Изверги-кровососы (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Кристофер Мур ИЗВЕРГИ-КРОВОСОСЫ

Памяти моего отца — ДЖЕКА ДЭЙВИСА МУРА

УВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Все однажды началось с того, что один приятель помогал мне переезжать. Как у многих писателей, мебели у меня немного, зато книг — тонны. В общем, закончив кантовать четвертую коробку, подписанную «книжки про вампиров», приятель сказал:

— Знаешь, тебе самому книжку про вампиров надо написать. Теорию ты освоил.

Точнее не скажешь. Выяснилось, что за несколько лет до этого я сочинил и прочитал по радио историю про парня, который зовет на свидание девушку, а обнаружив, что она вампир, не вгоняет кол ей в сердце, а запихивает в морозильник — пока не решит, что с нею делать дальше. С этого я и начал — с рассказа о сравнительно обычном пареньке, который влюбляется в вампиршу. А потом я задумался и о самой вампирше.

Мне — как и, я уверен, вам — стало интересно: отчего это вампиры всегда такие ухоженные, но ни один, похоже, никогда не принимает ванну и не стирает белье? Как получается, что они вылезают из могил и сразу точно знают, что им делать? А если у вампира после смерти ровно те же сомнения, что были и при жизни, но он или она инструкций не получают и не знают, как о себе заботиться и чем кормиться? И почему вампирши обязательно брюнетки? Почему не рыжие?

Я решил, что кому-то пора заняться этими животрепещущими вопросами, потому и написал эту книгу. По ходу дела стало понятно, что сочинять ее очень весело. Надеюсь, так же весело будет и вам — с читательского конца.

Искренне ваш,
Кристофер Мур

БЛАГОДАРНОСТИ

Автор благодарит тех, кто помогал ему при изысканиях и в написании «Извергов-кровососов»:

— Марка Джозефа и Марка Эндерсона за помощь в изысканиях в Районе Залива;

— Рашелл Стамбал, Джин Броди, Лиз Зьемска и Ди Ди Лихтфусс за тщательные читки и здравые предложения;

— моих редакторов Майкла Корду и Чака Эдамза за чистые руки и самообладание;

— и моего агента Ника Эллисона за терпение, наставления, дружбу и трудолюбие.

Часть I ПТЕНЧИК

ГЛАВА 1 Смерть

Закат окрасил пурпуром великую Пирамиду, пока Император с наслаждением испускал горячую струю на мусорный контейнер в переулке под нею. От залива взбирался низкий туман, змеился вокруг колонн и по бетонным львам, омывал башни, в которых управляли деньгами Запада. Финансовый район — еще час назад он бурлил реками мужчин в серой шерсти и женщин на каблуках; ныне же улицы, проложенные по затонувшим кораблям и отбросам золотой лихорадки, были безлюдны — и тихи, если не считать туманного горна, мычавшего за бухтой, как одинокая корова.

Император отряхнул скипетр от последних капель, передернулся, застегнул ширинку и оборотился к королевским гончим, преданно дожидавшимся его.

— Сирена поет сегодня особо печально, как полагаете?

Меньший пес, бостонский терьер, склонил голову и облизнулся.

— Фуфел, ты столь бесхитростен. Мой Город разлагается у тебя на глазах. Сам воздух в нем отравлен ядом, чада стреляют друг друга на улицах, а теперь еще и Чума эта, кошмарная эта зараза косит моих подданных тысячами — ты же мыслишь только о еде.

Император кивнул псу покрупнее — золотистому ретриверу.

— Вот Лазарю ведомо бремя нашей ответственности. Неужто потребно сгинуть, дабы обрести достоинство? Поди пойми.

Лазарь прижал уши и заворчал.

— Я оскорбил тебя, друг мой?

Фуфел зарычал и попятился от мусорного контейнера. Император обернулся: крышку медленно подымала бледная рука. Фуфел предупреждающе гавкнул. В контейнере воздвиглась фигура — волосы темны и взъерошены, в них запутался мусор, а кожа бела, как кость. Фигура выпрыгнула из контейнера и зашипела на песика, обнажив длинные белые клыки. Фуфел взвизгнул и спрятался за ногу Императора.

— Этого вполне довольно, — распорядился Император, нахохлившись, и заложил большие пальцы за лацканы ветхого пальто.

Вампир смахнул лист сгнившего латука с черной рубашки и ухмыльнулся.

— Я дозволю тебе жить, — произнес он, и голос его проскрежетал напильником по древнему проржавевшему железу. — Таково твое наказание.

Глаза Императора в ужасе распахнулись, но он не отступил. Вампир расхохотался, отвернулся и пошел прочь.

Когда вампир исчез в тумане, по загривку Императора пробежал холодок. Он сгорбился и подумал: «Только не это. Город мой умирает от чумы и отравы, а теперь еще и оно — эта вот тварь — бродит по улицам. Ответственность хватает за горло. Император или нет, но я всего лишь человек. Я слаб, как вода: мне спасать всю империю, а я прямо сейчас готов продать душу за ведерко зажаренной хрустящей курочки Полковника. Ах, но мои войска должны видеть меня сильным. Могло быть, наверное, и хуже. Я мог стать Императором Окленда».

— Выше головы, ребята, — рек Император своим гончим. — Если уж биться с этим чудовищем, нам потребуются силы. На Северном пляже есть булочная, коя вскорости будет избавляться от вчерашней выпечки. Идемте ж. — И он зашаркал по улице, размышляя: «Нерон тренькал на лире, пока его империя горела огнем; я же набью живот резиновым тестом».

Пока Император трюхал по Калифорния-стрит, стараясь уравновесить бессилие власти с видами на пончик в сахарной пудре, Джоди выходила из Пирамиды. Двадцать шесть, хорошенькая — той разновидности, которую мужчинам хочется укрыть потеплее фланелевой простынкой и чмокнуть в лобик, выходя из комнаты; симпатичная, но не красавица.

Минуя массивные бетонные контрфорсы Пирамиды, она поймала себя на том, что хромает от колготочного увечья. Вообще-то она не болела — эта стрелка, что бежала у нее по ноге сзади от пятки к колену, произведение грубого железного конторского ящика («Претензии, Э-Ю-Я»), который вдруг выскочил и укусил ее за лодыжку; но Джоди все равно прихрамывала — психологическая травма. Она думала: «Мой чулан с гардеробом начинает смахивать на инкубатор страусов. Пора уже либо повыбрасывать яйца „Ногайцев“,[1] либо загореть ногами и перестать носить нейлоновые колготки».

Но не загорит она никогда — по-настоящему просто не сможет. Она — зеленоглазая рыжая, с молочной кожей, от солнца она обгорает и вся идет веснушками.

В полуквартале от ее автобусной остановки подстегиваемый ветром туман победил, и Джоди пережила безоговорочную капитуляцию лака для волос. Аккуратные их волны по пояс растрепались и скрутились в неуправляемую рыжую накидку. «Здорово, — подумала Джоди, — опять вернусь домой, как Смерть, что слопала крекер. Курт очень обрадуется».

Она запахнула потуже куртку от промозглого холода, «дипломат» прижала спереди к себе, как школьница связку учебников, и похромала дальше. Впереди на тротуаре кто-то маячил у стеклянной двери маклерской конторы. Его силуэт в тумане очерчивался зеленым светом кинескопов изнутри. Она было решила перейти на другую сторону, чтоб не встречаться, да только через несколько шагов все равно придется возвращаться на остановку.

«Хватит уже засиживаться допоздна, — подумала она. — Оно того не стоит. План простой: в глаза не смотреть».

Проходя мимо мужчины, она разглядывала свои кроссовки (туфли на каблуке лежали в «дипломате»). Вот и все. Еще пару шагов…

Рука поймала ее за волосы и дернула, Джоди не удержалась на ногах, «дипломат» поскакал по тротуару, и она завизжала. Другая рука закрыла ей рот, и с улицы ее потащили в переулок. Джоди отбивалась и дрыгала ногами, но мужчина был слишком силен — прямо-таки незыблем. Ей в ноздри ударила вонь гнилого мяса, и ее замутило прямо посреди крика. Нападавший развернул ее к себе и дернул за волосы — голова откинулась назад так, что, подумала Джоди, шея сломается. Затем — острая боль на горле сбоку, и вся сила сопротивляться, похоже, улетучилась.

На другой стороне переулка она видела банку из-под газировки, старый номер «Уолл-Стрит джорнэл», к кирпичу прилип комок жвачки, знак «Парковка запрещена» — мельчайшие подробности, казалось, до странности замедлились и стали важны. Перед глазами все собралось в темный тоннель, будто закрылась диафрагма, и Джоди подумала: «Вот последнее, что я увижу». Голос у нее в голове был спокоен, смирен.

Когда все потемнело совсем, мужчина отвесил ей пощечину, она открыла глаза — и увидела перед собой узкое белое лицо. Он что-то ей говорил.

— Пей, — услышала она.

В рот ей сунули что-то теплое и мокрое. На вкус — теплое железо, соленое, и она вновь подавилась. Это его плечо. Он сует мне в рот свое плечо, а у меня выбиты зубы. Оттого и вкус крови.

— Пей!

Пальцы зажали ей нос. Она забилась, попробовала глотнуть воздуха, попыталась оторвать рот от его плеча, чтобы вдохнуть, втянула в себя воздух и чуть не поперхнулась кровью. Как вдруг поняла, что сосет ее, жадно пьет. Когда мужчина попытался отнять плечо, она в него вцепилась. Он вырвал руку у нее изо рта, развернул ее и снова укусил за шею. Через секунду Джоди поняла, что падает. Нападавший рвал на ней одежду, а сил защищаться у нее больше не было. Кожей грудей и живота она почувствовала что-то грубое, а потом он с нее слез.

— Тебе это пригодится, — сказал он, и голос его раздался у нее в голове, как эхо крика в ущелье. — А теперь можешь сдохнуть.

Джоди ощутила в себе нечто вроде благодарности. С его позволения она сдалась. Бой сердца у нее замедлился, задергался и замер.

ГЛАВА 2 Подогретая смерть

Она слышала, как в темноте над нею суетятся насекомые, обоняла горелую плоть и чувствовала, как на спину ей давит что-то очень тяжелое. Боже мой, он меня живьем похоронил.

Лицом Джоди вжималась в нечто жесткое и холодное — камень, думала она, пока не унюхала мазут асфальта. Ее обуяла паника, и она забилась, втягивая под себя руки. Оттолкнулась от асфальта — и левая рука вспыхнула болью. Поднималась она с грохотом и оглушительным лязгом. То опрокинулся мусорный контейнер, лежавший у нее на спине, и всякая дрянь из него рассыпалась по всему переулку. Она недоверчиво оглядела громадину. Весит тонну, не меньше.

«Страх и адреналин», — подумала она.

А потом глянула на свою левую руку и завизжала. Та была кошмарно обожжена, вся кожа на ней почернела и потрескалась. Джоди выскочила из переулка, чтобы ей кто-нибудь помог, но улица была пустынна. «Мне надо в больницу, полицию вызвать».

Она заметила телефон-автомат; от фонаря над ним подымалась красная труба жара. Она оглядела всю безлюдную улицу. Над каждым фонарем красными волнами поднимался жар. Над головой Джоди слышала жужжание троллейбусных проводов, под мостовой — неумолчный плеск канализации. В тумане воняло дохлой рыбой и дизельным топливом, несло гнилью с Оклендских отмелей по ту сторону залива, старой картошкой фри, сигаретными бычками, хлебными корками и плесневелой пастрами смердело из ближайшей урны, а из-под дверей маклерских контор и банков тянуло остаточным ароматом «Арамиса». Клочья тумана шелестели о здания влажным бархатом. Адреналин будто подстегнул в ней не только силу, но и все чувства до единого.

Джоди стряхнула это многообразие звуков и запахов и побежала к телефону, бережно придерживая обгорелую руку. А на бегу почувствовала, что под блузкой о кожу что-то трется. Правой рукой дернула шелк, блузка выпросталась из юбки. На тротуар вывалились пачки денег. Она остановилась и вперилась взглядом в банковские упаковки стодолларовых купюр у ног.

И подумала: «Да тут тысяч сто. На меня кто-то напал, подушил, покусал в шею, обжег мне всю руку, а потом набил блузку деньгами и завалил меня мусорным контейнером, и я теперь вижу тепло и слышу туман. Я выиграла в лотерею Сатаны».

Она вбежала обратно в переулок, оставив деньги на тротуаре. Здоровой рукой порылась в мусоре из контейнера, нащупала бумажный пакет. Затем опять выскочила на улицу и сгребла в него все деньги.

У автомата пришлось пожонглировать: снять трубку и набрать номер, при этом не выпуская из хватки денег и не задействуя больную руку. Джоди набрала 911 и, дожидаясь ответа, посмотрела на ожог. Выглядел он гораздо жутче, нежели ощущался. Она поработала кистью, и черная кожа потрескалась. «Ух, ну и болеть же должно. Да и противно было бы, — подумала она, — а мне отчего-то не противно. Не так уж мне и плохо вообще-то, с учетом всего. После ракетбола с Куртом болело сильнее. Странно».

В трубке щелкнуло, раздался женский голос:

— Здравствуйте, вы позвонили по номеру экстренных служб Сан-Франциско. Если в настоящее время вам грозит опасность, нажмите один; если опасность миновала, а вам по-прежнему нужна помощь, нажмите два.

Джоди нажала два.

— Если вас ограбили, нажмите один. Если вы попали в аварию, нажмите два. Если на вас напали, нажмите три. Если вы звоните сообщить о пожаре, нажмите четыре. Если вы…

Джоди быстро перебрала в уме варианты и нажала три.

— Если в вас стреляли, нажмите один. Резали, нажмите два. Насиловали, нажмите три. Все прочие виды нападений, нажмите четыре. Если вам необходимо повторить опции, нажмите пять.

Джоди намеревалась нажать четыре, но попала по пятерке. В трубке несколько раз щелкнуло, и вновь зазвучал магнитофонный голос:

— Здравствуйте, вы позвонили по номеру экстренных служб Сан-Франциско. Если в настоящее время вам грозит опасность…

Джоди грохнула трубкой о рычаг так, что та раскололась у нее в руке, а телефон чуть не оторвался от столба. Она отскочила и оглядела ущерб. Адреналин, не иначе.

«Позвоню Курту. Он приедет, подберет меня и отвезет в больницу», — Джоди огляделась, нет ли поблизости другого телефона. Был — у автобусной остановки. Но только дойдя до него, Джоди вспомнила, что у нее нет мелочи. Кошелек был в «дипломате», а «дипломата» у нее больше нет. Она попробовала вспомнить номер своей телефонной карточки, но с Куртом они съехались всего месяц назад, номер она еще не выучила. Джоди сняла трубку и набрала оператора.

— Звонок за счет абонента от Джоди. — Она продиктовала телефонистке номер и стала слушать звонки. Трубку снял автоответчик.

— Похоже, никого нет дома, — сказала телефонистка.

— Он фильтрует звонки, — упорствовала Джоди. — Просто скажите ему…

— Простите, нам не разрешается оставлять сообщения.

Вешая трубку, Джоди уничтожила и этот аппарат, на сей раз — намеренно.

И подумала: «Целые фунты стодолларовых бумажек, а позвонить ни фига не могу. И Курт еще звонки фильтрует — я же наверняка припозднилась, мог бы и снимать уже трубку. Не злись я так, точно бы заплакала».

Рука уже совсем перестала болеть — вообще-то, когда Джоди опять на нее глянула, кожа вроде бы начала подживать. «Я сбрендила, — подумала Джоди. — Посттравматический сбрендеж. И есть хочется. Мне нужны медпомощь, много еды, полицейский с душой, бокал вина, горячая ванна, чтоб меня обняли, карточка к банкомату — положить всю эту наличку. Мне нужно…»

Из-за угла вывернул 42-й автобус, и Джоди инстинктивно полезла в карман куртки проверить проездной. Никуда не делся. Автобус остановился, дверь открылась. Джоди на ходу засветила проездной водителю. Тот хрюкнул. Она уселась впереди, лицом к другим пассажирам.

На автобусах Джоди ездила уже пять лет, и случалось — по ночам, из-за работы или позднего сеанса. Но сегодня — вся взъерошенная, перепачканная, в рваных колготках, мятом и грязном костюме, потрепанная, потерянная, в отчаянии — Джоди впервые почувствовала себя в ночном автобусе в своей тарелке. При виде ее психи оживились.

— Свободное место! — выпалила тетка с заднего сиденья. Джоди подняла голову. — Свободное место! — Тетка была в цветастом домашнем халате и ушках Микки-Мауса. Она показывала в окно и кричала: — Свободное место!

Джоди смущенно отвернулась, но все прекрасно поняла. У нее самой была машина — быстрая маленькая «Хонда» с задней дверью. Парковку для нее у своей квартиры Джоди нашла лишь месяц назад и освобождала ее теперь лишь ненадолго вечерами по вторникам, когда проезжала подметальная машина. Едва та скрывалась, Джоди возвращала «Хонду» на место. Самовольные захваты — традиция в Городе: свою парковку полагалось защищать не на живот, а на смерть. Джоди слышала, что в Чайна-тауне семейные стояночные места передаются из поколения в поколение, за ними ухаживают, как за могилами почитаемых предков, их оберегают немалым подмазыванием китайских уличных банд.

— Свободное место! — заорала тетка.

Джоди глянула через проход и совершила встречу взглядом с неопрятным бородачом в пальто. Тот робко осклабился, затем медленно сдвинул полу и показал внушительную эрекцию, выпроставшуюся из пристанища полувоенных штанов.

Джоди в ответ тоже ухмыльнулась, вытащила из кармана куртки обожженную руку и предъявила ему. С таким тягаться он не мог — запахнул пальто, весь нахохлился и обиженно надулся. Джоди сама изумилась, что так поступила.

Рядом с бородатым сидела молодая женщина — она яростно распускала свитер в мешок пряжи, словно, дойдя до конца нитки, собиралась вязать все заново. По другую сторону вязальщицы сидел старик в твидовом костюме и охотничьей войлочной шляпе; между ног он держал трость. Каждые несколько секунд он весь заходился в кашле, после чего старался отдышаться, а глаза вытирал шелковым платком. Он заметил, что Джоди на него посмотрела, и смущенно улыбнулся.

— Простуда, только и всего, — сказал он.

«Да нет, там все гораздо хуже, — подумала Джоди. — Вы умираете. Откуда я знаю? Откуда я знаю, откуда я знаю, но знаю, и всё». Она тоже улыбнулась старику, после чего стала смотреть в окно.

Автобус уже ехал по Северному пляжу, и все улицы кишели моряками, хулиганьем и туристами. Вокруг каждого человека Джоди теперь видела слабый красный ореол, а в воздухе за ними тянулись хвосты жара. Она потрясла головой — прочистить зрение, — затем перевела взгляд на пассажиров автобуса. Да, ореол был у каждого — у кого ярче, у кого тусклее. Старика в твиде, помимо красной ауры жара, окружала темная кайма. Джоди протерла глаза и подумала: «Должно быть, я головой ударилась. Надо пройти томографию и снять энцефалограмму. Обойдется в целое состояние. Компания платить откажется. Хотя, может, заявку обработаю сама и удастся пропихнуть. В общем, точно беру больничный на весь остаток недели. К тому же предстоит серьезный забег по магазинам, как только разберусь в больнице и участке. Очень серьезная экспедиция. Кроме того, печатать некоторое время я все равно не смогу».

Джоди посмотрела на обожженную руку, ей снова показалось, что та зажила еще немного. «Все равно на этой неделе на работу я ни ногой», — подумала она.

Автобус остановился на Рыбацком причале и площади Гирарделли, и в него набились группы туристов в светящихся нейлоновых шортах и толстовках с Алкатраса — они трещали по-французски и по-немецки и возили пальцами по линиям на городской карте. Джоди чуяла на туристах пот и мыло, вареных крабов, шоколад и напитки, жареную рыбу, лук, хлеб из опары, гамбургеры, автомобильные выхлопы. Голод не тетка, но от запаха еды ее мутило.

«При посещении Сан-Франциско не стесняйтесь принимать душ», — подумала она.

Автобус двинулся вверх по Ван-Несс, и Джоди встала и протолкалась через туристов к двери выхода. Несколько кварталов погодя автобус остановился у Каштановой, и перед тем, как выйти, Джоди обернулась. Тетка с ушками Микки-Мауса мирно пялилась в окно.

— Ух ты, — сказала Джоди. — Вы только поглядите, сколько свободных мест.

Сходя со ступенек, она слышала, как тетка в автобусе завопила:

— Свободное место! Свободное место!

Джоди улыбнулась: «Ну и зачем я это сделала?»

ГЛАВА 3 О, жидкая любовь

Полуночные моментальные снимки: толстуха с электрошокером пытается удержать пуделя на поводке, пожилая пара геев в дизайнерских трениках занимается спортивной ходьбой, студентка крутит педали горного велосипеда, за ней — сплошь пережаренные завивкой локоны и мазок красного жара; в отелях и домах зудят телевизоры, шипят водонагреватели и гудят стиральные машинки, ветер трещит листвой платанов и свистит в еловой хвое, из гнезда на пальме спускается крыса — цокают по стволу коготки. Запахи: пот страха от толстухи с пуделем, розовая вода, море, древесный сок, озон, нефть, выхлоп и кровь — горячая и сладкая, как утюг в сахаре.

Всего три квартала пешком от автобусной остановки до четырехэтажного дома, где она поселилась в одной квартире с Куртом, но Джоди показалось, что это многомильный поход. Путь удлиняла не усталость, а страх. Она-то думала, что уже давно не боится Города, но вот поди ж ты: поглядывает через плечо, пока не соберется с мужеством посмотреть вперед и идти дальше, а не бежать.

Она перешла через дорогу к своему кварталу и увидела, что перед домом стоит джип Курта. Поискала взглядом свою «Хонду», но той нигде не было. Может, Курт взял, только зачем? Ключи она ему оставила из вежливости. Не предполагалось, что он будет на ней ездить. Не так уж хорошо они с ним и знакомы.

Джоди глянула на здание. У нее в квартире горел свет. Она сосредоточилась на эркерном окне — и услышала голос Луиса Рукайзера,[2] напропалую острившего насчет минувшей недели на Уолл-стрит. Курту нравилось перед сном пересматривать записанные выпуски «Недели на Уолл-стрит». Говорил, они его успокаивают, но Джоди подозревала, что, слушая, как лысеющие финансовые воротилы рассказывают о том, как они распорядились миллионами, он ловил какой-то латентный сексуальный кайф. Что ж, если пик Доу способен поставить ему трусы палаткой, ее устраивает. До него парень, с которым она жила, хотел, чтоб Джоди на него писала.

Ступив на крыльцо, краем глаза она уловила какое-то движение. Кто-то нырнул за дерево. Она заметила локоть и носок ботинка даже в темноте, но ее испугало не это. Там не было ореола жара. Не видеть его теперь было жутковато так же, как несколько минут назад — видеть: Джоди уже рассчитывала на него. Кто бы ни стоял за стволом, он был не теплее самого дерева.

Джоди взбежала по ступеням, надавила кнопку домофона и прождала целую вечность, пока Курт ответит.

— Да, — вякнул домофон.

— Курт, это я. У меня ключа нет. Открой мне дверь.

Замок зажужжал, и она вошла. Оглянулась через дверное стекло. На улице никого не было. Фигура за деревом исчезла.

Она пронеслась четыре пролета наверх, где ее в дверях квартиры ждал Курт. В джинсах и рубашке из Оксфорда — атлет, блондин, тридцать лет и мог бы стать фотомоделью, но больше всего на свете ему хотелось быть игроком на Уолл-стрит. Он безропотно вкалывал на зарплату в дисконтном брокерстве — целыми днями сидел за клавиатурой, в наушниках и костюмах, которые были ему не по карману, и смотрел, как мимо проплывают чужие деньги. Руки он теперь держал за спиной — прятал пристяжные манжеты на липучках, которые надевал на ночь, чтобы так не мучил тоннельный синдром. На работу он их не носил, тоннельный синдром — это для синих воротничков, а по вечерам прятал руки, как ребенок, который боится улыбнуться из-за скобок на зубах.

— Где ты была? — спросил Курт — скорее зло, чем встревоженно.

Джоди хотелось улыбок и сочувствия, а не наездов. В глазах ее набухли слезы.

— На меня сегодня напали. Меня кто-то побил и запихнул под мусорный контейнер. — Она вытянула руки, чтобы ее обняли. — И руку обожгли.

Курт отвернулся и пошел в квартиру.

— А вчера ты где была? И сегодня? Тебе с работы весь день названивали.

Джоди двинулась за ним.

— Вчера? Ты о чем это?

— И машину твою арестовали. Я не нашел ключи, когда приехали дворники. Теперь платить придется, чтоб забрать ее с арестплощадки.

— Курт, я вообще не понимаю, о чем ты. Есть очень хочется, мне страшно и нужно в больницу. На меня напал кто-то, черт бы тебя драл!

Курт сделал вид, что расставляет по порядку видеокассеты.

— Если тебе не хотелось постоянных отношений, не нужно было соглашаться и жить со мной. У меня, знаешь ли, с женщинами проблем никаких — хоть каждый день.

Говорила ей мама: «Никогда не связывайся с мужчиной симпатичнее себя».

— Курт, да посмотри же ты. — Джоди протянула ему обожженную руку. — Посмотри!

Тот медленно обернулся и посмотрел; желчь в его взгляде зашипела и стала ужасом.

— Как тебе это удалось?

— Не знаю, я без сознания была. У меня, наверное, сотрясение мозга. Перед глазами все… в общем, странно выглядит. Помоги же мне, пожалуйста, уже наконец!

Курт заходил тугими кругами у журнального столика, качая головой.

— Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать. — Потом сел на тахту и принялся раскачиваться.

Джоди подумала: «Этот человек вызывал пожарную бригаду, когда у него засорился унитаз, и я еще прошу от него помощи. О чем я вообще думала? Почему меня всегда тянет к слабакам? Что со мной не так? Почему у меня не болит рука? Мне съесть что-нибудь или ехать в неотложку?»

Курт сказал:

— Это ужас, мне рано вставать. У меня в пять встреча. — Оказавшись на знакомой территории своекорыстия, он перестал раскачиваться и поднял голову: — Ты до сих пор не сказала, где была вчера ночью!

У двери, где стояла Джоди, располагалась антикварная дубовая вешалка. На вешалке располагался черный японский горшок, в котором сражался за жизнь филодендрон — пристанище колонии паутинных клещиков. Схватив горшок, Джоди услышала, как клещики зашевелились в своих крохотных колыбельках. Отводя руку перед броском, она заметила, как Курт моргнул — веки его двигались медленно, словно электрические гаражные ворота. Уже запустив горшок, она увидела, как жилка у него на шее взбухла ударом сердца. Горшок описал плоскую траекторию через всю комнату. Растение тянулось за ним хвостом кометы. Смятенные паутинные клещики сообразили, что отправились в полет. Дно горшка соприкоснулось со лбом Курта, и Джоди долго смотрела, как японская керамика сначала взбухает, затем проваливается сама в себя. Осколки и земля разлетелись по комнате; филодендрон врезался в голову Курта, и Джоди слышала, как трещит и рвется каждый стебель. У Курта не было времени поменять выражение на лице. Он рухнул на тахту без сознания. Все это заняло десятую долю секунды.

Джоди подошла к тахте и смахнула землю с волос Курта. На лбу его остался отпечаток полумесяца — у нее на глазах он заполнялся кровью. Внутри у Джоди все скакнуло, и живот скрутило таким спазмом, что от боли она упала на колени. И подумала: «У меня в кишках обвал».

Джоди слышала, как у Курта бьется сердце, медленно сипит дыхание. «Ну я его хотя бы не убила».

Все ноздри ей забил густой запах крови, удушающе сладкий. Ее скрутило новым спазмом. Она коснулась раны на лбу, затем отстранилась — с пальцев капала кровь. «Я этого не сделаю. Не могу».

Она облизнула пальцы, и все до единой мышцы ее тела запели от напора. Нёбо напряглось, в голове что-то треснуло, словно кто-то тянул ей глазные зубы за корни. Джоди провела языком по нёбу и почувствовала игольные острия — те проталкивались сквозь кожу за резцами: то росли новые зубы.

«Я этого не делаю», — подумала она, забираясь на Курта верхом и слизывая кровь у него со лба. Новые зубы удлинились. Через все тело вихрем пронеслось электрическое наслаждение, а в мозгу все побелело от восторга.

Где-то в затылке тихий голосок кричал «Нет!» снова и снова, а она меж тем впивалась новыми зубами в горло Курта и пила. С каждым толчком его сердца она слышала свои стоны. Пулеметный оргазм, темный шоколад, родниковая вода в пустыне, хор аллилуйи и кавалерия на помощь — то было все сразу. И все это время голосок вопил: «НЕТ!»

Наконец Джоди оттолкнулась и скатилась на пол. Села, опершись спиной на тахту, руками обхватила колени, в них же вжалась лицом, а крохотные конвульсии наслаждения щекотали и покручивали все ее тело. Ее омыло темным теплом, все в ней зудело, будто она из сугроба сразу залезла в горячую ванну.

Теплота медленно куда-то сбежала, ее сменила душераздирающая печаль — какая-то утрата, до того непреходящая и глубокая, что Джоди вся онемела от ее тяжести.

«Мне знакомо это чувство, — подумала она. — Я его раньше уже чувствовала».

Она повернулась и посмотрела на Курта — и с облегчением поняла, что он еще дышит. На шее, куда она его укусила, отметин не осталось. Кровь у него на лбу сворачивалась, рана покрывалась коркой. Кровью пахло так же, но теперь запах ей был отвратителен — как из пустых винных бутылок похмельным утром.

Джоди встала и ушла в ванную, по дороге сбрасывая одежду. Включила душ и скатала с ног остатки колготок — без особого удивления заметив, что обожженная рука зажила уже совсем. «Я изменилась, — подумала она. — Я никогда не буду прежней. Мир сместился». И с этой мыслью вернулась печаль. «Мне уже так бывало».

Она встала под душ и дала кипятку себя омыть — ни ощущения воды она не замечала, ни ее плеска и шороха, ни цвета жара и пара, что клубился в темной ванной. Первый всхлип вырвался у нее из груди и всю ее сотряс, протаптывая тропу скорби. Джоди сползла по мокрой стенке, села на теплый от воды кафель и плакала, пока вода не остыла. И вспомнила другой душ в полной темноте, когда весь мир поменялся.

Ей пятнадцать, и она не влюблена — однако влюблена в возбуждение от соприкосновений языков, от грубой мальчишечьей руки у себя на груди; влюблена в представление о страсти и переполнена приторным вином, спертым этим мальчишкой из «7-Одиннадцати». Звали его Стив Риццоли (что совершенно неважно, вот только она никогда его не забудет), и он был на два года старше — почти хулиган, с трубкой для гашиша и наглостью сёрфера, с такими приличные девочки не водятся. На одеяле в дюнах Кармела он выманил ее из джинсов и сделал это с ней. С ней, но не с нею вместе; она-то сама участвовала так, что могла и за мертвую сойти. Все случилось быстро, неловко и пусто, если не считать боли, которая не отступала и росла, даже когда она пришла домой, поплакала в душе и полежала у себя в комнате, разметав мокрые волосы по подушке, глядя в потолок и скорбя до самого рассвета.

Выйдя сейчас из душа и машинально вытираясь, Джоди подумала; «Мне уже было так, когда я оплакивала свою девственность. А сейчас я что оплакиваю? Человечность? Вот оно: я больше не человек, и никогда им уже не стану».

С этим осознанием все стало на места. Не было ее две ночи, не одну. Нападавший сунул ее под мусорный контейнер, чтобы уберечь от солнца, но рука почему-то осталась снаружи и от этого сгорела. Она проспала весь день, а когда на следующий вечер проснулась, была уже не человек.

А вампир.

Она не верила в вампиров.

Джоди посмотрела на свои ноги на ванном коврике. Пальцы ровные, младенческие, словно туфли никогда их не гнули и не уродовали. Шрамы от детских напастей на коленках и локтях пропали. Она посмотрела в зеркало — крохотные гусиные лапки у глаз тоже исчезли, вместе с веснушками. А вот глаза — черные, ни миллиметра радужки. Она содрогнулась, затем сообразила, что все это видит в полной темноте, и зажгла свет. Зрачки тут же сократились — глаза оказались того же поразительно зеленого оттенка, какого были всегда. Джоди схватила в горсть волосы и присмотрелась к концам. Не секутся, ни один не поломался. Она — насколько могла позволить себе верить — совершенна. Новорожденная в двадцать шесть.

«Я вампир». Джоди дала мысли повториться и осесть в мозгу, пока шла в спальню и переодевалась в джинсы и толстовку.

«Вампир. Чудовище. Но я вовсе не чувствую себя чудовищем».

Возвращаясь из спальни в ванную, чтобы досушить волосы, она заметила на тахте Курта. Дышал он ритмично, тело излучало здоровый ореол жара. Джоди кольнуло совестью, но она оттолкнула острие.

«Ну его на хуй, он мне особо-то и не нравился никогда. Может, я все-таки чудовище».

Она включила плойку, которой каждое утро распрямляла себе волосы, — и тут же выключила и швырнула на туалетный столик. И это на хуй. На хуй плойки, фены, высокие каблуки, тушь и колготки с утягивающим верхом. На хуй все человечье.

Джоди тряхнула волосами, схватила зубную щетку и вернулась в спальню, где набила спортивную сумку джинсами и толстовками. Порылась в шкатулке с украшениями Курта, нашла запасные ключи к «Хонде».

Радиочасы на тумбочке показывали пять утра. «Времени у меня немного. Надо найти место, где залечь, быстро».

По пути к двери она остановилась у тахты и поцеловала Курта в лоб.

— На встречу опоздаешь, — сказала она. Курт не шевельнулся.

Джоди схватила с пола пакет с деньгами и тоже запихнула в сумку, потом вышла. Спустившись, оглядела улицу и выругалась. «Хонду» же отволокли. Надо забрать ее с арестплощадки. А это можно только днем. Бля. Скоро будет светло. Она вспомнила, как солнце обошлось с ее рукой. Надо отыскать тьму.

Она побежала по улице, и бежать ей было как никогда легко. На Ван-Несс вбежала в вестибюль мотеля и колотила там по колокольчику, пока за пуленепробиваемым стеклом не возник заспанный портье. Джоди заплатила наличкой за две ночи, после чего дала портье сотню — гарантию того, что ее ни при каких обстоятельствах не станут беспокоить.

В номере она сразу закрылась, подперла дверь креслом и тут же легла.

Усталость навалилась на нее вся вдруг, едва над Городом зарозовел первый свет. Джоди подумала: «Надо вернуть машину. Найти безопасное место. А потом выяснить, кто со мной так поступил. Мне нужно знать, почему. Почему я? Почему деньги? Зачем? И мне понадобится помощь. Мне нужен тот, кто может перемещаться днем».

Когда солнце выглянуло из-за восточной кромки горизонта, Джоди уснула сном мертвых.

ГЛАВА 4 Цветы и Город Сгоревших Сцеплений

Ч. Томас Флад (для друзей Томми) только подбирался к красной черте в своем эротическом сне, когда его разбудили суета и щебет пятерки Вонов. Гейши в подвязках бросились врассыпную по стране грез неудовлетворенные, а он остался пялиться на щели в койке над головой.

Комната была немногим просторнее чулана. Койки располагались стопками по три по обеим сторонам узкого прохода, в котором пятерка Вонов теперь состязалась за пространство для надевания штанов на скорость. Вон-Два нагнулся над койкой Томми, смущенно осклабился и произнес что-то по-кантонски.

— Не проблема, — ответил Томми. Перекатился на бок, постаравшись не задеть утренней эрекцией стенку, и укрылся одеялом с головой.

И подумал: «Чудесная штука — уединенность. Как любовь, уединенность сильнее всего явлена в своем отсутствии. Надо бы написать об этом рассказ — и не забыть про кучу гейш в подвязках и красных туфельках. „Чайная хижина, полная шлюх узкооких“, автор — Ч. Томас Флад. Сегодня и напишу, только сперва арендую себе почтовый ящик и поищу работу. А может, останусь тут и выясню, кто цветы оставляет…»

Уже четыре дня подряд Томми находил у себя на койке свежие цветы, и это уже начало его беспокоить. Не столько сами цветы — гладиолусы, красные розы и два смешанных букета, перевязанные широкими розовыми лентами. Цветы ему как бы нравились — по-мужски и никоим образом не по-девчачьи, конечно. Не беспокоило его и то, что у него не было для них вазы, а для вазы — стола. Он просто сбегал в коммунальную ванную в конце коридора, снял крышку с бачка за унитазом и сунул их туда. Цветовая добавка приятно контрастировала с ванной мерзостью, пока цветы не съели крысы. Но и это его не беспокоило. Переживал он из-за того, что в Городе он жил меньше недели и никого тут не знал. Кто же шлет ему цветы?

Пятерка Вонов испустила залп «бай-баев» и вымелась из комнаты. Вон-Пять закрыл за собой дверь.

Томми подумал: «Надо поговорить с Воном-Один насчет удобств».

Вон-Один не входил в пятерку Вонов, с которыми Томми делил жилье. Вон-Один был хозяином: старше, опытнее и умудреннее Вонов со Второго по Шестой. Вон-Один говорил по-английски, носил ветхий костюм, тридцать лет как вышедший из моды, а с собой всегда таскал трость с латунной головой дракона. Томми повстречал его на Коламбус-авеню сразу после полуночи — над горящим трупом Росинанта, своего седана «Вольво» 1974 года.

— Я его убил, — сказал Томми, глядя, как из-под капота валят клубы черного дыма.

— Очень жалко, — сочувственно произнес Вон-Один, намереваясь продолжать путь.

— Прошу прощения, — окликнул его Томми в спину. Он только что приехал из Индианы, а в больших городах раньше не бывал, поэтому не понял, что Вон-Один уже исчерпал принятый в столицах мира лимит взаимодействия с незнакомыми людьми.

Вон обернулся и оперся на трость с головой дракона.

— Прошу прощения, — повторил Томми, — но я в городе новичок. Вы не подскажете, где мне тут можно остановиться?

Вон воздел бровь.

— Деньги есть?

— Немножко.

Вон посмотрел на Томми рядом с его догорающим автомобилем: в руках чемодан и пишущая машинка в футляре. Оглядел открытую и доверчивую его улыбку, худое лицо, копну темных волос, и в мозгу его двадцатым кеглем всплыло английское слово «жертва» — из публикации на третьей полосе «Кроникл»: «В Вырезке[3] найдена жертва, до смерти забитая пишущей машинкой». Вон тяжко вздохнул. Он любил читать «Кроникл» каждый день, и ему не хотелось пропускать третью полосу, пока не минет трагедия.

— Пойдешь со мной, — сказал он.

По Коламбусу Вон пошел в Чайна-таун. Томми ковылял следом, время от времени оглядываясь на горящий «Вольво».

— Я очень любил эту машину. Пять штрафов за превышение скорости. Квитанции по-прежнему внутри.

— Очень жалко. — Вон остановился у помятой железной двери между бакалеей и рыбной лавкой. — Полста есть?

Томми кивнул и полез в карман джинсов.

— Полста неделя, — сказал Вон. — Двести полста месяц.

— Недели вполне хватит, — ответил Томми, отслюнивая две двадцатки и десятку от похудевшей денежной скатки.

Вон открыл дверь и пошел по узкой неосвещенной лестнице. Томми тащился за ним, стукаясь багажом, пару раз чуть не сверзился.

— Меня зовут Ч. Томас Флад. Ну, вообще-то под этим именем я только пишу. Люди зовут меня Томми.

— Хорошо, — сказал Вон.

— А вы? — Томми остановился на верхней площадке и протянул китайцу руку.

Вон на нее посмотрел.

— Вон, — сказал он.

Томми поклонился. Вон наблюдал за его телодвижениями, недоумевая, что это за чертовщина. Но полста есть полста, подумал он.

— Ванна по коридору, — сказал Вон, распахивая дверь и щелкая выключателем. С коек подняли головы пятеро заспанных китайцев. — Томми, — сказал Вон, показывая на Томми.

— Томми, — хором повторили китайцы.

— Этот Вон, — сказал Вон, ткнув в человека на левой нижней койке.

Томми кивнул.

— Вон.

— Этот Вон. Тот Вон. Вон. Вон. Вон, — сказал Вон, отсчитывая каждого, как костяшки на счетах, чем в уме оно, собственно, и было: полста, полста, полста. Он показал на пустую койку внизу справа: — Спишь тут. Бай-бай.

— Бай-бай, — сказала пятерка Вонов.

Томми произнес:

— Извините, мистер Вон…

Тот обернулся.

— Когда за постой платить? Завтра я иду искать работу, но налички у меня мало.

— Вторник и воскресенье, — ответил Вон. — Полста.

— Но вы же сказали — пятьдесят долларов в неделю.

— Двести полста месяц или полста неделя, платить вторник и воскресенье.

Вон ушел. Томми сунул чемодан и машинку под койку, а сверху на нее вполз сам. Не успев хорошенько обеспокоиться горящей машиной, он уже спал. «Вольво» он пригнал и Сан-Франциско прямо из Недержанья, штат Индиана, по пути останавливался только заправиться да отлить. Из-за баранки он три раза видел, как встает и заходит солнце. Измождение наконец догнало его на побережье.

Томми происходил из двух поколений работников конвейера «Недержаньевой компании вилочных погрузчиков». Когда в четырнадцать лет он объявил, что намерен стать писателем, отец его, Томас Флад-ст., воспринял известие с той недоверчивой терпимостью, кою родители обычно приберегают для чудовищ под кроватью и невидимых друзей. Когда Томми устроился работать в бакалейную лавку, а не на завод, отец неслышно вздохнул с облегчением — лавка, по крайней мере, профсоюзная, у мальчика будут льготы и пенсия. И лишь когда Томми купил старый «Вольво», и по городку пошли слухи, что из него растет коммунист, Том-старший озаботился всерьез. С каждым вечером отцовская экзистенциальная тревога росла — он слушал, как сын ночи напролет стучит по клавишам портативной «Оливетти»; и вот однажды вечером в среду он нажрался в зюзю в «Дорожках под звездами» и проболтался своим корешам по кегельбану.

— Под матрасом у мальца я нашел номер «Нью-Йоркера», — с трудом пробормотал он сквозь пары пяти кувшинов «Бадвайзера». — Надо признать: мой сын — педик.

Остальные члены «Радиаторной команды Билла по кеглям» сочувственно склонили головы и втайне возблагодарили Господа, что пуля попала в соседа по строю, а их сыновья по-прежнему надежно дрочат на движки «шевролетов» с цилиндрами малого диаметра и большие сиськи. Харли Бусински, которого недавно повысили до мелкого божества за то, что он выбил триста очков, обхватил Тома медвежьей лапой за плечи.

— Может, он просто немного попутал, — предположил он. — Пошли поговорим с пацаном.

Когда в комнату мальчика ворвалась пара ядрено-синих рубашек для кегельбана тройного размера с вышивкой, набитых парой собственно завсегдатаев кегельбана столь же тройного размера, к тому же на пивном ходу, Томми опрокинулся со стула.

— Привет, па, — произнес он с пола.

— Сын, нам надо поговорить.

Следующие полчаса два мужика гоняли Томми в хвост и в гриву отеческой версией допроса кнутом и пряником, изображая злого и доброго следователей — ну, или, допустим, Джо Маккарти и Санта-Клауса. В ходе допроса установили следующее: да, Томми действительно нравятся девчонки и машины. Нет, он не член коммунистической партии и никогда им не был. И да, он собирается делать писательскую карьеру, невзирая на свою нехватку связей с АФТ-КПП.[4]

Томми пытался ходатайствовать о карьере в беллетристике, но понял, что аргументы его бездоказательны (в немалой степени благодаря тому факту, что оба его допросчика были убеждены, будто «Отелло» — крик радости при встрече с женщиной). Его уже прошиб пот, и он было совсем смирился с поражением, но в отчаянии пульнул:

— А знаете, «Рэмбо» ведь тоже кто-то написал?

Томас Флад-старший и Харли Бусински с ужасом переглянулись. Откровение их поразило, потрясло и покоробило.

Томми гнул свое.

— И «Паттона» — кто-то же написал «Паттона».

Томми подождал. Мужики сидели бок о бок на его узкой кровати, покашливая и поерзывая, стараясь не встречаться с ним взглядами. Куда б ни посмотрели они, к стенам везде были прикноплены цитаты, написанные «Волшебным маркером»; повсюду лежали книги, ручки и пачки писчей бумаги; плакатами висели увеличенные фотографии писателей. В них вперялся Эрнест Хемингуэй, и блеск в глазах его как бы говорил: «Валили б рыбу ловить, ебилы».

Наконец Харли произнес:

— Ну, если хочешь быть писателем, тебе здесь нельзя.

— Прошу прощения? — осведомился Томми.

— Тебе надо жить в большом городе и голодать. Я Кафку от пюре не отличу, но прекрасно знаю: хочешь быть писателем — должен голодать. Ни шиша хорошего из тебя не выйдет, если не поголодаешь.

— Я даже не знаю, Харли, — вмешался Том-старший, не уверенный, что ему нравится перспективное отощание его и без того тощего сына.

— Кто в прошлую среду триста выбил, Том?

— Ты.

— И вот я говорю, что мальчишке надо ехать в город и там голодать.

Том Флад посмотрел на Томми так, словно его отпрыск стоял на крышке люка под виселицей.

— Сынок, ты уверен насчет писателя?

Томми кивнул.

— Может, тебе сэндвич сделать?

Если б не особо наглядный документальный телефильм о бомбе в Мировом торговом центре, Томми вообще-то поехал бы голодать в Нью-Йорк, но Том-старший не намеревался разрешать сыну «нарываться на шоблу террористов с полотенцами на бошках». И в Париже мог бы поголодать, если бы при беглом осмотре «Вольво» не обнаружилось, что машина не перенесет сырости перегона своим ходом. Так он оказался в Сан-Франциско, и хотя завтрак бы ему не помешал, цветы волновали его больше еды.

Томми подумал: «Надо просто посидеть здесь, посмотреть, кто их оставляет. Застать на месте преступления».

Но безработным он был уже больше недели, и среднезападная трудовая дисциплина вынудила его слезть с койки.

В душ он сходил в теннисках, чтобы ноги не вошли в соприкосновение с полом, затем надел лучшую рубашку и рабоче-охотничьи джинсы, прихватил блокнот и похлюпал вниз по лестнице в Чайна-таун.

На тротуарах бурлили азиаты — мужчины и женщины целеустремленно перемещались мимо открытых прилавков, торговавших живой рыбой, жареным мясом и тысячами овощей, которые Томми и назвать-то никак не умел. Он миновал одну лавку, где из пластмассовых молочных ящиков пытались выбраться каймановые черепахи, каждая фута два в поперечнике. В следующей витрине вокруг копченых свиных голов располагались подносы с утиными лапами и клювами, а сверху висели доспевающие ощипанные фазаны целиком.

В воздухе носились ароматы скученного человечества, соевого соуса, кунжутного масла, лакрицы и автомобильных выхлопов — автомобильные выхлопы присутствовали во всем. Томми прошел вверх по Грант и перешел Бродвей на Северный пляж, где толпа несколько поредела, а запахи сменились на миазмы пекущегося хлеба, чеснока, майорана и опять выхлопов. Куда бы ни пошел он по Городу, везде в ноздри лезла благоухающая смесь еды и транспорта — словно алхимические составы спятившего гурмана-автомеханика: Гунбао Сааб-Турбо, Бьюик-Скайларк Карбонара, Кисло-сладкий Рейсовый Автобус, Хонда Болонезе под Соусом Горелой Передачи.

Из обонятельной грезы Томми вырвал визгливый боевой клич. Он вскинул голову: на него очертя голову несся конькобежец на роликах, во флуоресцентном шлеме и щитках. Впереди прямо на тротуаре сидел старик, кормил круассанами двух своих собак — он посмотрел в ту же сторону и швырнул корку через тротуар. Собаки метнулись за угощением, их веревочные поводки туго натянулись. Томми поежился. Конькобежец столкнулся с веревкой и взлетел, описал десятифутовую дугу в воздухе и смятенной кучей колесиков и обитых разноцветных членов рухнул к ногам Томми.

— Вы целы?

Томми протянул конькобежцу руку, но тот отмахнулся:

— Нормалды. — Из царапины у него на подбородке капала кровь, а обтекаемые солнечные очки неоновой расцветки съехали набок.

— На тротуарах можно бы и помедленней! — крикнул старик.

Конькобежец сел и повернулся к старику.

— Ой, Ваше Величество, я не знал. Простите.

— Безопасность прежде всего, сынок, — улыбнулся в ответ старик.

— Слушаюсь, сэр, — сказал парень. — Дальше буду осторожней. — Он поднялся и кивнул Томми: — ‘Звини. — Поправил на лице очки и медленно покатил своей дорогой.

Томми воззрился на старика — тот как ни в чем не бывало кормил собак и дальше.

— Ваше Величество?

— Или Ваше Императорское Величество, — ответил Император. — Ты в Городе новенький.

— Да, но…

Шествовавшая мимо молодая женщина в чулках-сеточках и красных атласных шортиках приостановилась и слегка поклонилась Императору:

— Утро, Вашличество.

— Безопасность прежде всего, дитя мое, — напутствовал ее тот.

Она улыбнулась и отошла. Томми смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол, после чего снова посмотрел на старика.

— Добро пожаловать в мой Город, — произнес Император. — Ну как оно у тебя пока?

— Я… я это… — Томми смешался. — Вы кто?

— Император Сан-Франциско, Защитник Мексики, к твоим услугам. Круассан? — Император протянул белый бумажный пакет жерлом вперед, но Томми покачал головой. — Вот этого порывистого приятеля, — сказал Император, показывая на бостонского терьера, — зовут Фуфел. Он плутоват, должен сказать, но лучший пучеглазый крысятник во всем Городе.

Песик заворчал.

— А это, — продолжал Император, — Лазарь, обнаружен мертвым на Гири-стрит после неудачного столкновения с французским экскурсионным автобусом, но из цепких лап вырван целительным ароматом слегка использованной палочки вяленой говядины.

Золотистый ретривер подал лапу. Чувствуя себя глупо, Томми наклонился и пожал ее.

— Приятно познакомиться.

— А ты будешь? — спросил Император.

— Ч. Томас Флад.

— И «Ч» означает?

— Ну, вообще-то ничего. Я писатель. Я просто добавил «Ч» к своему псевдониму.

— До чего изящный росчерк. — Император пожевал кончик круассана. — Итак, Ч, как с тобой покамест обходится мой Город?

Томми решил было, что его только что неким образом оскорбили, но поймал себя на том, что ему нравится болтать со стариком. После приезда в Город у него ни с кем не завязывалось бесед длиннее нескольких слов.

— Город-то мне нравится, но у меня тут неприятности.

И он рассказал Императору о кончине своего автомобиля, о последовавшей за нею встрече с Воном-Один, о своем скученном мерзостном жилье — и завершил повествование таинством цветов на своей койке.

Император сочувственно вздохнул и почесал косматую седеющую бороду.

— Боюсь, с обустройством я помочь тебе не в силах; нам с гвардией посчастливилось считать своим домом весь Город. Но вот с работой могу присоветовать — как, вероятно, помогу и разрешить цветочный ребус.

Император помолчал и подманил Томми к себе поближе. Тот присел на корточки и подставил ухо:

— Да?

— Я его видел, — прошептал он. — Это вампир.

Томми отшатнулся, словно на него плюнули.

— Вампир-цветочник?

— Ну, как только смиришься с вампиром, привыкнуть к цветочнику будет совсем легко, не правда ль?

ГЛАВА 5 Немертвая и несколько огорошенная

В номере по соседству еблись французы; Джоди слышала их каждый стон, смешок и скрип пружины. В номере сверху телевизор изрыгал щебет телевикторины:

— Я беру Скотоложество за пятьсот, Алекс.

Джоди завалила голову подушкой.

Просыпаться — совсем не так. Нет плавного скольжения из снов к реальности, нет приятного рассвета осознания в уютном сумраке дремоты. Нет, тут словно кто-то включил мир на полную громкость, и радиобудильник заиграл сразу сорок раздражающих хитов действительности.

— Президенты-Преступники за сотню, Алекс.

Джоди перевернулась на спину и уставилась в потолок.

«Я всегда считала, что со смертью секс и викторины заканчиваются, — подумала она. — Говорят же „Покойся с миром“, нет?»

— Vas-il plus fort, mon petit cochon damour![5]

Ей хотелось кому-нибудь пожаловаться, кому угодно. Она терпеть не могла просыпаться в одиночестве — да и засыпать в одиночестве, если уж на то пошло. За пять лет она жила с десятью разными мужчинами. Серийная моногамия. К решению этой проблемы перед тем, как умереть, она только подступала.

Джоди сползла с кровати и раздвинула мотельные шторы на резинках. Комнату залил свет уличных фонарей и неоновых реклам.

И что теперь?

Обычно она бы сходила в туалет. Но никакого позыва теперь не ощущала.

«Я уже два дня не писала. Может, писать мне вообще не доведется».

Джоди зашла в туалет и села на стульчак — проверить теорию. Ни капли. Она развернула пластиковый стаканчик, налила воды из-под крана и залпом выпила. Желудок встал на дыбы, и вода струей выплеснулась на зеркало.

Ладно, без воды обойдемся. Душ? Переодеться и выйти в город? Делать — что? Охотиться?

От этой мысли она содрогнулась.

«Мне что же, придется людей убивать? Ох господи, Курт. А если он тоже изменится? А если уже изменился?»

Джоди быстро натянула на себя то же, в чем была вчера, схватила сумку и ключи и выбежала из номера. Минуя контору мотеля, помахала ночному портье, тот подмигнул ей и помахал в ответ. За сотню они все с тобой дружить будут.

Она свернула за угол и прошла по Каштановой, давя в себе тягу побежать. У своего дома остановилась и сосредоточилась на окне квартиры. Там горел свет, а она, немного напрягшись, услышала, как Курт говорит по телефону:

— Да, эта сука чокнутая вырубила меня цветочным горшком. Нет, кинула в меня. Я на два часа на работу опоздал. Не знаю, она что-то говорила — дескать, напали на нее. На работу уже два дня не ходит. Нет, ключей у нее нет — я сам ей дверь открывал…

Значит, она его не убила. И он не изменился, иначе днем на работу пойти бы не смог. Голос вроде обычный. Злится, но все как всегда. «Интересно, если я просто извинюсь и объясню, что произошло…»

— Нет, — сказал Курт в трубку. — Я снял ее фамилию с почтового ящика. Мне вообще все равно, она не отвечала тому образу, что я пытаюсь создать. Подумываю, не позвать ли на свидание Сьюзен Бэдистоун — Стэнфорд, семья денежная, республиканская. Я знаю, но для того бог и создал имплантаты…

Джоди развернулась и пошла обратно в мотель. Остановилась у стойки и заплатила портье еще за двое суток, после чего зашла в номер, села на кровать и попыталась заплакать. Но слезы не текли.

В иное время она бы позвонила подружке и весь вечер провисела бы на телефоне, сим утешаясь. Слопала бы полгаллона мороженого и всю ночь бы решала, что ей делать со своей жизнью. Наутро позвонила бы на работу, сказалась больной, затем звякнула бы маме в Кармел — занять денег на задаток для съема новой квартиры. Но то было бы в иное время, когда она еще кем-то была.

Та меленькая уверенность в себе, что она чувствовала накануне, испарилась. Теперь она просто не понимала и боялась. Попробовала вспомнить все, что видела или слышала о вампирах. Оказалось — немного. Страшные книжки или фильмы ей не нравились. Припоминаемое по большей части казалось неправдой. Спать в гробу ей не обязательно, это очевидно. Но так же очевидно и то, что она не может выйти на дневной свет. Убивать кого-нибудь каждую ночь не нужно, а если она кого-то покусает, он или она не обязательно должны превращаться в вампира: мудаком стать — это запросто, но не упырем. Но опять же, Курт и раньше был мудак, поэтому как тут отличишь? Почему же она превратилась? Надо бы попасть в библиотеку.

Джоди подумала: «И вернуть машину. И еще мне нужна новая квартира. Непременно днем зайдет горничная и до хруста меня изжарит — это лишь вопрос времени. Мне нужен тот, кто может что-то делать днем. Мне нужен друг».

Адресную книжку она потеряла вместе с «дипломатом», но это не важно. Все ее подруги ныне погрязли в прочных отношениях, и хотя любая выразила бы сочувствие ее разрыву с Куртом, все они слишком увлечены собой, по-настоящему помочь не смогут. Они с подружками бывали близки только одинокими.

«Мне нужен мужчина».

От такой мысли стало тоскливо.

Ну почему все вечно сводится вот к этому? Я современная женщина. Умею сама открывать банки и убивать пауков. Могу сводить сальдо чековой книжки и менять в машине масло. Сама зарабатывать на жизнь. Хотя, может, и нет. Как я, кстати, собираюсь зарабатывать на жизнь?

Джоди кинула сумку на кровать, вытащила белый пакет из булочной, набитый деньгами, и вытряхнула их на покрывало. Сосчитала банкноты в пачке, потом — сколько пачек. Тридцать пять по двадцать стодолларовых купюр. Минус пятьсот, что она истратила на мотель: почти семьдесят тысяч долларов. Ее охватило внезапное и глубоко укорененное желание отправиться по магазинам.

Кто бы ни напал на нее, он знал, что ей понадобятся деньги. Обратили ее не случайно. И, вероятно, не случайно он оставил ей руку на солнце. Как еще она бы узнала, что до заката надо отлеживаться? Но если он хотел ей помочь, желал, чтобы она выжила, почему просто не сказал, что нужно делать?

Джоди собрала деньги и запихивала их обратно сумку, когда зазвонил телефон. Она посмотрела на аппарат: в такт звонкам пульсировал оранжевый огонек. Никто не знает, где она. Должно быть, портье. После четырех звонков она сняла трубку.

Но не успела вымолвить «алло», как хриплый и спокойный мужской голос произнес:

— Кстати, ты не бессмертна. Тебя еще можно убить.

В трубке щелкнуло, и Джоди ее положила на рычаг.

Он сказал «тебя можно убить», а не «ты еще можешь умереть». Убить.

Джоди, схватила сумку и выбежала в ночь.

ГЛАВА 6 Животные

Дневная публика звала их «Животными». Управляющий как-то утром пришел на работу и увидел, как один, полуголый, болтается на гигантской заглавной букве красной вывески «Безопасного способа»[6] на крыше, а остальные, пьяные, там же обстреливают его зефиринками «Костровые». Управляющий наорал на них и обозвал «Животными». Они в ответ заулюлюкали и отсалютовали ему, обильно полив друг друга пивом.

Теперь их оставалось семеро — без вожака. В магазин они ввалились около одиннадцати, и управляющий сообщил, что теперь у них будет новый начальник:

— Этот парняга вас быстро уму-разуму научит — он все умеет, у него резюме на четыре страницы.

Полночь застала Животных на кассах — они сидели у выхода из торгового зала и делились заботами за ящиком «Гото-Взбей».

— Ну его на фиг, этого фраера с Востока, — сказал Саймон Маккуин, старейшина. — Я свои полсотни коробок в час как кидал, так и буду, а если ему надо больше, пусть кидает сам. — Саймон пыхнул закисью азота из баллона взбитых сливок и прокрякал: — Он тут испарится, как пук на сковородке.

Саймону исполнилось двадцать семь — мускулистый, весь жилисто-натянутый, как струна банджо. Он был ряб и востролиц, носил гриву темно-каштановых волос, которым банданой и черным «стетсоном» не давал спадать на лицо, и полагал себя ковбоем и поэтом. К лошади или книге он ни разу в жизни не подошел ближе, чем на выстрел из шестизарядника.

Джефф Мёрри, бывшая звезда баскетбола в старших классах, вынул новый баллончик взбитых сливок из ящика и спросил:

— А почему никого из нас не повысили, когда Эдди отвалил?

— Потому что они свою жопу от камушка не отличат, — ответил Саймон и быстро добавил: — Банку вверх.

— Вероятно, они сделали то, что сочли лучшим, — сказал Клинт, близорукий христианин-возрожденец в первом триместре — его не так давно простили за десять лет злостной наркомании, и он теперь стремился прощать всех и каждого.

— Банку вверх, — повторил Саймон Джеффу, который перевернул баллон и уже давил на спуск. Мощная струя взбитых сливок ударила ему в рот и забила горло, белая масса выстрелила из ноздрей, он поперхнулся до посинения и закашлялся.

Дрю, поставщик травы в бригаде и, следовательно, бортовой врач, нанес Джеффу сокрушительный удар в солнечное сплетение, от которого бывший центровой изрыгнул ком взбитых сливок размерами с небольшое дитя. После чего рухнул на пол, хватая воздух ртом. Ком благополучно приземлился на кассу номер 6.

— Помогает лучше маневра Хаймлиха, — ухмыльнулся Дрю. — А нежелательной интимности не возникает.

— Я же сказал ему держать банку вверх, — заметил Саймон.

В стекло постучали, все обернулись и увидели щуплого темноволосого паренька в джинсах и фланелевой рубашке — он ждал у запертой двери. Справа на поясе у него болтался этикет-пистолет.

— Это будет наш фраер.

Саймон пошел отпирать дверь. Клинт зацепил ящик взбитых сливок и сунул под кассу. Остальные избавились от баллончиков, куда смогли, и выстроились у касс, словно бы на смотр. Все предощущали конец эпохи — час Животных пробил.

— Том Флад, — представился новый парнишка, протянув Саймону руку.

Тот руку не принял, но воззрился на нее и смотрел, не отрываясь, пока новый парнишка смущенно ее не убрал.

— Я Сайм; это Дрю. — Саймон поманил новенького внутрь и запер за ним дверь. — Мы тебе счас хронокарту замутим.

Новенький последовал за Саймоном в кабинет, но по дороге приостановился и осмотрел плюху взбитых сливок на кассе шесть, затем Джеффа, который до сих пор отфыркивался на полу.

— Банку вверх, — сообщил новенький Джеффу.

Саймон вздел бровь всей бригаде и завел новенького в кабинет. Пока он рылся в ящиках на предмет новой хронокарты, тот спросил:

— Что, Сайм, кегли бьешь?

Саймон поднял голову и всмотрелся в лицо новенького. Может быть ловушка. Он сделал шаг назад и весь подобрался, как стрелок ровно в полдень.[7]

— Ну, бью.

— Чем?

— Мне нравятся двенадцатифунтовые «Упитаптицы».

— В сетке или без?

— Без, — ответил Саймон.

— Ага, сетки — для бабусь. Мне-то больше по душе четырнадцатифунтовые в собственном жире. — И Томми ухмыльнулся Саймону.

Тот осклабился в ответ и протянул руку.

— Добро пожаловать на борт. — Он вручил Томми карточку и вывел из кабинета. Бригада ждала снаружи. — Чуваки, — объявил Саймон. — Это Том Флад.

Бригада переминалась и пялилась на Томми.

— Он бьет кегли.

Бригада испустила коллективный вздох облегчения. Саймон представил каждого, промаркировав всех родом занятий:

— На полу Джефф, ряд сухих смесей, играет в баскетбол. Дрю, мороженые продукты и травник. Трой Ли, стеклотара, кунгфуист. — Трой Ли, низенький, крепенький, в черной атласной куртке, слегка поклонился. — Клинт, — продолжал Саймон, — каши и соки; они кореша с господом богом. — Клинт был высок и худ, весь в черных кудряшках, толстые очки и дебильная, хоть и блаженная, улыбка. — Саймон показал на коренастого мексиканца во фланелевой рубашке: — Густаво моет пол, и у него сорок детей.

— Cinco ninos, — поправил он.

— Прошу прощения, — поправился Саймон. — Пятеро. — Он передвинулся по проходу к лысоватому коротышке в вельветовых штанах. — Барри занимается мылом и собачьим кормом. Волосы у него выпали, когда он начал нырять с аквалангом.

— Ебись в рот, Сайм.

— Экономь деньжата, Барри. — Саймон двинулся дальше. — Этот смуглый — Хлёст, молочные и непищевые продукты. Говорит, учится бизнесу во Фрисковском, а на самом деле торгует стволами у Кровавых.

— А Саймон хочет стать Великим Драконом в Клане, — сообщил Хлёст.

— Веди себя, не то не помогу с магистерским высером.

— Дисером, — поправил Хлёст.

— Как скажешь.

— А ты, Сайм, чем занимаешься? — спросил Томми.

— Ищу идеальную длинноволосую блондинку. Должна работать косметологом, а звать ее надо, чтоб Арлина, Карлина или Дарлина. Габариты бюста у нее должны быть ровно вполовину меньше коэффициента интеллекта, и требуется, чтоб она видела Элвиса когда-либо после его смерти. Не встречал такую?

— Нет, довольно строгая спецификация.

Саймон сделал шаг и оказался совсем нос к носу с Томми.

— Не скрывай от меня, я предлагаю денежное вознаграждение и видеозапись того, как она пытается утопить меня в лосьоне для тела.

— Не, правда, ничем не могу тебе помочь.

— В таком разе, я работаю на банках.

— Когда фургон должен быть?

— Через полчаса, двенадцать тридцать.

— Тогда на пару фреймов время есть.


Официальных спортивных правил боулинга индейками не существует. Боулинг индейками не признается ни НАСС,[8] ни Олимпийским комитетом. Не проводятся профессиональные турниры, спонсируемые Птицеводами Америки, и для боулинга индейками обувные компании не изготовляют спортивную обувь. Портреты даже лучших игроков никогда не оказываются на упаковках «Пшеничное», а их самих не приглашают в телепрограмму «Сегодня вечером». Вообще-то, пока «И-эс-пи-эн»[9] не отчаялась до того, что начала заполнять ночные слоты вещания профессиональными чемпионатами по луговым дротикам, чередуя их повторами футбола по австралийским правилам, боулинг индейками оставался совершенно секретным видом спорта и не выходил из темного атлетического подполья — наравне с бейсболом почтовыми ящиками и переворачиванием коров. Невзирая на такую нехватку официального признания, возвышенная и благородная традиция «катания индюка» еженощно практикуется ночными сменами грузчиков в супермаркетах по всей стране.


Клинт у Животных выступал официальным установщиком. Поскольку в игре неизменно делались ставки, религиозные воззрения Клинта не давали ему играть, но участие — хотя бы частичное — от него требовалось: оно обеспечивало, что Клинт не настучит руководству. В конце ряда сельхозпродукции он треугольником установил десятиквартовые бутыли «Слоновой кости». Ограничителем служила мясная витрина-холодильник.

Выбрав в морозилке себе по птице, остальная бригада выстроилась в дальнем конце прохода.

— Давай, Том, — сказал Саймон. — Поглядим, что ты можешь.

Томми сделал шаг вперед и взвесил в правой руке замороженную индейку — ощутил, как на коже поет ее ледяная мощь.

Странное дело — в голове у него заиграла тема из «Огненных колесниц».

Он прищурился и выбрал цель, затем совершил необходимый разбег и скользом запустил птицу по проходу. Бригада хором ахнула: четырнадцатифунтовый свежезамороженный в собственном жиру снаряд здоровой и аппетитной пользы врезался в бутыли жидкого мыла, как товарняк в кордебалет пьяных старушек.

— Страйк! — провозгласил Клинт.

Саймона повело.

Трой Ли сказал:

— Не бывает таких мастеров. Не бывает.

— Повезло, — сказал Саймон.

Томми подавил в себе улыбку и попятился с линии.

— Кто следующий?

Вышел Саймон — всмотрелся в даль прохода, где Клинт устанавливал кегли. Под его левым глазом трепетал нервный тик.

Странное дело — в голове у него играла тема из «Хорошего, плохого, злого».

Индейка оттягивала руку. Саймон едва ли не чувствовал, как в ней напряглись все потроха — Сердце-Обличитель[10] в исполнении «Упитаптицы». Он шагнул к линии, отвел индейку широкой дугой назад и со взрывным воплем послал ее вперед. Индейка взлетела в воздух на реактивной тяге, пронеслась три четверти прохода и лишь потом совершила тачдаун — пробила строй бутылок и врезалась в основание мясной витрины. Металл не выдержал, провода порвались, полетели искры, и повалил дым.

Свет во всем магазине мигнул и погас. Гигантские компрессоры, питавшие холодильники, взвыли умирающими авиалайнерами и заткнулись. Повеяло озоном и горелой изоляцией. Миг темного безмолвия: Животные стояли бездвижно, потея и словно бы дожидаясь смертоносного рокота крадущейся к ним подводной лодки. Аварийные аккумуляторы зажгли огоньки в конце каждого прохода. Бригада смотрела то на Саймона, стоявшего на линии, разинув рот, то на индейку — обгоревшая до черноты, она торчала из бока витрины-рефрижератора невзорвавшимся артиллерийским снарядом.

Затем все глянули на часы: до прихода дежурного управляющего утром им оставалось на ремонт и комплектацию полок ровно шесть часов и сорок восемь минут.

— Перерыв! — объявил Томми.


Они сидели на ряде продуктовых тележек за магазином, опираясь на стену, курили, ели, а в случае Саймона — врали.

— Это еще что, — говорил Саймон. — Вот я в Айдахо работал, так мы вилочным погрузчиком протаранили контейнер с молоком. Двести галлонов молока на полу. Засосали все «Маг-Ваком» и снова разлили по пачкам за десять минут до открытия, и никто ничего не заметил.

Томми сидел рядом с Троем Ли, собираясь с мужеством попросить об услуге. Впервые после приезда в Сан-Франциско он здесь ощущал себя на месте, и удачу испытывать не хотелось. Но все равно теперь это была его бригада, хотя для устройства сюда он и насочинял в резюме.

Томми решил все же нырнуть.

— Трой, только не обижайся, но ты знаешь китайский?

— Два диалекта, — ответил тот, набив рот кукурузными чипсами. — А что?

— Ну это… я, понимаешь, в Чайна-тауне живу. Как бы вместе с пятью китайскими парнями. Только не обижайся.

Трой прижал ко рту руку, словно дерзость Томми привела его в ужас. После чего вскочил прыжком кунгфуиста, курлыкнул, как Брюс Ли, и сказал:

— С тобой живут пять китайских парней? С тестоликим и круглоглазым варваром-свинопсом? — Он ухмыльнулся и полез в пачку за добавкой чипсов. — Только не обижайся.

Томми весь вспыхнул от смущения.

— Прости. Я хотел спросить… в общем, мне нужен переводчик. У меня там какая-то странная херня творится.

Трой скакнул на свое место на тележках.

— Не вопрос, чувак. Сходим утром, после работы — если нас, конечно, не уволят.

— Нас не уволят, — сказал Томми с уверенностью, коей вовсе не ощущал. — Профсоюз…

— Иисусе, — перебил Томми Трой и схватил его за плечо. — Только глянь. — И он кивнул в сторону форта Мейсон за магазинной парковкой. Оттуда к ним шла женщина. — Поздновато она гуляет, — произнес Трой; а потом закричал Саймону: — Сайм, юбка по курсу!

— Фигня, — ответил Саймон, проверив время на часах. А затем посмотрел, куда показывал Трой. И впрямь, через парковку к ним шла женщина. Даже на таком расстоянии он мог определить — фигуристая.

Саймон слез с тележек и поправил черный «стетсон».

— Разойдись, ребята, эта рыжая здесь по делу, а дело у меня вот тут. — Он похлопал себя по промежности и моряцкой походочкой направился к женщине.

— Добровечер, милая, ты потерялась или стремишься к совершенству?

Джефф, сидевший рядом с Томми напротив Троя, наклонился и сказал:

— Саймон — мастер. Ему телок перепадает больше, чем всем «Сорокадевятникам», вместе взятым.

Томми ответил:

— Похоже, сегодня у него не очень клеится.

Они не слышали, что Саймон говорил женщине, но очевидно было — слышать этого она не желала. Попыталась отойти от него, но Саймон заступил ей путь. Она рыпнулась было в другую сторону, но он и там ее перехватил — все время улыбаясь и забалтывая.

— Оставь меня в покое! — крикнула женщина.

Томми соскочил с тележек и побежал к ним.

— Эй, Саймон, полегче.

Тот обернулся, а женщина двинулась прочь.

— Мы только начали знакомиться, — сказал Саймон.

Томми остановился и положил руку ему на плечо. Голос он понизил, словно бы делился тайной.

— Слушай, мужик, нам много чего предстоит. Я не могу себе позволить терять тебя на всю ночь, пока ты будешь объяснять этой малышке смысл жизни. Мне твоя помощь нужна, чувак.

Саймон посмотрел на Томми так, словно тот перед ним только что заголился.

— Правда?

— Прошу тебя.

Саймон хлопнул Томми по спине.

— Все под контролем. — Он снова повернулся к магазину. — Конец перекура, чуваки. Пора гайки закручивать.

Томми проводил его взглядом, потом пустился за женщиной.

— Извините!

Она обернулась и с подозрением уставилась на него, но дождалась, когда подбежит. Томми перешел на шаг. А подойдя, поразился, до чего она красивая. Немножко смахивала на Морин О’Хару в старых фильмах про пиратов. Включились его писательские мозги, и он подумал: «Эта женщина могла бы разбить мне сердце. Я мог бы разбиться об эту женщину и сгореть в ней. Я мог бы ее потерять, запить по-тяжкому, писать глубокомысленные стихи и сдохнуть в канаве от туберкулеза из-за этой женщины».

Для Томми такая реакция не была необычной. Она возникала у него часто — по преимуществу на девчонок, работавших в окошках ресторанов быстрого питания для автомобилистов. Он уезжал из таких мест с ароматом жареной картошки в машине и привкусом безответной любви на языке. Обычно хватало, по крайней мере, на один рассказ.

Добежав, он с трудом перевел дух.

— Я просто хотел извиниться за Саймона. Он… он…

— Мудак, — сказала она.

— Ну, да. Но…

— Все в порядке, — сказала она. — Спасибо, что спасли. — И отвернулась, и пошла уже было прочь.

Томми жестко сглотнул. Он же ради вот этого в Город приехал, нет? Рискнуть кое-чем? Пожить на грани. Да.

— Извините меня, — сказал он. Она снова повернулась. — Вы очень красивая. Получается, будто я вас клею. Я вас и клею. Только при этом говорю правду. Спасибо. Пока.

Она уже улыбалась.

— Как вас зовут?

— Ч. Томас Флад.

— Вы здесь каждую ночь работаете?

— Я только начал. Но да, буду. Пять ночей в неделю. Кладбищенская смена.

— Значит, дни у вас свободны?

— Да, вполне себе. Кроме тех, когда пишу.

— У вас есть подружка, Ч. Томас Флад?

Томми еще раз крепко сглотнул.

— Э-э, нет.

— Знаете, где «Энрико» на Бродвее?

— Могу найти. — Он понадеялся, что и впрямь сможет.

— Встретимся там завтра через полчаса после заката, хорошо?

— Ну да, наверно. То есть, конечно. То есть, а это во сколько?

— Понятия не имею. Надо календарем обзавестись.

— Тогда ладно. Тогда завтра вечером. Слушайте, мне на работу пора. У нас как бы кризис в разгаре.

Она улыбнулась и кивнула.

Томми неловко помялся и потащился к магазину. На полпути через стоянку остановился.

— Эй, а я не знаю, как вас звать.

— Джоди.

— Приятно познакомиться, Джоди.

— До завтра, Ч. Томас, — крикнула в ответ она.

Томми помахал. А когда повернулся, все Животные на него пялились и медленно качали головами. Саймон так и вообще зыркнул, резко отвернулся и с топотом ринулся в магазин.

ГЛАВА 7 Ухажеры

Претерпев обоснованное количество нападок бригады за то, что воспользовался служебным положением и склеил девушку на стоянке, Томми сумел убедить всех вернуться к работе. Саймон, Дрю и Джефф при помощи молотка, кабелей для зарядки аккумулятора и банки универсальной замазки «Связко» учинили какую-то механическую магию над мясной витриной-холодильником, и к утру все работало, точно смазанное богами. Томми встретил управляющего в дверях с улыбкой и отчетом, что первая ночь прошла великолепно.

— Лучшая бригада, что мне попадалась, — сказал он.

С Троем Ли они поехали в Чайна-таун. Нашли свободное место в нескольких кварталах от жилья Томми и остаток пути прогулялись. Солнце встало всего час назад, но торговцы уже открывали свои точки, и народ кишмя кишел на тротуарах. Улицу перегораживали фургоны доставки — с них сбрасывали сегодняшний завоз свежей рыбы, мяса и овощей.

Идя по Чайна-тауну плечом к плечу с Троем Ли, Томми чувствовал себя так, будто у него при себе тайное оружие.

— Это что? — спрашивал он, показывая на штабель чего-то сельдерееобразного на лотке.

— Петсай — пекинская капуста.

— А это?

— Корень женьшеня. Говорят, для стояка полезно.

Томми остановился и ткнул пальцем в витрину торговца травами.

— Похоже на куски оленьих рогов.

— Они и есть, — подтвердил Трой. — Из пантов делают лекарства.

Проходя мимо рыбной лавки, Томми показал на громадных шипастых черепах, что по-прежнему пытались сбежать из своих молочных ящиков.

— И люди их едят?

— Ну да — те, кому они по карману.

— Тут как за границей.

— Это она, — ответил Трой. — Чайна-таун — очень закрытая община. Вообще невероятно, что ты здесь живешь. Я сам китаец, а тут никогда не жил.

— Пришли, — сказал Томми, остановившись у двери.

— Так ты хочешь, чтоб я спросил у них про цветы — и что еще?

— Ну, про вампиров.

— Да ну тебя.

— Я ж говорю, я тут мужика встретил, Императора, он сказал, что это могут быть вампиры. — Томми двинулся вверх по ступенькам.

— Он тебе лапшу на уши вешал, Томми.

— Это он мне рассказал про работу у вас в магазине, а оказалось — правда.

Томми открыл дверь, и пятерка Вонов воззрилась на них с коек.

— Бай-бай, — сказали они.

— Бай-бай, — ответил Томми.

— Милое местечко, — произнес Трой. — Спорим, квартплата убойная.

— Полста в неделю, — сказал Томми.

— Полста, — сказала пятерка Вонов.

Трой жестом выставил Томми из комнаты.

— Дай-ка я поговорю тут минутку.

И закрыл дверь. Томми остался ждать в коридоре, прислушиваясь к гнусавому треньканью разговора Троя с пятеркой Вонов. Они там будто на банджо играли. Через несколько минут Трой вышел и поманил Томми за собой на улицу.

— И чего? — спросил Томми уже на тротуаре.

Трой повернулся к нему — похоже, он едва сдерживался, чтоб не расхохотаться.

— Эти ребята только что с судна, мужик. Понимать их трудновато, они на каком-то местном диалекте болтают.

— И?

— И тут они нелегально, их пираты контрабандой привезли. Пиратам они должны, типа, тридцать штук за билет, а если их поймают и вышлют обратно в Китай, должны они все равно будут. А в провинции за такие деньги надо лет двадцать вкалывать.

— И? — спросил Томми. — Как это с цветами-то связано?

Трой хихикнул.

— Я к этому подхожу. Видишь ли, они хотят получить гражданство. Если они станут гражданами, им станут давать работу получше, и они быстрее расплатятся с пиратами. А обратно тогда уже их никто не отправит.

— Так, а цветы?

— Их тебе кладут Воны. Они за тобой ухаживают.

— Что?

— Они где-то слышали, что в Сан-Франциско мужчины женятся на мужчинах. И вот они прикинули, что если убедят тебя на них жениться, то станут гражданами и останутся здесь. У тебя, чувак, тайные воздыхатели.

Томми вознегодовал.

— Они что ж, думают, я гей?

— Они не знают. А мне на самом деле кажется, им пофиг. Они меня попросили попросить у тебя руки. — Трой наконец не справился с собой и заржал.

— И что ты им сказал?

— Сказал, что спрошу.

— Гондон.

— Ну, я ж не хотел говорить им нет, у тебя не спросив. Они сказали, что будут хорошо о тебе заботиться.

— Поди скажи им нет.

— У тебя что-то против азиатов? Слишком хорош для нас?

— Да нет же, не в этом дело. Я…

— Я им скажу, что ты подумаешь. Слушай, мне домой надо, поспать перед работой. До вечера. — И Трой зашагал прочь.

— Сегодня выносишь мусорные баки, Трой. Я там главный, знаешь? Лучше, если Саймону с парнями ни слова.

— Как скажешь, Неустрашимый Вождь, — крикнул Трой через плечо.

Томми остался на тротуаре придумывать угрозу подейственней.

Через полквартала Трой обернулся и заорал:

— Эй, Томми!

— Чего?

— Из тебя выйдет симпатичная невеста.

Томми пустился бегом за Троем Ли, и глаза его метали молнии.


Закат. Сознание обрушилось на Джоди ведром холодной воды.

Она подумала: «Как жаль, что я больше не просыпаюсь осоловелой, не жду, когда сварится кофе. Сейчас заботы сразу наседают со всех сторон, а это фигово.

Ну чем я думала? Перед свиданием оставить себе лишь полчаса на сборы? Нечего надеть. Я ж не могу явиться в джинсах и толстовке — и попросить этого парня ко мне переехать. Я про него вообще ничего не знаю. А если он алкаш, или женщин бьет, или вообще маньяк-убийца? По ночам в гастрономах всегда же только такие и работают, нет? И соседи вечно говорят: „Ночами работал, себе на уме. Кто б мог подумать, что он зажарит мальчишку-газетчика в масле?“ Но он сказал, что я красивая, а у всех свои недостатки. Кто я, чтоб кого-то судить? Я же…»

Ей не хотелось думать о том, кто она сейчас.

Джоди натянула джинсы и неистово накладывала тот немногий макияж, что у нее был с собой.

Она думала: «Я могу читать мелкий шрифт в темноте, вижу с сотни ярдов, где прячется теплая крыса, — но все равно не в состоянии накраситься так, чтобы не ткнуть себя в глаз».

Джоди отошла от зеркала и постаралась обороть самокритику — попыталась взглянуть на себя объективно.

«Я похожа на воззвания ночного телевидения к ушибленным модой, — подумала она. — Не годится».

Джоди оторвалась от зеркала, потом бросила еще один последний взгляд, поправила прическу, пошла уже к двери, но посмотрелась в зеркало еще разок, потом совсем было вышла, помедлила глянуть опять…

— Нет! — громко сказала она. Выбежала за дверь, вниз по ступенькам и к автобусной остановке, где принялась переминаться с ноги на ногу, словно дожидаясь, когда на пивном турнире освободится туалет.


Весь день Томми старался не попадаться на глаза пятерке Вонов. За жильем наблюдал снаружи, пока не убедился, что все ушли, после чего прокрался и похватал кое-какой чистой одежды, сбегал в душ, переоделся и так же украдкой сбежал. На автобусе доехал до плазы «Ливайс», а там на лавочке подремал, пока голуби и чайки подбирали вокруг мусор. Ближе к вечеру с залива подул холодный ветер, Томми замерз и проснулся.

По Сэнсом он прошел до Северного пляжа, на ходу стараясь размять рубцы от скамеечных досок, впечатавшихся в затылок. Миновал компанию подростков, которые выпендривались и попрошайничали на тротуаре, и один бутуз крикнул:

— Сэр, уделите квортер на подводку для глаз?

Томми порылся в кармане джинсов и отдал пацану всю мелочь. Никто его раньше не звал «сэром».

— Ой, спасибо, сэр! — выпалил пацан высоким женским голосом. И засветил горсть мелочи остальным так гордо, словно ему вручили средство от рака.

Томми улыбнулся и пошел дальше. По его расчетам, с тех пор как он перебрался в Город, попрошайки ему стоили десятку в день — десять долларов, что вообще-то было ему не по карману. Казалось, он не в силах отвернуться и пройти мимо, как все остальные. Может, такому научаешься не сразу. Может, неумолимый натиск отчаянья притупляет тебе сострадание. От просьб дать денег на еду у него всегда урчало в животе, и квортер — невеликая цена утишения. Просьба же на подводку для глаз взывала к его писательской стороне — той, что верила, будто творческая мысль чего-то стоит.

Вчера он услышал, как турист советовал бездомному устроиться на работу.

— Толкать тележку вверх-вниз по этим склонам — уже, блядь, работа, — ответил бездомный. Томми дал ему доллар.

Когда Томми дошел до «Энрико» на Бродвее, было еще светло. Он помедлил и осмотрел нескольких едоков в патио у самого тротуара. Джоди там не было. Томми остановился у пюпитра метрдотеля и заказал столик снаружи на через полчаса.

— Тут в округе есть какой-нибудь книжный? — спросил он.

Метрдотель, худой бородатый сорокот с идеальной сединой телеведущего, вскинул бровь, и от этого мелкого жеста Томми почувствовал себя отбросом.

— «Городские огни» в квартале отсюда, на углу Коламбуса, — сообщил метрдотель.

— А, ну да, — ответил Томми, хлопнув себя по лбу, словно только что вспомнил. — Я еще вернусь.

— Предвкушаем до головокружения, — сказал метрдотель, крутнулся на пятке и отошел прочь.

Томми повернулся и зашагал по Бродвею, пока на него не напал зазывала у стрип-клуба — дядька в красном фраке и с цилиндром.

— Сиськи, письки и попцы. Заходите, сэр. Начинается через пять минут.

— Нет, спасибо. У меня через пять минут свидание с ужином.

— Так и дамочку с собой приводите. Наше представление, сынок, превратит любое «может быть» в верняк. Она у нас будет в лужице сидеть еще до того, как уйдете.

Томми передернуло.

— Может быть, — сказал он. И поспешил дальше, покуда его не остановила зазывала через два входа — на сей раз корпулентная тетенька в коже и с кольцом в носу.

— Самые красивые девушки в Городе, сэр. Все голые. Все жаркие. Заходите.

— Нет, спасибо. У меня скоро свидание с ужином.

— Так и да…

— Может быть, — ответил Томми, протискиваясь мимо.

До конца квартала его останавливали еще три раза, и он неизменно вежливо отказывался. Потом заметил, что у зазывал останавливается только он. Все остальные прохожие просто… ну, проходили, не обращая на них внимания.

«Дома, — подумал Томми, — невежливо не замечать того, кто с тобой разговаривает, особенно если к тебе при этом обращаются „сэр“. Наверное, мне придется получше изучить Городские Манеры».

У нее оставалась еще четверть часа до встречи с Томми в «Энрико». С учетом еще одной поездки в автобусе и короткой прогулки у нее семь минут на поиски наряда. Она зашла в «Гэп» на углу Ван-Несс и Вальехо с пачкой стодолларовых бумажек в руке и объявила:

— Мне нужна помощь. Ну?

Десяток продавцов, все молодые, все одетые в неопределимый повседневный хлопок, оторвался от бесед, заметил у нее в руке деньги и одновременно затаил дыхание — мозги отключили все их телесные функции и перенаправили необходимую энергию на расчет предполагаемых комиссионных, что содержались в наличке Джоди. Один за другим они вновь задышали и строем направились к ней, в глазах у всех — ошеломленный голод: ни дать ни взять стая зомби из энергичного молодежного ремейка «Ночи живых мертвецов».

— Я ношу четвертый размер, и через пятнадцать минут у меня свидание, — сказала Джоди. — Оденьте меня.

Они накинулись на нее волной зла цвета хаки.


Томми сидел в патио за столиком, и от тротуара его отделяла только низкая кирпичная клумба. Избегая зазывал из сиськобаров, он переходил дорогу восемь раз за те полквартала, что лежали между «Городскими огнями» и «Энрико», и нервы у него еще не успокоились — на дороге приходилось уворачиваться от машин. Томми заказал капучино у официанта, который квохтал над ним, как наседка, — а потом с изумлением увидел, как тот несет ему чашку размерами с огромную супницу и тарелку бурых кристаллических кубиков.

— Это сахар-сырец, миленький. Гораздо полезнее белого яда.

Томми взял столовую ложку и потянулся ею к сахарному кубику.

— Нет, нет, нет, — отчитал его официант. — Наш капучино мы мешаем ложечками для демитасса. — Он показал на крохотный прибор, покоившийся на блюдце.

— Демитасс, — повторил Томми, ощущая в себе безрассудство. В Индиане произнести слово «демитасс» — все равно что выскочить из чулана в пламени скандала. Великолепный город — Сан-Франциско! Здесь отлично быть писателем! И все эти геи — вроде бы вполне милые люди, если смириться с их одержимостью музыкой Барбры Стрейзанд. Томми улыбнулся официанту.

— Спасибо, мне, наверное, не помешает подсказать и про вилки.

— Она вся из себя особенная? — осведомился официант.

— По-моему, она разобьет мне сердце.

— Как волнительно! — вскричал официант. — Тогда вы у нас будете изумительно выглядеть. Не забывайте: приборы берут с краю, начиная с вилок. Большая ложка — наматывать пасту. Это у вас первое свидание?

Томми кивнул.

— Тогда закажите равиоли — на один укус — ни возни, ни пачкотни. Поедая их, вы будете великолепно выглядеть. А ей закажите цыпленка в розмарине с жареной паприкой и лесными грибами в сметанном соусе — очень красивое блюдо. На вкус ужасно, но на первом свидании она все равно ничего есть не станет. У вас же нет времени сбегать домой переодеться, правда?

Официант посмотрел на фланелевую рубашку Томми, как на мерзкую дохлятину.

— Нет, у меня только это чистое.

— Ох ну что ж, в этом, я полагаю, есть некий шарм мистера Зеленые Джинсы.[11]

Краем глаза Томми заметил вспышку рыжих волос и поднял голову — в кафе входила Джоди. Официант проследил за его взглядом.

— Она?

— Да. — Томми помахал, чтобы заметила. Джоди улыбнулась и подошла к столику.

Ее одели в защитную юбку, голубую блузку из шамбре, голубые леггинсы и рыжеватые замшевые туфли без каблуков. На ней был пояс из плетеной кожи, на плечи намотан зеленый клетчатый шарф, серебряные серьги, браслет и подвеска, а вместо спортивной сумки она теперь носила замшевый рюкзачок.

Не спуская с Джоди глаз, официант наклонился и прошептал Томми на ухо:

— Фланель годится, миленький. Столько аксессуаров я видел только у Бэтмена. — Затем выпрямился и выдвинул Джоди стул. — Здравствуйте, мы вас ждали.

Джоди села.

— Меня зовут Фредерик. — Официант слегка поклонился. — Сегодня вечером обслуживать вас буду я. — Он ущипнул Джоди за шарфик. — Славный тартан, дорогая моя. Оттеняет глаза. Сейчас вернусь с меню.

— Привет, — сказала Джоди Томми. — Давно ждешь?

— Недолго, я просто не знал, который час. Я тебе кое-что принес. — Томми залез под стол и вытащил книжку из пакета «Городских огней». — Это календарь. Ты говорила, тебе надо.

— Какая прелесть.

Томми потупил взгляд и изобразил «Ох пустяки, мне это ничего не стоило».

— Так ты, значит, живешь где-то неподалеку? — спросила Джоди.

— Я как бы сейчас ищу квартиру.

— Правда? А ты давно в Городе?

— Меньше недели. Я сюда приехал писать. Продуктовый магазин — это просто… просто…

— Работа, — подсказала Джоди.

— Точно, просто работа. А ты чем занимаешься?

— Раньше — страховками в «Трансамерике». Теперь подыскиваю себе кое-что другое.

У столика возник Фредерик и распахнул перед ними два меню.

— Если не возражаете, скажу, — произнес он, — вы вместе просто лапочки. Между вами энергия Тряпичных Энн и Энди[12] так и летает, чистое электричество.

Фредерик отошел.

Джоди оглядела Томми поверх меню.

— Нас, по-моему, только что оскорбили?

— Я слышал, цыпленок в розмарине здесь отличный, — сказал Томми.

ГЛАВА 8 Ужин с вампиром

— С едой что-то не так?

— Нет, я просто не очень голодная.

— Ты разобьешь мне сердце, правда?

ГЛАВА 9 Он знает, как ты себя вел, поэтому веди…[13]

За те несколько дней, что он провел в Сан-Франциско, — из-за новизны всего, из-за тайны цветов и нервных поисков работы — Томми совершенно забыл, что он сексуально озабочен. Озабоченным он был всегда и уже смирился с тем, что озабоченным и останется. Поэтому когда напротив села Джоди и его окатило цунами гормонов, Томми вполне шокировало, что он об этом совсем забыл.

Весь ужин он пропускал почти всю ее болтовню мимо ушей и велся на вежливые враки о ее аппетите, ибо мозг его был занят всего одной маниакальной мыслью: пусть она уберет этот шарфик, чтоб он посмотрел на ее груди.

Когда Томми доел, к столику подошел Фредерик.

— С едой что-то не так? — спросил он у Джоди.

— Нет, я просто не очень голодна.

Фредерик подмигнул Томми и унес их тарелки. Джоди откинулась, размотала шарф и накинула его на спинку стула.

— Какой славный вечер, — сказала она.

Томми отлип взглядом от переда ее блузки и притворился, что осматривает улицу.

— Ну, — сказал он.

— Знаешь, я никогда раньше не приглашала мужчину на свидание.

— Я тоже, — сказал Томми.

Он уже решил, что кинется к ее ногам и будет умолять. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, возьми меня к себе домой и займись со мной сексом. Ты себе не представляешь, до чего мне это нужно. За всю свою жизнь я это делал всего дважды, и оба эти раза так напивался, что на следующий день мне только рассказывали. Прошу тебя, бога ради, прекрати мои страданья и выеби меня — или убей сразу!

— Капучино не хочешь? — спросил он.

Джоди покачала головой.

— Томми, я могу тебе доверять? Можно с тобой начистоту?

— Конечно.

— Послушай, не хочу казаться слишком нахрапистой, но, боюсь, придется…

— Я так и знал. — Он рухнул головой на стол так крепко, что приборы звякнули. И продолжил в скатерть: — Ты только что рассталась с одним парнем, и свидание со мной показалось тогда неплохой мыслью, но теперь думаешь, что до сих пор его любишь. А я человек очень симпатичный, и ты всегда будешь мне другом. Верно?

— Нет. Этого я не собиралась говорить.

— А, тогда ты только что закончила скверные отношения с кем-то и не готова завязывать новых. Тебе какое-то время нужно побыть одной и разобраться, чего тебе хочется на самом деле. Верно?

— Нет…

— Ага, — произнес Томми в скатерть. — Но все развивается немножко стремительно, и нам, наверное, пока стоит повстречаться с другими людьми. Я так и знал. Я знал, ты разобьешь мне…

Джоди треснула его по затылку столовой ложкой.

— Ай! — Томми резко выпрямился и потер набухающую шишку. — Больно же.

— Без потерь? — спросила она, держа ложку наготове.

— Очень больно.

— Хорошо. — Джоди сложила оружие. — Я собиралась сказать, что не хочу показаться слишком нахрапистой, но и тебе, и мне нужно жилье, а мне еще нужна помощь кое в чем, и ты мне нравишься, и я просто хотела спросить, может, снимем квартиру вместе?

Томми прекратил тереть себе затылок.

— Прямо сейчас?

— Если у тебя нет других планов.

— Но мы же еще даже не, знаешь…

— Можем просто быть соседями, если хочешь. И если тебе надо все обдумать, я пойму, но мне правда очень нужна твоя помощь.

Томми был ошарашен. Ни одна женщина на свете никогда в жизни ничего подобного ему не говорила. За эти несколько минут она доверилась ему так, что вся раскрылась и подставилась тотальному отказу. Женщины обычно так себя не ведут, правда же? Может, чокнутая. Ну и ладно, нормально — будет Зелдой, а он Ф. Скоттом. Но все равно такое чувство, что ей надо кое в чем признаться, чтоб и он перед нею был так же незащищен.

— Сегодня пятеро китайцев предложили мне на них жениться, — сказал он.

Джоди не сообразила, что сказать, поэтому сказала:

— Поздравляю.

— Я не принял.

— Обдумываешь?

— Нет, я не мог тебе двулично изменять.

— Это мило, но говоря технически, измена была б пятиличной.

Томми улыбнулся.

— Ты мне нравишься, очень.

— Тогда давай съедемся.

У столика возник Фредерик.

— Ну, я вижу, у вас все продвигается просто брассом.

— Чек, будьте добры, — сказала Джоди.

— Сию минуту. — Фредерик скрылся в кафе, слегка надув губки.

Томми сказал:

— Ты разобьешь мне сердце, правда?

— Невосстановимо. Прогуляемся?

— Наверное.

Фредерик вернулся с папочкой для чеков. Джоди вынула из рюкзачка пачку налички и протянула ему сотню. Томми было вскинулся и зарылся в карман джинсов за деньгами, но Джоди опять взяла ложку и угрожающе ею покачала.

— Я угощаю.

Томми снова сел. А Фредерику Джоди сказала:

— Сдачи не надо.

— О, вы слишком щедры, — просиял официант и начал пятиться от столика в полупоклоне.

— И еще, Фредерик, — добавила Джоди. — У Бэтмена аксессуаров гораздо больше, чем у меня.

— Мне жаль, что вы это услышали, — произнес Фредерик. — Сверхразвитый вкус к одежде меня погубит. — Он посмотрел на Томми. — Вы правы, она и впрямь разобьет вам сердце.


— Видал башню Койт? — спросила Джоди на ходу.

— Издали.

— Пойдем туда. Ночью ее всю освещают.

Какое-то время они шли молча. Джоди — в глубине тротуара, с зазывалами она разделывалась просто: мотала головой и отмахивалась. Одному сказала:

— Спасибо, у нас свое представление.

Томми закашлялся и споткнулся о трещину в тротуаре. Посмотрел на Джоди так, словно она только что объявила о втором пришествии.

— Мне в полночь на работу, — сказал он.

— Тогда придется на часы поглядывать.

— Точно. Буду.

«Поверить не могу, что я такая агрессивная, — думала Джоди. — Слышу себя, а все будто кто-то другой говорит. Он же лишь соглашается. Давно бы стала шлюхой, если б знала, сколько власти это дает».

Они миновали двух высоких женщин с огромными бюстами и невозможно узкими бедрами: из проржавевшей «Тойоты» дамы выгружали парики, комки блесток и боа-констриктора. В стрип-клубах смена вахты, подумала Джоди.

А Томми это заворожило. Джоди видела, как лицо его пышет жаром — точно так же он смотрел на ее грудь.

«Такой открытый, совсем как ребенок, — подумала она. — Славный пацаненок-невротик. Повезло, что я его нашла. Повезло — это с учетом всего, что со мной случилось».

Они свернули на Кирни, и Джоди сказала:

— Так что скажешь о моем предложении?

— Да вроде ничего, если ты уверена. Только мне первую получку дадут через пару недель.

— Деньги не вопрос, я плачу.

— Нет, я ни за что…

— Слушай, Томми, я не шутила, когда сказала, что мне нужна твоя помощь. Весь день я занята. Тебе придется найти квартиру и снять ее. И мне от тебя понадобится много чего другого. Во-первых, у меня арестовали машину, и днем ее кто-то должен вызволить. Если тебе так будет спокойнее, могу платить, чтоб и у тебя деньги были.

— Ты меня поэтому на стоянке спросила, свободен ли я днем?

— Да.

— Так на моем месте мог оказаться кто угодно, лишь бы в ночную работал?

— Твой приятель тоже работает в ночную, но его я не спрашивала. Нет, ты мне показался симпатичным.

— Я так не могу.

Томми зашагал быстрее, глядя строго вперед и ничего больше не говоря. Они вошли в квартал жилых домов с решетками на окнах и электрическими замками на дверях. Впереди Джоди видела красные волны жара из какого-то темного подъезда. Слишком горячие для одного человека — и слишком холодные для электролампочки. Она сосредоточилась и услышала мужской шепот. И вдруг вспомнила голос по телефону: «Ты не бессмертна. Тебя еще можно убить».

— Томми, давай перейдем на ту сторону.

— Зачем?

— Пошли, и все. — Она схватила его за куртку и сдернула на проезжую часть. На другом тротуаре Томми остановился и посмотрел на нее так, словно она только что стукнула его ложкой.

— В чем дело-то?

Она махнула, чтоб не разговаривал.

— Слушай.

У них за спиной кто-то смеялся. До того громко, что слышно его было и без обостренного восприятия. Оба повернулись и всмотрелись. Под фонарем в квартале от них стоял худой человек в черном.

— Что смешного? — спросил Томми.

Джоди не ответила. Она смотрела на то, чего там не было. От человека в черном не шло никакого тепла.

— Пойдем. — Джоди поторопила Томми, а проходя мимо того парадного через дорогу, оглянулась и показала средний палец трем гоп-стопщикам, устроившим на них засаду. «Вы, ребята, сопляки», — подумала она. В ушах у нее до сих пор отдавался смех человека в черном.


Давненько вампир не слыхал собственного смеха и теперь хохотал от этих звуков еще громче. Значит, птенчик нашла себе воздыхателя. Удачно он придумал оставить ей руку на свету. Этот урок она усвоила быстро. Столько народу бродило до рассвета, а потом просто сгорало насмерть, а он даже зрелищем не мог насладиться — для этого пришлось бы гибнуть с ними. А вот эта интересная, так сопротивляется зову крови.

У них всех, похоже, только два инстинкта — нажраться и спрятаться. Эта же при первой кормежке голод обуздала. Не бывает таких хороших. Если им удавалось продержаться первую ночь, многие просто сходили с ума, не совладав с новыми ощущениями. Всего одна ночь — и приходилось отправлять их в преисподнюю, свернув на прощанье шею. А эту вот — нет. Она его развеселила: испугалась кучки смертных, которых могла бы раздавить, как насекомых.

А может, она защищала своего нового слугу. Вероятно, придется убить мальчишку — посмотреть, как она отреагирует. Вероятно… только не сейчас. Подпустить ей какую-нибудь другую муху в компот. Чтоб только не кончалась игра.

Он не смеялся долго, а это так приятно.

ГЛАВА 10 Гуляем, болтаем, и вдруг в ночи — бум![14]

Башня Койт торчала из Телеграфного холма фаллосом. Хоть и внушительная, вся в подсветке и с видом на Город, но Томми с ней рядом было нервно и ничтожно, а требовалось быть на высоте. Джоди, считай, признала, что собирается уложить его к себе в постель — даже предложила решить ему проблему Вонов. В ней сбылась его мечта. Это его пугало до чертиков.

Она взяла его за руку и оглядела Город.

— Красиво, правда? Повезло, что ночь ясная.

— У тебя рука ледяная, — сказал он. Обхватил ее за плечи и притянул к себе. «Господи, вот я ловок-то, ни дать ни взять жеребец. Клею женщину старше себя — не только старше, но и при деньгах. Теперь что? Моя рука лежит у нее на плече дохлой рыбой. Я обсос. Вот бы мозги отключить, пока все не кончится. Нафигариться и все сделать. Нет, только не нафигариться. Хватит уже».

Джоди замерла. И подумала: «Мне не холодно. Холодно мне не было с тех пор, как я изменилась, — да и тепло, если вдуматься, не было. Курт, бывало, говорил, что я ледышка. Как странно. Жар от Томми я вижу, а вокруг меня ничего подобного нет».

— Пощупай мне лоб, — сказала она.

Томми сказал:

— Джоди. Мы не обязаны это делать, если ты не готова. То есть, в смысле, сама же сказала, мы можем быть просто соседями по квартире. Мне бы не хотелось тебя принуждать.

— Да нет же, пощупай мне лоб, нет ли у меня температуры.

— А. — Он положил ей на лоб ладонь. — Ты как ледышка. Нормально себя чувствуешь?

«Ох господи ты боже мой! Ну как же я могла быть такой дурой?» Она оторвалась от Томми и зашагала взад-вперед. Тот, кто прятался у нее возле дома, хохотун на Кирни-стрит — они же были холодные. Она тоже. Сколько тут еще вампиров, которых она не замечала?

— Что случилось? — спросил Томми. — Я что-то не так сказал?

«Придется ему все рассказать, — подумала она. — Он не станет мне доверять, если утаю».

Джоди снова взяла его за руку.

— Томми, по-моему, тебе следует это знать. Я не совсем то, чем кажусь.

Он шагнул от нее.

— На самом деле ты парень, да? Я так и знал. Папа меня предупреждал, что здесь такое случается.

«А может, и не стоит говорить ему ничего», — мелькнуло у нее.

— Нет, я не парень.

— Уверена?

— А ты?

— Грубить не обязательно.

— А если б я тебя спросила, не девчонка ли ты?

Томми повесил голову.

— Ты права. Извини. Но каково было б тебе, пригласи тебя замуж пять китаянок? В Индиане такого не бывает. Я даже в комнату к себе вернуться не могу.

— Я тоже, — сказала она.

— Почему?

— Можно я подумаю минутку, ладно?

Ей не хотелось возвращаться в отель на Ван-Несс. Вампир знает, что она там. Но, вероятно, он будет знать, даже если она съедет.

— Томми, нам нужно снять тебе номер в мотеле.

— Джоди, у меня что-то сигналы от тебя путаются.

— Нет, не пойми меня неправильно. Я не хочу выставлять тебя вон… к тем Вонам, то есть, отправлять. Мне кажется, надо снять тебе номер.

— Я же говорил, мне заплатят…

— Я угощаю. Считай, плачу тебе аванс на твоей новой службе — моим помощником.

Томми сел на бордюр и уставился на освещенный стояк Койта. Он думал: «Понятия не имею, кем я должен быть, что должен делать. Сначала она хочет моего тела, потом она хочет меня наемным работником, потом она вообще меня не хочет. Я не знаю, мне ее целовать надо или писать заявление о приеме на работу. Я как тот нервный песик после электросудорожных испытаний. Вот тебе косточка, Шарик. Хлобысть! На самом деле, ты ведь ее не хотел, правда?»

Он сказал:

— Все, чего ты от меня хочешь, я сделаю.

— Ладно, — ответила Джоди. — Спасибо. — Нагнулась и поцеловала его в лоб.

«Понятия не имею, что мне теперь делать, — подумала она. — Если впишемся в мотель и ляжем в постель, потом ему надо на работу, а вернется утром — откроет дверь, и меня шарахнет светом. Вспыхнуть ярким пламенем — не способ произвести впечатление на первом свидании. Единственный выход — отдельные комнаты. Ему это надоест, и он меня бросит, как все остальные».

— Томми, ты можешь свои вещи завтра забрать?

— Как скажешь.

— Сейчас я не могу всего объяснить, но у меня могут быть легкие неприятности, и мне много чего нужно сделать. Мне надо, чтобы и ты для меня много чего сделал завтра. Сможешь, если всю ночь будешь работать?

— Как скажешь, — ответил он.

— Я сниму тебе номер у себя в мотеле. До завтрашнего вечера меня не будет. Встретимся у стойки портье на закате. Когда вернешься утром в номер, бумаги на машину будут у тебя на кровати, ладно?

— Как скажешь. — Похоже, Томми совсем ошалел. Он не сводил глаз со своих коленей.

— Деньги на квартиру я дам. Попробуй найти уже с мебелью. И чтоб без окон в спальне. Подыщи, чтоб не дороже двух тысяч в месяц.

Томми не поднял головы.

— Как скажешь.

«Я завладела его мозгом, — подумала она. — Как в кино, где вампиры могут управлять поступками людей. Я так не хочу. Не желаю я навязывать ему свою волю. Это нечестно. Он и так был беспомощен, а я теперь превратила его в зомби. Помощь мне нужна, но не такая. Хватит ли теперь ему рассудка даже на простейшие действия — или я его совсем погубила?»

— Томми, — жестко сказала она. — Я хочу, чтоб ты взобрался на вершину башни и спрыгнул оттуда.

Он поднял голову.

— Ты совсем рехнулась?

Она обхватила его руками, поцеловала и сказала:

— Ох, я так рада, что не сделала из тебя овощ.

— Я тебе дам на это время, — ответил он.

Джоди стояла у четырехэтажного жилого дома на Каштановой, наблюдала и прислушивалась. В квартире Курта свет не горел. Она уже стала квартирой Курта — не ее, не их общая. В тот миг, когда позвала Томми на свидание, все свои грезы и иллюзии о парной жизни, что у нее были, она перенесла на этого парнишку. Так у нее всегда бывало. Ей не нравилось жить одной.

Они с Томми гуляли по Телеграфному парку, болтали о прошлых своих жизнях и всячески избегали темы одной будущей жизни в единственном числе, пока Томми не пришла пора ехать на работу. Джоди вызвала такси из автомата и высадила Томми у супермаркета, поцеловав его на прощанье и дав ему слово:

— Увидимся завтра вечером.

И лишь выйдя из такси у мотеля, сообразила: документы на машину и розовая штрафная квитанция — по-прежнему у Курта.

«И почему я чертов ключ не взяла, когда уходила?»

Позабавлялась с мыслью позвонить в дверь, но как смотреть Курту в глаза после того, что она с ним сделала… Нет, забираться придется самостоятельно. Проламывать две пожарные двери и сносить засовы — не способ.

Здание было псевдовикторианским, фасад украшен навесной конвейерной лепниной. Джоди попробовала представить, как карабкается по этому фасаду, и содрогнулась. К ее облегчению, и боковые панели эркерного окна на четвертом этаже были закрыты.

Между домом Курта и соседним зданием имелся проезд футов пять в ширину. Окно спальни выходило в него. И никакой полезной лепнины на стене.

Она зашла в переулочек и посмотрела вверх. Окно открыто, а стена — гладкая, как полированный камень. Джоди промерила на глаз расстояние между стенами домов. Упершись руками в одну, а ногами в другую, она б могла по-паучьи вскарабкаться. Она видела, как ребята так взбираются по щелям-дымоходам в Йосемите. Опытные скалолазы, в снаряжении. Не секретарши, избегавшие эскалаторов, чтоб не сломать каблук.

Джоди сосредоточилась на открытом окне и прислушалась. Кто-то глубоко дышит, спит. Нет, спят там два человека.

— Ах ты сволочь.

Она подпрыгнула и расклинилась между зданиями в шести футах от земли — ноги упираются в одну стену, руки в другую. Поразительно, что ей это удалось, но оказалось — нетрудно. Она сопоставила тяжесть тела с напряжением связок — вроде крепко. Подержалась за стену одной рукой, а другой поддернула юбку на бедрах, затем осторожно попробовала сделать шажок.

Рука, нога, рука, нога. Остановившись и поглядев вниз, Джоди поняла, что добралась уже до Куртова окна, до земли — сорок футов, и под ней только мусорный бак и бродячая кошка. Больше падать не на что. Она попробовала перевести дух, но поняла, что совсем не запыхалась. Судя по ощущениям, она могла бы провисеть здесь не один час, если понадобится. Но страх упасть все же подхлестывал. Ты не бессмертна. Тебя еще можно убить.

Левой рукой она приподняла сетчатую раму, ухватилась за подоконник, после чего ослабила напряжение в ногах и ударилась о дом Курта. Вися на одной руке, другой сняла сетку и поставила на пол внутри, затем подтянулась к подоконнику и съежилась на нем, осматривая комнату.

В постели лежали два человека. Она видела, как через одеяла и простыни поднимается росчерками их тепло, растворяется в сквозняке из окна. «Неудивительно, что я все время жаловалась на холод». Джоди шагнула в комнату и подождала, не шевельнутся ли спящие. Не шевельнулись.

Она подошла к кровати и посмотрела на женщину с едва ль не исследовательской отстраненностью. То была Сьюзен Бэдистоун. Джоди видела ее на конторском пикнике у Курта и сразу невзлюбила. Прямые светлые волосы разметались по подушке. Джоди намотала на палец собственный рыжий локон. Так вот чего ему было надо. И это у нее вторично-спросовый носик или что? Но нам главное — видимость, не так ли, Курт?

Джоди взялась за одеяло и приподняла, чтоб можно было заглянуть. У нее тело двенадцатилетнего мальчишки. Ох, Курт, дал бы ей хоть хирургический курс завершить, а потом домой притаскивал.

Она выпустила одеяло, и Сьюзен шевельнулась. Джоди медленно отступила от кровати. Все свои документы она держала в папке-гармошке под раковиной в ванной. Зашла в ванную, нащупала дверцу под раковиной, открыла. Папка была на месте. Джоди вытащила ее и направилась к окну.

— Кто здесь? — спросил Курт. Он сидел в постели и таращился в темноту.

Джоди пригнулась, чтобы ее не поймал свет из окна, и подождала, наблюдая.

— Я спрашиваю, кто здесь?

— Что такое? — сонно спросила Сьюзен.

— Я что-то слышал.

— Тут никого, милый. Ты просто нервничаешь после того, что с тобой сделала та кошмарная баба.

«А ведь я могла бы свернуть ей тощенькую шейку», — подумала Джоди. И тут же, подумав про это и зная, что она так действительно может, поняла, что больше не злится. «Я не „та кошмарная баба“, — подумала она. — Я вампир, и никакие пластические операции, сколько б их ни было, никакая порода, никакие деньги не сделают тебя мне ровней. Я богиня».

Впервые после превращения Джоди стало спокойно и уютно в собственном теле. В темноте она дождалась, когда они опять заснут, после чего выбралась в окно и поставила на место сетку. Встала на подоконник снаружи и забросила папку-гармошку на крышу, затем подпрыгнула, схватилась за водосточный желоб и подтянулась на крышу сама.

В глубине здания она нашла железную лестницу, спускавшуюся до самой земли. Карабкаться в проезде было вовсе не обязательно.

«Ладно, не слишком сообразительная богиня, но вот нос, по крайней мере, у меня свой».

ГЛАВА 11 Намылить, смыть, покаяться

Когда Томми вошел в магазин, Животные замычали свадебный марш. Томми еще не отошел от поездки в такси с Телеграфного холма. Очевидно, у таксиста были нервный тик и привычка орать «Ебланы!» с произвольными интервалами и без всякой видимой причины, а кроме того он, по всей вероятности, чувствовал, что если не переваливать за гребень холма так, чтобы все четыре колеса отрывались от земли, и не приземляться после этого с дождем искр, то этот гребень можно и вообще не переваливать, а лучше вместо этого свернуть за угол на двух колесах так, чтобы пассажиров шарахнуло о дверцы. Томми весь взмок, и его подташнивало.

— А вот и невеста, — сказал Трой Ли.

— Неустрашимый Вождь, — сказал Саймон, — похоже, тебе нужно три полотенца. — Успех любого светского мероприятия Саймон мерил количеством полотенец, потребных для приведения себя в порядок после. «У меня бывали такие времена, — говаривал Саймон, — когда я имел всего одно полотенце, и никакой радости мне это не приносило».

— Ты на меня больше не сердишься? — спросил Томми.

— Блин, нет, — ответил тот. — Мне сегодня вечером тоже три полотенца понадобилось. Повез двух хористок из Девы Марии Вечных Мук Совести кататься на грузовике и учил их изящному искусству засасывать головастиков.

— Отвратительно.

— Вовсе нет. Я ж их потом не целовал.

Томми покачал головой.

— Фургон приехал?

— Всего четырнадцать сотен ящиков, — ответил Дрю. — У тебя масса времени спланировать свадьбу. — И он протянул Томми пачку журналов для новобрачных.

— Нет, спасибо, — сказал Томми.

Дрю сунул журналы куда-то себе за спину, а другой рукой протянул Томми баллончик взбитых сливок.

— Расслабишься?

— Нет, спасибо. Ребята, можете сами заштабелевать? Мне тут кое-что сделать надо.

— Не вопрос, — ответил Саймон. — Пошли делать.

Бригада направилась в подсобку. Клинт задержался.

— Эй, Томми, — сказал он, не поднимая головы и как-то смущенно.

— А?

— Сегодня привезли поддон кошерной еды. Ну, понимаешь, к Хануке и прочему. Предполагается, что ее раввин освятил.

— Ну. И?

— Я это… можно скажу над ней несколько слов? То есть ее Кровью не поливали, ничего такого, но Христос же еврей. Поэтому…

— Ни в чем себе не отказывай, Клинт.

— Спасибо. — И он, одержимый Духом, почапал в подсобку.

Томми подошел к стойке с журналами у касс и набрал кипу женских. Затем, глянув через плечо, не заметил ли кто из Животных, забрал их в кабинет, запер за собой дверь и сел проводить изыскания.

Он собирался поселиться с женщиной впервые, а о женщинах ни шиша не знал. Может, Джоди не чокнутая. Может, они все такие, а он просто не в курсе. Томми быстро проглядывал содержание номеров, чтобы получить какое-то представление о том, как работает женский ум.

Начинал вырисовываться паттерн. Целлюлит, ПМС и мужчины, не склонные к серьезным отношениям, — враги. Восхитительно легкие десерты, брак и множественные оргазмы — союзники.

Томми ощущал себя шпионом — словно ему надо переснять страницы на микропленку под лампой на гусиной лапе в какой-то кладовке баварского замка-крепости, и к нему в любую минуту может ворваться женщина в прикиде СС и рявкнуть, что у нее есть способы развязать ему язык. Хотя вот эта последняя часть, вообще-то, — не так уж плохо.

У женщин, казалось, имелся некий коллективный план, преимущественно посвященный тому, как заставить мужчин делать то, чего те не хотят. Томми проглядел статью под заголовком «Линии загара: сексуальный контраст или позор панды? Взгляд психолога», после чего перешел к следующей: «Любовь мужчин к спорту: как с помощью Винса Ломбарди[15] убедить мужчину опускать сиденье» («Когда в строй становится новый игрок, у всей команды мокрые попы»). Томми читал дальше: «Когда близится конец четвертого тайма и Джо Монтана[16] идет на прорыв, станут ли судьи на линии говорить ему, что не побегут в магазин за его тампонами? Мне так не кажется». И: «Конечно же, Ричарду Петти[17] не нравится носить шлем, но выезжать без защиты он тоже не может». Когда Томми добрался до предостережений никогда не брать для примера Уилта Чемберлена или Мартину Навратилову,[18] никаких иллюзий у него не осталось. Как вообще иметь дело с таким лживым и коварным существом, как женщина?

Томми перевернул страницу, и сердце у него упало еще глубже. «Вы можете сказать ему, что с ним паршиво спать? Викторина».

Он подумал: «Вот именно поэтому я и хранил девственность до восемнадцати лет».


1. У вас третье свидание, и близится интимное мгновение. Но вот он скидывает трусы, и вы замечаете, что он благословен несколько меньше, чем вы рассчитывали. Вы:

А: Тычете пальцем и смеетесь.

Б: Говорите: «Ух ты! Наконец-то настоящий мужчина», — после чего отворачиваетесь и прыскаете в ладошку.

В: Осведомляетесь: «Именно это называется микробиологией?»

Г: Продолжаете, невзирая. Возможно, он сам устыдится вступать в прочные отношения. И какое вам дело, если всех ваших сыновей будут дразнить Пупсиками?


2. Вы решаете свершить ужасное деянье, и едва все раскочегаривается, он кончает, скатывается с вас и спрашивает: «Тебе было хорошо?» Вы:

А: Отвечаете: «Господи, еще бы! Лучшие семнадцать секунд в моей жизни!»

Б: Отвечаете: «Конечно — как обычно бывает с мужчинами».

В: Кладете мятную конфетку себе в пупок и говорите: «А это вам, мистер Кролик. Заберете, когда снова пойдете на подъем после работы».

Г: Улыбаетесь и выбрасываете его ключи от машины в окно.


3. Пошарив в темноте, он думает, будто нашел нужное место. Когда вы ему сообщаете, что это не оно, он все равно рвется в бой. Вы:

А: Хватаете торшер с пола у кровати и лупите его, пока не слезет.

Б: Хватаете торшер с пола у кровати и забиваете его до смерти.

В: Хватаете торшер с пола у кровати, включаете его и говорите: «Проверь, куда попал, а?»

Г: Терпеливо ждете, пока не закончит, все время жалея, что у вашей кровати на полу нет торшера.


В кабинете зазвонил телефон. Томми закрыл журнал.

— «Безопасный способ» в Марине.

— Томми, это ты? — спросила Джоди.

— Ну. Я надел свой телефонный голос.

— Значит, так — я вписала тебя в номер два-двенадцать в мотеле на Ван-Несс, это угол Каштановой. Ключ у портье. Документы на машину и ключи — у тебя на кровати. Еще я оставила бумаги — их нужно занести в «Трансамерику» — и немного денег. Встретимся у стойки вскоре после заката.

— А ты в каком номере?

— По-моему, тебе этого не следует знать.

— Почему? Я ж не собираюсь врываться и прыгать на тебя.

— Не в этом дело. Я просто хочу, чтобы все вышло правильно.

Томми набрал в грудь побольше воздуха.

— Джоди?

— Да?

— У тебя в номере есть торшер у кровати?

— Ну да, привинчен. А что?

— Нет, ничего, — ответил Томми.

Вдруг из глубин магазина «Стоунз» грянули «Удовлетворение» — кто-то выкрутил громкость переносной мыльницы на максимум, до зафузованных искажений. Томми слышал, как под нее Животные скандируют:

— Смерть свинье!

— Мне пора, — сказал он. — До завтрашнего вечера.

— Ладно. Томми, я сегодня прекрасно провела с тобой время.

— Я тоже. — Томми повесил трубку и подумал: «Она — зло. Зло, зло, зло. Я хочу увидеть ее голой».

В кабинет ворвался Джефф, несостоявшийся мощный нападающий.

— Фургон заштабелеван, чувак. Лыжный катер заряжен! У нас луау в отделе сельхозпродуктов.


«Кларк-250», самодвижущаяся профессиональная машина для ухода за половым покрытием — чудо уборщицкой технической мысли. Габаритами где-то с небольшую парту, «Кларк-250» несет на своей передней поверхности две вращающиеся дисковые щетки, на борту имеет также встроенный резервуар, распределяющий воду и жидкое мыло, и швабру с насадкой-губкой, подключенную к пылесосу, который все это в себя засасывает. В движение машина приводится двумя сверхмощными электромоторами, перемещающими ее колеса, обутые в вулканизированный каучук, по любой плоской поверхности, сухой или же влажной. Единственный оператор, идущий за «Кларком-250», способен менее чем за час очистить четыре тысячи квадратных футов полового покрытия и натереть их до такого блеска, что в полу можно будет разглядывать его душу, — по крайней мере так утверждает рекламная брошюра. Однако вышеозначенная брошюра умалчивает, что если отсоединить губчатую швабру и отключить пылесос, единственный оператор способен скользить вслед за «Кларком-250» по реке высококачественной мыльной пены.

Животные называли эту машину «лыжным катером».


Томми свернул за угол прохода 14 и увидел Саймона — сняв рубашку, но оставив на голове ковбойскую шляпу, тот жарил сосиски над тридцатью с лишним банками жидкого топлива «Стерно» на стойке из нержавеющей стали, которую обычно использовали как витрину для картофельных чипсов.

— Люблю по утрам запах напалма,[19] — произнес Саймон, помахивая вилкой для барбекю. — Так пахнет победа.

— В рот мне ноги! — возопил Дрю. Он скользил по двум дюймам пены за лыжным катером и за собой на бельевой веревке тащил Хлёста. Направлялись они к импровизированному трамплину. Хлёст ударился о него и взлетел, а в воздухе перевернулся с боевым кличем:

— Надбавка за вредность!

Томми шагнул в сторону, и Хлёст приземлился на грудь, а лицом пропахал в мыльных хлопьях борозду. Дрю заглушил двигатель.

— Восемь и два, — крикнул Барри.

— Девять и один, — сказал Клинт.

— Девять и шесть, — сказал Дрю.

— Quatro-uno, — сказал Густаво.

— Четыре и один от нашего мексиканского судьи, — объявил Саймон в микрофон шашлычной вилки. — Это наверняка подорвет его шансы на выход в финал, Боб.

Хлёст сплюнул пеной и откашлялся.

— Мексиканцы всегда судят жестко, — произнес он. В пенной бороде он напоминал исхудавшего и мокрого Дядюшку Римуса.

Томми помог ему встать.

— Ты как?

— Отлично он, — ответил Саймон. — Здесь его личный тренер. — Саймон схватил с полки кокос, громадным ножом из мясной секции отхватил у него верхушку. — Доктор Дрю, — сказал он, передавая тому плод, а Дрю из заднего кармана извлек пинту рома и плеснул в кокос. — До дна. — Саймон вручил кокос Хлёсту. — Смерть свинье, напарник.

Животные скандировали «Смерть свинье», пока Хлёст все не выпил: кокосовое молоко с ромом струйками стекало у него из уголков рта и торило русла в мыльной бороде. После чего он прекратил дышать и все выблевал.

— Девять и два! — крикнул Барри.

— Девять и четыре, — сказал Дрю.

— Шесть и один, — протянул Саймон. — Очки снимаются за блёв.

— Fuego, — произнес Густаво.

Саймон подскочил к нему.

— Фуэго? Это что еще, блядь, за цифра такая, фуэго? Тебя дисквалифицируют как судью.

— Fuego, — повторил Густаво, показывая за плечо Саймона, где вспыхнули три десятка сосисок. От них повалил черный дым.

«Роллинг Стоунз» потонули в клаксонном вое пожарной сигнализации.

— Звонит прямо в пожарку, — заорал Дрю в ухо Томми. — Приедут через минуту. Твоя обязанность — их отвлечь, Неустрашимый Вождь.

— Моя? Почему моя?

— Ты за это большие деньги навариваешь.

— Заткните вертак и гасите огонь, — завопил Томми. Повернулся и направился к дверям — и тут из подсобки вышел Клинт.

— Все кошерное благословлено, и я для ровного счета помолился над едой для гоев. Знаешь, Том, ребята говорили, ты скоро женишься, а мне как раз по почте придет удостоверение священника, так что если тебе надо…

— Клинт, — перебил его Томми, — прибери в сельхозпродукции. — Он отпер переднюю дверь и вышел ждать пожарную команду. Туман душил весь залив, и луч прожектора на Алкатрасе вспарывал форт Мейсон и стоянку «Безопасного способа». Томми показалось, что он видит, как под ртутным фонарем кто-то стоит. Худой, весь в темном.

На стоянку заехала пожарная машина — без сирены, в тумане лишь тускло мигали красные огни. Когда лучи ее фар обмахнули парковку, темная фигура пригнулась и побежала, слегка опережая фары. Томми никогда не видел, чтобы люди так быстро бегали. Худой, похоже, преодолел сотню ярдов всего за несколько секунд. «Туман шутки шутит», — подумал Томми.

ГЛАВА 12 Модно обреченный

У мотеля на Ван-Несс столпилось пять полицейских машин. Томми слез с автобуса через дорогу и подумал: «Это за мной. Приехали забирать за то, что я дал ложную пожарную тревогу». Затем сообразил: «Только Джоди знает, что я сюда приеду. Жалко, я бы много чего написал в тюрьме».

Он перешел через дорогу, и у стойки портье его встретила полицейская в форме.

— Место преступления, сэр. Проходите, если не проживаете.

— Проживаю. Нужно в душ, — ответил Томми. Он уже выучил этот урок: не болтать лишнего, — когда разговаривал у магазина с разгневанным пожарником. Тому не интересно было знать, отчего все так случилось, — он просто хотел быть уверен, что этого больше не повторится.

— Фамилия? — спросила полицейская.

— Ч. Томас Флад.

— Документы?

Томми протянул ей свои индианские права.

— Написано «Томас Флад-младший». Никакого Ч.

— Ч — псевдоним. Томас — писатель, — ответил Томми.

Полицейша поправила дубинку на боку.

— Вы препираетесь?

— Нет, я просто подумал, что вам хотелось поговорить в таком тоне. Что происходит? — Томми глянул через полицейское плечо на управляющего мотелем — высокого лысеющего мужика за сорок, который полотенцем стирал отпечатки пальцев с пуленепробиваемого окна с таким видом, точно в любой момент разрыдается.

— Вы были ночью в мотеле, мистер Флад?

— Нет, я только с работы. «Безопасный способ» в Марине. Я там бригадир ночных грузчиков.

— И проживаете, значит, в Городе? — вздела бровь полицейша.

— Я здесь всего несколько дней. По-прежнему ищу квартиру.

— Где вас можно найти, если следователям нужно будет с вами побеседовать?

— С полуночи до восьми в магазине. Только завтра у меня выходной. Наверное, тут буду. А что происходит?

Полицейша повернулась к управляющему:

— У вас зарегистрирован Ч. Томас Флад?

Тот кивнул и поднял ключ:

— Номер два-двенадцать.

Полицейша вернула Томми права:

— Смените, если собираетесь оставаться в Городе. Можете идти к себе в номер, только не заступайте за желтую ленту.

Она вышла из вестибюля. Томми повернулся к управляющему:

— Что же все-таки случилось?

Управляющий подманил Томми поближе к окну. Затем сам подался вперед и прошептал в разговорную дырку:

— Утром горничные нашли тело женщины в мусорном контейнере — соседка, не из мотеля.

— Убили? — тоже прошептал Томми.

— И ее, и пуделя. Ужасный удар по нашей репутации. Полиция опрашивает всех постояльцев при выписке. Стучали вашей подруге, но она не ответила. — Управляющий просунул в дырку ключ Томми и визитку. — Просят ее позвонить следователям по этому номеру, когда вернется. Передадите?

— Конечно, — ответил Томми. Взял ключ и еще постоял у окна, пытаясь придумать, чем бы утешить управляющего. — Э-э, жаль, что так с вашей мусоркой вышло.

Не удалось. Управляющий разрыдался.

— Бедненький песик, — всхлипывая, проговорил он.


На кровати лежала стопка официальных на вид бумаг, карта Сан-Франциско и толстый конверт с деньгами. К бумагам была пришпилена записка:

Дорогой Томми,

Вот всякая фиготень, чтобы забрать мою «Хонду» с арестплощадки. Из этих денег заплатишь штраф. Я не знаю, где арестплощадка, но можно спросить у любого полицейского.

Тебе придется сходить в «Трансамерику» и забрать мой последний чек. (Я отметила на карте, где это.) В голосовой почте отдела кадров я оставила сообщение, что ты придешь.

Удачи в поисках квартиры. Забыла сказать: нужно избегать района Вырезки (тоже отмечено).

Прости за таинственность. Сегодня вечером все объясню.

Люблю,
Джоди

Ну и за каким чертом ей понадобилась вся эта таинственность? Томми открыл конверт и вытащил пачку стодолларовых купюр, пересчитал и сложил обратно в конверт. Четыре тысячи долларов. Он никогда раньше не видел столько денег в одном месте. Откуда у нее их столько? Заполняя страховые полисы, таких денег не заработаешь. Может, она торгует наркотиками. Контрабандистка. Может, растратчица. Может, все это ловушка. Может, он приедет ее машину забирать, а его сцапают. И какая дерзость — подписываться «люблю». Что будет в следующей — «Прости, что мотаешь за меня срок. Люблю, Джоди»? Но она же так написала: «Люблю». Что это значит? На самом деле или по привычке? Вероятно, она все письма свои так подписывает — «люблю».

«Дорогой застрахованный, нам жаль, но ваш полис не покрывает бариевую клизму, поскольку она ставилась с рекреационными целями. Люблю, Джоди. Отдел страхования…»

А может, и нет.

Может, она и впрямь его любит. И наверняка доверяет, вот четыре штуки же дала.

Томми сунул деньги в задний карман, взял документы и вышел из номера. Сбежал по лестнице на первый этаж — и споткнулся о большой черный пластиковый мешок, набитый мертвой женщиной. Помощник криминалиста поймал сто за локоток.

— Полегче давай, приятель, — сказал он. Здоровенный волосатый детина лет за тридцать.

— Простите.

— Нормально, пацан. Она запечатана, чтоб не протухла. Мой напарник пошел за каталкой.

Томми вперился в черный мешок. В жизни он видел всего одного мертвеца — своего деда. Ему не понравилось.

— Как это… В смысле, это убийство?

— Я ставлю на творческое самоубийство. Она свернула себе шею, слила из себя всю кровь, потом убила собаку и прыгнула в мусорку. Но вот судмедэксперт ставит на убийство. Сам выбирай.

Томми содрогнулся.

— У нее спустили кровь?

— Ты репортер, что ли?

— Не-а.

— Ну, где-то галлона ей не хватало, а видимых ран нет. Судмедэксперту пришлось аж из сердца кровь на анализ брать. Очень был недоволен. Ему нравится что попроще — трамваем там голову отрезало, массированная огнестрельная травма, сам понимаешь.

Томми передернуло.

— Я из Индианы. У нас там такого не бывает.

— У нас тут такого тоже не бывает.

Из-за угла с каталкой вывернул высокий худой мужик в синей робе криминалиста. На каталке лежал дохлый серый песик. Мужик приподнял его за поводок со стразами.

— И что мне вот с этим делать? — спросил он у крупного и волосатого. Песик медленно крутился на конце поводка, будто косматая елочная игрушка.

— В мешок и под бирку? — сказал Крупный Волосач.

— Собаку? Вот так новости.

— Мне насрать. Делай что хочешь.

— Ну, — перебил его Томми, — приятного вам дня, ребята. — И поскакал на автобусную остановку. Когда подъехал рейсовый, он оглянулся: криминалисты запихивали песика в мешок с женщиной.

Томми вылез у кофейни возле Чайна-тауна, в которой раньше замечал парней в беретах: они что-то корябали в блокнотах и курили французские сигареты. Если ищешь местечко, где можно какое-то время посидеть и потаращиться в бездну, всегда приглядывайся, где есть парни в беретах и с французскими сигаретами. Они как дорожные знаки: «Экзистенциальный кризис — следующий поворот направо». А от столкновения с телом в черном мешке Томми теперь впал в настроение, как раз пригодное для нескольких минут созерцания бессмысленности жизни перед тем, как пуститься на поиски квартиры. Для них та бедная женщина была просто куском мяса. А надо плакать, падать в обморок и драться за ее завещание. Должно быть, это какой-то защитный механизм — только городская публика способна так игнорировать страдание.

У стойки он заказал двойной мокко. Девушка с пурпурными волосами и тремя кольцами в носу взбивала молоко, а Томми ворошил пачку читаных газет на прилавке, вынимая разделы объявлений. Когда расплачивался, девушка перехватила его взгляд, устремленный на кольца, и улыбнулась.

— Смерть есть тьма, где мысли,[20] — произнесла она, отдавая ему мокко.

— Всего хорошего, — ответил Томми.

Он сел и принялся листать объявления. Читая котировки квартир на сдачу, он чувствовал, как деньги у него в кармане усыхают. Вот почему люди тут, похоже, так рассеянны. Всех заботит, где взять денег на квартиру.

В глаза бросилось объявление о сдаче меблированного чердака. Сам он был парнишкой чердачным. Томми вообразил, как говорит: «Не, тусить с вами я не могу, чуваки, мне пора на чердак, писать». Или: «Простите, оставил бумажник на чердаке». И как пишет: «Дорогая мама, я переехал на просторный чердак в модной ЮМЕ».

Томми отложил газету и обратился к парню в берете за соседним столиком: он читал томик Бодлера и громоздил дюну бычков от «Диск-Блё» в пепельнице.

— Прошу прощения, — сказал Томми, — я в городе недавно. Где мне найти модную ЮМУ?

Берета, похоже, вопрос рассердил.

— Южнее Маркета, — ответил он. После чего забрал книгу и сигареты и вышел из кафе.

— Извините, — крикнул Томми ему вслед. Может, по-французски надо было спрашивать…

Томми развернул карту Джоди и отыскал на ней Маркет-стрит, затем — район южнее Маркет-стрит под названием «ЮМА». Недалеко оттуда, где Джоди отметила «Пирамиду Трансамерики». Томми сложил карту и вырвал чердак из страницы объявлений. Это будет несложно.

Уже собравшись уходить, он повернул голову и увидел, что в кафе вплывает невообразимо толстый человек в лиловом бархатном халате, с кожаным чемоданчиком для торговых образцов, украшенным серебряными месяцами и звездами. Мужчина уселся за столик неподалеку от Томми, туша его расплылась и свесилась с краев плетеного стула. Он принялся извлекать из чемоданчика разные предметы. Томми заворожило.

Голова толстяка была обрита наголо, а на черепе вытатуирована пентаграмма. Столик он застелил куском черного атласа, а в центр водрузил хрустальный шар на пьедестале из латунных драконов. Далее развернул лиловую шелковую косынку и достал колоду карт таро, положил подле шара. Следом вынул из чемоданчика табличку и тоже поставил на стол. Табличка гласила: «Мадам Наташа. Хиромантия, Таро, Ворожба. Ясновидение $ 5,00. Вся выручка идет на исследования СПИДа».

Мадам Наташа сидел к Томми спиной и, когда он уставился на пентаграмму, развернулся. Томми быстро отвел взгляд.

— Сдается мне, вам потребно предсказанье, молодой человек, — сказал Мадам Наташа высоким женским голосом.

Томми откашлялся.

— Я в такое не верю. Но все равно спасибо.

Мадам Наташа закрыл глаза, будто бы слушал особо трогательную музыкальную пьесу. А открыв их, произнес:

— Вы в Городе новичок. Немного смятены, немного испуганы. Вы некий художник, но зарабатываете на жизнь не искусством. И вы недавно отказались вступать в брак. Все верно?

Томми полез в карман.

— Пять долларов?

— Садитесь. — Мадам Наташа показал на стул у своего столика.

Томми пересел и отдал пятерку. Мадам Наташа взял колоду таро и начал тасовать. Руки у него были маленькие, изящные; ногти выкрашены в черный.

— Что мы сегодня спросим у карт? — осведомился Мадам.

— Я тут с одной девушкой познакомился. Хочу узнать про нее больше.

Мадам Наташа мрачно кивнул и стал раскладывать карты на столе.

— В вашем ближайшем будущем я не вижу никакой женщины.

— Правда?

Мадам показал на карту справа от узора, который он выложил на столе.

— Нет. Видите, в каком положении эта карта? Она управляет вашими отношениями.

— Написано «Смерть».

— Это не обязательно значит физическую кончину. Карта Смерти может быть картой обновления, означать перемены. Осмелюсь предположить, вы недавно с кем-то порвали.

— Не-а, — ответил Томми. Он пристально посмотрел на стилизованный портрет скелета с косой. Казалось, тот ему ухмылялся.

— Попробуем еще раз, — сказал Мадам Наташа. Собрал карты, перетасовал их и начал раскладывать заново.

Томми смотрел на то место, куда должна упасть его карта отношений. Мадам помедлил, перевернул карту. Смерть.

— Так-так, вот так коинцестденция, — произнес Мадам Наташа.

— Попробуйте еще.

И вновь Мадам пошелестел картами, и вновь перевернутая карта оказалась тем же самым. Смерть, без вариантов.

— Что это значит? — спросил Томми.

— Значить может что угодно, в зависимости от ваших остальных раскладов. — Мадам обвел рукой прочие карты в орнаменте.

— Так что это значит вместе с остальными?

— Честно?

— Конечно. Я хочу знать.

— Вам пиздец.

— Что?

— Касаемо отношений?

— Да.

— Вам пиздец.

— А моя карьера писателя?

Мадам Наташа опять сверился с картами и, не поднимая головы, сказал:

— Пиздец.

— А вот и нет. Никакой не пиздец.

— Он. Пиздец. Карты не врут. Извините.

— Не верю я в эту байду, — сказал Томми.

— И тем не менее, — ответил Мадам Наташа.

Томми встал.

— Мне пора идти искать квартиру.

— Хотите спросить у карт про свой новый дом?

— Нет. Не верю я картам.

— Можно по руке погадать.

— Отдельный тариф?

— Нет, все включено.

— Ладно. — Томми протянул руку, и Мадам Наташа бережно взял ее в обе ладони. Томми огляделся, не смотрит ли кто, и пристукнул ногой, показывая, что торопится.

— Алембическая сила, вы много мастурбируете, а? Парняга за ближайшим столиком поперхнулся и залил кофе томик Сартра в мягкой обложке.

Томми выдернул руку.

— Нет!

— Ну-ну, не стоит обманывать. Мадам Наташа знает.

— Какая тут связь с квартирой?

— Проверяю себя на точность, только и всего. Это как детектор лжи обнулять.

— Не очень, — ответил Томми.

— Тогда мне надо подкорректировать зрение. Вы б у меня считались дрочмастером первой категории. Стыдиться тут нечего. С учетом вашей карты отношений, могу сказать, это для вас единственный выход.

— В общем, вы ошиблись.

— Как угодно. Дайте-ка еще раз взгляну.

Томми неохотно предъявил ладонь снова.

— О, наконец-то хорошие вести, — сказал Мадам Наташа. — Квартиру вы найдете.

— Хорошо, — сказал Томми, опять забирая у него руку. — Мне пора.

— А про крыс знать не желаете?

— Нет. — Томми развернулся и пошел к двери. А взявшись за ручку, обернулся и сказал: — Мне не пиздец.

Читатель Сартра оторвался от книги и покачал головой:

— Нам всем пиздец. Без исключения.

ГЛАВА 13 Список дел для модно обреченных

Когда известно, что будущее твое мрачно, спешить некуда. Томми решил прогуляться в финансовый район пешком. Он шаркал по тротуару с виноватой физиономией человека, которому настал космический пиздец.

Проходя через Чайна-таун, он засек трех Вонов — те покупали лотерейные билеты в винной лавке — и зашел в ночлежку за одеждой и пишмашинкой, пока троица не вернулась. Спускаясь в последний раз по узкой лестнице, он несколько взбодрился, но на него снова неопрятной кучей обвалились слова Мадам Наташи: «В вашем ближайшем будущем я не вижу никакой женщины».

За тем-то, среди прочего, он и приехал в Сан-Франциско — найти себе девушку. Такую, кто видела бы в нем художника. Не похожую на девчонок дома, которые смотрели на него как на уродца начитанного. Все входило в план: жить в Городе, писать рассказы, смотреть на мост, ездить на фуникулерах и трамваях, питаться «Рис-О-Ронами», завести подругу — такую, кому можно поверять мысли, желательно — после многочасового божественного секса. Томми не стремился к совершенству — ему требовалась та, с кем уверенно можно себя чувствовать неуверенно. Но не теперь. Теперь он был обречен.

Томми обвел взглядом городской горизонт и понял, что взял неверный курс — он оказался в финансовом районе, но в нескольких кварталах от Пирамиды. Он принялся лавировать между зданиями, стараясь не встречаться взглядами с мужчинами и женщинами в деловых костюмах, — те, в свою очередь, тоже старались ни с кем не встречаться взглядами, а для этого то и дело посматривали на часы. Конечно, подумал Томми, они себе могут это позволить. У них есть будущее.

К подножию Пирамиды он прибыл, слегка запыхавшись, руки ныли от поклажи. Сел на бетонную скамейку с краю фонтана и стал смотреть на людей.

Все такие целеустремленные. Им есть куда идти, есть с кем встречаться. У них идеальные прически. От них приятно пахнет. У них хорошая обувь. Томми посмотрел на собственные сношенные кожаные тенниски. Пиздец.

Кто-то сел с ним рядом на ту же скамейку, и он не стал поворачивать голову: «Наверняка же опять посмотрит на меня свысока». Он не сводил глаз с пятна на бетоне у ног — но вот на этом пятне появился бостонский терьер и выпустил реактивную струю собачьих соплей ему на штанину.

— Фуфел, это грубо, — произнес Император. — Неужели ты не видишь — наш друг дуется?

Томми поднял голову и посмотрел Императору в лицо.

— Ваше Величество. Здравствуйте. — Таких диких бровей, как у этого деда, Томми никогда раньше не видел — у него на лбу словно устроились два седых дикобраза.

Император приподнял корону — федору из пластинок, вырезанных из пивных банок и сшитых вместе желтой бечевкой.

— На работу устроился?

— Ну, меня в тот же день и взяли. Спасибо за подсказку.

— Это честная работа, — ответил Император. — Есть в ней некая красота. Не то что вот эта трагедия.

— Какая трагедия?

— Эти вот бедные души. Эти бедные жалкие душонки. — Император обвел рукой прохожих.

— Не понимаю, — сказал Томми.

— Время их миновало, а они не знают, что делать. Им объяснили, чего они хотят, и они поверили. В мечте своей они могут поддерживать жизнь лишь тем, что не отбиваются от стада себе подобных, кои отражают их же иллюзии.

— А ботинки у них очень симпатичные, — сказал Томми.

— Они должны правильно выглядеть, не то вся их ровня накинется на них голодными псами. Они — падшие боги. А новые боги — производители, творцы, деятели. Новые боги — безвольные техно-детки, которые лучше будут лопать белый сахар и смотреть научно-фантастическое кино, чем волноваться, что за обувь носят. А эти несчастные души отчаянно перекладывают бумажки с места на место, надеясь, что вспыхнет некое таинственное послание и спасет их от новых, неуклюжих, блистательных божеств и их реальности на кремниевых микросхемах. Некоторые выживут, конечно, но большинству не удастся. Нетворческое мышление лучше получается у машин. Бедные души, почти слышно, как они потеют.

Томми посмотрел на хорошо одетый поток деловых людей, затем на драное пальто Императора, потом на свои тенниски, опять на Императора. Ему отчего-то стало лучше, нежели было несколько минут назад.

— Вам эти люди же на самом деле не безразличны, да?

— Таков мой удел.

Симпатичная женщина в сером костюме и на каблуках подошла и вручила Императору пять долларов. Под жакетом у нее была шелковая кофточка, и Томми успел разглядеть верх кружевного бюстгальтера, когда она наклонилась. Его заворожило.

— Ваше Величество, — сказала женщина, — в «Кафе Сюисс» сегодня блюдо дня — китайский салат с курицей. Мне кажется, Фуфелу и Лазарю он очень понравится.

Лазарь завилял хвостом. Фуфел при звуке своего имени звонко тявкнул.

— Очень предусмотрительно, дитя мое. Гвардия отведает с удовольствием.

— Хорошего дня вам, — сказала она и ушла. Томми смотрел вслед ее икрам.

Двое прохожих, споривших о ценах и заработках, прервали беседу и кивнули Императору.

— Ступайте с богом, — сказал он. Затем повернулся к Томми: — Ты по-прежнему ищешь себе жилище или осталось найти только женщину?

— Не понял.

— Одиночество свое ты носишь, как кокарду.

Томми ощутил, что его эго только что двинули в челюсть.

— Вообще-то я познакомился с девушкой и рассчитываю сегодня снять нам квартиру.

— Ошибка вышла, — сказал Император. — Я неверно тебя прочел.

— Да нет, все верно. Мне пиздец.

— Прошу прощения?

— Мне нагадали, что у меня в будущем нет места женщине.

— Мадам Наташа?

— Откуда вы знаете?

— Не стоит слишком доверять предсказаниям Мадам Наташи. Он умирает, а это заволакивает ему зрение. Чума.

— Ох, — сказал Томми. На самом деле ему стало легче, и он тут же устыдился этого. У него нет права жалеть себя. У Императора вот нет ничего, кроме собак, однако сочувствовал он всем своим согражданам. «Мерзавец я», — подумал Томми. И произнес: — Ваше Величество, у меня сейчас есть кое-какие деньги, если вам нужно…

Император показал ему ассигнацию женщины.

— У нас имеется все необходимое, сын мой. — Он встал и потянул за веревки, что удерживали Фуфела и Лазаря. — И я должен идти, пока моя гвардия не взбунтовалась от голода.

— Мне, наверное, тоже. — Томми поднялся и протянул было руку, но вместо этого поклонился. — Спасибо за общество.

Император подмигнул, развернулся на пятке и повел свои войска прочь — но вдруг остановился и снова повернулся к Томми.

— И еще, сынок, — когда будешь в здании, не трогай ничего с острыми краями. Ни ножницы, ни ножи для писем, ничего.

— Почему? — спросил Томми.

— Все дело в форме здания — это пирамида. Они бы предпочли, чтобы люди этого не знали, но у них есть специальный штатный сотрудник — весь день только ходит и тупит ножики для писем.

— Вы шутите.

— Безопасность прежде всего, — ответил Император.

— Спасибо.

Томми набрал в грудь побольше воздуха и весь подобрался перед штурмом Пирамиды. Уйдя с солнышка и вступив под сень огромных бетонных контрфорсов, он через фланелевую рубашку прямо-таки ощутил, как зябнет, — точно бетон копил в себе влажный холод ночного тумана, а днем испускал его, как змеевик холодильника. Дойдя до справочного бюро, он уже весь дрожал. Охранник уставился на него с подозрением.

— Вам помочь?

— Я ищу отдел кадров «Трансамерики».

Охранник скривился так, словно Томми макнули в канализацию.

— Вам назначено?

— Да. — Томми помахал у охранника перед носом документами Джоди.

Тот снял трубку и тыкал в кнопки с цифрами, когда у него из-за спины появился второй охранник и забрал у него трубку.

— С ним все в порядке, — сказал он. — Пропусти.

— Но…

— Он знакомый Императора.

Первый охранник отодвинул телефон и сказал:

— Двадцать первый этаж, сэр. — Он показал, где лифты.

Томми поднялся на двадцать первый этаж, затем пошел по стрелкам указателей, пока не нашел нужный отдел. Официозного вида пожилая дама в приемной велела ему присесть и сообщила, что сейчас им займется. После чего с достойным уважения упорством принялась делать вид, будто ее стерло с лица земли.

Томми сел на черный кожаный диван, вздохнувший под его тяжестью, на черном каменном кофейном столике выбрал себе журнал и стал ждать. За следующий час он прочел колонку полезных домашних советов («Кофейная гуща в кошачьем лотке будет наполнять ваш дом восхитительным ароматом эспрессо всякий раз, когда вашей киске захочется по-маленькому»); статью о компьютерных торчках («Брюс слез с мусогрыза уже полгода назад, но утверждает, что мать его по-прежнему висит, если речь заходит об отношениях»); и рецензию на новый мюзикл «Джоунзтаун!» («Эндрю Ллойд Уэббер переписал рекламный мотивчик газировки „Хлад-Пом“ так, что мороз по коже и мысли в голове. Донни Осмонд в роли Джима Джоунза блистателен»). Попросил у официозной дамы корректирующую жидкость и подправил себе отделку на теннисках, потом высушил их под галогенной лампой для чтения, похожей на руку робота, держащую солнце. Когда он принялся выдергивать карточки с одеколонными пробниками из «Джентльменз Куотерли» и втирать их себе в носки, женщина сказала, что он может пройти в кабинет.

Томми взял тенниски в руку и зашел в кабинет босиком. Еще одна дама официозного вида, до ужаса походившая на первую даму официозного вида, вплоть до цепочки на очках для чтения, велела ему присесть напротив, пока она просмотрит документы Джоди, и перестала обращать на него внимание.

Она сверилась с экраном компьютера, нажала несколько клавиш, затем подождала, пока компьютер занимался чем-то своим. Томми надел тенниски и стал ждать дальше.

Женщина не взглянула на него.

Он откашлялся. Она стучала по клавишам.

Томми нагнулся, открыл чемодан, из него достал портативную пишущую машинку. Женщина не взглянула на него.

Она стучала по клавишам и смотрела на экран.

Томми открыл чехол машинки, вкрутил под валик лист бумаги и тоже стукнул по клавишам.

Женщина посмотрела на него. Он стукнул еще по нескольким, клавишам.

— Что вы делаете? — спросила она.

Томми не ответил. Он стучал по клавишам и не смотрел на нее.

Женщина возвысила голос:

— Я спрашиваю, что вы делаете?

Не переставая печатать, Томми поднял голову.

— Прошу прощения, я не обращал на вас внимания. Что вы сказали?

— Что вы делаете? — повторила она.

— Это записка. Позвольте прочту: «Неужели никто больше не видит, что все они — слуги Сатаны? Мне пришлось очистить мир от их скверны. Я длань Божья. Иначе почему служба безопасности впустила меня в здание с автоматической винтовкой в чемодане? Я бич божий». — Томми смолк и посмотрел на нее. — Пока больше не написал, но закончу, наверное, тем, что извинюсь перед мамой. Что скажете?

Женщина улыбнулась так, словно скрывала боль от метеоризма, и протянула ему конверт.

— Это последняя заработная плата Джоди. Передайте ей от нас привет. А вам лично — приятного дня, молодой человек.

— Вам тоже, — ответил Томми, собрал вещи и вышел из кабинета, насвистывая.

Модная ЮМА показалась Томми подозрительно похожей на промзону: двух-трехэтажные фабричные здания со стальными подъемными дверями и стальными же оконными рамами. На нижних этажах размещались этнические рестораны, подпольные танцклубы, авторемонтные мастерские, попадались и литейные цеха. Томми сбавил шаг у одного: два волосатых мужика в нем заливали бронзу в изложницу.

Художники, подумал Томми. Он никогда раньше не видел настоящего художника, и хотя эти мужики больше смахивали на мотоциклистов, ему захотелось с ними поговорить. Он сделал робкий шажок в мастерскую.

— Здрасте, — сказал он.

Мужики сражались с огромным черпаком — вдвоем держали его за длинную металлическую рукоять асбестовыми варежками. Один посмотрел на Томми.

— Вон! — произнес он.

Томми ответил:

— Ладно, я вижу, ребята, вы тут заняты. Пока. — Он вышел на тротуар и сверился с картой. Где-то здесь они договорились встретиться с агентом по недвижимости. Томми оглядел всю улицу. Никого — лишь на углу в отключке лежал какой-то чувак. Томми уже совсем было собрался растолкать его и спросить, действительно ли это модная ЮМА, как вдруг перед ним с визгом затормозил зеленый джип. Седая женщина за сорок открутила окно.

— Мистер Флад? — уточнила она.

Томми кивнул.

— Алиша Деврис. Давайте я машину поставлю и покажу вам студию.

Заехав колесами на бордюр, она загнала джип на стояночное место, казавшееся дюймов на шесть короче машины, и выпрыгнула наружу, волоча за собой сумочку габаритами с чемодан Томми. На ней были сандалии, дашики и разноцветные гватемальские штаны из хлопка. Волосы там и сям пришпилены китайскими палочками для еды, словно она в любой момент была готова расправиться со срочным воком.

Она посмотрела на чемодан Томми.

— Похоже, вы готовы вселиться хоть сегодня. Сюда.

И она шмыгнула мимо Томми к пожарной двери у литейной мастерской. За ней тянулся ощутимый аромат пачули.

Алиша сказала:

— Этот район — совсем как Сохо двадцать лет назад. Вам еще повезло, что студия сейчас свободна — потом их сделают кооперативными и станут продавать по миллиону долларов.

Она отперла дверь и зашагала по лестнице.

— В этом месте изумительная энергия, — говорила она, не оборачиваясь. — Сама бы с огромным наслаждением здесь жила, но вот рынок сейчас просел, придется продавать свой дом на Тихоокеанских Вершинах.

Томми тащил за нею по ступенькам свой чемодан.

— Пишете маслом, мистер Флад?

— Просто пишу.

— О, писатель! Я и сама пописываю. Хорошо бы как-нибудь на выходных написать себе книжицу, если время будет. Что-нибудь про женское обрезание, наверно. Или про брак. Но какая разница, правда? — Она остановилась на верхней площадке и отомкнула еще одну пожарную дверь. — Вот.

Дверь распахнулась, и Алиша жестом пригласила Томми зайти.

— Приятное пространство для работы и спальня в глубине. Внизу работают два скульптора, а по соседству живет художник. Писатель очень мило завершит здание. Как вы относитесь к женскому обрезанию, мистер Флад?

Томми по-прежнему отставал от нее темы на три, поэтому просто встал на площадке, чтобы мозг успел догнать. Из-за таких вот, как Алиша, господь изобрел кофе без кофеина.

— Я думаю, у всех должно быть какое-то хобби, — наугад брякнул он.

Алишу заело, как перегревшийся пулемет. Она посмотрела на Томми, похоже, впервые — и то, что она увидела, ей не понравилось.

— Вы сознаете, что нам от вас потребуется значительный гарантийный залог, если вашу заявку примут?

— Ладно, — ответил Томми. Он вошел в студию, а ее оставил на площадке.

Размерами студия была где-то с гандбольную площадку. Посередине островом высилась кухня, а одна стена сплошь состояла из окон от пола до потолка. Там лежали старый ковер, футон, у кухни стоял низкий пластмассовый журнальный столик. Всю заднюю стену занимали пустые книжные стеллажи — прерывала их лишь дверь в спальню.

Стеллажи-то все и решили. Томми захотелось здесь жить. Он уже видел, как полки заполняются Керуаком, Кизи, Хэмметтом, Гинзбергом, Твеном, Лондоном и Бирсом — и прочими, кто жил и писал в этом Городе. Одна полка будет для того, что напишет он сам: книги в твердых переплетах, на тридцати языках. Еще на ней будет стоять бюст Бетховена. На самом деле Бетховен ему не очень нравился, но Томми считал, что бюст его иметь надо.

Он подавил в себе порыв заорать: «Беру!» Деньги-то Джоди. Сперва нужно проверить спальню на предмет окон. Томми открыл дверь и вошел. В комнате было темно, как в пещере. Он щелкнул выключателем, и зажглись софиты. На полу лежал старый пружинный матрас. Стены — голый кирпич. Окон не было.

Другая дверь вела в ванную: отдельно стоящая раковина умывальника и огромная чугунная ванна на лапах, вся в ржавчине и потеках краски. Окон тоже нет. Томми так возбудился, что чуть не описался.

Он выскочил в большую комнату, где Алиша стояла, подбоченясь и мысленно определяя его в ячейку грубого варварства, кою для него уже изготовила.

— Беру, — сказал Томми.

— Вам придется заполнить…

— Я дам четыре тысячи долларов наличными, прямо сейчас. — И он вытащил из кармана пачку.

— Сколько ключей вам понадобится?

ГЛАВА 14 Из двух потерь не сложится находка

Сознание вспыхнуло, как импульсная лампа боли — тупого зуда в голове, острых кинжалов в коленях и подбородке. Джоди скорчилась в углу душа. Вода еще бежала — она текла на нее весь день. На четвереньках Джоди выползла из душевой кабинки и стащила со стойки полотенца.

Она сидела на полу ванной и вытиралась, промакивая воду грубой махрой. Кожа болела, будто она ее ссадила. Полотенца были мокры после четырнадцати часов пара. С потолка капало, по стенам тек конденсат. Джоди схватилась руками за раковину и с трудом поднялась, открыла дверь и доковыляла через всю комнату до кровати.

«Проси осторожней», — подумала она. К ней вернулись все прежние сожаления: скверно просыпаться в чересчур полном сознании, пулей выстреливаться из сна. Она не рассчитывала, что так же будет и засыпать. На рассвете она, должно быть, стояла под душем — и рухнула прямо на кафель, где и провела в отключке весь день.

Джоди села на кровать и осторожно дотронулась до подбородка. Всю челюсть пронзило болью. Должно быть, ударилась о мыльницу, когда ее вырубило. И на коленях синяки.

Синяки? Нет, тут что-то не так. Джоди вскочила на ноги и подошла к комоду. Зажгла свет, нагнулась к зеркалу — и взвизгнула. Весь подбородок у нее был синий, с желтоватым кантом. Волосы безнадежно спутаны, а там, где на нее текла вода из душа, уже образовалась пролысина.

Ошеломленная, Джоди попятилась и села на кровать. Что-то не так, серьезно не так, даже не считая увечий. Дело в свете. Зачем она его включила? Вчера ночью она прекрасно видела себя в зеркале при свете, сочившемся под дверью из ванны. Но не только это. В рту у нее было туго, что-то давило — как в детстве, когда ей только надели скобки.

Джоди провела языком по зубам и почувствовала, что с нёба, сразу за глазными зубами, наружу пробиваются острия клыков.

«Вот оно что — я разваливаюсь от нехватки…» Она даже не смогла заставить себя додумать мысль до конца. Все будет только хуже. Гораздо хуже.

Вот теперь она была голодна — не желудком, а всем телом, словно все вены в ней сейчас слипнутся и порвутся. И в мышцах такое напряжение, словно в теле натягиваются рояльные струны, обостряют ей все движения — она словно готова в любую секунду выпрыгнуть в окно.

«Надо успокоиться, — подумала Джоди. — Спокойней. Спокойней. Спокойней».

Она повторяла про себя эту мантру, пока вставала и шла к телефону. Казалось, нужно невероятное усилие, чтобы нажать ноль и дождаться, пока ответит портье.

— Здрасте, это номер два-десять. Меня кто-нибудь ждет в вестибюле? Да, он. Будьте добры, скажите ему, что я спущусь через несколько минут.

Она положила трубку и зашла в ванную — выключила душ и вытерла зеркало. Посмотрела на себя и с большим трудом не разрыдалась.

«Вот так задача», — подумала она. Повернула голову и рассмотрела проплешину. Пока маленькая, можно прикрыть волосами с другой стороны и заколоть. А вот синяк на подбородке придется как-то объяснять.

Джоди запустила в волосы пальцы, чтоб легче было хотя бы предварительно что-то распутать, но напряжение в руках, казалось, нарастает с каждой секундой. В ванную залетел крупный мотылек и устремился к лампочке над зеркалом. Даже не сообразив, что делает, Джоди схватила его в воздухе и съела.

Затем посмотрела на себя в зеркале и пришла в ужас от этой рыжей незнакомки, которая только что слопала бабочку. Но тепло все равно растеклось по ее телу, как хороший бренди. А синяк на подбородке прямо на глазах начал бледнеть.


Свернув за угол в вестибюль, первой она увидела ухмылку Томми.

— Отлично, — сказал он. — Оделась к переезду. Мне нравится, как у тебя волосы подобраны.

Джоди улыбнулась и неловко остановилась перед ним — надо бы, видимо, обнять, но страшновато слишком приближаться. От него пахло, и чуяла она еду.

— Нашел квартиру?

— Невероятная студия, к югу от Маркета. Даже с мебелью. — Казалось, он сейчас лопнет от восторга. — Я потратил все деньги, ничего?

— Прекрасно, — сказала Джоди. Главное — остаться с ним наедине.

— Собирайся, — сказал он. — Я хочу тебе ее показать.

Джоди кивнула.

— Я быстро. А ты попроси портье такси вызвать.

Она повернулась к лестнице. Томми поймал ее за руку.

— Эй, у тебя все нормально?

Она подманила его поближе, на расстояние шепота.

— Я тебя так хочу, что еле сдерживаюсь.

После чего отстранилась и побежала наверх к себе в номер. Внутри собрала то немногое, что у нее было, в последний раз глянула в зеркало. На ней были джинсы и блузка из шамбре с прошлой ночи. Блузку она расстегнула и выпуталась из смирительной рубашки лифчика, после чего застегнула блузку до половины. Лифчик сунула в рюкзачок и заперла номер в последний раз.

Когда она спустилась в вестибюль, Томми уже дожидался ее снаружи у синего «де-сото». Открыл ей дверцу, сел сам, назвал таксисту адрес.

— Тебе понравится, — сказал он. — Точно.

Она придвинулась поближе и прижала его руку к ложбинке меж своих грудей.

— Скорее бы, — сказала она. Тихий голосок у нее в голове осведомился: «Ты чего это творишь? Что ты собираешься с ним делать?» Но вякал он так иноземно и слабо, что с таким же успехом мог звучать и где-то на улице.

Томми отстранился и сунул руку в карман джинсов, вытащил конверт.

— Вот твой чек. Я не открывал.

Она взяла, сунула в рюкзак. И накинулась на Томми снова.

Тот отпрянул аж к самой дверце и кивнул на таксиста — тот поглядывал на них в заднее зеркальце.

— Ну его, — прошептала Джоди. Они лизнула Томми в шею и содрогнулась от вкуса и тепла его плоти.

— Я не смог забрать твою машину с арестплощадки. Должен быть владелец.

— Не важно, — сказала она, пристраиваясь в уголок под его челюстью.

Такси остановилось, водитель обернулся к ним.

— Шесть-десять, — сказал он.

Джоди швырнула ему на сиденье двадцатку, перегнулась через Томми и открыла дверцу, нырнула в нее сама и выволокла за собой его.

— Где?

Томми успел только показать дверь, как она его к ней притиснула. Пока он отпирал, она карабкалась ему на спину, а когда открыл, рванулась внутрь первой и потащила его по ступенькам.

— Тебе правда все так нравится? — спросил он.

— Великолепно. — Она остановилась у пожарной двери на верхней площадке. — Открывай, — велела она.

Томми отпер и распахнул перед ней дверь.

— Вот!

Она пролетела мимо, уцепившись за перед его рубашки, и втянула его внутрь.

— Смотри, какие стеллажи, — сказал он.

Джоди сорвала с него рубашку и впечаталась в него поцелуем.

Томми отстранился немного подышать и сказал:

— А в спальне окон нет, как ты и хотела.

— Где?

Он показал на открытую дверь, и Джоди втолкнула его туда. Томми рухнул ничком на голый матрас. Джоди перевернула его, зацепилась руками за пояс его джинсов и одним движением их содрала.

— Так тебе нравится? — спросил он.

Она разодрала на себе блузку и прижала его к матрасу одной рукой, пока другой стаскивала джинсы с себя. Затем влезла на него и следующий его вопрос задавила поцелуем.

Наконец до него дошло, и он ответил — сначала старался целовать так же безудержно, а потом и стараться уже не стоило. Когда вылезли клыки, она оторвалась от Томми, направила его в себя, а он застонал. Джоди зарычала откуда-то из глубин груди, отвернула ему голову чуть в сторону и впилась в шею.

— Ай! — возопил Томми. Джоди держала его, чтоб не рыпался, и ворчала ему в кожу.

В воздух поднялась пыль от старого матраса, ее клубы телепались от движения их тел.

— Оййесус! — крикнул Томми, впиваясь пальцами ей в ягодицы. Кончая, Джоди ответила ему кошачьим воплем, затем рухнула ему на грудь и слизнула кровь, стекавшую из ранок на шее.

Она вздрагивала и содрогалась, пока он снова и снова твердил «Оййесус», то и дело хватая воздух ртом. Через несколько минут Джоди скатилась и легла рядом, ощущая, как питательное тепло разливается по всему ее телу.

Томми потер шею.

— Здорово, — сказал он. — Невероятно. Ты…

Джоди повернулась к нему.

— Томми, я должна тебе кое-что сказать.

— Ты прекрасна, — произнес он.

Джоди улыбнулась. Потребность уже пригасла, и ее грызла совесть. «Я ведь могла его убить», — подумала она.

Томми протянул руку и потрогал ее губы.

— Что у тебя на зубах? Ты поранилась?

— Это кровь, Томми. Твоя кровь.

Он вновь ощупал шею — та уже совершенно зажила.

— Моя?

— Томми, я раньше никогда так не поступала. Я никогда такой раньше и не была.

— Я тоже. Ну здорово же!

— Я вампир.

— Это ничего, — сказал Томми. — Я в старших классах одну девчонку знал, так она мне засос поставила на всю щеку.

— Нет, Томми. Я на самом деле вампир. — Джоди посмотрела ему в глаза и не улыбнулась. Отворачиваться тоже не стала. Она ждала.

Томми сказал:

— Ты мне только баки не заколачивай, ладно?

— Томми, ты когда-нибудь видел, чтобы так снимали джинсы?

— Так это мой животный магнетизм, нет?

Джоди встала с матраса, дошла до двери и закрыла ее. Свет из большой комнаты пересох.

— Ты что-нибудь видишь?

— Нет, — ответил он.

— Покажи мне пальцы. Только не говори, сколько.

Он показал.

— Три, — сказала Джоди. — Попробуй еще.

Он показал.

— Семь.

— Ничё себе, — сказал Томми. — Что ли, ты ясновидящая?

Джоди открыла дверь. Вновь затек свет.

— У тебя неописуемое тело, — сказал Томми.

— Спасибо. Еще пять фунтов надо скинуть.

— Давай еще раз, только теперь разуемся.

— Томми, ты должен меня выслушать. Это важно. Я тебя не разыгрываю. Я вампир.

— Да ладно тебе, Джоди, иди сюда. Я тебя сам разую.

Джоди возвела глаза к потолку. В двадцати футах над ними тянулись стальные балки.

— Смотри. — Она подпрыгнула, уцепилась за стропило и повисла. — Видишь?

— Ничё себе, — сказал Томми.

— У тебя тут книжка есть?

— В чемодане.

— Тащи.

— Осторожней. Смотри не свались.

— Тащи книгу, Томми.

Тот сходил в большую комнату, не спуская с Джоди глаз, когда проходил под ней. Вернулся с томиком Керуака.

— И что теперь? Спускайся оттуда, а? А то я волнуюсь.

— Закрой дверь и открой книжку.

Он послушался, и в комнате опять стало темно. Джоди прочла вслух полстраницы, потом он открыл дверь опять.

— Ничё себе, — сказал он.

Джоди отцепилась от балки и спрыгнула на пол. Томми попятился от нее и сел на матрас.

— Если ты хочешь уйти, я пойму, — сказала она.

— Когда мы это… ты внутри вся холодная была.

— Послушай, я не хотела делать тебе больно.

Глаза у Томми расширились.

— Так ты и впрямь вампир, а?

— Прости меня. Мне нужна была помощь. Мне кто-то был нужен.

— Ты и впрямь вампир. — На сей раз это было утверждение.

— Да, Томми. Я он.

На секунду он задумался. Потом сказал:

— Круче этого в жизни я ничего не слышал. Давай еще раз, только разуемся.

Часть II ГНЕЗДОВАНИЕ

ГЛАВА 15 Разучиваем гаммы языком

Они разулись и сделали это еще раз. Теперь все было не так отчаянно, и они постарались произвести друг на друга впечатление соответствующими репертуарами матрасных кунштюков. Джоди старалась не показывать, что слишком опытна, а Томми — припомнить все, что когда-либо читал, от «Пентхауса» до «Нэшнл джиогрэфика», и не подавать виду, что слишком наивен. Сам же подавлял в себе позыв орать «Ничё себе!» при каждом ее движении. В общем, с обеих сторон в процессе участвовало чересчур много мыслей, а завершился он мыслью общей: ну что, все получилось не так уж плохо. Клыки Джоди не вылезали из-за резцов.

Она спросила:

— А что ты кричал под конец?

— Это любовный клич племени банту. По-моему, в переводе значит что-то типа «О детка, заполируй скорей мою губную пластину».

— Интересно, — сказала Джоди.

Они немного полежали просто так, не разговаривая. Обоим было неудобно и чуть-чуть неловко. Физическая интимность не поддерживалась эмоционально. Они были чужими друг другу.

Томми чувствовал, что должен признаться в чем-то личном — как-то уравновесить то оголтелое доверие, которым прониклась к нему она и оттого поделилась своим секретом. И в то же время ему было любопытно — и страшновато. Будто она ему показала татуировку в укромном месте. Она — вампир. Что этому противопоставишь? Какую бирку к такому прикрепить? «Приключение», — подумал Томми. Я хотел приключения, и вот оно.

— Томми, — сказала она, не глядя на него и обращаясь более-менее к потолку. — Я пойму, если ты не пожелаешь остаться, но я этого хочу.

— Я ни с кем никогда раньше не жил. Все это мне в новинку. То есть у тебя, наверно, в таком гораздо больше опыта.

— Ну, не вполне. С несколькими парнями я жила.

— С несколькими?

— С десятком, по-моему. Но не при таких обстоятельствах.

— С десятком? Ты же, должно быть, древняя. Не обижайся. В смысле, я знал, что ты старше меня, но я думал — всего на несколько лет. Не веков.

Джоди перекатилась на бок и посмотрела Томми в глаза.

— Мне двадцать шесть.

— Ну да, ты и выглядишь на двадцать шесть. Но ты же наверняка так выглядишь уже много лет. Ты ж, поди, с Авраамом Линкольном еще фотографировалась, нет?

— Нет, мне ровно двадцать шесть. И столько мне примерно полгода.

— А сколько… то есть… Ты что же, родилась такой…

— Вампир я всего четыре дня.

— Значит, тебе двадцать шесть.

— Я тебе это и говорю.

— И ты жила с десятком парней?

Джоди встала с матраса и принялась собирать одежду.

— Слушай, я не очень слушаюсь рассудка, когда доходит до отношений. Усек?

Томми отвернулся от нее.

— Ну, большое спасибо.

— Я не тебя имела в виду. Я о прошлом говорю.

Он сидел на краю матраса, повесив голову.

— Меня так использовали.

— Использовали? — Джоди перепрыгнула матрас и встала перед Томми. — Использовали? — Она поддела пальцем ему подбородок и подняла голову так, чтобы он смотрел на нее. — Я доверила тебе величайший секрет, который у меня есть. Я предложила разделить с тобой жизнь.

— Ой, а это, типа, эксклюзивная привилегия. — Томми отстранился и продолжил дуться.

Джоди схватила с пола туфлю и приготовилась ею дерябнуть его, но вспомнила, что сделала с Куртом, и выронила обувь.

— Почему ты такой мудак?

— Ты пила мою кровь.

— Ну да, извини меня, пожалуйста, за это.

— И даже не попросила.

— А ты и не возражал.

— Я думал, так в сексе положено.

— Так и положено.

— Положено? — Он перестал дуться и посмотрел на нее. — Тебя это заводит?

Джоди подумала: «Ну почему мужчины никогда не готовы к токсичному излучению отходняка? Почему не могут вытерпеть его, не становясь самоуглубленными нытиками или агрессивными придурками? Они не врубаются — эти нежности-после никак не соотносятся с теплотой и пушистостью; это просто самый разумный способ прокатиться на волне посткоитальной депрессии».

— Томми, я кончила так, что у меня аж пальцы на ногах свело. Ни с одним мужчиной прежде у меня так не было. — «Сколько раз уже я это говорила?» — подумала она.

— Да?

Джоди кивнула.

Томми улыбнулся, гордый собой.

— Давай еще раз.

— Нет, нам нужно поговорить.

— Ладно. Только потом…

— Оденься.

Томми голышом поскакал из спальни за чистыми джинсами из чемодана. Пока одевался, в голове у него проплывали нескончаемые возможности жизни. Лишь неделю назад он глядел прямо в дуло перспективы до скончания века жить в промышленном городишке: работа, профсоюзные взносы, несколько «Фордов» в рассрочку, ипотека, слишком много детей и неуклонно толстеющая жена. Само собой, некое благородство в этом есть — нести на себе ответственность, содержать семью, чтоб они ни в чем не нуждались. Но когда отец на восемнадцатый день рождения сказал ему, что он уже должен заботиться о пенсии, Томми почувствовал, что будущее стиснуло ему горло, как анаконда. Отец ясно дал понять: денег на колледж нет, — поэтому когда он съездит в Город и поголодает там, пусть возвращается домой, устраивается на завод и принимается уже быть наконец взрослым. Но теперь — дудки. Он нынче парень городской, он вышел в мир; у него связь с вампиршей, и опасность вести нормальную скучную жизнь совершенно миновала. Томми знал, что надо бояться, но восторг не давал ему даже думать об этом.

Он влез в джинсы и бегом вернулся в спальню, где одевалась Джоди.

— Есть хочу, — сказал он. — Пошли найдем чего-нибудь и съедим.

— Я не могу есть, — ответила она.

— Совсем?

— Насколько мне известно, да. Во мне и стакан воды не удерживается.

— Ух ты. А кровь тебе надо каждый день пить?

— По-моему, нет.

— А надо, чтоб… то есть у животных можно или обязательно у людей?

Джоди вспомнила съеденного мотылька, и ей стало так, будто она только что залпом выпила коктейль из двух частей стыда и пяти частей отвращения, взболтать с тошнотой.

— Не знаю, Томми. Инструкцию мне как бы не выдали.

Он скакал по всей спальне, как перевозбужденная детка.

— А как это произошло? Ты продала душу Сатане? Я тоже стану вампиром? У вас есть шабаш или как?

Джоди резко развернулась к нему.

— Слушай, я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Дай оденусь, и мы пойдем куда-нибудь, чтоб ты поел. Там и объясню, ладно?

— Ну, голову мне при этом откусывать не надо.

— Может, и надо, — рявкнула она, сама удивившись, сколько в ее голосе кислоты.

Томми попятился от нее, глаза пугливо распахнулись. Джоди стало ужасно. «И зачем я это сказала? Слишком часто это как-то — теряю контроль: вон обгорелую руку бродяге в автобусе засветила, Курта вырубила, слопала бабочку, а теперь вот Томми угрожаю. Но все это — как бы не по собственной воле. Такое ощущение, что симптом вампиризма — ПМС гремучей змеи, только без спазмов».

— Извини, Томми. Мне трудно.

— Все нормально. — Он поднял с пола джинсы, которые она уничтожила, и принялся вытаскивать все из карманов. — Этим, по-моему, конец. — Он вытащил визитку, которую ему дал управляющий мотеля. — Эй, чуть не забыл. С тобой этот полицай хочет поговорить.

Джоди недозавязала кроссовку.

— Полицай?

— Ну, вчера ночью возле мотеля старушку пришили. Когда я приехал утром с работы, там была уйма полицейских. Опрашивали всех, кто живет в мотеле.

— Как ее убили, Томми? Не говорили?

— Кто-то свернул ей шею и… — Он замолчал и пристально посмотрел на нее. И спиной пошел к ванной.

— Что? — нетерпеливо спросила она. — Свернули шею и что?

— Она потеряла много крови, — прошептал он. — Но никаких ран не осталось. — Томми влетел в ванную и захлопнул дверь.

Джоди услышала лязг щеколды.

— Это не я, Томми.

— Прекрасно, — ответил он.

— Открой дверь. Пожалуйста.

— Не могу, я писаю. — Он открутил кран.

— Томми, выходи, я не сделаю тебе ничего плохого. Пойдем тебя чем-нибудь накормим, и я объясню.

— Ты иди, — сказал он. — А я тебя догоню. Ух, как же мне отлить нужно. Должно быть, кофе сегодня перепил.

— Томми, клянусь тебе, я ничего про это не знала, пока ты мне сейчас не рассказал.

— Ты погляди-ка, — сообщил он из-за двери. — На прошлой неделе посеял распятие, а теперь нашел. А это что такое? Мой пузырек святой воды на счастье.

— Томми, прекрати. Я не собираюсь на тебя нападать. Я ни на кого не хочу нападать.

— О, чесночный веночек. А я никак не мог вспомнить, куда его положил.

Джоди схватила дверь за ручку и дернула. Косяк раскололся, и дверь оказалась у нее в руках. Томми нырнул в ванну и выглядывал из-за бортика.

Джоди сказала:

— Пошли тебя чем-нибудь накормим. Нам надо поговорить.

Он медленно выпрямился, готовый нырнуть в сток, если она шевельнется. Джоди попятилась.

Томми посмотрел на загубленный косяк.

— Мы теперь залог потеряем. Ты в курсе, правда?

Джоди отшвырнула дверь в сторону и протянула Томми руку, чтоб он не споткнулся, вылезая из ванны.

— Хочешь картошки фри? Мне бы очень хотелось посмотреть, как ты ешь картошку фри.

— Это чудно, Джоди.

— По сравнению с чем?


Они пошли на Маркет-стрит, где даже в десять вечера на тротуарах кишели бродяги, сутенеры и банды ортопедов, сбежавших из конференц-центра «Москоуни» в поисках бургеров, пицц и пива в самом сердце Города. Джоди наблюдала, как за прохожими тянутся призраки жара, Томми же тем временем раздавал монеты, словно ангел парковочной счетчицы, который желает покаяться за все выписанные грошовые билетики.

Квортер он уронил в подставленную ладонь в перчатке с обрезанными пальцами, которую носила женщина, делавшая вид, что она робот, хотя больше она походила на голема, только что слепленного из жижи, начерпанной в канаве. Джоди заметила вокруг нее черный ореол — такой же был и у старика в автобусе; она чуяла болезнь, видела, как сочатся гноем ее открытые раны, и чуть не оттащила Томми прочь.

Через несколько шагов сказала:

— Не обязательно давать им всем деньги лишь потому, что они просят, знаешь.

— Знаю, но если я им дам денег, мне их лица перед сном мерещиться не будут.

— Это не помогает вообще-то. Она спустит их на бухло или наркотики.

— На ее месте я б тоже спустил.

— Тоже верно, — сказала Джоди. Взяла его под руку и завела в бургерную под названием «Не Стыдно»: столы из оранжевой формайки на промышленно-сером ковровом покрытии, гигантские подсвеченные изнутри пластиковые панно с едой, блестящей от жира, и целые семьи, с ликованием совместно забивающие себе артерии. — Здесь годится?

— Идеально, — ответил Томми.

Они сели за столик у окна, и Джоди слегка затрясло, когда Томми заказал себе целый поднос бургеров и корзину картошки фри.

Она попросила:

— Расскажи мне про убитую женщину.

— У нее была собака, серенький такой песик. Обоих нашли в мусорном контейнере возле мотеля. Она была старая. А теперь и навсегда останется старой.

— Прошу прощения?

— Люди навсегда остаются в том возрасте, в котором умирают. У меня старший брат умер от лейкемии, когда мне было шесть. А ему — восемь. Теперь, когда я о нем думаю, ему всегда восемь лет, и он по-прежнему мой старший брат. Никогда не меняется, и та часть меня, которая его помнит, не меняется никогда. Понимаешь? А ты?

— У меня нет ни братьев, ни сестер.

— Нет, я в смысле, ты тоже останешься такой навсегда? И всегда будешь так выглядеть?

— Я об этом не думала. Наверное, правда. Знаю только, что после того, как это случилось, на мне все заживает очень быстро.

Официантка принесла Томми еду. Он брызнул кетчупом на фри и пошел на приступ.

— Рассказывай, — произнес он с набитым ртом.

И Джоди медленно начала, с завистью наблюдая, как он вгрызается в бургер: сперва о своей жизни до нападения, как росла в Монтерее, как бросила местный колледж, когда ей показалось, что жизнь у нее недостаточно резво бежит. Потом — как переехала в Сан-Франциско, рассказывала о своих работах и любовниках, о тех немногих жизненных уроках, что выучила. Она рассказала ему о том вечере, когда на нее напали: перечислила слишком много подробностей, а рассказывая, осознала, до чего мало сама понимает, что же с ней такое произошло. О том, как проснулась, как изменились у нее ощущения и сила… и вот тут слова начали ей изменять — просто не было таких слов, которые бы описывали, что и как она видела и чувствовала. Она рассказала Томми о звонке в мотель, о том, как за ней следит какой-то другой вампир. Договорив, она поняла, что запуталась больше, чем в начале.

Томми сказал:

— Значит, ты не бессмертная. Он сказал, что тебя можно убить.

— Наверное; по-моему-то, я не меняюсь. Все детские шрамы у меня пропали, морщинки на лице разгладились. И тело, похоже, немножко подтянулось.

Томми ухмыльнулся:

— Ну тело-то у тебя великолепное.

— Не мешает скинуть пять фунтов, — ответила Джоди. И вдруг ахнула, глаза у нее распахнулись, словно она вспомнила, что в духовке оставила взрывчатку. — О боже мой!

— Что? — Томми заозирался, решив, что она увидела что-то страшное и опасное.

— Это же ужас.

— Что ужас? — не понимал Томми.

— Я только что сообразила — я ж навсегда останусь пышкой. У меня есть джинсы, в которые я никогда уже не влезу. И мне всегда надо будет скинуть пять фунтов.

— И что с того? Все женщины, которых я знал, считали, что им нужно скинуть пять фунтов.

— Но у них на это есть шанс, есть надежда. А я обречена.

— Можешь перейти на жидкую диету, — сказал Томми.

— Остряк. — Для подтверждения собственного наблюдения Джоди ущипнула себя за бедро. — Пять фунтов. Ну подождал бы хоть еще недельку, а потом нападал. Я сидела на йогуртах и грейпфрутах. Мне бы удалось. Тогда я была бы стройной вечно. — Тут до нее дошло, что, наверное, не стоит так зацикливаться на себе, и все внимание она обратила на Томми: — Как твоя шея, кстати?

Он потер то место, куда она его укусила.

— Прекрасно. Я даже отметины не чувствую.

— А слабости?

— Не больше обычного.

Джоди улыбнулась.

— Я не знаю, сколько я… то есть у меня нет никакого способа замерять или как-то.

— Да не, все в порядке. Меня как-то даже завело. Мне просто интересно, почему заживает так быстро.

— Похоже, так оно работает.

— Давай кое-что попробуем. — Он поднес руку ей к лицу. — Лизни мне палец.

Джоди оттолкнула его руку.

— Томми, ты доешь, а потом мы пойдем домой и там займемся.

— Нет, это эксперимент. У меня заусенцы задираются от коробок в магазине. Посмотрим, сможешь ты их вылечить или нет. — Он коснулся ее нижней губы. — Давай, лизни.

Джоди высунула гибкий и робкий язык и лизнула его в кончик пальца, потом всосала весь палец в рот и обработала языком внутри.

— Ух ты, — произнес Томми. Вынул палец у нее изо рта и посмотрел. Заусенец, оторвавшийся и кровоточивший, исчез. — Это же здорово. Погляди.

Джоди осмотрела свою работу.

— Получилось.

— Давай еще. — Он сунул ей в рот другой палец.

Джоди выплюнула.

— Прекрати.

— Да ладно. — Томми опять его подсунул. — Пажаааалюста.

Здоровенный детина в толстовке «Сорокадевятников» нагнулся к ним от соседнего столика и сказал:

— Дружище, давай не надо? У меня тут дети.

— Извините, — ответил Томми и вытер вампирьи слюни о рубашку. — Мы просто экспериментировали.

— Ну да, только здесь для такого не место, ничего?

— Точно, — сказал Томми.

— Вот видишь? — прошептала Джоди. — Я тебе говорила.

— Пойдем домой, — сказал Томми. — У меня на ноге мозоль на большом пальце.

— Вот уж хуй тебе, пис-сатель.

— Низкокалорийная, — поддразнил Томми, тыча тапкой ей в ногу. — И мне хорошо, и тебе полезно.

— Не дождешься.

Томми обреченно вздохнул.

— Что ж, наверное, нам есть о чем волноваться, кроме моего большого пальца или твоего ожирения.

— Например?

— Например, о том, что вчера ночью я видел на стоянке у магазина парня, который, мне кажется, и есть тот другой вампир.

ГЛАВА 16 Душегреюще и сертифицировано Лабораторией по технике безопасности

Когда они вернулись, через дорогу от студии на тротуаре спал бродяга. Томми, набитому едой быстрого приготовления и надутому эйфорией от того, что его дважды трахнули, захотелось дать ему доллар. Джоди остановила его и подтолкнула вверх по лестнице.

— Ты иди, — сказала она, — а я догоню.

Джоди постояла в дверях, рассчитывая, что бродяга шевельнется. Теплового ореола над ним не было, и она ожидала худшего. Вот-вот перевернется и снова захохочет над ней. От вливания крови Томми ей было сильно и нагловато — пришлось давить в себе порыв растолкать вампира и заорать ему прямо в рожу. Но она лишь прошептала:

— Мудак, — и закрыла дверь. Если слух у него так же остер, как у нее, а она была уверена, что так и есть, он ее услышит.

Томми она обнаружила уже в постели. Он спал без задних ног.

«Бедняга, — подумала Джоди, — бегал по Городу за меня, дела делал. После нашей встречи, видать, спал не больше двух часов».

Она укрыла Томми, поцеловала его в лоб и отошла к окну в большой комнате — наблюдать за бродягой через дорогу.


Томми снились фразы на бибоповой тяге — их читала голая рыжая девушка, которая спала с ним рядом, когда он проснулся. Томми обхватил ее рукой и притянул поближе, но она не отреагировала, не промычала ничего блаженно, не прижалась к нему ответно. Полная отключка.

Он нажал кнопку подсветки на своих часах и посмотрел время. Почти полдень. В комнате было до того темно, что циферблат еще пару секунд парил у него перед глазами после того, как он отпустил кнопку. Томми сходил в ванную и пошарил по стенам, пока не отыскал выключатель. Щелкнула и зафыркала единственная флуоресцентная трубка, потом наконец занялась и пролила через дверь в спальню смутное зеленоватое сияние.

«Похожа на труп, — подумал Томми. — Мирная, но мертвая. — Потом он посмотрел в зеркало на себя. — Я тоже похож на труп».

Он не сразу сообразил, что дело в лампе — это освещение отсосало жизнь из его лица, а не его подружка-вампирша. Томми серьезно насупился и подумал, как его станут описывать через сто лет, когда он станет по-настоящему знаменит и по-настоящему мертв.


Как многие великие писатели до него, Флад был известен своим озабоченным видом и болезненной бледностью, особенно при флуоресцентном освещении. Знавшие его утверждали, что даже в ранние годы они ощущали, что этот худой и серьезный молодой человек рано или поздно не только сделает себе великое имя в литературе, но и станет известен как динамо-машина секса. Потомкам он оставил свой след из великих книг и разбитых сердец, и хотя широко известно, что личная жизнь и довела его до конца, никаких сожалений он не испытывал. Это подчеркивается и в его благодарственной речи при получении Нобелевской премии: «Я пошел вслед за своим членом в преисподнюю и вернулся с отчетом».


Томми низко поклонился перед зеркалом, стараясь, чтобы нобелевская медаль не звякнула о раковину, после чего начал брать у себя интервью. В зубную щетку он говорил медленно и четко:

— По-моему, я осознал, что Город принадлежит мне, вскоре после моей первой успешной поездки на автобусе. Именно здесь мне суждено создать свои величайшие работы, здесь я встречу свою первую жену, милейшую, но глубоко нездоровую Джоди…

Томми отмахнулся от микрофона-щетки так, словно воспоминания были болезненны, хотя на самом деле он просто пытался вспомнить фамилию Джоди. Нужно выяснить, как ее звали в девичестве, подумал он, хотя бы для истории.

Он заглянул в спальню, где милейшая, но глубоко нездоровая Джоди лежала на матрасе вся голая и укрытая лишь наполовину. Томми подумал: «Она не будет против, если я ее разбужу. Ей же не надо ни на работу, никуда».

Он подошел к матрасу и дотронулся до ее щеки.

— Джоди, — прошептал он. Та не шевельнулась.

Он немного ее потряс.

— Джоди, милая.

Ничего.

— Эй, — сказал он, взяв ее за плечи. — Эй, просыпайся. — Она не ответила.

Он стянул с нее покрывало совсем — так поступал с ним его отец зимними утрами, когда он не хотел идти в школу.

— Подъем и вперед, боец, — жопу вверх, ноги на пол, — рявкнул он своим лучшим сержантским голосом.

Джоди смотрелась очень красиво — лежала голая в полусвете из ванной. Томми несколько возбудился.

«А каково было бы мне, проснись я, а она со мной любовью занимается? Ну, полагаю, я бы приятно удивился. Наверно, всяко лучше, чем просыпаться от запаха бекона на сковородке и воплей воскресных мультиков. Да, я уверен, ей понравится».

Он залез к ней в постель и осмелился на осторожный поцелуй. Джоди немного замерзла и не шевельнула ни мышцей, он, Томми, был уверен, что ей нравится. Он провел пальцем по распадку меж ее грудей и по животу.

«А если она не проснется? Вдруг мы с ней это сделаем, а она вообще не проснется? Как бы мне было, проснись я, а она мне говорит, что мы это сделали, пока я спал? Меня устроит, чего. Огорчусь, конечно, что все пропустил, но не рассержусь. Только спрошу, хорошо ли ей было. Хотя женщины — дело другое».

Он пощекотал Джоди, только чтоб добиться реакции. И вновь она даже не шевельнулась.

«Такая холодная. И всю ночь не шевелится — жуть берет. Может, подождать? Потом скажу, что подумывал об этом, но решил, что будет не слишком-то учтиво. Ей это понравится».

Томми глубоко вздохнул, слез с матраса и укрыл Джоди потеплее. «Надо ей что-нибудь купить», — подумал он.


Джоди рывком пришла в себя и укусила что-то твердое. Открыла глаза. Томми сидел на краю матраса. Она улыбнулась.

— Доброе утро, — сказал он.

Джоди потянулась к тому, что у нее во рту.

Он перехватил ее руку.

— Не кусай. Это градусник. — Он посмотрел на часы, вынул градусник у нее изо рта и проверил. — Девяносто пять и два.[21] Уже близко.

Джоди села и тоже посмотрела на градусник.

— Близко к чему?

Томми смущенно улыбнулся.

— К нормальной температуре тела. Я купил тебе одеяло с электроподогревом. Часов шесть работало.

Джоди провела по нему рукой.

— Ты меня разогревал?

— Клево, правда? — сказал Томми. — Я сходил в библиотеку и книжек тоже принес. Весь день читал. — Он придвинул к себе стопку книг и принялся их перебирать. Он читал названия и одну за другой передавал ей: — «Справочник читателя по вампиризму», «Вампирские мифы и легенды», «Крадущиеся в ночи» — зловещий заголовок, а?

Джоди брала книги, как червивые фрукты. На обложках чудовищные твари восставали из гробов, нападали на женщин в различных степенях раздетости и тусовались у замков на голых скалах. С букв в названиях капала кровь.

— Они все про вампиров?

— Это лишь публицистика, что у них была. По межбиблиотечному абонементу я заказал еще. Прикинь, что есть из художки. — Он показал на другую стопку на полу. — «Пир крови». «Красная жажда». «Клыки». «Дракула». «Сон Дракулы». «Наследие Дракулы». «Греза Февра». «Вампир Лестат» — романов там штук сто.

Слегка ошалев, Джоди рассматривала книги.

— Тут, похоже, у всех обложек один лейтмотив.

— Ну, — подтвердил Томми. — У вампиров явная склонность к дамскому белью. У тебя нет какой-то особенной тяги к сексуальным ночнушкам?

— Вообще-то нет. — Джоди всегда казалось глупо тратить деньги на то, что надеваешь ровно для того, чтобы с тебя это тут же сняли. Хотя если судить по этим вот обложкам, вампиры считали нижнее белье чем-то вроде гарнира.

— Хорошо, — сказал Томми, поднял с пола блокнот и поставил галочку. — Фетиша белья нет. Я составил список вампирских характерных черт и таблицу с квадратиками — «факт» или «выдумка». Поскольку лекцию ты пропустила, наверное, придется все их просто проверить на практике.

— Какую лекцию?

Томми отложил карандаш и посмотрел на нее так, словно она встала в очередь к экспресс-кассе с полной тележкой и чековой книжкой.

— Всем известно, что в книгах про вампиров всегда есть вводная лекция. Обычно ее читает какой-нибудь старый профессор с акцентом, но иногда — другой вампир. Эту лекцию ты, очевидно, пропустила.

— Ну, наверное, — сказала Джоди. — Должно быть, гонялась за женщинами в нижнем белье.

— Это ничего, — сказал Томми, вновь обращаясь к списку. — Тебе явно не нужно спать в родимой почве. — Он вычеркнул пункт. — И мы знаем, что все, кого ты кусаешь, не обязательно превращаются в вампиров.

— Нет, может, только в придурка…

— Без разницы, — сказал Томми, переходя к следующему пункту. — Так, ладно, солнечный свет тебе вреден. — Он поставил галочку. — Ты можешь входить в дом без приглашения. Как насчет текущей воды?

— Что насчет текущей воды?

— Считается, что вампиры не могут пересекать текущую воду. Ты пыталась когда-нибудь пересечь какую-нибудь текущую воду?

— Пару раз в душе была.

— Значит, выдумки. Дай-ка понюхаю, чем у тебя изо рта пахнет. — Он придвинулся поближе.

Джоди отвернулась и прикрыла рот рукой.

— Томми, я только что проснулась. Дай сперва зубы почищу.

— Считается, что у вампиров «гнилостное дыхание хищника» — или в отдельных случаях оно напоминает «вонь тлена из крипты». Давай, дыхни.

Джоди с неохотой дунула ему в лицо. Томми отстранился и вперился в свой список.

— Ну? — спросила Джоди.

— Я думаю. Погоди, мне словарь из чемодана достать надо.

— Зачем?

— Я не уверен, что значит слово «крипта».

— Пока будешь проверять, можно я зубы почищу?

— Нет, постой, может, еще разок дохнуть понадобится. — Он сходил к чемодану и выкопал из него словарь. Пока он искал в нем «крипту», Джоди дохнула себе в чашечку ладони и понюхала. Довольно мерзостно.

— Вот, — сказал Томми, тыча пальцем в слово. — «Сущ., ж. р. Подземная усыпальница, склеп или мавзолей. Помещение, в котором хранят или хоронят мертвецов. См. Утреннее зловоние». По-моему, тут галочку надо поставить в факт.

— Теперь можно зубы почистить?

— Конечно. А в душ пойдешь?

— Хотелось бы. А что?

— Можно я тебе помогу? То есть ты гораздо привлекательнее, когда не комнатной температуры.

Джоди улыбнулась.

— Умеешь девушку очаровать. — Она встала с матраса и пошла в ванную. Томми остался ждать.

— Ну иди, — сказала она, пустив воду.

— Извини. — Он вскочил, выпутываясь из рубашки.

Джоди остановила его на пороге твердой рукой, упертой в грудь.

— Секундочку, мистер. Теперь у меня к тебе вопрос.

— Валяй.

— Мужчины — свиньи. Факт или выдумка?

— Факт! — заорал Томми.

— Правильный ответ! Ты выиграл! — Она бросилась к нему в объятья и поцеловала его.

ГЛАВА 17 Новый облик этого месяца: лица страха

Некогда Саймон Маккуин влез на спину тонне свирепой говядины по кличке Пирожок, и его оперативно растоптало в пюре на глазах изумленной толпы зрителей родео, но он все равно умудрился ущипнуть за попу санитарку, когда его уволакивали на носилках, и при этом не вполне разборчиво исполнял «У меня в друзьях подонки».[22] Некогда Саймон Маккуин нарвался на драку с бандой бритоголовых, и ему удалось перевести троих в бессознательное состояние, пока он не получил ножом в живот, а сапогом в голову и сам не перешел в состояние беспомощности. Саймон прыгал из самолета, падал с крыши лютеранской кирхи, переезжал полицейский патруль на своем грузовике, ввозил контрабандой из Мексики тысячу фунтов марихуаны в чучеле коровы и чуть не доплыл на спор до Алкатраса, пока Береговая охрана не выудила его из залива и не оживила. Все это Саймон делал, не дрогнув от страха ни мускулом. Но сегодня, распластавшись поперек кассы номер три в своих «рэнглерах»-дудочках, сапогах от «Тони Ламы» из занесенных в «Красную книгу» пород с серебряными шпорами и черном «стетсоне», надвинутом на лицо, Саймон Маккуин боялся. Боялся он, что сейчас всплывет один из двух его великих секретов.

Остальные Животные делились отчетами о своих приключениях на выходных, всячески преувеличивая аспекты попоек и девочек, а Клинт господом богом клялся, что они не ведают, что творят.

Но вот Саймон сел, сдвинул «стетсон» на затылок и сказал:

— Да вы женскую попку не признаете, если даже она вам на голову сядет.

Животные умолкли — каждый пытался сформулировать новый захватывающий способ послать Саймона на хуй, — и тут с улицы вошел Томми.

— Неустрашимый Вождь! — воскликнул Хлёст.

Томми ухмыльнулся и сделал вид, что бьет чечетку.

— Джентльмены, — провозгласил он, — я протянул руку и потрогал бога за лицо. Подробности в одиннадцать.

Саймон пришел в дикое раздражение — его отвлекли от текущих волнений.

— Что случилось — ты съездил на Кастро, и тебя там обратили?

Томми отмахнулся от замечания.

— Нет, Сайм, — тебя же можно звать Саймон, нет? Видите ли, вчера вечером примерно в это время, — он сверился с часами, — у меня в студии с балки на потолке свисала голая рыжая девушка и читала мне вслух Керуака. Если я даже умру на месте, жить ради этого стоило. Я готов кидать коробки. Как фургон?

— Большой, — ответил Трой Ли. — Три тысячи коробок. Но засада в том, что сломался сканер. Придется сверяться по книге заказов.

Замечание Троя резануло Саймона, как приступ колита. Он было подумал сказаться больным и пойти домой, но без его помощи Животные ни за что не раскидают фургон до утра. В горле у него застрял ком страха. Книга заказов была ему без надобности. Саймон Маккуин не умел читать.

— Тогда приступаем, — скомандовал Томми.

Животные кинулись в работу с тем самозабвеньем, которое обычно оставляли на веселуху. Свистали бритвенно-острые макетники, щелками этикет-пистолеты, и в конце каждого прохода громоздились картонные наносы по плечи.

Помимо перетаскивания сверхгабаритных тяжестей приходилось отводить дополнительное время на то, чтобы записывать то, чего не хватает. Обычно информация считывалась сканером штрих-кода, но теперь аппарат вышел из игры, и каждому приходилось листать огромную папку заказов и вписывать нужное от руки. К пяти утра почти весь товар уже стоял на полках, а Саймон Маккуин всерьез раздумывал о том, чтобы рука его дрогнула, макетник скользнул и раскроил ему ногу так, чтоб он мог улизнуть в травмпункт. Но тогда наружу выйдет секрет пострашней неграмотности.

Томми зашел в проход Саймона с книгой заказов.

— Начинай, наверное, Сайм. — Он протянул папку и карандаш.

— Мне еще сто коробок разбирать, — ответил Саймон, не подымая головы. — Пусть кто-нибудь другой пока.

— Нет, у тебя самый большой отдел. Давай. — Томми легонько двинул Саймона папкой в плечо.

Тот посмотрел на него, выронил макетник и медленно принял папку из рук Томми. Открыл ее и воззрился на страницу — затем перевел взгляд на полку, затем опять на страницу.

Томми сказал:

— На соки не особо налегай, у нас еще на складе есть.

Саймон кивнул и посмотрел на книгу, затем — на полку с овощами.

Томми сказал:

— Саймон, ты не на той странице.

— Я знаю, — рявкнул в ответ тот. — Я ищу. — Он полистал страницы, дошел до мучных смесей и опять принялся озирать полку с консервами. Взгляд Томми он чувствовал кожей: лишь бы этот тощий-пидорас-книгочей поскорее свалил и оставил его в покое.

— Саймон.

Тот посмотрел на Томми, и в глазах его была мольба.

— Дай мне книгу, — сказал Томми. — Наверное, сегодня я всем дозаказы буду делать. А у вас останется больше времени все докидать, да и мне будет неплохо получше познакомиться с магазином.

— Я и сам могу, — сказал Саймон.

— Я знаю, — ответил Томми. — Но зачем переводить твои таланты на эту чепуху?

Когда Томми уже уходил, Саймон впервые за ночь перевел дух.

— Флад, — крикнул он ему вслед, — после смены я пиво проставляю.

Томми не обернулся.

— Я знаю, — ответил он.


Джоди стояла у окна студии в темноте и смотрела на спящего бродягу, лежавшего на тротуаре через дорогу. Она материлась себе под нос. Проваливай же, сволочь, думала она. Но и не додумав до конца, она поняла: безопаснее знать, где именно сейчас враг. Пока он лежит там на тротуаре, Томми в магазине ничего не грозит.

У нее никогда не было нужды никого оберегать. Защиты обычно искала она сама — крепкой руки, на которую можно опереться. А теперь такой крепкой рукой была она, по крайней мере — после захода солнца. Она спустилась с Томми на улицу и дождалась, пока за ним не придет вызванное такси. А провожая машину взглядом, думала: «Вот так, наверное, и мама сажала меня впервые в школьный автобус. Только у Томми нет с собой обеденной коробки с Барби». При этом она держала в поле зрения вампира на тротуаре.

Так она провела у окна уже много часов, снова и снова задавая себе тот же вопрос, и решение проблемы в голову ей никак не приходило. В поведении вампира не наблюдалось логики. Чего он хочет? Зачем убил старуху и оставил ее в мусорном контейнере? Он что, старается ее напугать, запугать — или во всем этом есть какой-то еще смысл?

Ты не бессмертна. Тебя еще можно убить.

Если он намерен ее убить, почему не возьмет и не убьет? Зачем изображать спящего бродягу, наблюдать за ней исподтишка, выжидать?

«Ему надо найти укрытие до рассвета. Если я его пересижу, может… Может, что? Выследить его я все равно не смогу, меня тоже светом накроет».

Она зашла в спальню и вынула из рюкзачка подаренный Томми календарь. Солнце встанет в 6:12. Джоди посмотрела на часы. У нее есть еще час.

Она дождалась шести — и отправилась на свидание с вампиром. Выходя, инстинктивно потянулась к выключателю погасить свет в квартире, но осеклась: свет-то она так и не зажгла. «Если выживу, — подумала Джоди, — на коммуналке можно будет сэкономить целое состояние».

Дверь в студию на верхней площадке она запирать не стала. Спустилась по ступеням и подперла здоровенную пожарную дверь банкой из-под содовой, валявшейся на лестнице. Возвращаться, видимо, придется в спешке, плохо, если ее притормозят ключи с замками.

Чем ближе она подходила к вампиру, тем сильнее звенели у нее все мышцы: инстинкт драться-или-драпать пробивал всю ее жидкой молнией. За несколько шагов она ощутила мерзостный дух — гниение вампира. Джоди остановилась и сглотнула.

— Тебе чего надо? — спросила она.

Вампир не шевельнулся. Лицо у него было прикрыто поднятым воротником пальто.

Джоди рискнула ПРОЙТИ еще один шаг.

— Я что должна делать?

Вонь стала сильнее. Джоди сосредоточилась на руках вампира, стараясь предугадать их малейшее движение. Но те даже не вздрогнули.

— Отвечай! — рявкнула она. Шагнула еще раз и сдвинула воротник с его лица. На нее смотрели остекленевшие глаза, а из шеи торчала сломанная кость. И тут же чья-то рука обхватила сзади ее лицо и дернула. Тротуар ушел у нее из-под ног.

Джоди попробовала выгнуться и дотянуться до лица нападавшего, но тот дернул ее вбок. Она открыла рот, собравшись закричать, — и почувствовала во рту два его пальца. Она стиснула челюсти. Раздался визг, и Джоди была свободна.

Она развернулась к нападавшему молнией, готовая к бою. Откушенные пальцы не выплюнула.

Перед ней стоял вампир, прижимая к груди окровавленную руку.

— Сука, — произнес он. И осклабился.

Джоди проглотила пальцы и зашипела.

— И тебе туда же, хуила. Ну, давай же. — Она пригнулась и поманила его.

Ухмылка у вампира не стерлась.

— Вкус вампирской крови придал тебе храбрости, птенчик. Не злоупотребляй.

Из руки перестала бить фонтаном кровь, раны затягивались у Джоди на глазах.

— Чего ты хочешь?

Вампир посмотрел на небо — оно уже розовело, грозя рассветом.

— В данный момент — найти ночлег, — чересчур уж спокойно произнес он. Рукой он сорвал корку с обрубка пальца и брызнул на Джоди кровью. — До новой встречи, любовь моя. — Он развернулся и побежал по улице прочь, в переулок.

Джоди смотрела ему вслед, и ее трясло боевым задором. Потом повернулась и оглядела бродягу. Приманка. Здесь его оставлять нельзя — заинтересуется полиция. Слишком близко к студии.

Джоди глянула на светлеющее небо, затем взвалила дохлого бродягу на плечо и пошла домой.


Томми взбежал по лестнице и ворвался в студию — ему не терпелось поделиться открытием: Саймон неграмотный! Но едва он распахнул дверь, его чуть не сшибла с ног жгучая вонь гнили. Щипало в глазах, как от уже раздувшейся дорожной убоины.

«Что еще она отчудила?» — подумал он.

Он открыл окна все проветрить и зашел в спальню — дверь при этом приоткрыл чуть-чуть, лишь самому проскользнуть, чтоб свет на попал на постель. Здесь воняло сильнее, и его чуть не стошнило. Томми зажег свет.

Джоди лежала, по шею укрытая электрическим одеялом. Все лицо у нее было в запекшейся крови. По хребту Томми проелозила волна мурашек — гораздо сильнее той, что у него случилась, когда папа поделился с ним секретом хотдогов на стадионах. («Рыла и жопки», — сообщил папа под конец седьмого иннинга. «У меня в животе мурашки», — ответил ему Томми на это.)

На подушке у головы Джоди лежала записка. Томми подкрался и схватил ее, после чего быстро открутил педали к двери и прочел.

Томми,

прости, что я в таком раздрае. Почти рассвет, а я не хочу застревать в душе. Объясню вечером.

Позвони в «Сиэрз», пусть доставят самый большой морозильный ларь, что у них есть. Деньги у меня в рюкзаке.

Ночью скучала по тебе.

Люблю,
Джоди

Томми вывалился из спальни.

ГЛАВА 18 Жукоед с Варварского берега

Томми проснулся на футоне с ощущением, что два дня до этого бился не на живот, а на смерть. В студии было темно, лишь в окна лился свет фонарей с улицы, и он слышал, как в ванной Джоди принимает душ. В кухонном углу гудел морозильник. Томми скатился с футона и застонал. Все мышцы скрипели, как ржавые петли, а в голову будто набили ваты. Бодун нижайшего разбора — но не от пива же, что они пили с Животными после работы. Так ему было от вербального побоища, учиненного ему торговцем бытовыми приборами из «Сиэрза».

Торговец этот, округлый гипертоник по имени Ллойд в последнем из выживших на этой планете «досуговых костюмов» (цвета морской волны с военно-морским кантом), начал атаку пятиминутной ламентацией на пропажу двойного трикотажа (как будто двойную вязку с грани исчезновения способны вернуть объединенные усилия команды Гринписа в белых виниловых тапочках и золотых цепочках), затем плавно перешел к получасовой лекции о трагедиях, постигавших те бедные души, что не покупали продленных гарантий на свои «Хладомастеры Кенмор».

— И потому, — завершил Ллойд, — он не только работу потерял, дом и семью, но и замороженная еда, которая могла спасти детишек в сиротском приюте, испортилась. А все из-за того, что он хотел сэкономить восемьдесят семь долларов.

— Беру, — сказал Томми. — Самый длинный гарантийный срок, что у вас есть, — беру.

Ллойд возложил отеческую руку Томми на плечо.

— Не пожалеешь, сынок. Я-то сам не прессую, но ребята, продающие эти гарантии по доставке, — чисто мафия: звонят тебе в любое время дня и ночи, травят тебя, разыскивают, куда б ни пошел, и всячески портят тебе жизнь, если не сдашься. Я однажды продавал микроволновку одному мужику, так он проснулся с конской головой у себя в постели.

— Прошу вас, — взмолился Томми, — я все подпишу, но доставить должны немедленно. Договорились?

Ллойд пожал Томми руку, чтобы забил фонтан налички.

— Добро пожаловать в лучшую жизнь на замороженных продуктах питания.

Томми сел на футоне и посмотрел на чудовищную морозильную камеру, гудевшую в кухонном сумраке. «Зачем? — подумал он. — Зачем я ее купил? Зачем она ей понадобилась? Я от нее даже объяснений не потребовал — просто слепо выполнил инструкцию. Я — раб, как Ренфилд в „Дракуле“. Скоро ли начну уже жрать букашек и выть по ночам?»

Томми встал и зашел в спальню в трусах и одном носке; разложением там смердело так, что его опять затошнило. От этой вони он и лег спать на футоне в большой комнате, а не забрался к Джоди под бочок. Заснул он, читая Брэма Стокера, дабы как-то со стороны взглянуть на любовь всей своей жизни.

«Она дьяволица», — подумал Томми, глядя, как из-под двери ванной ползет пар.

— Джоди, это ты? — спросил он у пара. Тот лишь полз в ответ.

— Я в душе, — ответила Джоди из душа. — Заходи.

Томми зашел в ванную, оставив дверь открытой.

— Джоди, нам надо поговорить. — В ванной было густо от пара — он едва различал дверцу душевой кабинки.

— Дверь закрой, воняет.

Томми придвинулся ближе к душу.

— Меня беспокоит, как все у нас происходит, — сказал он.

— Ты морозилку купил?

— Да, и об этом я как раз хотел с тобой поговорить.

— Самую большую, что у них есть, да?

— Да, и гарантию на десять лет.

— И она ларь, а не холодильник?

— Да, черт возьми, но Джоди, ты мне даже не сказала, зачем я ее покупаю. Я просто взял и купил. С тех пор как мы познакомились, у меня будто своей воли нет. Я весь день спал. Я ничего не пишу. Я вообще света дня не вижу.

— Томми, ты работаешь с полуночи до восьми. Когда еще тебе спать?

— Не переиначивай мои слова. Я не стану жрать тебе букашек. — «Дьяволица», — подумал он.

— Потрешь мне спинку? — Она отодвинула дверцу кабинки, и Томми заворожила вода, струившаяся у нее между грудей. — Ну? — И она подбоченилась.

Томми вылез из трусов, стянул с ноги носок и шагнул в кабинку.

— Ладно, только букашек я все равно жрать не стану.

После безумного рывка по всей спальне голышом они сидели на футоне, вытирались и разглядывали новый морозильник.

— И впрямь большой, — сказала Джоди.

— Я купил десяток замороженных обедов, чтоб не смотрелся таким пустым.

Джоди сказала:

— Надо будет вынуть. Положи в обычный холодильник.

— Зачем? По-моему, они туда не поместятся.

— Я знаю, но мне туда надо кое-что затолкать, и, по-моему, обеды в таком обществе тебе не понравятся.

— Что?

— Ну, ты заметил, что у нас в спальне скверно пахнет?

— Я как раз собирался спросить. Что это?

— Труп.

— Ты кого-то убила? — Томми чуть отодвинулся от нее.

— Нет, никого я не убивала. Дай объясню.

Она рассказала ему о бродяге, о том, как подкрадывалась к нему, думая, что он вампир, и о битве, которая за этим последовала.

Томми сказал:

— Думаешь, он хотел тебя убить?

— Не думаю. Он будто хочет мне показать, насколько он круче или как-то. Словно испытывает меня.

— И ты откусила ему пальцы?

— Я не знала, что еще тут можно сделать.

— И как?

— Честно?

— Конечно.

— Восторг. Невероятный восторг.

— Лучше, чем пить мою кровь?

— Иначе.

Томми отвернулся от нее и начал дуться. Джоди придвинулась поближе и поцеловала его в ухо.

— Это был бой, Томми. Я не кончила, ничего такого, но клянусь — я стала как-то сильнее после того, как… как проглотила.

— Так ты поэтому была вся в засохшей крови, когда я вернулся?

— Да, пока я втащила его наверх, почти совсем рассвело.

— Еще вот что, — сказал Томми. — Зачем ты вообще принесла домой эту вонючку?

— Полиция уже нашла один труп у мотеля, и мое имя они знают. Теперь найдут еще один — убит точно так же и рядом с нашим жильем. Мне кажется, они не поймут.

— Так мы собираемся держать это в морозильнике?

— Пока я не придумаю, что с ним делать.

— Мне не нравится, что ты называешь это «он».

— Тогда пока не придумаю, что делать с этим.

— Вон там большой залив.

— И как ты предлагаешь доставить туда это незаметно?

— Я подумаю.

Джоди встала, завернулась в полотенце и пошла в спальню.

— Сейчас положу. Наверное, тебе лучше вынуть оттуда еду. — Она остановилась в дверях. — И у меня чистая одежда закончилась. Тебе придется в прачечную сходить.

— Почему не тебе?

Джоди сурово его оглядела.

— Томми, ты же знаешь, что днем я выходить не могу.

— Ой не надо, — сказал Томми. — Вот так со мной не стоит. Я не знаю ни единой прачечной, которая бы не работала всю ночь. А мне нужно какое-то время, чтобы хоть что-нибудь написать. И я, наверное, возьму себе ученика.

— Что за ученика?

— Парень с работы, Саймон, — он неграмотный. Я предложу его поучить.

— Как это любезно с твоей стороны. — Джоди тряхнула волосами, полотенце упало на пол, и она встала в позу девушки с журнального разворота. — Ты уверен, что не хочешь в прачечную?

— Дудки. Ты надо мною не властна.

— Уверен? — Она чувственно облизнулась. — В душе ты не так говорил.

«Я не поддамся злу, — подумал Томми. — Не уступлю». Он встал и принялся собирать одежду.

— Тебе разве труп перемещать не надо?

— Ну и ладно, — отрезала Джоди. — Сама постираю, пока ты на работе. — Она повернулась и ушла в спальню.

— Хорошо. А я тут пока вкусных букашек поищу, — прошептал Томми.


Полночь застала Джоди с мусорным мешком грязного белья за плечами. Она сбежала по лестнице и, только оказавшись на тротуаре, запирая за собой дверь, сообразила, что понятия не имеет, где в этом районе искать круглосуточную прачечную-автомат. Стальная штора в литейную мастерскую была поднята, внутри работали два крепких скульптора — они высверливали гипсовую изложницу ростом с человека. Джоди было подумала уточнить у них, но решила, что лучше будет знакомиться, когда рядом Томми. Вся мастерская светилась красным от жидкой бронзы в тигле. На ее теплочувствительный взгляд, так бы выглядела преисподняя.

С минуту она постояла, глядя, как из-под притолоки двери льются волны жара, клубятся и растворяются в ночном небе, словно умирающие призраки, все в завитках «огурцов». Ей хотелось обратиться к кому-нибудь, поделиться переживаемым, но вокруг, разумеется, никого не было, а если бы кто-то и был, они бы все равно не смогли увидеть того, что видела она.

Джоди подумала: «В царстве слепых одноглазому может стать довольно одиноко».

Она тяжко вздохнула и двинулась к Маркет-стрит, но тут за спиной услышала резкий перестук когтей. Выронив мешок, Джоди развернулась. На нее рычал и фыркал бостонский терьер. Затем песик отскочил на несколько шагов, и с ним приключился такой приступ тявканья, что граничил с собачьей апоплексией. Казалось, его глаза, и так навыкате, сейчас выпрыгнут из головы.

— Фуфел, немедленно прекрати! — донесся крик от угла.

Джоди перевела взгляд — к ней шел седой старик в пальто. На голове у него была кастрюля, а в руке — остро заточенный деревянный меч. Рядом трусил золотистый ретривер — у него к голове была привязана кастрюлька поменьше, а к бокам привешены две крышки от мусорных баков. В целом он походил на компактную мохнатую ладью викингов.

— Фуфел, ко мне сейчас же.

Песик отступил еще на несколько шагов, повернулся и припустил к старику со всех ног. Джоди заметила, что у песика за ушами резинкой держится совсем крохотная сковородка для пирожков.

Свободной рукой старик подхватил собачку и рысцой подбежал к Джоди.

— Прошу покорно меня извинить, — произнес он. — Войска изготовились к битве, но, боюсь, им слишком уж не терпится схватиться с неприятелем. С вами все в порядке?

Джоди улыбнулась.

— Все хорошо. Я просто не ожидала.

Старик поклонился.

— Позвольте представиться…

— Вы же Император, правда? — Джоди прожила в Городе уже пять лет. Об Императоре она слышала, но видела его только издали.

— К вашим услугам, — ответил тот. Терьер с подозрением зарычал, и Император сунул песика — головой вперед — в огромный карман своего пальто, после чего застегнул клапан. Из кармана понеслось приглушенное ворчание. — Прошу извинить меня за моего подопечного. У него все в порядке с мужеством, но вот манер ему не доложили. Это Лазарь.

Джоди кивнула ретриверу, который слегка рыкнул и отступил на шаг. Крышки мусорных баков лязгнули у него на боках.

— Привет. Я Джоди. Приятно познакомиться.

— Надеюсь, вы простите мне такое самомнение, — произнес Император, — но мне думается, молодой женщине небезопасно гулять по улицам ночью одной. Особенно в этом районе.

— Почему именно здесь?

Император придвинулся ближе и прошептал:

— Я уверен, вы заметили, что мы с гвардией обряжены к битве. Мы охотимся на жестокого и опасного изверга, терзающего Город. Не хотелось бы вас волновать без надобности, но в последний раз мы видели его на этой самой улице. Вообще-то он не далее двух ночей тому убил одного моего знакомого — вот прямо тут, через дорогу.

— Вы его видели? — переспросила Джоди. — А полицию вызывали?

— Полиция здесь будет бессильна, — ответил Император. — Это не рядовой мерзавец, к каким мы в Городе привыкли. Он вампир. — Император воздел деревянный меч и проверил его остроту пальцем.

Джоди внутренне содрогнулась. Она изо всех сил старалась успокоиться, но страх проступил на лице.

— Я испугал вас, — сказал Император.

— Нет… нет, все в порядке. Просто… Ваше Величество, но вампиров же не бывает.

— Как вам будет угодно, — сказал Император. — Но мне сдается, вам будет разумнее дождаться света дня и при оном уже заняться своими делами.

— Мне постирать нужно, а то на завтра чистой одежды уже не осталось.

— Тогда позвольте мне вас сопровождать.

— Нет, в самом деле, Ваше Величество, что вы? Не стоит, все будет хорошо. Кстати, где здесь ближайшая прачечная?

— Одна отсюда невдалеке, но она в Вырезке. Одной вам не будет безопасно там даже днем. Я и впрямь вынужден настаивать, чтобы вы переждали темное время, дорогая моя. А там мы, глядишь, и с извергом расправимся.

— Что ж, — сказала Джоди, — если настаиваете. Вот моя квартира, совсем рядом. — Он выудила из кармана ключ и открыла дверь. Повернулась опять к Императору: — Благодарю вас.

— Безопасность прежде всего, — сказал Император. — Хороших снов. — Песик у него в кармане зарычал.

Джоди зашла в дом и закрыла дверь. Дождалась, когда Император уйдет. Постояла еще минут пять и снова вышла на улицу.

Закинув мешок на плечо, Джоди зашагала к Вырезке, думая: «Вот здорово-то. Полиция рано или поздно прислушается к Императору, нет? И нам с Томми придется съезжать, а мы даже квартиру еще не обставили. И стирку я терпеть не могу. Стирку я просто ненавижу. Если Томми не будет стирать, прачек буду вызывать на дом, пусть забирают. И надо будет нанять уборщицу — какую-нибудь приятную надежную женщину, пусть приходит после заката. И еще я не покупаю туалетную бумагу. Мне она ни к чему, вот и покупать не стану. И что-то надо сделать с этим мудацким вампиром. Господи, как же я ненавижу стирку».

Через два квартала из парадного перед ней выступил человек.

— Эй, мамашка, тебе помочь надо.

Джоди кинулась прямо на него и заорала:

— Отъебись, недоебок! — до того свирепо, что парень завопил и отпрыгнул в парадное, откуда вслед ей раздалось робкое:

— Извините.

Джоди подумала: «Сортировать не буду. Все стирается теплой. И плевать, если белое посереет; я не сортирую. А пятна крови как выводить? Откуда я знаю. Кто я вообще? Мисс Полезные Советы? Боже, до чего я ненавижу стирку».


Одежда подпрыгивала, играла и ныряла друг за дружкой, как стая текстильных дельфинов. Джоди сидела на складном столике напротив сушилки, смотрела представление и думала об императорском предостережении. Он сказал: «Мне думается, молодой женщине небезопасно гулять по улицам ночью одной». Не поспоришь. Не так давно она сама пришла бы в ужас лишь от мысли оказаться ночью в Вырезке. Она и днем-то туда не заглядывала, насколько ей помнилось. И куда девался тот страх? Что стало с ней, если теперь она может один на один встретиться с вампиром, откусить ему пальцы, затащить по лестнице труп в квартиру, сунуть его под кровать и при этом даже глазом не моргнуть? Где страх и отвращение? Не то чтобы их ей не хватало, просто интересно, что с ними стало.

Нельзя сказать, что она совсем уж бесстрашна. Она боится дневного света, боится, что ее найдет полиция, что ее отвергнет и бросит Томми. У нее страхи и новые, и давно знакомые, но вот в темноте ее сейчас не пугает ничего — и в будущем не пугает, даже старый вампир ей не страшен, а теперь, отведав его крови, Джоди знала, что он стар, очень стар. Она считала его врагом, и ум подбирал стратегии, какими его можно разгромить, но теперь она его уже не боялась. Ей было любопытно, но не страшно.

Сушилка остановилась — текстильные дельфины занырнули в глубину и умерли, словно в сетях тунцелова. Джоди соскочила со стола, открыла дверцу пощупать, все ли высохло, — и тут услышала с улицы шаги. Она повернулась: в прачечную заходил тот черный дылда, которого она загнала в парадное. За ним шли двое помельче. На всех серебристые ветровки «Лос-анджелесских рейдеров», высокие кроссовки и злобные ухмылки.

Джоди отвернулась к сушилке и принялась запихивать белье в мусорный мешок. При этом думая: «А ведь надо все складывать».

— Ё, сучка, — сказал дылда.

Джоди посмотрела в глубину прачечной. Единственный выход отсюда — через переднюю дверь, а она за спинами у этой троицы. Джоди повернулась к ним.

— Что это у вас с «Рейдерами»? — улыбнувшись, спросила она. Нёбо ее напряглось — то вылезали клыки.

Троица разделилась, обходя складной столик, — окружить ее. В другой жизни для Джоди бы не было кошмара хуже. Но в нынешней она просто улыбнулась, когда двое схватили ее сзади за руки.

На виске дылды она заметила каплю пота — он приближался с вытянутой рукой, чтобы разорвать на ней блузку. Свою правую она вырвала у его помощника и перехватила запястье дылды, когда капля пота оторвалась от виска. Руку дылде она сломала одним движением — кожу и мышцы ему прорвали кости, а она метнула его головой вперед в стеклянную дверцу сушилки. Из-за своего плеча она за волосы выхватила одного фаната «Рейдеров» и вмазала его лицом в пол, затем вихрем развернулась к последнему и пихнула его спиной на край столика. Позвоночник у него над копчиком хрустнул, и он кубарем покатился к батарее стиральных машин. Капля пота упала на пол рядом с расплющенным лицом второго нападавшего.

Под гул флуоресцентных ламп и стоны парня с перебитой спиной Джоди загрузила остальную стирку в мешок. И подумала: «Пока до дому донесу, там одни складки и морщины останутся. В следующий раз стирать будет Томми».

Подойдя к двери, она провела языком по зубам и с облегчением убедилась, что клыки уползли внутрь. Через плечо Джоди оглянулась на побоище и крикнула:

— «Сорок-блядь-девятники»!

Человек с перебитой спиной лишь простонал ей в ответ.

ГЛАВА 19 Деликатное состояние Джоди

Первые несколько недель Томми было неуютно жить с мертвым мужиком в морозилке, но через некоторое время мертвый мужик стал просто предметом мебели — заиндевелое лицо к каждому замороженному обеду. Томми назвал его Пири, в честь другого исследователя Арктики.[23]

Днем, когда возвращался с работы и до того, как забраться к Джоди в постель, Томми бродил по студии и беседовал — поначалу сам с собой, а затем, когда привык к этой мысли, — с Пири.

— Знаешь, Пири, — сказал как-то утром Томми, отстучав на машинке две страницы рассказа, — я не очень могу обрести в этом рассказе собственный голос. Когда я пишу о маленькой девочке с фермы где-то в Джорджии, как она босиком идет в школу по проселку, звучит, как Харпер Ли, но стоит заговорить о ее несчастном отце, несправедливо приговоренном к каторжным работам за то, что украл кусок хлеба для семьи, начинается какой-то Марк Твен. Но вот девочка вырастает и становится крестным отцом мафии — и я впадаю в какую-то сиднейщину, коллинзовщину и кранцовщину.[24] Что мне делать?

Пири, надежно упрятанный под крышку, с погашенным светом, не ответил.

— И как мне прикажешь сосредоточиться на литературе, если я из-за Джоди читаю только книжки про вампиров? Она не понимает, что писатель — существо особое, я не такой, как все прочие. Я не говорю, что лучше других, — просто, наверное, чувствительней. И ты заметил, что она никогда не ходит в магазин? Что она делает целыми ночами, когда я на работе?

Томми изо всех сил старался вникнуть в состояние Джоди — и на основе прочитанного даже разработал серию экспериментов, дабы определить, до каких границ это состояние простирается. По вечерам, когда они просыпались, принимали душ и раз-другой кувыркались в постели, начинался научный процесс.

— Ну давай же, милая, попробуй, — говорил Томми, только что дочитав «Дракулу».

— Я стараюсь, — отвечала Джоди. — Только не знаю, что именно пытаться.

— Сосредоточься, — советовал Томми. — Тужься.

— В каком смысле — тужься? Я не рожаю, Томми. С чем я должна тужиться?

— Попробуй отрастить себе мех. Попробуй себе руки превратить в крылья.

Джоди закрывала глаза и сосредоточивалась — даже вся напрягалась, — и Томми казалось, что даже на лице у нее при этом проступает легкий румянец.

Наконец она сказала:

— Ерунда какая-то. — Так они определили, что в летучую мышь Джоди не превратиться.

— Туман, — говорил Томми. — Попробуй стать туманом. Если когда-нибудь забудешь ключ от дома, просочишься под дверью и захватишь.

— Не выходит.

— Еще пробуй. Знаешь же, твои волосы собираются в сливе из душа? Он забивается, а так ты сможешь туда проникнуть и все прочистить.

— Ну и мотивация.

— Попытайся.

Она попыталась, и ей не удалось, и на следующий день Томми принес из магазина «Драно».


— Но тогда буду гулять с тобой в парке и кидать тебе фрисби.

— Я знаю, но не могу.

— Буду покупать тебе всякие жевательные игрушки. Хочешь утенка, чтоб пищал?

— Извини, Томми, я не могу превратиться в волка.

— В книжке Дракула спускается по стене замка вниз головой.

— Ну и молодец.

— Можешь попробовать на нашем доме. Тут только три.

— И мы это пробовали, нет?

— Ну… ну.

— Тогда, я бы сказала, книжка эта — выдумки, верно?

— Давай кое-что еще попробуем. Сейчас список принесу.


— Чтение мыслей. Передавай мысли мне в мозг.

— Ладно, передаю. О чем я думаю?

— Я и так по лицу вижу.

— Можешь ошибаться — о чем я думаю?

— Ты бы хотела, чтоб я перестал тебя доставать этими экспериментами.

— И?

— Ты хочешь, чтоб я отнес нашу одежду в прачечную.

— И?

— Больше ничего не улавливаю.

— Я хочу, чтобы ты перестал натирать меня чесноком, когда я сплю.

— Ты можешь читать мысли!

— Нет, Томми, но сегодня вечером я проснулась, и от меня несло, как от пиццерии. Хватит меня чесночить.

— Так о распятии ты не знаешь?

— Ты трогал меня распятием?

— Было неопасно, и я предохранялся. Поставил огнетушитель — вдруг загоришься.

— Мне кажется, не очень хорошо с твоей стороны экспериментировать на мне, когда я сплю. Каково было б тебе, натирай я тебя всякой дрянью, пока ты спишь?

— Ну, все зависит. Мы о какой именно дряни говорим?

— Просто не трогай меня во сне и все, ладно? Основа отношений — взаимное доверие и уважение.

— Значит, колотушка и колья не обсуждаются?

— Томми!

— В «К-марте» распродажа киянок. Ты же интересовалась, насколько ты бессмертна, нет? Я б не стал пробовать, сначала не спросившись у тебя.

— Сколько времени, по-твоему, тебе понадобится, чтобы забыть, что такое секс?

— Прости меня, Джоди. Я правда больше не буду.


Но вопрос бессмертия Джоди и впрямь беспокоил. Старый вампир сказал, что ее можно убить, но проверить такое не так-то просто. Испытание, конечно, как-то утром придумал Томми — после долгой беседы с Пири, когда он всячески отлынивал от сочинения рассказа про маленькую девочку с Юга.

Однажды вечером Джоди проснулась и застала Томми в ванной — он сыпал в ванну на лапах гору ледяных кубиков из лотка.

— Как-то летом в старших классах я работал спасателем, — сообщил он.

— И?

— Пришлось научиться реанимации. Пол-лета откачивал зассанную воду бассейна из изможденных девятилеток.

— И?

— Утопить.

— Утопить?

— Ну, мы тебя утопим. Если ты бессмертна, с тобой все будет хорошо. Если нет, в холодной воде ты не протухнешь, и я тебя реанимирую. На Пири стоит еще лотков тридцать со льдом. Захвати по дороге?

— Томми, я как-то не очень уверена.

— Но знать же хочется, нет?

— Но в ванне с ледяной водой?

— Я перебрал все возможности: пистолет, нож, инъекция нитрата калия — это единственное может не получиться и тебя не прикончить. Я знаю, ты хочешь знать, но терять тебя ради этого не хотелось бы.

Джоди это невольно тронуло.

— Ничего приятнее мне никогда не говорили.

— Ну, тебе же не захочется меня убить, правда? — Томми несколько переживал, что Джоди кормится им каждые четыре дня. Ни тошноты, ни слабости — напротив, Томми чувствовал, что с каждым ее укусом у него вроде бы прибывает энергии, силы. В магазине он разметывал вдвое больше коробок, а мозг работал лучше, яснее. И рассказ неплохо продвигался. Он уже предвкушал, как его укусят. — Тогда залезай, — сказал он. — В ванну.

На Джоди была шелковая ночнушка, и теперь она соскользнула на пол.

— Ты уверен, что если не получится…

— Все с тобой будет отлично.

Она взяла его за руку.

— Я тебе доверяю.

— Я знаю. Залазь.

Джоди шагнула в холодную воду.

— Бодрит, — сказала она.

— Мне казалось, ты не почувствуешь.

— Я чувствую колебания температуры, но мне безразлично.

— С этим поэкспериментируем потом. Заныривай. Джоди легла в ванну, и ее волосы расплылись по воде алой ламинарией.

Томми глянул на часы.

— Когда погрузишься, не задерживай дыхание. Будет трудно, но набери в легкие воды. Я оставлю тебя там на четыре минуты, потом вытащу.

Джоди глубоко подышала и посмотрела на него, в глазах мелькнула паника. Томми нагнулся и поцеловал ее.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Правда?

— Конечно. — И он погрузил ее голову под воду.

Джоди вынырнула снова.

— Я тоже, — сказала она. И вновь занырнула. Попыталась набрать в легкие воды, но те не дали, и она задержала дыхание. Четыре минуты спустя Томми подхватил ее под мышки и вытянул из воды.

— Я не утонула, — сказала она.

— Господи, Джоди, я не могу топить тебя все время.

— Я задержала дыхание.

— На четыре минуты?

— Мне кажется, и на несколько часов бы получилось.

— Попробуй еще. Вдохни воды, иначе не умрешь.

— Спасибо, тренер.

— Прошу тебя.

Она опять скользнула под воду и всосала в себя воды, не успев ничего сообразить. Послушала, как на поверхности постукивают кубики льда, посмотрела, как в воде преломляется свет ванной, который изредка перекрывался лицом Томми — тот проверял, как там она. Джоди не паниковала и не захлебывалась — она не чувствовала и ожидаемой клаустрофобии. Вообще-то ей было даже как-то приятно.

Томми вытянул ее, и она откашлялась фонтаном воды, после чего задышала нормально.

— Ты как?

— Прекрасно.

— Ты действительно утонула.

— Не так уж и плохо.

— Попробуй еще.

На сей раз Томми продержал ее под водой десять минут и только потом вытащил.

Прокашлявшись, Джоди сказала:

— Наверное, всё.

— Ты видела длинный тоннель со светом в конце? Где ждут все твои покойные родственники? Или пламенные врата ада?

— Не-а — только кубики льда.

Томми развернулся и плюхнулся на коврик, а спиной привалился к ванне.

— Будто сам утопился.

— Мне здорово.

— Тогда, знаешь, и впрямь всё. Ты бессмертна.

— Видимо, да. Насколько мы можем проверить. Мне теперь можно из ванны вылезти?

— Конечно. — Через плечо он подал ей полотенце. — Джоди, ты меня бросишь, когда я состарюсь?

— Тебе девятнадцать лет.

— Да, но на следующий год мне станет двадцать, потом двадцать один; оглянуться не успею, как буду чавкать фасолевым пюре и пускать на себя слюни, а каждые пять секунд переспрашивать, как тебя зовут. Тебе останется двадцать шесть, и ты будешь меня презирать всякий раз, когда придется менять мне подгузники.

— Оптимистично мыслишь.

— Но тебе же будет противно, правда?

— А ты не очень вперед забегаешь? Ты прекрасно контролируешь мочевой пузырь — я видела, как ты шесть банок пива выпил и ни разу не попросился в туалет.

— Ну да, это теперь, но…

— Послушай, Томми, ты не мог бы взглянуть на все это с моей точки зрения? Я тоже об этом впервые задумываюсь. Ты отдаешь тебе отчет, что у меня никогда не будет голубых волос и я не буду ходить крохотными шажочками? Никогда не буду очень медленно водить машину и часами жаловаться на недомогания? Никогда не буду ходить в кофейни к «Денни», красть там лишние пакетики с желе и прятать их в огромный ридикюль?

Томми поднял голову и посмотрел на нее.

— А ты хотела такого?

— Не в этом дело, Томми. Может, я и бессмертна, но у меня уже не будет огромного куска жизни. Вроде картошки фри. Мне не хватает картошки фри, знаешь. Я же ирландка. Со времен Великого картофельного голода мой народ нервничает, если каждые несколько дней не ест картошку фри. Ты об этом задумывался?

— Не, наверное, нет.

— Я даже не знаю, что я такое. Не знаю, зачем я здесь. Меня создала какая-то загадочная тварь, а у меня нет ни малейшего понятия, ни зачем, ни чего он от меня хочет, ни что я должна делать. Знаю только, что он портит мне жизнь так, что мне даже не понять. Ты представляешь, каково это?

— Вообще-то очень хорошо представляю.

— Правда?

— Конечно, так у всех. Кстати, Император мне сказал, что сегодня нашли еще один труп. В прачечной где-то в Вырезке. Сломанная шея и никакой крови.

ГЛАВА 20 Ангел

Если бы инспектор Альфонс Ривера был птичкой, он был бы вороной. Жилистый и смуглый, острые резкие черты и черные глаза, сиявшие и бегавшие подозрительно и с коварством. Время от времени этот вороний экстерьер обеспечивал ему роли торговцев кокаином, исполнявшиеся под прикрытием. Когда кубинцев, когда мексиканцев, а один раз — даже колумбийца. Он водил больше «Мерседесов» и носил больше костюмов от Армани, чем многие настоящие толкачи, но после двадцати лет борьбы с наркотиками в трех различных управлениях перевелся в убойный отдел, утверждая, что ему нужно поработать с людьми повыше классом. А именно — с мертвецами.

О радости смертоубийства! Простые преступления страсти, большинство раскрывается за сутки или не раскрывается вообще. Никаких тебе афер, никаких чемоданов с деньгами правительства, никакого притворства — одна простая дедукция. Иногда — очень простая: мертвая супруга на кухне; пьяный супруг стоит в прихожей с дымящимся «тридцать восьмым»; и Ривера в дешевом костюме, содранном с итальянских моделей, мягко разоружает свежего вдовца, который только и может произнести «Печень с лучком». Тело, подозреваемый, орудие убийства и мотив: преступление раскрыто, переходим к следующему, чисто и аккуратно. До нынешнего дела.

Ривера подумал: «Если мою удачу можно закупорить в бутылку, она будет считаться химическим оружием». Он снова прочел рапорт судмедэксперта. «Причина смерти: компрессионный перелом пятого и шестого позвонков (сломанная шея). Потерпевший потерял значительное количество крови — видимых ран не обнаружено». Сам по себе рапорт достаточно загадочен, но сам по себе он не существовал. То был второй труп за месяц с такой же потерей значительного количества крови без видимых ранений.

Ривера перевел взгляд за стол, где сидел его напарник Ник Кавуто. Он читал копию того же рапорта.

— Что скажешь? — спросил Ривера.

Кавуто пожевал незажженную сигару. Он был дороден и лысоват, говорил сипло — легавый в третьем поколении, но на шесть градусов круче отца и деда лишь потому, что был геем.

— Скажу, что если тебе полагается отпуск, самое время его взять, — ответил он.

— Значит, нас выебли.

— Для ебли рановато. Я бы сказал, нас пригласили на ужин и сунули язык, целуя на прощанье.

Ривера улыбнулся. Ему нравилось, как напарник старался, чтобы все у него звучало диалогом из фильма с Богартом. Особым предметом радости и гордости здоровяка-следователя была коллекция всех первых изданий романов Дэшилла Хэмметта с автографами. «Мне бы те деньки, когда полиция работала „тупорылыми“ и глушарями со свинчаткой, — говаривал он. — А компьютеры — это для слабаков».

Ривера вернулся к рапорту.

— Похоже, этот парень все равно бы через месяц сыграл в ящик: «десятисантиметровая опухоль в печени». Злокачественный грейпфрут, не меньше.

Кавуто переместил сигару в другой угол рта.

— Старушенция у мотеля на Ван-Несс тоже была не жилец. Застойная сердечная недостаточность. Для шунтирования слишком слабый организм. Трескала нитроглицерин, как «М-и-М».

— Убийца-эвтанатор, — сказал Ривера.

— Так мы предполагаем, что парень тот же?

— Как скажешь, Ник.

— Два убийства одним способом и без всякого мотива. Мне даже на слух уже не нравится. — Кавуто потер виски, словно выдаивая беспокойство из слезных проток. — Ты же был в Сан-Хуниперо, когда работал Ночной Охотник.[25] Тогда же отлить невозможно было отойти, чтоб не споткнуться о журналиста. Мое мнение — надо перекрывать кран. Для газет всех жертв ограбили. Связи нет.

Ривера кивнул.

— Мне надо покурить. Пошли поговорим с теми ребятками, на кого в прачечной напали пару недель назад. Может, хоть там связь найдется.

Кавуто вытолкнул себя со стула и сгреб со стола шляпу.

— Кто предложил запретить курение в участке, тому по шее бы револьвером накостылять.

— Разве не Президент указ подписал?

— Тем более. Слабак.


Томми лежал и пялился в потолок, пытаясь отдышаться, а также извлечь левую ногу из безнадежно перепутавшихся простыней. Джоди пальцем рисовала крестики-нолики на его потной груди.

— Ты же больше не потеешь, правда? — спросил он.

— Похоже, нет.

— И даже не запыхалась. Я что-то не так делаю?

— Нет, все было здорово. У меня дыханье перехватывает, только если я… когда я…

— Кусаешь меня.

— Ну.

— А ты…

— Да.

— Уверена?

— А ты?

— Нет, я сымитировал, — ухмыльнулся Томми.

— Правда? — Джоди посмотрела на мокрое пятно (на ее стороне, конечно).

— А чего ради, по-твоему, я так запыхался? Не так-то просто симулировать семяизвержение.

— Я, к примеру, купилась.

— Вот видишь.

Томми дотянулся и выпутал ногу из простыней, после чего опять выпрямился и снова уставился в потолок. Джоди принялась крутить рожки из его потных волос.

— Джоди? — робко поинтересовался Томми.

— Хммм?

— Когда я состарюсь, то есть — если мы еще будем вместе…

Она дернула его за волосы.

— Ай. Ладно, мы еще будем вместе. Ты когда-нибудь слыхала про сатириаз?

— Нет.

— Ну, это с очень старыми дядьками бывает. Они бегают везде с неослабным стояком, за молоденькими девчонками гоняются и дрючат все, что движется, пока на них смирительную рубашку не наденут.

— Ух какое интересное заболевание.

— Ага, в общем, это… когда я состарюсь, и у меня появятся симптомы…

— Так?

— Пусть болезнь своим ходом идет, хорошо?

— Буду ждать с нетерпением.


Ривера поднес пластмассовый стаканчик апельсинового сока бесформенной массе гипса и трубок, которая была Ла-Отисом Смоллом. Ла-Отис пососал через соломинку, затем вытолкнул ее языком. Гипс охватывал все его тело, от коленей до макушки. В нем имелись дырки только для лица и выходящих трубок. Кавуто стоял у больничной кровати и все записывал.

— Так вы с друзьями, значит, стирали, когда на вас напала невооруженная рыжеволосая женщина, и вы все втроем оказались в больнице? Верно?

— Это ниндзя была, чувак. Я-то знаю. У меня по кабельному кикбоксинг идет.

Кавуто пожевал незажженную сигару.

— Твой дружок Джеймс показывает, что в ней росту было шесть и два, а весила она двести фунтов.

— Не, чувак, пять и пять — пять и шесть.

— Другой твой дружок… — Кавуто сверился с блокнотом. — Пацан Джей, утверждает, что там была банда мексиканцев.

— Не, чувак, это ему приглючилось. Одна сучка-ниндзя и была.

— Пяти-с-половиной-футовая женщина отправила троицу таких больших здоровых парней в больницу?

— Ну. Мы своим делом занимаемся. А она заходит такая и мелочь спрашивает. Джеймс ей грит, нет мелочи, ему для сушилки надо, а она ему 51–50.[26] Ниндзя, говорю же.

— Спасибо, Ла-Отис, ты очень нам помог. — Кавуто значительно посмотрел на Риверу, и они вышли из палаты.

В коридоре Ривера произнес:

— Так мы ищем банду рыжих ниндзь-мексиканцев.

Кавуто ответил:

— Ты считаешь, во всем этом есть хоть молекула правды?

— Их привезли без сознания, и они явно не пытались договориться о показаниях. Поэтому, если выбросить все, что у них не совпадает, останется женщина с длинными рыжими волосами.

— Считаешь, женщина могла такое сделать и свернуть шеи еще двоим без борьбы?

— Маловероятно, — ответил Ривера. У него запищал пейджер, и он проверил номер. — Надо в контору звонить.

Кавуто приосанился.

— Тогда давай, а я вернусь еще с этим Ла-Отисом потолкую. Встретимся у входа в неотложку.

— Полегче только, Ник, у него гипс на все тело.

Кавуто ухмыльнулся.

— Эротично, а? — Развернулся и потопал обратно в палату Ла-Отиса Смолла.


Джоди довела Томми до Маркет-стрит, посмотрела, как он ест бургер с картошкой, и посадила его на 42-й автобус до работы. Убивать время, пока Томми работал, становилось скучно. Джоди пыталась сидеть дома, смотрела ночные ток-шоу и старые фильмы по кабельному, читала журналы и немного прибиралась, но к двум часам ночи ее охватывало томленье кошки в клетке, и она выходила бродить по улицам.

Иногда Джоди гуляла по Маркет среди уличного народа и публики со съездов, иногда ехала автобусом до Северного пляжа и тусовалась на Бродвее — смотрела, как по тротуарам телепает пьяную и обдолбанную матросню и всякое отребье, как шлюхи и шмаровозы разводят клиентов. Ей нигде не было так одиноко, как в этих уличных толпах. Время от времени хотелось обратиться к кому-нибудь и рассказать о том, насколько уникален их ореол тепла, или показать на темную ауру больных: так ребенку хочется поделиться с кем-нибудь зверями в облаках, что плывут по летнему небу. Но никто не видел того, что видела она, как никто не слышал шепота гнусных предложений, резких отказов или шелеста денег, переходящих из рук в руки в парадных и переулках.

А бывали разы, когда Джоди кралась по задворкам и прислушивалась к симфонии шумов, которые никто и не мог слышать, принюхивалась к многообразию запахов, давно уже истощивших ее словарный запас. Каждую ночь ей открывалось все больше безымянных зрелищ, ароматов и звуков, и налетали они на нее так быстро и тонко, что Джоди в итоге бросила даже попытки их как-то назвать.

Она думала: «Вот каково быть зверем. Сплошное переживание — непосредственное, мгновенное и бессловное; вспомнить и узнать, а слов для этого нет. Поэт с моими ощущениями всю жизнь пытался бы описать, каково это — слышать, как дышит здание, чуять, как стареет бетон. И зачем? К чему писать песню, если никто не сыграет ноты и не разберет текста? Я одна».

Кавуто вышел в двойные двери отделения неотложки. Ривера ждал его у бурого «Форда» городской модели и курил сигарету.

— Чего звонили? — спросил Кавуто.

— Еще один. Сломанная шея. Южнее Маркета. Пожилой мужчина.

— Блядь, — выразился Кавуто, открывая дверцу. — А потеря крови?

— Пока не знают. Он еще тепленький. — Ривера щелчком отправил окурок на парковку и тоже сел в машину. — Ты из Ла-Отиса еще что-нибудь выжал?

— Ничего существенного. Они не стирали там, они эту девчонку искали и зашли, но от рыжей ниндзя он не отступается.

Ривера завел машину и посмотрел на Кавуто.

— Ты его не прессовал?

Кавуто вынул из кармана рубашки авторучку «Кросс».

— Сильнее меча.[27]

Ривера поежился, представив, что Кавуто мог сделать с Ла-Отисом при помощи авторучки.

— Но следов-то хоть не оставил?

— Массу, — ухмыльнулся напарник.

— Ник, нельзя так…

— Расслабься, — перебил Кавуто. — Я просто написал ему на гипсе: «Спасибо за предоставленную информацию. Уверен, она приведет к хорошим приговорам». Потом расписался и сказал ему, что не сотру, пока не скажет мне правду.

— И стер?

— Не-а.

— Увидят дружки — убьют же его.

— Да и хуй с ним, — сказал Кавуто. — Рыжие ниндзя, щас.


Четыре утра. Джоди смотрела, как неоновые вывески пивных брызжут цветом на мокрые от ночной влаги тротуары Полк-стрит. Улица была пуста, поэтому Джоди для развлечения играла в рецепторные игры — закрывала глаза и прислушивалась к мягкому шороху своих кроссовок, что отдавался на ходу от стен. Если сосредоточиться, можно было и несколько кварталов так пройти — не открывая глаз, ориентируясь лишь на слух по щелчкам светофоров на перекрестках и ощущая почти неуловимые перемены ветра из боковых улиц. А подозревая, что сейчас с чем-нибудь столкнется, Джоди могла шаркать ногами — тогда звук лепил у нее в уме грубые очертания стен, столбов и проводов вокруг. Если постоять так неподвижно, можно всю карту Города представить — звуки рисовали контуры, а запахи их раскрашивали.

Она слушала рыболовные суденышки, чьи двигатели урчали вхолостую у пирсов в миле от нее, когда раздались шаги. Джоди открыла глаза. Из-за угла в паре кварталов впереди вывернула одинокая фигура. Человек брел по Полку, опустив голову. Джоди шагнула в дверной проем русского ресторана. От человека черными волнами расплывалась печаль.


Звали его Филип, для друзей — Филли. Ему было двадцать три. Вырос в Джорджии, а в Город сбежал в шестнадцать, чтобы не притворяться тем, кем на самом деле не был. В Город он сбежал, чтобы обрести любовь. После перепихонов с мужчинами постарше и побогаче, после баров и бань, после того, как понял, что он не урод, есть и другие, кто на него похож, после того, как остатки смятения и стыда осели, словно красная пыль Джорджии, любовь он обрел.

С возлюбленным они жили в студии, в районе Кастро. И в той же студии, сидя на краешке прокатной больничной койки, он набрал в шприц морфия и ввел своему возлюбленному. И остался сидеть рядом, держа его за руку, пока он не умер. Потом убрал подкладные судна, капельницу и машинку, которая отсасывала жидкость из легких его возлюбленного, и выбросил на свалку. Хотя врачи выбрасывать не велели — сказали, пригодится.

Возлюбленного Филли похоронили утром. Сняли вышитый квадрат материи, которой накрывали гроб, сложили и вручили ему — как флаг вдове солдата. Он похранит его немножко, а потом его подошьют к лоскутному одеялу. Сейчас этот кусок ткани лежал у него в кармане.

Волосы у него выпали после химиотерапии. В легких болело, ноги ломило; саркомы, усеявшие все его тело, хуже всего были на ногах и на лице. У него ныли все суставы, пища не задерживалась внутри, но ходить он по-прежнему мог. И он шел.

Он шел по Полк-стрит, опустив голову, в четыре утра, потому что еще мог идти. Он по-прежнему мог идти.

Когда он поравнялся с дверями русского ресторана, Джоди заступила ему дорогу. Он остановился и посмотрел на нее.

Где-то в самой глубине, понял он, у него еще сохранилась улыбка.

— Ты Ангел Смерти? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— Рад тебя видеть, — сказал Филли.

Она раскрыла ему объятия.

ГЛАВА 21 Ангельская пыль

Кузов пикапа Саймона был набит промоченными пивом Животными, которые наслаждались утренним туманом и делились домыслами касаемо семейного положения новенькой кассирши. Придя на работу, она улыбнулась Томми, и все Животные впали в психосексуальное неистовство.

— Да ее через весь магаз как две подлодки на буксире тащили, — сказал Саймон.

— Сиськи знатные, — сказал Трой Ли. — Сиськи просто высшей лиги.

Томми поинтересовался:

— Неужели вы не видите в женщине ничего, кроме С и Ж?

— Не-а, — ответил Трой.

— Фигушки, — ответил Саймон.

— Сказано парнем, с которым живет подруга, — отозвался Хлёст.

— Ну, — подтвердил Саймон. — А почему это мы никогда не видим тебя с женщинкой?

— Чайка! — крикнул Барри.

Саймон выхватил из-под брезента помповое ружье, прицелился в пролетавшую чайку и выстрелил.

— Опять мазила! — крикнул Барри.

— Всех не перестреляешь, Саймон, — сказал Томми, у которого от выстрела звенело в ушах. — А чего ты себе кузов на ночь не накрываешь?

Саймон ответил:

— За двадцать слоев ручной лакировки платишь не для того, чтобы ее накрывать.

Ружье опять нырнуло под брезент, а в дверях показался управляющий.

— Что это было? Что? — Он неистово озирал всю парковку, словно и впрямь рассчитывал увидеть кого-нибудь с ружьем.

— Выхлоп, — сказал Саймон.

Управляющий поискал глазами автомобиль-нарушитель.

— Они к Марине поехали, — сообщил Томми.

— Сразу мне сообщите, если поедут обратно, — сказал управляющий. — У нас в Городе шуметь запрещается. — Он повернулся уходить.

— Эй, босс, — окликнул его Саймон. — Новая девчонка — ее как зовут?

— Мара, — ответил управляющий. — И вы, ребята, лучше ее не трогайте. Ей и так недавно пришлось несладко.

— Не замужем? — уточнил Трой.

— Руки прочь, — сказал управляющий. — Я не шучу. Несколько месяцев назад она потеряла ребенка.

— Есть, босс, — хором сказали Животные. Управляющий зашел в магазин.

Саймон вырвал банку пива из пластиковой оплетки. Другую протянул Томми.

— Неустрашимый Вождь, еще варева?

— Нет, мне домой пора.

— Мне тоже, — сказал Саймон. — Надо со зверя птичье говно счищать. Тебя подвезти?

— Конечно, а через Чайна-таун можем? Хотел Джоди кое-что захватить.

Саймон покачал головой.

— Беспокоишь ты меня, сын. Мужчин, как известно, пизда поглощала без остатка. — Он допил пиво и смял банку. — Вон из кузова, девочки, — нам с Вождем пора за тампонами.

— Пли! — скомандовал Трой.

В воздух взметнулось полдюжины пивных банок. Из-под брезента выскочило ружье, и Саймон шарахнул из него дважды. Банки просыпались на парковку без потерь. Ружье скрылось под брезентом. Из дверей вылетел управляющий.

Саймон сказал:

— Я успел заметить, босс. Бледно-голубая «Нова» 72-го года с чучелом морской свинки на антенне. Можете звонить.


У Джоди все руки были в жирном прахе — останках Филли. Тело разложилось в пыль всего через несколько секунд после того, как она допила. Осталась лишь кучка пустой одежды. Немного посмотрев на нее, Джоди стряхнула первый шок, собрала тряпки в комок и понесла в ближайший переулок.

Приток новой крови бурлил у нее во всем теле, словно ее накачали эспрессо из брандспойта. Джоди привалилась к мусорному контейнеру, прижимая одежду к груди, как выданное полицией одеяло после большой аварии. Переулок кренился у нее перед глазами — затем выправился, затем снова закружился. Джоди подумала, что сейчас ее вырвет.

Когда переулок перестал двигаться, она порылась в одежде, нашла бумажник. Открыла, вынула содержимое. Этот ком тряпья когда-то был человеком; «Филип Бёрнз», — гласили водительские права. С собой он носил заломленные по краям фотографии друзей, библиотечную карточку, квитанцию из химчистки, банковскую карточку и пятьдесят шесть долларов. Филип Бёрнз в удобной переносной упаковке. Джоди положила бумажник себе в карман, одежду выкинула в контейнер, потом вытерла руки о джинсы и вывалилась из переулка.

«Я убила человека, — подумала она. — Боже мой, я убила человека. Что мне теперь чувствовать?»

Она шла квартал за кварталом, не глядя, куда идет, но слушая ритм своих шагов, что пробивался из-под рева свежей крови в голове. Филли набился ей в кроссовки, она села на бордюр и вытряхнула его.

«Что это? — подумала она. — Это ничто. Перед тем как стать вампиром, я такой не была. Что же это такое? Невозможно же. Это не человек. Человек не может за пару секунд обратиться в прах. Что это такое?»

Джоди сняла носки и тоже их вытряхнула.

«Какое-то блядское волшебство, — подумала она. — Про это не написано в книжках Томми. С таким не поэкспериментируешь в ванной. Это неестественно, и чем бы я ни была, это тоже неестественно. Вампир — волшебство, не наука. И если так случается всякий раз, когда вампир убивает, как же полиция находит трупы? Почему у меня в морозилке этот дядька?»

Джоди надела носки, обулась и двинулась дальше. Светало, и она прибавила шагу, посмотрела на часы — и побежала. У нее вошло в привычку проверять по календарю время восхода каждое утро, чтобы рассвет не застал ее далеко от дома. За пять лет в Городе она выучила улицы, но если тут бегать, нужно понимать все про переулки и задворки. Нельзя, чтобы видели, насколько быстро она движется.

На бегу в голове у Джоди звучал голос. Ее собственный, однако — не ее. То был голос, не выражавший словами то, что ей сообщали чувства, однако Джоди его понимала. То был голос, который велел ей прятаться от света, защищаться, драться или драпать. Вампирский голос.

— Убивать — твоя суть, — говорил вампирский голос.

Но человеческое в ней восставало.

— Нет! Я не хотела его убивать.

— Ну его на хуй. Все так, как должно быть. Его жизнь — наша. Тебе же от этого хорошо, правда?

Джоди перестала сопротивляться. Ей и впрямь было хорошо. Она отпихнула в сторону человеческое в себе, и всю ее захватил хищник. Она побежала наперегонки с солнцем спасать свою жизнь.


Ник Кавуто расхаживал вокруг мелового контура тела так, словно примеривался сыграть с трупом в насильственные классики.

— Знаешь, — сказал он, глядя на Риверу, пытавшегося не пустить журналиста за желтую ленту вокруг места преступления, — этот парень меня злит.

Ривера извинился и отошел от журналиста к напарнику и трупу.

— Ник, ты бы потише? — прошептал он.

— Этот жмур мне жизнь осложняет, — сказал Кавуто. — Я бы предложил его пристрелить и отобрать бумажник. Простая огнестрельная рана, мотив — ограбление.

— У него не было бумажника, — сказал Ривера.

— Вот видишь — ограбили. Серьезная потеря крови от огнестрельного ранения, а шею сломал, когда упал на землю.

Журналист навострил уши.

— Так это было ограбление?

Кавуто зыркнул на него и положил руку на свой «тридцать восьмой».

— Ривера, что скажешь насчет убийства-самоубийства? Вон тот писака грохнул этого парня, а потом застрелился сам? Дело закрыто, можно идти завтракать.

Журналист попятился от желтой ленты.

К трупу подступили два помощника криминалиста — они толкали каталку с мешком для трупов.

— Вы тут закончили, ребята? — спросил один у Кавуто.

— Ну, — кивнул тот. — Увозите.

Криминалисты расправили мешок и погрузили на него тело.

— Эй, инспектор, а книжку будете приобщать?

— Какую еще книжку? — Ривера развернулся к ним. На меловой черте вместо трупа теперь лежала книга в бумажной обложке — Керуак, «На дороге». Ривера натянул белые нитяные перчатки и вытащил из кармана пиджака пакетик для улик. — Вот, пожалуйста, Ник. Парень был читатель-лихач. Свернул себе шею на особо глубокомысленном абзаце.


Джоди мельком глянула на неуклонно светлеющее небо и перешла на рысь. До дома оставался всего квартал — она успеет задолго до восхода. Джоди перепрыгнула мусорный контейнер — просто так, — затем поскакала по груде наваленных ящиков, как полузащитник сквозь поверженных игроков противника. Прилив свежей крови сделал ее сильнее, быстрее, проворнее в ногах, тело ее двигалось, уворачивалось от преград и скакало само по себе — без единой мысли, сплошь идеальное равновесие и плавное движение.

Спортсменкой она никогда не была. Играть в мяч ее звали последней, по физкультуре твердая тройка, а стать черлидером она могла бы только в какой-нибудь другой жизни — не той, где она застенчива, где у нее заплетаются ноги, а чувство ритма — как у типичного продукта кровосмешения арийцев. Теперь же Джоди наслаждалась всяким движением и своей силой, даже когда инстинкты вопили, чтобы она пряталась от света.

Голоса полицейских она услышала, еще не видя синих и красных мигалок на их машинах — лишь отсветы мигали на стенах переулка. Страх сжал ей мышцы, и Джоди чуть не упала на бегу.

Она осторожно прокралась вперед и увидела полицейские машины и фургон криминалистов. Все они стояли прямо перед ее домом. По улице бродили полицейские и репортеры. Джоди глянула на часы и отступила в переулок. До восхода пять минут.

Она огляделась — где бы спрятаться. Мусорный контейнер, несколько крупных мусорных баков, три стальные двери с массивными замками и подвальное окно, забранное железной решеткой. Она подбежала к окну и подергала за прутья. Немного подались. Взгляд на часы. Две минуты. Джоди уперлась ногами в кирпичную стену и потянула прутья на себя. Ржавые болты решетки полезли из штукатурки, и прутья сдвинулись еще на полдюйма. Джоди попробовала заглянуть в окно, однако все стекло с проволочной арматурой было в грязи веков. Она опять дернула за прутья, те возмущенно заскрипели — и вырвались из стены. Джоди выронила решетку и отступила выбить ногой стекло — но услышала, как за ним кто-то шевельнулся.

Боже мой, внутри кто-то есть!

Она обернулась к контейнеру — в пятидесяти шагах. Глянула на часы. Если не спешат, солнце уже взошло. Она…

У нее за спиной стекло разлетелось вдребезги. Из окна выметнулись руки, схватили ее за лодыжки и втащили ее внутрь в тот миг, когда она отключилась.


— Эти черепахи дефективные, — сказал Саймон.

— Нормальные они, Саймон, — сказал Томми.

Они были в Чайна-тауне — Томми там пытался купить в рыбной лавке у старого китайца в резиновом фартуке и сапогах парочку крупных каймановых черепах.

— Целепах не знай! — упорствовал старик. — Пелвы солт целепах. Ты нихела не знай.

Черепахи сидели в оранжевых ящиках, чтоб не дергались. Старик их поливал из шланга, не то обсохнут.

— А я вам говорю, дефективные, — упорствовал Саймон. — У них глаза остекленели. Эти черепахи обдолбаны.

Томми сказал:

— Да ладно, Саймон, нормальные они.

Саймон повернулся к Томми и прошептал:

— С этими ребятами нужно торговаться. Иначе тебя не будут уважать.

— Целепах не обдолбан, — сказал старик. — Хоцесь целепах — плати солок доллал.

Саймон сдвинул на затылок черный «стетсон» и вздохнул.

— Слушай, Прыг Скок, ты ведь в тюрьму можешь сесть за то, что торгуешь обдолбанными черепахами.

— Не обдолбан. На хуй иди, ковбой. Солок доллал или посёл вон.

— Двадцать.

— Тлидцать.

— Двадцать пять и почистишь.

— Нет, — сказал Томми. — Я их хочу живыми.

Саймон глянул на Томми так, будто тот перднул неоном.

— Я тут договориться пытаюсь.

— Тлидцать, — сказал старик. — Как есть.

— Двадцать семь, — сказал Саймон.

— Двадцать восемь или иди домой, — сказал старик.

Саймон повернулся к Томми:

— Дай ему денег.

Томми отсчитал купюры и вручил старику, который их пересчитал и сложил в резиновый фартук.

— Твой длуг ковбой не знай целепах.

— Спасибо, — сказал Томми. Они с Саймоном взяли по ящику и загрузили в кузов пикапа.

Забираясь в кабину, Саймон сказал:

— Надо учиться базлать с этими ебилами. Они оборзели с тех пор, как мы по ним дерябнули бомбой.

— Мы японцев дерябнули, Саймон, не китайцев.

— Без разницы. Надо было заставить его их почистить.

— Нет, я хочу их Джоди живыми подарить.

— Могёшь девушку очаровать, Флад. Многие на твоем месте заплатили б выкуп цветами и конфетами.

— Выкуп?

— Она же держит твой блудень в заложниках, нет?

— Нет, я ей просто хотел подарок купить — из лучших чувств.

Саймон тяжко вздохнул и потер переносицу, словно отгонял головную боль.

— Сын, нам надо поговорить.


У Саймона имелись четкие представления о том, как обращаться с женщинами, и пока они ехали в ЮМУ, он красноречиво разглагольствовал на эту тему, а Томми слушал и думал: «Если б о Саймоне знали, его бы избрали Кошмаром „Космо“ на следующие десять лет».

— Видишь ли, — говорил Саймон, — в детстве, когда я рос в Техасе, мы гуляли, бывало, по бахче и пинали арбузы на ходу. Пока не натыкались на спелый — от пинка он разваливался. Тогда мы выедали из него всю сердцевину и переходили к следующему. Вот так и с женщинами надо, Флад.

— Как? Пинать их, как арбузы?

— Точно. Возьмем, к примеру, новую кассиршу. Она тебя хочет, парень. Но ты себе думаешь: у меня своя дома есть, эта мне без надобности. Так?

— Так, — сказал Томми.

— Не так. Дома у тебя та, которой подарки покупаешь, говоришь что-нибудь приятное, ходишь по дому на цыпочках, чтоб ее не потревожить, и вообще ведешь себя, как бесхребетный раб своего блудня. А стоит тебе эту новую кассиршу завалить, как у тебя появится очко против своей старухи. Ты делаешь, что хочешь, когда хочешь, а если она станет злиться и тебе не давать, всегда можешь вернуться к кассирше. Старушке твоей тогда придется чуть больше попыхтеть. Это конкуренция. Спрос и предложение. Боже, благослови Америку, это капитализм блудня.

— Я потерял нить. Я думал, это как арбузы выращивать.

— Без разницы. Смысл в том, что ты тряпка, Флад. А если ты тряпка, ты себя не уважаешь. И жить тебе не прикольно. — Саймон свернул на улицу Томми и затормозил у тротуара. — Тут что-то не так.

Перед домом стояло четыре полицейские машины, фургон криминалистов отъезжал.

— Обожди тут, — сказал Томми. Вылез из грузовичка и пошел к полицейским. Востролицый латинос в костюме встретил Томми на полдороге. На поясе у него висел раскрытый бумажник с бляхой, а в руке он держал пластиковый пакет. Внутри Томми разглядел зачитанный томик «На дороге». Кофейные пятна на обложке он узнал.

— Улица перекрыта, сэр, — сказал полицейский. — Расследуется преступление.

— Но я тут живу, — сказал Томми, показывая на окна студии.

— Вот как, — произнес полицейский, вздев бровь. — И откуда возвращаетесь?

— Чё за хуйня тут у вас, панчо? — раздался из-за спины Томми голос Саймона. — У меня в кузове черепахи дохнут, не весь день же мне тут стоять.

— Ох господи, — сказал Томми и весь сник.

ГЛАВА 22 Кивок королеве проклятых

Убедить полицию, что на самом деле Томми провел всю ночь на работе и ничего не видел, заняло пять минут. Разговаривал преимущественно Саймон. Томми его книга в руках у полицейского так шокировала, что он не мог подобрать ответы даже на простейшие вопросы. Однако ему удалось убедить следователя, что его ступор вызван трупом, найденным, считайте, на самом пороге квартиры. Иногда полезно разыгрывать образ «Я только что свалился с грузовика репы из Индианы».

Черепах они затащили по лестнице и поставили на пол в кухонном углу.

— Где женщинка? — спросил Саймон, пожирая глазами огромную морозильную камеру.

— Наверно, спит еще, — ответил Томми. — Возьми себе пива в холодильнике. Я схожу посмотрю.

Томми приоткрыл дверь спальни и, проскользнув внутрь, аккуратно прикрыл ее за собой. Подумал: Саймона сюда пускать нельзя. Он захочет, чтобы Джоди встала и…

На кровати никого не было.

Томми заскочил в ванную и посмотрел в ванну: может, рассвет застал Джоди в ней. Но ванна была пуста, если не считать кольца ржавчины. Томми заглянул под кровать, нашел там лишь старый носок, потом распахнул дверь встроенного гардероба и сдвинул вбок одежду. В горле забурлила паника — и выплеснулась криком:

— Нет!

— Ты там как? — спросил из кухни Саймон.

— Ее тут нет!

Саймон открыл дверь.

— Ничё так у тебя фатера, Флад. Наследство, что ли, получил? — И тут Саймон засек панику на лице Томми. — Что стряслось?

— Ее тут нет.

— Ну так, наверно, вышла с утра пораньше за пончиком или еще куда.

— Она днем выходить не может, — сказал Томми, толком не сообразив, что он такое говорит. — То есть она так рано никогда не выходит.

— Да не парься. Я думал, ты меня будешь учить читать. Давай по пивку да по книжкам, блядь, ударим, лады?

— Нет, мне надо ее найти. Она может на солнце попасть…

— Остынь, Флад. Нормально все у нее. Хуже всего — это если она с другим парнем. Тогда ты можешь оказаться свободным человеком. — Саймон взял книгу со стопки у кровати. — Давай вот эту почитаем. Это что?

Но Томми его не слушал. Перед глазами у него где-то в канаве лежало обожженное тело Джоди. Как она это допустила? Что, в календарь не посмотрела? Он должен идти ее искать. Но где? Не обыщешь же весь город величиной с Сан-Франциско.

Саймон швырнул книжку обратно на стопку и направился к двери.

— Ладно, Ловчила, тогда я пошел. Спасибо за пиво.

— Ладно, — повторил вслед за ним Томми. И тут мысль о том, что весь день ему придется провести одному и ждать, вызвала еще одну волну паники. — Нет, Саймон! Постой. Мы почитаем.

— Вон ту, сверху, — сказал Саймон. — Она про что?

Томми взял книгу.

— «Вампир Лестат», написала Энн Райс. Говорят, хорошая.

— Тогда хватай пиво и будем грамотеть.


В глаза Ривере будто песку насыпало, а выглядел он так, словно спал всю ночь, не снимая костюма. Он сидел за столом и просматривал свои заметки. Но как бы он их ни перекладывал, смысла не прибавлялось — никакой связи и логики. Единственное общее у жертв — то, как они умерли: без всякого мотива. Результаты вскрытия будут готовы только через двенадцать часов, но сомнений уже не оставалось — убийства совершило одно лицо.

В участок вошел Ник Кавуто — с коробкой пончиков и свежим номером «Сан-Франциско игзэминер».

— Они, блядь, его уже назвали. «Игзэминер» окрестил его Головоротом. Как только они убийцу назовут, проблем у нас удваивается. У тебя что-нибудь есть?

Ривера махнул на заметки, распределенные по всему столу, и пожал плечами.

— Я ничего уже не соображаю, Ник. Даже собственный почерк разобрать не могу. Сам посмотри.

Кавуто вынул из коробки тянучку из кленового сиропа и уселся напротив Риверы. Сгреб часть бумажек и взялся их перебирать — но вдруг остановился и залистал обратно. Поднял голову.

— Ты с этим парнишкой Фладом сегодня утром разговаривал, так?

Ривера смотрел на пончик. От мысли о том, что его можно съесть, живот бунтовал.

— Ну, он живет там через дорогу от места, где мы нашли тело. Работает в «Безопасном способе», в Марине. То есть работал, когда произошло убийство.

Кавуто воздел бровь.

— Парнишка жил в мотеле, где мы нашли старуху.

— Шутишь.

Кавуто предъявил записи Ривере.

— Список постояльцев. Патрульная разговаривала с ним, он ей сказал, что был на работе, но этого никто не проверял.

Ривера смущенно поглядел на напарника.

— Невероятно, что я это прощелкал. Парнишка-то юлил, когда мы беседовали. В основном за него друг разговаривал.

Кавуто собрал бумаги.

— Езжай домой. В душ и спать. Я позвоню управляющему «Безопасного способа», пусть подтвердит, что мальчишка работал во время совершения убийств. А вечером съездим туда и с ним побеседуем.

— Ладно, давай у него выясним, как он из тел кровь сливал.


Два часа Томми пытался объяснить Саймону разницу между гласными и согласными. Затем сдался и отправил ковбоя домой драить грузовик и смотреть «Улицу Сезам». Может, Саймону не суждено читать. Может, ему на роду написаны лишь инстинкты и никакого рассудка. В каком-то смысле Томми восхищался им. Саймон не парился и все, что бы с ним ни происходило, принимал по номиналу. Он — сильный, свободный и беззаботный Кэссади рядом с Томми, интроспективным сверхсамоаналитиком Керуаком. Может, он вставит Саймона в свой рассказ о девочке, чье детство прошло на Юге. Этот рассказ он бы и писал сейчас, если б не волновался из-за Джоди.

Весь день он просидел на тахте, читая «Вампира Лестата», а когда понял, что больше не способен сосредоточиться, зашагал по квартире, то и дело поглядывая на часы и изливая душу Пири, который терпеливо слушал его из морозилки.

— Знаешь, Пири, это черство с ее стороны — не оставить мне даже записки. Я понятия не имею, чем она занимается, пока я на работе. У нее десяток романчиков на стороне может быть, а я о них ни сном ни духом.

Восемь раз Томми проверил календарь — когда же зайдет солнце.

— Я знаю, знаю, пока я не познакомился с Джоди, со мной ничего по-настоящему не происходило. Затем я сюда и приехал, нет? Ладно, я несправедлив, но, может, мне лучше с нормальной женщиной? Джоди просто не понимает, что я не похож на других. Я особенный. Я писатель. Я не могу преодолевать стресс, как другие. Я принимаю его близко к сердцу.

Томми разогрел себе замороженный обед и дверцу морозилки закрывать не стал, чтобы Пири его лучше слышал.

— Я должен смотреть в будущее, понимаешь. Когда стану знаменитым писателем, мне придется ездить с чтениями. Она же не сможет гастролировать со мной. И что мне им отвечать? «Нет, извините, не могу. Если я уеду, моя жена умрет с голоду?»

Он походил вокруг черепах, боровшихся со своими ящиками. Одна подняла шипастую башку и присмотрелась к Томми.

— Я знаю, каково вам, ребята. Просто ждете, когда вас кто-нибудь съест. Думаете, мне такого не понять?

Когда Томми больше уже не мог смотреть им в глаза, он отнес их в ванную, потом вернулся в большую комнату и попробовал одолеть еще несколько глав «Вампира Лестата».

— Это неправильно, — сказал он Пири. — Тут говорится, что у вампиров после обращения не бывает половой жизни. Автор, конечно, говорит лишь о мужских особях. А вдруг она симулирует? Понимаешь, она же может быть фригидна, а разгорячаться — лишь когда пьет мою кровь.

Томми распалял бы в себе сексуальную неуверенность и дальше — с этим родом деятельности он был прекрасно знаком и едва ль не сроднился, — но тут зазвонил телефон. Он рывком сдернул трубку.

— Алло.

Женский голос — удивленный, но старается не подавать виду — произнес:

— Алло? Будьте добры, пригласите Джоди?

— Ее тут нет, — ответил Томми и тут же поспешно добавил: — Она на работе.

— Я звонила ей на работу, и мне сообщили, что она уволилась больше месяца назад.

— Э-э, у нее теперь новая работа. Номера я не знаю.

— Ну, кем бы вы там ни были, — произнесла женщина, сбрасывая всю наигранную учтивость, — передайте ей, что у нее по-прежнему есть мать. И элементарно вежливо сообщать этой матери новый номер телефона, когда переезжаешь на другую квартиру. А еще передайте, что я должна знать, чем она собирается заниматься на праздники.

— Я все это ей передам, — покорно произнес Томми.

— Вы биржевик? Как его там… Курт?

— Нет, я Томми.

— Ну, в общем, до Рождества всего две недели, Томми, поэтому если вы столько продержитесь, мы познакомимся.

— Жду с нетерпением, — сказал Томми. — «С таким же, с каким ждут прочистки корневого канала», — добавил он про себя.

Мама Джоди повесила трубку. Томми тоже ее повесил и опять проверил время. Лишь час до заката.

— Она жива, — сообщил он Пири. — Я просто уверен. Если она выдержала свою мамочку, то выдержит и что угодно.


Она услышала, как в трубах шипит пар, как в драной бумаге шебуршат крысы, как шелестят фильеры пауков, ткущих свои паутины. Слышала поступь крупного мужчины и шаги сопящих псов. Джоди открыла глаза и огляделась. Она лежала на спине в подвале, на полу, одна. Вокруг были разбросаны картонные коробки. В разбитое окно проникали лунный свет и шум движения.

Джоди поднялась и встала на ящик, чтобы выглянуть наружу. Ее встретил тявк, сопровождаемый мелким и рычащим обликом пучеглазого песика с кастрюлькой на голове.

— Фу! — Джоди стерла со щеки слизь.

Император опустился на колени и потянулся к ней через окно.

— Батюшки, у вас в порядке, дорогая моя?

— Да, все хорошо. Все в порядке.

— Вы не ранены? Вызвать полицию?

— Нет, спасибо. Вы не могли бы мне руку подать? — В окно она бы и выпрыгнула, но перед Императором это было бы неумно. Она взялась за его руку и позволила вытащить себя в окно.

Оказавшись на ногах и в переулке, Джоди отряхнула джинсы. У Фуфела случился припадок тявканья. Император подобрал песика с мостовой и сунул в объемистый карман пальто.

— Вынужден извиниться за поведение Фуфела. Оправданий ему вообще-то нет, но он жертва межродственного скрещивания. Будучи сам королевских кровей, я делаю ему скидку. Если это послужит хоть каким-то утешением, могу сообщить, что лишь благодаря настойчивости Фуфела мы заглянули в этот переулок и обнаружили вас.

— Ну, спасибо, — ответила Джоди. — Сама не очень понимаю, что произошло.

— Проверьте на себе ценности, дорогая моя. На вас, очевидно, напал какой-то негодник. Вероятно, нам следует обрести для вас медицинское вспомоществование.

— Нет, я просто немножко не в себе. Мне нужно домой.

— Тогда позвольте, мы с гвардией сопроводим вас до дверей.

— Не стоит, все в порядке. Я живу вон там, за углом.

Император воздел палец предостеречь ее.

— Прошу вас, дорогая моя. Безопасность прежде всего.

Джоди пожала плечами.

— Ну тогда ладно. Спасибо. — Фуфел ерзал и фыркал в застегнутом кармане Императорова пальто, как… ну, в общем, как карман, набитый собакой. — А ему там есть чем дышать?

— С Фуфелом все будет прекрасно. Он просто немного перевозбудился из-за того, что мы отправились на войну. Первый раз на поле брани, знаете.

Джоди глянула на жестоко заточенный деревянный меч.

— И как брань?

— Полагаю, мы уже нагоняем силы зла. Изверг будет повержен, и победа вскоре будет за нами.

— Это мило, — сказала Джоди.


Услышав на лестнице шаги, Томми швырнул книгу через всю комнату, подбежал к двери в студию и рывком распахнул ее. На площадке стояла Джоди.

— Привет, — сказала она.

Томми разрывался между желанием обнять ее — и столкнуть ее с лестницы. А потому просто перед ней встал.

— Привет, — ответил он.

Джоди поцеловала его в щеку и зашла в студию, обогнув его. Томми стоял, пытаясь сообразить, как ему реагировать.

— Ты как? — Сперва убедится, что она не ранена, а потом можно будет пилить за то, что ее весь день не было.

Джоди рухнула на футон, как куль тряпья.

— Я очень скверно провела ночь.

— Где ты была?

— В подвале, полквартала отсюда. Позвонила бы, только я была мертва.

— Это не смешно. Я волновался. Перед домом ночью нашли труп.

— Знаю, я видела тут везде полицию перед самым рассветом. Потому и не смогла вернуться.

— У полиции была улика — моя книжка. «На дороге». По-моему, у меня неприятности.

— На ней твое имя?

— Нет, но очевидно же, она вся в моих отпечатках. Как она туда попала?

— Ее подбросил вампир, Томми.

— А как он ее раздобыл? Она же тут была, дома.

— Не знаю. Он пытается нас нервировать. Оставляет поблизости трупы, чтобы полиция связала нас с убийствами. Но трупы ему оставлять совсем не обязательно, Томми. Он убивает этих людей так, чтобы оставить улики.

— В каком смысле — не обязательно оставлять трупы?

— Томми, поди сюда. Сядь. Мне надо тебе кое-что рассказать.

— Не нравится мне твой тон. Плохие новости, да? Большой облом, верно? Ночь ты провела с кем-то другим.

— Будь добр, сядь и заткнись.

Томми сел, и она ему все рассказала. Об убийстве, о том, как тело рассыпалось в прах, о том, как ее затащили в подвал.

А когда закончила, Томми немного посидел, глядя на нее, затем отодвинулся по футону прочь.

— Ты забрала его деньги?

— Подумала, что неправильно их выбрасывать.

— А убивать его неправильным не показалось?

— Нет. Не могу объяснить. Такое ощущение, будто я должна была это сделать.

— Если проголодалась, могла бы и мне сказать. Я же не против, правда.

— Да дело не в этом, Томми. Послушай, я не понимаю, на какую полочку это определить — в смысле, эмоционально. У меня нет чувства, что я кого-то убила. Смысл в том, что тело рассыпалось в прах. Тела не осталось. Те, кого убивает вампир, умирают не от его укуса. Он прежде ломает им шеи. Он все это делает специально, чтобы меня напугать. И я боюсь, он для этого может как-то навредить тебе. Я это уже давно подозреваю, просто ничего тебе не хотела говорить. Если хочешь уйти, я пойму.

— Я ничего не сказал ни про какой уход. Я не знаю, что делать. Каково бы тебе было, скажи я, что я кого-то убил?

— Все зависит. Этот парень хотел умереть. Ему было больно. Он бы все равно умер.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Конечно, нет. Но мне нужно, чтоб ты постарался и понял.

— Я стараюсь. Я только и делаю, что стараюсь. Зачем, по-твоему, я все эти эксперименты проводил? Ты себя ведешь так, будто мне легко. Я весь день черт знает как провел — волновался, переживал, а ты была в подвале всего в нескольких шагах. И что это было? Кто тебя туда затащил?

— Не знаю.

— Кто бы ни был, он спас тебе жизнь. Это вампир?

— Я же сказала — не знаю.

Томми сходил в другой угол комнаты за книгой.

— Этот парень, Лестат — он может определить, есть где-то рядом другой вампир или нет. Чует. А ты можешь?

— Ага, именно с моим чутьем у нас мертвяк в морозилке. Нет, не чую.

Томми протянул ей книгу.

— Тут вся история вампирской расы. Мне кажется, эта Энн Райс кое-что понимает в настоящих вампирах.

— Ты думал то же самое про Брэма Стокера. И я целый час простояла на стуле, пытаясь превратиться в летучую мышь.

— Нет, тут все иначе. Лестат — не злой, ему нравятся люди. Он убивает только убийц, у которых нет зазрения совести. И он знает, когда рядом возникают другие вампиры. Еще Лестат умеет летать.

Джоди вскочила и выхватила у него книгу.

— А Энн Райс умеет сказки рассказывать, Томми. Но я тебя в этом не обвиняю.

— Давай не будем переходить на личности.

— Послушай, Томми, может, в какой-то из тех книжек, что ты читаешь, и есть крупица правды, но откуда мы знаем, в чем и где она. А? Никто, блядь, не дал мне инструкции пользователя к этим клыкам. Я стараюсь сама, как могу.

Томми отвернулся, посмотрел на ботинки.

— Ты права. Прости меня — у меня все перепуталось, и мне страшно. Я тоже не понимаю, что делаю. Черт, Джоди, да у тебя теперь СПИД может быть, мы же не знаем.

— Я уверена, что у меня нет СПИДа.

— Откуда? Мы ж не можем отправить тебя в поликлинику проверяться или как-то.

— Знаю, и все, Томми. Иначе я бы почувствовала. У меня теперь даже аллергии нет ни на что, кроме солнечного света и еды. На меня не действуют лосьоны для рук и мыло, а раньше я к ним и близко подойти не могла, чтоб сыпь не выступала по всему телу. Я ведь с собой тоже экспериментировала. Само тело не даст ничему мне навредить. Я в безопасности. А кроме того… — Джоди смолкла и ухмыльнулась, приглашая Томми спросить.

— Кроме того — что?

— Он презерватив надевал.

Томми вновь воззрился на свои ботинки. Ничего не сказал, потом поднял голову и рассмеялся.

— Это невероятное извращение, Джоди.

Та кивнула и тоже засмеялась.

— Я тебя люблю, — сказал он, подходя и обхватывая ее руками.

— Я тоже, — ответила она, обнимая его в ответ.

— Это и впрямь извращение, знаешь?

— Ну да, — кивнула она. — Томми, мне бы не хотелось прерывать этот прекрасный миг, но мне нужно в душ. — Она его поцеловала и мягко оттолкнула, после чего направилась в ванную.

— Э-э, Джоди, — крикнул Томми ей вслед. — Я тебе подарок в Чайна-тауне купил.


«Этому должно быть объяснение, — думала она, стоя в ванной и глядя на черепах. Есть очень разумная причина, по которой у меня в ванне сидят две огромные каймановые черепахи».

— Нравятся? — Том стоял в дверях у нее за спиной.

— Это, значит, мне? — Джоди попыталась улыбнуться. Честное слово.


— Ну да — мне их Саймон помог довезти до дому. Я подумал, что в автобус меня с ними, наверно, не пустят. Здоровские, правда?

Джоди снова заглянула в ванну. Черепахи старались залезть друг на дружку. Их когти скрежетали по фаянсу.

— Я даже не знаю, что сказать, — произнесла Джоди.

— Я подумал, их можно рыбой кормить и прочим, а у тебя прямо в доме будет запас крови. Ну, кроме меня, конечно.

Джоди повернулась и посмотрела на него. Да, он не шутит. Он говорит очень серьезно.

— Ты не…

— Их зовут Скотт и Зелда. У Зелды на задней лапе не хватает мизинца. Их только так и можно различить. Тебе нравятся? Ты как-то немного сдержанна.

«Немного, — подумала она. — Цветов или украшений каких-нибудь ты мне принести, конечно, не мог, как большинство парней. Ты должен был сказать это рептилиями».

— Полагаю, шансы того, что ты сохранил чек, близки к нулю?

Лицо Томми сошло вниз горной лавиной.

— Они тебе не нравятся.

— Нет, с ними все отлично. Но мне правда очень нужно принять душ. Я не уверена, что мне бы хотелось перед ними раздеваться.

— А! — Томми моментально просиял. — Я перенесу их в комнату.

Он стянул с вешалки полотенце и принялся маневрировать вокруг ванны, чтобы половчее ухватить Зелду.

— Только надо осторожней. Они этой пастью и мизинец могут отхватить.

— Я вижу, — сказала Джоди. Но видеть она ничего не могла. От мысли о том, чтобы кусать в ванне шипастых тварей, на нее напала жуть промышленных размеров.

Томми спикировал и вынырнул из ванны с Зелдой, завернутой в свивальник. Она пыталась цапнуть его за нос.

— Очень не любит, когда ее берут на ручки. — Когтями Зелда рвала полотенце и рубашку Томми — она пыталась уплыть по воздуху. Томми положил ее на спину посередине ванной и приготовил полотенце для нырка за Скоттом. — Лестат, когда голодный, умеет подманивать животных к себе. Может, ты их выдрессируешь.

— Хватит уже мне про Лестата, Томми. Не стану я сосать черепах.

Он развернулся к ней, поскользнулся и рухнул в ванну. Скотт щелкнул челюстями и вцепился в джинсовый рукав, чуть-чуть промахнувшись мимо руки.

— Все хорошо, все хорошо. Он меня не достал.

Джоди вытащила его из ванны. Скотт не отпускал рукав и полнился решимостью не отпускать его и дальше.

Черепахи терпеть не могут высоту. Им не нравится даже бывать в нескольких футах от земли. Это главная причина, по которой они так долго сопротивлялись эволюции. Боязнь высоты. Черепаха мыслит так: «Конечно, сначала чешуя у нас превращается в перья, а потом и глазом моргнуть не успеешь, а уже летаешь, чирикаешь и сидишь на деревьях. Знаем, видали. Спасибо, но мы лучше останемся тут, в грязи, где нам самое место. Не дождетесь, что мы полетим, даже упившись в стельку и в раздвижные стеклянные двери».

Скотт, короче говоря, не намеревался выпускать рукав из челюстей, пока Томми держался на ногах.

— Помоги мне, — сказал тот. — Оторви его от меня.

Джоди присмотрелась, за что в этой черепахе можно ухватиться, несколько раз протянула руку — и тут же отдернула.

— Я не хочу к нему прикасаться.

Зазвонил телефон.

— Я возьму, — сказала Джоди и выбежала из ванной.

Томми подтащил Скотта к двери, стараясь держать ноги подальше от челюстей Зелды.

— Забыл тебе сказать… — начал он.

— Алло? — произнесла Джоди в трубку. — Ой, привет, мам.

ГЛАВА 23 Мама и черепаховый пирог

— Она в городе, — сказала Джоди. — Зайдет через несколько минут. — Она положила трубку.

В дверях спальни возник Томми. У него на рукаве по-прежнему болтался Скотт.

— Шутишь.

— Тебе запонки не хватает, — сказала Джоди.

— По-моему, он не отпустит. У нас есть ножницы?

Джоди взялась за его рукав в нескольких дюймах от накрепко сомкнутой пасти Скотта.

— Готов?

Томми кивнул, и она оторвала рукав у плеча. Скотт уполз и затаился в спальне, так и не выпустив рукав.

— Это была моя лучшая рубашка, — сказал Томми, глядя на голую руку.

— Извини, но нам нужно здесь порядок навести и договориться о легенде.

— Откуда она звонила?

— Она в отеле «Фэрмонт». У нас минут десять.

— Так она не с нами поселится?

— Смеешься, да? Моя мать — и под одной крышей с теми, кто живет во грехе? Только не в этой жизни, черепашонок.

К черепашонку Томми отнесся философски. Сейчас все-таки аврал, не время для обид.

— Твоя мама пользуется такими оборотами? «Жить во грехе»?

— По-моему, у нее такая вышивка над телефоном висит — чтобы не забывала повторять раз в месяц, когда я ей звоню.

Томми покачал головой.

— Мы обречены. А почему ты ей в этом месяце не позвонила? Она сказала, ты ей всегда звонишь.

Джоди ходила взад-вперед по комнате, стараясь привести в порядок мысли.

— Потому что мне не напомнили.

— Кто не напомнил?

— Месячные. Я всегда звоню ей, когда у меня месячные. Чтобы за раз покончить со всеми неприятностями.

— И когда они у тебя в последний раз были?

Джоди задумалась. Еще до того, как ее обратили.

— Не помню, недель восемь-девять назад. Прости — это невероятно, но я забыла.

Томми подошел к футону, сел и обхватил голову руками.

— Что же нам теперь делать?

Джоди подсела к нему.

— На ремонт у нас времени, наверное, нет.

За следующие десять минут, пока они прибирались в студии, Джоди пыталась подготовить Томми к тому, что ему предстояло пережить.

— Ей не нравятся мужчины. Мой отец ушел от нее к женщине помоложе, когда мне было двенадцать лет, и мама думает, что все мужчины — змеи. Женщины ей вообще-то не нравятся тоже, поскольку одна такая ее предала. Она одной из первых женщин выпустилась из Стэнфорда и по этому поводу немножко сноб. Утверждает, будто я разбила ей сердце, когда сама туда не поступила. И с тех пор я-де иду по кривой дорожке. Ей не нравится, что я живу в Городе, и она никогда не одобряла ни тех мест, где я работала, ни моих молодых людей, ни того, как я одеваюсь.

Томми прекратил отдраивать кухонную раковину.

— Так о чем мне с ней разговаривать?

— Наверное, лучше всего, если ты будешь сидеть молча и с покаянным видом.

— Я всегда такой.

Джоди услышала, как внизу открылась дверь.

— Пришла. Иди переоденься.

Томми забежал в спальню, на ходу стаскивая однорукавную рубашку. «Я к такому не готов, — думал он. — Мне еще надо поработать над собой, а уж потом меня можно представлять».

Джоди открыла дверь, едва ее мать занесла руку в нее постучать.

— Мама! — В голосе Джоди звучало ровно столько воодушевления, сколько ей было по силам в него вложить. — Ты отлично выглядишь.

Фрэнсес Ивлин Страуд стояла на площадке и смотрела на младшую дочь со сдержанным неодобрением. Низенькая крепенькая женщина во множестве слоев шерсти и шелка под кашемировым пальто цвета яичной скорлупы. Светлые волосы седеют и завиты наружу, прическа отлакирована, в ушах — жемчужные серьги диаметром с шарики для пинг-понга. Брови у нее были выщипаны и нарисованы заново, скулы высокие, подчеркнуты румянами, губы очерчены помадой, а внутри контура накрашены и плотно сжаты. У нее были те же поразительно зеленые глаза, что и у дочери, только в них искрилось осуждение. Некогда она была хорошенькой, но теперь переходила в чистилище тех менопаузальных женщин, которых иначе как интересными не назовешь.

— Могу войти? — произнесла она.

Джоди, осекшись на желании обнять родительницу, уронила руки.

— Конечно, — сказала она, отступая вбок. — Приятно тебя видеть. — Она закрыла за матерью дверь.

Томми выпрыгнул из спальни на кухню в носках и пошел юзом по полу.

— Здрасте, — сказал он.

Джоди поддержала мать за спину. Та от касания дернулась — еле заметно.

— Мама, это Томас Флад. Он писатель. Томми, моя мама, Фрэнсес Страуд.

Томми подошел ближе и протянул руку.

— Приятно познакомиться…

Мать Джоди покрепче сжала сумочку от «Гуччи», после чего заставила себя взять Томми за руку.

— Миссис Страуд, — представилась она, постаравшись уклониться от неприятного звучания ее имени из уст Томми.

Джоди нарушила мгновение неловкости, чтобы тут же перейти к следующему.

— Давай, мам, я тебе пальто повешу? Не хочешь ли присесть?

Фрэнсес Страуд уступила дочери пальто, будто кредитки гоп-стопщику, — словно ей не хотелось знать, куда оно денется, потому что больше никогда она его не увидит.

— Это твой диван? — спросила она, поведя подбородком в сторону футона.

— Присаживайся, мама; мы нальем тебе что-нибудь выпить. У нас есть… — Джоди поняла, что у нее ни малейшего понятия о том, что у них есть. — Что у нас есть, Томми?

Томми не ожидал, что вопросы начнутся так скоро.

— Схожу посмотрю, — ответил он и побежал в кухонный угол. Распахнул дверцу шкафчика. — У нас есть кофе, обычный и без кофеина. — Он порылся за пачками кофе, сахара и молочного порошка. — Есть «Овалтин» и… — Он распахнул дверцу холодильника. — Пиво, молоко, клюквенный сок и еще пиво — пива у нас много… ну, то есть не то чтобы много, но хватит, и еще… — Он открыл ларь морозилки. В щель между замороженными обедами на него посмотрел Пири. Томми захлопнул крышку. — Всё. Больше ничего нет.

— Декаф, пжалста, — не разжимая губ, изрекла Мамаша Страуд. Она повернулась к Джоди, которая, свернув материно кашемировое пальто в ком и швырнув его в угол встроенного гардероба, возвращалась в комнату. — Так ты, значит, бросила работу в «Трансамерике». А сейчас работаешь, дорогая?

Джоди села в плетеное кресло, отгородившись от матери плетеным кофейным столиком. (Томми решил обставить студию в стиле «дешевая срань из „Импорта с Пирса 1“». В результате до тайского борделя студия не дотягивала лишь отсутствием потолочного вентилятора и какаду на жердочке.)

Джоди ответила:

— Я устроилась в маркетинг. — Солидный ответ. Профессиональный. Полное вранье.

— Могла бы меня предупредить, мне б тогда не было неловко звонить в «Трансамерику» и выслушивать, что тебя уволили.

— Я сама ушла, мама. Меня не увольняли.

Томми, всеми силами желая стать невидимкой, с поклонами проюлил между ними, доставляя декаф, аранжированный на плетеном подносе с сахаром и сухими сливками.

— А вы, мистер Флад, — вы писатель? И что вы пишете?

Томми просиял.

— Я в данное время работаю над рассказом о маленькой девочке, чье детство проходит на Юге. Ее отец на каторге.

— Вы, стало быть, сами с Юга?

— Нет, я из Индианы.

— О, — произнесла она, словно он признался в том, что его воспитали крысы. — И какой университет оканчивали?

— Я, э-э, как бы это сказать, самоучка. Убежден, что личный опыт — лучший педагог. — Томми поймал себя на том, что потеет.

— Понятно, — изрекла она. — И где можно ознакомиться с вашими работами?

— Меня пока не публиковали. — Томми замялся. — Но я этим как раз сейчас занимаюсь, — быстро добавил он.

— Так у вас, значит, есть другая работа. Вы тоже маркетингом занимаетесь?

Джоди не могла не вмешаться — она видела, как от Томми уже валит пар.

— Он управляет «Безопасным способом» в Марине, мама. — Мелкая ложь — пустяк на фоне того гобелена вранья, что она много лет ткала для матери.

Мамаша Страуд обратила скальпель взгляда на дочь.

— Знаешь, Джоди, еще не поздно подать документы в Стэнфорд. Ты будешь чуть постарше остальных абитуриентов, но я подергаю за кое-какие рычаги.

«Вот как она это делает? — спросила себя Джоди. — Как ей удается приходить ко мне домой и всего за несколько минут превращать меня в грязь у себя под ногами? Зачем она так?»

— Мама, мне кажется, я уже переросла школу.

Мамаша Страуд приподняла чашку, словно собираясь отхлебнуть из нее, но помедлила.

— Разумеется, дорогая. Ни к чему пренебрегать карьерой и семьей.

То был внезапный апперкот, исполненный с безукоризненно вежливой жестокостью и отставленным мизинчиком. Джоди ощутила, как в ней что-то опускается — будто катышки цианида в кислоту. Совесть нырнула в люк виселицы и задергалась со сломанной шеей, окончательно и бесповоротно. Джоди пожалела лишь о тех десяти тысячах фраз, которые начинала с «Я люблю свою маму, но…» Их произносишь лишь ради того, чтобы люди не судили тебя и не считали холодной и бесчеловечной. А теперь уже слишком поздно.

Она сказала:

— Вероятно, мама, ты права. Быть может, пойди я в Стэнфорд, я бы поняла, отчего не родилась с унаследованным знанием готовки, уборки, воспитания детей, делания карьеры и поддержания отношений. Мне всегда было интересно — это от недостатка образования или генетический порок?

Но Мамаша Страуд осталась непоколебима.

— Не могу отвечать за генетические особенности твоего отца, дорогая.

Томми был признателен, что внимание Мамаши Страуд отвлеклось от него, но видел: у Джоди сужаются глаза. Ей уже не было больно — она злилась. Хотелось прийти ей на помощь. Хотелось всех помирить. Забиться в угол. Встать в полный рост и надрать задницу. Томми взвесил свою воспитанность против тех анархистов, бунтарей и богоборцев, что были его героями. Он бы сожрал эту женщину живьем. Он — писатель, слова — его оружие. У нее нет ни шанса. Он ее расплющит.

И расплющил бы. Он уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы обрушиться на мать Джоди, — но тут заметил, как под рамой футона медленно скрывается лоскут джинсы. То был рукав его расчлененной рубашки. Томми затаил дыхание и посмотрел на Джоди. Та улыбалась и ничего не говорила.

Мамаша Страуд вновь открыла рот:

— Твой отец учился в Стэнфорде по спортивной квоте, знаешь ли. Иначе его бы ни за что не приняли.

— Я уверена, мама, что ты права, — ответила Джоди. И вежливо улыбнулась, слушая не ее, но мелодичный шорох черепашьих когтей по ковру. Она полностью сосредоточилась на этом звуке — слышала даже медленное, холодное биенье сердца Скотта.

Мамаша Страуд отпила декафа. Томми ждал. Джоди сказала:

— Так долго ты еще пробудешь в Городе?

— Я приехала только пройтись по магазинам. Спонсирую благотворительный концерт Монтерейского симфонического оркестра, и мне нужно новое вечернее платье. Разумеется, я могла бы что-нибудь себе подобрать и в Кармеле, но тогда бы его все уже видели. Таково проклятье жизни в небольшой общине.

Джоди кивнула, будто поняла. У нее с этой женщиной больше не было никакой связи. Фрэнсес Ивлин Страуд — женщина чужая, неприятная. Черепаха под футоном Джоди роднее.

А под футоном Скотт засек узор чешуек на туфлях Мамаши Страуд. Он никогда раньше не видел итальянских туфель из якобы крокодильей кожи, но чешую признал. Когда мирно лежишь, зарывшись в ил на дне пруда, и видишь чешую, она означает еду. Ее кусаешь.

Фрэнсес Страуд завизжала и вскочила, изымая правую ногу из туфли в падении на плетеный кофейный столик. Джоди перехватила мать за плечи и утвердила на полу. Фрэнсес оттолкнула ее и отступила спиной через всю комнату — подальше от каймановой черепахи, что извлекалась из-под футона, весело жуя туфлю.

— Что это? Что это за тварь? Она ест мою туфлю. Остановите ее! Убейте ее!

Томми прыжком преодолел футон и спикировал на черепаху, успев схватить туфлю за каблук, пока та не исчезла в пасти совсем. Скотт уперся всеми когтями в ковер и попятился. У Томми в руках остался только каблук.

— Частично отбил.

Джоди подошла к матери.

— Все никак не вызову санэпидстанцию, мама. Если б ты предупредила заранее…

Мамаша Страуд дышала разъяренными вяками.

— Как ты можешь так жить?

Томми протягивал ей каблук.

— Мне это не нужно. Подайте мне такси.

На миг Томми завис, присмотрелся к вероятности, отказался от нее и пошел к телефону.

— Мама, нельзя же выходить в одной туфле. Давай я тебе что-нибудь найду. — Джоди зашла в спальню и вернулась с самой затасканной парой своих теннисок. — Вот, надень эти, до гостиницы как раз.

Опасаясь на что-нибудь сесть, Мамаша Страуд привалилась к двери и сунула ноги в тапки. Джоди нагнулась и завязала ей шнурки, а несъеденную туфлю сунула в сумку.

— Ну вот. — Она шагнула назад. — Так что мы делаем на праздники?

Не спуская глаз со Скотта, мать покачала головой. Черепаха застряла меж ножек кофейного столика и теперь таскала его по всей комнате.

Снаружи подъехало такси, водитель бибикнул. Мамаша Страуд оторвала взгляд от черепахи и посмотрела на дочь.

— На праздниках я буду в Европе. А теперь мне пора. — Она открыла дверь и вышла в нее задом.

— Пока, мама, — сказала Джоди.

— Приятно было познакомиться, миссис Страуд, — крикнул вслед Томми.

Когда такси отъехало, Томми повернулся к Джоди и сказал:

— Ну что, все прошло неплохо, а? По-моему, я ей понравился.

Джоди стояла, опершись на дверь, и смотрела на пол. Затем подняла голову и безмолвно захихикала. А вскоре от хохота вся сложилась вдвое.

— Что? — спросил Томми.

Джоди посмотрела на него снизу вверх. По лицу ее струились слезы.

— Мне кажется, я готова знакомиться и с твоей родней, что скажешь?

— Даже не знаю. Они могут как бы расстроиться, что ты не методистка.

ГЛАВА 24 Возвращение завтрака

Император лежал навзничь, разбросав в стороны все свои конечности, на конце пирса в яхт-клубе имени Святого Франциска в Марине и смотрел, как над заливом плывут облака. Фуфел с Лазарем лежали рядом, задрав лапы в воздух, дремали. Будто распятие на троих, если б собаки при этом не улыбались.

— Гвардейцы, — произнес Император, — сдается мне, что в песне Отиса Реддинга про сидение на пирсе у залива наконец появился некий смысл.[28] После долгой ночной охоты на вампиров это самый приятный способ провести день. Фуфел, полагаю, тебе причитается благодарность. Когда ты вел нас сюда, мне казалось, ты зря тратишь наше время.

Фуфел не ответил. Ему снился парк, полный огромных деревьев и крохотных, на один укус, почтальонов. Лапы его подергивались, и всякий раз, хрумкая крохотной головой, он сонно взрыкивал. В грезах почтальоны на вкус — как курица.

Император меж тем продолжал:

— Но как бы приятно это ни было, нам все ж не дают покоя муки совести, тревожит ответственность. Два месяца мы выслеживаем этого изверга, но к тому, чтобы его действительно найти, не приблизились ни на шаг. Однако же вот лежим, наслаждаемся погожим деньком. А в этих облаках я вижу лица его жертв.

Лазарь перевернулся и лизнул Императора в руку.

— Ты прав, Лазарь, без сна мы не годны в бою. Вероятно, приведя нас сюда, Фуфел был мудрее, нежели нам казалось.

Император закрыл глаза, и ласковые шлепки волн об опоры пирса убаюкали его.

А в сотне ярдов мористее на якоре стояла стофутовая моторная яхта, приписанная к порту где-то в Нидерландах. В ее трюме, в водонепроницаемом склепе из нержавеющей стали спал вампир.


Томми проспал час, когда его разбудил грохот в нижнюю дверь. Во тьме спальни он ткнул локтем Джоди, но та уже вырубилась на день. Томми посмотрел на часы: 7.30 утра.

От грохота трясло всю студию. Томми сполз с кровати и заковылял к двери в одном исподнем. Утренний свет, лившийся в окна студии, на миг ослепил его, и он ободрал лодыжку об угол морозилки, пока плелся через кухонный угол.

— Иду уже, — заорал он. Похоже, в дверь били кувалдой.

Исполняя походку Квазимодо, он сполз по лестнице, держа поврежденную лодыжку в руке, и приоткрыл дверь на щелочку. С другой стороны в нее заглянул Саймон. В руке у него Томми заметил молоток с фасонным бойком, занесенный для следующего удара.

Саймон произнес:

— Напарник, нам надо сесть и потолковать.

— Я сплю, Сайм. Джоди тоже спит.

— Ну так теперь ты же встал. И женщинку свою буди, нам нужен завтрак.

Томми отворил дверь пошире, и из-за спины Саймона Дрю засветил ему обдолбанную дурацкую ухмылку.

— Неустрашимый Вождь!

На тротуаре стояли все Животные — в руках пакеты с продуктами, ждали.

Томми подумал: «Вот каково было Анне Франк, когда к ней постучалось гестапо».

Саймон взял дверной проем нахрапом, и Томми пришлось отскочить, чтоб ему не содрали кожу с пальцев на ногах.

— Эй!

Саймон глянул на трусы Томми, растянутые утренней эрекцией.

— Это просто доброе утро или вы чем-то заняты?

— Говорю же, я спал.

— Ты еще молод, он у тебя все еще растет. Не грусти.

Томми перевел взгляд на свой оскорбленный член, а Саймон тем же мигом просквозил мимо него вверх по лестнице. Следом затопали остальные Животные. Клинт и Хлёст помогли Томми подняться на ноги.

— Я спал, — жалко произнес Томми. — У меня сегодня выходной.

Хлёст потрепал его по плечу.

— А я сегодня с занятий сачкую. Мы решили, тебе нужна моральная поддержка.

— Зачем? У меня все хорошо.

— Вчера в магаз легавые приходили, искали тебя. Мы им не стали твой адрес давать, ничего.

— Легавые? — Вот теперь Томми начал просыпаться. Из студии сверху доносились чпоки открываемых пивных банок. — А чего им надо было от меня?

— Хотели взглянуть на твою хронокарту. Убедиться, что в какие-то ночи ты работал. Зачем, не сказали. Саймон попробовал их отвлечь — обвинил меня, что я руковожу группой черных террористов.

— Как это мило с его стороны.

— Да, он просто лапа. А новой кассирше, Маре этой, сказал, что ты в нее влюблен, только слишком робкий, поэтому не признаешься.

— Прости его, — вставил Клинт, — ибо не ведает он, что творит.

На площадку высунулся Саймон:

— Флад, ты эту сучку удолбал, что ли? Она просыпаться не хочет.

— Не лезьте в спальню! — Томми стряхнул Хлёста и Клинта и ринулся вверх по лестнице.


Кавуто жевал незажженную сигару.

— А я говорю: поехали к пацану домой и там нажмем.

Ривера оторвался от пачки компьютерных распечаток в зеленую полоску.

— Зачем? Когда совершались убийства, он был на работе.

— Затем, что у нас есть только он. А отпечатки пальцев на книге? Хоть что-нибудь?

— На обложке полдюжины годных. Но компьютер не выдает никаких соответствий. Самое интересное, что ни один — не жертвы. Покойник до книги даже не дотрагивался.

— А пацан? Совпадает?

— Тут не скажешь, у него никогда не брали отпечатки пальцев. Оставь его в покое, Ник. Этот парнишка никого не убивал.

Кавуто провел пятерней по лысине, словно искал на черепе бугорок, в котором отыщется ответ.

— Давай его арестуем и снимем пальчики.

— На каком основании?

— Спросим у него. Знаешь же, как говорят китайцы: «Лупи ребенка каждый день; если не знаешь, за что, спроси — и он тебе ответит».

— Ник, ты никогда не думал кого-нибудь усыновить? — Ривера перелистнул последние страницы распечатки и швырнул ее в мусорную корзину у стола. — В Управлении ни хера нет. У всех висяков с потерей крови трупы уродовали. У нас нет вампиров.

Уже два месяца они избегали этого слова. А теперь вот оно всплыло. Кавуто достал деревянную спичку, чиркнул о подметку ботинка и поводил ею вокруг кончика сигары.

— Ривера, мы больше не будем обозначать этого негодяя словом на букву «В». Ты не помнишь Ночного Охотника. И так фигово, что пресса зацепилась за этого ебаного Головорота.

— Не стоит здесь курить, — сказал Ривера. — Шпинатоеды жалобу накатают.

— И на хуй. Я не могу думать без курева. Давай проверим половых бандитов. Было ли что-то с изнасилованиями и нападениями с кровопусканием. Может, этот парень перешел в класс убийств. А потом сопоставим с трансвеститами.

— Трансвеститами?

— Ну, я хочу списать уже со счетов эту версию с рыжей. А то зацепка эта нам идеальную картину портит.


Она проснулась в миазмах запахов, шарахнувших по всем ее чувствам, как носок с песком: сгоревшая яичница, сало от бекона, пиво, кленовый сироп, застоявшийся травяной дым, виски, рвота и мужской пот. Вместе с запахами нахлынули воспоминания о временах до обращения — пивные вечеринки в старших классах и пьяные сёрферы рожами в лужах блевотины. Воспоминания о похмельях. Сразу после мамочкиного визита они с собой несли стыд и отвращение — и неодолимый позыв рухнуть обратно в постель и спрятаться под одеялом.

Джоди подумала: «Наверное, я все ж не жалею, что во мне нет кое-чего человеческого».

Натянув пару тренировочных штанов и майку Томми, она открыла дверь спальни. Похоже, в кухне село на мель исправное судно «Международные блинчики». Все горизонтальные поверхности до единой покрывал слой сброшенного с борта завтракового груза. Джоди аккуратно пошла через обломки, стараясь не наступать на тарелки, сковородки, кофейные кружки и пивные банки, покрывавшие весь пол. За морозилкой и кухонной стойкой она обнаружила выжившего в кораблекрушении.

Томми лежал на футоне, раскинув члены, и храпел. У головы покоилась пустая бутылка из-под «Бушмиллз».

Джоди постояла, прикидывая в уме варианты. С одной стороны, хотелось впасть в ярость — растолкать Томми и наорать на него за то, что осквернил святость их жилища. Обоснованная истерика очень соблазняла. С другой стороны, прежде Томми всегда был заботлив. И конечно же, он все уберет. Больше того, бодун, который ему придется пережить, — сам по себе такое наказание, которое она и на неделю ему не назначит. Ну и да — на самом деле Джоди не очень злилась. Какая разница? Просто беспорядок. В общем, решение принять было трудно.

Она подумала: «Ай, черт, ни вреда, ни ущерба. Сделаю ему кофе и посмотрю в глаза, мол, ты меня так разочаровал».

— Томми, — произнесла она, присев на край футона и мягко потрепав его плечо. — Проснись, милый; ты разгромил нам весь дом, и я хочу, чтоб ты помучился.

Томми приоткрыл налитый кровью глаз и простонал.

— Болею, — выдавил он.

Джоди расслышала конвульсивный плеск у него в желудке и, не успев толком ничего сообразить, подхватила его под мышки и поволокла к кухонной раковине.

— О боже мой! — возопил Томми, но если и собирался что-либо к вышесказанному добавить, все речи его заглушил желудок, извергнувшийся в раковину. Джоди придерживала его, тайно улыбаясь от удовлетворения праведного трезвого человека.

Через несколько секунд рвоты Томми ахнул и посмотрел на нее. По лицу его текли слезы. Из носа тянулись нити соплей.

Джоди бодро произнесла:

— Выпьешь что-нибудь? Я сделаю.

— О боже мой! — Голова снова нырнула в раковину, и спазмы вновь сотрясли все его тело. Джоди хлопала его по спине и повторяла:

— Бедный малыш, — пока он опять не вынырнул оттуда за воздухом. — А позавтракать не хочешь? — участливо спросила она.

Томми снова нырнул поближе к сливу.

Минут через пять спазмы утихли, и Томми обвис на краю раковины. Джоди отвернула кран и обмыла ему лицо из душевой лейки.

— Мне кажется, вы с ребятами утром небольшую вечеринку тут устроили, нет?

Томми кивнул, не подымая головы.

— Я старался их не пустить. Прости меня. Я подонок.

— Это правда, милый. — Она потрепала его по волосам.

— Я все уберу.

— Да, уберешь, — сказала она.

— Мне очень, очень плохо.

— Конечно, плохо. Мы хотим обратно на футон и сесть?

— Воды, — сказал Томми.

Джоди налила ему стакан воды и поддерживала, пока он пил, а потом нацелила в раковину, когда вода забила струей обратно.

— Ты закончил? — спросила она.

Томми кивнул.

Джоди втащила его в ванную и умыла ему лицо — терла при этом жестковато, как сердитая мамаша, плюющая в носовой платок и абразивно стирающая шоколад с мордашки перемазавшегося чада.

— А теперь поди сядь, я тебе кофе сделаю.

Томми доплелся до большой комнаты и рухнул на футон. Джоди нашла в буфете фильтры, но вот все чашки испачкали Животные. Они стояли по всей студии — или валялись, или из них не допили виски, разбавленный растаявшим льдом.

Льдом?

— Томми!

Он застонал и схватился за голову.

— Не ори.

— Томми, вы лед из морозилки брали?

— Не знаю. Саймон был барменом.

Джоди смахнула тарелки и сковородки с крышки морозильного ларя и распахнула ее. Лотки льда, которые Томми покупал для экспериментов с утоплением, были пусты и разбросаны по всей камере. На нее глядело мерзлое лицо Пири. Джоди захлопнула крышку и ринулась через всю комнату к футону.

— Черт бы тебя задрал, Томми, как ты мог быть таким безответственным?

— Не ори. Пожалуйста, не надо. Я все уберу.

— Жопу мою ты уберешь. Кто-то лазил в морозилку. Кто-то видел труп.

— По-моему, меня сейчас вырвет.

— А в спальню они тоже заходили, пока я спала? Они меня видели?

Томми обхватил голову так, будто она сейчас треснет и мозги в любой миг выплеснутся на пол.

— Им в туалет надо было. Все в порядке — я тебя накрыл, чтобы свет не попал.

— Идиот! — Джоди схватила кофейную кружку, чтобы запустить в него, но осеклась. Надо свалить отсюда, покуда она его не изувечила. Пока она ставила чашку на стойку, ее всю трясло. — Я пошла, Томми. Приберись здесь хорошенько.

Джоди развернулась и двинула в спальню одеваться.

А когда вышла, по-прежнему трясясь от ярости, Том стоял посреди кухни с покаянным видом.

— Ты вернешься до того, как я уйду на работу?

Она злобно посмотрела на него.

— Не знаю. Понятия не имею, когда я вернусь. Почему ты табличку на дверь не повесил: «Смотреть на вампира — сюда»? Ты же с моей жизнью играешь, Томми.

Он не ответил. Джоди развернулась и вышла, хлопнув дверью.

— Я покормлю тебе черепашек, — крикнул Томми ей вслед.

Часть III ОХОТНИКИ

ГЛАВА 25 Разоделись

Томми вихрем носился по студии, собирал пивные банки и тарелки с завтраком и утаскивал все на кухню.

— Сучка! — жаловался он Пири. — Акула. У меня же нет опыта. В «Космо» ж не печатают статей, как ухаживать за вампиршами. Кровь пьют, днем спят, черепах ненавидят, ползают украдкой, не покупают туалетную бумагу — черствая сучка! — Он вывалил охапку тарелок в раковину. — Я этого не просил. Ко мне на завтрак приходят друзья, а она с катушек слетает. Я разве возмущался, когда ее мамаша заявилась без предупреждения? Я слово сказал, когда она дохлого парнягу домой приволокла и под кровать засунула? Без обид, Пири. Я жалуюсь на ее жуткий график жизни? На ее гастрономические наклонности? Нет, я не сказал ни слова… Не то чтоб я приехал в Город, типа: «О, скорей бы найти такую женщину, у которой в жизни одна радость — высасывать из меня телесные жидкости». Ладно, может, для того я в Город и приехал, но не в этом смысле.

Томми завязал мусорный мешок, набитый пивными банками, и швырнул в угол. Жестяной треск эхом отдался у него в голове, напомнив о похмелье. Томми сжал пульсирующие виски и ввалился в ванную, где его тошнило, пока он не решил, что сейчас его желудок вывернет наизнанку. После чего он оттолкнулся руками от раковины и вытер глаза. Из ванны на него взирали две каймановы черепахи.

— Чего уставились?

Челюсть Скотта отпала, и он зашипел. Зелда нырнула в испакощенную воду, налитую на фут, и поплыла, упершись носом в угол ванны.

— Мне в душ надо. А вы, ребята, попаситесь пока.

Томми нашел полотенце и оборол черепах одну за другой, а потом встал под душ и стоял там, пока вода не остыла. Одеваясь, он смотрел, как Скотт и Зелда бродят по спальне, сталкиваясь со стенами — после чего они всякий раз давали задний ход и уползали, пока перед ними не вырастала новая стена.

— Вам тут плохо, ребята, да? Никто вас не ценит? Ну, похоже, Джоди вы без надобности. Известное ли дело — вампир со слабым желудком? Незачем нам тут всем мучиться.

Молочные ящики, в которых сюда приехали Скотт и Зелда, Томми оставил под грязное белье. Теперь он все вывалил на пол и выстелил ящики мокрыми полотенцами.

— Пошли, ребята. Идем гулять в парк.

Он определил Скотта в ящик и вынес на тротуар. Потом вернулся за Зелдой и вызвал такси. А когда опять спустился, из литейной мастерской вышел один скульптор-мотоциклист. Стоял и промокал бороду от пота банданой.

— Наверху живешь, да? — Скульптору было лет тридцать пять — волосатый и бородатый, в закопченных джинсах и таком же жилете, без рубашки. Из жилета вылезало пивное брюхо и свисало на ремень, как здоровенный волосатый мешок с пудингом.

— Ну. Том Флад. — Томми поставил ящик на тротуар и протянул руку. Скульптор стиснул ее так, что Томми поморщился.

— Фрэнк. А напарник мой — Бонза. Он внутри.

— Бонза?

— Мы по бронзе работаем.

Томми растер смятую руку.

— Не понял.

— Разница в одну букву.

— А. — Томми кивнул, будто и сам сообразил.

— Что с черепахами?

— Домашние животные, — сказал Томми. — Слишком выросли, в квартире не помещаются, поэтому я сейчас отвезу их на такси в парк «Золотые Ворота» и выпущу в пруд.

— Это из-за них твоя старуха свинтила такая недовольная?

— Ну, больше не хочет держать их в доме.

— Блядские бабы, — сочувственно произнес Фрэнк. — Моя последняя меня все время пилила, что я держу в гостиной мотороллер. Вот он-то и остался.

Очевидно, Фрэнк полагал, что в ящике из-под молока Томми должен выносить Джоди. Для него Томми был слабак.

— Подумаешь, — пожал плечами Томми. — Они все равно ее были. Мне-то без разницы.

— Мне пара черепах не помешает, если хочешь сэкономить на такси.

— Правда? — Томми все равно не радовала мысль о том, как он будет грузить черепах в такси. — Вы же их не станете есть, правда? Мне, то есть, безразлично, конечно, только вот…

— Да ни, блядь, за что, чувак.

Подъехало синее такси. Томми махнул водителю и снова повернулся к Фрэнку.

— Я их гамбургерами кормил.

— Клево, — сказал Фрэнк. — Беру.

— Мне пора. — Томми открыл дверцу такси и еще раз посмотрел на Фрэнка. — Можно я их буду навещать?

— В любое время, — ответил Фрэнк. — Увидимся. — Он нагнулся и поднял ящик с Зелдой.

Томми сел в машину.

— «Безопасный способ» в Марине, — сказал он. Приедет на пару часов раньше, но в студии сидеть не хотелось. Велик риск еще одной взбучки, если Джоди вернется. А там почитает, что ли.

Такси поехало, и Томми оглянулся в заднее окно. Фрэнк заносил вторую черепаху в мастерскую. Томми казалось, что он только что бросил собственных детей.


Джоди подумала: «Наверное, не все поменялось, когда я поменялась». Даже толком не сообразив, она очутилась в «Мэйсиз» на Юнион-сквер. Ее сюда словно бы направило некое инстинктивное навигационное устройство, приводимое в действие конфликтами с мужчинами. В прошлом она тут оказывалась раз десять — в сумочке полно мокрых от слез «Клинексов», а все кредитные карточки близятся к лимиту. Обычная — и весьма человеческая — реакция. Джоди замечала, что другие женщины поступают так же: роются на вешалках, прикидывают ткани, сравнивают цены, глотают слезы и злость и по правде верят продавцам, которые говорят им, что они потрясающе выглядят.

Интересно, подумала Джоди, знают ли универмаги, какой процент прибыли поступает к ним от семейных драм. Проходя мимо стенда с непристойно дорогой косметикой, она заметила рекламу: «Крем молодости „Меланж“ — потому что он никогда не поймет, почему ты этого достойна». Ну, всё они понимают. Добродетельные и обиженные обретут утешение на распродаже в «Мэйсиз».

До Рождества оставалось две недели, и все магазины на Юнион-сквер работали допоздна. Мишура и огоньки увешивали все проходы до единого, а все товары, не маркированные для распродажи, были украшены псевдохвойными веточками, а также красненькими и зелененькими ленточками, равно как и всевозможными пластмассовыми имитациями снега. Стаи увешанных пакетами покупателей трюхали по проходам, словно бодрый кордебалет с бубенцами на Батаанском марше смерти. Они очень старались не останавливаться, чтобы какой-нибудь декоратор не принял их случайно за манекены и не обрызгал порошей из баллончика.

Джоди смотрела, как от лампочек тянутся следы тепла, глубоко вдыхала мешавшиеся ароматы помадок и помад, конфет и тысяч одеколонов и дезодорантов, слушала жужжание сервомоторов, одушевлявших электрических эльфов и северных оленей под покровом рождественских гимнов, размягченных для универмагов, — и ей все это нравилось.

«Рождество для вампиров лучше», — думала она.

Раньше она терпеть не могла толпы, а сейчас они скорее похожи на… на стада скота — безобидные и бессмысленные. Хищнику в ней даже дамы в мехах, бывало, действовавшие на нервы, теперь казались не просто безвредными — в этом мире обостренных ощущений они были натурально просветлены.

Хорошо бы голой покататься по норковому меху, подумала Джоди. И сама себе нахмурилась. Но только не с Томми. По крайней мере — пока.

Она поймала себя на том, что внимательно осматривает толпы, выискивая темный ореол, который выдал бы умирающую… добычу, — но осеклась, и ее передернуло. Посмотрела поверх их голов, как ездок в лифте, что старается не смотреть в глаза, — и ее привлекла черная вспышка.

То было платье для коктейлей, минималистично выставленное на манекене изможденной Венеры Милосской в колпаке Санты. МЧП — Маленькое Черное Платье, эквивалент ядерного оружия в мире моды; публичное исподнее, эффективное не потому, что оно есть, а потому, что его может не быть. Чтобы носить МЧП, нужны тело и ноги. У Джоди они имелись. А кроме того, должна быть уверенность — но вот ее-то Джоди в себе никогда не могла собрать. Она оглядела свои джинсы и толстовку, затем посмотрела на платье, затем — на свои кроссовки. И протолкалась через толпу к платью.

Сзади к ней поступила округлая и со вкусом одетая продавщица.

— Вам помочь?

Взгляд Джоди не отрывался от платья, будто оно было звездой Вифлеемской, а ее саму до одури накачали миррой и ладаном.

— Мне нужно посмотреть это платье на троечку.

— Очень хорошо, — ответила женщина. — Пятерочку и семерочку я тоже прихвачу.

Джоди обратила внимание на продавщицу — женщина воззрилась на ее толстовку так, точно из нее сейчас полезут щупальца и удушат ее на месте.

— Троечка будет в самый раз, — сказала Джоди.

— Троечка может оказаться туговата, — сказала продавщица.

— В том-то и смысл, — ответила Джоди. И любезно улыбнулась, воображая, как будет вырывать клочья ее со вкусом оттененной прически.

— Тогда давайте снимем с него номер, — сказала женщина, демонстративно держа ярлык так, чтобы Джоди рассмотрела цену. И украдкой глянула на реакцию.

— Он платит, — сказала Джоди, только чтобы досадить. — Это подарок.

— О, как мило. — Продавщица попыталась просиять, но ей, очевидно, стало противно. Джоди хорошо ее понимала. Полгода назад она сама бы ненавидела такую женщину, какой теперь притворялась. Продавщица сказала: — Будет чудесно для праздничных вечеринок.

— Вообще-то оно на похороны. — Джоди уже не помнила, когда ей было так весело в магазине.

— О, простите. — Женщина скроила виноватую мину и сочувственно прижала руки к сердцу.

— Да ничего. Я усопшую не очень хорошо знала.

— Понимаю, — сказала продавщица.

Джоди потупилась:

— Его супругу.

— Сейчас вынесу платье. — Продавщица отвернулась и поскорей улепетнула.


Томми был в «Безопасном способе» до закрытия всего один раз — когда устраивался на работу. Теперь магазин казался чересчур активным и одновременно чересчур спокойным без ревущих в динамиках «Роллинг Стоунз» или «Пёрл Джем». Такое ощущение, что на его, Томми, личную территорию вторглись чужие. Ему не нравились покупатели, портившие труды Животных тем, что снимали товар с полок.

Проходя мимо кабинета, он кивнул управляющему и нацелился в комнату отдыха убивать время до работы. Комната представляла собой помещение без окон за мясным отделом. Обставлена она была литыми пластмассовыми стульями, складным столом из формайки, кофейным аппаратом и ассортиментом плакатов по технике безопасности. Томми смел со стула какие-то крошки, нашел под открытой упаковкой черствого печенья «медвежьи когти» номер «Ридерз дайджеста», весь в кофейных потеках, и сел читать и дуться.

Прочел он «Медведь съел маму! Драму в реальной жизни» и «Я — двенадцатиперстная кишка Джо» — и его потянуло в туалет и на Средний Запад: журнал этот ассоциировался у него и с тем, и с другим. Томми перелистнул на статью под заголовком «Летучие мыши: наши дикие друзья с прикольными крылышками». Его двенадцатиперстная кишка затрепетала в предвкушении.

В комнату отдыха кто-то зашел, и Томми сказал, не отрываясь от журнала:

— А тебе известно, что если кожанов кормить не насекомыми, а человечиной, одна такая летучая мышь за ночь может сожрать все население Миннеаполиса?

— Я не знала, — ответил ему женский голос.

Томми оторвался от статьи и увидел новую кассиршу Мару — она отодвигала стул от стола. Высокая и скорее худощавая, но с большой грудью, блондинка лет двадцати. Томми-то рассчитывал увидеть кого-то из подавальщиков, поэтому секунду просто пялился на нее, переключая передачу.

— Ой, здрасте. Я Том Флад. В ночной бригаде работаю.

— Я вас видела, — ответила она. — Мара. Я новенькая.

Томми улыбнулся.

— Приятно познакомиться. Я пораньше пришел, кое-какой бюрократией позаниматься.

— «Ридерз дайджестом»? — Она вздела бровь.

— А, этим? Нет, обычно я его не читаю. Заметил вот статью про летучих мышей, решил поглядеть. Они же наши дикие друзья с прикольными крылышками, знаете? — Он посмотрел на страницу, словно бы подтверждая интерес к теме. — К примеру, вы знали, что вампир обыкновенный — единственное млекопитающее, которого успешно заморозили, а потом оттаяли живым?

— Простите, но от летучих мышей мне не по себе.

— Мне тоже. — Томми отшвырнул журнал. — А вы читаете?..

— Сейчас битников. Я только что сюда переехала, хотелось как-то проникнуться литературой Города.

— Да вы шутите. Я сам тут всего несколько месяцев. Здоровский это город.

— Я еще не успела толком оглядеться. С переездом и прочим. У меня дома было плохо, и я сейчас пытаюсь как-то справиться.

Разговаривая, Мара не смотрела на него. Томми сначала показалось, что он ей противен, но, присмотревшись, он понял: Мара просто очень робеет.

— Вы были на Северном пляже? Там жили все битники в пятидесятых.

— Нет, я пока не очень хорошо ориентируюсь.

— О, вам обязательно надо в «Городские огни» и к «Энрико». Там во всех барах на стенках портреты Керуака и Гинзберга. Чуть ли не слышно, как джаз ревет.

Мара наконец посмотрела прямо на него и улыбнулась.

— Вас битники интересуют? — Глаза у нее были огромные, блестящие и хрустально-голубые. Она ему очень понравилась.

— Я сам писатель, — ответил Томми. Теперь настал его черед отвести взгляд. — То есть хочу стать писателем. Раньше я жил в Чайна-тауне, это совсем рядом с Северным пляжем.

— Может, вы мне и расскажете, куда тут лучше сходить.

— Да я вас туда сам отведу. — Едва это приглашение вылетело у Томми изо рта, он захотел, чтобы оно залетело обратно. Джоди его убьет.

— Было б чудесно, если вы не против. Я в Городе больше никого не знаю, только других кассирш, а они семейные все.

Томми смешался. Управляющий говорил, что недавно она потеряла ребенка. Томми предполагал, что она замужем. Не хотелось бы, чтоб она решила, будто он ее клеит. Клеить ее он и не собирался. Вот был бы по-прежнему одинок, ничем не связан…

Нет, Джоди не поймет. У него никогда раньше не было подруги, а потому — и соблазна ходить налево. Он понятия не имел, как с этим быть. Он сказал:

— Я могу вам с мужем показать, что тут где, а вечером вы развлечетесь в городе хорошенько.

— Я в разводе, — сказала Мара. — Замужем я пробыла не очень долго.

— Извините, — сказал Томми.

Мара покачала головой, словно отмахиваясь от его сочувствия.

— История недлинная. Я забеременела, и мы поженились. Ребенок умер, а он ушел. — Произнесла она это без всякого чувства, словно сама эмоционально отстранилась от пережитого, будто случилось это с кем-то другим. — Здесь я пытаюсь начать все заново. — Она глянула на часы. — Пора мне на кассу. Увидимся.

Она встала и пошла из комнаты.

— Мара, — окликнул ее Томми. — Мне бы очень хотелось показать вам город.

— И мне. Спасибо. До конца недели я в дневной смене.

— Пустяки, — сказал Томми. — Давайте завтра вечером? Машины у меня нет, но можем встретиться на Северном пляже у «Энрико», если хотите.

— Запишите адрес. — Она вынула листок и ручку из сумочки и дала ему. Томми записал и вернул.

— Во сколько? — спросила она.

— В семь, наверное.

— Значит, в семь. — Она вышла.

Томми подумал: «Я покойник».


Джоди повернулась перед зеркалом, любуясь, как на ней сидит МЧП. Сзади у платья был вырез до копчика, а декольте спускалось до низа грудины, но упасть платью не давала прозрачная черная сеточка. Продавщица стояла рядом и хмурилась, держа размеры побольше.

— Вы уверены, что не хотите примерить пятерочку, милочка?

Джоди ответила:

— Нет, это прекрасно годится. И мне к нему нужны прозрачные черные чулки.

Продавщица оборола гримасу и извлекла из лица профессиональную улыбку.

— А туфли к нему у вас уже есть?

— Какие будут предложения? — осведомилась Джоди, не отрываясь от собственного отражения. «Всего пару месяцев назад, — подумала она, — я б лучше сдохла, чем такое надела. Ох черт, сейчас я в чем угодно дохлая».

От этой мысли Джоди рассмеялась, и продавщица отнесла смех на свой счет. Ее вежливая улыбка испарилась, в голосе послышалось омерзение:

— Полагаю, ансамбль можно завершить парой итальянских гулящих туфель и малиновой помадой.

Джоди повернулась к тетке и с пониманием улыбнулась.

— Вы уже это попробовали, правда?


Навестив обувной отдел, Джоди оказалась среди косметики, где бурливый гей уговорил ее «подобрать краски» на компьютере. На экран он уставился, не веря своим глазам.

— О господи ты боже ж мой. Как волнительно.

— Что такое? — нетерпеливо спросила Джоди. Она собиралась купить только помаду и уйти. Свою тягу к покупкам она удовлетворила, доведя продавщицу в отделе вечернего платья до слез.

— Вы моя первая зима, — ответил Морис. (Так его звали — имя было написано на значке.) — Знаете, я делал уже тысячу осеней, вёсны выпадают инь-ян, но зима… Мы уж точно повеселимся!

Морис принялся выкладывать на прилавок образцы теней, помады, туши и пудры рядом с зимней палеткой. Развинтил тюбик теней и поднес к лицу Джоди.

— Эта называется «Язва вязов» — имитирует цвет мертвых деревьев в снегу. Чудесно будет оттенять ваши глаза. Давайте же, дорогуша, попробуйте.

Пока Джоди наносила на ресницы тушь, глядясь в увеличительное зеркало на стойке, Морис зачитывал ей характеристику Зимней Женщины:

— «Зимняя Женщина необузданна, как метель, свежа, как первый снег. Хотя некоторые считают ее холодной, у нее под этим ледяным экстерьером Снежной королевы — пламенное сердце. Ей нравится нагая простота японского искусства и дерзостная сложность русской литературы. Плавным линиям она предпочитает резкие, не надувает губки, а хмурит чело, и слушает не кантри-и-вестерн, а рок-н-ролл. Ее напиток — водка, ее машина — немецкой марки, ее анальгетик — „Адвил“. Зимней Женщине мужчины нравятся слабыми, а кофе — крепким. Она подвержена анемии, истерии и самоубийству». — Морис сделал шаг от прилавка и глубоко поклонился, словно завершил драматическую мелодекламацию.

Джоди оторвалась от зеркала и моргнула. Ресницы на правом глазу оставили на бледной коже четкий отпечаток — звезду из «Заводного апельсина».

— И все они могут определить по моему окрасу?

Морис кивнул и героически взмахнул собольей кисточкой.

— Вот, дорогуша, испробуйте эти румяна, чтобы подчеркнуть скулы. Называется «Американская ржавь» — имитирует цвет «Рэмблера» 63-го года, который ездил по засыпанным солью дорогам. Очень по-зимнему.

Джоди нагнулась через прилавок, чтобы Морис получил доступ к ее скулам.

Через полчаса она взглянула в зеркало, уже перевернутое на неувеличительную сторону, и сложила губы бантиком. Впервые в жизни она походила на вампира.

— Жаль, что у нас нет камеры, — фонтанировал Морис. — Вы просто вылитый зимний шедевр. — Он вручил ей сумочку, набитую косметикой. — Итого, будет триста долларов.

Джоди уплатила.

— Здесь где-то можно переодеться? Хотелось бы посмотреть, как я выгляжу в новом наряде.

Морис показал в глубину магазина.

— Примерочные кабины там. И не забудьте свой бесплатный подарок, дорогуша. — Коллекцию лосьонов «Бесполезная Блажь», общей стоимостью пятьдесят долларов. — И Морис поднял над стойкой виниловую сумку якобы от «Гуччи», полную пузырьков и бутылочек.

— Спасибо. — Джоди взяла сумку и хмуро направилась к кабинкам. На полпути через торговый зал она услышала голос тетки из вечернего платья. Она оглянулась — продавщица разговаривала с Морисом. Джоди сосредоточилась и за шумом толпы и рождественскими попевками разобрала, о чем.

— Как прошло? — спрашивала тетка.

Морис ухмыльнулся в ответ.

— Превосходно. Она ушла, похожая на Барби из экспедиции Доннера.[29]

И они с теткой злорадно хлопнули пятернями.

«Вот суки», — подумала Джоди.

ГЛАВА 26 Когда ночь на исходе…

Император поводил зажженной спичкой вокруг кончика кубинской сигары, пыхтя и проверяя, как занялось, пока уголек не затлел революцией.

— Не согласен я с их идеологией, — сказал Император, — но марксистам надо отдать должное. Сигары они крутят что надо.

Фуфел фыркнул и зарычал на сигару, после чего неистово встряхнулся, обдав Императора и Лазаря мелкой моросью.

Император почесал бостонского терьера за ухом.

— Угомонись, малыш, тебе потребна была баня. Если мы одолеем врага, то — отвагой и мужеством, отнюдь не вонью наших личностей.

Вскоре после заката кто-то из членов яхт-клуба одарил Императора сигарой и пригласил в клубные душевые. К вящему неудовольствию смотрителя клуба, Император поделился приглашением с Фуфелом и Лазарем, от которых сток безнадежно забился шерстью, дрянью и грязью, из которой состоят подлинные герои. Теперь же троица проводила вечер на том же пирсе, где спали, а Император наслаждался сигарой, пока его гвардия несла караул.

— Куда нам дальше двигаться? Следует ли ждать, когда изверг убьет кого-нибудь снова, прежде чем мы опять возьмем его след?

Фуфел поразмыслил над этими вопросами, анализируя собачьим своим умом отдельные лексемы в поисках слова «еда». Не обнаружив оного, песик принялся вылизывать себе яйца, чтобы устранить раздражающий аромат дезодорирующего мыла. Достигнув желаемого обонятельного баланса (это так, чтобы оба его конца пахли примерно одинаково), он походил по пирсу, помечая кнехты против десанта захватчиков с моря. Четко установив границы владений, Фуфел отправился искать что-нибудь дохлое, дабы в нем поваляться и тем удалить последние воспоминания о принятом душе. Нужный аромат был близок, но шел от воды.

Фуфел двинулся на запах, пока не дошел до конца пирса. Он увидел белое облачко, пузырившееся из-за планширя яхты, стоявшей на якоре в сотне ярдов. Фуфел гавкнул — известить облачко, что лучше ему держаться подальше.

— Угомонись, малыш, — сказал Император.

Лазарь вытряс из ушей еще немного воды и выдвинулся к концу пирса в подкрепление терьеру. Облачко уже преодолело половину пути к пирсу — на ходу оно пульсировало и кипело. Лазарь прижал уши и зарычал. Фуфел добавил гармонии нотой высокого визга.

— Что такое, гвардейцы? — спросил Император. Он загасил сигару о подошву башмака и остаток заложил на хранение в карман рубашки, после чего поковылял, разминая члены после привала, к концу пирса.

А облачко меж тем его почти достигло. Лазарь оскалил зубы и зарычал. Фуфел попятился от края, не будучи уверен, рвать ли ему отсюда когти или стоять до последней капли крови.

Император оглядел акваторию и заметил облачко. По краям оно не клубилось — очертания его были четки, оно скорее напоминало плюху студня, чем водяные пары.

— Это просто клок тумана, гвардия, не…

И тут он заметил, что в облаке образуется лицо. Из лица вылепилась гигантская рука, вспучилась — и возникла песья голова.

— Хоть я в погоде не дока, осмелился бы предположить, что это не обычный туман.

Облако взволновалось и вздыбилось громадной виперой — она вознеслась на двадцать футов от воды, будто намереваясь напасть. Фуфел и Лазарь ответили канонадой пронзительного лая.

— Господа, отступимте к душевым кабинкам. Я оставил свой меч у раковины. — Император развернулся и затрусил по пирсу, Фуфел с Лазарем кинулись ему вослед. Добежав до клуба, Император развернулся. Облако наползло на пирс. Завороженно Император смотрел, как оно собирается в плотную фигуру высокого темного человека.


Животных начало прибивать к магазину около полуночи, и, к восторгу Томми, все они, похоже, пребывали в таком же тяжком похмелье, как и он. Дрю — худой и смертельно серьезный дылда — усадил всех на кассы и заставил дожидаться диагноза. Сам переходил от одного к другому и проверял им языки и белки глаз. После чего направился к кабинету и как бы завис в раздумьях. Через минуту зашел в кабинет и вынес оттуда накладную.

Проверив количество коробок, он сам себе кивнул и достал из кармана рубашки пузырек пилюль. Вручил его Томми.

— Прими одну и передай дальше. Кто пил текилу?

Саймон, натянувший «стетсон» на глаза, с легким стоном приподнял руку.

— Тебе две, Саймон. Это «валиум» номер пять.

— Героин домохозяек, — сказал Саймон.

Дрю объявил:

— Всем выпить по кварте «Гаторада», дерябнуть «Пепто», три аспирина, чутка витамина В и по два «Виварина».

Барри, лысеющий аквалангист, сказал:

— Не доверяю я этим легальным медикаментам.

— Я еще не закончил, — сказал Дрю. Из нагрудного кармана он достал алюминиевый футляр от сигары, отвинтил колпачок и вытряс в ладонь. Выпал желтый бумажный конус. Дрю протянул его Томми. Запахло смесью скунса и эвкалиптовых капель от кашля. Томми воздел бровь.

— Это что?

— Не переживай. Рекомендуется Медицинской ассоциацией Ямайки. Зажигалка есть?

Саймон метнул Дрю «Зиппо», а тот отдал ее Томми.

Тот помялся прежде, чем запалить косяк, поглядел на Дрю.

— Это же просто дурь, правда? Не какая-нибудь дизайнерская дрянь, после которой режешь всю семью бензопилой, после чего до смерти захлебываешься собственной рвотой, да?

— Если по инструкции, то нет.

— А. Тогда ладно. — Томми щелкнул «Зиппо», взорвал косяк и хорошенько дернул. Задержав в легких дым — глаза слезились, лицо скривилось решимостью горгульи, члены задергались так, словно у него приступ внезапной ползучей ботановости, — он протянул косяк Хлёсту, черному аспиранту по деловой части.

У дверей магазина что-то грохнуло, потом застучали так, что задребезжали стекла. Томми выронил косяк и закашлялся, обдав Хлёста залпом дыма и слюней. Животные заорали и хором повернулись к двери — их не столько шум испугал, сколько внезапный натиск на их коллективный бодун.

За двойными автоматическими дверями Император колотил по косяку своим деревянным мечом. У ног его гавкали и прыгали собаки — словно загнали енота на крышу магазина.

Томми, еще толком не отдышавшись, полез в карман за ключами и пошел открывать.

— Все нормально, я его знаю.

— Его все знают, — сказал Саймон. — Ебанат полоумный.

Томми повернул ключ и растворил двери. Император ввалился в магазин. Фуфел и Лазарь перепрыгнули через хозяина и пропали в каком-то проходе.

Император бился на полу, и Томми пришлось отойти, чтобы ему не досталось деревянным мечом по лодыжкам.

— Успокойтесь, — сказал он. — С вами все в порядке.

Император поднялся на ноги и схватил Томми за плечи.

— Надо трубить общий сбор. Чудище у ворот. Скорей же!

Томми обернулся к прочим Животным и ухмыльнулся.

— Да нормальный он. — Затем — Императору: — Вы так не спешите, ладно? Может, перекусите?

— На сие нет времени. Мы должны выйти на бой с ним.

Саймон крикнул:

— Может, у Дрю найдется, чем его ублажить? — Тот меж тем поднял косяк и теперь поджигал его заново.

Томми закрыл и запер дверь, после чего взял Императора за плечо и повел к кабинету.

— Видите ли, Ваше Величество, сейчас вы внутри. В безопасности. Давайте-ка сядем и поглядим, можно ли во всем тут разобраться.

— Запертые двери его не остановят. Он способен обретать форму тумана и проникать в самомалейшие щели. — Император повернулся ко всем Животным: — Вооружайтесь, покуда есть время.

— Кто? — спросил Хлёст. — О ком он говорит?

Томми откашлялся.

— Император считает, что по Городу бродит вампир.

— Ладно тюльку вешать, — произнес Хлёст.

— Я только что его видел, — упорствовал Император. — В Марине. Из облака пара он обратился в человеческую фигуру у меня на глазах. И теперь отстал от меня ненамного.

Томми похлопал старика по руке.

— Не говорите глупостей, Ваше Величество. Если б вампиры и существовали, в пар они превращаться не могут, это я точно знаю.

— Но я сам видел.

— Послушайте! — сказал Томми. — Вы наверняка видели что-то другое. Я точно знаю — вампиры не испаряются.

— Точно знаешь? — протянул Саймон.

Томми посмотрел на Саймона, рассчитывая встретить его обычную ухмылку, но Саймон честно ждал ответа.

Томми покачал головой.

— Я тут стараюсь сдержать панику, Саймон. Не против мне помочь немного?

— Откуда ты знаешь? — стоял на своем Саймон.

— В книжке вычитал. Помнишь, Саймон, ты ее тоже читал?

У Саймона стал такой вид, точно ему только что пригрозили, что ровным счетом и случилось на самом деле.

— А, ну да, — сказал он и вновь натянул «стетсон» на самые глаза, откинувшись на кассу. — Тогда твоему приятелю просто надо вызвать ребят из дурдома.

— Я сам с ним разберусь, — сказал Томми. — Начинайте фургон разгружать, ребята. — Он открыл дверь кабинета и подтолкнул Императора внутрь.

— А моя гвардия? — спросил Император.

— Они в безопасности. Заходите, все мне сейчас расскажете.

— А чудовище?

— Если б он хотел меня убить, я б уже был покойник. — И Томми захлопнул за собой дверь кабинета.


«Пышные волосы, — подумала Джоди. — Прическа — вот что нужно к этому наряду. Столько лет я пыталась укротить свои волосы, а надо было просто-напросто вырядиться первосортной шлюхой, и все бы стало прекрасно».

Она шла по Гири-стрит, в руке — по-прежнему сумка с косметикой, якобы от «Гуччи». Тут где-то недавно клуб открыли, а ей нужно потанцевать — ну, или, по крайней мере, покрасоваться.

Ее остановил попрошайка с картонкой, гласившей: «Я Безработный и Неграмотный (а это мне написал друг)», — и попытался продать ей бесплатную газетку.

Джоди ответила:

— Это я могу взять где угодно. Она бесплатная.

— Правда?

— Да. Их раздают в любом магазине и кафе.

— А я-то думаю, чего их везде раскладывают, бери не хочу.

Джоди разозлилась на себя за то, что ввязалась в этот диалог.

— Вот тут в углу написано большими буквами — БЕСПЛАТНО.

Бродяга показал на картонку у себя на шее и попробовал выглядеть трагично.

— Может, вы мне все равно за нее квортер дадите?

Джоди пошла дальше. Бродяга не отставал, тащился следом.

— На десятой странице там отличная статья про группы поддержки.

Джоди посмотрела на него.

— Мне рассказывали, — добавил он.

Джоди остановилась.

— Я вам вот это дам, если отвяжетесь. — И протянула ему сумку с косметикой.

Бродяга сделал вид, что взвешивает предложение. Оглядел ее с головы до пят, задержался на декольте, потом посмотрел в глаза.

— Может, мы с вами что-нибудь придумаем. В этом платьице вам, должно быть, холодно. Я могу вас согреть.

— Обычно, — ответила Джоди, — встречая парня безработного и неграмотного, который к тому же две недели не мылся, я чуть не писаюсь от восторга, но сегодня, так уж вышло, у меня очень плохое настроение, поэтому забирай сумку и давай мне свою уебанскую газету, пока я не выдавила тебе башку, как прыщ. — Она сунула ему в руки сумку так, что он ударился спиной о витрину закрытого фотомагазина.

Бродяга робко протянул ей газету, и она выхватила ее у него из пальцев.

Он сказал:

— Лесбиянка, да?

Джоди завизжала — пронзительной, взрывной и неразборчивой волной чистого нечеловеческого раздражения. Эту протяжную ноту Хендрикса просэмплировал и спел миллиард страдающих душ из сводного хора самой преисподней. Витрина фотомагазина лопнула и осыпала весь тротуар осколками. В магазине взвыла сигнализация — жиденькая после вопля Джоди. Бродяга бежал оттуда, заткнув уши.

— Клево, — сказал Джоди, вполне удовлетворенная собой. После чего развернула газету и направилась в клуб, читая на ходу.


У клуба Джоди, не отрываясь от газеты, встала в очередь вместе с компанией хорошо одетых пижонов. Ей нравилось краем глаза ловить на себе взгляды мужчин.

Клуб назывался «753». Джоди казалось, что все эти новомодные клубы решили отказаться от названий и присвоить себе номера. Курт с его дружками-брокерами были большими поклонниками номерных клубов: утром в понедельник отчеты об их похождениях больше смахивали на уравнения: «Пошли в Четырнадцать Девяносто Два, потом в Десять Шестьдесят Шесть, а там Джимми выхлестал десять Семь-с-Семью в Тысяча Девятьсот Семнадцатом, устроил пятьдесят один на пятьдесят, и его оттуда застопервили». Обычно от такого количества цифири подряд Курт нырял к своему компьютеру, дабы установить линии тренда и уровни сопротивления. У Джоди же стекленели глаза, отчего жизнь с биржевым брокером превращалась бы в пытку, даже не будь он мудаком.

«Интересно, увижу ли я здесь Курта, — подумала она. — Надеюсь, увижу. Надеюсь, он тут с этим своим породистым плоскогрудым чудом. О, ей-то будет все равно, зато он подохнет тысячей смертей от ревности».

Тут до нее с другого конца улицы донесся вой сирен, и Джоди подумала: «Может, все же стоит научиться как-то обуздывать агрессию».

— Ты, в МЧП! — сказал вышибала.

Джоди оторвалась от газеты.

— Проходи, — сказал вышибала.

Минуя прочих в очереди, Джоди старалась не встречаться с ними взглядами. Какой-то парень схватил ее за руку.

— Скажите, что я с вами, — взмолился он. — Я уже два часа тут стою.

— Привет, Курт, — ответила Джоди. — Я тебя не заметила.

Курт отшатнулся.

— Ох. О боже мой. Джоди?

Она улыбнулась.

— Как голова?

Он пытался отдышаться.

— Прекрасно. С ней все отлично. Ты выглядишь…

— Спасибо, Курт. Приятно было повидаться. Я, пожалуй, зайду.

Курт заскреб воздух у нее за спиной.

— А можешь сказать, что я с тобой?

Джоди повернулась и посмотрела на него так, словно обнаружила в глубине холодильника с чем-то зеленым, пустившим в него корни.

— Меня выбрали, Курт. Ты же, напротив, — неприкасаемый. Не думаю, что ты сможешь соответствовать тому образу, который я пытаюсь создать.

Уже заходя в клуб, она услышала, как Курт сказал соседу по очереди:

— Она теперь лесбиянка, знаете.

«Да, — подумала Джоди, — надо еще поработать над своей агрессией».

«753» оформили в стиле Старого Сан-Франциско — а если точнее, Старого Сан-Франциско, сгорающего дотла, ибо Старый Сан-Франциско преимущественно этим и занимался. Посередине танцпола стояла древняя пожарная машина с ручным насосом. Из псевдоокон взметались целлофановые языки пламени с вентиляторным поддувом. Сопла в потолке моросили дымом из сухого льда на толпу молодых профессионалов, а те аритмично потели под слоями неформального хлопка и шерсти. Тут грандж-рокер во фланели; там растафара с дредами, весь в узелковой раскраске; какие-то неохиппи; щепоть белолицых пережитков новой волны с черной подводкой вокруг глаз, все такие отчужденные на вид, прикидывали варианты, в какой еще части тела сделать себе пирсинг; несколько безобидных хулиганов из пригорода — они привалили сюда в гигантских трехсотдолларовых кроссовках на пневматике, накачанных гелем и светящихся в темноте, как одобрено Национальной баскетбольной ассоциацией, снять телку, зачетную и убойную. Вышибала пытался создать репрезентативную выборку, но с модным суслом из микропивоварни по семь долларов за бутылку толпа неизбежно кренилась бы к привилегированному классу и пускала бы густую пену яппи. Официантки в пожарных касках подавали резервуары импортной воды и благодарили гостей, что не курят.

Джоди вспорхнула на табурет и развернула газету, чтобы не встречаться взглядами с пьяницей на соседнем табурете — тот уставился на нее из-под набрякших век. Не сработало.

— Пырстите, я не мог не заметить, что вы садились. Я тоже вот сел. Мир тесен, а?

Джоди кратко глянула на него и улыбнулась. Ошибка.

— Вам взять выпить? — спросил пьяница.

— Спасибо, не пью, — ответила Джоди, размышляя: «Зачем я вообще сюда пришла? Что я рассчитывала совершить?»

— Это из-за моей прически, да?

Джоди посмотрела на парня. Примерно ее ровесник и лысеет — скверная пересадка волос еще не вся вылезла. Похоже, его череп обстреляли из пулемета, заряженного кустиками поросли. Ей стало за него неловко.

— Нет, я действительно не пью.

— А минеральную воду?

— Спасибо. Я ничего не пью.

Из-за ее спины раздался мужской голос:

— Она выпьет вот это.

Джоди обернулась: костно-бледная рука подвинула к ней по стойке стакан с густой исчерна-красной жидкостью. Указательный и средний пальцы на ней казались короче, чем нужно.

— Они еще не отросли, — произнес вампир.

Джоди отпрянула от него так решительно, что чуть не опрокинулась с табурета. Вампир поймал ее за руку и придержал.

— Эй, приятель, — сказал Кустик Волос. — Руки.

Вампир отпустил Джоди, дотянулся и пригвоздил Кустика к табурету, положив руку ему на плечо. Глаза пьяницы расширились. Вампир улыбнулся.

— Она разорвет тебе горло и выпьет твою кровь, пока будешь умирать. Ты этого хочешь?

Кустик рьяно замотал головой.

— Нет, у меня уже есть бывшая жена.

Вампир отпустил его.

— Уходи.

Кустик соскользнул с табурета и убежал в толпу на танцполе. Джоди тоже вскочила и кинулась было за ним. Вампир поймал ее за плечо и развернул к себе.

— Не стоит, — произнес он.

Джоди перехватила его запястье и сдавила. Человеческая рука от такой хватки уже потекла бы кашицей. Вампир лишь ухмылялся. Джоди вперилась ему в глаза.

— Отпусти.

— Сядь, — сказал он.

— Убийца.

Вампир откинул голову и захохотал. На них было посмотрел бармен — эдакий мясистый спортсмен, — но быстро отвел взгляд. Еще один громогласный пьянчуга.

— Я могу тебя завалить, — сказала Джоди, не очень сама в это веря. Хотелось вырваться и убежать.

Не сбавляя улыбки, вампир сказал:

— Интересный газетный репортаж получится, нет? «Бледная пара уничтожает клуб в семейной ссоре». Начнем?

Джоди отпустила его запястье, но взгляд не отвела. Его глаза были сплошь черны, без всякой радужки.

— Чего ты хочешь?

Вампир перестал играть в гляделки и покачал головой.

— Птенчик, я хочу, разумеется, твоего общества. Теперь сядь.

Джоди снова забралась на табурет и посмотрела в стакан перед собой.

— Так-то лучше. Все почти закончилось, знаешь. Я не думал, что ты продержишься так долго, но увы, всему должен настать конец. Игра стала слишком уж публичной. От стада тебе придется отбиться. Они тебя не понимают. Ты уже не принадлежишь к ним. Ты их враг — и сама это знаешь, не так ли? Ты это знала с первой своей жертвы. И даже твой хомячок это знает.

Джоди затрясло.

— Как ты проник к нам в студию и украл книгу?

Вампир снова ухмыльнулся.

— Со временем развиваются кое-какие таланты. Ты еще молода, не поймешь.

Чему-то в Джоди хотелось заехать по этой роже кулаком и сбежать, но другая ее часть требовала ответов на все те вопросы, что носились у нее в голове с той самой ночи, когда она превратилась.

— Почему я? Зачем ты сделал это со мной?

Вампир встал и потрепал ее по плечу.

— Все почти завершилось. Печаль от домашних хомячков в том, что они рано или поздно умирают у тебя на руках. Когда ночь на исходе, остаешься один. Вскоре ты очень хорошо узнаешь это чувство. Пей до дна. — Он повернулся и ушел.

Джоди смотрела ему вслед: что ушел — это облегчение, но она была разочарована. Столько вопросов.

Она взяла стакан, понюхала жидкость, и ее чуть не стошнило.

Бармен хихикнул.

— У меня раньше никто не заказывал чистый двойной гренадин. Вам подать еще что-нибудь?

— Нет, мне надо его догнать.

Она схватила газету, соскочила с табурета и вверх по лестнице выбежала из клуба. Оказалось, если все время опираться на пятки, на высоких каблуках можно бегать. Лишняя галочка в пользу вампирской силы, подумала Джоди.

Она схватила за плечи вышибалу и развернула к себе.

— Видели, только что вышел худой бледный тип?

— Туда. — Вышибала махнул вдоль по Гири на восток. — Пешком.

— Спасибо, — бросила Джоди через плечо, выскакивая на тротуар. Побежит, как только отойдет от клуба чуть дальше. Она промахнула целый квартал, после чего сообразила снять туфли и дальше нести их в руках. На улице никого не было и стояла тишина — лишь жужжали провода и мягко шлепали по тротуару ее собственные ноги.

Джоди пробежала десять кварталов, пока не заметила его — еще кварталом дальше. Он стоял, опираясь на фонарный столб.

Она остановилась, и вампир обернулся.

— Так что же, птенчик, ты намерена делать, когда поймаешь меня? — очень тихо спросил он, зная, что она все равно услышит. — Убьешь? Выдернешь указатель и вгонишь мне в сердце? Оторвешь мне голову от плеч и станешь играть с нею в куклы, покуда тело мое будет биться на мостовой? — Вампир помахал руками, изображая, как тело станет это делать, закатил глаза и усмехнулся.

Джоди ничего не ответила. Она не знала, что станет делать. Это она еще не придумала.

— Нет, — наконец сказала она. — Как мне остановить тебя, чтоб ты не убил Томми?

— Они всегда тебя предают, знаешь. Такова их природа.

— А если я уйду? И не скажу, куда?

— Он знает, что мы существуем. Мы вынуждены прятаться, птенчик. Всегда. Полностью.

Джоди стало до странности спокойно. Может, потому что она услышала это «мы». Может, из-за того, что, не повышая голоса, разговаривала с кем-то за квартал. В чем бы ни была причина, Джоди не боялась — по крайней мере за себя. Она сказала:

— Если нам надо прятаться, зачем же тогда убивать?

Вампир снова рассмеялся.

— Тебе когда-нибудь кошка приносила убитую птичку?

— Зачем?

— Подарки, птенчик. Теперь, если ты намеревалась меня прикончить, сделай одолжение. Если же нет, ступай играть со своим хомячком, покуда еще можешь.

Он отвернулся и пошел прочь.

— Постой! — крикнула Джоди. — Это ты меня в подвал через окно втащил?

— Нет, — не оборачиваясь ответил вампир. — Мне неинтересно тебя спасать. А если пойдешь за мной и дальше — обнаружишь, как именно можно убить вампира.

Попался, мудила, подумала Джоди. Он и впрямь меня спас.

ГЛАВА 27 Одолеваем скуку

Полчаса после полуночи. Он стоял на вершине юго-западной опоры Оклендского моста, этажах в пятидесяти от пушечно-холодного залива и думал: «Прыгнуть или нырнуть?» На нем был черный шелковый костюм, и он помедлил еще мгновенье, жалея, что костюм будет испорчен. Ему нравилось, как шелк обтекает его кожу. Ну ладно.


В двух милях оттуда Джоди шла по Маркет-стрит, жалея, что не может просто напиться и отключиться. «Интересно, — думала она, — вот найди я кого-нибудь очень пьяного и попей из него кровушки? Нет, этот мой чертов организм, вероятно, определит содержание спиртов, расценит их как яд и одолеет. Столько вопросов. Если б я только не забыла их задать».

Она остановилась у телефонной будки и позвонила Томми в магазин.

— «Безопасный способ» в Марине.

— Томми, это я.

— Ты еще злишься?

— Наверное, недостаточно сильно. Просто хотела сказать тебе — сиди в магазине, пока совсем не рассветет. Наружу ни за чем не выходи. И если можно, не отбивайся от остальных парней.

— Почему? Что случилось?

— Сделай, как я говорю, и все, Томми.

— Я прибрался в студии. По большей части.

— Завтра вечером поговорим. Будь дома, пока я не проснусь, ладно?

— А ты еще будешь сердиться?

— Вероятно. До встречи. Пока. — Она повесила трубку. Как у него получается иногда быть таким умным, а иногда — таким бестолковым? Может, вампир был прав — человеку ни за что не понять ее. Джоди вдруг стало очень одиноко.

Она нырнула в ночную забегаловку и заказала чашку кофе как гарантию аренды кабинки. Запах кофе ей по-прежнему нравился, хоть напиток и не держался у нее в желудке.

Джоди раскрыла газету, купленную у бомжа за сумку косметики, и стала читать рекламные объявления. «Мужчинам требуются женщины», «Женщинам требуются мужчины», «Мужчинам требуются мужчины», «Женщинам требуются женщины», «Мужчинам требуются пушистые зверюшки» — широкий ассортимент категорий. Джоди пробежала взглядом банальную рекламу, пока глаз не уперся в одно объявление под заголовком «Группы поддержки». «Вы вампир? Необязательно решать свою проблему в одиночку. Анонимные Кровопийцы вам помогут. Пн. — Пт. Полночь. Азиатский культурный центр, каб. 212. Некурящим».

Сегодня пятница. Сейчас полночь. До Азиатского культурного центра ей минут десять. Неужто все так просто?

Зайдя в комнату 212 Азиатского культурного центра, Джоди первым делом заметила, что все двадцать человек, сидящие кругом на штампованных пластмассовых стульях, испускают тепло. Все они были людьми.

Она попятилась было в коридор, но тут ее перехватила грушевидная женщина в лосинах и черной накидке.

— Добро пожаловать, — произнесла она, беря Джоди за руку. Во рту у нее виднелся комплект довольно опасных на вид клыков, от которого она пришепетывала. — Я Табита. Мы почти готовы начинать. Заходите. Там кофе и печенье.

Она подвела Джоди к оранжевому стулу и усадила.

— Первый раз трудно, но все здесь уже побывали там, где вы сейчас.

— Мало-блин-вероятно, — ответила Джоди, стирая со щеки брызги Табитиной слюны.

Табита показала на пластмассовый медальон, висевший у нее на шее на тяжелой серебряной цепи.

— Видите эту фишку? Она чиста и бескровна уже полгода. Если я могу, сможете и вы. По ночи за раз.

Табита пожала ей плечо, накинула полу накидки себе на плечо, театрально развернулась и пошагала через всю комнату к столу с печеньем. Накидка трепетала ей вослед.

Джоди посмотрела на остальных. Все разговаривали между собой, кое-кто посматривал на нее, прихлебывая кофе. Все мужчины были высоки и худы, у них торчали кадыки и была скверная кожа. Наряды варьировались от деловых костюмов до джинсов и фланелевых рубашек. С таким же успехом они могли быть шахматным клубом на вечернем расслабоне — если б не эти накидки. Их здесь носили все до единого. У четверых из семи также имелись пластмассовые клыки. Два комплекта из четырех светились в темноте.

Джоди сосредоточилась на парочке, шептавшейся в углу.

— Я тебе говорил, это цветник девок. Рыжую видишь? — Он глянул украдкой. Его партнер сказал:

— По-моему, я видел ее у Навязчивых Уборщиков на той неделе.

— Навязчивые Уборщики, я к ним хотел сходить. Как шансы?

— Полно голубых, но и девки попадаются. В основном воняют хвойным очистителем, но вштыривает, если тебе нравятся латексные перчатки.

— Четко, схожу проверю. Я, наверно, брошу ходить к Анонимным Детям Алкоголиков — там все только виноватых ищут, а не потрахаться.

Джоди подумала: «Не уверена, что хочу так отчетливо слышать все это тихое отчаяние». И сосредоточилась на женщинах.

Шести-с-лишним-футовая брюнетка в черной мантии церковного хора и гриме из театра кабуки жаловалась изможденной блондинке в драном подвенечном платье:

— Хотят, чтоб связали, — я их связываю. Хотят, чтоб отшлепали, — шлепаю. Хотят, чтоб обзывали, — обзываю. А попробуй только крови у них попить немного — вопят, как младенцы. У меня ж есть потребности, нет?

— Понимаю, — отвечала блондинка. — А я как-то попросила Роберта переночевать разок в гробу, так он от меня ушел.

— У тебя есть гроб? Я тоже хочу себе гроб.

«Господи, — подумала Джоди, — надо валить отсюда».

Табита хлопнула в ладоши.

— Давайте начнем собрание.

Стоявшие нашли себе стулья. Несколько мужчин попытались пропихнуть свои поближе к Джоди. Щуплый ботан, от которого пахло арахисовым маслом, нагнулся к ней и сказал:

— Я на День Всех Святых был у Опры. «Мужчины, пьющие кровь, и женщины, считающие, что это омерзительно». Если хотите, можете ко мне заглянуть после собрания, посмотрим запись.

— Пошла-ка я отсюда. — Джоди вскочила и направилась к дверям.

У нее за спиной раздался голос Табиты:

— Привет, я Табита, и я изверг-кровосос.

— Привет, Табита, — хором ответила ей группа.

Снаружи Джоди оглядела улицу — куда идти, что делать? Приостановившись у телефонной будки, осознала — звонить-то ей и некому. В глазах набухли слезы. К чему надежды? Лишь одно существо имеет хоть какое-то представление о том, каково ей сейчас, — тот вампир, что ее породил. А он недвусмысленно дал понять, что помогать ей не намерен. Ебучка злобная.

«Надо бы их с мамой познакомить, — подумала Джоди, — вдвоем они прекрасно смогут презирать человечество». От такой мысли она невольно улыбнулась.

И тут телефон-автомат зазвонил. Джоди секунду смотрела на него — потом огляделась, нет ли кого поблизости, вдруг звонят им. В паре кварталов от нее лишь стоял у машины какой-то парень, а так улица была совершенно безлюдна.

Она сняла трубку.

— Алло?

Мужской голос:

— Я так думал, что вы тут в конечном итоге появитесь.

— Кто это? — спросила Джоди. Голос вроде нестарый — и абсолютно незнакомый.

— Этого я вам пока сказать не могу.

— Ладно, — ответила Джоди. — Тогда пока.

— Постойте, погодите, не вешайте трубку.

— Ну?

— Вы же та самая, правда? Настоящая. То есть всамделишный вампир.

Джоди отвела трубку от уха и посмотрела на нее, как на инопланетный объект.

— Кто это?

— Пока я не хочу сообщать свое имя. Я не хочу, чтоб вы меня нашли. Скажем так, я — друг.

— У меня большинство друзей такие, — сказала Джоди. — Не представляются и не говорят, где их найти. Мой светский календарь достаточно незаполнен. — Что это за парень? Кто вообще может знать, что она — сейчас и здесь?

— Ладно, наверное, я все-таки вам чем-то обязан. Я изучаю медицину в… местном колледже. И я исследовал одно тело… из тех, что вы убили.

— Я никого не убивала. Я не понимаю вообще, о чем вы. Если я та, за кого вы меня принимаете, откуда вы знали, что я здесь окажусь? Я этого сама не знала еще час назад.

— Я ждал, наблюдал каждую ночь пару недель. У меня была теория, что ваше тело не испускает заметного тепла, и оно у вас не испускает.

— Вы о чем это? Никто не видит у других никакого тепла.

— Гляньте по улице. У белой «Тойоты». Мотор работает, кстати. Дернетесь ко мне — сразу уеду.

Джоди всмотрелась в человека, стоявшего у белой машины, пристальнее. Мотор работал. Человек держал сотовый телефон и смотрел на нее в очень большой бинокль.

— Я вас вижу, — сказала Джоди. — Чего вы хотите?

— Я смотрю на вас в инфракрасный бинокль. От вас не идет никакого телесного тепла, поэтому я и знаю, что вы такое. Моя теория оказалась верна.

— Вы из полиции?

— Нет, я же сказал, я студент-медик. Я не хочу вас никуда сдавать. Вообще-то, мне кажется, я могу вам помочь, если вас интересует чья-то помощь.

— Говорите, — сказала Джоди. Трубку она прикрыла рукой и сосредоточилась на парне у машины. Слышно было, как он говорит в сотовую трубку.

— Один труп отдали нашему факультету после того, как с ним закончил разбираться криминалист. Мужчина лет шестидесяти — третья, по-моему, жертва. Я заметил у него на шее чистый участок, словно там кожу отмыли. В рапорте это не отмечалось. Я взял образец ткани и положил под микроскоп. Ткань на этом участке оказалась живой. Она регенерировала. Я подготовил препарат, и ткань начала умирать, пока я по наитию кое-чего не добавил.

— Чего? — спросила Джоди. Она не знала, что и думать. Этот человек знал, что она вампир, и странное дело — ее подстегивало броситься на него. Какой-то инстинкт самозащиты подбивал: убей его. Хотя бы сделай ему больно. Джоди изо всех сил сохраняла спокойствие.

— Гемоглобин. Я добавил человеческий гемоглобин, и ткани вновь начали регенерацию. Я пропустил через секвенатор. Оказалось, ДНК — не человеческая. Близкая, но не человеческая. Не вырабатывает тепла, похоже, не сжигает никакого топлива, как это происходит в клетках млекопитающих. Криминалист утверждал, что кровь из тела спустил он, но раньше он так никогда не поступал. И я знал, что этого человека убили. И у меня возникла догадка. Я увидел в «Еженедельнике» объявление группы поддержки вампиров и стал наблюдать.

Джоди сказала:

— Предположим, я вам верю. Предположим, я верю, что вы верите во всю эту белиберду, но чем вы можете мне помочь? Предположим, что мне вообще нужна помощь?

— Я специализируюсь на генной терапии. Есть шанс, что мне удастся реверсировать процесс.

— Это не наука. Я не утверждаю, что ваша теория верна, учтите. Вы многого не знаете, и наукой это не объясняется. Если вы пока этого не поняли, скоро поймете. Вы сейчас толкуете о магии.

— Магия — это просто наука, которую мы пока не изучили. Вы хотите, чтобы я вам помог, или нет?

— А вам это зачем? Вы же считаете, что я убиваю людей.

— Рак их тоже убивает, но я все равно с ним работаю. Вы представляете вообще, какая конкуренция за рабочие места в моей области? Тут либо всё, либо ничего. Я могу получить диплом и пойти ставить сахариновые клизмы крысам за пять долларов в час. С тем, чему я научусь у вас, мое резюме окажется на верхушке любой стопки.

Джоди не знала, что ему ответить. Что-то в ней хотело бросить трубку и кинуться за ним. А чему-то хотелось, чтобы ему помогли.

Она сказала:

— Что мне нужно сделать?

— Пока ничего. Как мне с вами связаться?

— Этого я вам сказать не могу. Я вам позвоню. Номер дайте?

— Этого я вам сказать не могу.

Джоди вздохнула.

— Послушайте, мистер Гений Науки, придумайте уже что-нибудь, ладно? И, кстати, тех людей я действительно не убивала.

— Тогда почему вы меня до сих пор слушаете?

— Разговор у нас, по-моему, закончен. Садитесь в машину и привыкайте к мысли, что вам всю жизнь придется просить крыс нагнуться. Прощайте.

— Постойте, мы могли бы встретиться. Завтра днем. В каком-нибудь людном месте.

— Нет, только ночью. И подальше от людей. Вдруг вы полицию стянете. — Джоди смотрела на него, пока говорила. Он опустил бинокль, и стало понятно, что он азиат.

— Вы ж у нас убийца. Вам бы захотелось встречаться там, где безлюдно и темно?

— Ладно. Завтра вечером. В семь, у «Энрико» на Бродвее. Вам там достаточно людно?

— Конечно. Можно принести набор для взятия проб крови? Вы мне дадите?

— А вы мне дадите? — спросила она.

Он не ответил.

— Шучу, — сказала Джоди. — Слушайте, я не хочу вам никак вредить — но я не хочу, чтоб и мне вредили. Когда поедете отсюда, гоните как ненормальный — и не прямо домой.

— Почему?

— Потому что я этих людей не убивала, но знаю, кто это сделал, а он за мной следит. Если он вас видел, вам может не поздоровиться.

На линии все на минутку стихло — шептались только призрачные голоса сотовых соединений. Джоди смотрела, как азиат на нее смотрит.

Наконец, он прокашлялся:

— Вас здесь сколько?

— Не знаю, — ответила она.

— Я знаю, что меняются не все жертвы. Иначе ничего не выйдет. В геометрической прогрессии все человечество превратилось бы в вампиров за месяц. — Вернув разговор к науке, он заговорил увереннее.

— Все, что мне известно, я расскажу вам завтра. Но на многое не рассчитывайте. Много я и сама не знаю. Или могу сейчас, если захотите встретиться лицом к лицу, потому что по мобильному телефону с вами разговаривать как-то глупо, мне кажется.

— Ну да, вы правы. Но не сейчас. И не здесь. Вы же понимаете, верно?

Джоди кивнула — подчеркнуто, чтоб ему было видно издалека.

— Чем дольше вы тут стоите, тем больше шансов, что вас увидит он… другой. Стало быть, до завтра. Вечером в семь.

— А вы в этом же платье придете?

Джоди улыбнулась.

— Вам нравится? Новое.

— Великолепное. Я не ожидал, что вы окажетесь женщиной.

— Спасибо. Теперь поезжайте.

Она посмотрела, как он садится в «Тойоту». Сотовой трубки из руки он не выпустил.

— Только дайте слово, что не будете меня выслеживать?

— Я знаю, где вы будете завтра вечером, не забыли?

— Ой, да. Кстати, меня зовут Стив.

— Здрасте, Стив. Я Джоди.

— Пока, — сказал он и разъединился. Джоди повесила трубку и посмотрела вслед его машине.

«Вот здорово, — подумала она. — Еще одна забота».

Ей и в голову не приходило, что ее состояние обратимо. Но студент же, с другой стороны, не знает, как тело рассыпается в прах. Наука, щас.


«Прыгнуть или нырнуть?» — думал он. Промозглый ветер трепал шелковые брючины. Сигнальный огонь на опоре вспыхивал красным прямо ему в лицо, и он видел, как тепло клочьями срывает с огня, и оно растворяется в небе над заливом.

Его звали Илия бен Шапир. Пять футов и десять дюймов росту, уже восемьсот лет вампир. В человеческой жизни он работал алхимиком и все время смешивал зловонные химикаты и мычал темные заклинания, стараясь превратить свинец в золото и отыскать секрет вечной жизни. Но слишком хорошим алхимиком он не был. Трансмутацией так и не овладел, хотя причудливой химической ошибкой ему удалось изобрести тефлон — лет за восемьсот до того, как Дюпон найдет ему применение. (Хотя следует отметить, что археологи не так давно откопали в Гренландии камень с рунами викингов, на котором упоминался некий еврей, пришедший в 1224 году во дворец Константина Великолепного с предложением целой линейки непригорающих кочерг для императорской камеры пыток; его немедленно погнали взашей до городских ворот. Тем не менее достоверность этой истории ставится под сомнение, ибо начинается она со слов: «Я никогда не верил в правдивость твоих писем, пока мы с Гуннаром не…» — и далее повествуется о сексуальных похождениях двух викингов в гареме, полном смуглокожих византийских красоток.)

А вот поиск вечной жизни удался бен Шапиру несколько лучше. Надо, конечно, признать, что к ней прилагались побочные эффекты вроде пития человеческой крови и старательного избегания солнечного света, но к такому он привык. Одиночество вытерпеть было гораздо труднее. Но, быть может, после стольких лет и ему настанет конец. Он опасался возлагать надежды.

Сто лет прошло с тех пор, как птенчик столько продержался. В последний раз то была женщина из народа яномамо, что в бассейне Амазонки: она три месяца охотилась в джунглях одна, а потом вернулась в деревню и обратила собственную сестру. Сестренки объявили себя богинями и потребовали от односельчан жертв. Бен Шапир нашел их у реки — они питались старухой, и никакого наслаждения от того, что их убил, вампир не получил. Быть может, рыжая… да, рыжая может оказаться той самой.

«Нырнуть», — решил он. Оттолкнулся ногами от опоры, сложился для нырка и полетел пятьдесят этажей к черной воде. Задача была в том, чтобы не превратиться в туман перед тем, как удариться о воду. Иначе — слишком все легко и просто.

При столкновении с водой шелковый костюм с него содрало; швы на ботинках лопнули от смены давления. Он вынырнул голый — лишь один носок чудом пережил пушечное погружение — и не спеша поплыл к яхте. Плыть предстояло долго, и вампир думал: «Не надо было спасать ее от солнца. Наверное, я совсем истосковался по развлечениям».

ГЛАВА 28 Это у вас в кармане дубинка?

Томми выпнул Императора из магазина на рассвете. Ночь у него была долгая — не подпускать сбрендившего монарха к Животным, раскидывать коробки по отделам и прикидывать логистику грядущей встречи с Марой. И все это — под воздействием паралич-травы Дрю, которая, похоже, воздействовала преимущественно на тот участок мозга, который мотивирует личность на сидение в углу, пускание слюней и разглядывание собственных рук. Когда смена закончилась, Томми отклонил приглашение Животных на пиво и фрисби на парковке, стянул из хлебного фургона багет и поехал на автобусе домой, намереваясь незамедлительно лечь спать. Но понял, что плану его осуществиться не судьба, когда у самого дома столкнулся со скульптором-мотоциклистом Фрэнком. Тот держал в руках бронзовый предмет знакомых черепашьих очертаний.

— Флад, прикинь-ка. — Фрэнк протянул ему черепаху. — Получилось!

— Что получилось? — спросил Томми.

— Гальваностегия. Заходи, покажу. — Фрэнк повернулся и повел Томми в литейную мастерскую.

Она занимала весь цокольный этаж здания. Огромная печь приглушенно рокотала. Стояло несколько крупных ванн с песком, в них лежали гипсовые изложницы в разной степени завершенности. В глубине у единственных окон стояли восковые фигуры голых женщин, индейцев, будд и птиц — их только предстояло разрезать и залить гипсом.

Фрэнк сказал:

— Мы делаем на заказ много статуй для садов. Будды хорошо идут к прудам с карпами. Для того нам черепахи и понадобились. Бонза уже одну продал тетке с Тихоокеанских Высот за пятьсот дубов. Невиданное дело.

— Мои черепахи? — спросил Томми. Он присмотрелся к бронзовому земноводному, которое держал Фрэнк. — Зелда!

— Ты не поверишь, — сказал Фрэнк. — Мы обеих сварганили меньше чем за восемь часов. Литье по выплавляемым моделям заняло бы не один день. Я сейчас тебе покажу.

Он завел Томми в другой угол мастерской, где у высокого бассейна из плексигласа работал коренастый крепыш в коже и джинсе. Бассейн был полон прозрачной зеленой жидкости.

Фрэнк сказал:

— Бонза, это наш сосед Том Флад. Флад — мой напарник Бонза.

Бонза хрюкнул, не отрывая глаз от компрессора, с которым у него, похоже, не все ладилось. Томми понял, откуда у него такая кличка. На голове у Бонзы имелась лысина в форме миски, а вокруг — каемка волос: буддистская версия Беспечного Ездока, брат Так на колесах.

— Это, — сказал Фрэнк, показывая на десятифутовый бассейн, — по нашим сведениям, самая большая гальваническая ванна Западного побережья.

Томми не очень понимал, как ему на это реагировать. Он еще не отошел от зрелища забронзовевшей Зелды.

— Очень нарядно, — произнес он наконец.

— Еще как, чувачок. В нем мы можем делать все, что найдем. Никаких изложниц, никакого воска. Макай — и готово. Так мы и твоих черепах сделали.

Томми начал понимать.

— То есть это не скульптура? Вы покрыли моих черепах бронзой?

— Точно. Жидкость эта перенасыщена жидким металлом. Мы обрызгали черепах краской на металлической основе, которая проводит ток. Потом подсоединили к ним провода и макнули в танк. Ток вытягивает из воды металл и приваривает к краске на черепахе. Оставь их там подольше, и покрытие до того утолщается, что возникает конструктивная прочность. Вуаля — бронзовая садовая черепаха. По-моему, до нас так никто не делал. Мы твои должники, чувак.

Бонза благодарно хрюкнул.

Томми не знал, сердиться ему или печалиться.

— Надо было мне сказать, что вы их собираетесь убить.

— Я думал, ты сам дорубил, чувак. Извини. Можешь эту себе взять, если хочешь. — И Фрэнк протянул бронзовую Зелду Томми.

Тот покачал головой и отвернулся.

— Мне кажется, я не смогу на нее смотреть. — Он отвернулся и пошел было к рольдверям.

Фрэнк сказал:

— Да ладно тебе, чувачок, забирай. Мы ж тебе должны. Надо будет чего, заходи.

Томми взял Зелду. Как объяснить ее Джоди? «Кстати, я превратил твоих маленьких друзей в статуи»? И это сразу после их крупной ссоры. Томми плелся по лестнице совершенно потерянный.

На кухонной стойке Джоди оставила ему записку:

Томми,

Необходимо, чтоб ты был тут, когда я проснусь. Если куда-то выйдешь, у тебя серьезные неприятности, угрожающие жизни. Я не шучу. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Сейчас нет времени. Меня отрубит в любую секунду. Будь тут, когда я проснусь.

Джоди

— Здорово, — сказал Томми Пири. — И что мне теперь делать с Марой? Джоди вообще кем себя вообразила, если думает, что мне можно угрожать? И что она будет делать, если меня тут не окажется? Меня не может тут оказаться. Ты уж займи ее чем-нибудь, пока я не вернусь. — Он похлопал морозилку — и тут ему в голову пришла мысль. — Знаешь, Пири, ученые замораживали кожанов, а те ведь тоже пьют человеческую кровь. А потом без всякого вреда размораживали обратно. Откуда она узнает? Сколько раз она думала, что сейчас вторник, а была среда?

Томми зашел в спальню и посмотрел на спящую Джоди — ей удалось добраться до кровати, но вот снять маленькое черное платье она уже не успела.

«Ничего себе, — подумал Томми. — Ради меня она так никогда не одевается».

Смотрелась она такой мирной. Сексуальной — но мирной.

«Когда узнает — рассердится, но она уже рассердилась. Вреда ей на самом деле никакого не будет. А завтра утром я ее оттуда вытащу и укрою электроодеялом. К закату она достаточно оттает, а я тем временем разберусь с Марой. Скажу ей, что не свободен. Не могу же я начинать ничего нового, пока с этим не покончено. Может, чем дольше нам с Джоди не видеться, тем больше она успокоится».

И он сам себе улыбнулся.

Потом открыл крышку морозилки и вернулся в спальню за Джоди. Перенес ее в кухню и уложил в морозилку поверх Пири. Загибая ее тело калачиком, он ощутил укол ревности.

— Ведите себя хорошо, ребята, ладно? — Он уютно подоткнул несколько замороженных обедов Джоди под руки, поцеловал ее в лоб и мягко закрыл крышку.

Залезая в постель, Томми думал: «Если она когда-нибудь об этом узнает — очень рассердится».


Томми проспал три часа, а потом раздался грохот. Он скатился с кровати, проковылял по темной спальне и чуть не ослеп, открыв дверь в большую комнату. Зрение несколько восстановилось, когда он отпирал пожарную дверь. Ривера спросил:

— Томас Флад-младший?

— Да, — ответил Томми, уцепившись за косяк.

— Инспектор Альфонс Ривера, Управление полиции Сан-Франциско. — Он предъявил бумажник с бляхой. — Вы арестованы. — Ривера вынул из кармана пиджака ордер. — За самовольное оставление транспортного средства на общественной улице.

— Вы шутите, — произнес Томми.

Кавуто протиснулся в дверь и схватил Томми за плечо, развернул его к стене, а сам выхватил из кармана наручники.

— Имеете право хранить молчание, — сказал Кавуто.


Два часа спустя Томми был оформлен, допрошен и распальцован. Как и рассчитывал Кавуто, отпечатки пальцев Томми совпали с оставленными на обложке романа «На дороге», который они нашли под трупом бродяги. Этого им хватило, чтобы выписать ордер на обыск студии. Через пять минут после их прихода туда отправили мобильную лабораторию судмедэкспертизы, укомплектованную специалистами, и два фургона криминалистов. В смысле мест преступлений студия в ЮМЕ была сущим кладезем.

Кавуто и Ривера оставили ее на разор криминалистам и вернулись в участок, где перевели Томми из камеры предварительного заключения в приятственно розовую комнату для допросов, меблированную металлическим столом и двумя стульями. На одной стене там висело зеркало, а на столе располагался магнитофон. Томми сидел и пялился в розовую стену, припоминая, что розовый цвет вроде бы должен успокаивать. Похоже, ему не удавалось. Все кишки Томми завязывались в узлы.


На пару с Кавуто Ривера проводил десятки допросов, и они всегда исполняли одни и те же роли: Кавуто был плохой полицейский, а Ривера — хороший. На самом деле Ривера ни разу не чувствовал себя хорошим полицейским. Скорее всем своим видом он показывал: я-устал-и-уработался-а-к-тебе-отношусь-по-человечески-просто-потому-что-у-меня-нет-сил-злиться.

— Курить хотите? — спросил Ривера.

— Конечно, — ответил Томми.

Кавуто рявкнул на него:

— Какая жалость, мерзавец. Тут курить запрещено. — Ему очень нравилось быть плохим полицейским. Он даже дома перед зеркалом репетировал.

Ривера пожал плечами.

— Он прав. Курить нельзя.

Томми ответил:

— Это ничего, я все равно не курю.

— Как тогда насчет адвоката? — спросил Ривера. — Или звонка?

— Мне к полуночи надо на работу, — сказал Томми. — Если станет понятно, что задерживаюсь, тогда и позвоню.

Кавуто расхаживал по комнате, соразмеряя поступь так, чтобы с каждым своим утверждением резко разворачиваться к задержанному. Вот и сейчас развернулся:

— Ну да, детка, ты еще как опоздаешь — лет на тридцать, если тебя не поджарят.

Томми испуганно отшатнулся.

— Хорошо сказано, Ник, — промолвил Ривера.

— Спасибо. — Кавуто улыбнулся, не вынимая изо рта незажженную сигару, и отступил подальше от стола, за которым сидел Томми.

А Ривера к нему придвинулся.

— Ладно, старина, адвокат вам не нужен. С чего хотите начать? Мы поймали вас с поличным на двух убийствах, вероятно — трех. Если вы нам все расскажете, все до конца и про все остальные убийства, может, нам удастся смягчить смертный приговор.

— Я никого не убивал.

— Не юли, — сказал Кавуто. — У тебя в морозилке два трупа. Книга, найденная под третьим напротив твоего дома, вся в твоих пальчиках. Мы установили, что ты жил в мотеле, у которого мы нашли четвертое тело. И в шкафу у тебя полно женской одежды, а свидетели показывают, что видели женщину рядом с тем местом, где мы нашли пятый труп…

Томми перебил его:

— Вообще-то в морозилке только один труп. Второй — это моя подруга.

— Больной ты уебок. — Кавуто шагнул ближе, как бы намереваясь стукнуть Томми. Ривера шевельнулся как бы удержать его. Томми всерьез вжался в спинку стула.

Ривера отвел Кавуто в дальний угол комнаты.

— Дай-ка я им сам минутку позанимаюсь? — Кавуто остался бухтеть в углу, а Ривера вернулся и сел напротив Томми. — Послушайте, старина, мы вас на двух мертвяках поймали, что называется, намертво. Косвенные улики еще по одному убийству. В тюрьму вы и так садитесь очень и очень надолго, а со всеми отягчающими смертный приговор весьма и весьма вероятен. Если вы нам сейчас расскажете все и ни о чем не умолчите, мы, вероятно, сумеем вам помочь, но нам нужно от вас достаточно, чтобы закрыть все дела. Вы меня понимаете?

Томми кивнул.

— Но я никого не убивал. Джоди я положил в морозилку — готов признать, с моей стороны это было черство, но я ее не убивал.

Кавуто зарычал. Ривера кивнул, как бы принимая показания на веру.

— Прекрасно, но если не вы, то кто их тогда убил? Вас какой-то знакомый во все это втянул?

Кавуто взорвался:

— Ох господи боже, Ривера! Тебе чего надо, видеопленку? Этот говнюк малолетний все и сделал.

— Ник, прошу тебя. Еще минутку, будь добр?

Кавуто подскочил к столу и навис над ним так, что оказался с Томми нос к носу. Хрипло и грубо он прошептал:

— Флад, не думай, что подмигнешь, попой качнешь — и увильнешь. На Кастро это, может, и вышло бы, но тут у меня иммунитет, ты меня понял? Я сейчас уйду, а когда вернусь, если ты не расскажешь моему напарнику все, я причиню тебе боль. Много боли, а никаких отметин на тебе не останется. — Он выпрямился, повернулся и вышел из кабинета.

Томми посмотрел на Риверу.

— Подмигнешь? Качнешь попой?

— Ник считает, что вы с ним кокетничаете.

— Он что, гей?

— Клейма ставить некуда.

Томми покачал головой.

— Ни за что б не подумал.

— И к тому же Храмовник.[30] — Ривера вытряхнул из пачки сигарету и закурил. — Внешность обманчива.

— Эй, мне показалось, здесь курить не разрешают.

Ривера выпустил струю дыма Томми в лицо.

— У тебя в морозилке два трупа, а ты мне о вреде курения будешь рассказывать?

— И то верно.

Ривера откинулся на спинку стула.

— Томми, я дам тебе еще один шанс рассказать мне, как ты убил всех этих людей, а потом впущу сюда Ника, а сам уйду. Ты ему очень нравишься. Комната звукоизолирована, понимаешь?

Томми жестко сглотнул.

— Вы мне все равно не поверите. История тут довольно фантастическая. Замешана сверхъестественная чертовщина.

Ривера потер виски.

— Тебе Сатана велел все это сделать?

— Нет.

— Элвис?

— Я же сказал — сверхъестественное.

— Томми, я сейчас тебе скажу такое, чего никому никогда не говорил. Если ты кому-нибудь про это хоть взглядом расскажешь, я все буду отрицать. Пять лет назад я видел белую сову с размахом крыльев семьдесят футов — она слетела с небес, схватила со склона холма демона и утащила с собой в небеса.

— Я слышал, полиции достаются отличные наркотики, — сказал Томми.

Ривера встал.

— Пойду приглашу Ника.

— Не, погодите. Я вам все расскажу. Это вампир. Можете оттаять Джоди и у нее спросить.

Ривера протянул руку и включил магнитофон.

— Теперь давай помедленней. Начинай с начала и рассказывай вплоть до того момента, когда мы ввели тебя в эту комнату.

Через час Ривера встретился с Кавуто за односторонним зеркалом. Тот был недоволен.

— Знаешь, я бы предпочел, чтоб ты просто пригрозил ему, что я его отлуплю.

— Но ведь получилось, нет?

— Мы ничего отсюда использовать не сможем. Все никуда не годится. Если он не откажется от этих показаний, ему припишут невменяемость. Слишком все неправдоподобно. Я хочу знать, как он сливал кровь из трупов.

— Парнишка считает себя писателем. Воображением козыряет. Пускай немного посидит, съест чего-нибудь. Я хочу найти Императора.

— Того психа?

— Он уже несколько недель звонит и рассказывает, что видел вампира. Может, и парнишку застал за каким-нибудь убийством.

ГЛАВА 29 Наши соболезнования

Гилберту Бендетти нравилась его работа — очень нравилась. Вроде как трудишься на правительство, хорошие льготы, да и ничего сложного. И по ночам он работать любил — тихо, спокойно, в морге больше никого, и не надо стесняться своего веса или скверной кожи. Ему нравилось играться с казенными компьютерами и лабораторным оборудованием, официальным тоном отвечать на звонки. Ночной сторож у криминалистов — вообще отличная работа, даже если не ебешься с трупами, а с учетом этого обстоятельства — так и вообще рай на земле.

Сегодня Гилберт весь бурлил от предвкушений. Днем прикатили мисс Что Надо и оставили ему с недвусмысленной инструкцией: в холодильник не класть, пусть оттаивает перед вскрытием. Ее какой-то психопат в морозилку засунул. А под мышки ей этот больной урод заложил мороженые обеды. И вот теперь она свернулась на каталке, дразнит его. Платьице для коктейлей, рыжие волосы — Гилберт еле мог дождаться своего часа.

Он расписался в журнале и запер свои дрочилкины журнальчики в ящик стола, после чего расстегнул лабораторный халат и пошел в морг проверить ее на гибкость. В последний раз она уже начала немного подаваться, но Гилберт знал, что внутри она, ну… фригидна, хотя из подмышек у нее уже начала стекать подливка от стейка-солзбери.

Гилберт ввалился в стеклянные двери морга — и вот она, какой он ее и оставил, надутые губки манят, прекрасные ноги подогнуты.

— Мой ангел, — сказал Гилберт. — Помочь тебе с этими противными колготками?

Он распрямил ей ноги на каталке и задрал юбку. Еще прохладная, но уже подвижная. Это хорошо, поскольку стоит упрочиться трупному окоченению, страсть может согнуть тебя в такие позы, что и йогам не снились. Не раз и не два Гилберт тянул себе спину.

Колготки у нее были черные, но ступни — в пыли, за исключением правого большого пальца. Должно быть, босиком ходила. А большой палец Гилберт позволил себе обсосать дочиста вскоре после того, как ее привезли. Ну как бы в порядке предварительных ласк.

Он подумал было смерить ей температуру мясным термометром, но она была так идеальна, что портить это прекрасное тело не хотелось. Гилберт сунул руку ей под юбку, зацепил колготки за пояс и начал стаскивать.

— Черные кружевные трусики, боже ж ты мой… — Он попробовал вспомнить, как ее зовут, потом проверил бирку на пальце ноги. — Боже ж ты мой, Джоди, откуда ты знала, что я люблю черные кружева?

Он вдумчиво скатал ей колготки с ног — прервался лишь на то, чтобы отцепить бирку, затем провел руками по бедрам, дотянулся до трусиков.

— И натурально рыжая, — произнес Гилберт, бросив трусики на пол. Отошел полюбоваться видом, скинул халат. Потом заклинил колеса каталки, вынул у нее из подмышек замороженные обеды и расстегнул ширинку.

— Это будет хорошо. Так хорошо у нас все будет. — Гилберт взобрался на каталку с нижнего конца — аккуратно, чтобы не потерять равновесия. Очень портит романтическое настроение, если грохаешься на линолеум и раскалываешь себе череп.

Языком он провел дорожку по внутренней стороне ее бедра.

— Томми, щекотно, — сказала она.

Гилберт поднял голову. Не, померещилось. Он вернулся к своему удовольствию.

— Нет, я сначала в душ, — сказала она. И села.

Гилберт оттолкнулся руками назад до того сильно, что каталка встала на дыбы, и Джоди свалилась на пол. Гилберт отполз подальше, держась за грудь. Дыхание отказывалось возвращаться к нему, увядающий отросток вяло телепался.

Джоди поднялась на ноги.

— Вы кто?

Ответить ей Гилберт не мог. Он не мог дышать. Сердце ему будто стиснуло удавкой из колючей проволоки, за которую дергала конская упряжь. Он отпрянул и ударился головой о конторский шкаф.

Джоди огляделась.

— Как я сюда попала? Отвечайте.

Но Гилберт, рухнув на колени, лишь хватал ртом воздух.

— Где Томми? И где, блядь, мои трусы?

Гилберт качал головой. Он перекатился на бок, хватанул ртом воздух еще пару мучительных раз и умер.

— Эй, — сказала Джоди. — Мне ответы нужны.

Но Гилберт не отвечал. Джоди смотрела, как над ним тает черный ореол смерти. Остался лишь след его телесного тепла.

— Извините, — сказала она.

И огляделась: каталка, большие конторские шкафы для мертвых, инструменты вскрытия — очень похоже на морг из кино. Пока она спала, что-то пошло сильно не так.

Джоди хотела посмотреть на часы, но их на руке не было. Табло на стене над телом жирдяя с расстегнутой ширинкой показывало час ночи.

«Почему я так поздно проснулась? Надо найти Томми и понять, что произошло».

С пола она подняла трусики, влезла в них. Колготки оставила валяться, но поискала глазами туфли. И не увидела. Сумочки тоже нигде не было.

Деньги. Нужно будет вызвать такси.

Она присела возле трупа и обшарила ему карманы. Набралось долларов тридцать с мелочью. По некотором размышлении она заправила оголенный член ему в штаны и застегнула ширинку.

— Это ради твоей родни, а не ради тебя, — сказала она. И подумала: «Я хуже Томми, с покойниками разговариваю».

Джоди пошла было к двери, но остановилась и посмотрела на стену выдвижных ящиков. Внезапным чихом у нее в уме сверкнул сценарий: «Вероятно, в одном из этих ящиков — Томми. Вампир убил его, а когда приехали криминалисты, решили, что я тоже мертвая. Но почему он меня тогда пощадил? И отчего я так долго просыпалась? Может, это все тот студент. Я не пришла на встречу, и он сообщил полиции, где меня найти. Но он же не знал, где меня искать».

Джоди вышла в стеклянные двери, дошла по коридору до телефона и позвонила домой. Никто не снял трубку. Она набрала номер магазина.

— «Безопасный способ» в Марине. — Джоди узнала протяжный голос Саймона Маккуина.

— Саймон, это Джоди. Мне надо с Томми поговорить.

— Кто? Кто вы такая, говорите?

— Джоди. Подружка Томми. Мне он нужен.

Саймон минуту помолчал. А когда заговорил вновь, голос его звучал на октаву ниже.

— То есть ты не знаешь, где Флад?

— А там его нет?

— Не-а.

— У него все хорошо?

— В определенном смысле, неплохо. А у тебя? Ты себя нормально чувствуешь?

— Да, Саймон, у меня все в порядке. Где Томми?

— Ну, ты прям диво дивное. А ты уверена?

— Да. Где Томми?

— По телефону не могу сказать. Я за тобой заеду. Ты где?

— Точно не знаю. Секундочку. — Джоди сбегала к центральному входу. Адрес там значился на стекле двери. Она вернулась к телефону и сообщила Саймону номер дома в двух кварталах отсюда.

— Сейчас кого-нибудь на свой отдел поставлю. Буду через полчаса.

— Спасибо, Саймон. — Джоди повесила трубку. Что за херня вообще творится?

Дожидаясь Саймона, Джоди отвергла притязания двух типов в «Мерседесе», принявших ее за шлюху. Ошибка объяснимая, учитывая, что она стояла босиком на не самой людной улочке в декольтированном платье прохладной сан-францисской ночью. В конце концов она сообщила им, что работает под прикрытием, их решимость смягчилась, и они, повесив головы, уехали восвояси.

Через пять минут из-за угла вывернул Саймон. Его грузовик затормозил перед ней в туче тестостерона и дыма от покрышек. Дверца распахнулась.

— Влезай.

Джоди запрыгнула на пассажирское сиденье. Саймон, казалось, удивился, что она не вскарабкалась в кабину по двум ступенькам.

— Широко шагаешь сегодня, дорогуша, — сказал он.

Джоди закрыла дверцу.

— Где Томми?

— Коней придержи пока, я тебя к нему отвезу. — Саймон дернул сцепление, и грузовик с ревом рванул с места. — Ты точно уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Да, отлично. Почему ты не сказал мне по телефону, что с Томми?

— Ну, он ушел в подполье. Похоже, его ищет полиция — за какие-то убийства.

— Головорота?

— В том числе. — Саймон посмотрел на нее. — Тебе разве не холодно?

— О, я куртку потеряла.

— И туфли.

— Да, их тоже. За мной какие-то парни гнались. — Джоди сама знала, что выглядит не очень убедительно.

Они ехали по Маркет к Оклендскому мосту. Саймон ухмыльнулся и сдвинул «стетсон» на затылок.

— Ты вообще никогда не мерзнешь, правда?

— В смысле?

Саймон стукнул по кнопке электрического замка; Джоди услышала, как в дверце с ее стороны щелкнуло. Саймон спросил:

— И жарко тебе не бывает? И ты не болеешь. Ты вообще когда-нибудь болеешь?

Джоди вцепилась в ручку дверцы.

— На что ты намекаешь, Саймон?

Саймон залез во внутренний карман куртки и вынул револьвер «кольт-питон». Направил на нее и взвел курок.

— Я знаю, пулями тебя, наверно, не убить, но больно будет адски. Но я их к тому же высверлил, вставил туда деревянные клинышки, чтоб уж наверняка.

Джоди понятия не имела, что с ней может сделать пуля. Выяснять на практике не хотелось.

— Чего ты хочешь, Саймон?

Тот загнал грузовик в переулок и заглушил мотор.

— То и се. Я не знаю, чего я хочу вначале, пока ты мне кое-чего не скажешь.

— Что угодно, Саймон. Ты друг Томми. Не обязательно быть мудилой, просто скажи.

— Очень с твоей стороны любезно, дорогуша. Вот скажи мне: ты болеешь?

— Все болеют, Саймон. У меня бывает насморк.

Саймон ткнул револьвером ей в ребра.

— Заливать не надо. Я знаю, что ты такое.

Джоди впервые присмотрелась к Саймону. У него был жар — тепло шло от него волнами даже в относительно теплой кабине. Но под ореолом тепла она теперь заметила кое-что еще — раньше она этого не видела. Может, из-за того, что не знала, куда смотреть. Под тепловой аурой Саймона окружала тонкая черная кайма — такие она уже видела у других. Ореол смерти, но тоньше, словно он только зрел.

Джоди сказала:

— Ты уверен, что снова не ведешь себя как мудак, Саймон? Раз берешь в заложники девушку своего друга?

— Ты давай не отвлекайся, Рыжая. Я видел, как ты спала, когда мы у вас завтракали. Я тебя тогда потрогал. Холодная, как ведьмина сиська. И Флад все время жалуется, что днем ты спишь. И черепахи ему живьем занадобились. Но я не сообразил, пока Император не начал про вампиров вопить и пока легавые не замели Флада.

— Ты совсем спятил, Саймон. Все это ничего не доказывает. Вампиров не бывает.

— О как? Ну так ты знаешь, за что арестовали Томми?

— Ничего я не знаю…

— Потому что тебя нашли мертвой у него в морозилке, вот за что. Его за убийство замели, девушка. Но у меня все равно были сомнения, пока ты не позвонила. Ты у меня будешь первым куском дохлятины, не считая той курицы, которой я подавился, когда дрочил на фотку Мэрилин.

Джоди ужаснулась. Ее окатило волной паники, а внутренний голос заорал: «Убей, прячься; убей, прячься». Она его заткнула.

— Ты это делаешь, потому что хочешь секса?

— Ну, отчасти. Видишь ли, я уже пять лет хорошенько не трахался — как эту заразу подхватил. Трудновато, знаешь, на три полотенца размахнуться, если у тебя штуцер смерти. Но я не глиномес. Я просто одной бляди из Окленда дал себя замазать качелями. Игла была одна на шестерых.

— Ты умираешь от СПИДа? — спросила Джоди.

— В сахаре только не надо обваливать, дорогуша. Бери да и говори прямо, как есть.

— Извини, Саймон, но когда на меня наставляют оружие и говорят, что меня сейчас изнасилуют, я забываю о приличиях.

— Никакого насилия не будет, если сама не захочешь. Тут важнее другое.

— Другое — что?

— Я хочу, чтоб ты обратила меня в вампира.

— Не хочешь ты этого, Саймон. Ты не знаешь, каково это.

— А мне и не надо ничего знать, дорогуша. Я знаю одно — я сдохну, если не обратишь. У меня же не просто ВИЧ, а весь комплект в полном масштабе. Я сапоги ни надеть, ни стянуть уже не могу из-за язв. Врачи мне столько пилюль прописали, что лошадь подавится. Давай, обращай.

Джоди прониклась к нему. Несмотря на все эти наглые ковбойские понты, было ясно — он боится.

— Я не умею, Саймон. Я сама не знаю, как меня обратили. Оно просто случилось.

Он сунул стволом револьвера ей под грудь и придвинулся по сиденью ближе.

— Просто укуси меня в шею, блин. Давай!

— Ничего не выйдет. От этого ты просто умрешь. Я не знаю, как превратить тебя в вампира.

Саймон отвел револьвер от ее грудной клетки и прижал дуло к бедру.

— Считаю до трех, а потом прострелю тебе ногу, если не начнешь превращать. Потом сосчитаю до трех и прострелю другую ногу. Я не хотел так поступать, но сама видишь.

Джоди видела — слезы в глазах Саймона. Он и впрямь не хотел этого делать, но Джоди знала: сделает. «Интересно, — подумала она, — даже умей я превращать, согласилась бы?»

— Саймон, я тебя очень прошу — я правда не знаю, как тебя превратить. Отпусти меня. Может, я выясню.

— У меня времени, дорогуша, нет. Если придется махнуть дневной свет на жизнь в потемках, я лучше выберу потемки. Отсчет пошел. Раз!

— Саймон, не надо. Подожди.

— Два!

Джоди видела, как из его глаза выкатилась слезинка. Почувствовала, как напряглось все его тело, посмотрела на револьвер. Рука его задрожала от напряжения. Сделает.

— Три!

Джоди выбросила правую руку и открытой ладонью двинула Саймона под подбородок, а левой одновременно оттолкнула револьвер от своей ноги. Раздался выстрел, пуля пробила пол кабины. За грохотом не было слышно, как у Саймона щелкнуло в шее, но Джоди почуяла под своей ладонью хруст. Саймон обмяк на сиденье, голова его запрокинулась, а рот открылся, будто замер в хохоте. В ушах еще звенело от выстрела, но Джоди уловила, как Саймон пискнул, испуская последний вздох. Черный ореол вокруг него растаял.

Джоди протянула руку и поправила на нем «стетсон».

— Господи, Саймон, прости меня. Прости меня, пожалуйста.


Вел Ривера. Кавуто сидел рядом, курил и разговаривал по рации. Вот он нажал на тангенту.

— Если кто-нибудь сегодня заметит Императора — задержать и вызвать Риверу и Кавуто. Его нужно допросить, но он не является, повторяю, не является подозреваемым. Иными словами, пугать его не надо.

Кавуто повесил микрофон на держатель в торпеде и сказал Ривере:

— Ты правда считаешь, что это не трата времени?

— Я ж говорил уже, Ник, о потере крови знают только в убойном и у криминалистов. У наших утечки быть не может, но даже если у криминалистов кто-то распустил язык, не могу даже вообразить, что об этом станут сообщать Императору. Тот, кто совершил все эти убийства, вел себя как вампир. Может, и считает себя вампиром. Поэтому, чтобы его поймать, нам надо притвориться, что мы ловим вампира.

— Херня на постном масле. У нас достаточно улик против пацана, чтобы привлечь его прямо сейчас, а когда судмедэксперты покончат с его квартирой, у нас и на обвинительный приговор хватит.

— Ну да, — сказал Ривера. — За исключением одного.

Кавуто закатил глаза.

— Я знаю, тебе кажется, что он никого не убивал.

— Тебе тоже.

Кавуто пожевал сигару и посмотрел в окно. На углу у винной лавки толпилась компания алконавтов.

— Правда же? — уточнил Ривера.

— Он знает, кто это сделал. И если даже мне придется самолично усадить его попочку на стул, чтоб он рассказал, я усажу.

По рации поступил вызов.

— Излагайте, — сказал в микрофон Кавуто.

В динамике захрипел голос диспетчера:

— Наряд десять задержал Императора на углу Мэйсон и Бей. В участок его?

Кавуто повернулся к Ривере и подвигал бровями.

— Ну?

— Нет, скажи, что будем через пять минут.

Кавуто нажал тангенту.

— Отрицательно, мы едем.

Через три минуты Ривера поставил «Додж» без маркировки в красную зону за патрульной машиной. Двое полицейских в мундирах играли с Лазарем и Фуфелом. Собачьи доспехи гремели и лязгали. Император стоял рядом, по-прежнему с деревянным мечом в руке.

Ривера вышел из машины первым.

— Добрый вечер, Ваше Величество.

— Ой, блядь, вот только не надо мне, — пробурчал себе под нос Кавуто, эвакуируя из машины свою тушу.

— И вам прекрасного доброго утра, инспектор. — Император поклонился. — Я вижу, изверг всех нас заставляет жечь полночное масло.

Ривера кивнул патрульным.

— Дальше мы сами, парни, спасибо. — Один патрульный оказался женщиной. Идя к машине, она неприятно глянула на Риверу.

Тот вновь переключился на Императора.

— Вы активно рапортовали нам о том, что видели в Городе вампира.

Монарх нахмурился.

— И должен сказать, инспектор, я несколько разочарован непроворством с вашей стороны.

— Съешь меня за это, — буркнул Кавуто.

— Мы были заняты, — сказал Ривера.

— Ну, вот вы, наконец, и здесь. — Император махнул Фуфелу и Лазарю, терпеливо сидевшим и ждавшим хозяина. — Вы знакомы с моей гвардией?

— Встречались. — Ривера им тоже махнул. — Ваше Величество, вы сообщали о вампире… — Ривера вынул блокнот из кармана пиджака, — за последние полтора месяца трижды. — Следователь извлек из блокнота полицейскую фотографию Томми и протянул Императору: — Вы этого человека видели?

— Царица Небесная, нет. Это мой друг Ч. Томас Флад, начинающий писатель. Прекрасный, хоть и немного смятенный парнишка. Я устроил его на работу в «Безопасный способ» в Марине.

— Но это не тот человек, о котором вы сообщали как о вампире.

— Нет. Изверг старше, у него резкие черты, я бы сказал — арабского происхождения, если бы не был так бледен.

Кавуто подошел и взял у Риверы снимок.

— Вы сообщали о трупе, который впоследствии нашли в ЮМЕ, но утверждали, будто ничего не видели. А вы не замечали этого человека вблизи от места преступления?

— Жертвой был еще один мой друг, Чарли. Рассудок свой он оставил во Вьетнаме, я боюсь, но все равно добрая душа. Но когда я его нашел, он уже был мертв некоторое время. Изверг оставил его там гнить.

Кавуто ощетинился.

— Но и вампира этого своего вы у места преступления не наблюдали.

— Я видел его в Финансовом районе, один раз в Чайнатауне и вчера вечером в Марине. Вообще-то сей молодой человек предоставил мне убежище на ночь в «Безопасном способе».

У Кавуто запищал пейджер. Следователь проигнорировал.

— Вы видели вместе Флада и этого своего вампира?

— Нет, я бежал с причала, едва изверг материализовался из тумана.

— Я пошел отсюда. — Кавуто всплеснул руками. Посмотрел на экранчик пейджера и направился к машине.

Ривера не сдавался.

— Прошу прощения, Ваше Величество, моему напарнику еще нужно немного поучиться этикету. Итак, если вы мне сейчас расскажете…

Кавуто нажал на клаксон и высунулся в окно.

— Ривера, поехали. Еще один нашли.

— Секундочку. — Ривера вытащил из бумажника визитку и вручил Императору. — Ваше Величество, можете мне позвонить завтра около полудня? Я за вами приеду, где бы вы ни были, — и угощу вас с гвардией обедом.

— Разумеется, сын мой.

Кавуто опять заорал из окна машины:

— Давай скорей, этот свеженький.

— Будьте осторожны, — сказал Императору Ривера. — Следите за тылами, хорошо?

Император ухмыльнулся.

— Безопасность прежде всего.

Ривера пошел к машине. Он еще захлопывал за собой дверцу, когда Кавуто газанул.

— Опять шея сломана, — сказал он. — Труп в грузовичке рядом с Маркет. Патруль обнаружил пять минут назад.

— Потеря крови?

— Они сообразили, что по рации об этом не стоит. Но есть свидетель.

— Свидетель?

— Бездомный, спал в тупике, видел, как с места преступления уходит женщина. Всем постам выдана ориентировка на рыжеволосую женщину в черном коктейльном платье.

— Ты мне вешаешь.

Кавуто повернулся и посмотрел Ривере в глаза.

— Ниндзя из прачечной возвращается.

— Санта-блядь-Мария, — произнес Ривера.

— Обожаю, когда ты говоришь по-испански.

Рация опять затрещала — диспетчер вызывал их номер. Ривера схватил микрофон.

— Ну что еще? — спросил он.

ГЛАВА 30 Полицейские и покойники

— Этот тип меня злит, — сказал Кавуто, обдав струей сизого сигарного дыма конторские шкафы для покойников. — Я его, блядь, просто ненавижу. — Он стоял над трупом Гилберта Бендетти, у которого из живота сбоку торчал термометр.

— Инспектор, здесь нельзя курить, — сообщил патрульный полицейский, вызванный на место преступления.

Кавуто махнул рукой на выдвижные ящики:

— Думаете, они будут против?

Полицейский покачал головой:

— Никак нет, сэр.

Кавуто дунул дымом на Гилберта:

— А он, считаете, станет возражать?

— Никак нет сэр.

— А вы, патрульный Джитер, — вы же тоже не против, верно?

Джитер откашлялся.

— Э-э… никак нет, сэр.

— Ну вот и хорошо, — заключил Кавуто. — Посмотрите на борт своей машины. Там сказано: «Защищать и служить», — а вовсе не «Ныть и канючить».

— Так точно, сэр.

Двойные двери распахнулись, и вошел Ривера. За ним следовал высокий мужчина лет шестидесяти — в лабораторном халате и очках в серебристой металлической оправе.

Кавуто посмотрел на него.

— Док, с этим все или как?

Подходя к трупу, врач натянул на лицо хирургическую маску. Потом склонился над Гилбертом, проверил температуру.

— Он уже четыре часа как скончался. Я бы обозначил время смерти между часом и половиной второго. Точнее сказать не могу, пока не сделаем вскрытие, но причина, я бы решил, — инфаркт миокарда.

— Ненавижу этого типа, — повторил Кавуто. Посмотрел на бирку с ноги Джоди, валявшуюся на линолеуме. Она была обведена мелом. — А он не мог рыжую куда-нибудь не туда случайно засунуть?

Судмедэксперт поднял голову.

— Вряд ли. Тело кто-то вывез.

Ривера вынул блокнот и конспектировал то, что говорит врач.

— А что слышно про ковбоя, которого только что доставили? Потеря крови есть?

— Опять же, наверняка утверждать не могу, но, похоже, смерть наступила от перелома шеи. Некоторая потеря крови могла быть, но не столько, сколько у других. Поскольку он сидел, мог наблюдаться лишь некоторый отток.

— А рана на горле? — спросил Ривера.

— Какая еще рана? — спросил судмедэксперт. — Нет у него на горле никакой раны. Я сам тело осматривал.

Руки у Риверы опустились, карандаш выпал и укатился по линолеуму.

— Доктор, а вы не могли бы проверить еще раз? Мы с Ником оба видели на шее справа отчетливые колотые раны.

Врач выпрямился, подошел к ящикам с трупами и выдвинул один.

— Сами убедитесь.

Кавуто и Ривера обступили выдвинутый ящик. Ривера повернул вбок голову Саймона и присмотрелся к шее. Посмотрел исподлобья на Кавуто. Тот покачал головой и отошел.

— Ник, ты же видел, правда?

Кавуто кивнул.

Ривера повернулся к врачу.

— Я видел раны, док, клянусь вам. Я слишком долго на этой работе, чтобы что-то перепутать.

Судмедэксперт пожал плечами.

— Вы оба когда спали в последний раз?

— В смысле — вместе? — уточнил Кавуто.

Судмедэксперт нахмурился.

Ривера сказал:

— Спасибо, док, у нас еще работа на других местах преступления. Мы вернемся. Пойдем, Ник.

Кавуто опять остановился у Гилберта.

— Ненавижу этого типа — и того ковбоя в ящике тоже не люблю, я говорил?

Ривера развернулся и зашагал к дверям — но остановился и посмотрел под ноги. На линолеуме виднелся четкий отпечаток бурого соуса. Оставленный маленькой ступней — босой женской ногой.

Ривера повернулся к судмедэксперту.

— Док, у вас женщины работают?

— Тут — нет. Только в конторе наверху.

— Блядь. Ник, иди сюда, нам нужно поговорить. — Ривера вихрем вымелся в коридор, за ним закачались створки дверей.

Кавуто поплелся следом. У дверей помедлил, опять обернулся к врачу.

— У него плохое настроение, док.

Судмедэксперт кивнул.

— Журналистам — ни слова о потере крови, если она есть. И о пропавшем трупе тоже ничего.

Ривера ждал его в вестибюле.

— Нужно пацана отпускать, сам понимаешь, Ник.

— Можем еще сутки подержать.

— Он ничего не делал.

— Да, но что-то знает.

— Может, выпустить и последить?

— Дай мне еще разок попробовать. Наедине.

— Как хочешь. Нам вот еще о чем надо подумать. Ты же видел раны на шее ковбоя точно так же, как и я, верно?

Кавуто пожевал сигару и посмотрел в потолок.

— Верно?

Кавуто кивнул.

— Так, может, и у прочих тоже раны были. Сначала были, а потом сбежали. И ты след ноги заметил?

— Заметил.

— Ник, ты веришь в вампиров?

Кавуто отвернулся и пошел по коридору.

— Мне нужен покрепче.

— Ты в смысле — коктейль?

Кавуто злобно зыркнул через плечо и зарычал.

Ривера ухмыльнулся:

— Теперь квиты.

Томми прикидывал, что температура в камере — градусов шестьдесят пять,[31] но даже в таком климате его сосед, шести-с-гаком-футовый, двухсотпятидесятифунтовый, небритый, немытый и одноглазый психопат с татуировками диснеевских зверюшек истекал потом.

Может, размышлял Томми, забившись в угол за парашей, на шконке сверху теплее. А может, просто очень трудно угрожающе пялиться на кого-то, не мигая, шесть часов кряду, если у тебя всего один глаз.

— Я тебя ненавижу, — произнесло это Лихо Одноглазое.

— Извините, — ответил Томми.

Одноглазый встал и поиграл мускулами. Мики и Гуфи злобно набычились.

— Ты смеешься надо мной, что ли?

Томми не хотелось ничего отвечать, поэтому он энергично потряс головой, изо всех сил стараясь, чтобы на лице не отразилось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего улыбку.

Одноглазый снова сел на шконку и возобновил угрожание.

— Ты тут за что?

— Ни за что, — ответил Томми. — Я ничего не делал.

— Ты мне уши не еби, подтирка. За что тебя арестовали?

Томми нервически поерзал, стараясь втереться поглубже в шлакоблочную стенку.

— Ну, я подругу в морозильник засунул, но это, мне кажется, не преступление.

Одноглазый впервые за все сидение в камере улыбнулся.

— Мне тоже. А боевым оружием ты при этом не пользовался?

— He-а. Только «Сиэрзом» без обмерзания.

— А, это хорошо. Обычно они строго смотрят, если применяют боевое оружие.

— Так, — спросил Томми, осмеливаясь на дюйм выдвинуться из угла за парашей, — а вы тут за что? — Наверняка топтал младенцев ногами, ел людей, устраивал бойни в ресторанах быстрого питания.

Одноглазый сник.

— Нарушение авторского права.

— Шутите?

Одноглазый нахмурился. Томми юркнул обратно и поспешно прибавил:

— Правда? Это серьезно.

Одноглазый стянул драную и замызганную футболку. Поперек его массивной груди меж пулевыми и ножевыми шрамами танцевали Семь Гномов. На животе Белоснежка и Золушка слились в экстазных объятьях взаимного кунилингвального возбуждения.

— Ну. Ошибка вышла — я без рубашки по пляжу погулял. А какой-то шишак из «Диснея» там как раз отдыхал и увидел меня. Своих питбулей-адвокатов прямо к пирсу вызвал.

Томми сочувственно покачал головой.

— Я и не знал, что за нарушения авторского права в тюрьму сажают.

— Ну, обычно-то и не сажают. Полиция вмешалась, только когда я этому типу руки из плеч повырывал.

— Это ж тоже не преступление, да?

Одноглазый потер виски, словно вспоминать ему было мучительно.

— При детях.

— А, — произнес Томми.

— Флад, с вещами на выход, — раздался голос вертухая из-за двери. Она открылась — за охранником там стоял Ник Кавуто.

— Пошли, красавчик, — произнес он. — На твою последнюю прогулку.


Приток свежей крови не пронесся сквозь нее жарко и лихорадочно, как это бывало раньше. Нет, теперь просто удовлетворяла его полнота — как после лазаньи, запитой двойным эспрессо. Но все равно в ее мышцах пела сила — Джоди вырвала дверь в студию вместе с засовами и металлической рамой с той же легкостью, с какой оторвала желтую полицейскую ленту, которой эта дверь была оклеена.

Странно, подумала она. Из живого тела пить и впрямь иначе.

Угрызения совести из-за убийства Саймона у нее стихли за несколько секунд, и включился разум хищника. Но теперь в нем было кое-что новенькое — инстинкт не только охотиться и прятаться, но и защищать.

Если Томми в тюрьме за то, что запихнул ее в морозилку, это значит, что полиция обнаружила и Пири, а стало быть, они попробуют повесить на Томми и другие убийства. Но если они нашли еще один труп, пока Томми сидел за решеткой, его им придется выпустить. А ей он нужен на свободе — во-первых, выяснить, зачем он ее заморозил, а во-вторых, что гораздо важнее, пора было переходить в наступление на другого вампира. А охотиться на него безопаснее всего при свете дня.

Она укусила Саймона в шею и пяткой ладони покачала ему сердце, пока пила. Совесть ее при этом не мучила — хищник же. Джоди вспомнила крепыша-пожарного, который приходил в «Трансамерику» учить персонал, как готовиться к землетрясениям. В курс начальной подготовки входила и реанимация с искусственным дыханием и непрямым массажем сердца. Что бы он подумал о своей ученице, которая применяет полученные знания на практике — для выкачивания крови из убитого? «Простите, пожарный Фрэнк, я сосала, как „Электролюкс“, но все было напрасно. Если вас это утешит, мне совсем не понравилось».

Вся сила, которой она напиталась от Саймона, похоже, улетучилась, когда она вошла в студию. Квартира выглядела хуже, чем в тот день, когда в ней позавтракали Животные. Футон привалили к стене; все книги посбрасывали с полок, и они теперь неровным слоем покрывали пол. Повыдвигали все ящики, по кухонной стойке разбросали их содержимое. Кроме того, все поверхности покрывала тонкая патина пудры для снятия отпечатков. Джоди захотелось плакать.

Совсем как в те два месяца, что она жила с хеви-металическим басистом — он так же разнес всю их квартиру, когда искал деньги на наркотики. Деньги?

Джоди забежала в спальню — к комоду, в который она сложила наличку, доставшуюся ей от старого вампира. В ящике денег не было. Она выдвинула тот, где хранила белье. Пару тысяч она завернула в лифчик — после басиста привычка у нее сохранилась. Эта заначка была на месте. На месяц за квартиру хватит, а дальше что? Если Томми не остановил вампира, это уже не важно. Тот убьет их обоих, Джоди была в этом уверена, причем убьет довольно скоро.

Пока она взвешивала в руке пачку оставшихся денег, внизу открылась дверь, на лестнице раздались шаги. Джоди бесшумно метнулась на кухню и притаилась за стойкой.

В студии кто-то был. Мужчина. Она слышала, как бьется его сердце, чуяла запах пота и застарелого дезодоранта. Таким пользовался Томми. Она встала.

— Привет, — сказал Томми. — Ух, как я рад тебя видеть.

ГЛАВА 31 Он откинулся, она оттаяла…

Джоди потянулась к нему через стойку, чтобы обнять, но осеклась.

— Ты жутко выглядишь, — сказала она.

Томми был небрит, волосы сально свалялись, а в одежде он, похоже, так и спал. Только вот, судя по виду, он не спал. Совсем.

— Спасибо, — ответил он. — Ты тоже несколько помятая.

Джоди ощупала волосы, поняла, что они безнадежно спутаны, и уронила руку.

— А мне казалось, что рыжие на морозе держат форму лучше.

— Я могу все объяснить.

Она обогнула стойку и встала перед ним, не понимая, что лучше — обнять его или стукнуть.

— Отличное платье. Новое?

— Отличным оно было, пока на него не оттаяли соус и «коблер». Что случилось, Томми? Почему я оказалась в заморозке?

Он протянул руку к ее лицу.

— Ты как вообще? Я хотел спросить — все в порядке?

— Это ты вовремя. — Джоди злобно на него посмотрела.

Томми заглянул ей в глаза, потом отвел взгляд.

— Ты очень красивая, знаешь? — Он весь обмяк на пол и сел, привалившись спиной к стойке. — Прости меня, Джоди. Я не хотел тебе вредить. Мне было просто… ну, как бы одиноко.

Джоди почувствовала, как на глаза ей наворачиваются слезы, и быстро смахнула непрошеную влагу. Он и впрямь раскаивался, это видно. А она всегда велась на жалкие извинения — еще со времен, когда бас-гитарист заложил ее проигрыватель. Или его отнес в ломбард рабочий со стройки?

— Что произошло? — с нажимом спросила она.

Томми вперился в пол и покачал головой.

— Не знаю. Я хотел поговорить с кем-нибудь о книжках. С тем, кто считал бы меня особенным. На работе я познакомился с девушкой. И собирался с ней встретиться, кофе выпить, больше ничего. Но мне показалось, что ты не поймешь. И я… ну, в общем, ты знаешь.

Джоди села перед ним на пол.

— Томми, ты же мог меня так убить.

— Прости меня! — возопил он. — Я тебя боюсь. Иногда ты меня до жути пугаешь. Я не думал, что тебе будет от этого плохо, иначе б не сделал. Мне просто хотелось побыть особенным, но у нас особенная ты. Я просто хотел поговорить с человеком, который на все смотрит так же, как я, кто может меня понять. Я хочу водить тебя с собой и хвастаться тобой даже днем. У меня на самом деле никогда раньше не было подруги. Я люблю тебя. И хочу всем с тобой делиться.

Он опустил голову, чтобы не встречаться с Джоди взглядом.

Та взяла его за руку и сжала.

— Я тебя понимаю. Ты себе не представляешь, до чего хорошо я тебя понимаю. И я тебя тоже люблю.

Наконец он посмотрел на нее — и притянул к себе. Они так просидели долго, не отпуская друг друга, укачивая друг друга, как плачущих деток. Прошло полчаса — время оттикали соленые от слез поцелуи, а потом Джоди сказала:

— Пойдешь со мной в душ? Я не хочу от тебя отрываться, а скоро уже рассвет.


Согревшись и очистившись под душем, они, еще мокрые, протанцевали через темную спальню и вместе рухнули на голый матрас. Быть с ней — в ней — Томми показалось возвращением туда, где безопасно и любимо, а этих темных враждебных бяк, что затаились снаружи, смыло запахом ее влажных волос, мягкими поцелуями в закрытые веки, бессвязным шепотом любви и ободрения.

Джоди все ощущала совсем не так. Для нее это было побегом от беспокойства и подозрений, прятками от хищника в самой себе: тот уже не первый день подымался внутри на поверхность, как акула на кровь. Нужды кормиться не было — иной голод заставлял ее удерживать Томми в себе глубоко, долго и недвижно, вынуждал окутывать его и сберегать. Ее вампирские ощущения просыпались от его касаний — руками, ртом, — словно на ощупь сама жизнь становилась наслаждением. Любовью.

Когда они наконец угомонились, она прижала его лицо к своей груди и слушала, как у него замедляется дыхание. Томми засыпал. На самой заре из глаз ее на цыпочках выбрались слезинки, а рассвет освободил Джоди от последней мысли той ночи: я наконец-то любима, и мне придется от этого отказаться.


На закате Томми еще спал. Джоди нежно поцеловала его в лоб, затем чуть покусала за ухо. Он открыл глаза и улыбнулся. Джоди видела в полной темноте — то была искренняя улыбка.

— Эй, — сказал он.

Она прижалась к нему поуютнее.

— Нам пора вставать. Дела нужно делать.

— Ты холодная. Тебе холодно?

— Мне никогда не холодно. — Джоди скатилась с кровати и дошла до выключателя. — Глаза, — предупредила она перед тем, как щелкнуть.

Томми прикрылся рукой.

— Ради всего святого, Монтрезор!

— По? — уточнила она. — Правильно?

— Ну.[32]

— Видишь, я могу разговаривать про книжки.

Томми сел.

— Прости меня. Я не дал тебе ни шанса. Наверное, мы просто всегда говорили про… твое состояние.

Джоди улыбнулась и выбрала из кучи одежды на полу джинсы и фланелевую рубашку.

— Той ночью я разговаривала с другим вампиром. Потому и оставила тебе записку.

Теперь уже Томми совсем проснулся.

— Ты с ним разговаривала? Где?

— В клубе. Я на тебя разозлилась. Хотелось пойти подышать. Повыпендриваться.

— И что он сказал?

— Что все почти закончилось. Томми, мне кажется, он постарается тебя убить — а может, и нас обоих.

— Ну, это фигово.

— И ты должен ему этого не дать.

— Я? Почему я? У тебя ж рентгеновское зрение и прочее.

— Он слишком силен. У меня ощущение, что еще и очень стар. Он умный. Мне кажется, чем дольше ты вампир, тем больше всего умеешь. Я начинаю себя чувствовать… ну, как-то острее со временем.

— Для тебя, значит, он слишком сильный, но ты хочешь, чтоб остановил его я? Как?

— Надо подобраться к нему, пока он спит.

— И убить? Только и всего? Даже если я его найду, как его прикончить? Вас же ничем не пронять, ребята, — разве что криптонитом.

— Его можно вытащить на солнце. Или отсечь голову — я почти уверена, так все получится. Ну или совсем его расчленить, а куски разбросать. — Джоди пришлось отвернуться, когда она это произносила. Словно за нее говорил кто-то другой.

— Ага, — сказал Томми. — Запихнуть в мусорный мешок и сесть на сорок второй автобус. На каждой остановке оставлять по кусочку. Ты совсем съехала? Я никого не могу убить, Джоди. Я не так устроен.

— Ну и я не могу.

— А давай просто уедем в Индиану? Тебе понравится. Я на работу устроюсь, вступлю в профсоюз, мама будет довольна. Ты научишься играть в кегли. Здорово будет — никаких мертвяков в морозилке, никаких вампиров… Кстати! Как ты… то есть где ты оттаяла?

— В морге. С извращенцем, который собрался опробовать на мне все свои эротические фантазии.

— Да я его убью!

— Не обязательно.

— Ты его сама убила? Джоди, ну нельзя же…

— Я его не убивала. Он как бы сам взял и умер. Но тут еще кое-что…

— Жду не дождусь.

— Вампир убил Саймона.

Томми опешил.

— Как? Где?

— Так же, как всех остальных. Потому тебя и выпустили.

Томми с минуту соображал и переваривал, глядя на собственные ладони. Затем поднял голову и спросил:

— А откуда ты знаешь, что я был в тюрьме?

— Ты мне сам сказал.

— Правда?

— Конечно. Ты вчера так устал, неудивительно, что ты ничего не помнишь. — Она застегнула фланелевую рубашку. — Томми, тебе надо найти вампира и убить его. Мне кажется, Саймон был последним предупреждением. Дальше он возьмется за нас.

Томми покачал головой.

— Невероятно, что он прикончил Саймона. Но почему его?

— Потому что Саймон был твоим другом. Пошли, я тебе кофе сделаю. — Джоди двинулась к кухне, но споткнулась о бронзовую черепаху. — Это еще что?

— Долгая история, — ответил Томми.

Джоди огляделась, прислушалась, не царапают ли где черепашьи когти.

— А где Скотт и Зелда?

— Я их выпустил. Иди кофе делай.


Ривера и Кавуто сидели в машине без опознавательной маркировки в переулке через дорогу от студии и по очереди дремали и вели наблюдение.

Настала смена Риверы, Кавуто захрапел за рулем. Ривере не нравилось, как все идет. Похоже, зловещая срань от него не отлипает. Его работа — искать улики и ловить плохих парней, но слишком уж часто — особенно в этом случае — улики вели к плохому парню, который и парнем-то не был. То есть к нечеловеку. Ривера не хотел верить, что по Городу бродит вампир, но он верил. И знал, что никогда не убедит в этом Кавуто — да и вообще никого не убедит. Но все равно перед выходом из дома откопал мамино серебряное распятие. Теперь оно лежало в кармане рядом с бляхой в бумажнике. Риверу подмывало достать и почитать молитвы, но Кавуто спал чутко, хоть и храпел при этом раскатисто, а Ривере не хотелось терпеть его насмешки, если напарник вдруг проснется посреди «Славься-Марии».

Ривера уже собрался разбудить Кавуто и вздремнуть сам, но тут в студии вспыхнул свет.

— Ник, — сказал он. — Свет.

Кавуто проснулся, мгновенно настороже.

— Что?

— Свет зажгли. Парнишка встал.

Кавуто закурил сигару.

— И?

— Думал, тебе интересно.

— Слушай, Ривера, если включают свет, это не значит, будто что-то происходит. Я понимаю, десять-двенадцать часов так посидишь — и уже покажется, как что-то. Но это не оно. Тебе чутье отказывает. Парнишка выходит из дому, душит кого-нибудь — вот это что-то.

Риверу нотация оскорбила. В полиции он работал столько же, сколько и Кавуто, поэтому терпеть не имело смысла.

— Жуй говно, Ник. Моя очередь спать.

Кавуто глянул на часы.

— Точно.

Некоторое время они понаблюдали за окном, ни слова не говоря. По студии двигались тени. Слишком много теней.

— Там кто-то еще, — сказал Ривера.

Кавуто прищурился, взял с сиденья бинокль.

— Похоже на девчонку. — Кто-то прошел изнутри мимо окна. — Рыжая, очень много волос.


Томми отхлебнул кофе и вздохнул.

— Даже не знаю, с чего начать. Город большой, я в нем пока не очень освоился.

— Ну, можем сидеть тут и ждать, пока он сам за нами не придет. — Джоди посмотрела на его чашку — от нее шли волны тепла. — Господи, как же мне кофе не хватает.

— А ты не можешь просто бродить, пока чего-нибудь не почуешь? Лестат умеет…

— Только не начинай!

— Извини. — Томми отхлебнул еще. — Могут Животные помочь. Они же захотят отомстить за Саймона. Можно я им скажу?

— Почему нет? Эти ребята так удалбываются, что вполне могут тебе и поверить. Кроме того, я уверена, что про это уже и в газетах есть.

— Н-да, наверняка. — Томми поставил чашку и посмотрел на Джоди. — А как ты узнала про Саймона?

Джоди отвернулась.

— Я была в морге, когда его привезли.

— Ты его видела?

— Слышала, как полиция между собой разговаривает. А когда нашли дохлого извращенца, я в суматохе смылась.

— А, — произнес Томми, не очень себе доверяя.

Джоди дотянулась и взяла его за руку.

— Лучше тебе уже пойти. Я вызову такси.

— Они все деньги забрали, — сказал Томми.

— У меня осталось немного. — Джоди дала ему две сотни.

Томми вздел брови:

— Немного?

Она ухмыльнулась.

— Будь осторожней. Не отходи далеко от людей, пока совсем не рассветет. И не выходи из такси, если вокруг никого нет. Я уверена, лишних свидетелей ему не надо.

— Ладно.

— И звони мне, если что-то вдруг. Постарайся вернуться завтра к закату, но если не сможешь, позвони и оставь сообщение, где ты.

— Чтоб ты могла меня защитить?

— Чтоб я могла попробовать тебя защитить.

— А почему ты со мной не поедешь?

— Потому что в переулке через дорогу сидят два полицейских и наблюдают за нами. Я видела их в окно. По-моему, нам не нужно, чтобы они меня видели.

— Но в переулке же темно.

— Вот именно.

Томми прижал ее к себе.

— Это так круто. Когда вернусь, ты мне почитаешь голая в темноте с потолка?

— Конечно.

— Неприличные лимерики?

— Что угодно.

— Это так круто.


Через пять минут Томми стоял внизу, чуть приоткрыв пожарную дверь — ровно настолько, чтоб видеть, когда приедет такси. Когда приехал сине-белый «де-сото», Томми открыл дверь — и тут мимо него внутрь юркнула мохнатая черно-белая комета.

— Фуфел! Стой! — крикнул Император.

Песик, тявкая, поскакал наверх по ступенькам, лязгая о каждую — его шлем съехал с головы и болтался на шее. На верхней площадке остановился и пошел в атаку на дверь — принялся подскакивать, гавкать и царапать ее.

Томми привалился к стене, держась за грудь. Он подумал: «Отлично, сердечный приступ наверняка испортит вампиру всю обедню».

— Прости его, — сказал Император. — Он, кажется, всегда так себя ведет, когда мы проходим мимо твоего жилища. — И Лазарю: — Ты не будешь любезен возвратить своего товарища по оружию?

Золотистый ретривер проскакал вверх по лестнице и цапнул Фуфела на лету за холку. После чего снес его вниз, хотя крысопесик извивался и рычал.

Император освободил гвардейца от его изворотливой ноши и опустил меньшего солдата в свой огромный карман. Застегнул клапан и улыбнулся Томми:

— Собачья преданность в удобной застегивающейся упаковке. Всегда под рукой.

Томми рассмеялся — скорее нервно, чем весело.

— Ваше Величество, что вы здесь делаете?

— Как же — тебя ищу, сын мой. Власти расспрашивали меня о тебе в связи с чудовищем. Настает время действовать. — Император при этом неистово взмахнул деревянным мечом.

Томми отшатнулся.

— Вы так в глаз кому-нибудь попасть можете, Ваше Величество.

Император взял меч на караул.

— О, и впрямь. Безопасность прежде всего.

Из-за плеча Императора Томми помахал таксисту.

— Согласен, Ваше Величество, пора что-то делать. Я как раз отправляюсь за подмогой.

— Рекруты! — вскричал Император. — Сольем ли мы наши силы против зла? Призовем ли весь Город к оружию? Загоним зло в те мрачные щели, откуда оно выползло? Можем ли мы с гвардией разделить с тобой таксомотор? — Он похлопал по неспокойному карману.

Томми вопросительно глянул на таксиста.

— Ну, я не знаю. — Открыл заднюю дверцу, сунул голову. — Собакам и монархам можно?

Таксист ответил ему что-то на фарси — Томми принял за «да».

— Поехали. — Он отступил от машины и жестом пригласил Императора садиться.

Лазарь заскочил на заднее сиденье, грохоча латами, за ним сели Император и Томми. Такси проехало квартал, Фуфел успокоился, и Император выпустил его из кармана.

— Что-то в твоем здании его раздражает. Сам понять не могу.

Томми пожал плечами. Он думал, как рассказать Животным о смерти Саймона.

Император открутил окно, и они с гвардией проехали по всему Городу, высунув наружу головы и щурясь на ветру, словно горгульи на колесах.


Кавуто шлепнул Риверу по плечу, испугал и разбудил.

— Просыпайся. Что-то зашевелилось. Только что приехало такси, а из-за угла вышел этот старый псих со своими собаками.

Ривера протер глаза и выпрямился.

— А Император что здесь делает?

— Вон парнишка. Как он-то на психа вышел?

Они смотрели, как Томми разговаривает с Императором и то и дело поглядывает на таксиста. Через пару минут все загрузились в такси.

— Ну, поехали, — произнес Кавуто и завел машину.

— Погоди, выпусти меня.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, куда пойдет девчонка. И кто она.

— Пойди да спроси.

— Я пошел. — Ривера взял с сиденья портативную рацию. — Будь на связи. Я вызову другую машину.

Кавуто от нетерпения уже весь бился за рулем.

— По мобильнику мне позвони, если увидишь девчонку. По рации не надо.

Ривера замер, недовылезя из машины.

— Считаешь, что это девушка из морга?

— Пошел вон, — ответил Кавуто. — Он уезжает.

Такси отъехало. Кавуто дал им квартал форы и поехал следом, а Ривера остался в темном переулке. Он не отрывал руки от распятия в кармане.

В четырех этажах над ним, на крыше бывшего станкостроительного цеха Илия бен Шапир посмотрел вниз, на Риверу. Отметил, сколько тепла теряет полицейский через плешь на голове.

— Прыгнуть или нырнуть? — спросил вампир у самого себя.

ГЛАВА 32 Все за одного и… ну, сами знаете

Они могли бы стать Великолепной Семеркой — или Семью Самураями. Если б каждый был хорошо обученным профессионалом, стрелком с отчетливым надломом личности или надломленным воином с прошлым… или у каждого была бы тайная причина отправиться на самоубийственное задание, жажда справедливости, свойственная антигероям, и горячее желание сделать так, чтобы все было правильно, они могли бы стать элитным боевым подразделением, чьи мужество и находчивость непременно приведут к победе над супостатами и угнетателями. Но правда в том, что они были всего-навсего неорганизованной кучкой вечных подростков, нетренированных и ни к чему не подготовленных, кроме кидания коробок и бессмысленного развлекалова. Они были Животными.

Они сидели на кассах, а Томми расхаживал перед ними взад-вперед и рассказывал про вампира, про смерть Саймона, звал их на битву. Император стоял рядом и цитировал отрывки из речи Генриха V перед битвой при Азенкуре.

— Полиция ничему не поверит, а один я не могу, — говорил Томми.

Император сказал:

— Мы, немногие — немногие счастливцы…

— Так кто со мной?

Животные не произнесли ни слова.

— Барри, — сказал Томми, — ты же аквалангист. У тебя кишка не тонка, верно? Ну да, ты лысеешь и толстеешь, но сейчас у тебя есть шанс причинить добро.

Барри в ответ посмотрел на свои ботинки.

Томми подскочил к Дрю — тот повесил голову так, что сальные светлые волосы закрыли все лицо.

— Дрю, ты химию знаешь, как никто другой, я таких химиков в жизни не видел. Пора применить.

— Нам фургон разгружать, — промямлил Дрю.

Томми перешел к Клинту; посмотрел ему прямо в толстые очки, потрепал по черным курчавым волосам.

— Клинт, это угодно богу. Вампир этот — воплощенное зло. Я понимаю, ты немного спекся, но все равно же способен на праведный удар-другой.

— Блаженны кроткие, — отозвался Клинт.

— Джефф! — воскликнул Томми. Звезда спорта возвел очи горе, словно ключ к постижению вселенной располагался где-то в лампах дневного света. — Джефф, ты большой и сильный, ты недалекий, у тебя колено раздолбано, и все равно, чувак, — ты отлично выглядишь. Нам это может пригодиться.

Джефф что-то засвистал сквозь зубы.

Томми двинулся дальше.

— Хлёст, твой народ угнетали сотни лет. Пора дать сдачи. Гляди, ты свою магистерскую по бизнесу еще не получил — значит, силы они из тебя еще не все выдоили. Отказался бы Мартин Лютер Кинг принять такой вызов? Малколм Икс? Джеймс Браун? У тебя есть мечта?[33] Разве не клево знать, что ты снова, а?[34]

Хлёст покачал головой:

— Мне утром на учебу, чувак.

— Трой Ли? Самурайские традиции? Ты здесь единственный боец с подготовкой.

— Я китаец, а не японец.

— Без разницы. Ты кунгфуист. Можешь сунуть руку кому-нибудь в карман и стащить бумажник, не успеет он и опомниться. Ни у кого нет таких рефлексов.

— Ладно, — сказал Трой.

Томми замер на пути к следующему.

— Правда?

— Конечно, я тебе помогу. Саймон был хороший друг.

— Ничего себе, — сказал Томми и посмотрел на Густаво. — Ну?

Тот покачал головой.

— Вива Сапата! — сказал Томми.

— Оставь его в покое, — сказал Трой Ли. — У него семья.

— Ты прав, — ответил Томми. — Извини, Густаво.

Трой Ли соскочил с кассы и встал перед остальными Животными.

— А вы все — мудозвоны. Никчемные мешки собачьего мяса. Видел бы вас Саймон — пристрелил бы всех до единого. У нас это, может быть, лучшая веселуха получится.

Дрю поднял голову:

— Веселуха?

— Ну, — сказал Трой Ли. — Вечеринка. Попьем напитков, надерем задниц, расчленим монстров — может, и телочек снимем. Да господи, Дрю, кто знает, в какую срань мы там влезем. И вы собираетесь все это прососать.

— Я за, — сказал Дрю.

— Я тоже, — сказал Барри.

Трой поглядел на Джеффа и Клинта.

— Ну?

Те кивнули.

— Хлёст, ты как?

— Ну ладно, — без убежденности в голосе произнес тот.

— Хорошо, — заключил Томми. — Раскидываем фургон. До утра все равно ничего не будет. А там сочиним план и запасемся оружием.

Трой Ли поднял палец.

— Один вопрос. Как мы найдем этого вампира?

— Так, все за работу, — сказал Томми.


Утро застало Животных на стоянке «Безопасного способа» — они пили пиво и обсуждали стратегию поисков чудовища и расправы с ним.

— Значит, насколько ты знаешь, наркота на них не действует? — уточнил Дрю.

— По-моему, нет, — ответил Томми.

— Неудивительно тогда, чего он такой злой, — сказал Дрю.

— А пушки? — спросил Джефф. — У меня дома дробовик Саймона остался.

Перед тем как ответить, Томми задумался.

— Ранить их можно. То есть — повредить. Но у Джоди все заживает невероятно быстро — а у этого парня все может быть еще быстрей. Но все равно лучше иметь против него двенадцатый калибр, чем ничего.

Барри сказал:

— В кино всегда получается колом в сердце.

Томми кивнул:

— Может, и выйдет. Надо будет попробовать. Если до этого дойдет, можем и на куски его разрезать.

— Подводные ружья, — сказал Барри. — У меня их три. Одно на пневматике и два на эластике. Стреляют недалеко, но ими его можно пришпилить, когда станем разрезать.

— У меня есть пара коротких боевых мечей, — вставил Трой Ли. — Как бритвы.

— Отлично, — сказал Томми. — Тащи.

— Я принесу Слово, — сказал Клинт. Всю ночь он то и дело орал «Изыди, Сатана», чем немало нервировал Животных.

— Лучше б сидел дома да молился, — сказал Хлёст, пихнув Клинта под ребра. — А тут у нас боевые действия. — Он отвернулся от Клинта и обратился ко всей группе: — Слушайте, ребята, подводные ружья и мечи — это, конечно, хорошо, но как нам его найти? Легавые уже три месяца его ищут, и очевидно, что им пока не повезло. Если он и впрямь охотится на Томми, нам лучше всего будет устроить на него засаду у Томми дома. А я не уверен, что хочу с ним встречаться, когда он не спит. Саймон и мне был друг, но он был проворный, как мало кто, а вампир вырубил его, как младенца. В газете к тому же написали, что Саймон был вооружен. Так что я даже не знаю…

— Он прав, — сказал Дрю. — Нам пиздец. Кто-нибудь хочет махнуть на пароме в Сосалито, местных япповатых художников погонять? У меня грибы есть.

— Гри-бы! Гри-бы! Гри-бы! — хором завели Животные.

Неожиданно раздался ритмичный лязг, словно кто-то колотил палкой по крышке мусорного бака, — как оно и оказалось. Император, промолчавший всю ночь, вышел в круг.

— Пока ваши хребты не превратились в студень, воины, мужайтесь. Я тут думал.

— Ох, нет! — крикнул кто-то.

— И думалось мне, что я способен найти изверга и избавиться от него до заката.

— Ну да, — саркастически заметил Дрю. — Как?

Император взял в руку Фуфела и предъявил его всем, точно чашу Грааля.

— В каждой унции своего невеликого веса лучшего солдата не маршировало по этой земле, и лучшего следопыта не вынюхивало в канализации крысу. Я был так глуп.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказал Томми. — Но что это за херню вы несете?

— До минувшей ночи я ведать не ведал, что прекрасная юная дама, с коей ты делишь свое жилище, — вампир. Однако же всякий раз, когда мы проходили мимо твоего здания, доблестный Фуфел принимался неистовствовать. Так же он вел себя, когда мы встречали изверга. Полагаю, у него особый нюх на вампиров.

Все смотрели на него и ждали.

— Собирайте в кулак все свое мужество и к оружью, добрые бойцы. Встретимся здесь через два часа — и изгоним сие зло из моего Города. А поведет нас этот песик.

Животные посмотрели на Томми, а тот пожал плечами и кивнул. Теперь у них новый вождь.

— Два часа, парни, — сказал Томми. — Главный — Император.


Кавуто наблюдал в полевой бинокль, как Животные рассредоточиваются. Он сидел на стоянке у форта Мейсон в сотне ярдов от «Безопасного способа». Отложил бинокль и набрал Риверу на сотовом.

— Ривера.

— Там что-нибудь происходит? — спросил Кавуто.

— Нет, и не думаю, что хоть что-нибудь будет, пока светло. После того как парнишка уехал, свет больше не включали, но я слышал, как работает пылесос. Девушка осталась наверху, но сидит в темноте.

— Значит, ей нравится делать уборку вслепую.

— Мне кажется, она просто видит в темноте.

— Я не хочу об этом разговаривать, — сказал Кавуто. — Что-нибудь еще?

— Не особо. С крыши какие-то детки кидались в меня камешками. Вот зашевелились парни в литейной мастерской внизу. Пара бродяг публично миктурирует сомкнутым строем в переулке. А у тебя что?

— Парнишка работал всю ночь, потом пил с бригадой пиво. Все только что разошлись, но пацан с психом еще тут.

— Почему подкрепление не вызовешь?

— Не хочу это дело из рук выпускать, покуда мы больше не узнаем. Не отходи далеко от телефона.

— А от криминалистов что-нибудь слышно?

— Да, мы только что разговаривали. У парня из грузовика большая потеря крови. У парня из морга — никакой. Сердечный приступ. Тело девушки пока не нашли.

— Это потому, что она всю ночь дома уборку делала.

— Мне пора, — сказал Кавуто.


Томми с Императором ждали Животных на стоянке. Те приехали в «Тойоте» Троя Ли и принялись выгружать оборудование.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал Томми. — Не можем же мы бегать по всему Городу с подводными ружьями и мечами.

— И еще дробовиками, — гордо произнес Джефф, загоняя патрон в ружье Саймона.

— Положи обратно в машину.

— Не проблема, — сказал Дрю, вынув рулон рождественской упаковки. — Даллас, 22 ноября 1963 года.

— Что? — спросил Томми.

— Ли Харви Освальд зашел в библиотечный коллектор с упаковкой жалюзи. А через несколько минут Джеки уже счищала мозги с багажника «Линкольна». Если спросят, мы все на Рождество дарим мамам жалюзи.

— А, — сказал Томми. — Тогда ладно.

Клинт выбрался из «Тойоты» в хоровой мантии. На шее у него висело с полдюжины крестов. В одной руке он держал пакетик с крекерами, в другой — детский водяной пистолет.

— Я готов, — сообщил он Императору и Томми.

— Закусь, — кивнул Томми. — Верно мыслишь.

— Небесные Гости, — сказал Клинт и угрожающе помахал пистолетом. — И заряжено святой водой.

— Эта фигня без толку, Клинт.

— О маловерные, — рек тот в ответ.

Фуфел и Лазарь покинули Императора и принялись подлизываться к Клинту.

— Видите, им ведома сила Святаго Духа.

В этот миг Фуфел подскочил, выхватил пакетик — и скрылся за углом. Лазарь, Клинт и Император тут же кинулись в погоню.

— Остановите его, — крикнул Клинт какому-то старику, выходившему из магазина. — Он спер тело Господне.

— Не изувечь его, — кричал Император. — Только он может спасти Город.

Томми припустил за ними. Пробегая мимо ошарашенного старика, он сообщил:

— На той неделе они играли в карты с Элвисом. Что тут скажешь?

Старик, похоже, с этим объяснением примирился и заспешил прочь.

Томми догнал компанию на задворках магазина; Император одной рукой держал Фуфела, а другой — с деревянным мечом в ней — оборонялся от Клинта. Лазарь же слизывал последние крошки с драной пластиковой упаковки.

— Он слопал Благословенного Спасителя! — завывал Клинт. — Он сожрал Его!

Томми обхватил Клинта за пояс и оттащил.

— Клинт, все в порядке. Фуфел — христианин.

Из-за угла вырулил Джефф. Его «рибоки» четырнадцатого размера топотали, как у битюга. Он осмотрел выпотрошенную упаковку.

— А, я понял. Его заморозили всухую, да?

Следом объявились Хлёст и Трой Ли.

— Ну у нас оттяжный взвод или как? — сказал Дрю.

Джефф никак не успокаивался:

— Только я ни разу не слышал, чтобы Христа замораживали, а вы?

Хлёст проверил время.

— У нас меньше шести часов до темна. Может, начнем уже?

Томми выпустил Клинта, а Император опустил меч.

— Нам нужно что-то такое, от чего Фуфел выйдет на след, — сказал Император. — То, чего касался изверг.

Томми залез в карман джинсов и вытащил сотенную бумажку из тех, что дала ему Джоди.

— Я вполне уверен, что вот это он трогал. Только это было давно.

Император взял сотню и поднес к носу Фуфела.

— Несущественно. Чувства его остры, а сердце праведно. — Песику же он сказал: — Вот этот запах, малыш. Ищи этот запах.

Он поставил Фуфела на землю, и пес, тявкнув и фыркнув, тут же рванул с места. Охотники на вампиров устремились следом — за угол магазина, где скрылся песик. Из стеклянных дверей как раз выходил управляющий. Рычащий Фуфел был у него в руках.

— Флад, твоя собака?

— Он сам себе хозяин, — рек Император.

— Он только что напускал слюней в ящик с наличкой на кассе восемь. Вы его натаскали на деньги, что ли?

Император посмотрел на стодолларовую купюру в руке, затем на Томми.

— Вероятно, лучше дать ему понюхать что-нибудь другое.

— Где вы видели вампира в последний раз, Ваше Величество? — спросил Томми.


Охранник у ворот яхт-клуба имени Святого Франциска был неумолим и не верил ни единому слову.

— Ну правда же, — повторил Томми. — Мы приехали вешать украшения к рождественской вечеринке. — Для наглядности Животные помахали оружием, весело завернутым в подарочную бумагу. — А архиепископ вот будет полночную мессу вести. — Томми показал на Клинта, который ухмыльнулся и поморгал из-под толстых линз.

— Деус экс махина, — произнес он, тем самым истощив свой запас латыни, и добавил для пущей важности: — Шалом.

Охранник постукал по планшету.

— Прошу простить, господа, но я не имею права пропустить вас без членской карточки или гостевого приглашения.

Император царственно откашлялся.

— Добрый человек, всякий миг вашего промедленья может быть оплачен человеческими страданьями.

Охранник решил, что ему угрожают, — вообще-то понадеялся на это, чтоб можно было выхватить пистолет. Его рука уже упала на кобуру, но тут в сторожке зазвонил телефон.

— Стойте здесь, — велел он охотникам на вампиров. Снял трубку и покивал в нее, затем посмотрел через бульвар Марина, где стоял коричневый «Додж». Повесил трубку и вышел из будки.

— Проходите, — сказал он, очевидно этим весьма недовольный. Нажал на кнопку, шлагбаум поднялся, и Животные направились к Восточной Стоянке. Через две минуты к воротам подъехал коричневый «Додж». Кавуто открутил окно и показал бляху.

— Спасибо, — сказал он охраннику. — Я за ними сам пригляжу.

— Не проблема, — ответил тот. — А вам приходилось в кого-нибудь стрелять?

— Сегодня — нет, — сказал Кавуто. Он поехал по территории яхт-клуба, стараясь не попадаться Животным на глаза.

А те с причала уныло разглядывали большую белую яхту, стоявшую на якоре в сотне ярдов от берега. Фуфел заливался припадочным тявканьем.

— Видите, — сказал Император. — Он знает, что изверг на борту.

— Вы уверены, что он с этой яхты выполз?

— Совершенно определенно. У меня мороз по коже, только вспомню. Туман собирается в чудовище.

— Это здорово, — сказал Томми. — Но как нам попасть на борт? — Он повернулся к Барри, который мазал плешь кремом от загара. — Доплыть можешь?

— Мы все можем, — ответил Барри. — Но как ружье не намочить? Я могу сгонять за своим «Зодиаком», но это займет время.

— Сколько?

— Ну, час.

— У нас до заката четыре часа, если не пять, — сказал Хлёст.

— Давай, — сказал Томми. — Вези.

— Не, погодите, — промолвил Дрю, разглядывая ряды яхт у причала. — Джефф, ты плавать умеешь?

Мощный нападающий покачал головой:

— Не-а.

— Это хорошо, — сказал Дрю. Забрал у Джеффа дробовик в праздничной упаковке, схватил его за плечо и столкнул в воду. — Человек за бортом! Человек за бортом! Нам нужна лодка!

Яхтовладельцы и члены экипажей, драившие лодки в округе, подняли головы. Дрю засек спасательный плотик приемлемых размеров на корме шестидесятифутовой яхты поблизости.

— Вон, ребята, берем этот.

Животные кинулись за плотиком. Экипаж яхты помог им спустить его на воду.

Но Джефф, бившийся в воде, уже выбирался на причал. Дрю столкнул его обратно в воду прикладом дробовика.

— Пока не время, купайся дальше. — А через плечо крикнул: — Скорее, парни! Он тонет!

Томми, Барри и Хлёст гребли изо всех сил. Резиновый плотик продвигался медленно. Император и яхтсмены давали советы с пирса, а Дрю и Трой Ли наблюдали, как их друг старается не утонуть.

— Для неводоплавающего у него неплохо получается, — спокойно сказал Дрю.

— Не хочет волосы мочить, — заметил Трой с даосской простотой.

— Ну да, к чему два часа сидеть под феном.

Томми переместился на нос плотика и протянул Джеффу весло.

— Хватайся.

Джефф бил по воде руками, но за весло не брался.

— Если не будет грести, у него голова под воду уйдет, — сообщил с причала Трой. — Хватать надо его.

Томми шарахнул Джеффа пластмассовым веслом по голове.

— Хватайся, кому сказал!

Мощный нападающий на миг скрылся под водой, затем вынырнул опять.

— Это раз! — крикнул Дрю.

— Хватай весло! — завопил Томми и замахнулся им, словно собирался двинуть Джеффа еще разок. Тот яростно замотал головой и потянулся к веслу, но вновь ушел под воду.

— Это два!

Томми вытянул весло с Джеффом на конце, а Барри и Хлёст помогли нападающему забраться на плотик.

— Хорошо постарались, бойцы, — похвалил их Император с причала.

Яхтсмены стояли на пирсе и в изумлении пялились на них. Дрю к ним повернулся.

— Нам этот плотик еще понадобится, ничего?

Кто-то из моряков попробовал было возмутиться, но Дрю разодрал рождественскую упаковку и загнал в дробовик патрон.

— Большая охота на акул. Плотик нам нужен.

Моряк попятился и кивнул:

— Ну раз надо так надо.

— Нормально, — крикнул Томми. — Все на борт.

Дрю с Троем Ли помогли Императору залезть, потом передали ему Фуфела и Лазаря и сели сами. Император воздвигся на носу плотика, и они погребли через всю гавань к «Сангвине II».

В двадцати ярдах от яхты Фуфел принялся неистово лаять и скакать по всему плотику.

— Изверг и впрямь на борту, — сказал Император, подхватил Фуфела и сунул в карман. — Отличная работа, малыш.

Пять минут спустя весь десант оказался на борту яхты, а плотик был надежно принайтовлен к корме.

— Как у нас со временем, Хлёст? — спросил Томми.

— Четыре четыре с половиной часа дневного света. А он просыпается на закате или когда стемнеет?

— Джоди обычно просыпается прямо на закате. Будем считать — четыре. Ладно, народ, — сказал Томми. — Рассредоточиваемся и ищем вампира.

— Не уверен, что это хорошая мысль, — сказал Джефф. С него текло, а губы посинели от холода. Животные посмотрели на него, и от всеобщего внимания Джеффу стало неловко. — Ну, во всех фильмах ужасов, стоит всем рассредоточиться, как чудовище гробит их поодиночке.

— Это верно, — согласился Томми. — Все держимся вместе. Найдем гондона и покончим с ним. — Он отсалютовал всем подводным ружьем в подарочной упаковке. — За Саймона!

— За Саймона! — хором рявкнули Животные и пошли за Томми вниз по трапу.

ГЛАВА 33 Корабль дураков

Томми провел их по узкому коридору в большой салон, отделанный панелями темного орехового дерева и обставленный темной деревянной мебелью. По всем переборкам висели картины и стояли шкафы с книгами в кожаных переплетах; на полках их удерживали золотые шнуры — на случай качки, и только это говорило, что десант оказался на судне. Иллюминаторов не было: салон освещался лишь крохотными лампами, утопленными в подволок, — они освещали картины.

Томми остановился посреди салона, борясь с желанием покопаться в книгах. К нему подошел Хлёст.

— Видал? — Он кивнул на большую картину: яркие краски, резкие формы, штрихи и загогулины, — висевшую между двумя дверями в дальнем конце салона.

— Похоже, ее лучше держать на холодильнике под божьими коровками на магнитах, — ответил Томми.

— Это Миро, — сказал Хлёст. — Стоит, должно быть, не лимон и не два.

— Откуда ты знаешь, что это оригинал?

— Томми, ты погляди на эту яхту. Если можешь себе позволить такую, подделки развешивать не станешь. — Хлёст показал на другую картину, поменьше: женщина откинулась на горку атласных подушек. — А это — Гойя. Вероятно, бесценная.

— Ты это все к чему? — спросил Томми.

— Ты б оставил такое без охраны? И мне кажется, судно таких размеров не может плавать без команды.

— Роскошно, — произнес Томми. — Джефф, дай-ка мне это ружье.

Тот, еще дрожа после купания, протянул дробовик.

— Патрон в патроннике, — сказал он.

Томми проверил предохранитель и двинулся вперед.

— Ушки на макушке, ребята.

Они прошли в дверь справа от Миро — там открылся еще один коридор, только облицованный тиком. Между деревянными дверями тоже висели картины.

Томми остановился у первой, махнул Барри, чтобы прикрыл его подводным ружьем, а сам открыл дверь. Внутри на моторизованных вешалках висели костюмы и пиджаки. Один ряд за другим. Полки над ними были набиты шляпами и дорогой обувью.

Томми сдвинул несколько костюмов и заглянул вглубь — не появятся ли еще и чьи-нибудь ноги.

— Тут никого, — сказал он. — Кто-нибудь захватил фонарик?

— Не подумал, — ответил Барри.

Томми вынырнул из гардеробной и перешел к следующей двери.

— Тут у него ванная.

— Гальюн, — поправил его Барри, заглядывая через плечо Томми. — А стульчака-то и нету.

— Вампиры не ходят, — сказал Томми. — Я бы решил, парень заказывал яхту под себя.

Они прошли по коридору, проверяя, что за каждой дверью. Там были каюты с картинами и скульптурами — все в ящиках с этикетками, в штабелях; в одной каюте были сложены свернутые в рулоны восточные ковры; в другой был устроен, видимо, кабинет — компьютеры, копировальная машина, факсы и конторские шкафы; еще один гальюн.

Коридор плавно изгибался влево — они шли вдоль контура бака. В конце вверх и вниз уходил винтовой тиковый трап. Сверху лился свет. Коридор изгибался обратно к корме.

— Должно быть, он к другой двери в салон ведет, — сказал Томми. — Хлёст, вы с Клинтом, Троем и Джеффом проверьте остальные каюты в том коридоре. Ваше Величество, Барри и Дрю — вы со мной. Встречаемся здесь.

— Мне казалось, мы не собирались делиться, — заметил Джефф.

— По-моему, здесь ты ничего не найдешь. А если найдешь — ори, как ненормальный.

Император потрепал по голове Лазаря.

— Сиди тут, мой добрый друг. Мы скоро.

Томми показал дробовиком наверх и полез по трапу. Оказался он на мостике. Яркий свет резал глаза. Он отошел в сторону и огляделся, пока другие выбирались с трапа.

— Скорее похоже на мостик звездолета, — заметил Томми Императору.

Под огромными обтекаемыми окнами в передней стене мостика по всей ширине раскинулись низкие консоли с переключателями и мониторами. В пять экранов мигали радары. По крайней мере еще десяток мониторов показывал развертки текста и цифири; среди рядов тумблеров и между тремя компьютерными клавиатурами мигали зеленые, красные и янтарные огоньки. Хоть немного морским Томми показался лишь хромированный штурвал в центре мостика.

— Кто-нибудь знает, что все это такое? — спросил Томми.

Барри ответил:

— Я бы решил, что это и есть тот самый экипаж. Она вся автоматизирована.

Барри шагнул к одной консоли, и все экраны и огоньки погасли.

— Я ничего не трогал, — сказал он.

Над Алкатрасом проревел туманный горн, и все посмотрели в окна на брошенную тюрьму. По заливу к берегу полз туман.

— Как у нас со временем? — спросил Томми.

Дрю посмотрел на часы.

— Еще часа два.

— Ладно, пошли проверим нижнюю палубу.

Они спустились, и Хлёст сообщил:

— Ничего. Опять искусство, опять электроника. Камбуза нет, и я не могу понять, где кубрики экипажа.

— Тут нет экипажа, — ответил Томми и стал спускаться. — Всем управляют машины.

Вся палуба внизу была выстелена стальными ромбами — ни дерева, ни ковров. Под стальным подволоком бежали открытые трубы и провода. Герметичный люк открывался в узкий проход. Света из колодца трапа хватало шага на два, дальше начиналась тьма.

— Дрю, — сказал Томми. — Есть зажигалка?

— Всегда, — ответил тот, протягивая ему одноразовую с бутаном.

Томми присел и аккуратно пролез в люк, сделал несколько шагов и щелкнул кремнем.

— Должно быть, это ход в машинное отделение, — сказал Хлёст. — Только оно должно быть больше. — Он постучал по стальной переборке, и та отозвалась глухо. — Мне кажется, вокруг нас топливо. Дальность плавания у этой штуки невероятная.

Томми глянул на огонек зажигалки, потом на Хлёста — его черное лицо в этом свете было лишь бликами.

— Топливо?

— Герметично.

— А, — произнес Томми. Прошел еще несколько шагов и ударился локтем о вентиль другого герметичного люка. — Ай!

— Открывай, — сказал Дрю.

Томми передал ему дробовик и зажигалку и обеими руками схватился за здоровенное железное колесо. Поднажал, но оно не поддавалось.

— Помогай.

Хлёст протиснулся мимо Дрю и вместе с Томми навалился на вентиль. Какое-то время тужились оба. Затем раздался возмущенный скрежет, вентиль повернулся. Томми надавил на люк — и его ударила волна вони. Моча и тление.

— Боже… — Он отвернулся, закашлявшись. — Хлёст, дай зажигалку.

Он просунул руку подальше и чиркнул. За люком была решетка, а за ней — гнилой матрас, пустые консервные банки и ведро. На серых переборках — бурые кляксы. Одна — отпечаток пятерни.

— Там изверг? — спросил Император.

Томми попятился от люка и вернул зажигалку.

— Нет, это клетка.

Хлёст тоже заглянул.

— Тюремная камера? Не понял.

Томми съехал спиной по переборке на палубу, стараясь отдышаться.

— Сам же сказал — дальность невероятная. Месяцами может плавать, нет?

— Ну, — подтвердил Хлёст.

— Ему же надо где-то хранить пищу.


В склепе вампира, над самым его лицом компьютерный монитор передавал информацию. С одной стороны вспыхнула схема «Сангвины II». Девять красных точек обозначали охотников и Лазаря. Зеленым пунктиром шли маршруты всех их перемещений с того мига, как они взошли на борт яхты. На другом участке монитора значилось время их высадки. В маленьких окнах были видны яхта снаружи, привязанный к корме плотик, причал, туман, начавший клубиться над яхт-клубом. Радары фиксировали окружающие плавсредства, береговую линию, Алкатрас, а вдали — мост Золотые Ворота. Оптические дисководы записывали всю информацию, чтобы вампир, проснувшись, мог всю ее воспроизвести.

Ощутив, как Барри подошел к консоли на мостике, сенсоры движения привели в действие переключатели, и все управление судном перекоммутировалось в склеп. «Сангвина II» не спала и дожидалась хозяина.

— Как у нас со временем, Хлёст? — спросил Томми.

— Около часа.

Они собрались на корме яхты и смотрели, как на берег накатывает туман. Обыскали они все судно — а потом прочесали его снова. Открывали все рундуки, чуланы и панели.

— Он должен быть здесь.

— Быть может, — произнес Император, — надо сойти на берег и пустить Фуфела по новому следу.

Услышав свое имя, песик тявкнул и выпутал голову из-под клапана кармана. Томми почесал его за ухом.

— Выпустите его.

Император расстегнул карман, и Фуфел выскочил, укусил Томми за лодыжку и стремглав нырнул в люк.

— Ай!

— За ним, — сказал Император. — Он взял след. — Монарх ринулся в глубины судна, Животные — за ним. Ряды, прихрамывая, замыкал Томми.

Через пять минут они стояли на нижней палубе машинного отделения. Фуфел царапал стальные ромбы и скулил.

— Глупости какие, — сказал Барри. — Мы тут уже три раза все осмотрели.

Но Томми пригляделся к тому участку, на котором положительно бесновался Фуфел. На нем проступал шов, виднелась резиновая прокладка. Он ограничивал прямоугольник десять футов на три.

— Но под палубу-то мы не заглядывали.

— Под палубой вода, нет? — сказал Джефф.

Томми встал на четвереньки и пощупал шов.

— Трой, дай-ка мне меч.

Тот протянул его рукоятью вперед. Томми поддел кончиком прокладку — лезвие ушло в глубину.

— Вставь второй с той стороны и нажмем.

Трой так и сделал. На счет три нажали оба. Край панели приподнялся. Остальные Животные ухватились за него и подняли крышку. Открылся сейф из нержавеющей стали размерами с гроб — он лежал в двух футах под палубой. Фуфел прыгнул в открывшуюся нишу и стал с лаем носиться и скакать по ней.

— Молодец, сорванец, — сказал Император.

Томми поглядел на Животных — они придерживали палубную панель.

— Джентльмены, хотелось бы представить вам владельца этого судна.

Дрю отпустил панель и спрыгнул в углубление с сейфом. Места в склепе оставалось ровно столько, чтобы он мог протиснуться боком.

— Тут у него гидравлические подъемники. И чертова прорва кабелей.

— Открывай, — велел Трой Ли, держа меч на изготовку.

Дрю попробовал сдвинуть крышку сейфа, бросил, постучал по стенке.

— Толстая. Очень толстая.

Он протянул снизу руку, взял у Троя меч, всунул лезвие под крышку и нажал. Лезвие лопнуло.

— Господи, Дрю! Я недельную зарплату за него отдал.

— Прости, — ответил тот. — Эту малышку нам ничем не открыть. Даже фомкой.

Томми спросил:

— Хлёст, время?

— Минут сорок, плюс-минус пять.

Томми спросил у Дрю:

— Что скажешь? Как нам его вскрыть? Горелкой?

Дрю покачал головой.

— Слишком толстая сталь. Резать — это не один час. Я бы предложил взорвать.

— Чем?

Дрю ухмыльнулся.

— Обычными припасами, которые можно найти в любой кухне. Но кому-то придется сгонять в магазин.


Кавуто посмотрел, как развернулась «Тойота» Троя Ли, опустил бинокль и быстро сдал задним ходом в проезд между душевыми яхт-клуба. Нажал повторный набор на своем сотовом. Охранник у ворот снял трубку после первого гудка.

— Яхт-клуб имени Святого Франциска, караульная.

— Это опять инспектор Кавуто. Мне нужно знать, на кого зарегистрирована яхта «Сангвина II».

— Эту информацию мне выдавать не полагается.

— Слушайте, я тут как раз собираюсь кое в кого пострелять. Будете мне помогать или как?

— На голландское пароходство, называется «Бен Шапир Лимитед».

— Видели, как кто-нибудь заходил на яхту или сходил с нее? Экипаж? Гости?

Повисла пауза — охранник проверял журналы.

— Нет, никого с тех пор, как встала на стоянку. Ну разве что заправлялась вчера вечером. Оплата наличными, подписи нет. Ух и жрет же она топливо.

— Сколько она у вас уже стоит?

Снова пауза.

— Чуть больше трех месяцев. Пришла пятнадцатого сентября.

Кавуто заглянул в блокнот. Первый труп нашли семнадцатого.

— Спасибо, — сказал он охраннику.

— Те ребята, которых вы мне велели впустить. От них неприятности. Плотик угнали.

— Они сейчас выезжать будут. Пусть делают, что хотят. Валите все на меня.

Кавуто разъединился и набрал Риверу.

Тот тоже ответил после первого гудка.

— Ну.

— Ты где? — Кавуто слышал, как Ривера закуривает.

— Слежу за квартирой парнишки. Машина пришла. Ты?

— Парнишка и его ночная бригада сейчас на большой моторной яхте в Святом Франциске. Футов сто длиной. Называется «Сангвина II», приписана к голландскому пароходству. Они там уже часа два. Двое только что сошли на берег.

— Не похож он на яхтсмена.

— Кто спорит. Но я от парнишки не отлипаю. «Сангвина II» пришла сюда за два дня до первого убийства. Может, стоит ордер взять.

— Вероятная причина?

— Не знаю. Подозрение в пиратстве?

— Другие наряды будешь вызывать?

— Пока ничего не случилось — нет. Не хочу лишнего внимания. Девчонка не рыпалась?

— Нет. Но уже темнеет. Я сообщу.

— Да ты в дверь постучи и выясни, что там творится.

— Не могу. Я не готов допрашивать жертву убийства. У меня пока опыта нет.

— Терпеть не могу, когда ты так разговариваешь. Позвони. — Кавуто нажал отбой и принялся разгонять пальцами головную боль из висков.


Джефф и Трой Ли бегали по проходам «Безопасного способа»: Трой выкрикивал пункты по списку Дрю, Джефф толкал тележку.

— Коробка вазелина, — говорил Трой. — Возьму со склада. Ты бери сахар и «Чудо-Рост».

— Есть, — отвечал Джефф.

Встретились они у экспресс-кассы. Кассирша, средних лет дама с пергидрольными волосами, с ненавистью посмотрела на них сквозь розоватые очки.

— Ладно тебе, Кэтлин, — сказал Трой. — Правило восьми покупок на персонал магазина не распространяется.

Как и все работавшие в «Безопасном способе» днем, Кэтлин побаивалась Животных. Вот и теперь она вздохнула и принялась сканировать покупки, а Трой распихивал их по пакетам: десять пятифунтовых упаковок сахара, десять коробок удобрений «Чудо-Рост», пять кварт бурбона «Дикая индейка», канистра жидкости для растопки, гигантский пакет стирального порошка, коробка хозяйственных свечей, мешок древесного угля, десять коробок нафталина…

Дойдя до коробки вазелина, Кэтлин помедлила и перевела взгляд на Джеффа. Тот выдал ей образцовую ухмылку американского мальчишки.

— У нас вечеринка намечается, — сообщил он.

Кэтлин фыркнула и пробила заказ. Джефф швырнул на кассу горсть бумажек и вслед за Троем выскочил из магазина, бегом катя дребезжащую тележку.

Через двадцать минут Животные толкались в узких коридорах «Сангвины II» с припасами для Дрю, который сидел на корточках над стальным сейфом. Томми передал ему мешок удобрений.

— Калийная селитра, — сказал Дрю. — Никакой рекреационной ценности, но грохочет будь здоров. — Он разорвал угол и высыпал удобрение. Куча перед ним росла. — А дай-ка мне «Индюшки».

Томми передал ему несколько бутылок. Дрю свернул у одной колпачок и отхлебнул. Передернулся, смигнул слезу и остаток вылил на сухие компоненты.

— И сломанную сабельку подай. Надо чем-то помешать. Томми потянулся к мечу и посмотрел на Хлёста.

— Как у нас?

Тот даже на часы глядеть не стал.

— Официально уже темно, — сказал он.

ГЛАВА 34 Светопреставление

Джоди проснулась, и тут же ее окатило тревогой.

— Томми, — позвала она. Соскочила с кровати, прошла в большую комнату, не зажигая света. — Томми?

В студии было тихо. Она проверила автоответчик. Никаких сообщений.

«Я больше так не могу, — подумала Джоди. — Я не справлюсь еще с одной ночью тревог».

Накануне ночью она прибрала весь разор после обыска, натерла дерево лимонным маслом, отдраила раковины и ванну и до рассвета смотрела кабельное телевидение. И все это время думала о том, что сказал Томми — как всем делиться, как быть с тем, кто понимает то, что ты видишь и как чувствуешь. Ей хотелось такого.

Она хотела править с кем-то самой ночью — чтобы этот кто-то слышал, как дышат здания, видел, как тротуары тлеют теплом после заката. Но хотела она при этом Томми. Хотела любви. Хотела притока свежей крови и секса, который трогал бы ее душу. Хотела возбуждения — и хотела надежности.

Ей хотелось быть в толпе — но еще ей хотелось быть и самой по себе. Она желала быть человеком — но желала и силы, и остроты чувств, и проворства мысли, свойственных вампиру. Ей, в общем, хотелось всего и сразу.

«Был бы у меня выбор, — думала Джоди, — излечил бы меня этот студент — вернулась бы я в человеческий облик? Это бы значило, что мы с Томми можем быть вместе, но он никогда не почувствует, каково это — быть богом. И я не почувствую. Больше никогда.

Значит — уйти. А тогда что? Я одна. Однее, чем была прежде. А я терпеть не могу одиночества».

Джоди перестала мерить шагами студию и подошла к окну. Полицейский по-прежнему сидел в коричневом «Додже» с прошлой ночи, наблюдал. Второй поехал вслед за Томми.

— Томми, придурок. Позвони же мне.

Полицейский явно знает, где Томми. Но как заставить его это выдать? Соблазнить его? Нанести нервный щипок вулкана?[35] Разговорить удушающим захватом сзади?


Может, стоит просто подняться и постучать в дверь, размышлял Ривера. «Инспектор Альфонс Ривера, Управление полиции Сан-Франциско. Если у нас найдется несколько минут, мне хотелось бы поговорить с вами о том, каково быть мертвой. Как оно? Кто это сделал? Вы при этом разозлились?»

Он поерзал на сиденье и отхлебнул кофе. Курение Ривера старался разредить. Не больше четырех сигарет в час. Ему уже за сорок, засады на четыре пачки за ночь больше не по силам — домой он возвращался с саднящим горлом, жгло легкие, пазухи болели адски. Ривера посмотрел на часы: достаточно прошло с тех пор, как в последний раз закуривал? Почти. Он открутил вниз окно — и тут что-то схватило его за горло, дыхание прервалось. Он выронил стаканчик, и кофе обжег ему колени. Ривера потянулся в пиджак за пистолетом. Что-то стиснуло ему руку хваткой прямо-таки медвежьего капкана.

Чья-то рука чуть отпустила ему горло, и он смог немного вдохнуть. Попробовал повернуть голову — и хватка вновь перекрыла ему воздух. В окне возникло симпатичное женское лицо.

— Здрасте, — сказала Джоди. Хватка на горле вновь ослабла на одно деление.

— Здрасте, — прохрипел Ривера.

— Чувствуете, как руку держу?

Медвежий капкан вновь сомкнулся на запястье Риверы, рука онемела, и до плеча ее пробило болью.

— Да!

— Хорошо, — сказала Джоди. — Я-то уверена, что могу смять вам дыхательное горло, вы и дрыгнуться не успеете, — просто хотела, чтоб и вы убедились. Убедились?

Ривера попробовал кивнуть.

— Отлично. Вчера вечером ваш напарник поехал за Томми. Знаете, где они сейчас?

Ривера снова попытался кивнуть. На сиденье рядом зачирикал сотовый телефон.

Джоди отпустила его руку, выхватила у него из кобуры пистолет, щелчком сняла с предохранителя и направила ему в голову. Ривера не успел даже вздохнуть.

— Везите меня туда, — сказала Джоди.

Илия бен Шапир смотрел, как по экрану перед его лицом перемещаются красные точки. Он проснулся в злорадстве от того, что предстоит убить мальчика-содержанта птенчика, — и тут увидел, что в дом к нему вторглись. Его поразило чувство до того редкое, что вампир признал его не сразу. Страх. Давненько уже он не боялся. Хорошее ощущение.

Точки на схеме двигались по корме, ходили по главной палубе над ним. Каждые несколько секунд какая-нибудь пропадала с экрана, затем возвращалась вновь. Они бегали к плотику за кормой и обратно.

Вампир протянул руку и перещелкнул несколько тумблеров. Огромные дизели по бокам его склепа ожили. Еще щелчок — и электрическая лебедка принялась поднимать якорь.


— Живей, живей, живей! — заорал Томми в кабину. — Машина работает.

Барри выскочил из люка с бронзовой статуэткой балерины. Томми ждал на корме вместе с Дрю. Трой Ли, Хлёст, Джефф, Клинт и Император вместе с гвардией уже сидели в плотике, втиснувшись между картинами и статуями.

— За борт, — сказал Томми, приняв статуэтку у Барри, а приземистый ныряльщик перевалился через планширь в подставленные руки прочих Животных. Плотик едва не опрокинулся. Томми швырнул статуэтку Императору, тот поймал и рухнул на дно плотика под ее весом.

Томми занес ногу над фальшбортом и обернулся.

— Поджигай, Дрю! Ну?

Тот нагнулся и поднес зажигалку к концу облитого воском длинного лоскута, тянувшегося через всю корму в кабину. Посмотрел, как пламя пробежало несколько футов, выпрямился и подошел к борту.

— Горит, — сообщил он Томми.

Спиной оба перевалились через планширь, и Животным пришлось несколько расступиться, чтобы они рухнули на плотик без помех. Тот вздыбился, но опять выпрямился. Томми перевел дух, но отдать команду не успел.

— Гребите, бойцы! — заорал Император.

Животные заколотили по воде веслами. Внутри яхты что-то громко зарокотало — то явно заработали гребные валы. Плотик колыхнуло на волнах, винты под водой завертелись, и яхту повлекло прочь.


— Ривера, — произнес Ривера в сотовый телефон.

— Яхта на ходу, — сообщил Кавуто. — По-моему, я только что помог этим ребятам ее обчистить. — Он расстегнул кожаную шкатулку на сиденье рядом — в ней лежал огромный хромированный автоматический пистолет, «орел пустыни» 50-го калибра. Он стрелял пулями весом с небольшую собачку, а отдача у него была, как у отбойного молотка. Одним выстрелом блок из шлакобетона превращался в кучу гравия.

— Я еду, — сказал Ривера.

— А девчонка? — Кавуто вбил в пистолет обойму, запасную сунул в карман пиджака.

— Она… с ней все хорошо. Я на углу Ван-Несс и Ломбард. Минуты через три буду. Подкрепление не вызывай.

— И не со… ох Иисусе Христе!

— Что такое?

— Эта хуевина только что взлетела на воздух.


Из кормы «Сангвины II» вырвался фонтан пламени — а через секунду и вся яхта исчезла в туче огня, что взбухла над нею. Яхта уже миновала волнолом и сотни на три ярдов вышла в залив, когда огонек добежал до запала огнеопасного коктейля Дрю.

Когда раздался взрыв, плотик достиг пирса. Томми выпрыгнул на причал и оттуда увидел, как в небе рассасывается гриб. Накатила волна, и Томми нагнулся и успел поймать за руку Императора, чтобы тот не свалился в воду.

Вокруг них просыпался град обломков. По воде быстро растеклась лужа огня и невзорвавшегося дизельного топлива. Окрест все осветилось танцующим оранжевым пламенем.

— На борту у них праздник или как? — крикнул Дрю.

Животные выбрались на причал и принялись выгружать обжедары. Томми стоял в сторонке и смотрел, как горит. У Императора на руках дрожал Фуфел.

— Как по-вашему, мы его зацепили?

Джефф передал балерину Дега Трою и глянул через плечо.

— Зацепили — не то слово. Отличная смесь, Дрю.

Тот в ответ поклонился — и чуть не рухнул с края пирса.

Император сказал:

— Не могу не думать, что взрыв мог привлечь внимание властей, господа. Я бы рекомендовал ускоренную ретираду.

Дрю осмотрел горящий разлив.

— Жалко, кислоты нет. Под кислой отлично бы смотрелось.

Джефф спрыгнул в плотик и передал последнюю картину — Миро. Затем посмотрел мимо Троя, сражавшегося с массивной рамой, и произнес:

— Ой.

— Что? — спросил Трой.

Джефф кивнул куда-то ему за спину, и все Животные обернулись. На них всех был направлен очень большой пистолет инспектора Кавуто.

— Никому не двигаться!

Они и не собирались. Подводные ружья лежали на пирсе. Клинт вяло держался за дробовик и молился, а теперь и вообще его выронил.

— Бросай оружие, — сказал Кавуто.

— Я уже, — ответил Клинт.

— Это правда, он бросил, — сообщил Томми. — Не успели вы попросить. Ему за это положены лишние очки.

Кавуто повел стволом пистолета.

— Всем лечь. Лицом вниз. Ну? — Животные рухнули ниц. Лазарь гавкнул.

Император сделал шаг вперед.

— Инспектор, эти молодые люди только что…

— Лечь! — заорал Кавуто. Император брякнулся на причал рядом с остальными.


Экраны погасли за миг до того, как вампира шарахнуло о стенку стального гроба. Он кувыркался в ящике, и плоть ему при всяком касании жгло. Сейф тлел красным от жара снаружи, в нем уже сгущался едкий дым горящей изоляции и вампирской одежды.

Через несколько секунд болтанка прекратилась. Вампира втиснуло в угол, лицо вжало в колени. Кожу саднило от ожогов — он попробовал пожелать себе излечения, но наступать оно не торопилось: уже несколько дней вампир не питался.

Нащупав разбитые монитор и экраны радаров, он отыскал крышку. Из путаницы проводов била резкая струйка соленой воды. Вампир нажал на крышку изнутри, но она не подалась. Он нашел задвижки и открыл их, затем надавил на крышку с такой силой, что смяло бы и бампер машины, однако крышка даже не шелохнулась. От взрыва ее приварило к корпусу намертво.

«Надо было убить его на той неделе, — подумал вампир. — Вот что бывает, когда потакаешь собственным слабостям».

Он сунул руку в разбитый монитор, отыскал отверстие, в которое била вода, сосредоточился и обратился в туман. Превращение было медленным и мучительным — вампир очень ослаб, — но когда он наконец утратил свой плотский облик, струйка тумана проползла по пути воды и через отверстие меньше игольного ушка выбралась в открытый океан.

Сейф лежал на дне под толщей воды футов в сто двадцать, и вскоре после того, как вампир выбрался на волю, давление в четыре атмосферы вынудило его вновь конденсироваться в плотную форму. Он опять попробовал представить себя туманом — не удалось, и он поплыл к оранжевому зареву на поверхности. «Сначала сдохнет мальчишка, потом куплю новый костюм», — думал он.

На поверхность он выплыл прямо посреди горящего разлива топлива, яростно заработал ногами так, чтобы вообще подняться над водой. Опять попробовал затуманиться. Члены его рассосались в воздухе — их пар трепали языки пламени, он четко выделялся в черных клубах чада, — но удержаться в этом виде вампир не смог. Снова рухнул в воду, воронка пара — за ним, а под водой опять собралась в тело. Раздраженный и злой вампир поплыл вразмашку вокруг волнолома к причалам яхт-клуба.


Кавуто водил «орлом пустыни» взад-вперед поверх голов распростертых пред ним Животных, а сам перемещался к горке брошенного оружия. Лазарь при его приближении зарычал и попятился. Вдали выли сирены. Из люков ближайших судов любопытными сусликами повысовывались яхтсмены и все их экипажи.

— Всем внутрь! — заорал здоровенный полицейский, и суслики попрятались.

Кавуто услышал за собой шаги по настилу и быстро развернулся. Скользнув взглядом по стволу «орла пустыни», направленному на него, привратный страж яхт-клуба замер, словно наткнулся на силовой барьер. Кавуто опять развернулся к Животным, а через плечо бросил:

— Возвращайся на пост и вызови девять-одиннадцать. Скажи, чтобы прислали мне подкрепление.

— Есть, — ответил охранник.

— Ладно, мерзавцы, вы все арестованы. Если кто-то из вас хоть бровью дернет, я сделаю из вас красную кляксу. Имеете право хранить…

Вампир выскочил из воды мокрой кометой и опустился на причал за лежащими Животными. Он обгорел дочерна, а одежда на нем висела закопченными лохмотьями. Кавуто выстрелил без единой мысли — и промахнулся. Вампир успел ему ухмыльнуться, протянул руку, схватил Томми сзади за рубашку и вздернул его на ноги, как тряпичную куклу.

Кавуто прицелился и выстрелил снова. Вторая пуля пробила вампиру бедро — выхватила из ноги трехдюймовый клок плоти. Вампир выронил Томми, повернулся к Кавуто и прыгнул. Третья пуля попала ему в живот — во все стороны полетели клочья и брызги, а сам он закружился в воздухе, словно крученый футбольный мяч. Приземлился он прямо под ноги Кавуто. Инспектор попробовал шагнуть назад, чтоб ловчее было выстрелить еще раз, но прицелиться не успел — вампир выдернул у него пистолет, заодно прихватив почти всю кожу с пальца на спусковом крючке. Кавуто отскочил, нашаривая в кармане пиджака «инспекторский особый», а вампир швырнул «орла пустыни» через плечо и встал во весь рост.

— Ты покойник, — рявкнул он.

Кавуто видел, как пульсируют открытые раны на ноге и в животе твари перед собой — в них булькало и клубился дымок. Едва вампир прыгнул, вытянув руки с растопыренными пальцами и целя ими Кавуто в грудь, инспектор нащупал рукоять револьвера.

И пригнулся — но услышал свист и громкий «тюк». Он поднял голову, изумившись, что жив до сих пор. Вампир замер в дюйме от него. К настилу пирса его ногу пригвоздил блестящий гарпун. В нескольких ярдах от них стоял черный парнишка, в руке — пневматическое подводное ружье.

Вампир изгибался и царапал гарпун, стараясь освободиться. Кавуто наконец выхватил револьвер, но поврежденный палец слушался плохо, и револьвер описал в воздухе дугу и плюхнулся в воду за пирсом. Сзади послышался шелест шин — на причал заехала машина. Второй гарпун с тупым стуком пробил вампиру плечо.

Томми отшвырнул ружье. Все Животные уже повскакивали на ноги.

— Трой, кинь мне меч!

Трой Ли подобрал боевой меч и швырнул Томми. Тот уклонился, и клинок просвистел мимо и лязгнул о настил у ног Кавуто. Инспектор не шевелился — его поразило, что он чуть не увидел собственную кончину.

— Рукоятью вперед, балбес, — крикнул Томми, подбегая за мечом.

Вампир выдернул гарпун из плеча и потянулся к тому, которое прибило к настилу его ногу.

Император схватил деревянный меч и бросился в атаку на вампира. Хлёст успел схватить его за шиворот и дернул в сторону, а Барри выстрелил третьим гарпуном. Попал в бедро. В тот же миг Джефф шарахнул из дробовика.

Вампир дернулся и завопил.

Томми кинулся к мечу у ног Кавуто. Инспектор подхватил его и поставил на ноги.

— Спасибо, — сказал Томми.

— Не за что, — ответил Кавуто.

— Я не убивал тех людей, — сказал Томми.

— Я уже догадываюсь.

На пирсе затормозила коричневая машина. Томми на миг отвлекся, но тут же повернулся и бросился к вампиру, который старался вытащить из ноги гарпун. Его раны кипели и курились паром — тело пыталось излечиться, а его ранили снова и снова.

Томми занес меч над головой вампира и зажмурился.

— Нет! — То был голос Джоди.

Томми открыл глаза. Джоди стояла на коленях, прикрывая вампира своим телом. Тот прекратил сопротивляться и покорно ожидал последнего удара.

— Нет, — повторила Джоди. — Не убивай его.

Томми опустил меч. Джоди перевела взгляд на Джеффа, не выпускавшего из рук дробовик.

— Нет, — еще раз сказала она. Джефф глянул на Томми, тот кивнул. Джефф опустил ружье.

— Убейте же изверга, ну? — крикнул Император, по-прежнему стараясь вывернуться из пальто, за которое его держал Хлёст.

— Нет, — в очередной раз повторила Джоди. Она выдернула гарпун из ноги вампира, и тот заорал. Она погладила его по голове. — Еще разок, — тихо сказала она. Выдернула гарпун из его бедра, и он только ахнул.

Джоди устроила его у себя на коленях. Животные и Кавуто стояли кругом и смотрели на них, толком не понимая, что делать. Клинт тихо молился — из-за воя близившейся сирены его почти не было слышно.

— Крови, — произнес вампир и посмотрел Джоди в глаза. — Твоей.

— Дай-ка мне меч, Томми, — сказала она.

Он помедлил и начал замахиваться.

— Нет! — Она опять прикрыла вампира своим телом.

— Но, Джоди… он же людей убивал.

— Ты ничего не понимаешь, Томми. Они все равно бы умерли.

— Прочь с дороги.

Джоди повернулась к Кавуто.

— Скажите им. Все жертвы были смертельно больны, не так ли?

Инспектор кивнул.

— Судмедэксперты говорили, что им оставалось жить не больше нескольких месяцев.

Томми чуть не плакал.

— Он и Саймона убил.

— У Саймона был СПИД, Томми.

— Не может быть. Только не у него. Саймон был самым животным из всех Животных.

— Он от вас это скрывал, парни. Ему было до смерти страшно. А теперь, пожалуйста, дай мне этот меч.

— Нет, не мешай.

И Томми воздел клинок для решающего удара. Но тут на плечо ему опустилась чья-то рука, другая перехватила меч и пригнула книзу. Томми обернулся. Перед ним стоял Император.

— Пусть ему, сын мой. Мера человечьей силы — милосердие. Отдай меч. Убийств больше не будет.

Император вывернул меч из руки Томми и отдал Джоди. Она провела лезвием по запястью и поднесла рану ко рту вампира. Тот взял ее руку своими обеими и приник губами к порезу.

Джоди посмотрела на Кавуто.

— Ваш напарник пристегнут наручниками к рулю. Забирайте его и уходите, пока никто больше сюда не добрался. Машина нужна мне. И я не хочу, чтобы за нами следили.

Кавуто вновь включил робота-полицейского.

— Херня.

— Идите за напарником и проваливайте. Вам хочется это объяснять?

— Что?

— Все вот это. — Она отняла руку от рта вампира и обвела пристань яхт-клуба. — Послушайте, убийств больше не будет. Честное слово. Мы уезжаем и больше сюда не сунемся. Поэтому бросьте. И оставьте в покое Томми и всех ребят.

— А не то? — спросил Кавуто.

Джоди прижала к себе старого вампира и, вставая, подняла его на руки.

— А не то мы вернемся. — Она донесла вампира до патрульной машины и уложила на заднее сиденье, затем села туда же сама. Ривера по-прежнему сидел за рулем. Кавуто обошел машину и протянул ключи от наручников Ривере в окно.

— Я же тебе говорил, — сказал Ривера.

Кавуто кивнул.

— Нам пиздец, знаешь? Придется их отпустить.

Ривера разомкнул наручники и вышел из машины. Встал рядом с напарником. Оба не знали, что им делать.

Джоди высунулась из машины:

— Давай, Томми, ты за рулем.

Томми повернулся к Императору — тот кивком одобрил, — затем посмотрел на остальных Животных.

— Ребята, уберите все это с причала. В машину Трою. И валите отсюда. Завтра я вам позвоню в магаз.

Томми пожал плечами, сел в патрульную машину и завел ее.

— Что дальше?

— К студии, Томми. Ему нужно поправиться в темном месте.

— Мне это не нравится, Джоди. И я хочу, чтоб ты об этом знала. Мне бы хотелось понимать, в каких вы отношениях с этим типом.

Вампир застонал.

— Поехали, — сказала Джоди.

Они съехали с причала, а Животные остались ползать по настилу и собирать шедевры мирового искусства. Два полицейских стояли и смотрели на них с изумлением.

Джоди сказала:

— Я тебя люблю, Томми, но мне нужен тот, кто похож на меня. Тот, кто меня понимает. Сам же знаешь, каково это, правда?

— Стало быть, ты сбегаешь с первым попавшимся богатым стариком?

— Он единственный, Томми. — Она погладила вампира по обгорелым волосам. — У меня нет выбора. Я терпеть не могу одиночества. А если бы он умер, я б никогда не узнала, что я такое.

— Так вы уезжаете вдвоем? Ты меня бросаешь?

— Мне бы очень хотелось придумать что-нибудь другое. Прости меня.

— Я знал, что ты разобьешь мне сердце.

ГЛАВА 35 Скульптуры

Закат отбрасывал теплое оранжевое свечение на великую Пирамиду, а под ней Император на бетонной лавочке наслаждался капучино. Фуфел и Лазарь сражались за остатки трехфунтового стейка.

— Верные мои гвардейцы, хотелось бы мне, подобно Цинциннату, отправить вас на покой в деревню, как благородных господ, но Город по-прежнему нуждается в нас. Изверг побежден, однако отчаянье моего народа — еще нет. Имя нашей ответственности — легион.

Мимо прошло семейство туристов — они спешили до темноты попасть к остановке фуникулера на Калифорния-стрит, — и Император приветствовал их поднятым стаканчиком. Отец семейства, лысоватый толстяк в свитерке из Алкатраса, принял жест Императора за просьбу о подаянии и сказал:

— Нашел бы себе работу, что ли?

Император улыбнулся.

— Любезный сэр, у меня уже есть работа. Я Император Сан-Франциско и Защитник Мексики.

Турист с отвращением скривился.

— Ты посмотри на себя. Как ты одет? От тебя воняет. Помылся бы заодно. Ты же просто бродяга.

Император глянул на обтрепанные манжеты своего грязного шерстяного пальто, на протертые серые вельветовые штаны, все заляпанные вампирской кровью, на дырки в обшарпанных кроссовках. Затем поднял руку, понюхал у себя под мышкой и смущенно потупился.

Туристы ушли.

Кавуто и Ривера сидели в ушастых кожаных креслах перед камином дома у Кавуто в Коровьем Распадке. В камине пылали дрова, огонь потрескивал и танцевал, сражаясь с промозглостью, которую тянуло с залива. Комната была обставлена антиквариатом из бывалого дуба, шкафы набиты детективными романами, стены завешаны плакатами фильмов с Богартом. Ривера пил коньяк, Кавуто — скотч. На кофейном столике между ними стояла трехфутовая бронзовая статуэтка балерины.

— И что нам с ней делать? — спросил Кавуто. — Краденая небось.

— Может, и нет, — ответил Ривера. — Он ее мог прямо у Дега купить.

— Черный парнишка сказал, она стоит миллионы. Думаешь, не ошибся?

Ривера закурил сигарету.

— Вполне подлинная, ну. Что будем делать?

— Мне до пенсии года два. Я всегда хотел открыть лавку редких книг.

Ривера улыбнулся.

— Жена хочет Европу посмотреть. Да я и сам от своего бизнеса не откажусь. Может, научусь играть в гольф.

— Можем сдать ее и тихо досидеть до пенсии. После такого нас из убойного переведут, ты же понимаешь. Для наркотиков мы слишком старые. Может, в нравы — каждую ночь истеричные шлюхи орать будут.

Ривера вздохнул.

— Убойного мне будет не хватать.

— Да, тут тихо было.

— Я всегда хотел что-то понимать про редкие книжки, — сказал Ривера.

— Только без гольфа, — сказал Кавуто. — Гольф — это для слабаков.

Томми передвинул футон, чтобы можно было сидеть лицом к двум статуям, устроился на нем и стал любоваться делом рук своих. Весь день он проработал в литейной мастерской внизу — покрывал Джоди и вампира тонким слоем токопроводящей краски и грузил их в ванны для гальванопластики. Скульпторы-мотоциклисты были только рады помочь — особенно когда Томми вынул горсть налички из магазинного пакета, который ему принес Император.

Статуи выглядели весьма жизнеподобно. Да и как иначе — под слоем бронзы они были живы. Ну, за исключением Зелды, которая стояла рядом с вампирами. Перед тем как покрывать их краской, он натянул на Джоди лосины. Вампиру он выделил свои старые спортивные трусы. Поразительно, насколько быстро на вампире все заживало после того, как он попил крови Джоди. Хуже всего было ждать — под дверью спальни, куда Джоди внесла вампира, дожидаться, когда они на рассвете отрубятся, слушать тихий шелест их голосов. О чем можно столько трепаться?

В общем и целом вампир смотрелся неплохо. К утру почти все раны на нем затянулись. А Джоди даже в бронзе была красавицей. Завершающим штрихом стало просверлить в толстом слое бронзы ушные отверстия, чтобы с нею можно было разговаривать.

— Джоди, я знаю, ты, вероятно, очень и очень на меня сердишься. Но у меня не было выбора. Это не навсегда — я только вот пойму, что делать дальше. Я не хотел тебя терять. Я знаю, ты собиралась просто уехать и, наверное, так бы и поступила, а вот он — нет. Он бы ни за что не оставил меня в живых.

Томми умолк, словно ждал от статуи какого-то ответа. Потом взял с пола пакет с деньгами и показал ей.

— И кстати, мы разбогатели! Клево, правда? Никогда больше не буду смеяться над Хлёстом за то, что он учится бизнесу. Меньше чем за день он сумел толкнуть все эти шедевры с яхты, причем — с десятью процентами прибыли. Наша доля — больше ста тысяч. Ребята рванули в Лас-Вегас. Мы пытались отдать Императору его долю, но он согласился взять только на обед Лазарю и Фуфелу. Сказал, что деньги будут отвлекать его от обязанностей. Здорово, а?

Он бросил мешок и вздохнул.

— А те два полицейских тебе поверили. Они нас больше трогать не будут. Написали рапорт, что убийца был на борту яхты, когда она взорвалась. Хлёст дал охраннику яхт-клуба денег, чтобы тот подтвердил. Я сам не поверил, что они поверят. По-моему, я просто нравлюсь тому здоровенному следователю… А я напишу про все это книгу. Я же сюда приехал за приключениями, а с тобой у меня только они и были. И бросать я не хочу. Я знаю, мы с тобой не ровня. Но мы не одиноки, раз мы есть друг у друга. Я тебя люблю. И я что-нибудь придумаю. Только сейчас мне надо выспаться. А то столько дней уже…

Он встал и подошел к Джоди.

— Прости меня, — сказал он и поцеловал статую в холодные бронзовые губы. Повернулся к спальне, но тут зазвонил телефон. — Это, наверное, Животные из казино, — сказал он и снял трубку. — Алло?

— Э-э, здрасте, — произнес молодой мужской голос. — Можно Джоди, будьте добры?

Томми отнял трубку от уха и посмотрел на нее. Затем снова поднес и ответил:

— Джоди… ну… она скончалась.

— Я знаю. А можно с ней поговорить?

— Вы больной, да?

— Это Ч. Томас Флад? Парень из газеты?

Кто это вообще?

— Слушайте, приятель, вы ошиблись. Того, кто убивал, они поймали.

— Погодите, меня зовут Стив. Фамилию сказать не могу. Пока не удостоверюсь, что это безопасно, хотя бы. Я медицину в Беркли изучаю. Как-то вечером мы разговаривали с Джоди. И должны были встретиться у «Энрико», но она так и не пришла. Но я очень рад, с другой стороны, потому что познакомился в тот вечер с очень славной девушкой, она работает с вами в «Безопасном способе». В общем, я увидел имя Джоди в газете, решил рискнуть и нашел номер телефона.

— Если вы читали газету, то знаете, что с ней случилось, — сказал Томми. — Это не смешно.

В трубке помолчали, потом Стив сказал:

— Вы знаете, кто она была?

Томми опешил.

— А вы?

— Значит, знаете?

— Она моя… была, то есть моя подружка.

— Слушайте, я не хочу вас ни шантажировать, ничего. И не хочу на вас стучать никому. Я разговаривал с Джоди о том, как реверсировать ее состояние. Ну и, мне кажется, я придумал как.

— Шутите.

— Нет. Передайте ей. Я вам перезвоню завтра вечером. Я знаю, днем она не встает.

— Погодите, — сказал Томми. — Вы это серьезно? То есть можете опять сделать ее человеком?

— По-моему, да. Вероятно, уйдет несколько месяцев. Но с клонированными клетками в лаборатории у меня все получилось.

Томми прикрыл рукой микрофон и повернулся к статуе Джоди.


— Тут парень говорит, что может тебе помочь. Мы тогда…

Из ушей статуи валил пар и закручивался в плотное облако посреди комнаты. Томми выронил трубку, попятился от него. Из трубки слышался голос Стива — тот его звал.

Томми ударился копчиком о кухонную стойку.

— Джоди, это ты?

Облако тумана пульсировало, выбрасывало щупальца — или это уже руки и ноги? Пар будто бы конденсировался в плотные очертания.

Джоди подумала: «Эх, Томми, ты не поверишь, чему я научилась за эту ночь. У тебя начнется приключение всей твой жизни, любимый. И жизнь эта будет очень и очень долгой. Ты такое увидишь… и я тебе все это покажу».

Она уплотнилась и встала перед ним — нагая, с улыбкой.

Томми прижимал телефон к груди.

— Злишься на меня, да?

— Я никогда не собиралась тебя бросать, Томми. Я люблю тебя.

— А как же он? — Томми показал на забронзовевшего вампира.

— Мне нужно было заставить его поверить, что я с ним уеду, и выяснить все, что мне нужно было знать. Я многому научилась, Томми. И тебя научу. — Она шагнула к нему.

— Он тебя этой туманной штуке научил, а?

— И ей, и как делаются вампиры.

— Без балды. Это может пригодиться.

— И довольно скоро, — сказала она. Оглянулась на старого вампира. — С бронзой — это неплохой трюк вышел. Я точно не знала, что мне с ним делать после того, как всему у него научусь. Может, потом придумаем, как его выпустить, чтоб он нам ничего не напакостил.

— Так ты не злишься? И правда никуда не уезжаешь?

— Нет. Сначала я думала, что придется тебя бросить, но мне же не хотелось. Мы с тобой будем вместе еще очень долго.

Томми улыбнулся.

— Здорово. А этот парень в телефоне говорит…

— Повесь трубку, Томми. И иди сюда.

— Но он говорит… может поменять тебя обратно.

— Вешай.

Джоди взяла трубку у него из рук и положила на стойку. А сама припала к его груди и поцеловала.

Примечания

1

«L'eggs» — марка нейлоновых колготок, производимых компанией «Хейнз» с 1969 г. в фирменной упаковке, похожей на белые пластиковые яйца. — Здесь и далее прим. переводчика.

(обратно)

2

Луис Ричард Рукайзер (1933–2006) — американский финансовый обозреватель.

(обратно)

3

Вырезка (Tenderloin) — район в центре Сан-Франциско, традиционно считается неблагополучным.

(обратно)

4

Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов, крупнейшее профсоюзное объединение США, создано в 1955 г.

(обратно)

5

Жестче, мой поросеночек любви! (фр.)

(обратно)

6

«Safeway» — американская сеть супермаркетов, основанная в 1912 г. Название отражало первоначальную революционную потребительскую идеологию: магазины не предлагали покупателям кредитов, тем самым не позволяя им увязать в долгах.

(обратно)

7

Аллюзия на классический вестерн американского режиссера Фреда Зиннеманна «Ровно в полдень» (High Noon, 1952) с Гэри Купером в главной роли.

(обратно)

8

Национальная ассоциация студенческого спорта, основана в 1906 г.

(обратно)

9

ESPN (Entertainment and Sports Programming Network) — американская спортивно-развлекательная телевизионная сеть, основана в 1979 г.

(обратно)

10

Аллюзия на рассказ Эдгара Аллана По (1843), пер. В. Хинкиса.

(обратно)

11

Мистер Зеленые Джинсы — персонаж американского актера, композитора и певца Хью Брэннама (1910–1987) из детской телепередачи «Капитан Кенгуру» (1955–1984).

(обратно)

12

Тряпичные Энн и Энди — тряпичные куклы, персонажи серии детских книг американского писателя и художника Джонни Грюэлла (1880–1938).

(обратно)

13

Строка из рождественской песни «В город едет Санта-Клаус» (1934) американских поэтов и композиторов Джона Фредерика Кутса и Хейвена Гиллеспи.

(обратно)

14

Аллюзия на детский мультипликационный сериал про чудищ под кроватью «Бум в ночи» (Bump in the Night, 1994–1995) Кена Понтака и Дэйвида Блеймена.

(обратно)

15

Винсент Томас Ломбарди (1913–1970) — американский футбольный тренер.

(обратно)

16

Джозеф Клиффорд Монтана-мл. (р. 1956) — американский профессиональный футболист, играл в команде «Сорокадевятники Сан-Франциско».

(обратно)

17

Ричард Ли Петти (р. 1937) — американский автогонщик.

(обратно)

18

Уилтон Норман Чемберлен (1936–1999) — американский профессиональный баскетболист, утверждал, что занимался сексом с 20 000 женщин. Мартина Навратилова (р. 1956) — чешско-американская теннисистка и тренер, убежденная лесбиянка.

(обратно)

19

Фраза подполковника Билла Килгора из фильма американского режиссера Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979).

(обратно)

20

Усеченная строка из стихотворения Уильяма Блейка «Муха» (1794), пер. Т. Стамовой (1996).

(обратно)

21

По Фаренгейту. Ок. 35 °C.

(обратно)

22

Песня американского кантри-исполнителя Гарта Брукса (1990).

(обратно)

23

Роберт Эдвин Пири-старший (1856–1920) — американский исследователь Арктики, утверждавший, что в 1909 г. достиг Северного полюса.

(обратно)

24

Имеются в виду коммерческие писатели, авторы бестселлеров американец Сидни Шелдон (1917–2007), англичанка Джеки Коллинз (р. 1937) и американка Джудит Кранц (р. 1928).

(обратно)

25

Имеется в виду либо так и не найденный серийный убийца и насильник, действовавший в Южной Калифорнии в 1979–1986 гг., чьими жертвами стало 10 человек («Первоначальный ночной охотник»), либо Рикардо Рамирес (р. 1960), действовавший с 1984 г. и прозванный прессой так же. Его жертвами стали свыше 14 человек; арестован в 1985-м, приговорен к смертной казни в 1989-м. До сих пор ожидает исполнения приговора в тюрьме Сан-Квентин.

(обратно)

26

51–50 — принятое калифорнийской полицией кодовое обозначение буйнопомешанного. Происходит от номера статьи Калифорнийского кодекса соцобеспечения, в которой оговариваются условия принудительного задержания лица, представляющего угрозу для окружающих.

(обратно)

27

Отсылка к знаменитой фразе английского писателя Эдварда Булвер-Литтона (1803–1873) из пьесы «Ришелье, или Заговор» (1839): «Перо сильнее меча».

(обратно)

28

Имеется в виду песня американского соул-исполнителя Отиса Рея Реддинга-младшего (1941–1967) и гитариста Стива Кроппера «(Сидя) на причале у залива» (1968), записанная Реддингом за несколько дней до смерти.

(обратно)

29

Экспедиция 87 американских первопроходцев под руководством Джорджа Доннера, которая в 1846 г. замерзла в снегах Сьерра-Невады.

(обратно)

30

Храмовники — члены американского тайного братства «Древний арабский орден благородных адептов Таинственного храма», основанного в 1870 г.

(обратно)

31

По Фаренгейту. Ок. 18 °C.

(обратно)

32

Эдгар Аллан По, «Бочонок амонтильядо», пер. О. Холмской.

(обратно)

33

Аллюзия на 17-минутную речь «У меня есть мечта» о расовом равенстве американского борца за гражданские права Мартина Лютера Кинга-младшего (1929–1968), произнесенная 28 августа 1963 г. в Вашингтоне.

(обратно)

34

Аллюзия на песню «У меня есть ты (мне хорошо)» (1965) американского певца и автора песен Джеймса Джозефа Брауна (1933–2006).

(обратно)

35

Смертельное оружие расы вулканов из вселенной «Звездного пути» (с 1966 г.).

(обратно)

Оглавление

  • УВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА
  • БЛАГОДАРНОСТИ
  • Часть I ПТЕНЧИК
  •   ГЛАВА 1 Смерть
  •   ГЛАВА 2 Подогретая смерть
  •   ГЛАВА 3 О, жидкая любовь
  •   ГЛАВА 4 Цветы и Город Сгоревших Сцеплений
  •   ГЛАВА 5 Немертвая и несколько огорошенная
  •   ГЛАВА 6 Животные
  •   ГЛАВА 7 Ухажеры
  •   ГЛАВА 8 Ужин с вампиром
  •   ГЛАВА 9 Он знает, как ты себя вел, поэтому веди…[13]
  •   ГЛАВА 10 Гуляем, болтаем, и вдруг в ночи — бум![14]
  •   ГЛАВА 11 Намылить, смыть, покаяться
  •   ГЛАВА 12 Модно обреченный
  •   ГЛАВА 13 Список дел для модно обреченных
  •   ГЛАВА 14 Из двух потерь не сложится находка
  • Часть II ГНЕЗДОВАНИЕ
  •   ГЛАВА 15 Разучиваем гаммы языком
  •   ГЛАВА 16 Душегреюще и сертифицировано Лабораторией по технике безопасности
  •   ГЛАВА 17 Новый облик этого месяца: лица страха
  •   ГЛАВА 18 Жукоед с Варварского берега
  •   ГЛАВА 19 Деликатное состояние Джоди
  •   ГЛАВА 20 Ангел
  •   ГЛАВА 21 Ангельская пыль
  •   ГЛАВА 22 Кивок королеве проклятых
  •   ГЛАВА 23 Мама и черепаховый пирог
  •   ГЛАВА 24 Возвращение завтрака
  • Часть III ОХОТНИКИ
  •   ГЛАВА 25 Разоделись
  •   ГЛАВА 26 Когда ночь на исходе…
  •   ГЛАВА 27 Одолеваем скуку
  •   ГЛАВА 28 Это у вас в кармане дубинка?
  •   ГЛАВА 29 Наши соболезнования
  •   ГЛАВА 30 Полицейские и покойники
  •   ГЛАВА 31 Он откинулся, она оттаяла…
  •   ГЛАВА 32 Все за одного и… ну, сами знаете
  •   ГЛАВА 33 Корабль дураков
  •   ГЛАВА 34 Светопреставление
  •   ГЛАВА 35 Скульптуры