки пандура:

— Спасибо за помощь. Вы совершили благородный поступок, но смотрите молчите, иначе вам несдобровать. И не забудьте открыть калитку из сада во двор, чтобы я мог незаметно воротиться.

Пандуры отъехали, а Павел Ледерер пустился на поиски своего платья, чтобы переодеться. Он был уже недалеко от того места, где оно было спрятано, но вдруг остановился. На опушке леса от ствола дерева отделился черный силуэт, и кто-то весело произнес:

— Нынче мне и на господина капитана везет!

Павел Ледерер узнал этот голос, но, не успев выразить свою радость по поводу неожиданной встречи, оказался распластанным.

— Прошлой ночью я так и не смог дать тебе понюхать моего кулака, — сказал нападающий, — так отведай его сейчас!

Павел Ледерер с минуту лежал на земле, не в силах подняться, от резкого удара у него потемнело в глазах. Но, отдышавшись, он от души рассмеялся.

— Постыдился бы, Ян! — воскликнул он. — Вместо того чтобы радостно приветствовать товарища, лупишь его по голове!

Ян Калина обнял приятеля, словно хотел убедиться, что под этой формой — действительно он, Павел Ледерер.

— Если так дело пойдет и впредь, — смеялся Павел, — придется искать других товарищей. Враги носят меня на руках, золотом набивают карманы, а товарищи — наоборот! То меня охаживает Андрей Дрозд, то врезал Вавро, а теперь — и ты! Пора кончать это дело, не то покалечите меня — костей не соберу!

— Сам виноват. Не шляйся по ночам, когда приличные люди спят, а уж коли шляешься, будь поразборчивее и одевайся в обычное платье, а не в пандурский мундир.

— Ты еще пожалеешь о сказанном: эта красная форма принадлежит поистине честному человеку.

— Пандур не может быть честным человеком!

— А как ты отнесешься к тому, что твоя сестра спаслась от страшной опасности именно благодаря капитану?

— Ты что-нибудь узнал о Магдуле? — оборвал его Ян Калина и встревоженно потряс за плечо.

— Узнал, — улыбнулся Павел Ледерер, видя, как друг сгорает от нетерпения поскорее все разузнать.

— Говори! Она жива, здорова, свободна?

— Да, Ян, она жива, здорова и свободна, и если я хорошо разглядел, это несравненная красавица.

— Ты видел ее?

— Менее чем полчаса тому стоял рядом с ней, так же как стою теперь рядом с тобой!

Рассказ друга о встрече с сестрой и обо всем том, что этой встрече предшествовало, наполнил сердце Яна Калины истинным счастьем.

— И все же нам необыкновенно везет, — сказал он. — Я спасся в последнюю минуту от смерти, спаслась и матушка, и моя невеста, горстка наших ребят одолела целую гайдуцкую силищу. И на будущее у нас очень даже хорошие виды.

— Кто знает, что принесет нам будущее. Завтра Алжбета Батори отправляется в Прешпорок к палатину, чтобы пожаловаться на чахтичан и получить ратные отряды для их усмирения.

— А я, Павел, скажу тебе, что к палатину поедет не только она, но и наш посланец.

— Невелика надежда! Не думаешь же ты, что палатин послушается слова разбойника, пусть у него даже златые уста?

— Какой разбойник! Это земан, заслуженный перед властью человек, участник боев против турок. Он сражался бок о бок с графом Дёрдем Турзо, их связывает дружба. Наш посланец — Микулаш Лошонский. Жаль, что он сейчас настолько слаб, что нуждается в отдыхе, дабы набраться сил для утомительной дороги в Прешпорок.

Эта поездка кастеляна в Прешпорок была задумана после долгого разговора в башне чахтицкого града, когда Ян Поницен привел из узилища Яна Калину. Кастелян со слезами на глазах обнимал Яна и просил у него прощения за то, что запер его в темнице, позволив по велению долга заглушить голос сердца. Он был полон решимости идти к чахтицкой госпоже и отказаться от должности кастеляна. Они его не отговаривали, ибо были убеждены, что тем самым он сможет послужить добру. Их горячие речи полностью убедили старика: необходимо выступить против Алжбеты Батори. Он сам решил встретиться с палатином и попросил его вмешаться, призвать к порядку графиню и защитить от нее слабых и беспомощных.

— Я не возлагаю на его поездку особых надежд, — сказал Ян Калина. — Но все же верю: будет небесполезно, чтобы о чахтицких делах палатин узнал от доверенного человека. Не сомневаюсь, он станет наблюдать за чахтицкой госпожой. И однажды у него лопнет терпение, а тогда — конец ее жестокостям.

— Ворон ворону глаз не выклюет! — засомневался Павел Ледерер. — Все господа одним миром мазаны!

— Но палатина все знают как справедливого человека! — отстаивал Калина то, во что хотелось верить.

— Господская справедливость! — презрительно махнул рукой Ледерер. — Алжбета Батори может извести хоть половину Чахтиц, и я не думаю, чтоб нашелся на свете господин, который бы ей за это свернул шею.

— Ну, Павел, время настало проститься: я ведь не один, у дороги ждет, спрятавшись за дерево, моя невеста, Мариша Шутовская.

Друзья нашли девушку, она уже тревожилась, не случилась ли беда с ее любимым.

Павел Ледерер посоветовал другу идти с невестой в Старую Туру, узнать там, в каком направлении поехала телега со стариком и двумя женщинами, а потом нанять возчика и догнать их. Ян Калина тоже на это рассчитывал. Он мечтал увидеть сестру. Сам хотел найти убежище и спрятать там от преследователей ее и свою невесту.

Друзья крепко пожали друг другу руки.

— И еще одно: не вздумай пожалеть ту бабу с гайдуками, которых вы найдете привязанными к деревьям, — предупредил друга и его невесту Павел Ледерер.

— Не волнуйся! — улыбнулся Ян Калина. — Эти не тронут моего сердца, даже если бы на них напали волки. А ты, Павел, если сможешь, передай Имриху Кендерешши мои слова. За то, что он защитил Магдулу, какие бы ни были у него побуждения, я обещаю пощадить его жизнь, если нам доведется встретиться в бою. А дело до этого наверняка дойдет.

10. В Прешпорок

Непокорный кастелян
— Утешил ты мою душу, друг мой, — сказал Ян Поницен, прощаясь с кастеляном. — Тяжкий камень свалился с плеч!

Микулаш Лошонский лежал в постели, окруженный горой книг.

— Рано радуешься, — горестно махнул он рукой. — Я стар, душа еле жива в моем обессиленном теле. Кто знает, не настигнет ли меня смерть до того, как я увижу палатина.

— Бог даст, не случится этого!

Микулаш Лошонский уже не считал себя кастеляном чахтицкого града, гордо высившегося над Вишневым, в получасе ходьбы от Чахтиц. Он твердо решил, что, как только наберется немного сил, отправится к госпоже и попросит ее, ввиду преклонного возраста, уволить его со службы.

Но попал он к госпоже раньше, чем предполагал. Еще не рассвело, как стук в дверь прервал его тревожный сон. Стучала Дора, явившаяся с поручением от госпожи.

— Вставайте, господин кастелян! — кричала она. — Вам следует тотчас явиться к госпоже, потому как она едет в Прешпорок и перед дорогой хочет с вами поговорить.

Кастелян встал и пошел открыть Доре.

— Но как же ты, ради всего святого, попала в град?

Она затрясла перед ним ключом.

— Я знала, господин кастелян, что вы будете так крепко спать, что вас из града могли бы отнести хоть на край света. Поэтому ключ от града я взяла внизу, в каморке для ключей. Повезло мне, что ворота были не заперты. А то бы я могла там барабанить хоть до самого вечера.

— И впрямь тебе повезло: если бы я и услыхал, как ты ломишься в ворота, не знаю, хватило ли бы у меня сил пойти открыть тебе. Воротись к госпоже без меня и скажи — Пусть простит меня, что не спешу тотчас к ней. Я слишком слаб.

— Внизу ждет повозка; господин кастелян. Я знала, что дорога в замок изнурила бы вас.

С минуту он колебался, потом решился:

— В таком случае — ладно, Дора, поеду.

Он оделся. Вырядился в парадную форму. Не забыл и о поясе, пистолете и сабле. Но уже эти несколько движений его обессилили. Взяв трость, он зашатался.

Вид кастеляна, вырядившегося, точно он шел на военный парад, сперва рассмешил Дору, но достоинство, которым веяло от его внешности, так на нее подействовало, что она предложила без тени насмешки:

— Берегите силы, господин кастелян. У меня их достаточно, и я с радостью отнесу вас к повозке.

И она протянула к нему могучие руки, намереваясь поднять его, как дитя малое. Она это делала с какой-то особой нежностью, потому что кастелян был единственным человеком, которого прислуга чахтицкой госпожи искренне уважала. Он никогда никому не причинил вреда. Каждый почитал его не только за седины, но и за его познания в астрономии. Посвященный в тайны звездного неба, он пользовался у всех особым почетом.

Готовность служанки раздосадовала старика.

— Я признаю, что ты сильна, но женщина не смеет нести даже мой труп!

Медленными, неуверенными шажками, поминутно опираясь о стену, он сошел вниз, но настолько изнемог от ходьбы, что Дора, несмотря на все его возражения, подняла его как перышко и усадила в повозку.

Кастелян даже радовался, что решился предстать перед чахтицкой госпожой. Вот и случай поблагодарить ее за доверенную должность и попросить отставки.

Когда он доковылял наконец до гостевой залы и уселся в кресло, Алжбета Батори еще скакала где-то на своем Вихре. Но минутой позже конь уже цокал копытами по двору.

Весь дом был на ногах. Завершались последние приготовления к отъезду.

Узнав от Доры, что кастелян уже ожидает ее, графиня направилась в залу. Утренняя езда, возбуждение перед дорогой, воинственный восторг и ожившая вера в победу освежили ее. Кастеляна она приветствовала очень сердечно. Это придало ему мужества.

— Я состарился, высокородная госпожа, одной ногой я уже в могиле Прошу освободить меня от обязанностей Службы.

Слова кастеляна изумили ее.

Как же так? Уже и вы, господин кастелян, собрались покинуть меня? И как раз сейчас, когда все объединились против меня, когда более всего мне нужны надежные люди?

— Именно поэтому я здесь лишний. На мое место нужен молодой человек, который будет не только носить звание, но и выполнять обязанности кастеляна!

Подумав немного, она ответила:

— Я не могу принуждать вас оставаться на службе, не могу не пойти навстречу вашей просьбе. До сих пор между нами не возникало ни малейшего спора, в согласии и дружбе мы и расстанемся. Благодарю вас за службу вашу!

И с загадочной улыбкой подала ему руку. Он отвесил рыцарский поклон, как в давние времена, и поцеловал у нее руку.

— На прощание я хочу попросить вас о небольшой любезности, которой вы весьма обяжете меня.

— Я сделаю все, что в моей власти!

— Я уезжаю в Прешпорок и думаю задержаться там на довольно длительный срок. Чтобы себя обезопасить от мятежников и разбойников и защитить права и законы, я привлеку ратные отряды. В моем тихом доме начнется большое оживление, поэтому мне понадобится больше прислуги. Хочется, чтобы в доме меня окружали порядочные, надежные девушки — вот почему я бы с радостью доверила вам отбор и наем хороших служанок.

Кровь в нем вскипела, но он сдержал себя:

— Такое поручение не по мне!

— Почему? — зловеще нахмурилась она.

— Я дворянин, — ответил он гордо. — Нанимать прислугу для другого человека — унизительно для моего звания!

— И только поэтому вы отказываете мне в услуге?

— Нет, — ответил он, стараясь изо всех сил преодолеть негодование, — это не единственная причина, но и ее вполне достаточно!

— Скажите прямо, что вы имеете в виду?

— Во всем Поважье нет девушки, которая по своей воле пошла бы служить в чахтицкий замок! — ответил он уклончиво, но и этого было довольно для того, чтобы с трудом сдерживаемый гнев графини обнаружил себя.

— Почему? — выкрикнула она.

— Не знаю, — ответил кастелян. — И не моя обязанность разбираться в этом!

Она вскочила, словно собиралась кинуться на старца.

— Оказывается, вы шпионили, совали свой нос в мои дела! — объявила она. — Я терпела, покуда вы, состоя у меня на службе, занимались своими звездами. И вот какова ваша благодарность! Вы отказываете мне в небольшой услуге и всякими окольными словами признаетесь, что занимались не только звездами, но и вполне земными сплетнями! Вы осуждаете меня, как и вся эта чахтицкая свора с проклятым пастором во главе. Прочь с моих глаз!

Поток укоров и оскорблений обрушился на седины старца, и он тщетно пытался вставить слово.

— Фицко! — позвала госпожа. Вид кастеляна все больше распалял ее.

Горбун влетел в гостиную залу, словно выскочил из-под земли.

— Выставь этого господина вон!

Фицко в замешательстве уставился на старца. К кастеляну он питал особое чувство, в свите владелицы замка то был, пожалуй, единственный человек, которого он искренне почитал. Причем с детских лет. Кастелян не раз защищал его, когда его преследовала ватага озорников, проявлявших естественное отвращение к уроду. Не раз он сочувственно брал его, презираемого и осмеянного, за руку, разгонял и стыдил озорников, отводил в замок и дорогой разговаривал с ним так, как никто другой.

При виде убеленной головы и достойной фигуры кастеляна в нем ожили давние воспоминания. Но госпожа прямо-таки исходила злобой, и горбун вынужден был повиноваться. Все перестало существовать для него — он видел перед собой только жертву, на которую должен броситься.

— Я дворянин, высокородная госпожа, — сказал кастелян, гордо выпрямившись, — и не позволю оскорблять мое достоинство! Отмените приказ, который вы отдали слуге. Дворянина может коснуться только дворянин!

По гостиной зале покатились раскаты смеха.

— Дворянин так, дворянин сяк! Фицко, укажи дворянину самую короткую дорогу из замка!

Горбун напружинился для прыжка. Плевать и на раненую руку! Пусть хоть отвалится от боли, приказ госпожи он выполнит с такой тщательностью, что она будет вполне довольна. Он выбросит отсюда кастеляна; да так, что тот никогда уж не встанет на ноги.

Но кастелян словно помолодел — к нему вернулись силы: он вытащил из-за пояса пистолет, левой рукой взмахнул саблей и в воинственном запале возгласил, как в былые времена:

— Что ж, подходи, Фицко, коли жизнь тебе надоела. Сперва накормлю свинцом, потом насквозь проколю тебя, как паршивую собаку!

Госпожа замерла, Фицко окаменел. Он смотрел в лицо двойной смерти. А Микулаш Лошонский уходил, защищая свое отступление пистолетом и шпагой.

— Какой смысл выбрасывать меня из чахтицкого замка, — спросил он, стоя в дверях, — когда я сам с радостью ухожу из него? Невелика честь для меня пребывать в его стенах!

На дворе и на улице вокруг него собирались люди, а он молча шагал, сжимая в руках пистолет и обнаженную шпагу. Но силы, пробужденные волнением, с каждым шагом покидали его. Он засунул пистолет за пояс и, опираясь на саблю, словно на трость, направился в приход. Однако у него не хватило бы сил и на какую-то сотню шагов, если бы Ян Поницен не выбежал навстречу.

Фицко тем временем извергал богохульные проклятия.

— Дни кастеляна сочтены! — кричал он. — Клянусь, ваша графская милость, что отправлю его прямо в ад!

Он хорошо знал, что только таким путем утихомирит разъяренную графиню. Тут же ему пришло в голову направить ее злость на кого-то другого. Сейчас самый удобный случай отомстить капитану! — осенило его. И он немедленно стал рассказывать, что утром были найдены два гайдука и Эржа, привязанные к деревьям в лесу. И сделали это пандуры, чтобы освободить Магдулу Калинову.

— Как они смеют нападать на моих людей? — негодовала она.

— Точно не знаю, — загадочно улыбнулся Фицко, — но можно догадаться. Капитан влюбился, поэтому послал трех своих самых верных пандуров освободить Магдулу.

— Пусть тотчас явится сюда капитан!

Предводитель пандуров вошел с улыбкой на лице, хотя и понимал, что над ним сгустились тучи. Поглядев на хмурое лицо госпожи и на лукаво ухмылявшегося Фицко, он сразу догадался, что его ждет.

— Что происходит, господин капитан? — накинулась на него графиня. — Ваши пандуры нападают на моих гайдуков!

Фицко победно ухмылялся. Капитан стоял перед Алжбетой Батори молча, но улыбка, в высшей степени возмущавшая госпожу, не сходила с его лица.

— Вы забываете о своем происхождении, о достоинстве своего сословия, господин капитан, если удостаиваете любовью холопку. Тем, что вы освободили ее, вы допустили наказуемый проступок!

Капитан молчал, а госпожа уже не владела собой:

— Я буду жаловаться вашим предводителям и позабочусь, чтобы вас не минуло наказание. А пока накажу вас сама!

Она ударила его по одной, затем и по другой щеке. На щеках воина закраснели отпечатки пальцев. Хоть кровь у него и кипела от гнева, он не переставал улыбаться.

— От вас, ваша графская милость, и удар для меня честь, поскольку ваши руки каждым своим прикосновением могут лишь оказать честь мужчине, в котором еще не иссякли рыцарские чувства. Если вы признаете меня виновным, я сам отдамся в руки вышестоящих чинов, и, прежде чем они произнесут надо мной приговор, я сложу оружие и знаки отличия капитана к вашим ногам!

Рыцарские речи капитана подействовали на госпожу самым удивительным образом. У нее прояснилось лицо, зато Фицко заерзал как на иголках.

— Но прежде всего я прошу вас выслушать меня! — продолжал капитан.

— Я слушаю.

— Вашу неприязнь, высокородная госпожа, мог пробудить только Фицко, мучимый слепой ревностью. Я вижу его насквозь и знаю все, что он мог сочинить про меня. Он сказал, что я влюбился в вашу подданную и нынешней ночью с помощью пандуров освободил ее.

Фицко чувствовал себя мышью, с которой играет проказливая кошка.

— В действительности Фицко сам влюблен в Магдулу Калинову, которой исключительно повезло, если ей удался побег, ибо она попала бы не в ваши справедливые руки, а во власть Фицко, жаждущего отомстить, за отвергнутую любовь!

— Врет, он все врет! — завизжал Фицко.

— Мне жаль, если мои пандуры действительно приняли какое-то: участие в этом деле. Уверен, что они могли сделать это только по ошибке, но я все равно найду виновника и самым строгим образом накажу его. Слуга ваш, высокородная госпожа, в вашем присутствии оскорбил меня, поэтому позвольте мне получить удовлетворение сию же минуту, прямо на ваших глазах!

— Да врет он, врет! — кричал Фицко.

— Чтобы отвести и тень подозрения относительно меня, ваша милость, — продолжал капитан, — дозвольте занять ваше внимание личными своими обстоятельствами. Посудите сами: я женат, в Прешове у меня прекрасная жена и четверо замечательных детей. Я был самым счастливым человеком, пока не получил приказа, оторвавшего меня от семейного очага. А теперь единственное мое желание — вернуться к семье. Разве я мог бы предать мою жену и детей и запятнать свою честь и имя связью с холопкой?

— Врет он, врет! — надрывался Фицко.

Капитан чувствовал, что он одержал верх. Он отвернулся от госпожи, которую убедительной речью склонил на свою сторону, холодно посмотрел на горбуна.

— Фицко, твой долг молчать, когда говорит дворянин, и держать язык за зубами, даже в том случае, если он и врет! — И он подошел к нему, сжимая лошадиный кнут в руке. — Я научу тебя манерам, как вести себя в следующий раз с дворянином!

И он стал хлестать его по чему ни попадя. Фицко прыгал как безумный, от кнута на его лице набрякали темные полосы. Кровь кипела в нем от ярости, но он не осмеливался обороняться.

Наконец, нещадно избитый, горбун догадался, что лучше всего поберечь свою шкуру. Он выбрался за дверь. Лицо у него горело, от боли и унижения он скрипел зубами.

Имрих Кендерешши подошел к госпоже:

— Прошу вас простить меня, ваша милость, что я не смог обойти вниманием оскорбление, а главное то, что Фицко по злобе своей пытался лишить меня вашего драгоценного расположения.

— Вы мне нравитесь, капитан, — улыбнулась она.

Он поцеловал ей руку и поклонился так изысканно, словно учился манерам где-нибудь во дворце.

— Вы снова снискали мое расположение!

В эту минуту в коридоре раздался испуганный крик.

Госпожа побледнела, капитан невольно сжал рукоятку пистолета.

— Эржика в опасности! — воскликнула она. И вместе с капитаном бросилась к двери.

Рухнувшие надежды
Эржика Приборская всю ночь не сомкнула глаз. Час за часом прислушивалась она к постукиванию ночного сторожа, чья песня никогда прежде не звучала так грустно. Хотелось плакать. Сон одолел ее, только когда в комнату заглянул рассвет. Окончательно решив, что рано утром она исчезнет из замка, девушка немного успокоилась. Она уйдет незаметно и не покажется в Врбовом. На Беньямина Приборского Эржика была обижена. Но, вспомнив о Марии и Михале Приборских, взгрустнула. Неужели никогда больше она не увидит их?

Солнце прошло лишь малую долю своего дневного пути, когда она открыла окно, с наслаждением вдохнула свежий утренний воздух и оглядела двор.

Он был пуст, лишь время от времени показывался гайдук или кто-то из челяди. Эти не осмелятся остановить ее. Но вдруг по двору замельтешили слуги. И в ворота заглянуло несколько любопытных. Бежать, стало быть, невозможно. Сейчас как раз уходил гордо выпрямившийся кастелян Микулаш Лошонский, и люди таращили на него глаза. Потом она увидела пандурского капитана. Явно там происходит что-то необычное. У Эржики мелькнула новая надежда. Все так заняты, что скорее всего не обратят на нее внимания.

Поколебавшись немного, она выскользнула из комнаты, но, едва сделав шаг-другой по коридору, тут же застыла на месте.

Из гостевой залы доносился крик, частый топот ног, словно там яростно боролись. Когда она снова осмелилась двинуться в путь, из двери выскочил Фицко. Лохмы распущенные, лицо разбитое.

Он летел по коридору, словно слепой, и направлялся прямо к ней. Заметил он девушку только тогда, когда чуть было не наскочил на нее. Раздался торжествующий визг. И ей показалось, что Фицко стал вдруг вырастать до великаньих размеров. Горбун изготовился к прыжку. Запрет госпожи не обладал такой силой, чтобы укротить жажду мщения, которая бешено бурлила в нем.

В первое мгновение Эржика смотрела на него в ужасе — в голове мелькнуло подозрение, не проведал ли он, кто именно прострелил ему руку.

— Помогите! — крикнула она что было сил.

Фицко хищно прыгнул — Эржика успела увернуться.

Горбун в прыжке вырвал раненую руку из перевязи. Затем обе его руки уперлись в пустоту, ноги также. Он упал — по коридору прокатился гул. Эржика опрометью бросилась бежать. Фицко выругался, вскочил на ноги и кинулся за ней.

Из гостевой залы в это мгновение выбежал пандурский капитан. Эржика наскочила на него. Он зашатался, но не упал, даже подхватил ее.

Следом за капитаном в коридоре показалась Алжбета Батори. Фицко мгновенно заметил ее, остановился как вкопанный — словно перед ним выросла непреодолимая стена. На его внезапно побледневшем лице отразился дикий страх, он затрясся всем телом. Алжбета Батори по одному виду Эржики, дрожавшей в объятиях капитана, и Фицко, стоявшего перед ней в немом ужасе, догадалась, что произошло в коридоре.

— Фицко! — крикнула она, приходя в бешенство от гнева и возмущения. — Ты играешь с собственной жизнью. Ты нарушил мой запрет!

Эржика вырвалась из рук капитана и снова бросилась было бежать, но ее пригвоздило к месту жестокое зрелище: Алжбета Батори яростно стегала Фицко хлыстом капитана. Он стоял на коленях, а мелькавший кнут, от которого он не осмеливался обороняться даже руками, настигал его снова и снова. Лицо было все залито кровью. Вид у него был самый униженный.

Устав от ударов, госпожа отбросила кнут и сказала капитану:

— Капитан, выгоните этого негодяя во двор, пусть он там уляжется на «кобылу», а гайдуки отвесят ему сотню палочных ударов.

Капитан пнул Фицко:

— Шагай!

Алжбета Батори подошла к Эржике, которая после всего пережитого разразилась безутешным плачем. Мать обняла ее:.

— Пойдем, Эржика, успокойся! Ничего не случилось и не случится. Горе тому, кто осмелится обидеть тебя!

Фицко понуро шагал впереди капитана по двору.

Слуги сбежались со всех концов замка, повсюду краснели формы пандуров и гайдуков. Когда Фицко лег на «кобылу», словно на плаху, зеваки, сгрудившиеся вокруг, от изумления потеряли дар речи. Не верили собственным глазам: возможно ли такое?

— Привяжите его! — приказал капитан гайдукам.

Гайдуки тайно радовались: дождались наконец, теперь горбун на своей шкуре узнает, каково лежать на этой «кобыле»! Они крепко, как никого до сих пор, привязали его, не обращая внимания на то, что он грозно скалил при этом зубы.

— Сто ударов! — приказал капитан.

У свидетелей во дворе мороз пробежал по коже.

Сто ударов! Никто не ждал такого. Вокруг «кобылы» стояли четверо гайдуков. Каждый из них должен был отвесить Фицко по двадцать пять ударов. Первый трудился изо всех сил. Свист палок в воздухе и глухие звуки ударов были для подданных и гайдуков сладчайшей музыкой, какую они когда-либо слышали.

Графиня прошла с Эржикой в гостевую залу. Она нежно привлекла девушку к себе. Руки ее жгли Эржику, она пыталась отстраниться. Но после каждой такой попытки графиня прижимала ее все крепче и горячее.

— Успокойся, Эржика! — нежно повторяла она.

Но Эржика не успокаивалась. Мать гладила ее по волосам, по лицу, полная нежности, от растерянности, не зная, что предпринять, чтобы улыбка вновь осветила лицо девушки. Единственной причиной ее расстройства и слез она считала горбуна и в ней с новой силой вспыхнула ярость.

Тем временем во дворе горбуна лупцевал уже четвертый гайдук. Фицко лежал на «кобыле» безжизненным пнем, он уже не реагировал на удары. Управившись, четвертый гайдук стал было отвязывать Фицко.

— Еще сто ударов! — крикнула госпожа в окне.

А Фицко уже терял сознание. Гайдуки и челядь, сгрудившиеся вокруг «кобылы» и устрашенные видом его изуродованного лица, обмерли, услышав новый приказ, но жалости в них по-прежнему не было.

Одна Эржика сжалилась над горбуном.

— Это кончится для него смертью! Я не хочу, чтобы кто-то погиб из-за меня! — промолвила она в слезах.

— Оставьте его! — крикнула госпожа.

Фицко замертво упал с «кобылы».

Дора прибежала с кадушкой и облила его водой. Он очнулся, застонал, сел и залитыми кровью глазами обвел двор.

Каждого, кого он касался взглядом, пробирало холодом. Гайдуки и зеваки стали расходиться. Фицко, собравшись с силами, попытался встать на ноги, но он был слишком слаб.

— Я помогу тебе, — сказала Дора, которая была рада любому случаю похвастаться своей силой.

Фицко не сопротивлялся. Дора схватила его одной рукой за кушак и, держа на отлете, чтобы не испачкаться, понесла в чулан.

Эржика понемногу успокаивалась. Она лихорадочно обдумывала способы улизнуть из замка. Мать, стоявшая рядом, молча грустно наблюдала за ней.

— Скажи мне, что тебя огорчает, что тебя мучит? — спросила она мягко и обняла Эржику.

Девушка высвободилась из объятий.

— Почему ты отстраняешься, не позволяешь поцеловать тебя? Почему еще ни разу не назвала меня мамой?

Эржика молчала. Минутой позже она просительно выдохнула:

— Прошу вас, не принуждайте меня говорить о моих чувствах. Разрешите мне уйти!

Алжбету Батори сковал ледяной холод. Сердце, только что наполненное материнской любовью, вспыхнуло негодованием. Оскорбленное самолюбие затмило все.

— Почему ты не решилась открыть матери свое сердце? И куда ты хотела уйти? — спросила она сухо.

— Отпустите меня, прошу вас!

Алжбета Батори разразилась горестным смехом:

— Отпустить тебя к Андрею Дрозду? К этому проклятому разбойнику, чтобы когда-нибудь ты качалась на виселице рядом с ним?

Эржика гневно вскинулась. Смех и резкие слова матери ранили, и, хотя разум повелевал молчать, она не смогла сдержаться.

— Да, — воскликнула она, — хочу найти Андрея Дрозда, потому что на свете нет никого, кто искренне желает мне счастья! Я хочу следовать голосу сердца!

— В таком случае ты останешься здесь! — оборвала ее мать. — Поедешь со мной в Прешпорок. Ты неопытна, не знаешь жизни, и твоим счастьем займусь я.

— Вы, конечно, найдете его в образе старого графа, который одной ногой уже в могиле и надеется вернуть себе еще раз молодость. Но молодая жена не вернет ему молодости, наоборот, она вскоре станет богатой наследницей… Нет, такого богатства мне не надо!

— Молчи! Я сказала, что ты поедешь со мной в Прешпорок. По праву матери я повелеваю тебе слушаться!

— По праву матери? Я не признаю вас своей матерью, так как вы тоже не признавали меня своей дочерью. Да и сейчас делаете это только тайком!

Алжбета Батори окончательно взъярилась. С пылающим лицом встала она перед Эржикой. Казалось, она готова броситься на дочь, но что-то удерживало ее. Она просто стояла перед ней, молча и угрожающе смотря в глаза. Но эта угроза ничуть не устрашила Эржику, напротив, усилила ее решимость. Она развела руками.

— Что ж не бросаетесь на меня? Накажите за непослушание, как это вы делаете со своими служанками…

Графиня растерянно молчала. Итак, свершилось: Эржика заглянула в тайну ее жизни, которую она так тщательно скрывала.

— Я в вашей власти. Пусть же ночью вместе с мертвой портнихой в полной тишине похоронят и меня!

Тут Алжбета Батори овладела собой. Словно бы не слыша слов Эржики, она холодно проговорила:

— В последний раз спрашиваю, Эржика. Хочешь ли ты подчиниться моей воле и послушаться меня, коли я не желаю тебе ничего, кроме добра?

— Нет!

— Тогда я должна действовать против твоей воли, дабы ты не понеслась навстречу собственной гибели. В Прешпорок я повезу тебя, не считаясь с твоим желанием.

— Нет, не повезете! — крикнула Эржика и тут же вспрыгнула на подоконник, соскочила во двор и бросилась к воротам.

Мать подбежала к окну. Из людской как раз выходила Дора.

— Дора, догони ее! — крикнула она.

Дора оглянулась и стрелой помчалась за Эржикой. Та не успела выбежать за ворота, как оказалась в могучем кольце ее рук. Эржика билась, пинала ногами и царапала Дору, но та лишь с улыбкой утихомиривала ее:

— Не дергайся, не то придется тебя усмирить, а не хотелось бы — уж больно ты мала да немощна…

Минутой позже она предстала перед госпожой, гордясь, что так быстро выполнила приказ.

Эржика стояла перед матерью, сомкнув губы. Красноречивы были лишь ее глаза. Горящие укором глаза, от которых кровоточило материнское сердце.

— Дора, отнеси девушку в спальню и запри ее там! — сухо распорядилась графиня.

Дверь за Эржикой закрылась. В темной спальне, пропитанной испарениями пахучих светильников, она ощущала себя как в склепе, заживо погребенной.

Опустившись на высокий пуф и уставясь хмурым взором перед собой, она, казалось, силилась приподнять завесу над таинственным, неисповедимым будущим. Мятежный дух ее пылко искал выхода из трудного положения.

Она все более мирилась с мыслью о поездке в Прешпорок, поскольку была убеждена, что оттуда ей удастся бежать скорее, чем из Чахтиц. Как бы тщательно ни следили за ней, Приборских к ней, по всей вероятности, пустят. Придет, конечно, и Михал, он и передаст Андрею в лес весточку, что она тоскует и просит его освободить ее. Надежда, что он придет, согревала ее измученное сердце.

— Девушку я заперла, — сообщила Дора чахтицкой госпоже.

— Хорошо. Она что, плачет?

— Не плачет, но притихла, чисто мышка.

— Ступай!

Оставшись одна, Алжбета Батори опустилась в кресло и залилась слезами. Угасла последняя надежда.

До самого обеда Эржику держали взаперти. Лишь в полдень служанка сквозь осторожно приоткрытую дверь подала ей обед. Но тот остался нетронутым.

Позднее дверь открыла сама графиня.

— Собирайся в дорогу, Эржика, мы выезжаем! Переночуем в моем пьештянском замке и рано утром поедем дальше. Не советую тебе пытаться бежать. Все бесполезно — только пойдут пустые толки среди слуг.

Эржика без слов последовала за матерью.

Во дворе уже толпилась кучка слуг и подданных, как обычно, когда госпожа готовилась к отъезду.

У ворот ждали пятеро вершников-гайдуков, за ними — блестящая карета госпожи с четвериком нетерпеливо рывших землю копытами коней, затем пять подвод, груженных сундуками с одеждой и дарами для палатина Дёрдя Турзо и прешпорских друзей и родичей. Ряд повозок замыкали еще пятеро вершников. Гайдуки и возницы были крепко вооружены, поскольку сопровождали госпожу не только в качестве богатой, многолюдной свиты, но и ради того, чтобы защитить ее от нападения турок или разбойников.

Возницы сидели на козлах, а рядом высился гайдук. В коляске сразу же позади возницы сидела разряженная Дора, которой госпожа в последнюю минуту велела ехать с ними. Пусть девушки-служанки чувствуют над собой ее сильную руку, дабы дорогой не явилось искушение податься в бега.

Чахтицкая госпожа степенно подошла к карете, крепко держа Эржику за дрожащую руку. Там стояли Илона, Анна, Ката, еще несколько пожилых служанок и две девушки.

— Я уезжаю, — обратилась графиня к ним, — с уверенностью, что могу на вас положиться; думаю, что по возвращении найду все в наилучшем виде. Исполните все мои приказания и обещания, данные мне!

Служанки отвешивали ей поклоны, желали приятного пути и благополучного возвращения.

Пришел проститься и капитан Кендерешши.

— Если бы обязанности не связывали меня с Чахтицами, — заявил он с широкой улыбкой, — я бы с великой радостью проводил вас, служа вам кучером…

Она улыбнулась ему и протянула руку.

Эту сцену наблюдал и Фицко, который приполз от кровати к окну, чтобы посмотреть на отъезд госпожи. При виде капитана, целующего руку графини, он в припадке злости схватил большой нож и всадил его в стул, словно метя им в чье-то сердце.

— Конечно, я хотела бы, чтобы вы были поблизости, — ответила она, — но коли это невозможно, я предоставлю вам иную возможность доказать свою признательность. Отдаю на ваше попечение моего бесценного Вихря!

Она взошла в карету, усадила возле себя Эржику и кивком указала двум девушкам место напротив. Их обязанностью было поминутно выполнять различные мелкие поручения.

Чахтичане выходили на улицу и тихо провожали глазами кортеж. Госпожа сидела, прямо глядя перед собой. Она уже наслаждалась воображаемой картиной, как в скором времени вернется сюда во главе ратников.

Дорога убегала назад. Мать молчала, молчала и дочь. Между их мыслями и чувствами лежала глубокая пропасть, которую словами невозможно было преодолеть.

Подъезжая к Пьештянам, Алжбета Батори засмотрелась на свое лицо в зеркальце, которое держала перед ней девушка. Она улыбалась в нем самой себе и поправляла прическу.

Вдруг снаружи послышались выкрики, суматошные возгласы гайдуков и возниц. Карета остановилась, да так внезапно, что госпожа и Эржика чуть было не упали на колени служанок.

Госпожа выглянула из кареты, чтобы узнать, что же случилось, Эржика сделала то же самое. Госпожа увидела с правой стороны один густой лес, но Эржика слева углядела нечто более важное для себя. Сердце радостно заколотилось в груди, глаза загорелись, она воскликнула, ошеломленная нежданной встречей:

— Андрей Дрозд!

На этот выкрик госпожа кинула взгляд влево и, не увидев ничего, кроме могучего тела, закрывшего весь обзор из окна, быстро наклонилась, прижимая при этом дочку к стенке кареты. Она обомлела: возле кареты действительно стоял Андрей Дрозд, которого она предпочла бы увидеть в дьявольском пекле.

Гайдуки тоже смотрели на него, точно это было привидение. Девушки жадно оглядывали статную фигуру. Вот бы разнес он вдребезги все повозки вместе с чахтицкой госпожой, и гайдуками, и Дорой и увез их с собой в лес, откуда можно помчаться домой, к родичам и любимым, которым и невдомек, на какую службу они попали.

Эржика выскочила из кареты. Дрозда качнуло от неожиданности. Сердце обдало странным жаром. В эту минуту он забыл обо всем — о подводах, о визжавших женщинах, даже о гайдуках. Перед ним было только это хрупкое создание, которое никак, ну никак не выходило из его головы. Необоримая сила подняла его руки, и Эржика, как мотылек на свет, влетела в его объятия.

Казалось ей, что она задохнется от огромной радости и счастья.

Как нежданно пришла свобода и исполнился самый желанный ее сон! Она судорожно прижалась к нему, целуя все горячее и жаднее. А разбойник Андрей Дрозд упивался этим редким мгновением услады и радости жизни. Он обнимал и целовал любимую, словно надеялся в краткий миг исчерпать всю сладость и блаженство любви, словно забыл, что ему, возможно, тут же придется бежать ради того, чтобы среди скал спасти свою жизнь.

— Возьми меня с собой, Андрей! — просила Эржика, осчастливленная возможностью покинуть так и не обретенную мать, всю эту пышность и богатство, которым та хочет окружить ее.

Свидетели этой сцены смотрели на влюбленную пару с явным сочувствием. Дорино сердце и то смягчилось. Она пожирала глазами фигуру Андрея Дрозда. Вот мужчина, с которым она не отважилась бы соперничать в силе. За один поцелуй такого молодца она пожертвовала бы всем, предала бы даже свою госпожу.

В одной Алжбете Батори вид этой пары вызывал неуемную злобу. С превеликой радостью соскребла бы она ногтями эту счастливую улыбку с широкого лица Андрея Дрозда. Она выскочила из кареты. Завидев ее, Андрей Дрозд нахмурился, руки, обнимавшие Эржику, опустились, глаза загорелись гневом и ненавистью.

Эржика тотчас заметила в нем перемену — в одно мгновение ее вырвали из прекрасной сказки и бросили в жестокий, реальный мир. Как только перед ней предстала Алжбета Батори, она неприязненно сверкнула глазами и, прижавшись к недвижно стоявшему Андрею Дрозду, крикнула матери:

— Я прошу вас, продолжайте путь без меня!

— А это мы еще посмотрим! — крикнула Алжбета Батори и, подскочив к Эржике, обхватила ее и силой затащила в карету.

Андрей Дрозд молча и неподвижно наблюдал за происходящим. Дора уже поудобней уместилась на сиденье, а гайдуки потянулись к оружию, готовые выполнить любой приказ графини.

Алжбета Батори смотрела на разбойника, уверенная в своем превосходстве, но вдруг ее обуял страх. От строгой, неподвижной, словно железной фигуры веяло таким бесстрашием, такой дерзостью, что она поневоле вспомнила доказательства его огромной силы. Когда он вдруг поднял руку, она вся затрепетала.

Андрей Дрозд горько усмехнулся — он понял, как она истолковала его движение. Но он поднял руку лишь для того, чтобы подтвердить свои слова:

— Прошу вас, продолжайте путь!..

Твердым, словно из металла, голосом он повторил эти слова Эржике, сидевшей в карете как на иголках. Графиня потерянно уставилась на разбойника, она не совсем поняла смысл его странного поступка. Что за рыцарский жест: отпускает ее, даже не дотрагиваясь до нее, не проявляя никакого интереса ни к ее драгоценностям, ни к деньгам. Она не стала доискиваться разгадки, преодолела и мгновенное искушение натравить на Дрозда гайдуков. Он все равно не уйдет от нее, пусть еще несколько дней погуляет на свободе, а потом ему так или иначе придет конец — с ратниками шутки плохи. Да и вообще, кто знает, нет ли поблизости атамановых сподручных, которые по его знаку могут выскочить из леса, будто ватага чертей.

И она приказала гайдукам, возглавлявшим кортеж:

— Едем!

Пятеро гайдуков двинули коней, возницы закричали «н-но-о!», кнуты захлопали.

Но карета чахтицкой госпожи не трогалась с места, и гайдуки тут же остановились: Алжбета Батори только собралась сесть в карету, как в открытую дверцу выскочила Эржика и бросилась к Андрею Дрозду, обняла его:

— Я иду с тобой!

Нахмурившись, он могучими ладонями оторвал ее от себя.

— Нет! Мое общество для вас не подходит, высокородная барышня! Садитесь в карету к своей попечительнице, которой я только потому позволяю спокойно следовать дальше, что она едет с вами! Так я с вами сквитаюсь: эта плата за услугу, которую вы оказали мне там, под градом, хотя я о ней вас не просил. Прощайте, благородная девушка!

В его глазах Эржика прочла лишь холод и отчуждение. Она испытала вдруг новое чувство, сильное и непреодолимое: его поведение оскорбляло ее, кровь закипала в ней. На глазах у всех она предложила ему себя, а он дерзко отверг ее. Единственным ее желанием было остаться с ним, идти по жизни рядом, хоть на неминуемую гибель, а он безжалостно оттолкнул ее.

— Мы вовсе не сквитались, — крикнула она, и в ней проснулась жажда достойного ответа. — Теперь я у тебя в долгу, разбойник Андрей Дрозд! И скоро мы с тобой рассчитаемся!

Он почувствовал на себе ее жгучий взгляд — а потом и удар ее ладони на левой щеке. Когда хрупкая Эржика подпрыгнула, чтобы коснуться могучего Андрея Дрозда, и молниеносно шлепнула его по щеке, картина — при всей ее загадочной серьезности — была настолько забавна, что Дора расхохоталась, а вместе с ней и весь эскорт графини.

Андрей Дрозд покраснел и весь сжался. Алжбета Батори была убеждена, что он вот-вот бросится на Эржику, поэтому она быстро обхватила ее за талию и втянула в карету. Но Андрей Дрозд продолжал стоять на месте.

Он окинул гневным взглядом весь кортеж, и смех на лицах людей сразу угас. Но Дрозд пальцем не двинул, а позвал свистом подручных. Он повернулся и вмиг исчез в густом лесу.

Кортеж тронулся с места.

Растерянная девушка терпеливо сносила материнские ласки. Ознобом била ее обида. Как она могла загореться любовью к разбойнику и связывать с ним все надежды?

Наконец она разразилась горькими слезами.

— Не плачь, Эржика, этот злодей не достоин слезинки твоей, — успокаивала ее мать.

— Я плачу не из-за него, а оттого, что была такой безумной и ослепленной любовью.

— Слава богу, Эржика, у тебя открылись глаза!

Но из открытых глаз слезы лились потоком, казалось, им никогда не иссякнуть. Душу томила страшная пустота. Девушка всем своим видом источала такое безутешное горе, что обе сидевшие напротив служанки не смогли удержаться от слез — то и дело утирали их уголками передников.

Мать гладила дочку по волосам и целовала ее разгоряченный лоб:

— Не хочешь ехать в Прешпорок? Я принуждать тебя не собираюсь: сию же минуту пошлю гайдука в Врбовое, пусть за тобой приедет Беньямин Приборский.

— Нет, не хочу здесь оставаться, прочь отсюда, прочь!

Алжбета уже не настаивала на поездке девушки в Прешпорок, поскольку была убеждена, что в ее гордом сердце любовь к разбойнику уже не воскреснет. И радовалась тому, что теперь она может внести девушку в иной мир, где та наберется нужного лоска. А об Андрее Дрозде графиня теперь думала даже с какой-то благодарностью. Ведь только его она должна благодарить за то, что Эржика сейчас к ней так доверчиво никнет. А не будь свидетелей, возможно, она зашептала бы уже с детской нежностью: мамочка, мама…

— Ненавижу его, ненавижу! — повторяла Эржика, продолжая лить слезы.

— Правильно, Эржика, я опишу для тебя жениха, которому Андрей Дрозд не посмеет даже туфли поцеловать!

— Я выйду замуж! И как можно скорее!

— Замечательно! А хочешь, так пойдешь к алтарю под колокольный благовест в тот самый час, когда погребальный звон будет провожать Андрея Дрозда в последний путь…

— Да, я пойду под венец именно тогда, когда милого палач повенчает с виселицей, — смеялась Эржика, обливаясь слезами.

Но смех этот был до того странным и душераздирающим, что молодые служанки, принявшие близко к сердцу любовное крушение Эржики, громко разрыдались.

Госпожа велела им пересесть к Доре.

Тучи над Чахтицами
К вечеру небо покрылось тучами.

Зловещие облака затянули и души людей. Казалось, в этот день веселье и смех навсегда ушли из Чахтиц. Каждый думал о том, что госпоже, конечно же, удастся в Прешпорке заполучить ратников — и тогда беда горожанам!

Весь день Микулаш Лошонский оставался наедине со своими мыслями. Тщетно пытался Ян Поницен завязать с ним разговор, чтобы как-то развеять черные его опасения. Старик отказался даже лечь отдохнуть.

— Не время теперь разлеживаться, — ответил он другу, когда тот пытался уложить его в постель. Он сидел в мягком кресле и предавался тяжким переживаниям. Возмущение поведением чахтицкой госпожи все более распаляло его. Время от времени он забывал о своей слабости и ревматизме и пружинистыми шагами ходил по комнате.

Когда вечером Ян Поницен отказался от всяких попыток завести разговор с кастеляном, тот сам позвал его к себе:

— Друг мой, я чувствую: сегодня я стал другим человеком. Когда меня сегодня утром оторвали от моих книг и телескопов и обрушили на мои седины гнусные оскорбления, во мне проснулся старый воин. Он стоит перед тобой, готовый к бою!

Ян Поницен смотрел на него с восторгом.

— Моя телесная оболочка немощна, но в ней горит неукротимый дух, который до сих пор не страшился никакого врага и в любой схватке одерживал победу!

Священник совсем диву дался, когда старик поделился с ним своим планом:

— Я не стану отдыхать под твоей гостеприимной крышей, а наберусь сил в грязях Пьештян, которые, по слухам, чудеса творят. До сих пор мне не приходило в голову омолодить свои старые члены, поскольку я всегда почитал грехом противиться природе и нарушать ее привычный, веками утвержденный ход. Но теперь, перед боем, хотя надежда на облегчение бремени старости и невелика, я прибегну к этому средству.

Ян Поницен не очень ясно представлял, что за толк от этих горячих пьештянских источников. Хотя пастор о том прилюдно не распространялся, он склонялся к мнению народа, считавшего эти купания дьявольской выдумкой. Что хорошего в том, что у источников из земли поднимается таинственный пар и даже Ваг вблизи них не замерзает зимой? Уж не отверсты ли там глубины ада и не манят ли к себе хромых, измученных болями калек, чтобы за сомнительное облегчение завладеть их душами?

Съезжаются туда люди и из дальних земель. Многие действуют скрытно, как бы стыдясь того, что ищут помощи в таинственных родниках. Пятнадцать лет назад, в 1599 году, мир был удивлен тем, сколько там лечилось народу. Турки, которые тогда вторглись в Пьештяны, убили в лечебницах на левом берегу Вага тридцать больных и примерно столько же взяли в плен.

— Когда ты хочешь отправиться в Пьештяны? — спросил священник.

— Завтра же утром. В седле, к сожалению, я долго не продержусь, поэтому хочу просить у тебя пролетку. Надеюсь, из Пьештян я уже смогу поехать верхом.

Едва Ян Поницен сел в соседней комнате за стол, как до его слуха со двора донесся раздраженный голос жены:

— Я дала вам кусок хлеба, чего же вам еще надобно?

— Хочу поговорить с его преподобием!

— Его преподобия нет дома!

— Так с вашего разрешения я подожду его.

Пасторша собралась было выгнать настырного попрошайку, но тут в кухню вошел Ян Поницен. Он увидел сгорбленного нищего, опиравшегося на костыли, голова у него свисала на грудь, будто шея была сломана.

— Что вам угодно? — строго спросил священник.

Нищий, не поднимая головы, пожелал доброго вечера, отбросил костыли в угол, выпрямился и сорвал шляпу, закрывавшую лицо.

— Ян! — воскликнул священник и подскочил к столь внезапно изменившемуся гостю, чтобы обнять его.

— Я вижу, что стоит мне пожелать — и меня не узнают даже лучшие друзья. Я ведь в замке тоже был. Вот взгляните, у меня есть динарий, который мне дал Павел Ледерер. У него доброе сердце, он очень щедр. Но у него плохое зрение, чему, собственно, я могу только радоваться, иначе я мог бы запросто погореть. Не знаю, сумел бы он скрыть изумление, если бы узнал меня.

— А почему ты так легкомысленно подвергаешь себя опасности? — озабоченно попенял ему священник. — Ты едва избежал верной смерти и уже снова рискуешь жизнью!

— Святой отец, я так счастлив, что не могу не поделиться с близкими людьми. А о моих друзьях ни слуху ни духу — вот я и пришел к вам!

И он стал рассказывать, как встретился с пропавшей сестрой, которая сейчас вместе с его невестой, с Барборой Репашовой и со старым отцом Павла Ледерера находится у тетки в Старой Туре. Там он на недолгий срок нашел для них весьма удобное убежище. Он отыщет друзей, приведет мать с гор, а потом найдет для своих любимых новый, безопасный дом.

— Все это замечательно, сын мой, — похвалил его священник. — Но на что они будут жить?

Калина рассмеялся.

— У кого в семье разбойник, тот с голоду не помрет!

Яну Поницену было не до смеху, Калина, сам того не желая, напомнил ему о странной его роли: он, пастор, — союзник разбойника. Хотя и стал им поневоле. У него чистая совесть. Но никого другого своей связью с разбойником он не должен подвергать опасности.

— Сын мой, я знаю, что твоя радость и желание поделиться с кем-нибудь не единственный повод твоего прихода. Поскорее завершай что задумал. В Чахтицах ты словно в осином гнезде: и оглянуться не успеешь, как с какой-нибудь стороны в тебя вопьется смертоносное жало. И для тебя, и для нашего дела будет лучше, если нас не застигнут вместе.

— Вы правы, святой отец. Я пришел еще и ради того, чтобы узнать, когда отправляется кастелян в Прешпорок. Я хотел бы незаметно сопровождать его, чтобы загонщики Алжбеты Батори ему не навредили.

— Это хорошо, сын мой. В твоей помощи он нуждается главным образом сейчас!

Глаза Яна озарились радостью, когда священник рассказал ему, как геройски вел себя Микулаш Лошонский утром в замке и как неузнаваемо изменился.

— Я жизнь за него готов отдать! — вырвалось у Калины.

Пасторша, с интересом слушавшая их разговор, вдруг слабо вскрикнула и приложила палец к губам:

— Кто-то ходит под окнами кухни! — испуганно прошептала она.

Ян Калина надел шляпу, поднял брошенные костыли, зажал их под мышками, ссутулился и снова стал похож на того нищего, который явился в дом.

В окне показалось озорное, улыбчивое лицо человека, которого так испугалась пасторша. Священник и разбойник облегченно рассмеялись. Ян Поницен побежал к двери и, открыв ее, тепло встретил Павла Ледерера, человека, которого еще перед восходом солнца презирал как предателя.

Гость был оживлен и радостен. Весь день мысли его устремлялись к спасенному отцу. Он мечтал про себя, какой поставит новый домик, и пытался представить, где он будет стоять, на склоне ли чудесного холма или на равнине, открытой как дружеское сердце, и эти мечтания приятно возбуждали его фантазию. Он почитал бы себя самым счастливым человеком, будь жива его мать. Но что-то подсказывало ему, что ее уже нет в живых. Правда, накатывала печаль и когда он вспоминал о Барборе Репашовой. Как он ни старался изгнать ее из души и мыслей, она упорно оживала в них снова и снова…

— Выбрось этот нищенский наряд! — крикнул он Яну Калине. — Все равно из него вылезают отнюдь не нищенские рожки! Тебе повезло, друг, что в замке тебя видели одни бабки. Горбун узнал бы тебя с первого взгляда, как и я.

— Ты узнал меня?

— А то нет! Ты же не умеешь ходить на костылях, старина: шагал на своих двоих, а костыли только таскал за собой.

— Скажи, Павел, что нового в замке?

— Мне бы сперва спросить тебя, что нового здесь, и приходе, поскольку именно с этой целью меня сюда послали Илона с Анной, мои «подружки», черти бы их взяли. Они хотят, чтобы я узнал все и как можно быстрее. А сами с нетерпением ждут моего возвращения. Собственно, это я все так подстроил: не плохо бы, дескать, поглядеть на этого попика, какие такие у него дела? А они на это: сам и ступай, тебя там еще не знают, наймись на какую работу и хорошенько все разузнай. А то на нас там спустят собаку.

— Вот уж и впрямь спустила бы! — заметила пасторша.

— Что ж, я дал уговорить себя и вот явился шпионить. Прежде всего, однако, считаю своим долгом, святой отец, упредить вас насчет дворовых служанок. Дора еще до того, как узнала, что поедет с госпожой в Прешпорок, заглянула как-то ко мне в кузню и, хлопнув по спине так, что она у меня еще и сейчас саднит, сказала: «Ты мне правишься, слесарь. И коли хочешь, чтобы я когда-нибудь оказала тебе услугу, помоги и ты мне». — «А что я должен делать?»— спрашиваю. «Хорошенько следи за пастором, узнай, что затевает, и прощупай его прислугу, не пожелает ли кто за вознаграждение оказать госпоже небольшую любезность. Какую любезность, это пока тайна. Сделай только, что я от тебя требую!» Потом и Анна и Илона захотели того же. Кажется мне, эти бабищи задумали неладное.

Пасторша, всплеснув руками, запричитала.

Павел Ледерер стал рассказывать, какое настроение царит в замке. Прислуга и подданные задышали свободней, шутят, всюду раздается смех. Один Фицко лежит, покинутый, в своей каморке. Никого к себе не допускает, только Майорову из Миявы, что варит ему целебные травы, смазывает его мазями, шепчет над ним таинственные заклинания. С того часа, как его распластали на «кобыле», он никому не показывается на глаза, никто не видал его ухмыляющейся рожи, не слыхал его хохота. Майорова — самая подходящая для него подружка. Тоже всегда хмурая и мрачная. Уже сейчас трясется от страху, что с ней сделает госпожа, когда вернется из Прешпорка. Она уверяла ее, что тамошний чудо-лекарь исцелит ее рану так, что и следа от нее не останется, хотя она-то хорошо знает, что нет на свете врачевателя, который бы такую рану смог исцелить без следа.

На дворе уже смеркалось, тучи густели и по временам погромыхивало.

— А бабищи в замке веселее всех, — закончил свой рассказ Павел Ледерер. — Друг перед другом выставляются, сколько кто наймет девушек и кто из них больше заработает…

Ян Поницен напомнил гостям, что пора расходиться. Осторожность, мол, никогда не может повредить.

— Преподобный отец, — сказал Ян Калина на прощание, — за весь день я не встретил ни дворянина, ни гайдука или вершника-пандура, поэтому придется мне, к сожалению, воспользоваться собственным конем.

Они условились, что пастор пошлет батрака на лошади за Вишневое, где его будет ждать Калина, переодетый нищим. Батрак отправится верхом, словно везет кому-то известие.

— Нет надобности посвящать его в суть дела, — заметил Павел Ледерер. — Пусть думает, что он и вправду едет с письмом, которое должен вручить другому гонцу, ожидающему, скажем, на дороге у Валкова леса. А ты, Ян, просто заберешь у него коня!

Все рассмеялись. Ян Калина снова взялся за свои костыли и шляпу.

— Время от времени я буду навещать вас, святой отец, в обличии калики перехожего и проситься на ночлег. Здесь, Павел, мы с тобой и сможем встречаться.

— А не знаешь ли ты случайно, где искать Андрея Дрозда и его молодцов? — спросил Павел Ледерер с лукавой улыбкой.

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме них самих, об этом знал.

— Знают и другие! Например, Эржа Кардош. Она выслеживала моего отца и твою сестру, а мимоходом вынюхала, куда подевалась дружина. В замке она поведала, что разбойники, сбросив с телеги под Скальским Верхом Фицко и пандурского капитана, далеко не отъехали, не направились в сторону Нового Места, а свернули вправо. Это определенно так, потому как утром у Граховиште люди нашли две ограбленные ночью телеги. Пустые, хоть шаром покати. Одной из лошадей не было. В замке потому убеждены, что молодцы укрылись в своем убежище на Большом Плешивце. У них там, говорят, пещера, которую выискал Андрей Дрозд. Гайдуки долго пытались ее найти, но тщетно, никто на свете, кроме разбойников, ее не найдет. В замке ломают голову над тем, почему они и лошадей взяли. Капитан Имрих Кендерешши завтра на рассвете отправляется с двадцатью пандурами на Большой Плешивец. Горе разбойникам, если они найдут их. Пандуры получат приказ стрелять на месте в каждого, одного Варво оставят в живых.

— Напрасно они стараются, — проговорил Калина.

Он ушел, опираясь на костыли, следом за ним двинулся в путь Павел Ледерер. Священник запечатал лист чистой бумаги и направился в людскую приказать батраку отвезти письмо за Вишневое к Валкову лесу, где его уже ждут.

— Возьми коня, — сказал он ему, — которого недавно оставил здесь тот чужестранец. А то как бы ноги у него не задеревенели от вечного стояния в стойле.

Батрак тут же собрался, а священник горестно про себя усмехнулся: чего только не заставит делать жизнь! Он всегда был честным, прямым, открытым человеком, а сейчас вот унижается до мелкой лжи даже перед собственным батраком…

11. Встреча соперников

В пьянящем блеске золота
Фицко чудодейственно быстро поправлялся. Майорова подтвердила свое искусство. На второй день горбун уже не чувствовал особой боли. На улицу он, правда, пока не выходил — опасался, что злорадно следящим за ним взорам шаг его покажется недостаточно крепким, лицо — слишком бледным, и начнут за его спиной насмешливо перешептываться: до чего же, мол, распухла у него задница… это грозит каждому, кто схлопотал на «кобыле» по меньшей мере двадцать пять ударов. А он-то получил их куда больше!

Вечером того же дня, когда на дворе не было уже ни души, Фицко выбрался тайком из дому с заступом в руке и направился в сад. Он раскопал при лунном свете землю под старой липой и вскоре зашагал обратно с железным сундучком под мышкой. Бережно примостив его в своей каморке на стуле, горбун запер дверь, а окно завесил кабаней[44]. Затем с просветленным лицом открыл железный сундучок. Матовым, но пьянящим блеском засверкали в нем золотые монеты.

Одни дукаты!

Ни одного динария среди них — только дукаты да дукаты!

Он запустил руку в сундук и с наслаждением стал ворошить кучу денег. Потом набрал горсть и подсчитал. С веселым лицом начал строить башенки. Пятьдесят дукатов — одна башенка. И такие золотые башенки он выстраивал все ловчее и ловчее, словно в лихорадке. Когда сундук был опорожнен, взор его в восторге заскользил по лавке и по полу, на которых густо одна возле другой высились стройные и сверкающие башенки по пятьдесят дукатов каждая.

Он зажег еще одну свечку, потом еще одну. Пусть блестит золото, пусть сверкает, точно солнце!

Он осторожно, легонько сел на край топчана, словно опасался, что при резком движении сверкающие башенки рухнут, как воздушные замки во сне, сосчитал их. Девяносто. Девяностократ по пятьдесят дукатов!

При виде этой груды золота у него закружилась голова. Ему хотелось верещать от счастья, созвать весь мир, пусть заглянут в его грязное логово и увидят, какое он скопил богатство, и все благодаря своей ловкости и хитрости.

Долго наслаждался он сверкающими плодами многолетнего труда. В его воображении все это превращалось в дома, лошадей, коров, овец, и он был счастлив, представляя себе эти стада коней и коров взамен накопленного золота.

С необычайной силой вспыхнуло в нем искушение уложить все в сундучок, исчезнуть с ним в неведомом мире и начать совсем иную, незнакомую, прекрасную жизнь.

Нет, еще бы один такой сундучок, и уж тогда прощайте, Чахтицы! Этим решением он пересилил искушение, перед ним зажглась новая надежда. Магдула Калинова сейчас презирает его, но то ли она запоет — причем довольно скоро, под Новый год, — когда у него будет в два раза больше золота? Тогда он откроется ей и скажет: «Видишь все это? Стань моей женой, и один из сундучков — твой!»

На миг он уверился, что, одурманенная золотом, она кинется в его объятия и пойдет за ним хоть на край света. И тут же в памяти возник образ капитана Имриха Кендерешши. И он, вскипев от злости, задался вопросом: а не предпочтет ли она его сундукам с золотом улыбку этого капитана или какого-нибудь другого хлыща? Пусть только попробует — тогда несдобровать ей! А пока не настала решающая минута, она может спокойно спать, он будет охранять ее, простит все прежние оскорбления. А как же быть с Алжбетой Батори? Ничего, случится надобность, он сто раз обведет ее вокруг пальца, сто раз успеет освободить Магдулу Калинову.

Горбун снова сложил золото в сундучок, взял фонарь и понес свой клад в подвал, в безопасное место.

Он закопал его под огромной винной бочкой, через которую проходил тайный коридор. О тайнике в саду ему часто снились тревожные сны. Он просыпался ночью и спешил в сад — убедиться, что никто не докопался до его сокровища под старой липой.

Двое под землей
На другой день рано утром Фицко покинул свою каморку, и сразу в замке стали снова слышны его крики и хохот. Он вел себя так, будто ничего не случилось, гонял гайдуков и подданных, раздавал приказы и осыпал всех угрозами.

Неожиданно на дворе он столкнулся лицом к лицу с капитаном Кендерешши и до того раскипятился, что едва не бросился на него.

Капитан насмешливо осведомился:

— Ну что, Фицко, ты уже снова на ногах?

Горбун кипел злостью и жаждой мщения, но все же ответил вымученной улыбкой. Он понимал, что капитан относится к нему свысока, что для него он не более чем ничтожная букашка.

— Слава Богу, выкарабкался! — притворно захохотал горбун. — Что ж, этот урок я заслужил. Поделом мне! Надо было знать, что негоже с вами связываться, господин капитан.

Тот рассмеялся:

— Наконец ты, кажется, взялся за ум. Лучше поздно, чем никогда!

— Чтобы доказать, что я уже забыл эту историю, я бы предложил вам даже дружбу, если бы вы по званию не были настолько выше меня.

— Да я бы не добивался этой дружбы, будь даже ты гораздо выше меня по званию!

Это неприкрытое презрение больно кольнуло горбуна, но он ничем себя не выдал, в нем уже созрел замысел, который не хотелось сорвать ни малейшей оплошностью.

— Я рад, господин капитан, что встретил вас: приказ, полученный от госпожи, мне следует выполнить тотчас, как только я встану на ноги.

Капитан слушал с интересом.

— Мне надлежит открыть вам некоторые тайны графини, которые она считает нужным вам доверить, — продолжал загадочным шепотом Фицко, хотя поблизости не было ни одной живой души.

— Тайны графини Алжбеты Батори? — удивился капитан.

— Разумеется, только некоторые, господин капитан, поскольку все тайны она доверяет очень немногим, — гордо ответил горбун. — Вот я, например, один из таких…

При всем своем любопытстве капитан возразил:

— Если госпожа считает нужным посвятить меня в свои тайны, так пусть сделает это сама!

— Мне приходится беречь свою шкуру, причем теперь больше, чем прежде, — засмеялся горбун. — Поверьте, господин капитан, не хотел бы я повторить ваши слова в присутствии хозяйки замка!

— А ты сумей и сберечь свою шкуру, и повторить мои слова, — отбрил капитан горбуна и повернулся, чтобы уйти.

— Зря упрямитесь! — Фицко был уверен, что завлечет капитана туда, куда ему нужно, если и не сейчас, так позже — непременно. — Не хотите же вы, чтобы чахтицкая госпожа сама водила вас по подземным коридорам и показывала вам тамошние помещения?

— Ты хочешь посвятить меня в тайны подземелья? — заколебался капитан.

— Только это, и ничего другого, — ответил коротко горбун, и глаза его засверкали. Он почувствовал, что капитан поддается соблазну.

Капитана действительно давно томило любопытство. От пандуров он наслышался невероятных историй о подземных коридорах, они дразнили его фантазию. И он уже не раз ждал случая, чтобы проникнуть хотя бы в подвал, который, как говорили, сам по себе впечатляет своей необъятностью и огромными, покрытыми искусной резьбой бочками, какие редко можно увидеть.

— И когда же ты намереваешься меня туда повести?

— Как только вы соизволите.

— Что ж, тогда веди.

— Только погодите чуть-чуть, господин капитан, я пойду за ключами и фонарем.

И он помчался в свою каморку, готовый прыгать от радости, что капитан так легко попал в ловушку. Конец тебе, капитан, конец! Только влезь в подземелье — никогда уже не увидишь Божьего солнышка.

Таков был замысел Фицко. Устранить капитана. Чем быстрее, тем лучше. Возвращаясь с ключами и фонарем, он обвел взглядом весь двор и все окна, чтобы удостовериться, что никто не видит, как он с капитаном исчезает в дверях подвала.

Любопытство капитана росло. Он ломал голову, стараясь понять, что же задумала Алжбета Батори, почему решила посвятить его в свои тайны. И вдруг, стоя в задумчивом ожидании, он услышал голос, звучавший на удивление глухо, словно доносился из подземелья:

— Капитан, будьте начеку!

Горбун приближался. Таинственное предостережение потрясло капитана, он неприметно огляделся. Перед собой он увидел лишь дверь каморки слесаря.

— Не выдавайте ничем, что слышите меня, — продолжал голос, и капитан почувствовал, что сквозь замочную скважину на него уставились чьи-то глаза. Предостерегающий голос исходил оттуда. — Не ходите в подземелье, но если вы все-таки пойдете, следуйте все время за Фицко, потому что…

Голос умолк. Горбун, которого, конечно, видел и тот, кто предостерегал капитана, был уже в нескольких шагах.

Кто же следил за капитаном и упреждал об опасности? Неужто Павел Ледерер?

Капитан недвижно стоял, мучимый тревогой и неуверенностью. Мысль лихорадочно взвешивала все происходящее.

Теперь было ясно, что Фицко ведет его в подземелье отнюдь не по велению своей госпожи. Капитан упрекнул себя в легкомыслии: он чуть было не попал в западню.

— Можно идти! Я готов! — вывел его из задумчивости голос горбуна.

Капитан испытующе всмотрелся в лицо Фицко, словно хотел прочесть на нем ответ на мучившие его вопросы. Но выражение этого лица было совершенно непроницаемо. Лишь в глазах таилось нечто такое, что вынудило капитана взяться за рукоять сабли. То был взгляд кровожадного хищника, подстерегающего удобную минуту, чтобы броситься на жертву.

— Что ж, пошли! — воскликнул капитан и твердо зашагал рядом с Фицко.

Искушение отбрить его, просто сказать, что он не желает идти в подземелье, было достаточно велико. Но ОН понимал, что тем самым достигнет лишь минутной победы, и ничего больше. Он чувствовал, что горбун что-то замыслил. И конечно, он не откажется от своего замысла и попытается снова его осуществить, как только представится возможность. Пусть же произойдет сейчас то, чему суждено произойти, — пусть Фицко еще раз убедится, что выбрал себе противника не по росту.

Горбун уже стоял на лестнице с зажженным факелом.

— Горе тебе, — крикнул капитан, — если ты не выполняешь приказ госпожи, а затеял какую-то подлость!

Он обнажил саблю, она зловеще заблестела в свете факела.

Фицко подумал было, что капитан раскусил его замысел и потому угрожает ему.

— Подлость? — засмеялся он. — Скорее всего, мне надо бояться идти с вами, господин капитан! У меня ни сабли, ни пистолета, одни голые, ослабевшие руки. Вы засомневались, опасаясь какой-то моей подлости? Что ж, вы не слуга, вам не обязательно исполнять повеления госпожи графини. Можете вернуться, я даже извинюсь за вас перед госпожой. Скажу, что тяжелый, затхлый воздух вредит вашим легким и что ради семейства, которое никак не дождется вас в Прешове, вам следует беречь здоровье!

Насмешки эти окончательно допекли капитана. Но он преодолел соблазн пнуть обидчика, чтобы он скатился со всех ступеней, крепко сжал рукоять сабли и воскликнул:

— Хватит болтать! Шагай вперед!

Горбун возликовал. Капитан все же решился идти. С каким наслаждением Фицко сообщил бы ему: «Вниз-то спустимся вдвоем, но наверх поднимется лишь один из нас». Вместо этого он усмехнулся:

— Больно уж вы нетерпеливы!

Фицко двинулся в путь, капитан — за ним.

Посреди множества бочек, в тяжелой винной духоте, горбун поднял кувшин, налил в него вина и выпил. Потом протянул кувшин капитану.

— Вот подкрепитесь перед долгой дорогой…

— Подкреплюсь, только не из твоего кувшина.

— А все же лучше бы вы мой взяли, за него я ручаюсь, что не отравлен. Госпожа умеет замечательно хранить свои вина. Пока народ не узнал, как поплатился тот выпивоха, которого прямо из подвала отвезли на погост, многие мечтали отведать ее замечательных старых вин. Значит, не хотите пить из моего кувшина? Противно вам? Но могу вас уверить, что из него пила особа и поблагороднее вас, господин капитан! Сама Алжбета Батори, когда ее освободили из когтей смерти.

— Молчи, если тебе дорога жизнь! — осадил капитан горбуна.

Затем он взял один из кувшинов, посмотрел, чистое ли у него дно, налил вина, ополоснул хорошенько кувшин и только потом из него напился.

— Ох и осмотрительны же вы, господин капитан! Но я бы указал вам вино и получше.

Началось долгое путешествие через множество коридоров и помещений. Фицко без устали болтал, перемешивая объяснения с жуткими историями, которые якобы произошли с ним на том или ином месте. Капитан даже не заметил, как за бесконечными поворотами то вправо, то влево он сбился с пути, потерял ориентировку.

Он был полностью во власти Фицко. Без него из этого лабиринта ему не выбраться.

Перед одной из дверей горбун остановился.

— А теперь, господин капитан, вы увидите одну из самых больших достопримечательностей замка. Здесь я и сообщу вам, чего она от вас ожидает.

Он открыл дверь и вошел.

Капитан осторожно последовал за ним, но уже на пороге застыл в изумлении.

Перед ним стояла обнаженная женщина. В первую минуту он и не понял ее предназначения. Сообразил он, лишь когда из открытой груди выскочили ножи. Капитан отпрянул. Ему казалось, что ножи вытягиваются все больше, готовые проткнуть его.

— Железная дева! — воскликнул он в ужасе.

А горбун смеялся. Ужас капитана безмерно радовал его. Он завел его сюда лишь для того, чтобы насладиться его ужасом в этом чудовищном помещении, чтобы поиграть с ним, как кошка с мышкой, и потом вонзить в него когти.

— Вы угадали, господин капитан, это железная дева. Роскошная куколка! Так жарко обнимает, что человек обо всем забывает!

И он приблизился к капитану.

— И знайте, когда-нибудь она вот так обнимет и Магдулу.

— Никогда! — воскликнул капитан. — Я спасу ее!

— Ее никто не может спасти. Только она сама может избежать этого, если выйдет за меня замуж.

— Подлец! — крикнул капитан.

— Подлец, говорите… — засипел Фицко с нескрываемой ненавистью. — Конечно, с моей стороны подло влюбиться в девушку, которая пришлась по вкусу некоему расфуфыренному щеголю. Подло, что я не позволю ей безнаказанно топтать меня и мое сердце, что кровью отомщу за оскорбление. Подло, что я дышу и двигаюсь. А вот со стороны капитана все благородно, даже вранье. Я-то хорошо знаю, что вы не женаты, что у вас нет детей, а если и есть, то разве приблудные, которых вы и сами не признаете, я бы мог легко открыть ваше вранье и доказал бы графине, как вы ее дурите, будь в этом необходимость. Но такой надобности уже не будет, господин щеголь!

— Заткнись, Фицко, не то я опять научу тебя приличию!

— Ха-ха! Нет уж, теперь пусть дворянин помалкивает, а Фицко будет говорить.

Капитан весь кипел от негодования. Он обнажил саблю:

— Ни слова больше, не то продырявлю твою шкуру.

Но горбун ничуть не испугался.

— Спрячь сабельку, надутый пандур! Ну всади ее в чресла мои или сюда, в грудь. Но тут же проткни и себя, потому как без меня отсюда тебе не выбраться!

Капитан понял: он всецело во власти Фицко. Без него ему не выбраться из переплетения подземных коридоров. А если и удалось бы отыскать какой-нибудь выход, то как справиться с хитрыми замками? Фицко с заметным наслаждением следил за его замешательством, хотя при этом упрекал себя в том, что поторопился, рано, пожалуй, раскрыл свой умысел и разбудил в капитане настороженность. Поэтому он решил превозмочь ненависть и разыграть новую комедию. Ведь когда птичку ловят, вспомнил он, ей напевают красивую песенку.

— Простите, господин капитан, — отозвался он покаянно и кротко, — что я поддался ревности. Не ставьте мне это в упрек. Мы не равные соперники. Я не сомневаюсь в вашей победе. Не удивляйтесь, что явное поражение вызвало во мне такой взрыв. Сожалею об этом и уверяю вас, что это в последний раз!

— Хватит, пошли дальше! — холодно сказал капитан. Было ясно, что сладкие речи горбуна — сплошное притворство.

Фицко показал Имриху Кендерешши кровавую купель и украдкой, наслаждаясь, наблюдал, как от ужаса, изумления и воображаемых кровавых картин капитан вспыхивает всеми цветами радуги.

— Мы почти что все осмотрели, — проговорил Фицко, когда они снова остановились. — Я должен сообщить вам еще об одном желании госпожи графини.

— Меня оно не интересует, мы можем идти!

— Я понимаю ваше настроение, господин капитан, но мой долг — исполнить приказ. Поэтому, хотя знаю, что это излишне, ибо вы не в состоянии так унизить себя, сообщаю вам, что госпожа требует от вас, чтобы вы нанимали для нее девушек. Молодых и красивых, и чем больше, тем лучше!

Имрих Кендерешши сжал кулаки — горбун, продолжая начатую игру, был несказанно этим обрадован.

— Графиня мне сказала, — продолжал он, — что господин капитан пригожий молодец, девушки попадутся на удочку, точно рыбки. Естественно, она не имела в виду, чтобы вы это делали даром: за каждую девушку, которую вы бы наняли — скажу откровенно — на службу к этой куколке из железа, она заплатила бы вам двадцать золотых.

— Ни слова, больше, Фицко! Выйдем наверх!

— Прошу вас, идите вперед, господин капитан!

— Нет, я пойду только вслед за тобой…

Кто не увидит больше света Божьего?

Фицко поразила решимость, с которой капитан отказался идти впереди него. Он засомневался, удастся ли ему сбросить его с помощью откидного моста в пропасть, откуда до сих пор еще никто не возвращался. А капитан помнил предостережение незнакомого доброжелателя во дворе и следил за каждым движением горбуна.

Коридор, по которому они шли, стал постепенно суживаться.

Горбун остановился и хитро заметил:

— Коридор с каждым метром становится все уже и ниже — теперь тому, кто шире в плечах и выше, надо продвигаться боком и пригнувшись. Если я буду нести впереди вас факел, господин капитан, вам не разглядеть дороги. Земля в колдобинах, из нее торчат камни. Не хотелось бы, чтобы вы расшибли себе нос либо вывихнули ногу. Как бы не пришлось мне тащить вас на своем несчастном горбу. Извольте пройти вперед!

Капитан, хоть и посчитал сперва доводы Фицко убедительными, не забывал о предостережении.

— Нет, Фицко. Я уж слишком привык смотреть на твой горб, и ради того, чтобы он был все время перед глазами, я с радостью предпочту расшибить себе нос или сломать ногу.

Горбун чуть не задохнулся от ярости.

Свой план — опустить в узком коридоре под капитаном откидной мост и сбросить его в бездонную пропасть, казался ему уже неосуществимым. Он молча продолжал свой путь, отчаянно ища выхода. Даже с риском для жизни он не должен допустить, чтобы капитан вернулся наверх. Он обязан отомстить за оскорбление, обязан устранить соперника, добивающегося любви Магдулы и расположения госпожи.

Они проходили мимо страшнейших узилищ, где царила вечная тьма, носились голодные крысы. Кто попадал сюда, тот был заживо похоронен.

Горбун остановился у железных решетчатых дверей и оглянулся на капитана.

— Простите, господин капитан, — прочувственно про говорил он, — в этой темнице томилась Магдула Калинова В углу я вижу ее розовый платок. Пойду возьму его на память — уж коли ничего другого мне не посчастливится получить от нее.

Он открыл тяжелую дверь, делая вид, что намеревается войти.

Платок Магдулы! Стоило капитану представить себе, как зашуршит платок в волосатых руках уродца — и его залило таким жаром, словно горбун касался самой девушки. Нет, розовый платок не должен достаться этому негодяю! Он подскочил к Фицко, оттолкнул и вбежал в темницу. Мигом оглядел все углы — нигде ничего. Когда же оглянулся, железная дверь с грохотом захлопнулась прямо перед его носом.

Хохот Фицко пронизывал капитана до мозга костей — горбун прыгал и топал ногами от радости, потрясая в воздухе длиннющими руками, словно изображал дикий языческий танец, и чадящий факел мигал, как падучая звезда.

Капитан мгновенно осознал, что горбун заманил его в ловушку. Он понял безнадежность своего положения. Боже, где был его разум, как он мог так легко дать себя провести!

— Ха-ха-ха! — ликовал горбун. — Рыба попадается на крючок, а влюбленный — на платок! Ты попался на платок, которого в помине нет! Ты уже понял, что там ничего не краснеет? Только ты сам — пунцовый от стыда и злости. И Магдула здесь никогда не была. Не будет тебе даже того утешения, что ты оказался там же, где находилась она. Обезумев от отчаяния, тебе не придется целовать ее следы. Это наслаждение я оставлю лишь для себя, потому что, если она опять отвергнет мою любовь, я запру ее именно здесь.

Имрих Кендерешши обнажил саблю и сквозь решетчатую дверь попытался проткнуть горбуна, но тот, хотя и был одурманен победой, вовремя успел отскочить.

— Себя коли, себя! Уж лучше самому заколоться, чем терпеть муки голода и чувствовать, как крысы жадно грызут твое беспомощное тело!

Капитан понимал, что ему уже нет спасения.

— Прочь с моих глаз! — прохрипел он.

— Ты не мог наглядеться на мой горб, а я вот не могу наглядеться на тебя, прилизанный вояка! Послушайся моего совета: заколись, чтобы хоть раз в жизни сказать мне «спасибо»! А не сделаешь этого — придется мне завтра и послезавтра смотреть на тебя, пока не станешь трупом или таким слабаком, что я смогу легко оттащить тебя к той самой пропасти в узком коридоре. Она молчаливее, чем любая могила.

Капитана охватило такое отвращение при виде горбуна, что он едва не лишился рассудка. Вдруг у него блеснула спасительная мысль. Сабля в его положении бесполезна, но пистолет — иное дело! Он застрелит Фицко, стоящего у двери. Коли не дотянется до него рукой, то притянет его той же саблей, завладеет ключами, откроет дверь и уж как-нибудь выберется на свет Божий.

Он прицелился и нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел. Из лабиринта донеслось гулкое эхо и хохот Фицко. Опять он вовремя отскочил.

— Благодарствую, капитан! Славная у тебя пушка, да больно коротка для меня. Ну хватит, думается, я все тебе высказал. Если мне еще что-нибудь придет в голову, вернусь, сообщу тебе. И принесу свой кувшин. Увидишь, как он придется тебе по вкусу. И не думай, что я огорчу Алжбету Батори известием о твоей смерти, — добавил он, уходя. — Нет, не обмолвлюсь даже о том, что ты врал ей, утверждая, что у тебя жена и четверо детей. Не хочу, чтобы она вспоминала о тебе как о лжеце. Наоборот, скажу, что тебе ужасно взгрустнулось по твоему семейству и ты поспешил вернуться к нему. Ей и в голову не придет, что отправился ты не к выдуманному семейству, а к другому, гораздо большему, — в преисподнюю, где все мы когда-нибудь непременно встретимся!

Торжествуя, он удалился.

В подвале горбун изрядно напился. Он чокался сам с собой, желая успеха своим замыслам. С капитаном все получилось как нельзя более удачно. Остальное также должно получиться!

Он постоял немного у выхода, прислушиваясь, не слоняется ли кто перед дверью. Он, конечно, не думал, что кто-то осмелится, даже прознав о случившемся, обвинить его перед госпожой в расправе с пандурским капитаном. И все-таки действовать следовало как можно осмотрительнее.

Наточенный нож
Не слышалось ни шагов, ни шума, поэтому он спокойно вышел во двор. Тем больше он был удивлен, что нос к носу столкнулся с Павлом Ледерером.

— Что тебе тут надобно? — напустился он на него.

— Не наскакивай, Фицко, — остудил его Ледерер. — Или мы уже не добрые друзья? Ни тайн, ни опасений у тебя не должно быть относительно меня.

Горбун, прищурившись, поглядел на него. Что у слесаря на уме?

— Ну как, приятель, разделался с ним?

— С кем? Кого ты имеешь в виду?

— Ну того, с кем ты пошел в подземелье.

Фицко совершенно смешался. Он не знал, что и думать, как вести себя.

— Коли не считаешь меня другом, молчи и не говори ни слова. Но я считаю себя твоим товарищем, поэтому интересуюсь. Думаю, друзья должны быть откровенны друг с другом и ничего не утаивать.

— Ты следил за мной, когда я спускался с капитаном в подземелье? — спросил Фицко, удивляясь тому, какое он испытывает расположение к Павлу Ледереру и как ему хочется поделиться с ним тем, что произошло в подземелье.

— Следил. Но не за тобой — за капитаном. Этот человек с первой минуты стал мне противен, а когда он так излупцевал тебя, я и вовсе возненавидел его.

— Это ты из-за меня его возненавидел? — Непривычное тепло заполнило сердце горбуна.

— Только из-за тебя. — Павел видел, какое действие оказывают его слова. — И если бы ты с ним не сквитался, то это сделал бы я, чтобы отомстить за тебя!

Фицко был необыкновенно растроган. Вечно одинокий, всеми презираемый… Ему и в самом смелом сне не могло присниться, что однажды найдется человек, который из сочувствия к нему способен будет на месть его обидчику.

— Взгляни! — Павел Ледерер вытащил из-за голенища нож. — Вчера я целый час точил этот нож, чтобы острие было как бритва. Точил и думал, когда же подвернется случай воткнуть его в подлое сердце ратника.

Фицко с восторгом осмотрел блестящий нож.

— Хочешь доказать, что ты мой искренний друг? — спросил он, взволнованно сжимая его руку.

— Хочу.

— Слушай. — Фицко напряженно следил за выражением его лица. — Капитан еще жив, но его ждет голодная смерть.

Павел Ледерер едва подавил в себе взрыв радости и облегчения.

— Недолго ему жить! — вскричал он, размахивая ножом.

Горбун был вне себя от радости, что нашел такого удивительного подручного. Нетерпение толкало его тут же повести Ледерера в подземелье и доказать тем самым свою дружбу. Но все же он решил не поддаваться чувствам. Неудачи последних дней научили его осторожности.

— Торопиться не стоит, — проговорил он, к большому облегчению Ледерера. — Страх смерти удесятеряет силу человека. Не переоценивай свои мускулы, он может нас одолеть. А не одолеет, так может ранить нас, а у нас нет времени зализывать свои раны. Так или иначе он от нас никуда не денется. Пусть притихнет, ослабнет, подождем пока!

— А ты уверен, — прервал его Ледерер с напускным опасением в голосе, — что он не удерет оттуда?

— Змея и то из этой дыры не выберется!

— Забываешь, Фицко, что Ян Калина не змея, а все же смылся оттуда.

Фицко схватился за голову.

— И в самом деле я забыл, что там что-то не так и что надо быть начеку. У входа в подвал надо поставить стражу.

— Поставь ее ко всем трем входам!

— Отлично, ко всем и поставлю! — Фицко восторженно похлопал его по спине: — Однако ты здорово соображаешь, Павел!

А тот в ответ стыдливо улыбнулся…

Минутой позже Фицко направил гайдуков ко всем трем входам в подземелье.

— Смотрите в оба, отвечаете своей головой! — кричал он. — Чтобы никто не прошел вниз. В случае чего тут же уведомите меня. А если кто вылезет из подземелья, хватайте его и вяжите, пусть это будет даже сам Господь Бог. И тем, что сменят вас на ночь, скажите, что я проверю, и головы им не снести, если только увижу, что дрыхнут!

Когда вооруженные гайдуки встали у входа в подземелье, Фицко повел Павла Ледерера в конюшню, где находился любимый конь Батори.

— Теперь за любимчиком графини буду следить я, — прошипел он. — Уж постараюсь, чтоб он поскорее откинул копыта!

И со всей силой пнул Вихря.

Неожиданность в пещере
После победы над пандурами и гайдуками дружина Дрозда скрылась в своем убежище на Большом Плешивце.

Андрей Дрозд понимал, что разъяренная графиня, Фицко и пандурский капитан, как только придут в себя после постыдного поражения, устроят на разбойников настоящую облаву. Вот почему он решил укрыться со своими молодцами в пещере на южном склоне Плешивца.

Он обнаружил ее прошлым летом, спеша укрыться от проследования гайдуков. У подножия горы он приметил могучий столетний трухлявый дуб. И тут же решил поразить гайдуков своим мгновенным исчезновением. Взобравшись на широко разветвленный, гудящий пустотой ствол, он спустился в его полую утробу, словно в яму. И дико испугался, когда не почувствовал под ногами твердой почвы. Не успев ухватиться за края дупла, он рухнул вниз, точно в пропасть. Когда же встал на ноги и высек огонь, то не поверил собственным глазам. Он обнаружил, что находится в пещере, длинной и просторной. Судя по закопченным стенам, старым, наполовину изъеденным ржавчиной заступам, мотыгам и глиняной посуде, было ясно, что пещера не природная, а рукотворная. Должно быть, чахтичане, прослышав о вторжении татар в Венгрию, вырыли в земле это убежище, чтобы спастись от диких орд. Андрей Дрозд с благодарностью стал вспоминать о старых чахтичанах времен татарского набега, ибо понял, что эта пещера не раз сможет сохранить жизнь ему и его товарищам и предоставить безопасное укрытие от преследователей. Он благодарил также природу, что она не засыпала вход, и дуб, что вырос как раз на краю пропасти, а затем не противился древоточцам, пожиравшим его внутренности.

Разбойники расположились с запасом провианта в пещере, и тут же, изнуренные трудным боем, повалились на постланный слой листьев и уснули, словно на перинах.

Один Андрей Дрозд продолжал бодрствовать. Вскочив на коня, выпряженного из похищенной и спрятанной в лесу телеги, он поскакал в Чахтицы. Его беспокоила судьба Яна Калины, опасался он и за Вавро: не схватили ли его там, в этом волчьем логове графини. Но ему не пришлось пробираться в Чахтицы, чтобы узнать, что произошло в замке… Немного времени спустя до него донесся свист Вавро, безмерно обрадованного встречей. Долго смеялись они, вспоминая ночные события, и смех эхом отдавался в ночи. Потом, успокоившись, стали думать о будущем.

— Нелегко нам придется, — выругался Вавро. — Пандуры и гайдуки ринутся на нас стаей псов, но это еще не все: придут еще и ратные отряды! — Андрей Дрозд молчал. — Подождем Яна Калину, а там подумаем, как быть.

Под Плешивцем они спрятали лошадей в лесных зарослях и пешком поднялись к пещере. Немного погодя они уже лежали среди товарищей, намереваясь отдохнуть и набраться новых сил.

В пещере царило тягостное настроение. Вавро, посланный на разведку, принес весть о поездке Алжбеты Батори в Прешпорок. Андрей Дрозд им об этом не сказал ни слова. Не обмолвился он и о том, что, бесцельно бродя по лесу, встретился с кортежем графини. Его охватывало бешенство, когда он вспоминал об этой встрече. Ни говорить об этом, ни думать не хотелось.

Тягостное настроение немного развеялось, когда явился Ян Калина, веселый, беззаботный. Спасение сестры и невесты подействовало на него самым чудесным образом. Он избавился от угнетавших его кошмарных опасений. Он шутил, был само остроумие. А когда вернулся в Чахтицы, дружина снова приуныла.

Андрей Дрозд ходил все время хмурый, будущее рисовалось ему в черных красках, и потому он не мог успокоить и развеселить товарищей. Его так и подмывало увести их в другие леса, в иные края и задержаться там, пока не минет близившаяся гроза. Но это было бы похоже на трусливое бегство — а такого он допустить не мог.

Между тем разбойники тщетно ждали преследователей. Вавро то и дело высматривал с дерева, не вынырнут ли где красные мундиры гайдуков и пандуров. Но их не было видно. Невозможно было понять, почему их так долго не беспокоят. Да и осточертело жить тут без дела, в этой подземной дыре.

— Потерпите, ребятки, ждать уже недолго, — успокаивал их Андрей Дрозд.

Наконец Вавро, ходивший что ни ночь в разведку, поведал им разгадку тайны. Именно в тот день, когда пандуры и гайдуки должны были напасть на Большой Плешивец, исчез капитан Кендерешши. В Чахтицах переполох. Никто и представления не имеет, куда он мог подеваться. Пандуры беспомощны. Без капитана ловить разбойников они не пойдут, не помогает и то, что Фицко ярится и предлагает им себя в командиры. Да и вообще бояться нечего: ратники собираются идти за Ваг и искать разбойников на Иновце, на Якубовом, Согоре, на Остром или Птичьем Верхе. Какой-то попрошайка разнес слух по Чахтицам, что молодцы Дрозда ушли за Ваг — и в городе этому поверили. Фицко послал гайдуков, чтобы привели то, го самого попрошайку в замок, но его и след простыл. А все же и в замке убеждены, что разбойники за Вагом.

— И знаете, кто тот самый говорливый нищий? — спросил Вавро товарищей. — Это Яну Калине пришла в голову умная мысль — вот он ею и поделился…

Когда поздно вечером вернулся в пещеру Ян, разбойники кинулись благодарить его.

— Осторожнее, ребята, — смеялся Калина, — а то задушите и не узнаете множества удивительных вещей.

— А что, подходит войско? — помрачнел Андрей Дрозд.

— Неужто ты ратников испугаешься, Андрей? — засмеялся Ян Калина.

— Чему быть, того не миновать, только стыдно стало ждать и гнить в этой подземной дыре, из которой вылезаем лишь по ночам.

— А ты лучше скажи: кому быть, того не миновать. Хотя нет, лучше ничего не говори, лучше я скажу и при этом свистну. Немалая встряска предстоит вам, — добавил он, — так что обопритесь о скалу, чтоб не упасть, а ножи бросьте в угол, чтобы ненароком никого не пырнуть и не жалеть потом об этом.

Ян Калина свистнул.

Напряженно ожидавшие разбойники услышали шум: кто-то спускался в пещеру. Вдруг они испуганно вскрикнули и нацелили на пришедшего пистолеты. Перед ними предстал капитан пандуров Имрих Кендерешши. Смутился душой и капитан, не ждавший, что очутится среди такой ватаги грозных разбойников.

Андрей Дрозд подскочил к нему, схватил за горло:

— Это еще что за новость?

— Отпусти его, Андрей! — отозвался Ян Калина.— А то он плохо подумает о твоем гостеприимстве. Капитан — твой гость.

— Мог бы привести кого-нибудь получше, — пробурчал Андрей, отпуская капитана.

— Это мой зять, Андрей, — улыбнулся Ян Калина, — а в этом качестве ты бы мог оказать ему больше уважения.

— Горе разбойнику, берущему в зятья пандура, — возразил Андрей Дрозд, но лицо его при этом осветилось улыбкой — он понял наконец, что осмотрительный Ян Калина не способен на дурные или неразумные поступки.

— Чтобы утешить тебя, скажу, что это еще не совсем мой зять, ибо это зависит не только от меня. Пока что он только попросил у меня руки сестры. А как она отнесется к этому — не берусь судить. Одно только доподлинно знаю: лучшего жениха для Магдулы не найти на всем белом свете.

Военный совет
Лесные братья не могли прийти в себя. Красная парадная форма капитана дразнила их, будоражила кровь. Кое-кто с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься на него.

— Что вы стоите как истуканы? — крикнул Ян Калина. — Лучше поприветствуйте нового друга. Перед вами уже не пандурский капитан, а разбойник Имрих Кендерешши. Вот она — моя первая удивительная весть.

Андрей Дрозд подошел к капитану:

— Не знаю, что тебя к нам привело. Но слова друга Калины для меня достаточно, чтобы довериться тебе.

Они сердечно пожали друг другу руки.

Имрих Кендерешши подходил с протянутой рукой к каждому обитателю подземной пещеры. А они жали эту руку с какой-то опаской, даже с трудом подавляемой брезгливостью. В голове не умещалось, каким образом враг, с которым недавно под градом они дрались не на жизнь, а на смерть, внезапно превратился в друга. Предводитель пандуров — и разбойник!

— До сих пор, — пробурчал Вавро, пожав протянутую руку, — я был уверен, что из Савла не получишь Павла.

— Ребятки, — воскликнул Ян Калина, — поднесите нам окорока и вина: наш новый товарищ ничего не ел два дня. Садись сюда, — указал он капитану на груду хвои, — и отдохни после пережитых мучений.

Имрих Кендерешши сел и жадно набросился на еду.

— А теперь послушайте историю, как пандурский капитан стал разбойником! — И Ян Калина живо описал поход капитана с горбуном в подземелье и то, чем он закончился.

Запертый в подземелье ратник, окруженный непроницаемой тьмой и уверенный, что нет ему спасения, предавался самым горестным мыслям. Но не менее терзал свою душу Павел Ледерер, который опасался за его жизнь и за свой так хорошо обдуманный замысел. Он прекрасно разыграл комедию, чтобы окончательно заручиться доверием Фицко. В доказательство своей осторожности даже предложил охранять входы в подземелье. Тем самым он исключил всякую возможность побега капитана. Спасти же ратника он решил доверить Яну Калине. Он поведает ему, где и как заперт капитан, даст отмычку, объяснит, как он переделал подъемную дверь, которую можно было прежде открывать только изнутри. Он сам переоборудовал ее, пока Фицко лежал в своем логове, позабыв обо всем на свете. К подъемной двери Ян Калина, переодетый нищим, легко подойдет, проникнет в подземелье и освободит пленника. План был вполне осуществим, однако проходил час за часом, а Калина не показывался. Когда же он и вечером не появился, Павел впал в отчаяние. Уйти из замка он не мог, чтобы не навлечь на себя подозрения, а входы в подземелье — по его же совету — тщательно охранялись. Калина показался в приходе только на другой день после обеда.

— Павел Ледерер рассказал мне, — продолжал Ян Калина, — что произошло, и я на самой большой скорости, какую только может себе позволить нищий калека, поспешил к подъемной двери. Рычаг, которым она открывалась, равно как и само узилище, долго не пришлось искать. Я нашел бы его даже раньше, если бы капитан проявил малейшие признаки жизни. А он стоял в углу, опираясь о стену, немой и недвижный, как труп.

— Еще бы! — подхватил Имрих Кендерешши. — Услышав шаги, я подумал было, что это Фицко, который решил осуществить свою угрозу. В первый день у меня еще была слабая надежда на спасение — я вспоминал человека, который предостерегал меня. Утешался шальной надеждой, что он меня освободит. На второй день я уже похоронил все надежды и смирился с мыслью, что не выйду из этого проклятого подземелья. Когда из коридора до меня донеслись зловещие звуки шагов, я сжал рукоять сабли, готовый защищаться до последнего вздоха. Но вид я сделал, будто совсем обессилен, будто почти без сознания. Так я рассчитывал обмануть горбуна, чтобы он без опаски подошел поближе. Загремел ключ, я украдкой окинул взглядом пришедшего. И вскочил, словно обожженный молнией — в решетчатой двери стоял не горбун, а известный разбойник. Дверь была отперта, на меня молча смотрел Ян Калина.

«Ты-то зачем здесь?» — спросил я, так как он не издал ни звука.

«Пришел за тобой, пандурский капитан».

«Что ты намерен сделать со мной?»

«Освободить из темницы, спасти от верной гибели».

У меня кругом пошла голова. Кровь забурлила в жилах. Мысль о свободе опьянила меня, точно крепкое вино. Но возбуждение мое тут же угасло — меня охватило чувство унизительного стыда.

«Ты разбойник, Ян Калина, я — капитан пандуров. Из твоих рук мне положено смерть принять, а не свободу. За этот дар я буду тебе до самой смерти обязан, но раз я пандур, а ты разбойник, я никогда не смогу тебя отблагодарить».

«Мне не надо от тебя никакой благодарности, капитан, я дарю тебе свободу только потому, что единственная моя цель — спасение тех, кого губит чахтицкая госпожа и ее подручные. Сейчас ты не дворянин, не капитан пандуров, а просто горемыка, нуждающийся в помощи и защите».

Гордость восставала во мне, но я молчал, сжав зубы, потому что я и вправду был всего лишь беззащитным горемыкой.

«Кроме того, — продолжал Ян Калина, — я хочу вернуть тебе долг: ты освободил мою сестру, я освобожу тебя. Идем, у нас нет времени на раздумья!»

Я не мог произнести ни слова, мной владели разные чувства. Ян Калина строго на меня посмотрел:

«В последний раз говорю тебе: пойдем! Если пандурская спесь не позволяет тебе принять свободу из рук разбойника или в тебе восстает твоя земанская кровь, знай, что кровь может взыграть и в жилах разбойника. Решай быстро, что ты предпочитаешь — предложенную свободу или смерть. Но смерть не из рук горбуна — людская подлость и злоба не должны торжествовать победу, — а из рук противника в честном бою. Идем, обнажи саблю и защищайся!»

«Прими мой поклон, благородный спаситель» — это была единственная фраза, которую я смог из себя выдавить.

А потом мы молча шли коридорами. Я восторгался Яном Калиной, как он ловко разбирается в этом таинственном и запутанном подземном мире, с какой уверенностью ведет меня из одного коридора в другой. И с каждым шагом чувствовал, что становлюсь другим человеком. Много времени прошло, пока мы подошли к подъемной двери. Я был страшно измотан. На крутых ступенях, ведших вверх, к Божьему свету, под небо, которое уже темнело и высвечивалось звездами, моему спасителю пришлось меня поддерживать. Я молча стоял, а он повторил еще настойчивее: «Можешь идти куда хочешь!»

— Ну хватит, — прервал его Ян Калина. — Не будешь же распространяться, как ты обнял меня за шею и воскликнул: «Пойду только туда, куда направляешься ты!»

Так завершилась тяжкая борьба в душе Имриха Кендерешши. Пока он шагал по подземным коридорам, у него было время переосмыслить свою жизнь. Имриху открылось, что он вовсе не был защитником и служителем закона и справедливости. После того как Кендерешши близко узнал чахтицкую госпожу и ее развращенную прислугу, он уже по-новому расценивал ее поступки и сознавал, что, собственно, делал то же, что и ее мерзкие служанки вместе с Фицко. Различие состояло только в том, что те сознательно служили ее злодейским замыслам и получали вознаграждение, а он с ватагой пандуров, убежденный, что защищает законы и справедливость, неосознанно помогал несправедливым притеснителям покушаться на жизнь людей, которые эти законы и справедливость отстаивают.

Вот о чем он думал в этот час.

Он думал о судьбе Яна Калины и удивлялся тому, что — пусть и недолгое время — он мог его ненавидеть. Он благодарил судьбу, вспоминая, как был спасен Ян от казни, перед которой ему хотели клещами вырвать три пальца. И был счастлив, что не стал одним из его палачей.

Образ Яна Калины представал в его сознании во все более ярком свете. По окончании занятий в Виттенберге его ждала прекрасная будущность — а он вернулся домой, потому что мысль о судьбе матери и сестры не давала ему покоя. Сестра спасена, мать в безопасности, но он все же не ищет покоя, не бросается в объятия желанной невесты, не гонится за личным успехом, богатством, счастьем, а бросает вызов чахтицкой властительнице, готовый победить или погибнуть.

Чем больше капитан об этом думал, тем сильнее жгла его форма, словно он стоял в постылом одеянии у позорного столба, — так остро было ощущение своей нравственной ничтожности перед лицом человека, которого еще недавно он называл разбойником.

Хотя Ян Калина и предполагал, какая борьба происходит в сердце капитана, он все-таки был потрясен той горячностью, с которой тот бросился ему на шею. Ян искренно пожал ему руку.

«Имрих Кендерешши, — дружески улыбнулся он, — уже тогда, когда ты спас мою сестру, я понял, что ты честный человек, а сейчас я в этом еще раз убедился. Я видел: ты не трус, причем в положении, когда вся твоя жизнь висела на волоске. Человек такого мужества не может быть нечестным».

Но капитан отмахнулся от похвал и задал короткий вопрос:

«Лучше скажи, примешь ли меня в друзья, поможешь ли вступить в дружину Андрея Дрозда?»

«Помогу».

«Низкий тебе за это поклон. Чувствую: начинаю жить по-новому, лучше».

«Ты хорошо продумал последствия такого шага?»

«Да, и ко всему готов».

Ян Калина пожал ему руку.

«Тогда пойдем, я отведу тебя к товарищам, в убежище, которое ты со своими пандурами не однажды искал».

«Нет, я лучше подожду тебя где-нибудь поблизости. Это было бы слишком большое доверие, да и неожиданность для разбойников чересчур велика. Подумай только, как ты их удивишь, когда вдруг введешь в тайное укрытие пандурского капитана!»

«Но ты ведь уже наш, и я доверяю тебе!»

Капитан признательно склонил голову и внезапно сказал:

«А сейчас, как бы это ни ошеломило тебя, разреши попросить у тебя руки твоей сестры Магдалены!»

Неожиданное сватовство действительно потрясло Яна Калину, но он без колебаний ответил:

«Если бы это зависело только от меня, я хотел бы видеть Магдулу всю жизнь рядом с тобой. А она знает о твоих намерениях?»

«Нет, и представления о них не имеет. И прошу тебя: ни слова ей о нашем разговоре. Она обо мне еще услышит и убедится в моей любви».

Несмотря на то что капитан понравился разбойникам, они настороженно приглядывались к нему, пока он наконец не сбросил пандурский мундир и не накинул, подобно им, на плечи галену[45]. Тут они окончательно успокоились.

— А теперь слушайте, други, — заговорил Ян, когда кувшин, переходивший из рук в руки, окончательно опустел, — это ведь только первая неожиданность. Теперь последует другая, еще большая, она, конечно, поразит и нашего нового товарища.

Вольные братья навострили уши.

— Так вот. Наступают трудные времена. Обстоятельства требуют от нас, чтобы мы находились как можно ближе к Чахтицам. Никогда мы не были там так нужны, как сейчас. Войско скоро пожалует, в этом нет никакого сомнения.

— А как обстоит дело с твоим кастеляном? — спросил Андрей Дрозд. — Когда он отправляется в Прешпорок?

— Не знаю. Он собирается сперва подлечиться и набраться сил в Пьештянах. Ни о чем другом и слышать не хочет. Прежде всего ему надо быть здоровым и сильным, а уж потом он готов начать борьбу даже один, хоть против целого мира. Еще неясно, вылечат ли его чудодейственные пьештянские грязи, но одно вполне достоверно: прежде чем он попадет к палатину, тут на нашу голову явится войско. Итак, мы должны находиться близ Чахтиц, чтобы видеть и знать все и при необходимости суметь вмешаться. Мы не можем скрываться, как кроты!

— Тогда мы скоро допрыгаемся! — пробурчал один из разбойников.

— Допрыгаемся, если покажем себя слабаками и не возьмемся за дело с умом. Вам никогда не приходило в голову, что над землей мы можем спрятаться куда лучше, чем под землей?

— В облаках, что ли? — воскликнул один из сомневающихся. — Для этого у нас должны, по крайней мере, вырасти крылья!

— Не волнуйтесь! — засмеялся Андрей Дрозд. — Переберемся в замок, и дело с концом!

— Ты угадал, Андрей, — улыбнулся и Ян Калина. — Вернее, почти угадал. Переберемся в гнездо Алжбеты Батори, только не в замок, а в более безопасное гнездо. В град!

— В град? — удивился капитан.

— Именно туда, — ответил Ян Калина. — Как вы знаете, я недавно был там в гостях. Я хорошо его осмотрел и уже тогда подумал, что там мы можем найти безопасное укрытие. Пандуры, гайдуки и солдаты будут нас искать по всем холмам, горам и долинам, но заглянуть в град, который после ухода кастеляна Микулаша Лошонского совсем обезлюдел, и не подумают. Сейчас там только два гайдука, с ними мы справимся без особого труда.

— Если там не разместят войско или хотя бы часть его, — засомневался Андрей Дрозд.

— Вряд ли. Несчастье Чахтиц в данном случае будет нашим счастьем. Войско разместится в Чахтицах, ради этого оно сюда и приходит: объедать и обирать по очереди граждан и делать для них жизнь невыносимой.

— Когда же переберемся? — спросили разбойники.

— Сей же час, други мои! — ответил Калина. — Я не знаю, когда придет войско и когда начнется поход на нас. Чем скорее будем на граде, тем лучше.

Разбойники сразу же стали готовиться к переезду. Глаза у них сверкали — это переселение им явно пришлось по нраву. Такое укрытие никому из них и не снилось.

Ян Калина с удовольствием сжимал в ладони огромный ключ от ворот града, который изготовил Павел Ледерер. Имрих Кендерешши свернул в узелок свою форму.

— Вдруг она еще пригодится, — заметил он со стыдливой улыбкой.

Разбойники между тем выходили поочередно из пещеры и собирались вокруг дерева, скрывавшего вход в нее.

— А теперь вперед, други! — послышался приказ. — Расходитесь по одному, по двое, и — на град! 

12. Навязанное обручение

В Прешпорке
После встречи под Башовцами кортеж Алжбеты Батори продолжал свой путь в молчании.

Все чувствовали, что там, на дороге, проходящей через густой бор, произошло крушение двух молодых сердец. Но молчание было вызвано не сочувствием молодцу и девушке, а прежде всего тайной, окутавшей эту трагедию. Что общего может быть между предводителем лесных братьев и земанской дочерью?

Тишина воцарилась и в экипаже Алжбеты Батори — она прижимала к себе Эржику, нежно гладила ее, но не произнесла ни слова.

Алжбета была счастлива. Дочь никогда не казалась ей такой близкой, как сейчас. Разочарованная, отвергнутая, она преданно прижималась к матери. В ее страданиях мать казалась ей единственной опорой. И, кровно обиженная Дроздом, ненавидя весь мир, она начинала оправдывать графиню и сожалела, что была столь нетерпима к ней.

— Матушка, — шептала она со слезами на глазах, — я так несчастна, что хочу умереть…

— Глупышка ты моя, — утешала ее, привлекая к себе, мать. Даже она не могла сдержать слез, которые еще больше сближали с ней Эржику.

— Матушка, скажи, что ты любишь меня! — девушка никла к ней разгорячен