КулЛиб электронная библиотека 

Кругосветное путешествие юного парижанина [Луи Буссенар] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Луи Буссенар КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЮНОГО ПАРИЖАНИНА

Часть первая ЛЮДОЕДЫ

ГЛАВА 1

Жестокая битва на экваторе. — Белые и черные. — Знакомство с пастью крокодила и зубами каннибала[1].— Героизм парижского гамена[2].— Бесполезное усердие. — Шах и мат. — В 1200 лье[3] от предместья Сент-Антуан. — «Хижина дяди Тома»[4] наоборот. — Худой и очень плохо одетый соотечественник.


— Ко мне! — закричал рулевой, не выпуская из рук штурвала, хотя черные пальцы вцепились ему в горло. — Ко мне! — взвыл он, с побелевшими глазами и дико перекошенным лицом.

— Держись, Пьер!.. Иду!..

Рулевой Пьер, теряя сознание, успел заметить, как из тумана появилась тоненькая фигурка. Один прыжок — и мальчишка оказался рядом. Раздался револьверный выстрел.

Пальцы чернокожего разжались. Еще бы! Голова нападавшего раскололась, пробитая 11-миллиметровой пулей! Свирепый враг соскользнул в реку; тотчас рядом появился крокодил, схватил тело и утащил в заросли.

— Спасибо тебе огромное, Фрике, — проговорил Пьер, глотая воздух.

— Не за что, старик, не за что… Сейчас здесь станет куда жарче!

Фрике говорил правду. Парусный шлюп[5] еле-еле пробирался вверх по реке в сторону Огове[6]. Несмотря на прекрасную оснастку, восхождение среди порогов давалось нелегко. Труба шлюпа дымилась, словно у тихоокеанского парохода, а винт просто взбесился! Пар стонал и бился в металлических трубах, свистел, вырывался из-под клапанов и огромными белыми клубами поднимался в небо.

Девять градусов западной долготы ниже экватора давали себя знать. Без всякого сомнения, двадцать человек экипажа могли бы по достоинству оценить благо графина воды или хотя бы одного взмаха веера.

Однако никто не думал об этих утонченных предметах цивилизованного существования, отсутствие которых можно оплакивать и не будучи сибаритом[7].

Все, с ружьями в руках, пистолетами на поясе и обязательными топориками, внимательно следили за действиями чернокожих на том и на другом берегу.

Лейтенант, которого в порту Габона[8] адмирал назначил командовать шлюпом, старался не допускать открытия огня, разве что в самом крайнем случае.

К несчастью, миролюбие его оказалось напрасным: оставалось либо отступать, либо силой пробиваться вперед. Но моряки не отступают. И поэтому весь экипаж приготовился к сражению.

Шлюп находился в самом центре вражеской страны, на землях племени осиеба, антропофагов[9], которых несчастный маркиз де Компьень и его несокрушимый спутник Альфред Марш[10] впервые посетили в начале бедствий 1874 года[11].

Происшествие, едва не ставшее смертельным для рулевого Пьера, доказывало, что добрая воля тут бессильна. Нападавший подплыл тайком, с ним было много соплеменников, которые держались в нескольких метрах от судна.

Видя миролюбие белых, туземцы в своей людоедской наивности полагали, что их план легко осуществится. И теперь поспешно отступали, вкладывая в яростные крики всю свою ненависть.

В отчаянии от неудачи, чернокожие открыли с берега яростный огонь, а матросы даже не потрудились спрятаться за бортами корабля.

Залп, произведенный из дрянных кремневых ружей, наделал много шума и напустил дыма.

Молодой командир, видя беспорядочную толпу чернокожих, среди лиан и широколистных зарослей на берегу, приказал приготовить к бою небольшую митральезу[12] на носу судна.

— Все готово? — спросил он спокойно.

— Готово, командир, — ответил артиллерист.

— Хорошо.

Первый помощник капитана и небрежно опершийся на ружье огромный матрос по имени Ивон наблюдали за чернокожими и обсуждали ситуацию.

— Как вы полагаете, месье, — спросил Ивон, — это они похитили доктора две недели назад?

— Думаю, они.

— Но ведь доктор — бывалый моряк! Как этим негодяям удалось обвести его вокруг пальца?

— Трудно сказать, но факт остается фактом: он отправился собирать растения и не вернулся.

— Доктор такой ученый человек! И что за охота собирать растения, раскладывать их по жестяным ящичкам непонятно зачем… Неужели, — перескочил Ивон на другую тему, воодушевленный благосклонностью командира, — здешние негры — людоеды?

— К сожалению, да. Поэтому надо как можно скорее отыскать нашего бедного друга.

— Думаю, вы зря волнуетесь, капитан. Понимаете, не в обиду будет сказано, доктор очень худ… И наверное, мясо его жестковато.

Офицер в ответ лишь улыбнулся.

Прошло пять минут. Шлюп поднимался к ревущим вдали порогам, на пути к которым перегораживали русло примерно пять десятков пирог[13], выстроившиеся в ряд. Длинный канат из растений, перекинутый с одного берега на другой, из-за быстрого течения с трудом удерживал суденышки на одной линии. Другие лодки молча сопровождали шлюп на почтительном расстоянии.

— Громы небесные! Ну и жарко будет! — проворчал старый комендор[14] и, достав из отворота берета большой кусок жевательного табака, засунул его за щеку.

Вдруг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь кашлем машины, а через мгновение нападавшие, словно собранные со всего Африканского континента обезьяны-ревуны[15], цапли-дуралеи и лягушки-быки[16], устроили такой жуткий шум, какой никогда не слышало ухо европейца.

По этому сигналу пироги, преграждавшие европейцам путь, ринулись навстречу шлюпу, а лодки, доселе шедшие позади судна, выстроились таким образом, что отступление стало невозможным.

— Мы окружены, ребята! — крикнул комендор.

— Огонь! — скомандовал командир..

Шлюп превратился в огненный кратер К звуку ружейных выстрелов добавились беспрерывные очереди из митральезы, круговым огнем поразившие сразу несколько вражеских пирог.

Пока перезаряжали орудие, продолжалась безжалостная, плотная ружейная пальба. Волны реки окрасились кровью, черные воины, появлявшиеся из зарослей, падали один за другим, сраженные меткими выстрелами оборонявшихся.

Вскоре окружение было прорвано, но дикари не сдавались — некоторые из них даже попытались взять судно на абордаж[17]. Митральеза не умолкала. Ей вторили ружейные залпы.

Высокий молодой человек в белом шлеме, все это время не отходивший от командира корабля, вел себя точно бывалый солдат тщательно прицеливался и стрелял без про маха.

Командир хмурился. Положение оставалось тяжелым.

— Что вы думаете делать? — спросил мужчина в белом шлеме.

— Ей-богу, дорогой Андре, — ответил командир, — боюсь, придется отступать.

— Пути назад нет.

— Пройти можно.

— А вдруг наш доктор совсем близко, в двух шагах, слышит звуки сражения и надеется на спасение?

Крики усилились.

Несколько пирог коснулись борта судна, и некоторым из дикарей удалось ухватиться за корабельные снасти. Трудно представить себе более отвратительных существ, чем четверорукие из лесов Экваториальной Африки!

Моряки, обливаясь потом, били прикладами, кололи штыками, наносили смертельные удары топориками — люди надсаживались от кровавой сечи. Долго так продолжаться не могло. Было решено отступать, но вдруг произошло нечто ужасное: неизвестно почему остановился винт.

Даже самые храбрые дрогнули.

Каннибалы всей толпой бросились на абордаж. Но их ждал сюрприз. Мало того, что в это мгновение моряки разрядили ружья. А тут еще свисток машины взвыл с неслыханной силой. Огромное облако пара поднялось в воздух.

Винт, однако, так и не заработал.

— Ни куска парусины на этой мерзкой угольной коробке! — проворчал Ивон. — Сейчас бы парус! Вряд ли бы это сильно помогло. А вот клубы пара скорее всего напугают чернокожих — тут даже для них слишком жарко.

Выпустить пар решил кочегар, и эта превосходная идея спасла положение.

Шлюп уходил вниз по течению.

— Здорово получилось! Пар — не шутка, — с непередаваемым произношением жителя предместья воскликнул тоненький, маленький кочегар, появившийся перед командиром, словно черт из табакерки, с видом одновременно уважительным и наглым.

— Ты почему не на посту? — спросил командир.

— Машина остановилась, и мне нечем заняться.

— И что? — спросил офицер.

— Как что? — нимало не смутился парнишка. — Хочу поработать.

— Каким образом?

— Да вот, взгляну на винт и узнаю, отчего он не двигается.

— Молодец! Иди!

— Спасибо, командир. Пусть морской бог поможет мне…

Недоговорив, кочегар бросился к борту и стукнул по голове одного из нападавших, потом прыгнул в воду.

— Да он свихнулся! — ужаснулись матросы.

После минутной растерянности чернокожие вновь ринулись на приступ. Светловолосая голова маленького кочегара виднелась некоторое время на поверхности, потом исчезла, но потом появилась вновь, и моряки услышали:

— Да здравствует Республика! Винт теперь заработает. Ребята, бросьте мне канат! Ну, пошел!

Винт закрутился. Храбрый мальчишка схватился за канат и начал подниматься. Но тут мощный удар пироги пришелся ему по лбу. Потеряв сознание, парень упал в воду. Матросы закричали. Вдруг кто-то кинулся с палубы в воду. Это был Андре — человек в белом шлеме.

События происходили необычайно быстро, быстрее, чем можно о них рассказать. Но тем не менее минута в сложившейся ситуации казалась вечностью.

Наконец храбрые французы показались над водой. Андре одной рукой поддерживал все еще не пришедшего в себя парнишку. Матросы бросили швартов[18]. Андре схватил его свободной рукой.

В этот момент шлюп повернулся и его ось стала перпендикулярна течению.

— Смелее! — кричали со всех сторон.

То ли от удара, то ли запутавшись в густых водорослях, винт остановился во второй раз. Шлюп потерял управление и, круша вражеские пироги, закружился, точно волчок. Мгновение спустя течение подхватило корабль, унося подальше от опасности и, увы, от несчастных, оказавшихся за бортом.

Битва закончилась. Дикари, оставшиеся в живых, изо всех сил старались спастись вплавь. Но тут их ждала новая опасность — крокодилы! О! Это было жуткое зрелище.

Маленький моряк тем временем совершенно пришел в себя. Он плыл точно рыба, стараясь прорваться сквозь кольцо воющих африканцев, Андре же едва держался на воде.

— Фрике, подай же мне руку! Куда ты смотришь?

— Э, месье Андре, поглядите вон туда, сколько их.

— Да, массовое купание.

— Бикондо! Бикондо! — завывали чернокожие, что означало: «Хотим есть! Хотим есть!»

Гамена совершенно не пугали эти возгласы, более того, он выкрикивал в ответ очень живописные оскорбления:

— Дураки! Чего уставились? Белых никогда не видели? Эй, ты! Большой колпак! Чего блажишь? Закрой пасть! Подумать только: я читал «Хижину дяди Тома» и воображал, что все негры хорошие!.. Вот и верь книжкам. Эй ты, милашка, убери руки!

Но силы были слишком неравны. В самую последнюю минуту один из аборигенов подхватил слабеющего гамена. И вскоре пленников доставили на берег.

Туземцы племени осиеба были антропофагами, но все-таки не походили на австралийских каннибалов, очертя голову бросающихся на свою добычу. Эти господа слыли гурманами[19]. Они, конечно, съедали пленников, но лишь после определенных прелюдий[20]. К чему им измученные, усталые и истощенные люди? Они предпочитали жертвы отдохнувшие и упитанные.

Европейцы ведь тоже после долгой погони не спешат отведать мяса животных, загнанных псами.

Сначала туземцы окружают пленников заботами, стараются, чтобы будущая «пища» ни о чем не беспокоилась, только отдыхала и набирала вес. Потом можно вкусно приготовить еду в котле или на вертеле.

Появление гамена на африканском берегу показалось антропофагам столь необычным и смешным, что хозяева разразились диким смехом.

— Привет, господа! Как поживаете?.. Я? Ничего, спасибо… Не правда ли, немного жарко?.. Такое уж время года… По-французски не понимаете? Тем хуже для вас… Впрочем, на расстоянии тысячи двухсот лье от парижского предместья Сент-Антуан нечего удивляться отсутствию начальной школы… Попробуйте, месье Андре, скажите им пару слов по-латыни, вы же знаете латынь!

Несмотря на пережитое волнение и тревоги о настоящем и будущем, Андре расхохотался: веселость паренька была заразительна.

— Надо же, я вспомнил, как на их языке «здрасьте», а, впрочем, может, это по-габонски.

И, грациозно раскланявшись во все стороны, Фрике закричал:

— Шика? Ах, шика! Шика!

Это означало: «Смотри! Смотри!»

В самом деле, так туземцы племени осиеба приветствовали друг друга.

Эффект оказался потрясающим. Все африканцы вскинули руки и ответили хором:

— Шика! Ах, шика!

Знакомство состоялось.

— Прекрасно, но мало… Небольшая разминка не помешает.

Сказано — сделано. Наш малыш принялся кувыркаться как сумасшедший, провел целую серию опасных прыжков, похожих на индейские, прошелся колесом, потом — на руках и, наконец, перевернулся через голову.

Чернокожие, большие любители танцев и любых физических упражнений, восторженно хохотали.

— Ну, понравилось? Не стесняйтесь! Я бы чего-нибудь выпил, жарко… Моя тельняшка осталась на корабле, а солнце так печет… Вот-вот вся шкура облезет…

— Эй ты, старикашка! — обратился парнишка к одному менее свирепому воину, плечи которого покрывала какая-то ткань. — Одолжи рубашку, идет? Ты ведь не дурак? Конечно, ты страшен, но не так уж зол… Ну? Улыбнись же! Вот молодец!

И, говоря это, гамен снял тряпку с негра и набросил себе на плечи.

Чернокожий до того развеселился, что бросился на землю, корчась от смеха.

Вдруг возникла паника. Почему все перестали веселиться, мгновенно посерьезнели и стали походить на провинившихся школьников? Учи́теля, что ли, ждут?

А вот и учитель, да какой ужасный!

Вождь шествовал одетым в красный мундир английского офицера, в кивере[21] на лысоватой голове, с раскрашенным лицом, с голыми ногами. Прицепленная за уши фальшивая борода из бычьего хвоста свисала на грудь, а опирался он на жезл тамбурмажора[22]. Повелитель предусмотрительно держался в стороне во время боя, теперь же явился со свитой узнать результат сражения.

Веселье туземцев обратилось в ужас. Вождь обрушивал направо и налево подзатыльники и пощечины (по всей видимости, для порядка), потом обратился к соплеменникам на языке, непонятном европейцам, в речи часто мелькало слово «бикондо», которое дикарь произносил, кровожадно указывая на пленников.

Фрике для начала рассердился.

— «Бикондо» вовсе не мое имя, старикашка. Меня звать Фрике… Фрике из Парижа, слышишь ты, Бикондо? Ты сам Бикондо, больше никто. Как ты ведешь себя? Точно генерал Бум, попавший в котел к чернокожему зверю. А твоя борода? Смех, да и только! И это вождь?

И паренек стал страшным голосом, взволновавшим и возмутившим разноцветных попугаев на ветвях, отчаянно выкрикивать слова песни:

Бородатый король… приближается…
Выпив, еще напивается…
Песня парижанина имела столь же потрясающий успех, как и устроенное им до того цирковое представление. Куплет вызвал величайший восторг самого вождя и всей публики, номер, безусловно, понравился.

Когда представление завершилось, группа двинулась в путь и в итоге добралась до деревни, где обильные порции соргового[23] пива окончательно стерли грань между белыми и черными виртуозами.

Двоих друзей, с соблюдением всех мер предосторожности, поместили в просторную хижину, обвязанную по периметру лианами и покрытую шкурами. Убежать отсюда, казалось, невозможно.

Резвый солнечный лучик на мгновение проник внутрь хижины через жалкую щелку, и пленники успели заметить: кроме них, в хижине есть кто-то еще.

— Вот это да! Мы не одни! — воскликнул Фрике.

— Француз! — заявил звучный бас.

— Соотечественник! — с чувством воскликнул Андре. — Мы тоже, как и вы, пленники. Значит, отныне мы — союзники. Быть может, вы томитесь здесь достаточно долго…

— Уже три недели, месье! И все время эти скоты обращались со мной самым скверным образом.

Глаза Андре и Фрике понемногу привыкали к темноте. Благодаря пробивавшемуся сквозь крышу скудному свету, стало возможно различить обстановку хижины и говорившего человека.

— Похоже, я знаю, кто это, — обратился парижанин к Андре. — Если это он, то здорово изменился.

— Так кто же?

— Погодите немного, месье, узнаете.

Наконец пленники совсем освоились во мраке и смогли разглядеть черты товарища по заключению.

При огромном росте человек выглядел фантастически худым.

Череп поблескивал точно арбуз. Глаза — два тлеющих уголька — придавали лицу надменное выражение, несколько смягченное округлыми линиями крупного, беззубого рта.

Большой нос с горбинкой становился при разговоре подвижным, как у куклы-полишинеля[24].

Непропорционально длинные руки и ноги с шарообразными узлами суставов напоминали паучьи лапки.

Сквозь лохмотья, чуть прикрывавшие торс, выпирали кости, казалось даже: они вот-вот прорвут тонкую сероватую кожу. Человек весил не более ста фунтов[25]. Зрелище, достойное жалости!

Андре и Фрике пришли в ужас — до того истощен был пленник, но одновременно не могли не восхититься его мужеством и готовностью дать все необходимые сведения.

В тщедушном теле обитал громоподобный голос, звучавший подобно струнам огромного контрабаса[26]. Словно в гулкой пещере начинал вдруг играть обезумевший музыкант!

— Э-э-э!.. Дети мои, нет на свете такой страны, как Франция, а в ней нет такого города, как…

— Как Париж, моя родина! — воскликнул Фрике.

— Как Марсель[27], прекраснейший из всех городов! Но все равно, мы — земляки! Вам, конечно, хотелось бы узнать, зачем я здесь? Боже мой! Все просто. Меня хотят получше откормить, а откармливают, чтобы потом съесть!..

Если пленник хотел добиться ошеломляющего эффекта, то весьма преуспел. Потрясенный Фрике не в силах был вымолвить ни слова, Андре же с прискорбием констатировал, что поверить в такое способен только безумец.

Незнакомец понял: такая реакция объясняется не прошедшим еще молодым задором — и принялся объяснять с подчеркнутым добродушием:

— Дети мои, не сомневайтесь, я говорю вам правду. Мы находимся во власти племени осиеба, а у них обычай — пожирать врагов. Я прекрасно знаю их нравы. Шесть лет жизни на побережье между Габоном и Верхним Огове я потратил на их изучение.

— Однако, — продолжал марселец, — хотел бы вас успокоить. Мы еще не годимся для вертела. К счастью, я чересчур тощ. То же самое, кажется, относится и к вам. Тем более мне известно, что «застолье» устраивается в полнолуние; так что в нашем распоряжении пятнадцать дней. Времени для обдумывания предостаточно. Но прежде расскажите мне, чем обязан столь приятной встрече.

Вот что поведал Андре.

Узнав об исчезновении врача военно-морской базы в Габоне, адмирал приказал снарядить шлюп для розыска и спасения и разрешил ему, Андре, находившемуся в это время в Аданлинанланго по личным делам, присоединиться к экспедиции.

Затем рассказчик красочно описал ход битвы и в конце подробно воспроизвел эпизод спасения шлюпа благодаря Фрике.

Марселец слушал с величайшей заинтересованностью.

— Так, значит, вы, дорогой месье, и вы, юный храбрец, желая спасти незнакомого человека, жертвовали жизнью и свободой.

— Мы бы сделали это не только для доктора — храбрейшего среди храбрых, — но и для любого матросика, пьяным свалившегося за борт.

— Вы, по-видимому, до сих пор не поняли: человек, которого ищут, — это я!

— Вы?! — потрясенно воскликнули оба.

— Именно я, — произнес пленник с силой и обнял обоих.

— Но, доктор, — удивился Фрике, — я, будучи членом экипажа, наверняка видел вас раньше, но…

— В те времена я носил форму, а на голове — парик: говоря между нами, дань тщеславию. И тогда мои зубы были целы. Вот бы поглядеть в зеркало! Ба! Боюсь, теперь я такой некрасивый!

— Не буду этого отрицать! Только не сердитесь, пожалуйста!

— Я вовсе не сержусь, мой юный друг. Но в сторону разговоры; время позднее, пора и отдохнуть.

ГЛАВА 2

Факты, свидетельствующие о том, что далеко не все негры принадлежат к числу «хороших негров» из книг. — Пагуины и племя осиеба. — Соответствие гастрономических и прочих вкусов пристрастиям племени ням-ням. — Мнение доктора Швайнфюрта[28].— Почему прибавляют в весе и отчего худеют. — Оставаться худым или быть съеденным.


— Вы можете думать что угодно, доктор! Только мне не хочется спать.

— Предпочитаете беседу?

— Да, если и вы, и месье Андре не против.

— Я-то не возражаю, дорогой Фрике, — отозвался спутник маленького кочегара.

— Что ж, поговорим, — согласился доктор.

— Начнем с того, что скоро нас съедят, только неясно, кто именно?

— Как мило!

— Увы, друзья мои, если мы не внесем некоторые коррективы в планы дикарей, то нам суждено быть съеденными.

— Охотно верю! — искренне согласился парижанин.

Прежде Фрике обожал чтение и больше всего на свете хотел походить на героев из книг. Несмотря на скромность по отношению к двум другим пленникам, парнишка считал себя (и не без оснований) равным своим спутникам по ценности, как продукт питания, хотя уступал Андре в весе и доктору — в росте.

— Значит, — продолжал юный кочегар, — у этих «бикондо» есть настоящее имя…

— Да, племя называется осиеба.

— Достаточно благозвучное название.

— Что, впрочем, не мешает этим отвратительным дикарям быть на редкость кровожадными.

— Но зачем есть людей, когда достаточно протянуть руку и сорвать прекраснейшие плоды или без особого труда изловить сколько угодно дичи? — изумился Фрике.

— Ваши рассуждения указывают на глубокие философские раздумья. Действительно, местная природа невообразимо богата; здесь есть все необходимое для жизни, и тем не менее люди, населяющие этот благословенный край, употребляют в пищу себе подобных.

— Канальи! — воскликнул юный философ.

— Теперь возьмите народы, живущие в обиженных Богом землях. Например, эскимосы, гренландцы, лапландцы…[29] Так вот, у этих народов больше всего ценится самое сердечное и щедрое гостеприимство!

— Вы правы, доктор! — в свою очередь заметил Андре. — Но, скажите, как, по-вашему, нести цивилизацию этим несчастным? Проповедовать Священное писание!..

— Дорогие мои, если бы вы прожили шесть долгих лет среди этих дикарей, поверьте мне, вы бы переменили свое мнение о них. Впрочем, африканские каннибалы, а их немало, по степени невежества и агрессивности значительно уступают австралийским.

— Если же говорить об африканских людоедах, то племя осиеба является самым цивилизованным.

— Вы меня удивляете!

— Тем не менее абсолютная правда; и наиболее добросовестные исследователи подтверждают это. Я бы сослался на труды троих ученых, чьи свидетельства не вызывают ни малейших сомнений; Альфреда Марша, маркиза де Компьень и доктора Швайнфюрта.

— Расскажите поподробнее, доктор! — заинтересованно воскликнул Фрике. — Сейчас только и думаешь, как тебя будут есть.

— Да, конечно, — произнес доктор, внезапно вернувшись к реальности, — и мы вынуждены проводить здесь время…

— Делить друг с другом хлеб-соль…

— Делить хлеб-соль!.. Весьма забавно! В конце концов, вскоре все станет ясно.

— Очень хочется успеть услышать ваш рассказ. Итак, я весь внимание!

— Заранее предупреждаю, рассказ может оказаться довольно длинным.

— Тем лучше! Просим!

— Возможно, вам небезынтересно знать, что племя осиеба принадлежит к огромной семье «фанов» или «пагуинов», которые переместились с северо-запада Африки в экваториальную область и заселили ее вплоть до эстуария[30] Габона.

— Великолепно! Великолепно! Значит, среди честнейших пагуинов, распевающих серенады у казарм морской пехоты и живущих в хижинах с ослепительно красивыми светильниками из панциря черепах, имеются и антропофаги!

— Стоит только взглянуть на их острые, словно у кошек, зубы, — заметил Андре.

— Вы совершенно правы: таковы же выводы маркиза де Компьень в книге «Экваториальная Африка», где он пишет о наших нынешних хозяевах. Не ускользнуло это и от доктора Швайнфюрта, наблюдавшего жизнь племен ням-ням и мубутту. А выходцы из этой семьи весьма многочисленны.

— Сорная трава неистребима, — важно проговорил Фрике.

— Доктор Швайнфюрт оценивает численность племени мубутту не менее, чем в миллион человек, а адмирал де Ланжи утверждает: за десять лет на границах нашей колонии скопились семьдесят тысяч пагуинов. Полагают, к концу столетия цифра утроится.

— Да, но им же здесь не хватит еды!

— Вы судите с точки зрения охотника. А эти безумцы, одержимые жаждой чревоугодия, употребляют в пищу даже трупы умерших от болезней соплеменников.

— Ах, доктор, это уж чересчур! — воскликнул с отвращением Андре.

— Об этом пишет не только маркиз де Компьень, — невозмутимо продолжал доктор, точно читал лекцию в аудитории, — но и Швайнфюрт, имевший возможность долгое время наблюдать за жизнью племени ням-ням, — название звукоподражательно и означает нечто вроде «Кушай-кушай!», обитает в Центральной Африке.

— Между нами, — заметил неунывающий говорун, — название не слишком-то зверское, даже скорее смешное. Племя ням-ням — звучит ласково, хотя… отнюдь не успокаивающе!

— А сами они когда-то называли себя «хвостатыми людьми». Недавно было сделано открытие: у них по сей день есть рудимент[31] вроде бычьего хвостика. Туземцы племени ням-ням, как и пагуины, украшают прически различными ракушками, которые на восточном побережье — те же деньги. Местная валюта, так сказать! Кое-кто принимает в уплату только крупные черные жемчужины с синеватым отливом, отвергая все прочие разновидности. Кстати, для охоты туземцы держат собак. Охотничьи собаки племени ням-ням невелики и напоминают шакалов, уши имеют длинные, на концах округленные, шерсть — короткая и гладкая, хвост — маленький, крючком, как у поросенка, голова — крупная, морда — остроконечная.

При этом маркиз де Компьень заметил, что у пагуинов все собаки одной породы. Вернувшись из весьма удачной экспедиции, проведенной совместно с Альфредом Маршем, и увидев собаку той же породы, путешественник решил, что племя осиеба принадлежит к этой же этнической группе, однако доктор Швайнфюрт составил настолько поразительную схему, что я могу воспроизвести ее почти буквально.

Из всех племен Африки каннибализм наиболее ярко выражен у племен ням-ням и мубутту. Соседствуя на севере и на юге с менее развитыми черными племенами, они относятся к последним с нескрываемым презрением, считают предметом охоты, законной добычей, поскольку питаются не столько мясом диких животных, сколько человеческой плотью.

Тела убитых тотчас же расчленяются, мясо коптится и заготавливается впрок. Пленников связывают и содержат довольно долго, когда же приходит черед, утоляют ими ужасающий аппетит победителей. Человеческий жир вытапливается и употребляется для приготовления пищи.

— Какой ужас! — с отвращением произнес Андре.

— Да, — подхватил Фрике, — все весьма неутешительно. Таково наше будущее, о котором вам Шменфюрт… как же его, черт побери, зовут? Какая-то неблагозвучная прусская фамилия…

— Швайнфюрт, мой юный друг. Этот весьма эрудированный ученый и прекрасный человек заслуживает всяческого уважения. Во время нашей несчастной войны[32] он находился в центре Африки и не побоялся выступить с публичным протестом. Большинство же его коллег в лепешку расшибались перед теми, кто творил произвол, разве что живьем никого не ели, как примитивные туземцы племени ням-ням.

Так вот, каннибалы, подчеркивает немецкий ученый, считают себя олицетворением храбрости, ума, предприимчивости, находчивости, одним словом, ощущают абсолютное превосходство над другими отсталыми народцами. Еще бы, ведь они умеют ковать железо, охотиться, торговать, как, впрочем, и пагуины и туземцы племени осиеба.

Вдобавок ко всему они мнят себя благородными, находят свои кулинарные вкусы изысканными, чем наводят ужас на окружающих.

Но кое-какие достоинства у них и впрямь есть. Чувство единства всего народа — предмет национальной гордости. Они, как мало кто из африканцев, обладают способностью к логическому мышлению и трезвому анализу, развивают многие ремесла, а в дружбе — верны и преданны.

Впрочем, вскоре мы узнаем их поближе, если можно так выразиться. Да, мы будем иметь честь появиться на столе в качестве основного блюда с гарниром из батата[33], завоевав таким образом расположение хозяев.

— Мне кажется, это произойдет довольно скоро, — проговорил Андре.

— Ну, можем наслаждаться жизнью еще дней пятнадцать, — напомнил доктор. — Мы окончательно «созреем» лишь к полнолунию.

— Что ж, посмотрим и, быть может, не дадим этим «зрелым плодам» сорваться с ветки!

Доктор задумчиво расхаживал взад и вперед, казалось, размышлял о предстоящем горестном событии.

Солнечный свет, проникавший через щели, все тускнел и наконец совсем пропал. А через полчаса настала ночь, внезапно, без сумерек, накрыв черной мантией всю экваториальную территорию.

Вдруг раздался ужасный шум, душераздирающе залаяли собаки и закричали попугаи.

— Итак, — произнес грустно доктор, — час настал.

— Что за час? — спросил Андре, у которого, несмотря на храбрость, волосы встали дыбом.

— Час обеда.

— Прекрасно! Но почему вы столь скорбно говорите об этом?

— Увы! Бедные дети, сами поймете, в чем дело.

Шум снаружи усилился. Точно хор волынок[34] сопровождал громкое пение сумасшедшего.

Вдруг в хижину ворвалась вместе со снопом света дюжина дикарей в шкурах, если судить по цвету, ранее принадлежавших крокодилам.

Облик их был отвратителен: толстые губы, как у всех негров, приподнимались, обнажая полоску сверкающих белых зубов; волосы были заплетены тончайшими косичками, проложенными полосками желтой меди; на передниках из шкур дикой кошки болтались небольшие колокольчики, а ожерелья из клыков хищников красовались на груди.

Трое из «гостей» несли по кувшину из высушенной на солнце глины, емкостью пять-шесть литров, наполненных какой-то мерзкой светло-желтой жидкостью.

— А вот нам вкусненького принесли! — пронзительно воскликнул Фрике и совершил невероятный прыжок. — Вкусненького от «бикондо»!

Музыканты закатили белки глаз и натужно задули в музыкальные инструменты, больше походившие на орудия пыток.

Огромные пастушеские рожки, изготовленные из бивней слона, издавали гнуснейшие звуки и составляли основную ударную силу оркестра.

Прочие виртуозы[35], попеременно зажимая то одну, то другую дырочку коротких флейт толщиной в палец, выводили пронзительные мелодии, причем височные артерии исполнителей надувались и напрягались не хуже натянутых струн.

Резкие, расслабляющие модуляции[36] одной из флейт как-то даже не вязались с миниатюрными размерами инструмента. Музыкант набирал солидную порцию воздуха и вновь дергался, точно задыхаясь от идиотской игры.

Правда, некоторые виртуозно закрывали и освобождали сразу несколько отверстий. Без сомнения, исполнители были по-своему талантливы. Эта великолепная демонстрация мастерства, казалось, возбуждала дух соревнования.

Музыка большого оркестра, тщетно пытавшегося перещеголять исполнителей Байрейта[37], звучала добрые четверть часа.

Тут вступило соло на флейте, довольно легкое в исполнении, оно шло на одной ноте, так играют на дудочках продавцы водопроводной арматуры в Париже.

— Пошли, — жалобно пробормотал доктор, — все уже готово!

И бедняга растянулся во весь рост на утрамбованном земляном полу хижины.

Он положил голову на отполированный брусок черного дерева, служивший африканцам подушкой, и принялся глядеть на пришельцев, как глядел бы на черную пантеру[38] острова Ява.

Андре и Фрике только беспокойно изумлялись.

Перед каждым пленником церемонно поставили по кувшину.

Доктор даже не шелохнулся.

Что же дальше?

Проголодавшийся Фрике прямо рукой залез в кувшин и зачерпнул жирную и клейкую массу.

— Гм-м! — пробормотал он, гримасничая. — Ба!.. На войне как на войне! Ну, ладно!.. Если трезво оценивать ситуацию, то другого пути избежать голодной смерти нет… — Фрике облизнул палец. — Не так скверно, как кажется на первый взгляд. Не очень-то вкусно, но если не быть слишком требовательным в еде… Заказных блюд тут, по-видимому, нет.

Парнишка принялся без энтузиазма есть. Но, видно, туземцы на энтузиазм и не рассчитывали; хорошо, что хоть не пренебрегли их угощением!

— Ну, ладно! Хватит! — съев по меньшей мере литр хозяйского пойла, решительно произнес Фрике. — Откровенно говоря, это вовсе не яблочный торт и даже не жареная картошка за два су[39].

Однако перерыв в еде не понравился представителям племени осиеба, они тотчас же начали выражать недовольство жестами, пытаясь заставить белых оказать уважение их кухне.

— Спасибо, вы очень любезны, — отвечал им гамен. — Не надо церемоний. Потом, понимаете, для первого раза довольно.

Но эти слова успеха не имели. Напротив. Артисты быстро положили на землю музыкальные инструменты и приготовились броситься на Фрике. Мальчишка тут же вскинулся, точно готовый к бою петух.

— Это еще что такое?.. Где ваше воспитание?..

Доктор, продолжая лежать, воскликнул голосом премьера, не привыкшего к возражениям:

— Проявите терпение, дитя мое, проявите терпение!

— Я ничего особенного не прошу. Но пусть не лезут. Я не люблю, когда меня трогают!

Доктор произнес несколько слов на местном языке, они тоже, однако, не произвели никакого впечатления.

Спустя мгновение туземцы бросились к молодым людям.

Но и Фрике и Андре уже рванулись к приоткрытой двери. Проворный, как белка, гамен и мускулистый сильный Андре сумели опередить туземцев и выскочили наружу.

— Теперь наша очередь смеяться! — воскликнул Фрике, натирая руки песком. — Оружие, дарованное природой, — продолжал выкрикивать он и за долю секунды принял классическую стойку по правилам французского бокса. — А ну, поворачивайтесь! Ты, сын мой?.. Прекрасно. Р-р-раз! — И мощным ударом ноги в плечо свалил одного из нападавших. — Чья теперь очередь смеяться?.. Неверный шаг портит все дело. Минуточку! Похоже, ситуация осложняется!

Хлоп! Хлоп! Наш дьяволенок нанес двум туземцам сокрушительные удары в живот. Испустив отчаянные крики, оба рухнули наземь.

Андре же стоял спиной к хижине в защитной стойке английского боксера. Позиция оказалась великолепной и свидетельствовала о профессиональном знакомстве с основами современного кулачного боя.

— Браво, месье Андре! Чувствуется настоящая школа! — восхитился гамен, одновременно нанося удар ногой в челюсть противника. — Туше[40], мой друг!

Пуф! Пум! Это разнеслись звуки двух прямых ударов кулака Андре поочередно в грудь безумцев, которые тут же повалились навзничь.

— А это тебе, приятель! — сопроводил гаврош[41] удары ногой по берцовым костям противника. — Раз-раз — и в глаз, как говорят у нас на бульварах… Ты куда это? А ну, получай, подонок!

Туземцы, окружившие Андре, стали отступать.

Никто из дикарей Старого и Нового Света не в состоянии противостоять мускулам тренированного европейца; ведя кочевой образ жизни, страдая от тягот и лишений, эти дети природы очень редко обладают большой силой.

Гамен действовал необыкновенно быстро — без особых усилий, с потрясающей ловкостью и проворством он наносил десять ударов в секунду. Парижанин провел мощный удар в голову одного черного дьявола, лишил зрения другого, попав в глаза растопыренными пальцами (такой прием на парижских заставах зовется «удар вилкой»), третьему разбил челюсть. И еще, встав на руки, двинул четвертому пяткой прямо в лицо.

— Все зубы тебе выбил, негодяй? Итак, кто следующий? А! Хотите познакомиться с приемами французского бокса? Давайте, поучу!

Вопящие дикари получили подкрепление. К старым бойцам присоединились новые. Могут ли два европейца противостоять двум сотням диких зверей?

Андре и Фрике несколько секунд отчаянно пытались стряхнуть с себя живые гроздья тел, но безуспешно.

Раздался громкий победный клич, и двоих белых со связанными руками и ногами бросили на земляной пол хижины.

Несчастный доктор, полный сочувствия к молодым людям, то и дело громко разражался замысловатыми провансальскими ругательствами[42].

Фрике наслаждался, как знаток жаргона[43]. Андре хранил презрительное молчание.

Через какое-то время, как ни в чем не бывало, вновь подали варево.

Под звуки музыки туземцы внесли три деревянные подставки, каждая высотой более двух метров, на которых стояли три кувшина.

В нижней части кувшинов виднелась тонкая гибкая трубка с наконечником из слоновой кости.

— Бедняги! — пробормотал доктор. — Добровольно или по принуждению, нам все равно придется это съесть.

Молодые люди с любопытством наблюдали за приготовлениями. Без сомнения, им собирались силой запихнуть в рот эту противную кашу.

Большим и указательным пальцами дикари попросту зажали каждому пленнику нос, и те поневоле разомкнули стиснутые рты.

Щелк! И «лакомство Бикондо», как назвал это месиво Фрике, потекло через наконечники, удерживаемые множеством крепких рук.

Оставалось либо глотать, либо захлебнуться…

И несчастные вынуждены были глотать! С высоты двух метров варево под воздействием атмосферного давления довольно быстро перетекало в желудки несчастных друзей.

Доктора тоже подвергли такой пытке, но он стремился к тому, чтобы не пропало ни капли еды.

Постепенно лица пленников наливались кровью. Глаза вылезали из орбит, тела покрылись потом. Принудительное кормление продолжалось более десяти минут. Наконец-то глиняные кувшины опустели! Наконечники выплюнуты. Обед окончен.

Довольные проведенным кормлением, туземцы племени осиеба удалились, оставив на циновках троих несчастных.

Более двух часов пленники приходили в себя, мучила ужаснейшая жажда. Поглощая огромное количество воды, европейцы кое-как смогли потушить сжигавший внутренности вулкан.

Первым заговорил доктор:

— Итак, несчастные друзья мои, что скажете? А вы, дорогой Андре, все еще полагаете необходимыми проповеди цивилизации и евангельских заповедей[44] столь гастрономически изощренным антропофагам?

— Мне бы пятьсот морских пехотинцев с нашего корабля да винтовку в руки, я бы сумел дать ответ.

— А знаете, как следует назвать данное действо? — в свою очередь высказался Фрике. — «Механическая кормушка» из Парижского зоосада! Ею пользуются для кормежки содержащихся в неволе диких уток, цесарок, гусей и индюшек.

— Совершенно верно, мой друг! — воскликнул доктор.

— Бедные зверюшки, откармливаемые на убой! — продолжал гамен. — Сейчас в роли подопытных кроликов выступаем мы! Ну, ладно, допустим, данное племя просто злобное. Но каковы шутники, хотят повелевать нашими желудками! Однако посмотрим, чем все кончится.

— Доктор, — обратился Андре, — вы полагаете, нас просто откармливают?

— Конечно, черт побери!

— Вот этим самым варевом наподобие чечевичной похлебки? — уточнил Фрике.

— От чечевичной похлебки не прибавляют в весе, мой друг.

— Вот как!

— От нее лишь укрепляется мышечная ткань, друг мой, для наращивания мяса и жира требуются растительное и животное масла, крахмал, сахар и тому подобные питательные вещества.

— А я-то думал… Но, в конце концов, вам лучше знать. И все-таки если поглощать это варево, где, конечно, много масла, и грызть целый день сахар, то превратишься в кусок сала?

— Совершенно верно; именно поэтому в нас насильно впихивают кашу из кукурузной муки и сладкого картофеля, политую пальмовым маслом.

— Б-р-р-р!

— А поскольку у пальмового масла довольно приятный запах, то антропофаги — известные лакомки — добавляют его в нашу еду, чтобы придать будущему мясу особый привкус.

— Ну и ну! От ваших слов бросает в дрожь. Однако послушайте, доктор, значит, мы скоро… разжиреем?

— Если нас будут насильно кормить огромным количеством специально приготовленной пищи да еще держать в неподвижности, как, впрочем, и в неизвестности, то за две недели мы наберем достаточный вес и попадем в котел.

— Но ведь… вы такой худой!

— Таков уж от природы, вдобавок, как я уже сказал, есть надежный способ похудеть. Гарантирую: ваш организм не накопит и одной сотой грамма жира, даже если наши хозяева удвоят порцию.

— Покажете прямо сейчас?

— Как хотите…

— Тогда давайте!

— С удовольствием.

Доктор, как и его спутники, отяжелевший от пищи, встал и направился в угол хижины, взял сосуд, до половины наполненный пальмовым маслом с какими-то растительными волокнами, и поджег смесь.

— Действуем по порядку. Несчастные! У вас глаза на лоб лезут, а животы раздуты, точно бурдюки! Но — терпение…

Затем доктор достал большой глиняный горшок, служащий чем-то вроде жаровни. Туда он вставил сосуд, формой напоминающий бутылку, в горлышко ввел гибкий, полый стебель пальмового побега. Все это он поместил в корзину грубого плетения, наполненную, по всей видимости, марганцем.

— Вы изучали химию, дорогой Андре, не так ли?

— Изучал, как все в коллеже, — ответил молодой человек.

— А я, — сообщил Фрике, — изучал на курсах и химию, и физику, и всякие фокусы.

— Не может быть!

— Может! — не без самодовольства произнес юноша и весомо добавил: — Я учился у самого Робер-Удэна![45]

— Великолепно! — невозмутимо проговорил доктор. — Чернокожие обожают фокусы: успех вам обеспечен. Минерал в корзине, мой дорогой Андре, — перекись марганца.

— Я узнал.

— Теперь о практической стороне дела. Вы без труда все поймете. В глиняный сосуд, — назовем его ретортой, — я помещаю некоторое количество перекиси марганца. А в горлышко воткнем гибкий стебелек… Теперь загружаем в горшок приготовленный заранее уголь и принимаемся коптить смесь, как селедку. Вот смотрите: поджигаю, кладу на жаровню реторту с темно-красной перекисью.

— Если не ошибаюсь, — поинтересовался Андре, — получается… кислород?

— Ну вот, вы и поняли, значит, изучили химию не хуже самого Бертело[46]. Заинтригованы? Хотите спросить, как данное открытие сможет помешать туземцам насладиться нашим жиром? Секрета нет. Марганец совершенно случайно я обнаружил в двух шагах отсюда. И, что бывает крайне редко, этот минерал здесь почти химически чистый. Не хватало угля, и мне пришлось его изготовить; я отыскал белое дерево местной породы и обжег его по методу европейских углежогов. Полагаю, что по праву мог бы занимать должность директора Пиротехнического[47] института племени осиеба и легализовать созданную лабораторию. Итак, смотрите.

Во время пространной речи доктора сосуд с марганцем мало-помалу приобретал темно-красный оттенок.

Доктор вынул один уголек и дал ему догореть.

И когда огонек стал затухать, доктор поднес уголек к отверстию трубки.

Уголек тотчас засверкал, как дуговой электрический фонарь, и продолжал несколько секунд ярко гореть: его подпитывал кислород, выделявшийся из перекиси марганца.

Фрике разинул рот от изумления.

Не говоря ни слова, доктор наклонился к трубке и глубоко вдохнул.

Молодые люди наблюдали за происходящим сверкающими, точно карбункулы[48], глазами. Доктор дышал быстро, прерывисто, и жизненные процессы в теле, казалось, ускорились во сто крат.

— Хватит! — испуганно воскликнул Андре. — Вы же себя убьете!

— Вовсе нет! — громко возразил доктор. — Я сжигаю углерод в организме и потому худею.

И снова приступил к сеансу ингаляции, продолжавшемуся семь-восемь минут.

— Ну, а теперь вы попробуйте выкурить новую трубку мира. Уверяю, это совершенно безопасно.

— Нет, отдохнем до завтра; а пока объясните, пожалуйста, как кислород помогает худеть или, иными словами, мешает полнеть.

— И желательно поподробнее, — попросил Фрике, который никак не хотел смириться с участью будущего куска мяса.

— Так вот, друзья, — произнес доктор с марсельским акцентом, — растительные и животные жиры и все вещества организма, не содержащие азота, нужны в основном для сохранения тепла и двигательных функций. А дыхание — своего рода сгорание накопившихся в теле веществ. И при нормальных обстоятельствах они разрушаются и выводятся из организма.

— Похоже на то, как если бы хозяин квартиры поддерживал тепло, сжигая мебель.

— Именно вещества, не содержащие азот, участвуют в процессе дыхания и являются «топливом» тела — точно так же кокс или каменный уголь участвуют в работе паровой машины. Таким образом, сохраняются постоянная температура тела и способность двигаться.

Но бывает и так, как сегодня: жиры не используются полностью для повседневных нужд. Тогда они равномерно распределяются по всему организму и служат своеобразным запасом топлива для живой машины.

Считается, что полные люди лучше переносят холод, чем худые, поскольку обладают постоянным источником подогрева.

И еще один потрясающий пример: верблюжьи горбы — запасы жира, позволяющие переносить самые невероятные лишения. К концу трудного, изнурительного пути горб сильно уменьшается и болтается, точно пустой бурдюк[49]. Запасы опустошены, подобно тендеру[50] локомотива, доведшего поезд до пункта назначения.

Как невозможно паровозу без угля, так нельзя живому организму без жира. Понятно?

— Еще бы! — хором воскликнули оба благодарных слушателя.

— Вот почему эскимосы, гренландцы, саамы и прочие обитатели холодных широт потребляют огромное количество жирной пищи. Зато на экваторе богатый выбор продуктов питания, от употребления которых не образуется веществ, сберегающих тепло.

— Дорогой доктор, нам ясна суть вашего чудесного изобретения.

— Чудесного? Гм-м! Да вы мне льстите.

— Дикари, без всякого сомнения, раз двадцать будут заставлять нас поглощать в огромных количествах вещества, лишние для организма.

— Надо воспользоваться открытием, и неиспользованный жир окажется выведенным из организма.

— И мы, таким образом, не пополнеем.

— Теперь я не смогу без смеха глядеть на пузо какого-нибудь богача, — проговорил Фрике, напустив на себя многозначительно-задумчивый вид.

— Значит, — вступил Андре вслед за репликой парижанина, — вы поглощаете кислород и выжигаете ненужный жир. Происходит нечто подобное тому, как если бы, при желании поскорее выжечь светильник, наполненный маслом, туда опустили двести фитилей вместо одного.

— Браво! Ваше сравнение превосходно! Из вас вышел бы прекрасный физиолог!

— Но послушайте, доктор, не проще ли засунуть два пальца в рот и опорожнить несчастный желудок… ну, как случается при морской болезни, хотя это чересчур примитивно.

— Ваш замысел неплох. Однако у проклятых дикарей ушки на макушке. Когда меня схватили, то первые три дня и три ночи выставляли не смыкавшую глаз стражу и прислушивались к малейшим звукам. Тогда-то я придумал эту систему, ее применение увенчалось полнейшим успехом, — завершил рассказ бесстрашный врач, демонстрируя истощенное тело пергаментного цвета.

— Мы согласны, — произнесли двое собеседников, — завтра употребим повышенную дозу кислорода. Ибо есть выбор: остаться живым или быть съеденным!

ГЛАВА 3

Чудесные приключения парижского гамена. — Ньюфаундленд[51] по необходимости, спасатель — в силу долга. — Театр «Сен-Мартен» в пароходном трюме. — Несколько тысяч лье в угольной яме. — Торговец человеческой плотью. — Лицом к лицу со слоном. — Светское общение с негодяем. — Опасные изыскания в теле Ибрагима. — Триумф доктора.


Пленники, еще сутки назад совершенно незнакомые, сейчас стали лучшими друзьями. Отныне само их существование зависело друг от друга.

Двое молодых с добрыми сердцами людей с момента, как встретились с доктором, безотчетно оказались преданы ему в силу психологического закона, гласящего: чем больше человек делает добра другому, тем больше его любит.

А доктор, в свою очередь, со всей искренностью ответил взаимностью, ибо оценил усилия, которые оба храбреца приложили для его спасения.

— По-моему, — произнес Фрике, — пора рассказать каждому о себе.

И поскольку дремота никак не торопилась сомкнуть им веки, трое друзей решили занять себя беседой: узнать подробности жизни каждого.

Англичан друг другу церемонно представляют. А трое французов тут же принялись сами рассказывать о своих приключениях.

Это желание поведать о странном переплетении событий, сведших вместе здесь, на экваторе, людей из одной страны, было вполне естественным.

Присутствие Андре, некоторое время исполнявшего обязанности управляющего одной африканской плантацией, пока не стал ее совладельцем, было все-таки закономерным. То же самое можно было бы сказать и о докторе.

Однако как Фрике, вольный парижский воробышек Фрике, принесший на своих подошвах пыль парижских предместий, оказался в далекой хижине, где его откармливают пальмовым маслом и сладким картофелем?

Это было весьма интересно знать двум его товарищам.

Гамен не заставил просить дважды.

— Моя история, — сказал он, — очень проста. Дитя Парижа, я не знал ни отца, ни матери. Припоминаю: у меня было и другое имя, а не только прозвище. Меня ведь, конечно, крестили, а лишь потом прозвали Фрике, что означает на парижском диалекте — воробышек.

Кажется, лет в семь или восемь я очутился в будочке папаши Шникмана, пожилого «глянцевателя обуви», иными словами, мастера по чистке и починке мужских и женских башмаков.

Тесная будочка сапожника постоянно была забита растоптанными, распоротыми, заношенными «обувками». В таких «хоромах» и прошло мое детство.

Папаша Шникман частенько накачивался спиртным, и тогда удары шпандыря[52] сыпались на меня градом. Но я терпел выпадавшие на мою долю побои.

За работу платили мало, едва хватало на хлеб. Что же до воды, то рядом был фонтан Уоллеса[53].

Иногда клиенты кидали пару су на чай, тогда удавалось купить и немного колбаски. То-то был праздник!

В обычное время я смолил дратву[54], отрывал подметки и выполнял мелкие поручения хозяина. Как я лез из кожи вон!..

Несколько лет все шло ни шатко ни валко. Я подбирал окурки, играл на бильярде и в «пробочки» около дворца.

— Какого дворца? — спросил Андре.

— Да, черт побери, Пале-Рояля![55] Другого там нет. Я понемногу привык выпивать по двести граммов вина, как пьют в кабаках на двоих. Но особенно этим не увлекался. Пел тирольские[56] песни, корчил рожи у витрин магазинов, а еще дрался с извозчиками; в общем, жил как обычный уличный оборванец.

А чего вы хотите? Я рос без отца, без матери… Не суждено мне иметь бедную старушку, которую бы любил от всего сердца, к которой вернулся бы после дальних странствий и смог обнять…

Вот испытанные мною превратности судьбы, я пла́чу по своей жизни…

И слезы навернулись на глаза юноши.

Какой разительный контраст с прежним, неунывающим Фрике! Дитя Парижа, вместо того чтобы смеяться, плачет!

Эти слезы вкупе с исключительной храбростью гамена, когда он бросился спасать шлюп, растрогали обоих слушателей.

— Ну, дьяволенок, — произнес доктор, — мне пятьдесят лет, детей у меня нет, и я уже люблю тебя, как сына, раз уж ты такой сорвиголова.

— Что до меня, — проговорил Андре, — знай, что я считаю тебя не просто настоящим другом… а, если угодно, братом. Я, дорогой Фрике, не очень богат, но достаточно обеспечен. Вот когда вернемся во Францию, поедешь со мной. Я приложу все силы, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь.

— Да, если мы до того не попадем на вертел, — ответил неутомимый гамен, смеясь и всхлипывая одновременно и в то же время крепко держась за руки друзей. — Выходит, нам повезло, что мы одновременно очутились у негров! Теперь у меня есть семья! Это здорово! А я люблю вас всем сердцем! Поверьте! Любовь горит в моей груди!

— Но доскажи́те вашу историю, — обратился доктор.

— Ну, давай, вечный болтун! — попросил Андре.

— Что верно, то верно. Ах! Поймите, до сих пор со мной никто не разговаривал на равных, извините, я прервал свой рассказ… Но он будет не слишком долог. А может, и не слишком интересен.

Значит, как было уже сказано, я жил у папаши Шникмана. И вот однажды… я кое-что… взял.

Тут рассказчик почувствовал неловкость и на некоторое время замолчал, а потом продолжил:

— Ну… в конце концов… что было, то было. Взял деньги и сбежал. Не так уж много взял, пять или шесть франков, может, чуть больше. Но до сих пор стыдно. Таких штук я больше не проделывал. И никогда не буду.

Ну, что еще рассказать? Поездил по разным местам, кем только не был. Выступал в театре «Шато-до» и продавал билеты, работал слугой и швейцаром в отеле; смотрителем в зоосаде, продавал иммортели[57] на похоронах знатных особ, распространял дешевые издания, наскоро прошитые железной проволокой, раздавал рекламные проспекты, торговал газетенками по одному су, в спортивной школе «Пас» смазывал и полировал гимнастические снаряды, убирал опилки и тому подобное.

Там я твердо встал на ноги, мог при необходимости кому угодно утереть нос. Трудности меня закалили, я познакомился с основами французского бокса, повзрослел, подрос до пяти футов[58] и шести дюймов[59]. О! Это были самые лучшие времена.

А еще провел два года у Робер-Удэна…

— Да! — невозмутимо отметил доктор. — Физика…

— Физика… — с подчеркнутой многозначительностью повторил Фрике. — Научился… показывать фокусы!..

И даже выступал.

В шестнадцать — семнадцать лет я был не слишком атлетичен на вид, зато крепок духом.

Никогда ничем не болел, не бывало ни насморка, ни простуды. Времени на болезни не хватало! И никогда не страдал несварением желудка.

Что еще сказать? В один ненастный день я очутился за воротами школы. Хочу заранее предупредить: в этом виноват не хозяин, а я сам, просто неуправляемым сделался.

Целый день ходил взад-вперед по мосту Искусств. Живот был пуст, как мех волынки. И тут я услышал крик, а затем всплеск, бросился к парапету.

Собралась толпа, все толкали друг друга.

Что же я увидел?.. Пляшущую на воде, окруженную пузырями шляпу.

Ну зачем же так?

Влез я на чугунную ограду, руки вперед — и прыгнул…

В воде открыл глаза и разглядел темный силуэт. Я схватил утопленника и потащил вверх, а тот уже не дрыгает ни передними, ни задними лапами. Добрался до набережной, глядь: а «служивые» тут как тут, приняли нас аккуратно, и слова говорили хорошие. Ну, а я к такому обхождению не привык, смешно стало. Наконец мой спутник вернулся к жизни и здорово удивился, попав с того света на этот.

А в моем желудке не было даже жареной картошки за два су, и я грохнулся в обморок. Ну, в меня сразу же влили добрую чашку бульона, тогда я очнулся.

Немного пришел в себя и увидел: идет сбор денег. И поскольку спасенный был богачом, сиганувшим в воду из-за сердечных дел, то деньги достались мне. Сорок франков, самых настоящих! Их передал полицейский бригадир и сказал: «Спасибо!» Это мне-то спасибо? Конечно, за роль ньюфаундленда.

Тут я и ушел.

Вы бы никогда не догадались, что я сделал в тот вечер.

По всему Парижу висели чертовы афиши: «Театр «Порт-Сен-Мартен». — Вокруг света за восемьдесят дней[60].— Невероятный успех!»

Я очень хотел посмотреть это представление, но раньше пойти не мог, потому что даже на галерку билеты стоили дорого. Время от времени я продавал билеты, но никогда сам не покупал. Словом, сапожник без сапог. Ладно! После спасения, вечером, я мог пойти на «Вокруг света». Да, господа, я купил билет во второй ярус!

Какое это было представление!

С той минуты меня снедало одно желание: хочу в плавание. И вот я очутился в Гавре[61], имея в кармане всего сто су. Почти не ел три дня и здорово проголодался. Вот беда-то! И особенно скверно — не было крыши над головой.

Зато какая красота! Море с огромными пароходами, с густым лесом мачт, с неповторимым ветром странствий… Но попасть на корабль и уйти в плавание оказалось для меня невозможным.

И потянуло назад, на парижские бульвары. Однажды во время прилива я был на набережной, ходил, размахивая руками, и очень сильно проголодался. Я уже говорил, что, несмотря на много хорошего вокруг, жизнь моя вовсе не была усеяна розами…

«Эй, послушай-ка, юнга! — раздался позади громовой голос. — Небось хочешь горло промочить?»

Я обернулся и увидел матроса; да что матроса — настоящего морского волка.

«Это вы мне? — воскликнул я. — Вы не ошиблись?»

«Не ошибся?» — переспросил собеседник.

И тут у меня поплыло перед глазами, как в тот день, когда я вытащил человека у моста Искусств.

«Разрази меня гром! — воскликнул моряк. — Твой трюм, похоже, пуст. За тобой нужен глаз да глаз. Пошли на борт!»

И я пошел, нетвердо держась на ногах. И вот очутился на палубе… Потом узнал, что попал на трансатлантический[62] пароход.

Мне налили бульона, прекрасного бульона. Уже во второй раз бульон спас мне жизнь. И можно легко понять мое состояние.

Слово за слово, и я рассказал, как пошел смотреть «Вокруг света за восемьдесят дней», как очутился здесь, это вызвало бурный смех у матросов, но смех добродушный. Уж поверьте, они чуть животики не надорвали.

«Значит, — обратился ко мне морской волк, — ты хочешь плавать, очень хорошо. Уйти в море на корабле можно пассажиром или матросом. Пассажиром — дорого, а вид у тебя, не в обиду будет сказано, вовсе не богатый»

«Ну что ж! Выходит, матросом», — ответил я.

«Матросом! Но, молодой человек, ты же ничего не умеешь в морском деле!»

«Я научусь!»

«Послушай-ка, парнишка, наш экипаж укомплектован полностью. Попытай-ка лучше счастья на каком-нибудь из «купцов».

Мне здорово понравились эти храбрые ребятки. И я решил во что бы то ни стало остаться с ними и в точности вести себя как герой спектакля «Вокруг света за восемьдесят дней».

Они мне объяснили, что матросы — не путешественники, в плавании очень редко доводится побывать на берегу, подчас и понятия не имеют о тех странах, куда заходят, точно кучер омнибуса[63], никогда не осматривающий достопримечательности, у которых останавливается его карета.

Но я, упрямый, как мул[64] Иоанна Крестителя[65], уступать не собирался.

Все-таки на корабле нашлось одно-единственное место. Скверное место. Ах! Если бы я знал!..

Короче говоря, накануне умер кочегар, и мне предложили попытать счастья в трюме.

Кочегар! Теперь-то, пройдя через все широты и долготы, я знаю, каков его труд. Но тогда я и представить не мог, что, пройдя неведомо сколько тысяч лье, не увижу ни синевы неба, ни водной глади!

Понятно мое состояние в последние шесть месяцев, когда приходилось загружать уголь в котельную, а потом днем и ночью кидать его в топки. А они на восемь метров ниже уровня палубы!

Настоящее подводное путешествие, правда? Я оказался обманут в лучших ожиданиях! Но обманут по своей воле, как будто забрался посмотреть спектакль на шесть этажей ниже сцены. Это еще хуже, чем путешествовать под стражей.

И так продолжалось до того дня, когда в Сен-Луи[66] я перешел на американский пароход. Меня временно взяли котельным кочегаром. Так что я получил повышение.

Наконец-то появилась возможность иногда сойти на берег, поглядеть на новые земли, потрогать серебристые стволы деревьев, очень похожие на декорации театра «Порт-Сен-Мартен», впервые увидеть негров.

Наконец-то я получил награду за бесконечное пребывание перед пылающей топкой машины!

И вот меня направили в Габон. Это было через некоторое время, доктор, как вас схватили чернокожие. Поскольку я не заражался тропической лихорадкой и чувствовал себя прекрасно в тех странах, где прочие страдали от болезней, меня взяли на шлюп, направленный спасти вас. И вот я здесь. Полагаю, отсюда начнется мое настоящее путешествие вокруг света.

— Видишь, в какую мерзость ты вляпался! — произнес с улыбкой доктор, переходя на сердечное «ты». — Тем не менее все прекрасно, все прекрасно, все прекрасно! Ты стал теперь настоящим матросом!

Настоящим матросом! Фрике не верил своим ушам. Было произнесено то самое слово, которое хотелось бы услышать бесчисленному множеству людей, плавающих по морям. Это стоило тысячи похвал!

Генерал бы сказал: вот настоящий солдат!

Адмирал бы сказал: вот настоящий матрос!

Таким званием стоит гордиться! Не все служащие в армии — настоящие солдаты, и не все служащие на флоте — настоящие матросы.

А врач французской морской пехоты, храбрец, смело бросавшийся в бой, победивший двадцать эпидемий, отмеченный несчетное количество раз в приказе, назвал юнгу Фрике «настоящим матросом».

От волнения у гамена закружилась голова.

— Спасибо, доктор, — с дрожью в голосе проговорил он, — что вы так высоко меня цените! Постараюсь, чтобы слова не расходились с делом. А пока я только учусь морскому ремеслу.

— Дитя мое, ты стал матросом уже тогда, когда вытащил из воды крупную рыбу у моста Искусств. Ты единственный на шлюпе смело рискнул жизнью ради нас! Ты храбрый мальчик, настоящий матрос! Это я тебе говорю, доктор Ламперьер.

— События развивались с такой невероятной быстротой, что до сих пор мы как следует не представились друг другу, — вступил в разговор Андре.

— Да, действительно! Ламперьер, доктор медицины и, как вы уже догадались, уроженец Марселя — города, где сто́ит родиться! И если история парижанина Фрике весьма любопытна, то моя и вовсе невероятна, сейчас расскажу…

Но вдруг послышалась стрельба.

Крики, а скорее вой взбесившихся собак, сопровождаемый рвущей уши музыкой, накладывались на грохот выстрелов.

На племя кто-то напал? Маловероятно.

Казалось, туземцы[67] предавались какому-то безумному веселью. Веселью, опасному с точки зрения трех пленных европейцев.

— Уж не нам ли они так радуются? — произнес Фрике. — Боюсь, это тот самый случай, когда говорят: «Так весело, что даже страшно».

Стрельба становилась все громче и интенсивнее.

— Похоже, — заметил Андре, — племя знакомо с порохом, но не стремится его экономить.

Благодаря рассказу Фрике о приключениях ночь пролетела быстро, трое друзей даже не успели сомкнуть глаз, и проникшие в хижину первые лучи солнца застали их врасплох.

— Только бы не заставили опять есть эти чертовы деликатесы!

— О нет, самое раннее, они придут в девять утра, а сейчас только три.

— Что же означает весь этот шум?

— Необходимо срочно убрать химические аппараты. Дикари сообразительны и могут заподозрить неладное.

Тотчас же жаровню задвинули в угол, а реторту с высовывавшейся из горлышка трубкой и корзину с двуокисью марганца засунули на нечто вроде этажерки, сработанной на скорую руку и украшенной странноватым орнаментом.

— Итак, уборка закончена.

В этот момент дверь отворилась, шум еще усилился и перед глазами троих друзей предстала следующая картина.

Нестерпимо яркое солнце освещало двух туземцев в почтительных позах и мужчину двухметрового роста с лицом, точно вырезанным из дерева. Колосс[68] был одет в ослепительно белый бурнус[69], ниспадающий до щиколоток, на ногах виднелись сапоги из рыжеватого сафьяна, а руки были унизаны золотыми и серебряными перстнями.

Этот человек, по виду и одежде — мусульманин, имел целый арсенал:[70] два револьвера, кинжал с широким лезвием и длинную, кривую саблю с рукояткой, инкрустированной[71] перламутром[72] и кораллами[73].

Не говоря ни слова, гигант разглядывал троих европейцев, те, в свою очередь, молча рассматривали нежданного визитера. Безмолвное знакомство продолжалось более двух минут.

Наконец гость откинул капюшон, и наши друзья увидели кривошеего, худого человека, с пятнами цвета сажи на смуглой коже, с редкими пушистыми кустиками на голове, с лицом, обезображенным опухолями.

— Вот это да! Ну и урод! — не удержался Фрике.

— Великолепный экземпляр! — восхищенно прошептал доктор.

«Великолепный экземпляр» было докторским иносказанием, означавшим «Крайняя степень патологии!»

Незнакомец же невозмутимо продолжал осмотр.

Фрике надоела эта бесцеремонность, и он, обратившись к посетителю, произнес два слова, два простых слова:

— Здравствуйте, месье!

Тот медленно разжал губы и с трудом проговорил по-арабски:

— Салям алейкум![74]

— Он говорит по-арабски, может, мы поймем друг друга, я тоже говорю по-арабски, — пояснил Андре — Валейкум салам! — ответил он гостю.

— Как здорово!

— Нам повезло, — пробормотал доктор, — этот негодяй, вероятно, работорговец, не исключено, что нам удастся с ним договориться.

Гигант, казалось, был до смерти рад услышать слова на родном языке. Быстрым движением руки он пригласил наших друзей выйти из хижины. Европейцы не заставили себя долго ждать.

— Меня зовут Ибрагим, я из Абиссинии[75], езжу по свету в поисках рабов, — представился незнакомец.

— Великолепно. Вы оказались правы, доктор. Это торговец «черным деревом», — произнес Фрике, когда Андре перевел сказанное торговцем.

На уродливом лице Ибрагима промелькнула симпатия, когда Андре вкратце рассказал о докторе и гамене. Казалось, гигант ужасно страдал от страшной болезни, так обезобразившей его лицо.

— Вы теперь мои. Пойдемте, — сказал Ибрагим после громкого разговора с туземцами.

— Похоже, у нас теперь новый хозяин, — предположил доктор.

— Тем лучше! — воскликнул Фрике. — Он, конечно, негодяй, но, надеюсь, сегодня вечером не загрузит нас в котел. Хватит с нас этих «бикондо».

— Полагаю, мы вскоре отправимся в путь, и в чем-то придется уступать хозяину, — заметил Андре.

— А как же! Тут мы целиком полагаемся на вас. Ну давай, гамен, двигайся, — проговорил доктор.

Пока Андре и Ибрагим оживленно беседовали по-арабски, два других пленника были предоставлены сами себе.

Маленький парижанин, обрадовавшись свежему воздуху, подпрыгнул и неуместным кульбитом[76] потревожил в первую минуту не замеченного им слона. Как известно, эти почтенные толстокожие весьма обидчивы, а посему слон, видимо разгневанный непочтительностью юного храбреца, обвил гамена хоботом и поднял на высоту почти трех метров.

Мальчишка, плохо понимая, что происходит, в отчаянии дрыгал ногами, но на помощь не звал.

— Ух ты! — воскликнул Фрике, наконец оценив ситуацию. — Ему ничего не стоит разделать меня под орех… Я уже знаком со слонами… встречался… в Зоологическом саду… кормил дешевенькими булочками… ну давай!.. Не дави сильно-то… вот так… ты же ласковый… — И с полнейшим хладнокровием парижанин принялся поглаживать хобот слона, надеясь, что животное в награду за доставленное удовольствие спустит его на землю. — Вот это да! Какая сила…

Спустившегося с высот Фрике окружили веселые смуглые парни, человек сто, несомненно, абиссинцы. Это был эскорт[77] работорговца. Большинство держали в руках великолепные капсюльные[78] ружья, некоторые — охотничьи двустволки. Они помогли маленькому гимнасту освободиться из объятий слона.

— Огромное спасибо, господа, вы так любезны, — произнес гамен. — Да-да, мой звереныш… — это уже слону, — ты довольно симпатичный, я обещал вкусненького и сейчас же покормлю. Протяни бедную лапку вон к той кокосовой пальме, я сорву чего-нибудь… А пока покушай зеленой травки.

Юноша взял у одного абиссинца кинжал, быстро срезал зелень, скрутил в аккуратный пучок, артистически обмотал его лианой и подал слону, который добродушно и с любопытством на него поглядел.

— Давай, мой дорогой, поешь-ка… Это очень вкусно. Держу пари: не каждый день тебе подают так хорошо приготовленное блюдо.

— Да что ты ему предлагаешь это всего-навсего местный злак, — произнес доктор.

— Не может быть!

— В диком состоянии, мой милый. У растения при постоянной сильной жаре зерно атрофируется[79], не успев вызреть. Все уходит в зелень. И вот вместо великолепных колосьев, как вокруг Шартра[80] или в прекрасном Провансе, мы имеем эту сорную траву…

— Которую с великой радостью ест мой большой друг. Вот, поглядите, приручаю… Он хочет еще. Да, радость моя… сейчас дам.

И пока Фрике добывал новую порцию провианта, беседа Андре с Ибрагимом закончилась.

Молодой человек отвел доктора в сторону и спросил:

— Возьметесь за лечение? Наше спасение в ваших руках.

— Ибрагим серьезно болен?

— Ему всего тридцать пять лет, а он уже чувствует приближение смерти. Все средства оказались бессильны.

Бедняга заучивал наизусть стихи Корана[81], священные книги, попадавшиеся ему, заворачивался в цельные горячие шкуры, заживо содранные с животных! Ничего не получалось. Еще одна страшная подробность для полноты картины: ради излечения он принимал даже ванны из человеческой крови!

— И вас это не пугает?

— Пугает… Однако наша свобода в конечном счете зависит от исцеления работорговца.

— Вы хотели бы, чтобы я взялся за лечение?

— Безусловно.

— Сделаю все возможное, ведь пребывание в обществе антропофагов еще хуже.

— Есть шанс убраться отсюда. В конце концов, Ибрагим — мусульманин, а мусульмане, дав слово, верны ему. Да и мы можем поклясться, что найдем лекарство. Он же пообещает что угодно. Но каким бы мошенником он ни был, в душе его, возможно, живет заповедь африканцев: «Признательность — добродетель черных».

— Видимо, мало облегчить страдания, надо вылечить его?

— Бесспорно.

— Легко сказать! Черта ли я сделаю, если у меня нет даже мази на два су?

— Доктор, вы нашли способ оставаться худым… и, конечно, знаете массу других удивительных вещей. Итак, покопайтесь в своей памяти.

— Э! Разрази меня гром! Придется постараться!

— Значит, могу пообещать исцеление от вашего имени?

— Черт побери, обещайте! Но тогда мне нужно срочно осмотреть больного.

Ламперьер и Андре подошли к работорговцу.

— Это и есть «табиб»?[82] — спросил торговец у Андре по-арабски, указывая на доктора.

— Он самый.

— И что же табиб говорит?

— Исцеление в руках Аллаха.

— Это верно.

— Надежда есть, если будешь делать все, что скажет табиб.

— Буду слушаться… если этого захочет Аллах.

— Но ты должен будешь освободить нас и перевезти туда, где живут европейцы.

Глаза африканца налились кровью. Он резко подскочил и, перебивая молодого человека, буквально зарычал:

— Христианская собака, ты еще осмеливаешься ставить мне условия! Разве вы не мои рабы?.. Я же вас троих купил… Будете делать, что я прикажу.

— Никогда! — отрезал Андре и отважно устремил взор на собеседника. — От угроз ты становишься жалким, вопишь, как старуха. А ведь мы — мужчины.

Ибрагим оскалил зубы, как тигр перед прыжком, и поднял револьвер…

Андре и глазом не моргнул. Медленно приблизившись к абиссинцу, он отвел от своей груди руку с оружием и, пристально глядя на злодея, произнес:

— Выбирай! Пока есть время…

— Ну, ладно, ладно… — покорно пробормотал тот.

— Тогда пошли.

Доктор, безмолвно наблюдая происходящее, решил окружить медицинский осмотр неким ореолом[83] торжественности. Это произведет должное впечатление на этих наивных и свирепых детей экватора, и престиж[84] белого человека не пострадает.

Поблизости лежали тюки с товарами, окруженные стражей, которая умеряла любопытство туземцев племени осиеба, а также препятствовала осуществлению на практике весьма распространенного в Африке арифметического действия, а именно, вычитания.

Доктор расставил кольцом эскорт работорговца и подал знак барабанщикам выбивать монотонную дробь. В середину круга воткнули штандарт[85] с полумесяцем, по одну сторону встал больной, а по другую — Андре, который громко приказал абиссинцам не оборачиваться и не смотреть на происходящее, иначе их предводитель умрет.

— Ну, давай, — по-свойски обратился к больному доктор, — сними одежду.

Тот хотел призвать на помощь одного из чернокожих.

— Нет, только сам, — сурово произнес «табиб».

Больной повиновался и тотчас же разделся догола. Состояние больного было удручающим. Повсюду — опухоли величиной с кулак, готовые вот-вот лопнуть. Кожа на животе и на груди, местами изъязвленная и потрескавшаяся, едва прикрывала живую плоть.

Фрике, уютно устроившись на слоне, наблюдал за происходящим и с трудом сохранял бесстрастность, а поглядеть ему было на что.

Осмотр продолжался долго. Доктор то тер пациента, то мял, то вертел из стороны в сторону, то всюду ощупывал, а тот время от времени издавал звуки, напоминавшие рычание дикого зверя. Искаженное от боли лицо заливал пот. Глаза вылезали из орбит, руки дрожали.

Опытный врач не произнес во время осмотра ни слова. Наконец он отступил на шаг, быстро окинул взглядом больного и кивнул головой: осмотр окончен.

Пациент же стоял изнуренный, задыхающийся, с отвисшей челюстью…

— Готово, — наконец проговорил доктор.

Андре перевел на арабский и подал знак четырем неграм, те тут же подхватили окаменевшего Ибрагима.

Круг разомкнулся.

Торговца рабами отнесли в хижину, туда же отвели троих европейцев, и двери тотчас же затворились.

— Ну, как? — спросил молодой человек хирурга.

— Друг мой, — ответил доктор, — случай тяжелый. Но я самым тщательным образом осмотрел его, чтобы убедиться в необходимости операции. Я проведу ее прямо сегодня.

— Только бы ваша уверенность оправдалась! Кстати, вы не боитесь, что бедняга этой операции не выдержит?

— Да что вы! Смею вас заверить, через восемь дней он будет сиять, как начищенный сапог, и веселиться, как молодая обезьянка.

— А когда вы им займетесь?

— Немедленно. Но сначала возьмем с него клятву.

Ибрагим медленно подошел. Андре подал ему калебас[86], наполненный сорговым пивом, тот жадно выпил.

Все вышли из хижины.

Принесение клятвы не заняло много времени. Абиссинец жил, как отъявленный нечестивец, но одновременно был правоверным мусульманином. И веровал искренне.

Ближайший помощник Ибрагима подал Коран, служивший, наряду со штандартом с изображением полумесяца, своего рода «талисманом»[87] отряда.

Вооруженные мужчины выстроились в два ряда.

Ибрагим, твердо встав на ноги, положил руку на священную книгу и торжественно поклялся, что, если исцелится, освободит троих европейцев и доставит на побережье, только не во французские владения, где самым серьезным образом пресекалась работорговля, а в португальские колонии, единственные, где закрывали глаза на отвратительный промысел.

И в этом он был непреклонен. Доктор и Андре, однако, решили, что все как-нибудь устроится.

Ибрагим еще пообещал осыпать всяческими благодеяниями, но, если он умрет, на них обрушатся самые страшные кары.

— Ну, а теперь, — заявил доктор, — настала моя очередь. Пусть не подведут верный глаз и твердая рука.

— Что вы собираетесь делать?

— Приступить к операции.

— Какой?

— Слишком долго объяснять. Поймете по ходу дела. Черт, как недостает инструментов: нужны хотя бы один пинцет и один ланцет[88], необходимо, чтобы антропофаги вернули медицинскую сумку.

К переговорам решили привлечь Ибрагима, сидевшего молча.

Андре принялся объяснять задачу. Наконец до работорговца дошло, и он позвал вождя племени, человека в красном одеянии и с жезлом тамбурмажора.

Африканский царек подошел, пошатываясь от колоссального количества выпитой «огненной воды».

Потребовался невероятный дипломатический талант, подкрепленный новой порцией спиртного, чтобы уговорить дикаря отказаться от «маленького ножика, который так хорошо режет».

В итоге царек, не в силах отказать своему доброму другу Ибрагиму, вынужден был уступить. Пинцет и ланцет вернулись к владельцу. Доктор уложил больного на циновки, левой рукой взялся за самое крупное вздутие на животе, а правой стал слой за слоем осторожно срезать его, действуя с невероятным мастерством.

Андре собирал ватным тампоном начавшую сочиться сукровицу.

И когда хирург рассек и раздвинул края опухоли, он вытащил оттуда круглый, белесоватый шнур, напоминающий виолончельную струну.

— О Боже! Что это? — потрясенно спросил Андре.

— Это «медицинская филярия», червь-паразит, поселившийся под кожей у нашего пациента. Бедняга ими нафарширован. Оттого и опухоли.

— Сейчас ему, наверно, безумно больно.

— Ничего подобного. Спросите, если хотите.

Чернокожий ответил, что боль вполне терпима.

Доктор продолжал оперировать. Он вытягивал то один конец, то другой, преодолевая сопротивление паразита, цеплявшегося за подкожные ткани. Вышло уже почти тридцать сантиметров. И вот наконец появилась головка отвратительного создания.

— Если взять лупу, можно разглядеть четыре присоски, позволяющие этой «зверюшке» проникать под кожу. Но к делу: заниматься зоологической теорией, увы, некогда.

Доктор намотал на палочку очередного паразита и медленно продолжил прежнее занятие.

Через четверть часа гигантская филярия длиной в девяносто пять сантиметров была полностью намотана на палочку. От опухоли ничего не осталось.

Начало обнадеживало.

Занявшись еще одним выступом на теле, доктор с тем же успехом покончил и с ним.

По ходу операции хирург рассказывал ассистенту поневоле о любопытных свойствах паразита и вызываемых им страшных заболеваниях.

— В принципе филярия — микроскопическое существо, обитающее во влажных, заболоченных тропических местностях. Когда самка оплодотворена, у нее появляется нечто вроде материнского чувства и она принимается искать безопасное место, чтобы произвести на свет потомство. Человеческий организм идеально подходит для этих целей, и филярия, если представится подходящий случай, проникает под кожу.

Поскольку люди здесь малочистоплотны, ходят босые и с голыми руками, паразит, незаметный глазу, прокалывает кожу, устраивает гнездышко и начинает получать питательные вещества из организма. Он увеличивается в размерах, начинает перемещаться из одной части организма в другую, распространяется по туловищу и, наконец, свертывается в клубок, вот почему возникают опухоли.

— Как ужасно!

— Но это еще не все. Самое скверное то, что человек, превратившийся в инкубатор для филярий, худеет, слабеет, все время хочет пить, постоянно перевозбужден. Появляется сухой кашель, как у больных туберкулезом, обильно выделяется пот… И наконец, посмотрите, во что превратился этот колосс, который сейчас послушен, словно ягненок.

Но вот настает день, на свет появляется потомство, формируется абсцесс[89], затем он прорывается, молодняк попадает на влажную почву и распространяется по площади, чтобы проникнуть в другой организм… А вот еще! — воскликнул доктор, выбрасывая палочку с очередной филярией. — И если повезет, то уже сегодня мы освободимся.

— Вы не боитесь утомить больного?

— Да нет! А он, похоже, доволен операцией. Видите? Не проронил ни звука.

Ибрагим, надо отдать должное, оказался смирным пациентом. Он прекрасно понимал: «табиб» обнаружил истинную причину его страданий. А все предыдущие доктора со шкурами, еще теплыми от того, что сняты с живого животного, и ваннами из человеческой крови — отъявленные шарлатаны. И больной хладнокровно глядел, как выходит очередная колоссальная филярия из огромной опухоли на плече.

Уже было извлечено сантиметров шестьдесят, как вдруг, может, доктор сделал надрез чуть-чуть глубже необходимого, а может, паразит оказался необычайно длинным и толстым, но часть филярии оторвалась. Хирург хотел схватить оторвавшуюся часть, но опоздал: словно резиновая, она втянулась под кожу.

У доктора вырвался вздох разочарования.

— Ах, какая досада! — воскликнул доктор. — Ладно! Начнем сначала, все равно вытащу. Теперь, кстати, могу продемонстрировать вам интересное явление… Видите выделяющуюся из паразита белую жидкость, густую, как каша, а тело при этом превращается в пустой мешок?

— Прекрасно вижу, вижу даже беспорядочно движущиеся частицы, — ответил Андре.

— У вас великолепное зрение. Эти частички — маленькие филярии, ищущие новое тело.

— Спасибо! — выпалил Андре, ощупывая руки.

— Не бойтесь, вам ничего не угрожает. Немного воды, и безопасность обеспечена. Белых, — пояснил «табиб», — эта болезнь поражает крайне редко благодаря чистоплотности, которой так недостает туземцам.

Доктор сделал еще один надрез и в конце концов извлек вторую половину.

Несколько минут отдохнув и подкрепившись солидной порцией пальмового вина, Ламперьер вернулся к изучению внешних и внутренних кожных покровов торса Ибрагима.

Он успешно прооперировал двенадцать опухолей, больших и малых, и извлек соответствующее число филярий, совокупная длина которых составила порядка семи-восьми метров. Подобный результат казался окружающим чудом.

Храбрый хирург так и светился: благодаря обширной колониальной практике он сумел правильно продиагностировать ужасную болезнь, доселе неизвестную в Европе.

Процедура заняла более пяти часов! Все трое — оперирующие и пациент — валились с ног от усталости.

— Ах ты, Фрике, чертов юнга! Радуйся, матросик мой, мы спасены, — сообщил доктор, выходя из хижины.

ГЛАВА 4

Что такое «говорильня». — Марш рабов. — Сколько стоит двуногая скотина. — Слово черного. — Помехи. — Кто начинает со стаканов и кончает дракой. — Величие и падение африканского монарха. — Три человека за девять фунтов соли. — Подарок двух европейцев. — В пути. — Один верблюд и шестеро всадников. — Кража королевского сокровища. — Страшная месть. — Любопытные открытия. — Рабство. — Продан собственным братом!.. — Отказ от свободы. — Фрике и негритенок.


Прошло две недели. Благодаря чудесной операции, проведенной хирургом морской пехоты, положение наших друзей намного улучшилось.

И работорговец Ибрагим неузнаваемо изменился. Все ужасные бугры исчезли, глубокие послеоперационные раны заживали очень быстро, восстанавливалась мощная мускулатура, появилась красивая осанка.

И вот сейчас, в семь часов утра, работорговец устроился под огромным баньяном[90], листва которого прикрывала от ярких солнечных лучей. Сидевшие на земле оказывались в приятной тени.

Он ел! Безостановочно двигал челюстями и отрывал белоснежными зубами огромные куски лежавшего на широком фаянсовом блюде жареного мяса, поверьте, весьма аппетитного.

Вкушаемый деликатес был приготовлен из почек носорога. Местный повар умело поджарил их на медленном огне, полив пальмовым маслом и густым соусом из толченых красных муравьев. Еда варварская, но подходящая для выздоравливающего.

Как истинный мусульманин, Ибрагим запивал пищу холодной водой, поданной в сосуде из пористой глины; а по окончании трапезы осушил чуть ли не залпом огромный кувшин пальмового вина.

Так Вакх[91], на мгновение уступив Магомету[92], взял реванш и восстановил свой престиж.

— Эй, патрон[93],— радостно закричал знакомый голос. — До чего же вам к лицу все эти украшения!

Фрике, наш друг Фрике, скормив в свое время слону солидный пук зеленой травы, подружился с животным и теперь пришел, чтобы пожелать «патрону» доброго утра.

Молодой человек приоделся; новый наряд — бурнус с капюшоном на голове, и пара превосходных сапог на пятисантиметровых каблуках — ему очень шел. К тому же это одеяние наилучшим образом защищало от палящих солнечных лучей.

Ибрагим постоянно изображал на лице гримасу, долженствующую обозначать дружескую улыбку, но когда лицо хмурилось, то выражение напоминало звериный оскал.

Появились доктор и Андре.

Хирург больше не пользовался кислородным прибором и чуть-чуть потолстел, чего не мог скрыть даже подаренный ему Ибрагимом бурнус. Андре же, одетый в европейский костюм, напялил на голову пробковый шлем.

— Эй, матросик! — произнес доктор. — Что ты делаешь?

— Здороваюсь с Озанором, черт побери!

— Ах да! — понимающе заметил Андре. — Со своим дружком слоном.

— Прекрасное животное, месье Андре; если бы вы знали, какой он умный, и соображает получше многих.

— Не сомневаюсь. Однако почему ты прозвал его Озанором?

— Дьявол! Да у него только один бивень.

— Но ведь «озанор» — это же искусственный зуб. А у твоего друга нет вставных зубов, просто не хватает одного настоящего. Правильнее дать прозвище «Брешдан» — «дыра в ряду зубов».

— Не спорю, но имя Озанор такое веселое, похоже на голубиное воркование… И слон уже на него отзывается, как человек.

— Ладно, пусть будет Озанор.

Ибрагим закончил завтрак, встал, жестом поприветствовал троих белых и отдал ряд распоряжений помощнику.

Под навесом безостановочно били барабаны, абиссинцы быстро образовали большой круг.

— Сегодня великий день, — сообщил своим спутникам доктор.

— Почему великий? — спросил Фрике, понюхав воздух и плотно завернувшись в бурнус.

— День «великой говорильни».

— Ах да! Я бы поговорил денька через три-четыре, но не слишком хорошо умею торговаться на жаргоне мошенников.

— Ибрагим собирается купить рабов — это военнопленные, несчастные, захваченные при набегах; попавшие в засаду и тому подобное. Их тут больше четырехсот. Каждого надо осмотреть, назначить цену, потом перепродать.

— Ах, доктор! Как вы об этом говорите!

— Дорогой Андре, я просто называю вещи своими именами; не бросаться же в безнадежную схватку со злом, пока оно, к сожалению, пребывает в порядке вещей? К тому же этих несчастных скоро поведут на португальское побережье и мы отправимся с ними, оттуда легче вернуться домой. Все, что мы в силах сделать, так это облегчить их страдания.

— А что же такое «говорильня»?

— Видите ли, здесь этим словом обозначают переговоры, в ходе которых стороны приходят к единой точке зрения. Часто переговоры ведут посредники, специально уполномоченные представлять стороны. Стороны ожесточенно торгуются, возникают споры между покупателем и продавцом. Тогда переговоры превращаются в длительную «говорильню».

— И нам предстоит присутствовать именно при подобной процедуре — приобретения человеческих стад, а Ибрагим выступает в роли посредника.

— Все это, возможно, займет два-три дня.

— Увидите, в ход пойдут хитрость и двуличие, фонтан слов, жестов, проклятий, лести, заверений в дружбе — и обмен тумаками! Употребится гигантское количество жидкости, едкой, как раствор серной кислоты, называемой «огненной водой». Зато в конце настанет тишь да гладь. Поговорят — и хватит.

В это время бой абиссинских барабанов сменился какофонией[94] оркестра племени осиеба.

Рабы, до того находившиеся за пределами деревни и тщательно охранявшиеся похитителями, медленно прибывали.

Мужчин было человек четыреста и еще примерно сто пятьдесят женщин и детей.

Похоже, несчастные не понимали ужаса своего положения, с удовольствием поглощая несметные количества пива из сорго. Хозяева кормили рабов до отвала, ибо рассчитывали сорвать солидный куш за качественный товар.

У всех мужчин на ногах были высокие, грубые деревянные колодки с отверстиями для деревянных стержней. К внешней стороне каждой из колодок крепилась веревка, обхватывавшая локоть и перекинутая через плечо. На самых упорных, склонных к побегу, были надеты еще и шейные колодки.

Страдания этих людей нельзя описать словами, ведь они не могли даже отогнать москитов, облепивших глаза, нос и уши. И тем не менее их никто не жалел.

Женщины кормили грудью младенцев. Бедные женщины! Бедные дети!

Их выстроили полукругом и разделили по группам.

Люди Ибрагима распаковывали товары. Под безудержное вливание в глотки «огненной воды» начались крики и вопли, мало напоминавшие человеческие.

Европейцы грустно помалкивали. У неутомимого весельчака Фрике на глазах показались слезы.

Появились многочисленные ряды «связок слоновой кости».

Несколько слов об этом.

Термин «слоновая кость» одновременно обозначает и слоновые бивни, продаваемые чернокожими, и товары, на которые их может купить европеец.

И потому «связка слоновой кости» — единица обмена достаточно произвольная, обозначающая либо крупный, либо средний по величине бивень, а то и просто куски слоновой кости; и набор товаров, принимаемый в уплату.

Эта обменная единица как раз и применялась в мошеннической торговле людьми. Партию «черного товара» можно было продать за одну или несколько «связок слоновой кости».

Важнейшей составляющей подобной связки являлись прежде всего ружья. Это были сильно устаревшие примитивнейшие изделия, давным-давно изготовленные в английском Бирмингеме или даже в Париже. Реальная цена каждого составляла не более семи — девяти франков. Казалось странным, что чернокожие умудряются еще стрелять из столь несовершенных ружей.

К ружью полагалось две пачки трехфранкового крупнозернистого пороха самого низкого качества, штука манчестерского ситца, пакет американского табака, полфунта бисера, два ножа, шесть медных или бронзовых брусков, из которых туземцы изготовляют браслеты для рук и ног, один небольшой медный котел, высокая шапка, предназначенная исключительно для вождя, шапочка из красной шерсти для высоких особ, фунт соли, двадцать ружейных кремней[95] и, наконец, два самых главных товара: четыре литра «алугу», или «огненной воды», и «парфюмерия».

Вообще у африканцев страсть к «алугу» граничит с безумием. Эта адская мешанина изготовляется из смеси в непонятной пропорции карамели и спирта, да еще какого — сорокапятиградусного! И не пытайтесь даже разбавлять эту смесь водой! Негры моментально заметят.

Альфред Марш приводит в своей книге невероятную историю одного негра, который одним махом выпил огромную порцию девяностоградусного спирта, применяемого для хранения анатомических препаратов.

В «связку» входят четыре литра «алугу».

«Парфюмерия» же выдается в неограниченных количествах, как, впрочем, и заколки для волос; чернокожие дамы любят употреблять уксус для протирания лица, а разноцветное мыло грызут, как конфеты.

В «связку» также входили два больших медных таза фирмы «Нептун», столь обожаемых туземцами и являющихся одним из главных свадебных подарков невесте на экваторе.

Мало-помалу богатство работорговца-перекупщика прибывало, образовалась настоящая барахолка. Ибрагим за многие годы поднаторел в сделках на экваторе и знал, чем соблазнить туземцев племени осиеба.

Ружейный залп возвестил начало торга. Тут же последовала раздача «огненной воды» — ее ушло целое море!

Никогда еще европейцам не доводилось видеть ничего подобного. Дикие выходки английских жуликов и коварство мошенников из Нижней Нормандии[96] выглядели бы детскими шалостями на фоне проделок этих наивных детей природы.

Надо было видеть жесты и слышать нескончаемый поток слов, вылетавший из уст продавцов; как предлагали товар, как набивали цену, как расхаживали, бегали, пели, покашливали, тяжело вздыхали!

Заметив кивок головы потенциального покупателя, Ибрагим, прямо-таки священнодействуя, не теряя ни унции[97] достоинства, ощупывал грудь и спину, заставлял приподнять ноги, раскрыть рот, проверял глаза и, опустошив очередной стакан, продолжал осмотр.

«Говорильня» служила лишь способом убить ничего не значащее здесь время — не важно, шла ли речь о двух днях, четырех, восьми, а то и десяти!

Владельцы живого товара поначалу заявляли цену, раз в десять превышавшую реальную стоимость несчастных на рынке.

Покупатель не соглашался, делалось другое предложение, его тоже отвергали. Тогда в очередной раз принимались пить, потом ели. Наставала ночь, и все уходили спать. На следующее утро торги начинались сначала.

Раз за разом уменьшались претензии сторон, и наконец все завершалось окончательной и умопомрачительной выпивкой. Дело сделано.

Ибрагим приобрел очередную партию рабов.

Процессия должна была отправиться в путь на следующее утро. Нет слов, чтобы описать радость троих европейцев, жаждавших этого.

Подальше от негостеприимных дикарей и их владений, где друзьям лишь чудом удалось избежать участи куска мяса!

Об освобождении они не разговаривали с Ибрагимом с того момента, как доктор заставил Ибрагима поклясться на Коране.

Французы уже считали себя свободными и решили для начала хорошенько отдохнуть. Большего желать и не приходилось.

По завершении дел торговец чернокожими стал очень общительным, у него еще оставался значительный запас товаров, предназначенных для оплаты расходов во время продолжительного пути.

Однажды, желая выказать европейцам признательность и симпатию, Ибрагим развернул тюк с великолепным оружием, которое даже в цивилизованных странах представляло немалую ценность.

— Бери, мой белый брат, великий «табиб», — обратился он к доктору, вручая прекрасный короткоствольный карабин английской работы с двойным курковым взводом, с отличной казенной частью[98], а на дуло можно прикрепить утолщенную насадку с массивным плоским штыком. — Ты свободен, — продолжал он. — Свободный человек должен иметь оружие. Ты спас великого абиссинца, и Ибрагим дарит тебе оружие. — Затем гигант обратился к Андре: — Ты, брат мой, тоже друг хозяина. Твоя рука помогала руке «табиба». Ибрагим такого не забывает. Пусть это оружие верно служит тебе! — завершил он речь и подал карабин, не уступавший карабину доктора ни изяществом, ни качеством изготовления.

Наконец араб повернулся к несколько озадаченному Фрике:

— А тебе, сын мой, предстоит стать прекрасным воином, ты веселый, как птица-пересмешник, ловкий, как обезьянка, прими это великолепное ружье. Оно твое.

— Черт побери! От такого подарка нельзя отказываться! — проговорил мальчишка, когда Андре перевел слова Ибрагима. — Однако! Выходит, я ловкач и проныра наподобие обезьяны. Отличный комплимент… Но все равно спасибо!

Помощник Ибрагима, в ведении которого были оружие и боеприпасы, выдал каждому по большому, полностью снаряженному патронташу и еще по прекрасному американскому револьверу «Смит и Вессон», бьющему на расстояние более ста пятидесяти метров[99].

Трое белых пришли в восторг.

Обладая оружием, надежно защищавшим их жизнь, и имея достаточные боеприпасы, наши друзья увереннее чувствовали себя в этой группе авантюристов. Но одному человеку вознаграждение не понравилось. Это был не кто иной, как его величество Ра-Ма-То, коего Фрике все время именовал «Бикондо».

Ра-Ма-То, пьяный в стельку, с чувством грыз продолговатый кусок розового мыла, от чего в уголках отвислых губ собралась пена. Вот он, пошатываясь, подошел к Фрике, показавшемуся ему менее значительной личностью, чем доктор и Андре, и попытался отобрать ружье, которое гамен, признаемся, держал довольно неумело.

— Минутку, парень. Уж не решил же ты, что французский моряк позволит так просто разоружить себя? Ну уж нет! Руки прочь от моей двустволочки, а то как дам в рожу!

Тут вмешались доктор и Андре. Первый попытался образумить Ра-Ма-То, но безрезультатно. Подданные монарха, почти в том же состоянии, что и их повелитель, угрожающе сгрудились.

Ра-Ма-То возопил:

— Белые принадлежат мне. Ибрагим, лучший друг, купил их, но не заплатил, и, даже если придется применить силу, я европейцев не отпущу!

Ибрагим, до того не проронивший ни слова, медленно двинулся вперед и подал едва заметный знак помощнику.

Тот пронзительным свистом собрал абиссинцев.

Фрике ожесточенно сопротивлялся:

— Мое ружье! Хочешь мое ружье, негодяй? Это первое мое ружье. Оно мне еще послужит. Сейчас ты ни черта не соображаешь. Когда протрезвеешь, мы уже будем далеко.

Но пьяница не отступал.

Тут Ибрагим поднялся во весь рост и громовым голосом произнес, обращаясь к Ра-Ма-То:

— Пошел отсюда!

Царек, однако, не собирался повиноваться колоссу, который, судя по всему, не шутил. Вместо этого он еще энергичнее принялся вырывать ружье.

Затеянная им кутерьма продолжалась недолго. Крепкий, точно отлитый из бронзы, кулак торговца ударил в черное лицо пьяного с таким грохотом, словно разбилась тарелка.

Царек перевернулся два раза, и тогда Ибрагим двинул ногой в место, пониже спины, с такой силой, что противник полетел вверх тормашками и плюхнулся в частый кустарник.

— Вот это да! — развеселился Фрике. — Великолепный метод, и до чего действенный!

Тут раздался страшный шум и грохот. Это негры забряцали оружием.

Ибрагим подпрыгнул, как на шарнирах, держа в одной руке огромную саблю, а в другой — револьвер.

Андре и доктор, прекрасно владевшие оружием, дослали каждый по патрону в стволы своих карабинов, и затворы с глухим стуком встали на боевой взвод.

Неустрашимый гамен тоже заложил патроны в оба ствола.

Раздался залп, за которым последовал душераздирающий крик.

Это один из рабов получил заряд в живот. Страдая от нестерпимой боли, он корчился в луже крови.

Чернокожие стреляли беспорядочно, поскольку были пьяны, и не поразили никого, кроме этого несчастного.

Разъяренный Ибрагим не терял ни минуты.

Ра-Ма-То никак не мог выбраться из кустарника. Выдернуть его за ворот красного одеяния, как гороховый стручок, и поставить на ноги для гиганта не представляло никакого труда.

— Раз убит мой пленник, — громогласно заявил Ибрагим, — ты встанешь на его место.

— Прекрасная идея! — заметил Фрике. — Ты хотел нас съесть, ну, так теперь будешь чистить наши сапоги.

Ошеломленные негры прекратили враждебные действия.

Мгновенно помощник работорговца снял колодку с ног убитого раба и надел ее на Ра-Ма-То, забив крепящий стержень деревянным молотом…

Оказавшись в плену, Ра-Ма-То мигом протрезвел, крупные слезы потекли из его глаз. Он умолял Ибрагима, предлагал своих подданных, жен, колдунов… Унижение делало африканца еще отвратительнее.

— Еще одна династия[100] сошла со сцены, — философски заметил Фрике.

— Нет… — вопил бывший царек на своем языке. — Я не стану рабом… я не буду… я слаб… дайте мне «алугу»… Прошу… заберите моего брата… он сильный… вот он, он крепкий… вон там… возьмите моего брата.

Торговец с презрением пнул Ра-Ма-То, не произнося ни слова, потом подал знак, и вождя племени отвели к прочим пленникам, где его встретили презрительными возгласами и плевками.

Европейцев предупредили: выступаем на следующее утро.

Марш в буквальном смысле слова проходил по коридору из свежих продуктов, достаточных для удовлетворения повседневных нужд каравана.

Ибрагим имел значительные запасы соли, предназначавшиеся для самого широкого обмена.

Этот запас имел огромную ценность в любой точке Экваториальной Африки.

Страсть местных жителей к соли необъяснима. Бывало, женщины отправлялись за пять-шесть лье, таща на себе от восьмидесяти до ста фунтов бананов. Это они отдавали за пригоршню соли, которую съедали прямо так, за один присест, с удовлетворением и радостью на лице.

Другие пригоняли коз, за фунт соли можно было выменять очень крупную козу. Заключение сделок занимало много времени и доводило торгующиеся стороны до изнеможения ради приобретения щепотки соли. Особенным везунчиком считался тот, кто выменивал полтора фунта соли, а то и два.

Трое наших друзей с любопытством наблюдали за происходящим и слышали при самых разнообразных обстоятельствах два имени, навевавших дорогие воспоминания о Париже, самом любимом городе.

«Малеси» и «Компини» — так произносили негры имена, в равной степени уважаемые как в Габоне, так и во Франции. Альфред Марш! Маркиз де Компьень! Два неутомимых француза первыми, испытывая всевозможные тяготы и подвергаясь невероятным опасностям, открыли Верхнее Огове.

Андре встречался с Компьенем и Маршем по завершении той блистательной экспедиции. Помогая доктору Ламперьеру как переводчик, он заодно подолгу расспрашивал туземцев о двух исследователях, чья доброта, храбрость, энергия и великодушие оставили здесь неизгладимый след.

Известие о смерти маркиза де Компьеня вызвало у собеседников недоверие. Однако новость о скором возвращении Марша привела их в восторг.

И поскольку «Малеси» и «Компини» были «фала», то есть французами, к французам эти буйные племена относились с большим почтением.

— Мы тоже «фала», — стал объяснять доктор.

— Нет, вы не «фала», вы покупаете людей. Малеси не покупал людей. Компини тоже…

— Как же так, выходит, мы… мы, французы, покупаем рабов! — возмутился Фрике. — Сказанули! Да чернокожие просто кретины… Сами собирались нас слопать через три недели или продать сегодня… по крайней мере те, «бикондо».

— Оставь, матрос, — остановил парижанина доктор, — постараюсь их вразумить.

— Ладно, попробуйте, у вас есть шанс.

На следующее утро до восхода солнца вооруженный отряд двинулся в путь.

Ибрагим, желавший довести дело до конца, несколько минут «беседовал» с первыми лицами племени, чтобы окончательно определить статус[101] европейцев. Этот негоциант[102] твердо настоял на том, что наши друзья не могут считаться товаром, не могут быть перепроданы, как рабы, не могут быть съеденными. Однако он предлагал за каждого по три фунта соли или девять коз. Предпочтя козам соль, дикари с восторгом приняли предложение торговца.

— В конце концов, — произнес Фрике, за которым всегда оставалось последнее слово, — удовлетворить их оказалось нетрудно. Поменять жаркое на приправу — прекрасная сделка… За одного человека три фунта соли, я бы сказал, небольшая цена.

Отряд продвигался медленно. Не помогало и то, что огромные деревья вздымали по пути каравана шатер листвы. Если бы хоть слабенькое дуновение ветерка пошевелило горячие, наполовину сожженные беспощадными лучами солнца листья!

Вековые исполины своими длинными ветками переплетались друг с другом и образовывали над дорогой бесконечный шатер, где было жарко, словно в бане.

Самым большим в отряде был друг Фрике, слон, великолепный представитель слоновьего племени западных районов Африки. Озанор — так стали называть его в угоду Фрике — возвышался над землей на четыре метра пятьдесят сантиметров. Единственный его бивень — второй он потерял при драматических обстоятельствах, о которых расскажем позднее, — превышал два метра в длину и был довольно толстым. Этот колосс, настоящая гора плоти, оказался столь же умен и добр, сколь велик по размерам.

Двигался Озанор бодро, срывал по пути сахарные стебли и с наслаждением их обсасывал, или аккуратно снимал ананас, съедал целиком, точно ягоду, или, наконец, убирал сухие ветви, мешавшие движению, и закидывал в чащобу по обеим сторонам дороги.

За исключением Ибрагима, Андре, доктора, Фрике и слоновожатого, люди шли пешком. Толстокожее животное несло на спине генеральный штаб.

Первые трое, сидевшие в своеобразном паланкине[103], крытом тонкой тканью, дружелюбно болтали.

Фрике, подружившийся с погонщиком слона, устроился вместе с ним на массивной шее животного — прекрасный наблюдательный пункт.

Озанор восхищал гамена не меньше, чем его единоплеменник в спектакле театра «Порт-Сен-Мартен» при свете газовых рожков рампы.

Тогда Фрике смотрел представление из второго яруса, и слон ему понравился.

Озанор радостно вздыхал: «Пуф-фф», и «пуф-ф», «пу-уф», совсем как паровоз, маневрирующий на вокзальных путях, забавлялся, смешно закидывая хобот вверх.

Самый жалкий вид был у Ра-Ма-То.

Бедняга находился в плачевном состоянии. Новые сотоварищи-рабы, осыпавшие его ругательствами и плевками, разорвали щегольское одеяние на множество кусочков, которые использовали как украшения. Но жестокий удар был нанесен царьку еще до выхода отряда в путь. Он увидел, как приближенные занялись дележом его имущества. Ведь превращение в раба равнялось гражданской смерти.

Министры бывшего вождя напялили высокие шапки! А его брат, тот самый, кого он собирался вместо себя отдать в рабство, бесстыдно занял освободившийся трон.

Ра-Ма-То наблюдал, как тот с важным видом держал в руках жезл яблоневого дерева — символ верховной власти, облачившись в мундир кавалергарда[104] с эполетами[105] и водрузив на голову каску пожарника, ослепительно сверкавшую под лучами солнца!

В довершение унижения жены низложенного монарха поторопились выказать абсолютнейшую преданность новому правителю. Палочные удары сыпались в изобилии направо и налево, и это окончательно узаконило захват власти.

Новый властитель соблюдал традиции.

Участь Ра-Ма-То была до того жалкой, что расстроенные европейцы принялись просить у Ибрагима снисхождения к нему. Но Ибрагим оставался глух к мольбам. Белые друзья достойны многих его милостей, но об этом они с ним не договаривались. Он строго выполняет обязательства по отношению ко всем трем, так отчего же их заботит этот негодяй, пропойца, обманщик, предатель и зверь? Деловые интересы не могут определяться чувствами.

Однако, наблюдая, как дурно обращаются бывшие подданные с монархом, и понимая, что несчастный не сможет вообще дойти до побережья, торговец на третий день смягчился.

В конце недели Бикондо дошел до предела. Его организм, изъеденный алкоголем, находился в состоянии полнейшего истощения; и тогда Ибрагим объявил бывшему величеству, что со следующего дня тот свободен и может вернуться обратно.

Караван устроил лагерь на большой поляне, в пятистах или шестистах метрах от маленькой деревушки, жители которой, завидев столько вооруженных людей, тотчас ее покинули.

Припасов хватало, и паника эта не сыграла никакой роли, беглецов не разыскивали. Ибрагим командовал своими людьми по-военному и категорически запрещал по дороге какой бы то ни было грабеж, поскольку иначе возникли бы серьезнейшие осложнения.

Спали все, кроме часовых. Вдруг из темноты раздался жуткий вопль, а затем вой сотни глоток.

Все кинулись туда. Едва освещаемая то вспыхивавшими, то гаснувшими огоньками затухающего костра предстала ужасная картина.

В реке крови подергивался рассеченный труп Ра-Ма-То с вывалившимися внутренностями, перерезанным горлом, выпученными глазами, перебитыми руками и ногами.

Несчастные, подвергавшиеся дурному обращению во времена его величия, решили свершить страшную месть: узнав о возвращенной монарху свободе, они дождались ночи, набросились на него, как хищные звери, и в одно мгновение растерзали…

— От судьбы не уйдешь, — философски заметил Ибрагим.

Караван на следующее утро отправился в путь, оставив за собой непогребенные изуродованные останки человека, деспотически правившего более чем десятью тысячами обитателей речных берегов в Верхнем Огове!

Кстати, неподалеку сновали красные муравьи невероятных размеров и неслыханной прожорливости, способные за одну ночь оставить от крупного животного одни лишь кости.

— Безумный Бикондо, — ни к кому не обращаясь, произнес Фрике, — голова у него годилась лишь для того, чтобы носить шляпу, и пил он не в меру.

Это была единственная похоронная речь.

Страшная смерть огорчила наших друзей; вид человеческой крови сам по себе пугает, а любое насилие противоречит природе.

Невольники сушили обагренные кровью руки. Фрике с отвращением наблюдал за тем, как кое-кто обсасывал собственные пальцы, испытывая при этом наслаждение. Европейцы не сомневались, что дикари съели бы труп, если бы им это позволили.

Великодушный Андре с плохо скрываемым раздражением осудил каннибализм и, как обычно, отстаивал принципы цивилизации.

Доктор, полный скепсиса[106], как и все, кто долгое время жил в колониях, пропагандировал с завидным усердием тезис знаменитого антрополога[107] Жоржа Поше, гласивший: негры принадлежат к отдельной от белых расе[108], может, менее развитой, но совершенно иной!

Фрике, чувствительный, как все парижане, обрадовался свободе, позволявшей посмотреть мир, о чем страстно мечтал, но он все время жалел стонущих в тяжких колодках рабов, многие из которых не прочь были бы отобедать и юным французом, и его друзьями.

Ибрагим же искренне полагал, что негры существуют лишь для работы на плантациях другого континента, чернокожие — всего лишь вьючные животные о двух ногах. Он безоговорочно верил: никому на свете за редким исключением не придет в голову называть эти существа людьми.

Кто становился рабом, был для торговца хуже слона. Эту теорию он высказывал, время от времени умолкая, чтобы затянуться пахучей смесью, набитой в длинную трубку из жасминовой ветки.

Хотя беседа и прерывалась для перевода на французский, от этого не становилась менее оживленной.

— Ты сердишься на меня за торговлю неграми, — обратился абиссинец к Андре. — Но ведь это разрешено Пророком. Я не требую от них многого, — добавил он. — Да и где они найдут более великодушного хозяина… Я их кормлю и никогда не бью. Женщины свободны, дети тоже. Ибрагим — хозяин добрый.

— Черт побери, — заметил доктор, — у меня нет в этом сомнений! Есть места, где с неграми обращаются хорошо — Бразилия, Египет, Гавана, — но когда ты говоришь, что не требуешь от них многого, то позволь усомниться в твоих словах. «Я не требую многого». Послушай-ка, Андре, забавно, но наш друг ни секунды не сомневается в праведности содеянного.

— Действительно забавно. И, между прочим, прав, когда утверждает, что закон Магомета разрешает торговлю рабами.

— Ну, тут он стоит на твердой почве, поскольку здесь полное совпадение с нормой христианской морали.

— Вы полагаете, я мало искушен в текстах отцов церкви? — сухо спросил Андре.

— Милый мой, да разве апостол Павел не говорил: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу…»

Ибрагим обрадовался, когда узнал, что христианские тексты находятся в согласии с Кораном. Уважение его к доктору выросло до невозможного.

— Я вам докажу: рабы не желают свободы, а, напротив, жаждут находиться в чьем-либо владении, — вновь заговорил торговец.

Андре и Фрике были искренне обескуражены цинизмом этого утверждения, зато доктор с любопытством принял участие в психологическом эксперименте.

Ибрагим приказал остановиться, подозвал помощника, распорядился отобрать пять рабов — мужчин и освободить, снабдив каждого съестными припасами, топором, ножом и связкой дротиков[109].

Привыкший к беспрекословному повиновению, помощник быстро снял колодки у двух юных братьев, одному из которых было примерно восемнадцать лет, а другому шестнадцать. У троих спросил, есть ли у них в караване жены и дети. Получив отрицательный ответ, помощник тотчас же освободил их от колодок.

— Вы свободны! — крикнул Ибрагим, восседая на слоне.

Четверо из отпущенных на волю, казалось, вовсе не удивились доброму известию, только замерли на мгновение и тотчас же дали стрекача, не сказав ни слова.

И лишь юноша негр шестнадцати лет улыбнулся, открыв сверкающие белые зубы, затем, громко смеясь, пробормотал длинную благодарственную фразу, подпрыгнул, точно молодой бабуин[110], отвесил два глубоких поклона и присоединился к группе свободных.

Ибрагим до предела изумился. Фрике откровенно радовался.

— Какой этот юноша воспитанный, безусловно, благородного происхождения. Поглядите, как держится! Превосходно! Прекрасно, что его освободили.

После двухчасового привала на берегу ручья отряд вновь отправился в путь. Не прошло и часа, как вошли в деревню с просторными хижинами, где работорговец знал многих из местной знати.

И когда слон очутился всего лишь в двадцати метрах от ближайшего жилища, у Андре и Фрике вырвался крик ужаса, доктор напустил на себя иронический вид, а Ибрагим дьявольски улыбнулся.

Двое братьев, три часа назад получивших свободу, шли по дороге. Младший едва волочил ноги; он то и дело падал под градом ударов, безжалостно наносимых старшим братом, который, получив свободу, не терял времени даром. Он отнял у младшего брата топор и нож, надел ему рогатку на шею, а колодку — на ногу и собирался теперь как можно выгоднее продать своего родственника[111].

Фрике тотчас же съехал со слона и кинулся молотить кулаками и ногами этого выродка, оказавшегося живым, жестоким подтверждением правдивости слов Ибрагима.

Мерзавец опомнился и рванул во весь опор, издавая нечто нечленораздельное. Об остальных троих не было ни слуху ни духу.

— Бедный! — проговорил гамен, обращаясь к младшему брату дикаря. — У тебя действительно нет шансов. Пошли к нам, не надо больше бояться… Я не сделаю тебе ничего плохого, напротив… Вот если бы у меня был брат, пусть даже кожей чернее твоей, пошел бы за него в огонь и воду, и не один раз, а все десять!

— Молодец, Фрике! — сказал Андре.

— Браво, матрос! — добавил доктор.

— Он теперь со мной, — ответил гамен, — слышите, он свободен, и я буду его опекуном… правильно, патрон?

Ибрагим согласился.

— Кстати, а где остальные? — прорычал он. — За глоток «алугу» они продадут и топоры и ножи. Сегодня вечером напьются допьяна, а что будет завтра, посмотрим.

Не прошло и суток, как предсказание работорговца исполнилось.

Когда после следующего отрезка пути разбили лагерь на поляне и убедились в безопасности избранного места, все расположились отдохнуть, появилась группа из трех человек. Это были получившие свободу негры. Каждый нес сработанные собственными руками колодки, и они смиренно положили их у ног Ибрагима, то есть добровольно становились рабами[112].

Не прошло и часа, как, еще более униженно, брат-выродок совершил подобную же церемонию.

И лишь негритенок, подопечный Фрике, остался свободным.

ГЛАВА 5

Школа стрельбы. — Двое соперников. — Гамен парижский и гамен экваториальный. — Черный брат, белый брат. — Большая охота и дрянная дичь. — Теплица площадью в семь квадратных лье. — Внимание!.. Обезьяна!.. — Нахальство, катастрофа, отчаяние. — Фрике пропал. — Тщетные поиски. — А вдруг он мертв? — Безумные скачки на высоте ста пятидесяти футов над уровнем моря. — Ужасное падение. — Идея «его величества». — Слон, распознавший охотничью собаку. — Новая опасность. — Две гориллы. — «Хочу есть».


— Ах ты, юнга разнесчастный!.. — громогласно произнес доктор.

— Но я даже не знаю, что делать, не получается, — запричитал Фрике. — Так я никогда не выиграю полдюжины пряников на празднике урожая.

— Гром и молния! Меня бесит твоя неудача.

— Раз это вас огорчает, в следующий раз постараюсь исправиться.

— Э! Прошло уже восемь дней, понял, целых восемь, а У тебя, мошенника, получается так же скверно, как и в первый день.

— Шуму-то! Выходит, от природы мои руки дырявые?

— Когда мы вернемся во Францию, я запишу тебя не в стрелковое училище, а в школу юнг!.. Еще раз!..

— Но я же сказал…

— Взвод! Внимание!.. — Доктор на борту корабля выполнял сугубо мирные функции, но обладал прекрасным командирским голосом. — По команде быстро поднимай оружие, причем приклад сам упрется в плечо. Спокойно… вот-вот, ищи точку прицела. Следи за мушкой… жми на спуск.

— Огонь!..

— Тысяча чертей!.. Ведешь огонь по цели на уровне человеческого роста, а пуля сбивает ветку на высоте свыше пяти метров!

— Дьявол! — растерянно воскликнул Фрике, красный, как мак, с растрепанными волосами.

— Повторим… Будь внимательнее. А то на гауптвахту отправлю, рекрут недоделанный!.. Спокойно, не торопись, из такого оружия можно за сто шагов попасть в горлышко бутылки. Не так ли, Андре?

— Без сомнения, однако Фрике за восемь дней учебы так и не стал соперником Кожаного Чулка[113].

— Черт! Это правда, ведь раньше я никогда не стрелял, разве что в театре «Шатле», в спектакле «Марсо, или Дети Республики», но там я закрывал глаза.

— Сегодня тебе и с десяти шагов не попасть в Триумфальную арку[114]. Стреляя, ты все время рвешь спуск, тем самым смещаешь прицел больше чем на десять сантиметров. Ну, попробуем еще раз. Повторяю: ни в коем случае не спеши, но и не держись за спуск два часа, как пришитый, точно позируешь перед фотографом. Самое главное, нажимай на спуск плавно.

Раздался выстрел.

— В добрый час! — проговорил доктор. — Великолепно, матрос… Прямо в яблочко, как сказал когда-то лейтенант Гурдон с корабля «Людовик Четырнадцатый».

Прекрасный человек, доктор наконец-то отбросил напускную строгость и, искренне обрадовавшись удаче, одобряюще похлопал по плечу рекрута Фрике за меткий выстрел. Бедняга Фрике, как это представлялось со стороны, пока выглядел бы довольно жалко при встрече с любым крупным хищником Африки.

Доктору хотелось сделать из гамена отличного снайпера, но тот не мог мгновенно оправдать надежды профессора баллистики[115].

Доктор зашагал к мишени, отстоявшей от линии огня примерно на сто метров, мишень представляла собой полоску черной материи, приколотой четырьмя булавками к стволу баобаба[116]. Ламперьер дал знак стрелять.

Последняя пуля попала в самый центр куска ткани. Фрике хотел похвастаться перед всем светом своей удачей.

— Получилось, — произнес доктор.

— Вот-вот, — добавил Андре, — для новичка неплохо.

Ибрагим улыбался, покровительственно глядя на юношу.

Стоя полукругом, абиссинцы иронично переглядывались, по всей видимости, скептически относясь к стрельбе гамена.

— Они, похоже, смеются надо мной… все эти типы. Посмотрим, что скажут позже, когда я отстреляю раз двести — триста. Они небось думают: все белые плохо стреляют, покажите им разок, месье Андре, как парижанин за сто шагов гасит выстрелом свечу на выбор из шести стоящих в ряд!

Не говоря ни слова, Андре улыбнулся. Взял карабин из рук Фрике, отвел затвор назад до упора, взял шифоновый[117] платок, смоченный кокосовым пивом, и энергично протер канал ствола. Затем дослал патрон в металлической гильзе и вскинул ружье, делая кругообразные движения в поисках цели. Примерно на расстоянии шестидесяти метров на высоте шести футов висела небольшая древесная тыква величиной с огромный кулак.

Стрелок на мгновение замер, затем послышался легкий хлопок, и плод, очевидно пораженный в середину, раскололся на куски.

Как только абиссинцы кинулись на поиск плода, чтобы доставить отважному стрелку, тот в одно мгновение перезарядил карабин и выстрелил вновь. Пуля попала в самый хвостик свалившегося наземь плода.

Абиссинцы, великие любители состязаний, живо захлопали в ладоши. Столь меткий выстрел поднял престиж стрелка в их глазах на недосягаемую высоту.

Доктор, желая продемонстрировать Фрике класс стрельбы, тоже взялся за карабин.

— Гляди, матросик, извлеки урок. Видишь кокосовый орех там, на земле? Прекрасно. Изо всех сил брось его, точно играешь в кегли.

Едва шар прокатился по земле метров тридцать, как с треском разлетелся на куски.

Восторг зрителей граничил с ужасом. Ибрагим был потрясен. Так двоим друзьям удалось завоевать симпатии и уважение всего отряда.

— Ну, матрос, что теперь скажешь? Завидуешь? — довольный произведенным эффектом спросил доктор. — Мы, марсельцы, все такие! Эй, спускайте-ка флаг, парижане!

Фрике слишком хорошо понимал, насколько уступает в мастерстве своим друзьям, и от всего сердца восхищался их мастерством. Он был совершенно уверен в вероятном исходе назначенной на следующий день охоты, организованной вождем племени галамундо. Этот охотничий праздник имел целью приобретение съестных припасов и, в частности, щедрую раздачу соли и «алугу». Именно в предвкушении охоты доктор обучал Фрике профессиональной стрельбе.

Антропофаги собрались менее чем за двенадцать часов.

Несмотря на то, что Ибрагим всегда берег свой товар, стоивший целое состояние, он не прочь был время от времени устраивать по пути развлечения, позволявшие скрашивать однообразие пешего марша.

Предстояло провести тридцать шесть часов с туземцами племени галамундо, с которыми в течение многих лет у торговца были «деловые» отношения. Эти чернокожие являются чуть ли не самыми свирепыми во всей Западной Африке. Не знающие жалости антропофаги обладали особой сообразительностью в деле добывания пищи; многие из них были отъявленными мерзавцами, не брезговавшими ни грабежами, ни разбоями. Но Ибрагима это ничуть не смущало, к подобным прегрешениям он относился вполне терпимо.

Большая деревня была построена весьма основательно. Хижины просторны и увиты прекрасными экваториальными растениями. Широкие, ровные, чистые от растительности тропы свидетельствовали о стараниях местных общин.

Завтрашний день имел особое значение. Штаб отряда пригласили на чудовищный праздник. Что означал пир антропофагов? Будет охота на гориллу!.. Лишь позднее стало ясно, какие деликатные соображения побудили вождя племени галамундо избрать именно это млекопитающее.

Фрике, как человек быстрой реакции, надеялся совершить нечто необычайное. А его негритенок пребывал в радостном возбуждении. Не стоит забывать о бедняге, получившем свободу, о его благодарности парижанину. Последний же великолепно вжился в роль покровителя и оказывал подопечному прямо-таки отцовское внимание: кормил его и усаживал на слоне, чтобы тот не слишком уставал.

Заметим при этом: работорговец выполнял взятые на себя обязательства по отношению к европейцам самым тщательным образом, но в то же время считал, что не обязан кормить негритенка, получившего свободу: это был бесполезный рот. Поэтому Фрике приходилось отдавать негритенку половину своей порции воды, кукурузных лепешек, бананов и сладкого картофеля. Андре и доктор время от времени тоже помогали бедняге.

Негритенок полюбил белых от всего сердца: от природы он был добр, весел и мил. Само собой разумеется, он обожал Фрике, хотя так и не научился правильно произносить имя — выходило «Флики».

Мальчика звали На-Гес-Бе. Когда Фрике в первый раз услышал это имя, то не разобрал как следует и стал называть мальчика «Величеством» — «Мажесте». К чести нашего друга следует заметить, он не имел ни малейшего желания посмеяться над спутником, давая столь звучное прозвище. Просто гамену легче выговаривалось «Мажесте», чем «На-Гес-Бе».

Так Флики и Мажесте подружились навеки. Первый, став воспитателем, наставником второго, принялся учить негритенка французскому, точнее, красочному наречию предместий. Ученик быстро «усваивал материал», к великой радости европейцев, и они корчились от смеха, слыша, как тот коверкает припев модной песенки или повторяет какие-нибудь непечатные выражения, непревзойденным знатоком которых считал себя юный парижанин.

Мажесте с успехом превратился в экваториального гамена. Влияние Фрике было целиком и полностью благотворным; узнавая у доктора множество практических навыков, он знакомил с ними негритенка, а тот радовался всему новому и постоянно выказывал другу Флики искреннее восхищение.

Правда, ежедневно возникали трудности, связанные с незнанием языков друг друга. Вот когда пригодились знания Ламперьера экваториальной фразеологии![118] Доктор с очаровательной снисходительностью и подчеркнутым дружелюбием иногда переводил сложные фразы подросткам. Вдобавок Мажесте обладал изумительной памятью и с легкостью воспроизводил названия бытовых предметов, правда, в большинстве случаев с ужасающим произношением, но понять было можно.

Вот любопытный пример.

Фрике обожал феерии[119], а также оперетты. Он очень любил веселые куплеты из «Мадам Анго». Часто, когда караван с трудом пробирался через тучи москитов, под обожженными солнцем деревьями, посреди пышущих жаром трав, слышался голос гамена, фальшиво распевавший известную песенку.

Птицы беспокойно взвивались и поднимали крик, но людям нравилось исполнение Фрике.

Не строга, зато ловка,
На язык дерзка —
Вот мадам Анго!
Мажесте, отважно бравшийся за любое дело, закатывал глаза, приглаживал спутанные волосы, широко раскрывал рот, обнажая белые зубы, и начинал орать во всю глотку:

Нест погаз товка,
Ная зыка ска,
Вома дама Нго!
— Браво! Браво! Бис! Бис! — кричал Фрике певцу, а двое европейцев, надрывая животы, смеялись от души.

Еще Мажесте быстро усваивал уроки географии. О! Его учитель не претендовал на соперничество с Реклю[120], но сумел объяснить негритенку максимум известного: Земля круглая, Африка всего лишь одна из частей света, есть и другие части света, омываемые водой, да еще соленой!.. Вот именно, не просто водой, а соленой!

Фрике старался, чтобы в голову негритенка вошло как можно больше полезных знаний, а Мажесте наслаждался знаниями. Ведь он все время призывал благословенный день, когда сможет наглотаться соли до отвала, устроить соляной пир, да такой, какого еще не знал ни один из смертных.


Настало утро знаменательного дня, когда Фрике мечтал проявить себя как меткий стрелок — во время охоты на гориллу.

Знатные люди племени галамундо, числом двенадцать, каждый из которых имел при себе ружье, топор и большой нож, прибыли, чтобы с восходом солнца забрать с собой наших друзей, работорговца и десятерых лучших стрелков из каравана.

Группа бесшумно отправилась в путь, намереваясь выследить гигантскую обезьяну, обитавшую неподалеку от деревни. Свежие следы доказывали: животное бодрствует. Возможно, оно было не одно. Решили разделиться на группы по три-четыре человека и с максимальными предосторожностями войти в дремучий лес, куда даже негры рискуют заходить крайне редко из-за бесчисленных опасностей, подстерегающих в темных неисследованных чащах.

Негры боятся гориллу до ужаса, но именно она считается идеальным объектом охоты. Мясо гориллы для туземцев — изысканное лакомство. Следует отметить: племена, не принадлежащие к числу антропофагов, не очень любят мясо этого животного, по вкусу оно напоминает человеческое.

Рост гориллы достигает метра семидесяти сантиметров, а есть особи еще крупнее. Длинное и непомерно широкое лицо (хотя правильнее сказать морда), с резко выпирающими вперед скулами, имеет вид свирепый и злобный. Это впечатление усугубляют глубоко сидящие под круто выгнутыми надбровными дугами глаза и длинные растянутые губы. Голова на короткой, толстой шее производит отталкивающее впечатление, особенно когда животное наклоняет ее вперед; кожа покрыта шерстью, а зубы страшно оскалены, и устрашающе торчат клыки. Живот большой, тугой, точно надутый. На ладонях шерсти нет, а видна серо-черная кожа.

Ходит горилла на четырех конечностях, при этом голова и грудь сильно приподняты из-за чрезмерной длины передних лап.

Животное двигается вперевалку. Сила его невероятна: одним ударом оно способно вспороть человеку живот или раскроить череп. Но несмотря на острые зубы и клыки, оно в основном травоядное.

Гориллы никогда не сбиваются в стаи и обладают тончайшим слухом, редко нападают на человека и при его приближении убегают, но могут смертельно отомстить, если тот их ранит или кинется преследовать.

Дополнительные подробности излишни. Горилла детально описана в трудах Поля де Шейю, а также в многочисленных новейших исследованиях английских и французских путешественников.

Это животное должно было стать главным блюдом на псевдоканнибальском пиру, устроенном туземцами племени галамундо в честь гостей.

Внезапно стало совершенно темно. Высоченные деревья выглядели внушительно и устрашающе.

Путь лежал через густой лес, где, точно фантастические, уродливые рептилии, извивались корни гигантских деревьев, огромные листья которых образовывали непроницаемый зеленый шатер. Сюда никогда не проникали солнечные лучи. Туман обволакивал охотников, густой пеленой застилая взоры. Было трудно дышать — настолько влажен и горяч оказался воздух, становилось трудно идти — так высоки были травы.

Жизненная сила растений, прогреваемых сверху донизу, чьи корни вечно погружены в воду, обеспечивает им активный рост; травы достигали здесь размеров деревьев, а деревья превосходили по высоте самые высокие памятники в цивилизованных странах.

Финиковые пальмы[121], банановые деревья, фиги[122], бамбук, акации, хлебные деревья[123], тамаринды[124], масличные пальмы[125], свитые причудливо изгибающимися лианами[126] со всех сторон, изумляли наших друзей своими необычными для европейца размерами.

Группа, состоявшая из Андре, Фрике, доктора и двух чернокожих племени галамундо, наконец-то вышла на тропу, устланную сломанными ветками, точно ее проложило стадо слонов, сооружавшее своеобразный зеленый тоннель.

Подошли к логову гориллы, или, быть может, горилл, вернее, супружеской пары.

Туземцы настоятельным образом советовали ни в коем случае не торопиться открывать огонь, стрелять только наверняка.

К животному нельзя подходить ближе чем на десять шагов, и в то же время целиться следует аккуратно, прямо в грудь, что возможно лишь тогда, когда горилла повернется мордой к охотнику.

Фрике, уставший от невыносимой духоты, зорким глазом пытался углядеть полянку, где можно было бы подышать в свое удовольствие. Благодаря маленькому росту он мог не нагибаться на каждом шагу и поэтому передвигался с гораздо большей легкостью, чем его товарищи.

Гамен с револьвером на поясе и выставленным вперед ружьем с пальцем на спусковом крючке — какая самонадеянность! — шел в голове группы.

— Шел бы ты замыкающим, матросик несчастный, — тяжело дыша, проговорил доктор, — а то нарвешься…

— Я не боюсь…

На полянку Фрике вышел первый, опередив других на пять-шесть метров. Пройдя через густую сеть лиан, он вдруг замер, потрясенный.

— Глядите! Обезьяна! — воскликнул парижанин чистым, ясным голосом и решил отступить на шаг, но поскользнулся на влажной почве и инстинктивно вцепился в ружье, держа палец на спуске. Раздался шальной выстрел. Тут же разнесся ужасающий рык. Сильно затрещали ветви.

Бедный Фрике отчаянно закричал. Когда же его товарищи, продравшись через лианы, выскочили на поляну, то увидели с другой стороны смутный силуэт. Сомневаться не приходилось — это была горилла.

Мрачное видение длилось всего секунду. Вновь раздался крик парижанина, еще более отчаянный, чем первый… через минуту прозвучал выстрел… после перерыва второй… затем человек и зверь исчезли.


Двое европейцев, потрясенные происшедшим, буквально окаменели. Неужели гамен погиб? Неужели колоссальное четвероногое раздавило его? Какая драма разыгралась в непроходимой чаще экваториального леса? Быть может, храбрый юноша сейчас испускал дух в двух шагах от друзей, не в состоянии позвать на помощь? А если двумя выстрелами сумел разделаться с монстром[127], то отчего же не объявился?

Доктор и Андре быстро пришли в себя. Эти люди, крепкие духом, не боялись ударов судьбы и никогда не сдавались без борьбы.

— Прочешем участок, — произнес доктор. — Возможно, и остальные группы, идущие сюда по пяти маршрутам, что-нибудь выяснят по пути.

— Начнем.

Двое туземцев сложили ладони трубочкой, поднесли ко рту и громко закричали, ответа, однако, не последовало.

Андре вытащил из-за пояса револьвер и через одинаковые интервалы шесть раз выстрелил. Дым от выстрелов некоторое время стоял на месте, собравшись в беловатое облачко на высоте двух метров от земли.

Кто-то отозвался на сигнал. Это оказался Ибрагим. Поняв: произошло что-то непредвиденное, он приказал своей группе ускорить шаг.

— Теперь, — распорядился доктор, — к делу. Вы, Андре, пройдете по кругу радиусом не более ста шагов слева направо. Я же буду двигаться справа налево. Проверьте каждый куст, все густые заросли, все сломанные побеги, обращайте внимание на каждый сорванный лист. Чернокожие совершат такой же маневр, только по кругу меньшего диаметра. Через четверть часа сюда подойдут Ибрагим и другие группы, и тогда решим, как быть.

С оружием наперевес оба тотчас отправились в путь, пропав из виду, точно муравьи у подножия гигантов, разбегающиеся в разные стороны.

Первым напал на след Андре. По примятой траве, поломанным веткам и испещренной огромными и глубокими следами гориллы земле место схватки определить было нетрудно. Очевидно, животное волокло Фрике за собой, схватив за полу бурнуса. Но что происходило дальше?

Андре внимательно осмотрелся.

— О! Только не это! — в отчаянии воскликнул он, увидев двустволку Фрике с расколотым прикладом, лежавшую под огромным баньяном, ветви которого, ниспадая до земли, цеплялись за корни.

Заросли из тонких отдельных побегов вздымались живыми столбиками вокруг ствола, диаметр которого превышал двадцать метров. Дерево занимало пространство, достаточное для размещения полка. Оба ствола ружья оказались пустыми. У гамена было время сделать второй выстрел, а затем он один раз воспользовался револьвером. Концы стволов сплющились, точно их зажимали в железные тиски. Не оставалось ни малейших сомнений, что это сделали зубы гориллы.

Появился Ламперьер. При виде изуродованного оружия он чуть было не заплакал.

— Бедный мальчик, — с сердечной болью пробормотал доктор, глотая слезы.

— Крепитесь! — произнес Андре деланно-бодрым голосом. — Я не верю, что он мертв.

— Будем искать! — энергично проговорил хирург морской пехоты.

Они внимательно изучали следы и приглядывались к примятой траве и поломанным во время схватки ветвям, чтобы определить, в каком направлении зверь поволок гамена.

— Поглядите, доктор, вот на эту лиану, на маленький кружок величиной с горошину, по нему стекает капля сока.

— Да ведь это же дробина!

— Совершенно верно, — сказал Андре, аккуратно беря в руки побег, внутри которого торчала горошина крупной литой дроби.

— Вот непутевый! Зарядил ружье крупной дробью!

— Может, это не ошибка? При стрельбе на небольшие расстояния я тоже предпочитаю крупную дробь картечи.

— Именно так Бонбонелло подстреливал пантер.

— Возможно, благодаря этому Фрике сумел разделаться со зверем.

— Если бы так! — воскликнул Андре.

— Послушайте! Он, вероятно, стрелял в упор. Видите, вот черные шерстинки, окружающие круглое отверстие, а внутри вторая дробина.

— Это шерсть со шкуры зверя. Фрике выстрелил машинально. Ему не удалось попасть непосредственно в тело животного, иначе зверь был бы убит на месте, а так заряд рассеялся.

— Однако не исключено, что зверь тяжело ранен.

— В общем, если не найдем дробь в зарослях, это означает: горилла носит ее в собственной шкуре.

— Правильно. А теперь взгляните туда, видите: на высоте человеческого роста кровавый след крупной лапы на лиане. Для Фрике он слишком велик… Значит, след гориллы.

— Верно. Обезьяна схватилась за побег, чтобы удержаться на ногах… но все равно непонятно, где же Фрике.

— Терпение, мой друг. Мы уже выяснили весьма важное обстоятельство: животное ранено, а стало быть, оно не могло уйти далеко.

В этот момент подошли туземцы племени галамундо. Ибрагим в нескольких словах обрисовал положение вещей.

Все охотники, как туземцы, так и абиссинцы, быстро рассеялись и прошлись крест-накрест по уже известным следам, проверили, нет ли новых следов, двинулись по собственному маршруту в обратном направлении и раз двадцать обшарили тропу, ведущую от полянки к баньяну… Но напрасно — горилла и ее жертва исчезли в неизвестном направлении.

Кое-кто из воинов, подтягиваясь на руках и проделав сложные гимнастические упражнения, забрались на гигантское дерево, цепляясь за толстенные стебли, оплетающие дерево. Через четверть часа напряженных поисков, ничего не обнаружив, спустились вниз.

На площади в несколько гектаров весь лес составляли деревья, корни и кроны которых сплетались так крепко, что человек вполне мог поверху преодолеть значительное расстояние. Вероятно, животное именно так сумело оторваться от преследователей, унеся с собой Фрике.

Итак, поиски оставались безрезультатны, несмотря на то, что не только Андре, доктор, Ибрагим со своими людьми, но и все туземцы с редким усердием прочесывали лес. (Заметим в скобках, что племя галамундо составляли прославленные разбойники, грабители, людоеды, однако у них царил культ гостеприимства. Фрике был гостем, и его следовало найти живым или мертвым.)

Усталые европейцы решили передохнуть и перекусили на скорую руку: надо было срочно восстанавливать силы.

В тот момент, когда все снова вышли на поиски, прибежал, задыхаясь от избытка чувств и размахивая дротиком, негритенок, подопечный Фрике. Он быстро-быстро заговорил, потом от отчаяния закричал и заплакал.

Мажесте не взяли на охоту, хотя он страстно желал этого. Но негритенок не мог и дня прожить без Флики и пристроился к одной из групп, стараясь не отставать. Однако ему не хватало дыхания. Когда же мальчику удалось нагнать охотников, Фрике уже пропал. Сразу верно оценив случившееся, Мажесте, отчаянно жестикулируя, повернулся и быстро кинулся в густой кустарник.


Так куда же пропал наш бедный гамен?

Когда горилла, разъяренная наполовину случайным выстрелом, бросилась на Фрике и вцепилась ему в одежду, тот инстинктивно прижался к земле.

А лапы животного схватили прочный, нервущийся бурнус.

Спеленутый гамен не мог высвободиться и попал в плен. Четвероногое, при виде новых врагов, не придумало ничего лучше, как убежать с добычей.

Сначала горилла уходила с огромной скоростью, и невероятная сила животного в сочетании со злобой и яростью измолотила бы в пух и прах нашего бедного друга о стволы деревьев. Но животное двигалось подобным образом не более минуты, похоже, не обращая на свой трофей никакого внимания.

Фрике не выпускал из рук оружия. И сразу же закричал. Этот первый крик и услышали Андре и доктор, когда приблизились к поляне.

Удивленный зверь на миг остановился. Но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы гамен выстрелил.

Это был второй ружейный выстрел, произведенный почти в упор. С жуткой гримасой горилла совершила прыжок, оперлась спиной о ствол дерева и приняла еще более угрожающую позу.

Фрике механически выставил перед собой разряженное ружье, столь же безопасное, как палка. Он не сразу заметил на левой стороне лоснящейся груди зверя огромную рану, из которой пенящимся красным потоком струилась кровь.

Обезумевшее животное рвануло двустволку, оружие с треском раскололось и сплющилось.

Андре и доктор поспешили на помощь.

Горилла вновь схватила гамена за края одежды, зацепив на этот раз и самого Фрике, тут же взобралась на баньян и, перескакивая с ветки на ветку, все больше отрывалась от преследователей.

Если бы раненого зверя охватила слабость и он выпустил из лап ношу, то Фрике хлопнулся бы на землю с высоты сорока метров. Но страх перед охотниками придал горилле силы; не выпуская свою жертву, животное, прыгая с ветки на ветку, с дерева на дерево, уходило все дальше и дальше…

Механически схватившись за револьвер, который так и оставался на поясе, гамен хладнокровно прицелился в лоснящуюся грудь зверя. За доли секунды до выстрела он с высоты бросил взгляд вниз, и тут у него закружилась голова.

Огонь! Вот так! Лучше разом свалиться с огромной высоты, чем так долго находиться в столь скверном обществе. Вдруг удастся уцепиться за первую попавшуюся ветку.

Ствол был направлен в то самое место, где билось сердце зверя.

Выстрел попал в цель!

Смертельно раненная горилла прижала к груди обе передние лапы и отпустила Фрике, а тот, вытянувшись во весь рост, с трудом цепляясь за ветки, стал падать с высоты ста пятидесяти футов…

Эта ужасная сцена разыгралась на расстоянии пятисот метров от охотников…

Прошли два тягостных часа безрезультатных поисков. Никто не уходил, но искать становилось все труднее и труднее. Доктор то и дело изрыгал невероятные ругательства. Несмотря на нестерпимую жару, решили расширить радиус поисков, но тут страшный шум ломаемых ветвей, сопровождаемый мощной воздушной волной, нарушил всеобщее затишье.

В лесу раздался отчаянный крик, и с гулким топотом и с поднятым вверх хоботом появился слон, тяжелый бег которого, немного зигзагообразный, опережал лошадиный галоп. На спине сидели погонщик и негритенок Мажесте.

— Вот чертенок! — воскликнул доктор. — Додумался до того, до чего мы своим цивилизованным мозгом не дошли… Он же привел ищейку, своеобразную охотничью собаку.

— Прекрасно! — отозвался Андре. — Благодаря невероятному обонянию слон поможет нам разыскать Фрике.

— Тогда вперед! В путь!


Поведение Мажесте соответствовало латинскому изречению «Acta non verba» — «Надо не говорить, а действовать». Негритенок с быстротой и ловкостью антилопы понесся на поиски храброго Озанора, который в это время методично пережевывал толстые, сладкие стебли. Славное животное, точно оправдывая веру чернокожего мальчика в его природный инстинкт, не медля отправилось в путь.

Андре сразу же дал слону понюхать обломки ружья. Слон аккуратно взял их хоботом, затем громко фыркнул, точно испугался запаха знакомого оружия, а потом обшарил взглядом то место, где стоял, одновременно тщетно пытаясь учуять запах Фрике. В умных глазах слона появилось выражение разочарования, когда попытки найти гамена оказались тщетными.

Слон позволил доктору и Андре погладить хобот, вновь вдохнул окрестные запахи и продолжал искать именно тот, который принадлежал его другу.

— Фрике! Фрике! — восклицал доктор громовым голосом.

При каждом подобном возгласе слон приподнимал огромные уши, точно ждал издалека хоть какого-нибудь отклика, легкого вздоха.

Слон стал нервным, неспокойным, возбужденным. Андре подвел его к тому месту, где была ранена горилла. Озанор медленно провел хоботом по следам, оставленным диким четвероногим, и свирепо зарычал.

Глаза слона загорелись и засверкали гневными искрами. Острое обоняние выделило в море запахов тот, который принадлежал его другу…

Слон поднял голову, быстро сориентировавшись по запаху, и ринулся, подобно урагану, задрав хобот к вершинам деревьев. Охотники бежали вслед во весь опор. Колосс мчался, оставляя за собой растоптанные побеги, поломанные деревья, порванные, точно гнилые нитки, лианы. В проделанный им проход можно было ввести целую артиллерийскую батарею.

Бешеный бег продолжался пять минут. Чувствовалось: цель близка. Эмоции удесятерили силы европейцев, и они подбежали к злосчастному баньяну одновременно с толстокожей ищейкой.

Негритенок высоко подпрыгнул.

Труп гориллы, изрешеченный дробью, с огромной раной в груди от револьверной пули, лежал на спине. В полураскрытой пасти виднелись огромные зубы, а остекленевшие глаза свидетельствовали: хозяин их — мертвец.

— Какой страшный зверь! — воскликнул Андре.

Озанор, очевидно, придерживался того же мнения, он быстро приблизился к телу гориллы, поднял ногу, огромную, точно древесный ствол, и поставил на торс зверя. Послышался громкий хруст. И грудь чудовища, придавленная столь мощным прессом, стала плоской, как доска.

Свершив сей акт правосудия, слон вновь начал принюхиваться, делая отрывистые вдохи, точно охотничья собака, напавшая на след.

Озанор прошел вперед, отошел в сторону, повернулся, приподнялся на задних ногах, поднял голову, насколько позволяла шея, и хоботом, выставленным вверх наподобие огромного пальца, указал на белый тюк, висевший на значительной высоте.

— Он! — одновременно воскликнули оба европейца. — Он!

Негритенок с ловкостью белки уже зацепился за лиану и стал подтягиваться.

— Полегче, — крикнул доктор на местном наречии, — только не торопись!

Но мальчик был уже у цели. Он размотал прилаженную к поясу длинную веревку и обвязал ею неподвижное тело друга. Благодаря чудесному стечению обстоятельств во время падения гамен зацепился одеждой за расщепленный ствол дерева. И поскольку ткань бурнуса была очень прочной, тело Фрике повисло, как в гамаке. По всей видимости, юный парижанин потерял сознание от серьезных и опасных ран.

Многочисленные туземцы племени галамундо, искушенные в экваториальной акробатике, быстро взлетели вверх, чтобы помочь Мажесте.

Решено было спускать спеленутого Фрике на веревке.

Только начали спуск, как у остававшихся у подножия дерева вырвался крик ужаса: они увидели гигантскую фигуру, подбиравшуюся к группе спасателей, уже достигших высоты более сорока метров.

Это оказалась вторая горилла. Дерево служило логовом для супружеской пары. И намерение отомстить за смерть друга было совершенно очевидным.

На мгновение всех охватил неописуемый страх. И тут раздался выстрел.

Браво! Андре поймал в течение одной десятой секунды момент прыжка зверя и хладнокровно выстрелил, причем за это мгновение перед глазами стрелка прошла вся его жизнь.

Горилла с громким рыком спрыгнула на задние лапы прямо перед слоном. Ах! Черт возьми! Храброе животное мгновенно обхватило чудовище хоботом и сильно сжало, точно канатом, отмотанным с лебедки.

Зверь зарычал от боли, истекая кровью, фонтаном хлынувшей из раны, потянулся к слону и сумел вцепиться зубами ему в ухо. Но именно этим движением горилла затянула захлестнувшую ее живую петлю и всей массой рухнула на землю, зажав стиснутыми зубами кусочек слоновьего уха.


Через десять минут недвижимое тело Фрике коснулось земли.

— Бедный мой! — с горечью произнес доктор. — В каком состоянии ты ко мне вернулся!

— Но он же не умер, правда? — опасливо осведомился Андре.

Вместо ответа доктор ланцетом распорол одежду мальчика, обнажил грудь и приложил ухо.

— Как бледен наш бедный малыш! Скажите хоть что-нибудь, имейте же сострадание, доктор, вы же знаете, как я его люблю, — проговорил молодой человек со слезами на глазах.

Доктор молчал…

Негритенок, присев на корточки, бледный особой, негритянской бледностью — кожа его приобрела пепельный оттенок, — с искусанными губами, плакал во весь рот.

Антропофаги стояли, растроганные.

— Наконец-то… Он жив, дорогой Андре, он жив… Глядите!.. У него бьется сердце. Быстро, воды!

Чего-чего, а этого хватало.

После того, как тело Фрике аккуратно протерли влажным платком, а в рот удалось влить несколько капель воды, Ламперьер принялся энергично растирать грудь, и она стала вздыматься все выше и выше…

Рот слегка приоткрылся, раздался слабый вздох, и гамен медленно открыл глаза…

Фрике смущенно разглядывал все вокруг. Однако, имея определенное представление о бульварной литературе, где, как правило, молодой герой, возвращенный к жизни, имел обыкновение спрашивать: «Где я?», наш друг счел за благо последовать традиции.

Гамен широко раскрыл объятия и, повинуясь внезапному порыву, проворно, словно отца, обнял доктора.

— Мой бедный ребенок! Мой бедный ребенок! Как мы тревожились за тебя! — задыхаясь от радости, восклицал доктор.

— Черт побери, доктор, я просто чуть-чуть поломался… — слабым голосом произнес юноша. — А месье Андре… Где он?

Тут молодой человек, не говоря ни слова, по-братски стиснул парижанина в объятиях… Счастье так и светилось на его лице.

Настала очередь негритенка, неутешное горе которого сменилось бурным ликованием. Он смеялся, плакал, кричал, скакал как сумасшедший.

— Ну что ж, матросик, тебе хотелось иметь родных. Теперь можешь похвалиться любящей семьей. Немало миллионеров пожелало бы оказаться на твоем месте!

Тут на сцену выступил странный, длинный, мягкий предмет, способный сокращаться и удлиняться. Он возник посреди группы, сопровождаемый знакомым пыхтением. Это был хобот слона. Великолепное животное принялось преданно и нежно ласкать обнаженную грудь гамена.

Даже Ибрагим не удержался от рукопожатия, выражавшего искреннюю радость от счастливого конца этого удивительного происшествия.

Фрике был страшно слаб, не мог встать и едва-едва находил силы говорить. После тщательного медицинского осмотра доктор убедился: за исключением огромных синяков и царапин, его матросик, в общем, цел. Теперь надо было как можно скорее отнести бедолагу в деревню.

Охота закончилась, и две изуродованные гориллы валялись на земле. Туземцы племени галамундо связали гориллам лапы, прикрепили к шестам, каждый из которых лег на плечи двоим носильщикам.

Фрике же подняли с предосторожностями на спину четвероногого друга, рядом устроились Мажесте и доктор. Негритенок поддерживал голову гамена, а доктор басом рассказывал Фрике, в какую тот угодил историю, какой смертельной опасности подвергался и, наконец, какая блестящая идея пришла в голову негритенку и какую роль сыграл слон.

Совершив невероятный полет, Фрике, неподвижный, разбитый, измученный, наслаждался мерными, убаюкивающими движениями слона и с увлечением слушал рассказ, похожий на сказку. Но одна мысль не давала ему покоя…

— Какой ты молодец, мой черный братишка! — обратился он к Мажесте. — До такого никто бы не додумался… Но за мной не пропадет… Надо же, я, парижанин, оказываюсь в роли дичи, а сын чернокожего короля выходит на охоту со слоном в роли собаки-ищейки!.. О! Мое кругосветное путешествие!.. Кстати, доктор, горилла… ну, моя, которую несут… та самая… Я хочу съесть ее кусочек, хочу, и все!

ГЛАВА 6

Ловля крокодилов и охота на розовых фламинго. — Парижский гамен удивляется. — Превращение в амфибий. — Подарок из Буживаля… — Франция… — Приготовления к пиру римских императоров. — Как собирать конскую пену в каску кирасира[128].— Появление «красного призрака» перед чернокожими. — Театр в Экваториальной Африке. — Что такое кресло в партере театра его императорского величества Зелюко. — Трагический актер, как пламенный Нерон[129].— Чересчур натурально! — Антропофаги в масках.


Охота на гориллу, которая для Фрике оказалась столь неудачной, была, как мы уже говорили, лишь прелюдией к шикарному пиршеству, устраиваемому Зелюко, вождем племени галамундо, в честь своего друга Ибрагима.

Наиболее изысканным блюдом, гастрономическим шедевром для антропофагов, естественно, было человеческое мясо. Его вполне заменяло мясо гориллы, если судить по восторженному приему в деревне.

Поскольку в данный момент не нашлось животного, стоящего на двух ногах, приходилось довольствоваться суррогатом. На безрыбье и рак рыба.

Сильно изуродованных слоном обезьян методично освежевали, восемь кистей, отделенных от запястий, аккуратнейшим образом поместили в маринад из винного уксуса, налитый в большие кувшины.

Эти отборные куски предназначались для почетных гостей. Однако для приготовления экваториального рагу недоставало кое-каких редких, а точнее, труднодобываемых продуктов.

Кроме человеческих — или просто обезьяньих — кистей, в это королевское блюдо входили также мозги и язычки розовых фламинго под соусом из растертых яичек красных муравьев, придававшие «пище богов» изысканный и, как говорили, ни с чем не сравнимый вкус.

Красных муравьев водилось вокруг сколько угодно. Фламинго тоже, однако эти длинноногие гиганты очень осторожны и пугливы и поймать их почти невозможно. И вот наши охотники решили воспользоваться этим «почти».

На следующее утро с рассвета выступили в поход. Вы, наверное, подумаете, что Фрике после печального происшествия оказался, как говорится, «вне игры»? Ничего подобного! Как можно столь низко ценить неустрашимого гамена?! После пятнадцати часов отдыха у него как рукой сняло последствия ужасного происшествия, да и местный знахарь приложил руку. При этом доктор, начисто лишенный профессиональной зависти, позволил действовать туземному коллеге.

Хромой и нагой целитель три долгих часа делал методичный, попеременный массаж, энергично втирая пальмовое масло.

Фрике поначалу зашипел, как кошка, которую гладят против шерсти. Но вскоре его мускулы ожили, а общее состояние улучшилось, к величайшей радости присутствующих.

— Черт возьми, — произнес гамен в порыве благодарности, — хоть ты на вид не очень-то, но руки у тебя что надо. — И парижанин повернулся к Ибрагиму: — Патрон, может, вы дадите этому парню пригоршню соли?

Ибрагим, проявлявший совершенно очевидную слабость к маленькому парижанину, тотчас же одарил чернокожего доктора лакомством. Тот же, отправив его в рот, дико подпрыгнул, что не совсем вязалось с профессиональным достоинством.

После быстрого перехода, продолжавшегося не более получаса, охотники очутились на берегу небольшого озера, наполненного голубой водой протекавшей через него реки наподобие того, как через Женевское озеро[130] течет Рона[131].

На берегах его находились огромные колонии фламинго. Восхитительные птицы в распущенном оперении, с коралловыми клювами и лапами, представляли великолепное зрелище. Они степенно прогуливались по береговым откосам, кокетливо чистили перышки, пружинисто вытягивали шеи, опускали головки в воду и там с невероятной ловкостью вылавливали то личинки, то мелкую рыбешку.

Доктор и Андре не выпускали из рук великолепные карабины. Ибрагим же держал лишь жасминовую трубку. Зато Зелюко и его люди, числом до тридцати, имели каждый по длинному кинжалу. Примерно две трети людей несли мешки из грубой ткани, остальные же с невероятными предосторожностями тащили по поросенку. Столь странное вооружение для охоты на пернатую дичь вызвало у европейцев живой и неподдельный интерес.

Так просто к фламинго подойти невозможно. Группа остановилась, не дойдя и двухсот метров до пугливых птиц. При этом, как только охотники попытались двинуться дальше, птица-часовой издала громкий крик, напоминающий звук рожка, и стая с шумом поднялась в воздух и отлетела метров на двести.

Понимая, что бдительность пернатых обмануть невозможно, Андре вскинул карабин и выстрелил.

— Браво! Месье Андре, браво! Вы попали вон в того!

Один из фламинго, сбитый метким стрелком, тяжело опускался в озеро.

Чернокожие шумно демонстрировали восторг, но ни один не двинулся, чтобы отправиться на поиск столь великолепного трофея.

— Послушайте-ка, друзья, если вы так боитесь воды, то в пруд полезу я.

Подкрепляя слово делом, парижанин готовился броситься головой в воду и быстрыми, резкими гребками покрыть расстояние, отделявшее добычу от берега, как вдруг предостерегающий жест Зелюко удержал его на месте.

Предупреждение оказалось своевременным. В более чем двадцати местах забурлила вода, и тотчас же множество жутких голов расположились кольцом вокруг фламинго, плававшего в центре грозного круга.

Одна пасть раскрылась, затем последовал громкий треск, и челюсти сомкнулись, точно захлопнулась крышка дорожного сундука. Фламинго исчез, проглоченный, словно ягода.

Это были крокодилы.

— Не может быть! А я-то собирался демонстрировать класс плавания в окружении столь свирепой морской пехоты! Спасибо, благородный Зелюко! Вы как заботливый отец. Никогда бы Бикондо не сделал ничего подобного! Жаль, месье Андре, трофей пропал. Но свет же на нем клином не сошелся!

— Тем не менее это создало определенные трудности, — в некотором замешательстве произнес Андре. — Не тревожься, матрос. Уверен, в твой заплечный мешок кое-что попадет!

Ибрагим, присев на корточки, стал методично выпускать сладковатый табачный дымок. Рядом разлегся Зелюко в излюбленной позе, пузом кверху.

Тут же пристроились трое белых и, заинтригованные, следили за происходящим.

— Твой карабин здесь не годится, — обратился работорговец к Андре. — Наши друзья добудут столько птиц, сколько пожелают. Увидишь. Вместо одной охоты будет две.

— Какого черта они там тянут? — глядя на таинственные приготовления чернокожих, удивлялся гамен. — Кого-то собираются ловить на удочку? Да и крючок великоват, и если фламинго его заглотят, то я смогу стать императором на Луне.

У одного туземца в руках оказался внушительный трезубец с прикрепленной прочной бечевкой из побегов алоэ. Он взял одного из поросят, аккуратнейшим образом насадил на крюк мясистой задней частью тела и забросил как можно дальше в воду.

Одновременно другой охотник стал пощипывать за ухо еще одного поросенка, заставляя его громко визжать, поскольку первый тупо молчал.

Результата не пришлось долго ждать. Как только что фламинго, бедного поросенка в одно мгновение окружили крокодилы, выкатив жадные глаза и прищелкивая острыми зубами, точно стреляя из рогатки. А победитель крокодильего стипль-чеза[132], опередивший прочих соперников, мигом проглотил поросенка вместе с крючком.

— Бедный поросенок! — в отчаянии воскликнул Фрике. — Он был такой милый: с розовым пятачком и крохотным хвостиком.

Напрасно огромный крокодил рвался и метался во все стороны: ему так и не удалось сорваться с крюка, раздиравшего глотку.

Крокодила аккуратно выволокли на берег, привязали к бревну и перевернули на спину, точно самую обыкновенную черепаху: в этом положении он был абсолютно безопасен.

Один из туземцев племени галамундо, без церемоний вскрыв живот крокодилу по всей его длине, извлек оттуда желудок и кишки, затем их промыли большим количеством воды и надули воздухом. Кожу, голову и лапы отделили от туловища, набили песком и поместили в тень.

Ибрагим и Зелюко, наблюдая всю церемонию, наслаждались от души.

Европейцы были заинтригованы происходящим.

— Но фламинго, — беспрестанно повторял безмерно удивленный манипуляциями туземцев Фрике, — фламинго! Они же не будут ради вашего удовольствия есть это грязное мясо, отравленное… А! Однако!

— Терпение, сынок, терпение, — пробормотал доктор, его по-настоящему заинтересовал столь оригинальный вид спорта. — Сам не знаю почему, но я весьма увлечен.

Охота продолжалась. Не прошло и двух часов, как на берегу уже лежало двадцать трофеев и лениво покачивались надутые внутренности.

Настал час отдыха. Было десять утра. Солнце палило во всю мочь. Озеро успокоилось. Природа как бы оцепенела, крокодилы погрузились в тяжелый сон, одни устроились на отмелях, выставили спины из воды, словно горбы, другие плавали в воде, как неотесанные бревна.

И произошло невероятное: фламинго перестали прятаться.

Поначалу они лишь барахтались в прибрежной грязи, оставаясь вне пределов досягаемости, однако в конце концов приблизились и устроились отдохнуть. Запустив длинные клювы под крылышки и поджав одну ногу, птицы твердо стояли на другой и беззаботно дремали в столь фантастической позе.

Именно этого и ждали охотники.

Двадцать чернокожих, полностью обнаженные, взяли каждый по мешку, где лежали их кинжалы, и полдюжины шестов очень прочного дерева, длиной по футу и заостренных с обоих концов.

Из крокодильих кож высыпали песок и наполнили их надутыми кишками. Охотники залезали внутрь, меж воздушных пузырей, благодаря которым, согласно закону Архимеда[133], вся эта сложная конструкция могла плавать, и просовывали руки в те места, где у крокодила передние лапы. Ладони оказывались приподнятыми, это давало возможность свободно действовать пальцами, точно в средневековых рыцарских железных рукавицах. Открытая передняя часть тела маскировалась листьями алоэ, скрепленными клейким соком гваякового дерева. И наконец, надевались головы рептилий[134].

По завершении приготовлений каждого охотника брали на плечи четверо товарищей и несли так же, как гребцы несут к воде лодки.

Фрике, ставший специалистом по водным видам спорта, не преминул высказаться.

— Ни больше, ни меньше заселяем целое болото, — обратился он к доктору. — И не кем-нибудь, а сумасшедшими пловцами. Какого черта они собираются делать, да еще переодетые крокодилами?

— Потерпи, трепло несчастное!

Странная флотилия, очутившаяся у устья реки, впадавшей в озеро, стала медленно двигаться к потоку.

Охотников подхватило течение, и они поплыли, подгребая руками, чтобы очутиться посреди живых амфибий[135], не обративших благодаря маскараду на охотников никакого внимания. Птиц тоже не насторожило приближение огромных рукотворных чудовищ.

Первым удалось приблизиться к птицам фавориту Зелюко по имени Куанэ. Выждав подходящий момент, хитрый малый чуть-чуть приподнял голову, протянул руку и схватил за лапу великолепного фламинго.

Мгновенно птица испустила дух: ей свернули шею, после чего кинули в мешок, игравший роль охотничьей сумки. У каждого в таком мешке находились нож и шесты черного дерева. А теперь еще и эта приятная тяжесть!

— Вот черти! — воскликнул потрясенный гамен. — Ловко работают! Хитро придумано, папочка! — фамильярно обратился он к монарху, а тот разразился громким смехом, обнажив острые зубы.

Спутники Куанэ с возрастающим успехом ловили все еще ничего не подозревавших птиц. Некоторое время все шло гладко. Но вдруг кое-кто из крокодилов, наверное, самые наблюдательные, заметили необъяснимое исчезновение фламинго и повернулись к охотникам угрожающе. Что ж, раз маскарад был разоблачен, туземцы приготовились к бою!..

В одну руку каждый взял нож, в другую — палку твердого дерева, оружие весьма опасное, и в считанные секунды охотники ринулись в гущу врагов, надвигавшихся с открытой пастью.

Однако какое разочарование испытал первый же крокодил, пожелавший отведать негритянского мясца! Потенциальная жертва с невероятной ловкостью вертикально вставила в открытую пасть палку из твердого дерева, упершуюся в язык и верхнее нёбо. И когда земноводное захотело сомкнуть челюсти, чтобы откусить наглецу руку, палка обоими концами буквально «вросла» в глотку, лишенную, таким образом, возможности закрыться.

Такой маневр был повторен по всей линии нападения, и вскоре озеро покрылось бьющимися о воду, извивающимися чудовищами, пыхтящими, как кузнечные мехи, и не могущими погрузиться в воду в страхе захлебнуться.

По правде говоря, кое-кто из охотников получил ушибы, однако ни один не уклонился от схватки, хотя у каждого уже был мешок с богатым «уловом».

Всего добыли пятьдесят фламинго. Охота закончилась. И вот группа в полном составе, с Зелюко и Ибрагимом во главе, самым быстрым шагом направилась в деревню.

Марш задыхающихся мужчин напоминал бегство разгромленной армии. То был бег голодных, предвкушающих роскошный пир, причем изысканность еды в сто крат увеличивала ее ценность.

Европейцы с посиневшими лицами еле поспевали за этими обжорами, проклиная столь невероятную спешку. Они не понимали — и были правы, — почему божеству по имени Желудок оказываются столь восторженные дикие почести.

Едва утолив жажду внушительной порцией пива из сорго, привычного для экваториальных жителей, охотники превратились в усердных кулинаров: одни стали рыть глубокие ямы для углей, на которых будет тушиться жаркое; другие же отправились на поиск ароматических трав, необходимых для приготовления изысканного соуса; третьи ушли за деревом особой породы, на котором надлежало подавать столь ценную и столь обожествляемую еду.

Шеф-повар племени, или, скорее, заведующий столом его величества, важно державшийся во время экспедиции, собрал птиц и извлек языки. Затем стал быстрым и резким движением откусывать птицам головы, после чего вылущивал оттуда мозги, как обезьяна лущит орехи, и закладывал в выдолбленную древесную тыкву — калебас, затем взбил их и превратил в густую кашицу, куда добавил в равных количествах крупные муравьиные яйца и зерна риса. И когда в результате манипуляций долго перемешиваемая смесь стала однородной, он положил сверху язычки, напоминавшие кусочки сала, поджаренные на тоненьком вертеле.

Эту массу повар разделил на четыре равных части и выложил между двух лап гориллы, затем тонко раскатал на отдельные жгутики, напоминавшие десять пальцев.

Обвернутые листьями туши горилл обжарили на раскаленных камнях, почерневших от положенных на них веток ароматического растения. Сверху присыпали углями и горячей золой.

Эта процедура заняла два часа.

— Как вам все это нравится, месье Андре? — даже не пытаясь скрыть своего отвращения, изумлялся Фрике. — Честно говоря, подходящее блюдо для тех дураков, которые два дня только им и занимаются; по-моему, игра не стоит свеч.

— Тут, милый юноша, вы ошибаетесь, меня убедили: это очень вкусно.

— Что?.. Ладони… Лапы этой…

— Да-да, гориллы, — невозмутимо отвечал молодой человек.

— Бр-р!.. С фиолетовыми язычками, с растертыми мозгами… с муравьиными яйцами… О! Нет, нет!

— В Париже, во время осады[136], я ел и похуже. Не буду вдаваться в подробности, но, начиная с бродячих котов и крыс из сточных канав, через наш стол прошли всяческие животные.

— Ай-ай-ай!.. Я знаком с ребятами, которые стояли у вокзала Гар-о-Беф под командованием капитана Люка и лейтенанта Дезэссара. Но все равно, здешний корм паршивый.

— Ладно, матросик, оставайся при своем мнении. Но я не только ел крыс, зажаренных на собственном сале, но и пил конский бульон из каски кирасира, — продолжал, смеясь, молодой человек, его забавляло, что отвращение к дикарской еде, понятное у прочих, возникло именно у маленького парижанина. — А теперь пошли, кузнец наших несчастий! Вшивый господин, его величество Зелюко, приглашает на пир, достойный римских императоров, советую делать вид, будто у тебя слюнки текут!..

— Пир… достойный римских императоров… О-ля-ля! Ну, да ладно, я же смеюсь не над римскими императорами, а над здешними дикарями. Тоже мне, римляне!

— Месье Фрике, уважайте традиции и внутреннее устройство стран, оказывающих нам гостеприимство! Оставьте ваши республиканские убеждения при себе и, раз вы гость, чтите монархию!

— Довольно, месье, каждый остается при своих убеждениях и предпочтениях!

— К тому же вы сказали, что римские императоры тоже вкушали подобную пищу… Знаменитый Вителлий[137] приобретал в Ливии[138] за большие деньги мозги и язычки фламинго, которые, с незначительными вариациями, приготовлялись примерно так же, как здесь, и считались изысканным блюдом на пирах, и приглашенные лишь пальчики облизывали. Но это еще не все. Этот омерзительный гурман съедал целое блюдо из двух-трех тысяч соловьиных язычков, посыпанных алмазным порошком.

— Фу!.. Не нравятся мне императоры. Это выше моего разумения. Совсем недавно такое было во Франции и есть кое-где в Европе.

— Месье Фрике, вы говорите о политике, словно какая-нибудь не знающая удержу газета. Кончайте. Бросим эту скользкую тему.

— Тем более, судя по музыке, готовится необычное зрелище.

— Вот именно! Дзим… бум… бум! Нам что-то покажут…

Пока шли приготовления к пиру, Зелюко, обладавший всеми качествами гостеприимного хозяина, устроил представление, столь же невероятное, сколь и странное.

Итак, европейцы очутились на… «драматическом спектакле»! Да, мы не ошиблись: на драматическом спектакле! Театр в Экваториальной Африке!

— Очень мило. Я готов даже смириться с неограниченностью власти месье Зелюко, — заинтересованный приготовлением к спектаклю, проговорил Фрике.

— Готов! — с насмешкой произнес доктор. — Недолго же ты верен своим убеждениям! Поглядите-ка на этого реакционера!

— Ну нет! У меня в голове не реакционные мысли, а желание немножечко развлечься. Сегодня можно капельку погулять, один-то раз не в счет.

— Смотри, какой шустрый! Ладно, ты все равно парень что надо, матрос.

А! Какая разница, реакционер или революционер, но Фрике говорил, что думал. Посмотреть представление ему до смерти хотелось, и тут уличный мальчишка брал верх над исследователем и политиком.

— Неплохо работают ребята, — добавил он с видом знатока.

Наш друг решительно превращался в оптимиста, на что ему не замедлил указать Андре.

— Послушай-ка, Фрике, этот, как ты его важно именуешь, «театр», всего-навсего хижина, где, возможно, приносятся отвратительные человеческие жертвы или совершаются какие-нибудь мерзкие обряды. И стены выложены костями животных, лежат горы скелетов…

— Да, антураж[139], скажу я вам, не слишком веселенький; однако, видите, у них есть занавес, самый настоящий занавес! Не хватает лишь афиш. Зато есть буфет со всякими калебасами с пивом и простоквашей. И все бесплатно. Не хватает яблочных пирожных. Прокат биноклей!.. Антракт!.. Вечерние газеты… Рюмочку не желаете?

— Ладно уж! Пошли!

Троих европейцев провели на почетные места рядом с оркестром, на первый взгляд довольно примитивным, но весьма необычным.

В театре не было ни машинерии, ни декораций, ни осветительных приборов по той простой причине, что играли только днем. Ложи и ярусы тоже отсутствовали, оставался партер перед сценой.

Отталкивающая подробность, на которую наши друзья предпочли не обращать особого внимания: места для почетных гостей представляли собой человеческие черепа, насаженные на одноногую табуреточку из черного дерева, напоминавшую стульчик пианиста.

Владельцы оперных абонементов в Париже сидят в креслах, театралы из племени галамундо восседали на черепах… Помещение было невелико, но никто не жаловался. Каждый был полон гордости. Уж не по наследству ли переходили эти места?

Зловещие сиденья занимали не более дюжины зрителей. Прочие располагались на головах быков, держась руками за рога, — места для рядовых зрителей.

Ибрагим, куривший всегдашнюю жасминовую трубку, объяснил Андре, что за спектакль предстояло посмотреть.

У экваториальных племен нет никаких артистов. Выступать на сцене было исключительной привилегией монарха и знатных лиц. Почему бы и нет? Ведь любил Нерон играть в трагедиях, а Король-Солнце[140] не гнушался исполнением балетных партий в Версале.

Оперетта, комедия или комическая опера туземцам неизвестны, зато им привычна мелодрама[141]. Артисты изображают, стремясь к предельному правдоподобию, эпизоды войны, или охоты, или придворной жизни суверена;[142] именно последние и становятся основными сюжетами представлений.

Женщинам участие в театральных постановках строжайшим образом запрещалось — как в качестве актрис, так и в качестве зрительниц. Полные любопытства, они лишь толпились у входа в «театр».

…Занавес не поднялся, а раскрылся.

Зазвучала музыка. Боже, ну и умора! Виртуоз угольно-черного цвета, присев на корточки подле ящичка, оказавшегося, к величайшему удивлению европейцев, шарманкой[143], стал крутить ручку, а инструмент начал с остервенением выплевывать европейские мелодии. Потрясенный Фрике узнал арию «Мои ягнятки», естественно, искаженную, фальшивую, изуродованную разлаженным инструментом, — предметом гордости монарха, полученным от Ибрагима десять лет назад в обмен на партию рабов.

Гамен не мог удержаться от смеха: отслужившая свой век рухлядь вдруг напомнила ему милый сердцу Париж! Гротескная[144] серенада[145] пробудила грустные и в то же время приятные воспоминания!..

Спектакль начался.

Сюжетом драмы явилось восхождение нынешнего монарха на престол. Его предшественник, по имени Каркоан, был свергнут Зелюко, и новый монарх после того, как свергнутому выдавили глаза, обошелся с ним так же, как Бикондо хотел обойтись с тремя европейцами.

В спектакле не говорилось о том, что неудачливого властителя съели: это было само собой разумеющимся. Может, сейчас его череп тоже одно из кресел партера?

Актер, представлявший Каркоана, появился справа от публики в окружении свиты. Одеяние его представляло собой верх роскоши — пурпурная мантия[146] и диадема[147] из стеклянных бус.

С правой стороны сцены вошла группа вооруженных, но совершенно голых воинов. Наряд их предводителя представлял собой набедренную повязку из тростника, на которой висел нож, а на шее болтался обрывок веревки. Этим предводителем был Зелюко.

Сцена представляла собой первый акт восхождения на престол, когда он, проданный в рабство, должен был отправиться в дальние страны, работать на плантациях сахарного тростника и кофе. Он же разбил оковы…

— Ну, это чересчур, — заметил Фрике. — Оковы — просто ловкий прием автора.

Черный Спартак[148] обратился к тирану с гневной речью. Тот же, настроенный весьма мирно, отвечал на все инвективы[149] монотонным речитативом[150] и гостеприимно угощал противников пальмовым вином и пивом из сорго.

Зелюко и его сотоварищи не стали отказываться от угощения. Вскоре актеры захмелели, их жесты становились все более и более угрожающими: опьянение давало о себе знать.

Черные трагики позабыли о публике, нападки и проклятия сменяли друг друга. Экстравагантные[151] танцы перемежались с пением. Публика внимала, не переводя дыхания.

Претендент, уже абсолютно пьяный, подошел к монарху, снял с того диадему и водрузил на себя. Бедняга едва сопротивлялся.

— Трус! — возбужденно воскликнул Фрике.

Уверовав в собственную безнаказанность, Зелюко грубо сорвал с Каркоана красную мантию и завернулся в нее, точно дон Сезар де Базан[152].

Это было слишком. Каркоан стал отбиваться от нападавших, призывая на помощь тех, кто оставался ему верен.

Итак, актеры на сцене разделились на два лагеря, потрясали копьями, рычали во всю глотку и только что на руках не ходили. Затем возникла монотонная дробь. Это местный барабанщик задавал ритм.

Две группы медленно сходились друг с другом, расходились, становились крест-накрест, проходили друг сквозь друга и бормотали что-то нечленораздельное, взвивались вихрем, совершали прыжки, замирали с потрясающей точностью и безукоризненно повиновались сигналу предводителя. После упражнений следовало очередное возлияние. И полные калебасы быстро опустошались.

Количество потребленной жидкости устрашало. Пьяные актеры, изображая битву, совершали беспорядочные прыжки, способные вызвать зависть даже у профессиональных клоунов. Крики их резали ухо европейца и с наслаждением воспринимались туземцами.

Поражала точность актерских движений, и вставал вопрос, как посреди хаоса и беспорядочного перемещения людей на сцене удавалось избегать ранений копьями во время рукопашных схваток!

Но, увы! Катастрофа, разыгравшаяся на глазах у зрителей, положила конец представлению.

Зелюко на самом деле вжился в роль и, отчасти под влиянием алкоголя, отчасти в силу особенностей драматургии спектакля, все сильнее и сильнее покалывал копьем актера, изображавшего свергнутого монарха.

Заструилась кровь. Бедняга жалобно завыл. А царек совершенно потерял голову, повалил сценического противника и вспорол живот.

С ужасным криком несчастный испустил дух. Все актеры, точно волки на охоте, бросились к нему и разорвали в клочья.

Повинуясь порыву благородных сердец, трое белых хотели броситься между несчастным чернокожим и зверем, вспоровшим ему живот. Бесполезное решение, грозившее фатальным исходом.

Ибрагим гортанным звуком остановил европейцев. Вдобавок было уже слишком поздно, ибо эта жуткая сцена заняла не более десяти секунд.

Таков оказался финал представления.

Фрике разозлился всерьез.

— Так, что, по-вашему, я буду есть с этими мерзавцами мозги фламинго и лапы горилл? Да ни в жизнь!

Драма приблизилась к концу. И тут объявили, что его величество приглашает всех к столу.

Волей-неволей пришлось занять место на этом псевдоканнибальском пиршестве: Ибрагим объяснил, что, если европейцы не примут приглашения, они окажутся в смертельной опасности.

Угощение вынули из ямы, где тушили в течение двух часов. Каждый из кусков, обернутых заизвестковавшимися листьями, напоминал огромного жареного ежа, но вряд ли можно судить о жарком по внешнему виду, к тому же окутывавший его ароматный дымок приятно щекотал ноздри окружающих.

Один лишь Фрике закрыл глаза, поскольку лапы обезьяны напоминали человеческие руки, хотя нос чуял все запахи.

— Однако, — произнес вслух гамен, чтобы себя подбодрить, — может, эта еда не такая уж скверная… Ладно. Так уж и быть, рискну. — И он осторожно поднес кусочек к губам. — О! Да, вкусно!.. Столь изысканно… Никогда не ел ничего подобного!.. Теперь понятно, почему всем это блюдо так нравится…

— Ого! — перебил гамена подскочивший доктор. — Кому нравится?

— Ну… тем, кто любит… любит… эти вкусные вещи!

И Фрике стал обгладывать лапу гориллы, точно обычнейшую свиную ножку.

Товарищи последовали его примеру просто из чувства вежливости и без особого энтузиазма, хотя доктор был привычен ко всему, а желудок Андре игнорировал всяческие предрассудки.

Все трое смотрелись весьма импозантно рядом с монархом-антропофагом.

— Поглядите-ка, — рассуждал парижанин, покидая пиршество, — горилл есть приятно, их много в здешних лесах, однако дикари предпочитают людей. Почему?.. Говорят, завтра будут есть пьяницу, которого прикончили во время представления…

— К счастью, завтра мы будем далеко отсюда! — пробурчал доктор.

ГЛАВА 7

Кем был месье Андре. — Мнение майора Камерона[153] о португальцах. — Богатство экваториальной флоры. — Встреча с желтой змеей. — Страшный укус. — Отчаяние. — Битва великодуший. — Бессилие науки. — Гамен в агонии. — Его отвага перед лицом смерти. — Мажесте взволнован. — Уж не роет ли он могилу? — Как закопали одну ногу Фрике. — Цветы-барометры. — Лес, где у деревьев нет стволов. — Загадочное нападение. — Исчезновение. — Признательность — добродетель чернокожих. — Доктор и Андре среди европейцев. — Бедный Фрике! — Я тебя никогда не забуду.


Сюжет нашего повествования, столь невероятного, сколь и правдивого, разворачивался до такой степени быстро, что до сих пор не выдалась возможность сказать хотя бы несколько слов о симпатичном Андре.

И поскольку его судьба неразрывно связана с парижским гаменом, поскольку он вовсе не является эпизодическим персонажем в драме, которую еще предстоит пережить нашим друзьям, воспользуемся случаем, пока караван покидает земли племени галамундо, чтобы рассказать о человеке по имени Андре.

Обладатель приличного состояния, Андре Бреванн, осиротев в семнадцать лет, перед окончанием коллежа, вместо того чтобы броситься в вихрь парижских развлечений, стал изучать право, намереваясь, по завершению образования, огласить громом своего голоса своды Дворца правосудия.

Адвокат в двадцать один год, серьезный, трудолюбивый, к тому же прекрасный товарищ, Андре воспринимал жизнь во всем ее многообразии и, наблюдая за современниками, совершавшими глупость за глупостью, решил объехать весь свет.

Это было пристойным способом тратить деньги. Путешествовать не столь экстравагантно, как англичане, одолеваемые сплином[154], но как разумный человек, готовый смотреть и извлекать пользу из увиденного.

Война, объявленная в 1870 году, застала Андре в Мексике. Первым же пакетботом[155] он прибыл во Францию. Высота духа естественно сочеталась у него с зовом сердца. Андре не просил у правительства ни места, ни назначения, ни синекуры[156].

Имея ружье модели 1869 года, этот здоровяк ростом в пять футов семь дюймов пошел в пехоту. Был ранен, вновь вернулся в строй. Долг исполнял просто, как истинный патриот, причем его даже ни разу не наградили. Ну и что! Он сохранил номер газеты «Офисьель», где упоминалось его имя, и это была для него самая лучшая награда.

По окончании войны Андре радостно возвратился к гражданской жизни, несмотря на то, что полученное им благодаря личной храбрости звание младшего лейтенанта вспомогательных войск подтвердила квалификационная комиссия по пересмотру званий военного времени.

Андре оказывал людям многочисленные услуги, за которые часто платили неблагодарностью, но это тоже шло на пользу.

Его одолела ностальгия по морю. Он вновь отправился в путешествие, побывал в Южной Америке и Австралии, посетил остров Суматру вместе с Бро-де-Сен-Поль-Лиа, после чего направился в Африку, в государство Сенегал, куда звали коммерческие интересы. Его дядя, судовладелец из Гавра, владел в Аданлинанланго крупной торговой факторией[157], которая вдруг стала приходить в упадок.

Благодаря энергичным усилиям Андре привел в порядок дела богатого дяди и уже собирался возвращаться во Францию, как вдруг в порт зашел шлюп, направлявшийся в Огове на поиск доктора Ламперьера.

Взяв чемодан с пятьюстами патронами и двумя фланелевыми рубашками, вооруженный карабином центрального боя, Андре добился разрешения отправиться вместе с поисковой экспедицией, благо комендант был его другом.

Молодой человек оказался достойным товарищем по экспедиции. Спокойный, но готовый поддаться благородному порыву, он, как никто другой, мог с изяществом нести тяготы жизни исследователя.

Привычка к трудностям путешествия, неизменное хладнокровие, железное здоровье, верный глаз выгодно отличали его от товарищей по приключениям.

Слово Андре становилось непререкаемой истиной. И больше всех его обожал Фрике: месье Андре сказал то, месье Андре сказал это. И когда гамен произносил «месье Андре», выражение его лица делалось таким умильным!..

Но мы почти совсем забыли нашего друга Мажесте, alter ego[158] Фрике.

Итак, черный гамен, став своеобразной тенью гамена белого, решил посвятить свою жизнь тому, чтобы любить Флики, подражать Флики, восторженно глядеть на Флики, когда тот молчит, и внимать Флики, когда тот говорит. А раз Фрике от всего сердца любит Андре и доктора, Мажесте выказывал «Адли» и «Доти» прямо-таки собачью преданность.

Негритенок попал в хорошие руки: любо-дорого было смотреть, как это трио, состоявшее из столь различных, но одинаково преданных друг другу людей, помогало развиваться интеллекту чернокожего мальчика…

Ну, а теперь продолжим наше «Кругосветное путешествие».

Ибрагим повел отряд к побережью. Он заботился о своем стаде двуногих, как барышник заботится о перегоняемом им табуне. Абиссинец вовсе не был плохим хозяином, но занимался позорной деятельностью, к которой европейцы не желали иметь никакого отношения!.. Живой товар скоро будет продан. Португальцы, по словам майора Камерона, сказанным в связи с путешествием по Центральной Африке, являются соучастниками позорного промысла, закрывая глаза на подобные сделки.

Путешествие медленно, но верно близилось к концу по мере подхода к побережью Атлантического океана. В принципе, оставшееся расстояние было не столь уж значительным: всего пять географических градусов, или сто двадцать пять лье. Караван, вышедший из Верхнего Огове, перемещался с севера на юг, почти все время спускаясь по одиннадцатому градусу восточной долготы.

Верхнее Огове расположено в точке пересечения первого градуса южной широты и одиннадцатого градуса восточной долготы. Путешественники, пройдя горный массив, именуемый «Ншави», вышли на пятую параллель, где протекала река, обозначенная на картах как «Лоиса Лоанго», однако Ибрагим называл ее просто «Речка».

Именно здесь предстояла погрузка на борт судна, об этом говорили с каким-то мистическим[159] ужасом.

Европейцы имели лишь смутное представление об «Вольтижере Черного Берега» (контрабандисты называли этот корабль просто «Судно»), который крейсировал по волнам, уклоняясь от встреч с английскими и французскими судами, контролировавшими водные перевозки и обеспечивавшими запрет на вывоз негров.

Достопримечательности экваториальной флоры оставляли безучастными тех страдальцев, которых злая судьба вела прочь с родной земли. А вот наши друзья, напротив, вели себя как школьники на экскурсии. Доктор воспользовался случаем, чтобы пополнить свои сведения о ботанике, и принялся раздавать огромным и причудливым порождениям природы оригинальные названия, вызвавшие немалое восхищение спутников.

Фрике тоже не оставался безучастным к местным красотам. Вот стоит пальма с пушистыми отростками, из ее алого плода делают растительное масло, один вид которого вызывал у юного парижанина малоприятные воспоминания о принятых на экваторе способах откорма живых существ. А вот гигантский каучуконос[160], чьи матово-зеленые листья так гармонируют с изящной бахромой низких кустарников. А папирус[161], ротанг и прочие вечнозеленые растения великолепно представляют мир тропического леса в жарком и влажном климате.

Непроходимые заросли тиковых деревьев перемежаются с фриниями, смоковницами и шелковичными деревьями[162]. Попадаются и заросли клещевины[163] с фиолетовыми стеблями, красный перец, каучуковые кустарники Босуэлла, клейкий мох, черное дерево, акации, сандаловое дерево[164], тамариск[165], фринии «великолепные» с длинными и тонкими листьями, растущие пучками, служат для туземцев материалом, им кроют крыши хижин и хранилищ, заворачивают лепешки из местных злаков, плетут корзины и т. д.

Стоит упомянуть и дикий бетель[166], ятраппу медицинскую[167], разнообразнейшие разновидности молочая[168], протею, ананасы, арахис, саговые[169] плантации, дикий ячмень, бананы, сорго, маис[170], «муцину пруриканс», наводящую страх на туземцев, потому что волокна ее с невероятной цепкостью, точно настоящие иглы, проникают под кожу.

Все эти растения, деревья, кустарники, лианы, травы, злаки, увешанные плодами, усеянные цветами, или склоняющиеся под тяжестью полновесных колосьев, наполненных зерном, переплетаются друг с другом, вьются, торчат в разные стороны и образуют колоссальный зеленый партер, где на свободе резвятся животные, составляющие тропическую фауну[171].

Носороги, рыжие и черные буйволы, бегемоты, слоны катаются по богатому зеленому ковру, а в воздух взмывают стаи марабу[172], балеарских журавлей, венценосных журавлей, фламинго, пестрокрылых гусей, зимородков[173], цапель, ибисов[174], болотных колпиков[175], куликов, а то и диких уток.

Семейство змей весьма многочисленно, начиная с боа[176] и питонов[177] и кончая маленькой зеленой гадюкой. Скверное соседство, неприятная встреча.

Обезьян попадалось превеликое множество, и они корчили путешественникам жуткие гримасы, сопровождаемые градом кокосовых орехов: среди них были черные обезьяны с белыми шейками, маленькие серые обезьянки, огромные рычащие бабуины, шимпанзе[178] и прочие.

Фрике старался изо всех сил запомнить классификацию видов и методично изучить эту занимательную книгу природы. Говорят, путешествия формируют молодых людей при условии, что они приобретают новые знания и обращают их на пользу, а стало быть, «Кругосветное путешествие», задуманное Фрике, не будет бесплодным.

— Ах, доктор, — не раз говаривал наш гамен, обращаясь к Ламперьеру. — Если бы не вы, я бы изучал ботанику возле топки машины! Мне так хочется учиться. Больше любишь и больше восхищаешься, когда знаешь!

— Прекрасно сказано, Фрике, — проговорил Андре, умиленный столь серьезным подходом маленького парижанина к формированию собственной личности, проявившимся без посторонней подсказки. — И учтите, мой друг, у вас прекрасная память!

— О! Видите ли, месье Андре, я никогда не утруждал ее так, как сейчас! Надо нагонять упущенное! И учиться у вас так приятно. Мне слишком хорошо.

Утром караван вновь неторопливо отправился в путь. Чернокожие с трудом двигались под ритм простенькой мелодии. Слон шел налегке: трое европейцев решили размяться и пройти один переход пешком. Фрике беспечно перебегал из стороны в сторону в поисках то плода, то ягоды, то насекомого. И вдруг раздался отчаянный крик.

— Что случилось? — встревожился доктор.

— Я обо что-то уколол ногу.

— Покажи… быстро!

— Да нет… ничего… меня, наверное, укусил красный муравей, так щекотно. Ой! Похоже, что-то серьезное… Доктор, мне плохо… Сердце схватило… Доктор! Мне холодно…

— Дитя мое! Маленький мой… что с тобой?.. Говори…

— Там… на ноге… что-то в меня вцепилось…

Больше гамен говорить не мог: страшно побледнев, он откинул голову назад, глаза закрылись, тело била дрожь. Фрике упал бы, если бы Андре не подхватил его.

С того мгновения, как Фрике закричал, прошло всего две минуты. Что же случилось?

Доктор быстро закатал бурнус Фрике.

— Бедный мальчик!..

На ноге, пониже колена, виднелась маленькая желтая змейка, длиной не более сорока сантиметров, она прокусила тонкую ткань панталон Фрике и глубоко впилась в тело.

Все силы маленькой рептилии, казалось, сосредоточились в этом укусе; ужалила она от ярости и теперь не могла высвободиться. Ее отвратительное скрюченное тельце оставалось жестким и неподвижным, точно в каталептическом[179] состоянии.

Доктор быстро раскрыл большой складной нож так, чтобы угол между рукояткой и лезвием составил примерно сорок пять градусов. Затем просунул рукоятку под тельце змеи и дернул на себя, после чего с глухим щелчком лезвие раскрылось полностью.

Удар обезглавил змею. Зубы ее наконец разжались, и голова рептилии упала подле туловища, свалившегося в выгоревшую траву.

На месте укуса виднелись две ранки, оставленные острыми зубами. Вокруг уже появилось синеватое пятно размером с пятифранковую монету.

У чернокожих при виде маленькой желтой змейки на лицах появилось выражение ужаса. По их мнению, Фрике уже пропал, ведь укус этой змеи считается смертельным.

— Такова судьба, — хладнокровно проговорил подошедший Ибрагим. — Твой друг, — добавил он, обращаясь к Андре, — умрет.

Маленький парижанин находился в обмороке.

— Доктор!.. Друг мой!.. Спасите его!.. — отчаянно воскликнул молодой человек. — Скажите… что с ним будет?

— Спокойно! Предоставьте действовать мне.

Доктор мгновенно сделал на коже гамена крестообразный надрез ножом и, не боясь погибнуть от сильнейшего змеиного яда, стал отсасывать ртом кровь, не желавшую даже свертываться.

— Дайте я! — вызвался Андре.

— Ну нет! — проговорил хирург, сплевывая кровь. — А вдруг яд на вас подействует? Тогда погибнем все трое… и потом, я все же врач…

— Это мой друг!

Битва великодушных намерений завершилась победой Андре, и он энергично проделал ту же опасную операцию, что и доктор.

А что же в это время делал негритенок?

Мажесте был потрясен до глубины души. Он хотел, как во время охоты на гориллу, предложить что-то, но не смог внятно объяснить.

Видя бесполезность усилий, он схватил у одного абиссинца кирку и стал яростно бить землю. Что он задумал? Неужели решил выкопать могилу другу? Или усомнился в правильности действий белых людей, до того представлявшихся ему существами высшего порядка?

Надо было прижечь ранки. Калить нож уже было некогда. Полезть в патронташ, достать патрон, вскрыть его пальцами и высыпать содержимое на открытую рану оказалось делом минуты.

Ибрагим флегматично попыхивал трубкой.

— Возьмите-ка, — сказал он, решительно дернув доктора за одежду.

Сгоревший табак превратился в уголь, который доктор и высыпал на кончик ножа.

Порох воспламенился. Кожа почернела, вздулась, треснула…

Невыносимая боль — результат прижигания — казалось, оживила Фрике, до того погруженного в глубокий обморок. Но несчастный был мертвенно бледен и еле дышал. Глаза были плотно закрыты.

Негритенок же рыл яму со все возрастающей скоростью.

— Доктор… месье Андре… — спустя минуту едва выговорил бедный Фрике, — конец… Надвигается холод… как жаль, я так вас всех люблю… Позаботьтесь о моем бедном… черном… брате… я умираю! Но… мне хочется умереть достойно!.. — добавил парижанин и из последних сил произнес: — Прощайте… друзья мои!..

Доктор, бледный, точно призрак, массировал мальчику грудь. На глазах Андре показались крупные слезы. Двое мужчин представляли собой живое воплощение страдания, достигшего предела. Абиссинцы Ибрагима, все до одного обожавшие маленького парижанина, да и сам Ибрагим, тоже тяжело переживали случившееся.

— Такова судьба, — тихим, низким голосом проговорил работорговец и со скорбным почтением склонился над умирающим.

Раздалось рычание, совершенно не похожее не человеческий возглас. Чернокожий мальчик, завершивший свой непонятный труд, отбросил кирку и, не переводя дыхание, жадно хватая ртом воздух, обливаясь потом, одним прыжком подскочил к Фрике.

— Моя не хочет твоя умирать! — воскликнул он.

И, приподняв с невероятной силой тело друга, понес его к свежевырытой яме.

Он обнажил до самого бедра укушенную ногу Фрике, посиневшую, распухшую и уже наливавшуюся желтоватым серозным инфильтратом[180].

В изумлении доктор и Андре, не вмешиваясь, следили за действиями чернокожего мальчика.

Неграм известны таинственные рецепты, противоречащие всем законам терапии, однако в ряде случаев приводящие к невероятным результатам. Быть может, время еще не истекло, и кто сказал, что спасение невозможно?

Ожидание оказалось недолгим. Негритенок уложил недвижного Фрике наземь и опустил до самого дна ямы больную ногу.

По сути дела, яма представляла собой глубокую борозду, выкопанную под углом примерно в тридцать пять градусов; так что вторая нога оставалась на поверхности. Торс Фрике поддерживался холмиком свежей земли, а под голову был уложен пучок трав.

Не теряя ни секунды, негритенок стал присыпать погруженную ногу землей, разминая с величайшим старанием горсть за горстью.

И вот яма закопана, а нога энергичными шлепками закрыта землей вплоть до бедра. Но Фрике по-прежнему казался мертвым. Дышит ли он?

Доктор, желая удостовериться, приблизил к губам блестящее лезвие ножа… на полированной стали появилось чуть заметное облачко.

— Он жив, — проговорил врач дрожащим голосом.

— Остается надеяться!.. Как знать?.. Хотя спасти его может только чудо.

Мажесте присел на корточки позади гамена, приподнял ему голову и стал снимать с уголков губ белесую пену. Казалось, он действовал спокойно и уверенно, лицо выражало абсолютную безмятежность, чего не скажешь о белых.

Ибрагим приказал разбить лагерь. Люди были измучены жаждой, но, вопреки обыкновению, не издали радостных криков.

Несчастные рабы, выстроившиеся под листьями, с неснятыми оковами, тотчас же погрузились в тяжелую дрему. Что для них значило происшедшее? Быть может, кто-то из них, а то и большинство, хотели бы очутиться на месте умирающего.

Невыносимо медленно тянулись два тревожных часа.

— Это конец, — с отчаянием выдавил из себя Андре, — он не шевелится. Бедное дитя!

— Друг мой, я в отчаянии, — проговорил в ответ доктор. — Мальчик мой, дорогой! Какой добрый! Какой храбрый! Нет, это невозможно! Нельзя поверить, что это конец. Какая смелость! Какая прямота!..

— Но, муше Доти, но, муше Адли, его не мертвый, его не мертвый, твоя говорю!

…На щеках Фрике стал проступать слабый румянец. Он открыл глаза.

— Жив! Андре, смотрите! Жив! — произнес доктор сдавленным от избытка чувств голосом.

— Совершенно верно.

Грудь гамена исторгла легкий вздох, затем стон, потом крик!..

Во второй раз юноша чудом остался жив.

— А что же это вы со мною сделали? — превозмогая страшную боль в ноге, едва сумел выговорить он. — У меня, наверное, переломаны кос… О-ля-ля! Вытащите меня из могилы! Я не умер! Освободите! Я жив! Доктор! На помощь! На помощь!

— Ну-ну, мой мальчик, успокойся. Ты спасен, не бойся!

— Но скажите же, что со мной. Даже не знаю, где нахожусь… — Тут юноша увидел улыбающегося во весь рот Мажесте. — Ах да, змея… Я выздоровел… правда?

— Да, мой маленький, конечно… только пока отдохни, очень скоро я обо всем тебе расскажу.

— А ты, братишка, такой милый и заботливый! Может, тебе дана жизнь, чтобы сохранить мою? Но где же месье Андре?

— Я здесь, дружище.

— Ах, как хорошо, а то мне уже показалось, что все кончено…

— Ладно, займемся делом, — прервал парижанина доктор, — надо же поглядеть на результаты столь загадочного и таинственного метода лечения!

— Вам легко говорить! Мне больно, как грешнику в аду. Хочу вылезти из этой могилы!

— Не! Не! — тут же закричал Мажесте и знаками показал: надо оставаться на месте.

Боль настолько усилилась, что Фрике приходилось удерживать чуть ли не силой. Но Мажесте не позволял прервать сеанс загадочного лечения.

Наконец, с величайшими предосторожностями, негритенок высвободил маленького парижанина. Как только землю стряхнули, боли прекратились.

Освобожденная из плена нога приобрела прежний цвет; оставалось лишь пятнышко на том месте, где горел порох, и никаких припухлостей.

Гамен, ощущавший странную усталость, все-таки захотел приподняться и даже попробовал перепрыгнуть через голову негритенка, однако силы ему изменили: нога сильно онемела из-за слишком долгого пребывания в одном положении.

— Черти парижские!.. Неужели я такой слабый? — Убедившись в сказанном, юноша принялся насмехаться над собственной немощью. — Вот это да! Значит, придется повременить с прыжками, над которыми так смеялся бедный Бикондо! Ну, ладно, хорошо, хоть жив остался! Послушай-ка, Мажесте, что же получается? — состроив смешную рожу, обратился к негритенку Фрике. — Раз я обязан тебе жизнью, значит, ты мой «приемный» папаша? — Чистый смех гамена, веселый и открытый, зазвучал, подобно фанфарам.

По правде говоря, Мажесте даже не знал, как ответить, но, увидя Фрике веселым и здоровым, просто произнес:

— Ага!

— Больше всего мне хочется тебя обнять!

И оба стали смущенно клясться друг другу в вечной дружбе.

— Доктор, меня удивили две вещи. Лежа в яме, я наблюдал за вон теми цветами, на дереве. Они два раза меняли цвет; в середине дня были желтыми, а теперь стали совсем синими. Быть может, это цветы-барометры? Ну, те, которые предупреждают о перемене погоды.

— Я решительно не имел сегодня ни малейшей возможности на них поглядеть; но это растение и впрямь интересно. Называют его «хао». По утрам его цветы белые, но, пока солнце за день обойдет небесный круг, они меняют окраску три раза. Живут они всего один день — на другое утро вместо них вырастают новые. А какой у тебя второй вопрос?

— Почему, когда мою ногу закопали в землю, я вылечился от укуса желтой змеи? Ведь земля не лекарство!

— Я полагаю, воздействие ее носит чисто механический характер. Земля давит на поверхность ноги и не дает яду распространяться в тканях и, более того, как бы отсасывает уже попавшие внутрь вредные вещества. Да. Видишь, земля пропиталась отравленной кровью и гнойными выделениями из раны.

— Неужели это придумал Мажесте?

— Заслуги его велики, но полагаю, сей метод применяли и до него. Во всяком случае, твой подопечный сделал то, что надо.

Мажесте сиял; радость его выражалась в негромких восклицаниях, в прыжках и в премилых гримасах, более красноречивых, чем любые слова.

Фрике, будучи не в состоянии идти пешком, взобрался на слона. Надо сказать, храброе животное, все это время неподвижно наблюдавшее за тем, что происходит с его любимцем, было искренне радо чудесному исцелению парижанина. Погладив хоботом бока друга и как бы убедившись, что все в порядке, слон тронулся в путь.

Каравану предстояло преодолеть горный массив, образованный отрогами хребта Санта-Комплида. До атлантического побережья оставалось пройти не менее пятнадцати лье, однако запах соленой воды явственно ощущался в атмосфере ночи.

Вскоре наши путешественники оказались в экваториальном лесу. Мы употребляем слово «лес», поскольку не придумано другого для обозначения конгломерата деревьев, таких, в частности, как «уэлвичия», ствол ее не менее полутора метров в ширину, а высота не превышает тридцати пяти сантиметров. Эти деревья, приземистые, или, точнее, приплющенные, растут исключительно вширь. Ствол похож на огромный пень, твердый, как железное дерево, а из него тянутся два побега — жестких, плотных, причудливой формы, длиной в два метра и шириной в семьдесят пять сантиметров.

Впечатление, производимое «зелеными сковородами», было ошеломляющим и даже граничило с отвращением.

— Чересчур жесткие, — не преминул высказаться Фрике. — Знаете, доктор, сравнивать этот лес с корабельными лесами — все равно, что про жабу сказать «жираф». Объясните, как такое чудище могло появиться?

— Буду краток. Эти деревья встречал один лишь доктор Гукер[181] и описал их достаточно точно. Нам несказанно повезло лично убедиться в абсолютной правдивости его монографии, которая в среде европейских ученых вызывала определенное недоверие.

— Черт! У них еще вызывает недоверие! Кстати, как назвать этот лес без ветвей, точнее, без листьев, ведь два так называемых листа напоминают огромную завязь фасоли?

— Ты почти попал в точку. Эти две, как ты их называешь, завязи фасоли — не что иное, как семенные отростки, или семядоли. По пока еще неясной причине они идут только в рост и превращаются во взрослое растение.

То же самое мы наблюдаем в животном мире; птица снесла яйцо, где развивается зародыш, затем вылупляется цыпленок и становится солидным петухом.

Это растение, названное доктором Кобером «уэлвичия» по имени первооткрывателя, живет свыше десяти лет. Способ размножения был неизвестен, поскольку внешние органы размножения отсутствуют…

Эта интересная лекция продолжалась еще некоторое время. И вот караван очутился в огромном лиственном лесу. Рассуждения доктора прервал резкий свист.

— Вот это да! — удивленно произнес он.

Свист повторился вновь и вновь… Вдруг со всех сторон на отряд обрушился град стрел с красным оперением, раздалось несколько ружейных выстрелов, и мимо путешественников просвистели куски железа, используемые неграми в качестве пуль.

Ибрагим не потерял самообладания. Его люди построились в каре[182] и наугад дали залп по невидимкам.

Поскольку торговля для негритянских царьков вещь священная, приносящая доход, то напали, очевидно, разбойники, позарившиеся на богатства каравана.

Множество рабов было убито, уцелевшие выли от отчаяния.

Видя столь значительный урон, Ибрагим больше не колебался. Он собрал человек тридцать и бросился в атаку в гущу леса.

Но успеха атака не принесла — слишком неожиданным и напористым было нападение.

Когда густой пороховой дым рассеялся, доктор и Андре увидели, что гамен, негритенок и слон исчезли.

— Нас преследует какой-то злой рок! — проговорил в отчаянии доктор.

— Мы почти у цели, — возбужденно воскликнул Андре, — и тут сваливается новая беда!

Двое французов бросались из стороны в сторону, пытаясь найти пропавших друзей, но увы!.. И вдруг невдалеке от дороги, по которой двигался караван, доктор обнаружил следы слона; животное, судя по пятнам алой крови, окрасившим примятую траву, было ранено. Все стало ясно, — больной Фрике не мог сам спуститься, а негритенок остался с ним.

По всей видимости, обезумевший от боли слон, способный перегнать лучшую лошадь, идущую галопом, уже унес своих всадников на не поддающееся исчислению расстояние.

Двое друзей, ошеломленные случившимся, вынуждены были прекратить бесплодные поиски. Факт оставался фактом: Фрике и Мажесте исчезли в дебрях экваториального безмолвия.


На следующий день работорговец вместе со своим отрядом прошел двадцать пять километров в сторону Атлантического океана. Они следовали в направлении реки Лоиса-Лоанго, в устье которой предполагалось встретиться с судном, готовым принять на борт живой товар.

— Теперь нам суждено расстаться, — небрежно бросил он Андре.

Тот попытался возразить.

— Я держу свое слово, — довольно жестко перебил его Ибрагим. — Табиб меня спас, и я делал для него, для тебя и для мальчика все, что в моих силах. Теперь мы расстанемся. Белым людям из Европы нельзя видеть, как грузят негров на судно, им нельзя знать место, где встречаются торговцы. Мои люди проводят вас до Шинсонксо в устье реки Каконго. Там вы встретитесь с европейцами, они, может, возьмут вас на пароход. Кстати, — проговорил араб со странной улыбкой, — пока «судно» нас ждет, тут неподалеку находится «Эклер». Крейсирует, чтобы помешать нам погрузить товар… но мы об этом знаем. Я все сказал! Прощайте!

— А если мы не торопимся встречаться с европейцами? Если мы предпочитаем остаться здесь и поискать наших спутников?

— Это невозможно!

— Отчего же?

— Белые люди! Повинуйтесь! Я мог бы заковать вас в цепи и доставить на побережье, но не хочу этого делать. Благодарность — добродетель мусульман.

— Доктор, — перешел на французский Андре. — Отсюда нам предстоит отправиться в другом направлении, после того, как нас проводят до Шинсонксо, мы, несмотря ни на что, сможем вновь заняться розыском наших друзей.

— Договорились. Расстаемся! — сразу поняв, в чем дело, сказал Ламперьер. — Прощай, Ибрагим!

— Прощайте! Мы квиты!

Через десять часов доктор и Андре, усталые, едва переводящие дух, очутились в городе Шинсонксо, на попечении европейских негоциантов, которые были потрясены рассказами наших друзей об их опаснейшем путешествии по Экваториальной Африке.

Радушные хозяева устроили пышный прием в честь гостей. Славно отужинав, доктор и Андре поспешили как можно скорее лечь спать, ведь на следующее утро они намеревались отправиться на поиски гамена, но, увы, их планам не суждено было осуществиться…

В тот самый момент, когда Андре предоставилась возможность впервые за долгий срок отоспаться в постели, он, еще двенадцать часов назад впервые ощутивший легкий озноб, вдруг внезапно почувствовал сильное головокружение. Начались бред и судороги. Зубы выбивали дробь; липкий пот заливал лицо, побледневшее и обострившееся. Все мускулы подрагивали, глаза потухли, дыхание стало неровным, грудь едва вздымалась.

Доктор, имевший долгий опыт службы в морской пехоте, прекрасно знал, что за недуг сразил молодого человека! Сомневаться не приходилось: у Андре — приступ злокачественной лихорадки!..

Через четверть часа состояние больного стало отчаянным.

— Какая злая судьба постигла моих друзей! — грустно пробормотал врач в минуту слабости. — Один умирает на моих глазах, другой пропал. Ладно! Время не ждет, надо бороться за жизнь!

— Бедный Фрике! Когда-то я тебя увижу!.. — теряя сознание, простонал Андре.

Конец первой части

Часть вторая МОРСКИЕ РАЗБОЙНИКИ

ГЛАВА 1

Дуэль на саблях. — Давид и Голиаф[183].— «Джордж Вашингтон»[184].— Уважение французскому флагу или смерть!.. — Бейте, а то кто-то покончит с собой. — Когда «половником» пользуются не только повара. — Хватит! — Двое отчаянных противников. — Командир, который не шутит. — Письмо разбойника и портрет ребенка. — Хозяин не кто иной, как раб. — Комендант восхищается порядочными людьми, но не следует их примеру. — Лучше контрапункта[185] только пункт. — Военное судно, трансатлантический пароход, «капер».


— Херрготт!!..

— Черт!..

— Тартойфель!..

— Паршивец!..

— Херрготт сакрамент!..

— Так ты еще не закончил?.. Ну, погоди… я тебе сейчас устрою «сакрамент»!..

Жуткий звон стали сопровождал этот обмен латинскими и тевтонскими[186] ругательствами.

Двое мужчин с обнаженными головами, с закатанными чуть не до плеч рукавами, с раскрытой грудью яростно сражались на качающейся палубе корабля. Оба, вооруженные абордажными саблями, матросы в просторечье называют их «половниками», наносили друг другу отчаянные удары.

Голос, изрыгавший немецкие ругательства и проклятия, где поминались Бог и дьявол, принадлежал колоссу ростом в пять футов семь дюймов. Сложенный наподобие гиппопотама, грудь колесом, с мощными грубыми руками, никогда не державшими пера, этот человек казался воплощением грубой физической силы.

Голова выглядела соответственно: косматая рыжая борода, маленькие сверкающие злобные глазки, фиолетовая шея тупого пьяницы, лицо бандита из Черного Леса.

Голос второго дуэлянта звучал ясно, звонко, насмешливо, с непередаваемым акцентом. Те, кому хорошо знаком диалект, на котором говорят между Берси и Отейем, между Монружем и Монмартром[187], воскликнули бы, услыша эту речь на тридцать пятом градусе южной широты и сорок пятом градусе западной долготы:

— Да это же парижанин!

Его «черт» и «паршивец» не звучали столь хрипло и угрожающе, как проклятия колосса, однако храбрец действовал решительно, и выпады его были не менее быстрыми, а удары — не менее мощными, чем у противника.

На вид совсем ребенок — не дашь и восемнадцати, — ростом всего пять футов, нос чуточку вздернут, ноздри широко раскрыты, чтобы во всю мощь вдыхать запахи моря. Насмешливый маленький рот готов расплыться в улыбке, взгляд острый, как шпага. Ноги плотные и крепкие, ловки, как у косули! Изящные руки обманчивы — на самом деле они крепче, чем кабель, сплетенный из стальных волокон. Несгибаемые мускулы перекатываются под кожей причудливыми волнами, точно грозятся выйти на свободу.

Казалось, мальчишеская рука не гармонирует с огромной вороненой чашкой эфеса[188] абордажной сабли, но играет клинком, массивным, точно нож гильотины[189], с такой легкостью, будто держит нож для разрезания бумаги!

Этот ребенок — опасный противник.

При виде поединка людей, столь непохожих друг на друга, вспоминается знаменитое библейское сражение, завершившееся победой Давида над Голиафом.

Большой яростно атаковал. Удары могли бы повалить быка. Маленький парировал с неизменным хладнокровием.

И когда один из сражающихся, гибкий, как кошка, избежал атаки, а другой, обозленный неудачей, на мгновение задержал руку, держащую эфес, лезвие клинка гамена тут же ее оцарапало, убедительнее слов явив собой приговор: «Хватит! Бой окончен!»

И злобный колосс, до того с презрением относившийся к противнику, казалось, понял знак, а юноша не скрывал радости, получив возможность продемонстрировать искусство фехтовальщика.

Человек тридцать матросов, внешне бесстрастно взиравших на ожесточенную дуэль, образовали вокруг сражающихся большой круг.

В первом ряду стоял молодой негр пятнадцати — шестнадцати лет, растерянно следивший за происходящим и ни на мгновение не сводящий глаз с гамена.

Настал момент перемирия. Немец яростно схватил бутылку джина за горлышко, опрокинул и осушил залпом.

Негритенок поднес маленькому французу кварту[190] рома.

— Нет, — сказал тот, — не надо алкоголя. Воды.

Он потянулся к железному стаканчику, поданному одним из матросов, выпив, воткнул острый кончик сабли в доску палубы и произнес насмешливым голосом:

— К вашим услугам!

Противник вновь встал в позицию. Скрестились клинки, и бой продолжился с новой силой.

Между членами экипажа заключались пари. Гигант вызывал уже меньше доверия. Малыш становился фаворитом[191]. Его ловкость, хладнокровие, стойкость и мастерство расположили даже тех, кто прежде относился к парижанину весьма скептично.

Сражение близилось к завершению. Через несколько минут кому-то из них суждено было умереть.

Корабль, на палубе которого разыгрались столь драматические события, — прекрасный трехмачтовик, с оснасткой шхуны[192],— на всех парусах шел к восточным берегам Южной Америки. В момент рассказа он находился примерно на тридцать пятом градусе южной широты и сорок пятом градусе западной долготы, примерно в десяти градусах от Буэнос-Айреса[193], столицы Аргентины[194].

Корпус из черного дерева с отверстиями орудийных люков разрезал волны с легкостью кровного скакуна, играючи преодолевающего ирландский банкет[195]. Вытянутый в длину, напоминающий формой вертел, корабль был воплощением мечты конструктора о судне для дальних странствий.

Этот мирный парусник имел машину мощностью в пятьсот лошадиных сил и двумя задними винтами и смело мог «дать фору» самому быстроходному крейсеру, а также «обставить» самые скоростные трансатлантические суда. По всему было видно, что это судно не всегда возило пряности, хлопок или шоколад.

Трехмачтовик фигурировал в числе «прорывателей блокады», которые во время войны[196] с отколовшимися от федерации штатами совершали ставшие легендарными подвиги во взаимодействии с блестящими операциями морской пехоты.

И по сей день на судне царил строжайший порядок, характерный для военных кораблей…

Двадцать пять или тридцать человек, столпившихся на палубе или вскарабкавшихся на реи[197], наблюдали за схваткой. Все они, за исключением сражающегося немца, были людьми веселыми и крепкими, с открытыми лицами. Да, вообще моряки не сгибаются под тяжестью службы.

О, если бы крейсеры цивилизованных стран не несли надежную стражу, если бы профессия работорговца не отошла в прошлое и если бы морские разбойники не рекрутировались исключительно из азиатов, действующих лишь в ограниченных районах морей, это судно вызывало бы подозрения.

Но нет! Великие океанские пути обещают полнейшую безопасность. Зачем же тогда столь неуместные параллели?

На гафеле[198] бизань-мачты[199] развевается звездный флаг Соединенных Штатов, а на корме сверкает название корабля: «Джордж Вашингтон».

Что ж, все так. «Джордж Вашингтон» действительно был «прерывателем блокады», и так же, как солдат по окончании кампании вешает саблю в изголовье кровати, он сдал свои орудия в арсенал. Его корабельная машина, без сомнения, нашла место на каком-нибудь из сахарных заводов, а пространство, занимаемое ею, с успехом, использовалось под ценный груз.

Однако двое, сражавшиеся на палубе… Дело совершенно необычное, чтобы не сказать невероятное.

Да, у американцев рождаются безумные идеи!

Мотив схватки не на жизнь, а на смерть придется пояснить, чтобы читателям не теряться в догадках.

За двенадцать часов до поединка «Джордж Вашингтон» шел под французским флагом. И назывался он «Рона». Синяя полоска с золотыми буквами была прикрыта белой полосой с черными буквами. И если теперь экипаж говорит по-английски, то раньше все объяснялись по-французски. Наконец, корпус корабля тогда был серым, а люки — черными.

Столь быстрая метаморфоза[200] таит в себе загадку. В чем она заключается?

В тот момент, когда на фале[201] медленно поднимался французский флаг, вахтенные матросы стали салютовать.

И лишь матрос-немец отчетливо и ясно произнес гадость. Оказавшийся тут же юный француз отвесил ему звучную пощечину. Другой попытался схватить гамена за шиворот, но юноша провел борцовский прием и уложил противника на лопатки.

Вдруг появился старший помощник капитана, крепко схватил обоих и приказал немедленно взять их под арест и заковать в кандалы.

И когда боцман[202] во исполнение приказа распорядился обоих арестованных спустить в трюм, где перевозились львы, появился капитан корабля.

Молодой матрос кинулся к нему и воскликнул:

— Капитан! Справедливости! Справедливости во имя чести!

— Что такое? — холодно осведомился тот.

В двух словах объяснили ситуацию.

— Пошли! — бросил он противникам, последовавшим за ним в каюту.

— Говорите, — произнес он по-французски. — Только короче.

Без малейшего подобострастия Фрике снял шерстяной берет. Немец же тупо озирался, точно зверь, пойманный в ловушку.

Капитан сел и стал слушать, поигрывая крупнокалиберным револьвером.

— Капитан, в том, что случилось, я себя виновным не считаю… Вы хозяин над нами и вольны плавать под любым избранным вами флагом. Вы оказали мне любезность, приняв по рекомендации Ибрагима на борт, я же служу не хуже всех прочих.

— Продолжайте.

— Хочу сказать, я соблюдаю дисциплину, беспрекословно исполняю любой приказ и никогда не ищу ссоры.

— К делу.

— Капитан, если бы на юте[203] взвилось германское знамя и я увидел зловещий профиль двуглавого орла, все равно отдал бы ему честь. Таковы правила, таков порядок. Как бы я ни относился к этому символу зла, я бы ничего не позволил. Но вполне понятно, когда вижу, как развевается французское знамя, мое сердце бьется сильнее и туманится взор. Синее, белое и красное для моих глаз все равно, что фанфары для слуха. Я люблю наше дорогое знамя и не потерплю, когда его оскорбляют… Я убью любого подлеца, как бешеную собаку, если он оскорбит наш флаг.

— В конце концов, чего же вы хотите?

— Вот это животное, присутствующее здесь, оскорбило мой флаг. Капитан, прошу вашего разрешения на поединок.

Немец не произнес ни слова, лишь дико вращал глазами, слыша эти полные достоинства слова. Матрос преобразился, лицо побелело, глаза засверкали.

— Вы сошли с ума, мой мальчик, — с интересом проговорил офицер, быть может, помимо своей воли.

— Да, капитан, я сошел с ума от стыда и отчаяния. Я обесчещен как в собственных глазах, так и в глазах экипажа. Прошу вас, скажите же слово, если вы человек, а не деревяшка…

— Что вы сказали? — проговорил капитан, направив револьвер на замершего гамена.

— Простите мою горячность, капитан. Но что остается делать? Голова кругом идет. Однако я говорю то, что говорили бы вы, окажись на моем месте. И наконец, признаюсь, что никогда не осмелюсь посмотреть в глаза доктору Ламперьеру и месье Андре Бреванну, если…

— Андре Бреванну? Вы сказали, Андре Бреванну? — спросил капитан, который, несмотря на видимое хладнокровие, не мог скрыть живое и глубокое чувство.

— Это мой друг. Он зовет меня братом… Нас вместе чуть не съели… — завершил объяснение развеселившийся юноша.

— Кто подтвердит ваши слова?

— Мое слово чести!..

— Прекрасно. Будете драться завтра.

— Капитан, вы знаете месье Андре?.. Ладно, в случае чего передайте ему от меня привет.

Капитан, быть может, не вступавший в разговоры с арестованными ни разу в жизни, нетерпеливым жестом прервал поток слов.

— Схватка состоится на саблях.

— Спасибо. Вы справедливы… однако… ладно, хватит. Я вас понял.

— Ночь проведете под арестом за нарушение дисциплины.

— Завтра же, после третьей вахты… и, посмотрим, кто кого!

— А, яволь, каптэн! — бешено выпалил немец, до того не проронив ни словечка.

— Посмотрим!

— Боцман, уведите арестованных!

— Ты вообразил, — обратился молодой матрос к колоссу, — что разрежешь меня, словно репку. Сомневаюсь. Завтра увидим, как ты умеешь пользоваться «половником». Ты еще не побывал у месье Паса, а я-то уже знаю, как тебя располовинить!

Голос боцмана положил конец хвастовству в гасконском[204] стиле, где, казалось, звучал рокот Гаронны[205].

Вот отчего на следующее утро со звоном скрестились клинки на палубе «Роны», за одну ночь превратившейся в «Джорджа Вашингтона».

Тевтон благодаря сказочной мощи являлся опасным противником. Похоже, он в совершенстве владел искусством сабельного боя, которое давным-давно изучил в прокуренных пивных Гейдельберга[206], ибо до того, как стал матросом, носил маленькую университетскую шапочку.

Юный парижанин отнесся к ситуации трезво. Защита его была не очень хороша, да и удары не всегда точны, однако какая ловкость, какой глазомер, какое хладнокровие!

И вот, когда все полагали, что юноша упадет, обливаясь кровью, с расколотым черепом после страшного удара в голову, он сумел уклониться от сабли противника и быстро отпрыгнуть на расстояние двух метров.

Затем бросился вперед, буквально под ноги колосса, пытаясь нанести удар в живот. Это заставило немца отступить.

Делая прыжки вопреки всем правилам, нанося как колющие, так и режущие удары, прикрываясь фантастическими выпадами, гамен заставлял соперника отступать. И наконец довел противника до изнеможения, как слепень — разъяренного быка.

Из мелких порезов закапала кровь, но это не остановило схватки.

— Дьявол! — прорычал немец, видя, как его закатанный рукав, перехваченный манжетом, стал окрашиваться красными точками.

— Сейчас еще получишь… дорогой, ты у меня еще хлебнешь горя! Ну-ка!.. Побереги животик… так, говоришь, удар называется «бандероль»… вот и пошлю твои кишочки в поднебесье… Прекрасно парируешь… Умеешь… Я тоже. А!.. Минуточку!.. Маленьких обижать нельзя! Вот-вот! Туше!.. Ничего, оцарапался немного… Прекрасно! Вот… Говори не говори, а ты готов… башка тевтонская. Больше не будешь оскорблять французский флаг… Такая возможность уже не представится… Да ты пыхтишь, как тюлень… Трус, и больше никто! Я тебя убью! Знай мое имя — Фрике, настоящий парижанин!

Немец, похоже, был на пределе; лицо заливал обильный пот, мешаясь с кровью, сочившейся из ран; удары потеряли четкость и точность. Этот мастодонт[207], похоже, испытывал невероятную боль, из-за которой не мог владеть своим огромным телом. И если бы не очередная доза алкоголя, он давно бы уже проиграл поединок.

Зато наш храбрый Фрике был полон сил, как в самом начале схватки. Ясные глаза блестели, нос вздернут, губы приподняты, и выглядел гамен как рассерженная кошка.

Весь экипаж затаил дыхание. Воцарилось молчание.

Негритенок побледнел: лицо и губы стали серыми. Он сжал руки и, казалось, окаменел.

Немец же после серии финтов[208] и мулине[209], где он продемонстрировал высокое мастерство, нанес Фрике ужасающий удар головой. Тот распластался на палубе.

И вот, когда клинок немца со зловещим свистом пошел вниз, сверкнув, подобно молнии, тело гамена, казалось, вросло в палубу, и лишь рука поднялась вверх, направляя острие сабли в живот колосса.

Два крика слились воедино. Один — злобный, сдавленный рев; другой — звонкий, проникновенный, щемящий.

По палубному настилу покатились два тела, обагренные кровью.

Тотчас же загремело мощное «ура!» экипажа.

Пока происходили все эти драматические события, капитан «Джорджа Вашингтона» сидел, запершись в каюте.

Ему шел тридцать пятый год. Был он высокого роста, с правильными, решительными чертами лица. Борода, цвета эбенового дерева[210], обрамляла бледное лицо, на нем даже сияющее над морем солнце не оставило загара.

Очертания сжатых губ, приподнимавшихся над округлым подбородком римских императоров, выдавали неукротимую волю. Голубые глаза несколько смягчали решительное выражение лица, по временам граничившее с жестокостью.

Человек этот состоял из сплошных контрастов. Каково же его происхождение? Он великолепно говорил по-французски, и лишь тренированное ухо могло уловить акцент, характерный для креолов[211] штата Луизиана в Америке.

Столь же прекрасно офицер владел и английским. Позднее увидим, что этим его знание языков не ограничивалось: он был непревзойденным полиглотом.

Капитан сидел за столом с бумагами, погруженный в невеселые раздумья. Вся его сущность заключалась в постоянном конфликте с самим собой. Рот скривила горькая усмешка, а взгляд остановился на большом конверте с сургучной печатью, напоминавшей кровавое пятно.

— Удар надо будет нанести уже сегодня… Отчего же призраки прошлого постоянно передо мной? — сам с собой говорил капитан как человек, постоянно обреченный на одиночество. — Неужели одно преступление обязательно должно следовать за другим… точно к цепи, сковавшей мою жизнь, прибавляются все новые и новые звенья? Увы! Поздно… Похоже, все сговорились попрекать меня моим бесчестьем!.. Все! Даже этот ребенок, которого, быть может, сейчас убивают. Какой урок!.. У него есть знамя! Он любит свое отечество, и такое понятие, как честь, заставляет сильнее биться его сердце! Да, было время, и я был таким; у меня была вера, как у этого юноши, как у того Андре, благородного и симпатичного человека, чей образ жизни столь непохож на мой. Неужели «люди чести» вступили в союз друг с другом, чтобы жестоко презирать мое падение? Что ж, пора положить конец! Пуля в лоб, потеря сознания, треснувший череп… вот и все… Я обязан… перейти в небытие… Смелее! Ну! Черт возьми! Мне ли бояться смерти?!

Офицер хладнокровно взял в руки револьвер. Взвел курок… Глаза его остановились на прелестном портрете улыбающейся девочки лет десяти.

Оружие выскользнуло из рук.

— Мэдж… дочь моя… Смерть моя принесет тебе бесчестье! Прости!.. Я должен жить ради дочери… Прекрасно… Забудем навсегда о бесчестье отца… Пусть это станет ценой ее счастья! Именно, чтобы спасти твою честь и твою жизнь, я стал… Бедное дитя, лучше бы ты умерла! Но есть жертвы, которые человек принести не в силах! Ладно… Что бы сказали обо мне эти наверху, если бы сейчас меня увидели? «У вас не в порядке нервы, их надо подлечить. Вы прекрасный морской офицер, вам следует употребить весь свой ум, чтобы удовлетворить хозяев и справиться с ужасами». Итак, я к вашим услугам, господа! — произнес офицер, лицо его мгновенно приняло безжалостно-насмешливое выражение. — Посмотрим! Что у нас на сегодня? Я не совсем уверен? Неужели еще одна операция… Не исключено, что пароход, с которым предстоит встреча, и будет…

Капитан схватил конверт и спокойным голосом прочел вслух надпись:

«Капитану Флаксану.

Ознакомиться с данной депешей на тридцать третьем градусе южной широты и сорок пятом градусе западной долготы. Следует строжайшим образом придерживаться содержащихся в депеше указаний».

— Да, эта формула мне известна.

В то мгновение, когда капитан уже намеревался вскрыть запечатанный конверт, громкое «ура!», сопровождавшее падение на палубу обоих противников, заставило его слегка вздрогнуть.

— Ладно! Вскрою чуть позже… пойду посмотрю. Этот гамен заинтересовал меня… бедняга, его, должно быть, уже изрезали на кусочки.

Офицер открыл дверь и вышел на палубу. Лицо его, как обычно, оставалось бесстрастным: ни единый мускул не дрогнул при виде открывшегося ужасающего зрелища.

Немец, корчащийся в страшных конвульсиях, извивался и хрипел, красный, как кирпичные монастырские стены.

Клинок гамена наискось рассек ему живот; конец его вошел в позвоночный столб, а рукоятка оказалась обернута стенкой желудка.

Фрике встал, потрясенный. Ведь он сумел уцелеть лишь благодаря невероятной отваге! Летя, как ядро, от настигшего его удара, гамен проскользнул под клинком противника, тот же, атаковав пустоту, очутился за его спиной как раз в тот момент, когда острие сабли юноши встретилось с телом гиганта.

Если бы колосс повернулся одновременно с гаменом, если бы сработал инстинкт самосохранения, то немец не насадил бы себя на клинок, как на вертел.

Умирающего доставили в медпункт, предназначенный для раненых. (Читатель удивится — откуда на обычном торговом судне плыл военный врач? Но об этом после.) Врач, покачав головой, констатировал смерть.

Дюжина ведер воды, выплеснутая на палубу, уничтожила следы схватки.

Мажесте, а юный негр, наблюдавший за ходом поединка, был именно он, подпрыгивал, плакал, обнимая все еще мрачного Фрике, казалось, не внимавшего восторженным восклицаниям экипажа.

Голос капитана заставил его вздрогнуть.

— Итак, молодой человек, почему у вас столь хмурый вид?

— Капитан, — ответил гамен глуховатым голосом, — я убил… я убил человека!

— Вы убили человека? Вот оно что! Черт возьми! Великолепная работа! Полагаю, вы сражались не для того, чтобы после впасть в сантименты. Дьявол! С вами шутки плохи. Вы по всем правилам пропороли брюхо Фрицу! Произвожу вас, юнга, в матросы первого класса.

Потом Флаксан скомандовал экипажу:

— Всем разойтись! Представление окончено!.. Вечером готовимся к бою… двойной рацион!

— Гип-гип-ура! — восклицали матросы, неистово выплясывая нечто вроде фарандолы[212].

Корабль на всех парусах продолжал путь к южному побережью Бразилии. Настала ночь; одна из тех спокойных, ясных ночей, столь ценимых моряками, ибо они — спасение от удушливой атмосферы тропиков.

Вопреки морскому регламенту и пренебрегая возможными опасностями, судно шло, не зажигая обязательных кормовых огней.

И на это были самые веские основания.

Внезапно, в бесконечной темной дали, по правому борту появилась длинная светящаяся полоска, увеличивавшаяся в размерах и постепенно распадавшаяся на разноцветные точки.

В море любая неожиданная встреча таит в себе нечто важное. Любое обыденнейшее на первый взгляд происшествие может иметь серьезные последствия.

Так что для вахтенного офицера, на которого возложена ответственность за корабль, ничто не может пройти незамеченным; зрение обострено, глаз охватывает все и позволяет реагировать надлежащим образом.

Вахтенный офицер немедленно уведомил капитана о таинственном свечении.

Затем произошло следующее.

Число сигналов в той же точке увеличилось.

— А! Прекрасно! — произнес капитан. — Знаю, что означают эти ракеты. Ответ будет по левому борту… Пошли! Там лучше все увидим.

Три или четыре ракеты последовательно появились в указанном направлении.

Два судна, находившиеся друг от друга на значительном расстоянии, поддерживали таким образом связь.

Итак, здесь одновременно присутствовали три судна и образовывали равносторонний треугольник. «Джорд Вашингтон», невидимый для двух других, линия между которыми являлась основанием гипотетического[213] треугольника, как раз и представлял собой его вершину.

Маневры судов в высшей степени заинтересовали капитана Флаксана.

Настало двухминутное затишье, и вот в точке, откуда первоначально запускались ракеты, вспыхнул ярчайший сноп света. Он озарил поверхность спокойных вод.

Источник света вскоре после появления стал вдруг то и дело гаснуть через неравные промежутки времени, хотя ощущался некий заданный ритм. Все это выглядело, точно подавалась сверкающая фраза, а за ней следовал сияющий вопрос; потом вновь воцарилась тьма.

Флаксан понял: один из кораблей передавал второму важное сообщение.

Сей сверкающий излучатель света питался мощной электрической машиной. Более и менее продолжительные световые сигналы означали то же самое, что точки, тире и отточия на бумажной ленте телеграфа, работающего по системе Морзе.

Поскольку эти сигналы узаконены международной комиссией, они понятны абсолютно всем, кто изучал морскую телеграфию…

С часами в руках капитан и вахтенный офицер, считая даже доли секунды, определили продолжительность вспышек и сумели прочесть:

«От французского крейсера «Эклер». Я говорю с судном «Вилль-де-Сен-Назер»?

Ответ не замедлил последовать.

Была быстро введена в действие аналогичная машина, установленная скорее всего на мачтовом кране второго судна. Замигал точно такой же фонарь, где вспыхивал дуговой свет между двумя угольными стержнями.

Капитан «Эклера», как и офицеры на «Джордже Вашингтоне», тотчас же узнал ответ:

«Вилль-де-Сен-Назер», — гласила депеша, — сорок восемь часов назад вышел из Рио-де-Жанейро[214]. Происшествий не было».

Теперь установилась четкая связь.

Более четверти часа в ночной мгле продолжался этот необычный диалог, содержание которого не осталось загадкой для капитана «Джорджа Вашингтона».

— За дело! — воскликнул Флаксан. — Все складывается к лучшему. Какие наивные глупцы эти достопочтенные господа! Тем не менее старый плут де Жаверси — крепкий орешек… Месье Браун, — обратился он к третьему помощнику, — через час все должно быть кончено. Готово?

— Готово, капитан.

— Груз сцентрован[215] правильно? Удар будет сильным и резким. Мне не нужны переломанные руки-ноги и разбитые головы.

— Это исключено!.. Капитан! Крепления подстрахованы. Груз — как единая масса.

— Великолепно. Мы первый раз совершаем «операцию», имея на борту груз, я немного беспокоюсь.

Флаксан поспешил спуститься в каюту, взял в руки злополучный конверт, который не осмелился вскрыть во время боя Фрике и немца.

Казалось, молодой человек преобразился. Сомнения покинули его. Лицо выражало непреклонную решимость. Депеша оказалась краткой и была написана загадочными знаками, для расшифровки требовался ключ. Капитан знал его.

«Судно «Вилль-де-Сен-Назер», — прочитал Флаксан, — выйдет двадцать седьмого мая из Рио в пять часов утра и направится в Гавр. Двадцать девятого числа в то же время оно будет находиться на тридцать третьем градусе южной широты и сорок пятом градусе западной долготы. Крейсируйте. Следуйте за судном до наступления ночи. Атакуйте. На борту находятся четыре миллиона золотом, естественно, фальшивым. Судно должно пропасть без вести вместе с людьми и имуществом. Судовладельцы и страховая компания заплатят».

— Прекрасно, через час атакуем! И не стоит забывать о крейсере «Эклер»; его присутствие усложняет ситуацию… однако что поделаешь!

ГЛАВА 2

Морские разбойники. — Морская телеграфия. — «Эклер» и «Вилль-де-Сен-Назер». — Ни парусов, ни пара. — Возможность абордажа. — Черный флаг!.. — Предательство. — Взрыв в машине. — Двое храбрецов. — Всеохватывающий ужас. — Страшная катастрофа. — И опять предатели. — Абордаж. — «Акт разбоя». — Распотрошенное судно. — Бесполезная смелость, ловкость и самопожертвование. — Агония парохода. — Пятьсот утопленников. — Пушечный выстрел. — Последний акт безрассудного отчаяния. — Голос свыше. — Что означает возглас «Сантьяго!».


«Вилль-де-Сен-Назер» уже двадцать четыре часа, как вышел из Рио. Пассажиры, случайно оказавшиеся вместе, уже завязали отношения, пусть менее банальные, чем на железной дороге, но столь же неожиданные.

Сосуществование на тесном пространстве корабельной палубы, которое и составляет обитаемый мир корабля, сводит вместе людей, мало похожих друг на друга. Происхождение, степень образованности или духовные устремления, какими бы несовместимыми они ни казались на первый взгляд, не мешают людям интересоваться друг другом: а происходит это благодаря родству душ.

Похоже, бортовая и килевая качки способны рассортировать человеческий груз согласно характеру, склонностям и даже неосознанным желаниям и томлениям.

И происходит само собой разумеющееся: одинаковые атомы, повинуясь еще не сформулированным законам естественного отбора, сливаются в единое целое.

Однако в эту теплую, звездную, тихую ночь пассажиры парохода внезапно прекратили обычные беседы и принялись комментировать невероятное событие, привлекшее их внимание. Ведь более четверти часа непрерывно шли световые сигналы.

Капитан и первый помощник на «Вилль-де-Сен-Назере» мгновенно их регистрировали.

Как бы прекрасно ни владели собой оба офицера, их лица помрачнели. Информация, переданная с «Эклера», была в высшей степени серьезной, судя по тем распоряжениям, которые были тотчас же отданы и исполнены без промедления.

Пассажиры, привлеченные новизной зрелища, живо реагировали на игру света, однако вовсе не подозревали их тревожной значимости. Не просто тревожной, но зловещей.

Капитан тотчас же спустился в корабельные глубины, немедленно проверил переборки водонепроницаемых отсеков, не зависящих друг от друга. Если где-либо появится течь, то вода зальет только одно отделение.

Он прошел к машине и распорядился удвоить число кочегаров, механиков и рулевых.

Шлюпочные захваты и лопари[216] талей[217] привели в состояние готовности спустить шлюпки по команде. На плотиках разводил пары большой катер.

Весь экипаж находился на своих постах, точно в ожидании серьезного происшествия.

«Готово!» — просигналила в последний раз электрическая установка парохода.

«Все в порядке! Мы подходим!» — последовал ответ «Эклера».

Ход «Вилль-де-Сен-Назера» убыстрился. Давление в котлах почти удвоилось. Ослепленный пакетбот шел туда, где, как маяки, сверкали огни военного корабля.

Море освещалось на много километров вокруг. Лопасти винта взрезали волны с сумасшедшей скоростью. Через перегруженные клапаны со свистом стравливался пар.

Огромный корабль летел над водами.

— Капитан, — спросил один из пассажиров, — мы уходим от опасности? Что случилось?

— Один корабль подал сигнал бедствия, — уклончиво ответил офицер. — Идем… ему на помощь…

Успокоенные словами и невозмутимым тоном офицера, любопытствующие вернулись в каюты или безмятежно продолжили прежние занятия.

Немного потанцевали, немного попели, попили шампанского…

Кто-то предложил тост, и звон хрусталя слился с криками «ура!».

Вдруг раздались душераздирающие крики!

Насмерть перепуганные люди с выражением ужаса на лицах метались, толкали друг друга, сбивались в кучу и с воплями валились навзничь.

Что произошло? Какой ветер отчаяния подул на трансатлантический корабль, где только что царило веселье?

Из темного круга, находящегося за пределами освещенного «Вилль-де-Сен-Назером» пространства, выплывало фантастическое видение.

Огромное судно, черное, как тьма, молчаливое и мрачное, держало курс прямо на пакетбот и шло со скоростью морского чудовища. На борту — ни единого огонька. На мачтах — ни малейшего намека на паруса.

Не видно ни труб, ни дыма.

Наступила мертвая тишина.

Что же за корабль, движущийся без парусов или пара? Что за судно-призрак, которым никто не управляет и которое без видимых механических приспособлений развивает вдвое большую скорость, чем самые быстроходные покорители морей Старого и Нового Света?..

Облик его напоминал устрашающее привидение, словно вызванное к жизни страшным заклинанием в кошмарном, горячечном бреду.

Скорость и точность курса выдавали безупречную и неумолимую работу машины, не позволявшей отклониться от заданного направления.

Нос корабля, острый, как стальной клинок, нацелился на борт парохода.

Уже оставалось менее ста метров…

Еще несколько секунд, и водорез вспорет обшивку…

Чтобы спасти пароход, требуется чудо…

Чудо это заключалось в хладнокровии и быстроте решений капитана, управлявшего судном.

С риском «запороть» машины он приказал дать винту правого борта обратный ход и прибавить обороты винту левого борта.

— Лево руля!.. Полный ход!..

Сложный маневр, осуществленный в одно мгновение, позволил совершить «поворот всем корпусом» направо, с тем чтобы пароход двигался параллельно с атакующим судном, но в противоположном направлении.

Время было выиграно.

Второй корабль продолжал свой путь, точно бык, несущийся вперед, не разбирая дороги, в то время, как ловкий противник уже успел увернуться от зверского нападения.

Корабль-чудовище царапнул обшивкой трансатлантический пароход, отчего жалобно заскрипел судовой набор всего корпуса[218], и пронесся, словно стрела, через освещенное пространство.

И пропал в ночи.

Онемевшие, чуть ли не в обмороке, пассажиры, осознавшие степень опасности, наконец-то смогли вздохнуть. Сердца, охваченные страхом, забились в надежде.

Капитан нахмурился. Предупреждение с военного судна о нападении оказалось не напрасным.

Экипаж увидел беспримерную агрессию. Крейсер, очевидно, намеревался пристроиться в хвост трансатлантическому пароходу, чтобы одновременно защитить своей артиллерией и встать бронированной преградой между морским разбойником и хрупким пакетботом.

Но почему крейсер напал на мирное судно?

Об этом нам предстоит узнать позднее.

«Эклер» тем не менее не мог совершить перестроечный маневр.

Что делать, если «корабль-хищник» возобновит нападение?

А с борта «Эклера» вновь пошли сигналы. Жестокость содержания устрашала.


«Мы потеряли управление!» — «Двигайтесь к нам!» — «Форсируйте ход!» — «На всех парах!» — «Необходим рывок».


…И вот кочегары, подгоняемые начальством, забрасывали горы угля в топки, колосники которых плавились, точно свинцовые бруски.

Температура в машине напоминала устье доменной печи.

Пар свистел, фырчал, вырывался с пыхтением, ужасно ревел, едва сдерживаемый железом.

От конвульсивных скачков и глухой дрожи корабль-гигант вибрировал, точно запыхавшийся боевой конь.

— Подбрасывайте уголь!.. Все время подбрасывайте…

Если кто-то из кочегаров начинал задыхаться, его подтаскивали к вентиляционной трубе. Он вдыхал солидную порцию чистого воздуха и, придя в себя, вновь принимался за свою нелегкую работу.

В каютах и салонах никого не было; все высыпали на палубу, где было шумно, как во время антракта при постановке сенсационной драмы. Однако декорацией нынешней драмы служил бесконечный черный горизонт, а сценой — палуба готового к прыжку корабля. Каждый из зрителей играл свою роль; развязка, пока еще неизвестная, угрожала стать ужасной.

— На борту не было ни единого человека, — утверждал один.

— Зато я видел рулевого, такого огромного!

— А вот я, — вступал в беседу третий, — заметил двадцать человек, спящих в бортовых гамаках.

— И у них есть пушка… огромная… вся черная… в орудийной башне… тоже черной…

— Флаг был?

— Нет.

— Да.

— Ну, а я видел ясно как днем, — говорил еще один. — Там висел огромный черный флаг!.. С большим косым красным крестом посередине… а надпись горит, как пламя.

— Нет такой страны, у которой столь зловещий флаг.

— Этот флаг, господа, — пиратский!

«Мы потеряли управление!» — гласило последнее сообщение «Эклера», отражавшее отчаянное положение крейсера.

Если он неуправляем, то судьба пакетбота решена. В таком случае нет защиты.

Так что же, бандиты возьмут верх? Значит, все усилия великодушного капитана крейсера будут сведены на нет фатальной случайностью, а быть может — кто знает — предательством? И беспомощный капитан станет простым свидетелем отвратительного злодеяния?

Что же все-таки случилось? Как могло произойти, что у французского крейсера в минуту опасности отказала машина?

Чтобы понять, какие именно события происходили одновременно на трех судах, читателю необходимо сначала перенестись на «Эклер».

«Эклером» командовал капитан второго ранга, один из самых молодых, носивших это звание, чьи способности, однако, ценились очень высоко. Капитану де Вальпре еще не было и сорока лет. Человек, которому дали такое задание, должен был пользоваться особым доверием и обязательно обладать беспримерной решимостью и высочайшей квалификацией.

Работорговцы и пираты, действовавшие у африканских берегов, прекрасно его знали и боялись как огня.

Вальпре уже целую неделю шел по следу зловещего морского разбойника и пришел вовремя, чтобы уберечь пароход от грозившей ему опасности.

Привели в действие электрическую установку… чтобы просигналить ответ. «Вилль-де-Сен-Назер» ускорил ход и увеличил давление в котлах.

Между кораблями — менее трех километров.

Видно как днем.

И как раз в этот момент «морской разбойник» устремился на трансатлантический пароход, спасшийся лишь благодаря превосходно выполненному рискованному маневру капитана.

Капитан де Вальпре наблюдал за атакой.

— Полный ход!.. — скомандовал он. — Приготовиться к бою!

Все заняли посты согласно боевому расписанию. Наводчики и орудийная прислуга готовились выполнить приказ.

Главный канонир[219], бывалый моряк, загорелый, просмоленный солнцем, бородатый, грубоватый на вид, окинул все профессиональным взглядом и с довольным видом заглянул в орудийные люки.

— Что ж, ребятки, будет жарко… Вот так-то! Ну, молодцы с «Людовика Четырнадцатого», вспомним-ка уроки ведения огня… для зоркого глаза и меткой руки… как при осаде Парижа… Зальем-ка желудок паршивого кашалота[220] расплавленным свинцом!

— Постараемся, мэтр Пьер, — уважительно ответил главному канониру первый номер одного из девятнадцати орудий правого борта, — пусть только попадется этот, как его называют, «цирковой канатоходец»! Хоть он и собрал у себя на борту все дьявольское отродье, мы навсегда отучим их нападать на торговые и транспортные суда.

— Сын мой, будь повнимательнее. Если мы не заметим разбойника первыми, он сманеврирует и с ходу выйдет на нас.

— Темные делишки творятся, зато какие на том судне смельчаки!

— Да, весь экипаж без исключения стоит развесить на реях корабля, перевозящего черный товар.

— Вы полагаете, судно возит рабов?

Главный канонир хотел ответить, как вдруг внутри крейсера прозвучал глухой взрыв, затем последовало еще несколько взрывов послабее.

Раздался резкий свист, и клубы пара стали бурно прорываться со всех сторон. Душераздирающие, горестные крики послышались из машинного отделения, но мужественные бесстрастные люди оставались на своих постах, точно на параде…

Капитан побелел, бросился к люку с револьвером в руках.

Кто-то, пошатываясь, поднимался на палубу.

— Стоять! — крикнул капитан громовым голосом и приставил выходившему ко лбу револьвер.

Несчастный тупо уставился на офицера, тут силы оставили беднягу, и он со стоном рухнул на последнюю ступеньку трапа со словами:

— Я мертв!

Невыразимая смесь ужаса и сострадания исказила черты капитана.

Вид этого человека был страшен: даже на поле боя хирург не увидит подобного зрелища.

Рубашка на обуглившейся и растрескавшейся коже сгорела, а на руках, обваренных до плеч, паленое мясо отделялось от костей и свисало жуткими лохмотьями. Распухшее лицо было искажено нечеловеческими муками, а из огромной раны на животе вываливались внутренности.

Со щемящим сердцем, полный жалости, де Вальпре отодвинул в сторону умирающего и спустился вниз, к машине.

Вдруг перед ним, как бы из ниоткуда, возникли двое мужчин высокого роста.

Один худой, чуть-чуть ссутулившийся, в новенькой, с иголочки форме морского врача-хирурга, непринужденно положил капитану руку на плечо. Другой, с непокрытой головой, в белом плаще, преградил ему путь.

— Капитан, — воскликнули они хором, — вам там делать нечего.

— Как так, господа! — проговорил он резко, почти гневно. — Доктор!..

— Капитан, вы полноправный хозяин на борту, но ваше место не здесь… Там, внизу, раненые, а это уж мое дело… Прошу вас… У меня один шанс из двух их спасти… «Эклер» же без вас погибнет… Доверьтесь же своему старому другу доктору Ламперьеру, прошу вас.

— Прошу, капитан, — вмешался второй, — разрешите присоединиться к доктору, для меня это дело чести… К тому же я ваш должник, ибо именно вам обязан жизнью.

— Ну, конечно, дорогой Андре, — ответил доктор.

— Вы правы, господа, — с сожалением согласился капитан и пошел назад, на полуют. — Долг предъявляет порой жесточайшие требования, — пробормотал он, сознавая, что не может пойти вместе со своими друзьями.

Наши старые знакомые, доктор и Андре, уверенные, что, кроме них, лечить людей на этом военном судне некому, из предосторожности, закрыв лицо мокрыми платками, спустились в машинное отделение, откуда густой дым клубами поднимался вверх.

Вода начала одолевать огонь. Недра топок затопило. Уголь, с невероятной силой выброшенный наружу, потрескивая догорал. На мокром полу лежали четыре страшно изувеченных трупа, освещенные тусклыми, словно зимнее солнце во время снегопада, лампами.

Доктор и Андре с трудом, едва не задохнувшись, добрались до нижней ступеньки трапа: главный механик, наглотавшись ядовитого пара, с распухшим лицом и впалыми глазами уже умирал.

Вдруг раздалось: «Пожар в машине!» — и два раза ударили в колокол. Люди, спасавшиеся от большого пожара, заполонили котельные. Кое-кто из матросов, более смелые и отважные, чем остальные, а может быть, просто лишенные страха смерти, спустились вслед за Андре и доктором.

На палубу вытаскивали несчастных жертв ужасной и загадочной катастрофы.

Главный механик, вдохнув чистого морского воздуха, успел прошептать несколько слов доктору:

— Нас предали… прорвало трубы… взрывом… в угле был динамит… его подбросил… один из кочегаров… машина… больше не работает… винт застопорен… — С этими словами бедняга умер.

Вот отчего крейсер потерял ход! Но вести расследование было некогда: пароход находился уже в поле зрения. Партия еще не проиграна.

— Натянуть галсы!..[221] Ставить марселя!..[222] — скомандовал капитан, и паруса, до того скатанные, расправили в один миг.

Одновременно развернули стаксель[223], и корабль оказался в состоянии поймать даже самый слабый ветерок.

Ветер дул, увы, слабее некуда.

Непоправимая поломка машины и постановка парусов отняли время, необходимое для сближения. Крейсер, однако, возобновил ход и направился к приближавшемуся пароходу. Еще семь-восемь кабельтовых[224], и корабли встретятся.

Но вдруг нос морского разбойника во второй раз вынырнул из темноты. Капитан почувствовал, как от волнения забилось его сердце. Лицо заливало потом.

На этот раз, казалось, бандит все рассчитал с неумолимой точностью.

«Эклеру» не хватило времени, чтобы приблизиться к пароходу и прикрыть его собственной броней. Еще пять секунд… и конец.

Лишь артиллерия могла бы остановить натиск пирата или, по крайней мере, причинить серьезный ущерб, а то и замедлить ход загадочной машины.

— Ребята! — произнес главный канонир Пьер, оставшийся на батареях левого борта. — Нам испортили машину. Одежда Жана Леду, Жозефа Кентика и многих других пошла в вечную стирку. Бедные матросы! Теперь мы идем под парусами. Не суетиться! Канонирам не подобает вести себя как растерявшимся кочегарам! Смотреть во все глаза и проверять орудия!

Тут он резко потянул замок одного из орудий. Тяжелая деталь легко подалась, и замок раскрылся…

— Что я говорил, канониры!.. Разбойники, сунувшие взрывчатку в уголь, заложили в затворы стопорные клинья. Замок не закроется, а орудие готово к бою. Снаряд в стволе, спусковой шнур на месте… Выстрел — и орудие разорвало бы, как на «Сюффрене»!.. Нельзя терять ни секунды… Человека быстро на правый борт, предупредить других!

Слишком поздно!..

— Огонь всем бортом!.. Правый!.. Огонь!.. — прогремел голос капитана.

— Стой! — воскликнул главный канонир. — По правому борту нельзя, нужно сначала…

Он не успел договорить… Батарея громыхнула. Но вместо привычного хлопка артиллерийского выстрела раздался глухой свистящий звук, напоминающий детонацию[225] на артиллерийском складе, если там произойдет взрыв.

Опытный моряк оказался прав; преступная рука повредила подвижные части затвора; детали, запирающие ствол с казенной части, не выдержали давления газов, образовавшихся при сгорании пороха. Подумать только, какое количество пороховых газов возникает при воспламенении заряда, способного послать снаряд весом от ста пятидесяти до двухсот килограммов на расстояние в десять километров!

Рухнули переборки, разорванные неодолимой титанической силой. Через пробитую брешь едкий дым заполнил межпалубное пространство.

При виде нового несчастья раздались крики ярости и отчаяния. На палубе неподалеку от батареи оказалось десять убитых и раненых. Орудия были выведены из строя.

Тело одного из наводчиков, голову которого разбило отскочившим орудийным замком, непрестанно подергивалось в конвульсиях. Из-под разорванного воротника лились потоки крови. Множество матросов орудийной прислуги корчились от невыносимой боли. Взрывом раздробило кому руки, кому ноги…

Это несчастье нанесло огромный урон крейсеру и воспрепятствовало оказанию помощи обреченному пакетботу.

Несмотря на богатый морской опыт, на моментально принятые меры, капитан не смог ни предотвратить, ни тем более исключить подобные несчастья. Чьи сила, храбрость, решительность могли бы выстоять против предательства?

Позор и возмездие предателям!..

Беспомощный, похолодевший от ужаса несчастный офицер, стоя на мостике, беззвучно рыдал.

Проклятиям морских пехотинцев с «Эклера» вторили вопли пятисот обезумевших пассажиров «Вилль-де-Сен-Назера».

Морской разбойник, влекомый неодолимой силой, нанес удар в незащищенный борт прямо по ватерлинии!..[226] И в образовавшуюся брешь тотчас хлынули потоки воды. А корабль-бандит быстро дал задний ход.

Трансатлантический пароход встал. Он получил смертельный удар. Огни в машине погасли. Водонепроницаемые переборки рухнули и стали бесполезны. Судно потеряло управление и медленно пошло ко дну.

— Шлюпки на воду!.. — скомандовал капитан «Эклера», потрясенно наблюдая за разворачивавшейся драмой.

Большая шлюпка, крупный катер, большой и маленький ялики скользнули в воду и ринулись изо всех сил к пакетботу, издававшему, казалось, предсмертные хрипы.

Вода заполняла все пространство корабельных помещений. Корабль дрожал, как в лихорадке, мачты в воздухе раскачивались, словно подрубленные у основания.

На палубе в это время образовалась отвратительная свалка обезумевших людей. Им не хотелось умирать… Богохульства звучали громче, чем молитвы отчаявшихся… Кое у кого помутился разум, и эти люди бросались в море, ускоряя на несколько секунд наступление фатального исхода. Другие кидались в переполненные шлюпки.

Тут-то и проявились низменные черты характера многих. Скупцы судорожно сжимали свои сокровища и торговались с членами команды, покупая спасение. Полные сил мужчины в панике сбивали с ног стариков и детей. Матери бросали отягощавших их малюток и прыгали в шлюпки.

Но были там и проявления благородства. Родные, друзья героически помогали немощным и давали шанс выжить.

Пароход вдруг рывками заскользил по воде, как по растрескавшемуся льду, затем с умопомрачительной быстротой два или три раза повернулся вокруг своей оси, судорожно подпрыгнул и ушел под воду с душераздирающими воплями обреченных.

В месте погружения образовалась огромная воронка, поглотившая и переполненные шлюпки. Спустя мгновение поверхность моря вновь стала гладкой, словно бы не здесь только что свершилось гигантское человеческое жертвоприношение.

Большая шлюпка с «Эклера» быстро шла на веслах. Крейсер двигался вслед, хотя и медленно, поставив дополнительные паруса; ветер дул слабый и, к несчастью, встречный.

Яркий свет с крейсера высвечивал на поверхности вод последних несчастных, вцепившихся в обломки судна. Их одного за другим подбирали, обессилевших, едва переводивших дух.

Переполненная шлюпка погрузилась почти до краев в воду.

Что, если, набрав воды, она пойдет ко дну?

Старший шлюпки решил спасаться вплавь и, подняв руку для гребка, наткнулся на плавающий круглый деревянный брус.

— Тысяча чертей! — воскликнул он. — Открылся шлюпочный люк![227] Пропали!.. Я выгрызу сердце тому негодяю, кто его поломал!

— Сюда! Спасите! К нам! — кричали в отчаянии люди.

Катер с тремя моряками «Эклера» приблизился к тонущей шлюпке и с огромной скоростью пронесся мимо.

Командир крейсера, видя, как судно удаляется в открытое море, приказал остановиться. Но экипаж катера не подчинился.

Сомнений больше не было: эти трое — предатели, которые взорвали машину, повредили замки артиллерийских орудий.

— Огонь по катеру!.. Огонь!.. — скомандовал капитан второго ранга.

Прозвучали выстрелы из ружей…

Внезапно над морем вспыхнул свет: прилетевший со свистом снаряд разорвался над местом кораблекрушения.

Другой снаряд разбил электрическую установку крейсера, оставались лишь регламентные огни правого и левого борта, а также белый огонь на фок-мачте[228].

Страшный морской разбойник не нуждался, по-видимому, ни в парусах, ни в паре и имел на борту мощную артиллерию.

Зловещий корпус бесшумно скользил по волнам, катер подошел к нему, и трое ускользнувших от пуль матросов «Эклера» в мгновение ока поднялись по кормовым снастям на борт.

Через несколько минут судно-бандит снова ринулось на крейсер, но тот увернулся от удара, выставив вперед водорез.

Атака сорвалась. Тогда, из чистой бравады, «корабль-хищник» прошел еще метров тридцать, готовясь якобы к атаке, затем резко развернулся и помчался прочь со скоростью экспресса.

И вот над водой пронзительно и отчетливо разнеслось одно слово:

— Сантьяго!..

ГЛАВА 3

Невероятные приключения гамена парижского и гамена экваториального. — Смерть храбреца. — Кстати, о звездчатке. — Чаши молока и миски с поджаренным хлебом, когда нет ни молока, ни хлеба, ни чаш, ни мисок. — Двое робинзонов на острове площадью в сорок квадратных метров. — Нападение дикарей. — Бедный Мажесте. — Между двух огней. — Фрике верен себе. — Танталовы муки[229].— Да будет благословенна нужда и да здравствует голод! — Реки — это движущиеся дороги. — Плавучий остров. — Нарушение неприкосновенности жилища. — Пять против одного. — Последние патроны. — По течению. — Здравствуйте, патрон. — Новые знакомства. — Да ведь это «морские бандиты»!


Читатель уже догадался: устрашающий морской разбойник — это «Джордж Вашингтон», капитан которого, повинуясь таинственным приказам, уничтожил огромный пароход с беззащитными пассажирами.

В силу какого невероятного стечения обстоятельств Фрике и негритенок Мажесте очутились на «корабле-хищнике», а доктор Ламперьер и Андре — на крейсере «Эклер»?

Мы оставили друзей менее двух месяцев назад за две тысячи лье, на берегу Экваториальной Африки: Андре, заболевшего лихорадкой в Шинсонксо после того, как Фрике и Мажесте пропали в глубинах загадочного леса на обезумевшем слоне.

Что ж, проясним происшедшее.

Читатель помнит, что отряд чернокожих неожиданно напал на караван Ибрагима незадолго до выхода из неповторимого леса с деревьями без листьев. Вспомним также — впереди, верхом на слоне, ехали двое юношей.

Озанор, обычно послушный и надежный, ринулся в чащу, не обращая внимания на призывы Фрике, тот не смог даже заставить слона замедлить бег. Бедное животное серьезно ранили.

Напавшие разделились на две группы. Одна сражалась с абиссинцами, другая окружила слона со всадниками, несмотря на револьверные выстрелы гамена. Чернокожие во что бы то ни стало решили овладеть слоном — такой огромной горой мяса.

Поскольку пули не причиняли крупному животному видимого вреда, напавшие прибегли к испытанному способу.

Один чернокожий, с огромным клинком — ассагаем, зашел сзади и обеими руками быстро вонзил его слону под хвост на глубину до сорока сантиметров. От сильного удара у ассагая отломилась рукоять, а зазубренный клинок так и остался в ране.

Теперь смерть слона оставалась лишь делом времени. Чернокожие бежали по следу, точно собаки-ищейки, ожидая конца. Поскольку выносливость четвероногих гигантов велика, то преследование могло быть долгим.

Ни один из мальчиков не посмел спрыгнуть наземь. Напротив, всеми силами они старались удержаться на огромной спине обезумевшего колосса. Слон же, подобно камню, выпущенному катапультой[230], несся через молодую лесную поросль, через рощи строевых деревьев, через частый кустарник, взлетал на склоны, перепрыгивал через овраги, ломал ветви деревьев, выворачивал стволы, разрывал заросли лиан, словом, сметал все на своем пути.

Озанор пронесся больше пятнадцати лье и ни разу не споткнулся, ведь стоило ему упасть, и он больше не встал бы. Вот на пути широко раскинулась река с берегами, поросшими гигантскими деревьями. С разбегу слон бросился в бурный поток, радужные брызги разлетелись в разные стороны. Озанор целиком погрузил голову в воду, словно надеялся одним глотком потушить пылающий внутри вулкан.

Животное попыталось вплавь переправиться на противоположный берег. Это потребовало невероятных усилий. Наконец слон смог встать на твердую почву и пойти медленно и мучительно вперед. Через какое-то время Озанор остановился.

Фрике и Мажесте спрыгнули на землю. В этот самый момент бедное четвероногое покачнулось, пошевелило хоботом, точно в поисках точки опоры, и содрогнулось от конвульсий.

Слон умирал. В столь трагический миг животное, как и человек, теряет ощущение безнадежности, жизненная сила сходит на нет, пустеют сердце и разум… Но, прежде чем погаснуть, костер еще может на миг ярко вспыхнуть.

Вот и сейчас колосс сосредоточил на Фрике взгляд, полный несказанной нежности и жалости. Потом стал медленно оседать, замер на мгновение и вдруг резко повалился на бок.

Из глаз Фрике покатились слезы. Как помочь несчастному слону, ставшему ему другом?..

Негритенок, глядя на парижанина, тоже вконец расстроился, но скорее из симпатии к Фрике, чем от жалости к Озанору. Маленький дикарь, дитя природы, привыкший жить в окружении животных-врагов и животных, служивших пропитанием, не понимал чувств своего названого брата. Для него слон — лишь удобное средство передвижения, спутник, приятный и покладистый, который легко может в случае необходимости превратиться в гору провианта.

Так что преданность парижанина великолепному животному была негритенку абсолютно непонятна… Он уже много раз видел смерть слонов на охоте, когда его единоплеменники немилосердно и безостановочно гонят четвероногих. Те попадают в ловушки, откуда добычу достают по кускам, разрезанную ассагаями. Затем устраивается пир в стиле Пантагрюэля[231] и готовится любимое жаркое.

Такая же бесчувственность в отношении животных характерна и для крестьян. Они съедают своих неоценимых помощников с полнейшим равнодушием. Так что негритенок грешил непониманием, а вовсе не жестокосердием.

Фрике же обожал природу и безумно любил животных, как, впрочем, большинство парижан; многие из них по воскресеньям убегают из удушливой атмосферы закрытых помещений, собираются всей семьей — папа, мама, дети — и выезжают за город, чтобы увидеть полоску чистого неба, поглядеть на зелень, подышать воздухом и запастись хорошим настроением на следующую неделю.

А как они любят животных! Кто может описать страстную привязанность парижан к живым существам? Вот рабочий каждый день выкраивает су на корм для щегла, с которым разговаривает и которому придумывает ласковые и нежные имена. Вот служащий, скромный служащий как-то вечером повстречал голодную, грязную собачонку, привел в дом и сделал своим другом, поверенным огорчений и обид. Вот, наконец, бедная семья подбирает несчастную драную кошку, отчаянно мяукающую в канаве, потом кормит, холит и лелеет.

Прекрасные люди! Добрые сердца!

Поскольку Фрике никогда не имел собственного жилья в Париже, ему негде было содержать животное, на которое он мог бы излить всю нежность. Но чувство одиночества тут же покидало юношу, как только он приходил на работу в зоологический сад. Гамен знал по именам всех животных и проводил в беседах с ними целые дни.

— Вставай, пойдем же, — прошептал он колоссу.

— Бед-Зано! Он мертв!.. — пробормотал негритенок с интонацией не слишком-то понимающего в чем дело ребенка.

— Давай подумаем, — произнес Фрике, немного оправившись, — что теперь делать? Нельзя вечно тут болтаться. Если не ошибаюсь, мы не слишком далеко от побережья. Вот река. До моря меньше ста лье, коль скоро Ибрагим обещал завтра погрузить на корабль всю публику. Будем двигаться по течению, а там уж… как повезет!

Посмотрим, что мы имеем. Есть нож. Годится. К сожалению, в лесу пропало ружье… Да, остается револьвер… заряженный… Прекрасно… Черт! Потерял запасные патроны. Перезаряжать абсолютно нечем! Ладно! Похоже, я жутко проголодался. Хорошо бы перекусить. Что скажешь, Мажесте?

— Ага!

— Великолепно! Ты немногословен и вообще довольно молчалив в дороге. Ладно, давай займемся «бикондо». Только вопрос, как добудем еду? Из моей «плюющейся трубки» (так Фрике пренебрежительно называл револьвер) ни одной птицы не подстрелим. Слишком высоко, — продолжал он, провожая журавлей сердитым взглядом.

Мажесте, однако, во время монолога, из которого ровным счетом ничего не понял, занялся делом. Осмотрев окружавший лес, вдруг, не говоря ни слова, негритенок полез на огромное дерево с густыми ветвями и крупными, глубоко изрезанными листьями.

На дереве росли крепкие, размером со страусиное яйцо плоды. Мажесте сбил целую дюжину, и они со стуком упали наземь. Затем он спустился вниз с ловкостью обезьяны.

— Да это же плоды хлебного дерева! — радостно воскликнул Фрике.

Негритенок построил из этих ядер такую же пирамиду, какую делают из бомб в артиллерийском парке. Затем снова полез наверх.

Фрике не вмешивался.

Даже если он и не знал, что это такое с точки зрения ботаника Ле Жакье (и что это растение носит научное название «Artocarpus incisa»), он прекрасно представлял себе, что это такое с точки зрения гастрономической.

Для Фрике этого было довольно.

С деревьев посыпались плоды, но уже не хлебного дерева.

— А! На этот раз, дружище, ты ставишь меня в затруднительное положение. Конечно, плод мне знаком. Но разве ты не знаешь: я терпеть не могу древесных тыкв-калебасов?

Фрике было известно, что этот плод малопитателен и безвкусен и вряд ли годится для подкрепления тех, кто чуть не умирает от голода.

А Мажесте, не поняв, почему друг так рассердился при виде тыкв, продолжал заниматься делом: взял у гамена нож, отсек ветку, аккуратно очистил ее от коры, затем заострил один конец. Быстро найдя на земле поваленное дерево, сделал на стволе зарубку, вставил туда острый конец, обложил это место сухим мохом и начал быстро вращать ветку.

— А! Прекрасно, значит, у нас будет огонь, — произнес Фрике и стал охапками собирать хворост. — Правда, — добавил он, — крутить придется долго. Что ж, целиком и полностью полагаюсь на тебя.

Трение друг о друга двух кусков дерева увенчалось успехом: пошел густой дым. Мох затрещал и стал разгораться.

— Ну и ну! Правда, этот костер разведен не для того, чтобы греть усталые ноги, ведь они пока не отморожены, и сезон каштанов еще не наступил.

Хворост неторопливо потрескивал. Мажесте ловко разрезал пополам три самых лучших калебаса, выскреб мякоть, и из каждой тыквы получилось по две крепких и прочных миски.

— Великолепно! У тебя тут золотая посуда! Умеешь принимать друзей!

Мажесте разрывался на части, не произнося ни слова, работал как одержимый.

Выбрал четыре дерева, быстро сделал на одном надрез на высоте тридцати сантиметров от земли и, поместив под разрезом миску емкостью в два литра, набрал желтовато-белого, вязкого сока. Эту операцию он проделал трижды.

Затем дошла очередь и до плодов хлебного дерева. Мякоть их оказалась белой, плотной, рассыпчатой, как у картофеля, печенного на пару. Негритенок быстро и аккуратно порезал эту массу на ломти, как хлеб, и, положив на угли, слегка обжарил.

— Браво! Браво! — с энтузиазмом восклицал Фрике, опьяненный запахом горячего хлеба. — Ты молодчина из молодчин! Хлеб! Молоко! Да ты просто умница! Ты хоть понимаешь, о чем речь? Решив после спектакля в театре «Порт-Сен-Мартен» отправиться в кругосветное путешествие, я даже не предполагал, что будет так забавно. Знаешь, мы с тобой ни дать ни взять два робинзона.

И парижанин, ухватив в правую руку большой ломоть импровизированного хлеба, в левую — калебас, наполненный соком масличного дерева («Bassia Parkii» для посвященных), принялся есть и пить с аппетитом, который бывает только после бешеной скачки у людей с чистой совестью в восемнадцать лет.

Мажесте тоже ел от души. Он был доволен вдобавок и тем, что белый брат пришел в восторг от его кухни.

— А знаешь, — вдруг проговорил наш неисправимый резонер[232],— ты по натуре человек деятельный и сообразительный. Иначе я бы сейчас не смог разговаривать с тобой, умер бы от голода. Притом одному Богу известно, как бы я в Париже добывал пропитание. А впрочем, и ты бы там неплохо устроился, только бы не торговать табаком. Но это не важно, необходимо разыскать доктора и месье Андре…

— Доти! Адли! — грустно повторил негритенок.

— Увы, мой бедный младший брат, приходится признаться: мы их потеряли… Успокойся, найдем. Видишь ли, для двоих матросов земля слишком тесна, чтобы они не встретились. А в общем-то дела наши не так уж плохи: сыты, сейчас выспимся на берегу реки, потом спустимся вниз по течению; так постепенно достигнем цели. Давай срежем по здоровенной дубине. Это необходимая вещь в стране змей всех размеров и расцветок. Моя бедная нога опять не гнется. Однако на войне как на войне.

Молодые люди находились не более чем в пятистах метрах от того места, где рухнул слон. Теперь они вернулись по своим следам и вышли на крутой берег, куда бедное животное уже не смогло взобраться.

Быстро надвигалась ночь. О продолжении путешествия речи быть не могло, следовало поискать место для ночлега.

После продолжительных поисков они устроили на нижних ветвях баобаба нечто вроде прочного птичьего гнезда, сплетенного из стеблей, куда Фрике натаскал сухой травы. Место ночлега оказалось удобным и неприступным для хищников, которые с ревом и рыком сразу же после захода солнца принялись подбираться к павшему слону.

Несмотря на жуткую серенаду, устроенную голодными тварями, юноши спали сном праведников и спрыгнули на землю, как только первые лучи утренней зари окрасили верхушки деревьев в розовый цвет.

— Вперед, в путь! — призвал Фрике, предусмотрительно положив в капюшон бурнуса очищенные плоды хлебного дерева.

— Пеед, уть! — словно эхо, повторил Мажесте, который с удовольствием копировал речь Фрике, но никак не мог научиться произносить «р».

Не прошли они и десяти шагов, как с противоположного берега реки поднялось легкое облачко белесого дыма и раздался выстрел. Негритенок отчаянно закричал. Храбрый Фрике в одно мгновение оттащил его за дерево.

— Негодяи! Паршивцы! Что ты сделал им, маленький мой? Да у тебя разворочено плечо! Как сильно хлещет кровь! Надеюсь, кости-то целы? Это сделали, конечно, убийцы Озанора, они шли по нашим следам. Какие мерзавцы! До чего же скверно устроен мир! В чем мы провинились, за что в нас надо палить из поганых ружей и обстреливать кусками железа?

Фрике, несмотря на свою гневную речь, не сидел сложа руки; осмотрев рану негритенка, он попытался остановить кровь, которой было, увы, немало. Но, к счастью, рана оказалась хоть и большой, но не очень опасной.

— Ничего, — проговорил Мажесте.

— Молодец! Держись! Эти негодяи за все ответят! Положу сейчас тебе на плечо холодный компресс, как клал доктор на живот Ибрагима. Холодная вода хорошо действует на раны. А пока проверим, можно ли пройти к реке.

Фрике выглянул из-за дерева и увидел с десяток жестикулировавших и собиравшихся перейти реку чернокожих.

— Минуточку, мальчик, как сказал Бокийон, подняв пальчик! Теперь, дикари, подождите немножко!

Фрике схватил револьвер, прислонился к стволу дерева и, тщательно прицелившись, нажал на спуск.

Не успел еще стихнуть звук выстрела, как один из нападавших, смертельно раненный, раскинул руки и мешком повалился на землю.

— Получил, немытая рожа! Месье Андре одобрил бы! Жаль, осталось только пять патронов.

Чернокожие разбежались.

В два прыжка гамен добрался до воды, оторвал кусок материи от подаренного Ибрагимом пояса, намочил и вернулся к раненому, который, ощутив холодный компресс на ране, почувствовал себя намного лучше.

— Небось теперь поостерегутся. В хорошенькое положение мы попали. Моего маленького друга чуть-чуть не одолели эти черти, а он ведет себя спокойно и мужественно, как взрослый. Ни единого стона. Но неужели малыш улыбается только для того, чтоб меня успокоить? Вот если бы здесь были доктор и месье Андре, мы бы навели порядок!

Чернокожие больше не повторяли прежних попыток, выстрел гамена навел на них страх и ужас.

С вечера африканцы шли по следу раненого слона, им во что бы то ни стало нужна была огромная туша четвероногого.

Фрике внимательно следил за их приготовлениями. Каждый чернокожий сделал по огромной связке тростника, прикрылся ею, и через несколько минут все принялись переплывать реку.

Сопротивляться было бы безумием.

— Отступаем! — скомандовал гамен.

Юноши быстро рванулись прочь и вскоре скрылись за раскидистым деревом. Этот умелый маневр вызвал град ругательств у совершавших переправу.

— Чтоб вас черти съели! — презрительно крикнул им гамен. — А ты, мальчик, вперед!

Расстояние в километр молодые люди покрыли за пять-шесть минут, несмотря на густые травы и частый кустарник. Неожиданно открылась большая поляна, а за ней начинался девственный лес. В тот момент, когда наши герои пересекали поляну, надеясь скрыться в лесу, Мажесте заметил метрах в пятистах шеренгу чернокожих, двигавшихся навстречу.

Эти новоприбывшие, привлеченные звуками выстрелов, преградили путь молодым людям. Положение становилось отчаянным!

Мгновенно повернув вправо и успев ускользнуть незамеченными, беглецы ринулись к реке и за несколько секунд добрались до растущих на берегу гигантских кустарников.

Там мальчики замерли, затаив дыхание и сжавшись в комок на кусочке мягкой, медленно оседавшей под ногами земли. Но эта передышка не могла продолжаться до бесконечности. Один из африканцев, напав на след молодых людей, пошел по нему и, поднимая копье, остановился неподалеку.

Секунда промедления оказалась для него фатальной. Фрике прыгнул, точно дикая кошка, и всеми десятью пальцами сдавил горло врага. Тот попытался освободиться. Напрасно. Чернокожий не мог произнести ни звука. Одновременно Мажесте выхватил из-за пояса нож и всадил его между лопаток противника по самую рукоятку: безжизненное тело рухнуло наземь.

— Дело сделано! — негромко проговорил парижанин. — Пусть такое добро тут гниет. Но эти животные все еще у нас за спиной. Вдобавок у моего друга по-прежнему хлещет кровь, — того и гляди, упадет в обморок. Есть идея! Вместо того чтобы сидеть на илистом берегу, проваливающемся под ногами, надо осторожно поплыть по течению, взявшись за доску. Сделаю узел из бурнуса и привяжу на грудь. Да! Револьвер! Нельзя, чтобы он попал в воду.

Юноши тихо вошли в воду и поплыли, правда, медленно, из-за слабого течения. В довершение всех бед Мажесте начал терять силы — не одолев и ста метров, он стал тонуть.

— О! Не может быть! — воскликнул вовремя заметивший исчезновение друга Фрике. — Даже не позвал на помощь! Хорошо, я рядом. К черту бурнус! Если патроны намокнут, так уж тому и быть! Поторопимся!

Фрике по привычке говорил не переставая, но времени даром не терял: подхватив друга под мышки одной рукой и энергично загребая другой, в несколько рывков добрался до небольшого островка, на котором росли высокие травы, немного бамбука.

Чернокожие заметили молодых людей в тот самый миг, когда они, словно водяные крысы, юркнули в зеленые заросли, причем Мажесте, с помощью Фрике вылезая из воды, чуть не потерял сознание.

Тотчас раздался залп из десятка ружей. Пули сбили лишь два-три побега бамбука на высоте двух метров.

— А! Наконец-то! Места не так уж много, но в данный момент мы в безопасности… Хорошо бы пистолет не намок! Ба! Да ведь металлические гильзы достаточно герметичны, так что посмеемся.

Островок по размерам весьма напоминал будку папаши Шникмана, первого работодателя Фрике. Устроив раненого на зеленой постели и положив на рану новый компресс, наш друг решил устроить смотр владениям.

Фрике самым настоятельным образом попросил Мажесте не двигаться, затем, почти бесшумно, скрываясь в высокой траве, на четвереньках добрался до восточной оконечности континента.

— Стоп! Вот и край света.

И, раздвинув зеленый занавес, гамен принялся наблюдать за африканцами, занятыми разделкой туши слона.

Это зрелище привело юношу в ярость.

— Мерзавцы! — пробормотал он. — Им бы только убивать и жрать от пуза. Сюда бы сейчас мою двустволку с сотней патронов, я бы показал этим дикарям, где раки зимуют.

Увы! Демонстрация обитателям экватора мест «где раки зимуют» с помощью пуль в данный момент была совершенно невыполнима.

— Интересно, — пробормотал озадаченный парижанин, осмотрев остров, — кажется, земля движется! Э! Все верно, я не ошибся. Что же, черт побери, внизу? Ясно, что не сваи.

Юноша подпрыгнул и лишний раз убедился: данный участок суши подвижен, ибо островок закачался.

— Однако этот плавучий остров сгодится как плот. Хорошо бы приделать еще якорь, чтобы причалить, где надо. Ладно, я говорю глупости. Но какое удивительное место! Какая земля! Слово «земля», однако, можно употреблять лишь в переносном смысле. Скорее, кусок плодородной почвы, взрастившей густые травы, переплетающиеся друг с другом. К сожалению, в нашем распоряжении почти нет съестного. Вот почему невольно приходит на ум плот «Медуза»[233]. О, если бы малыш не был ранен! Теперь, милый Фрике, твоей силы духа должно хватить на двоих!

Парижанин вернулся к все еще не пришедшему в себя Мажесте, крест-накрест укрыл ему голову травами и задумался.

Жара стояла невыносимая, нечем было дышать; ни единого дуновения ветерка, который бы разогнал перегретые воздушные массы. Вдобавок лучи солнца, отраженные поверхностью воды, светили невыносимо ярко. Вскоре юный робинзон погрузился в тяжелый сон.

Спал гамен часа два. А проснулся внезапно, когда остров затрясся и накренился, точно собирался затонуть.

— Мажесте, вставай! Наш корабль дал течь.

Одновременно позади бамбука раздалось злобное рычание, и поверх травы показалась огромная черная голова. Новоприбывший собирался без каких-либо объяснений пронзить гамена копьем.

— Незаконное вторжение в чужое жилище!.. А ну-ка…

Тут грохнул револьверный выстрел, и чернокожий тяжело плюхнулся в воду.

— Решительно, патроны у меня высшего качества! А теперь чья очередь? — крикнул Фрике и бросился к противоположному краю острова.

Испуганные нападающие попрыгали в воду, точно семейство лягушек.

— Что ж, теперь у меня осталось четыре патрона! Пошли, здесь мы можем оказаться в осаде, а у нас нет на обед и десяти граммов бисквита. Да и о боеприпасах можно говорить только с горечью и сожалением. Если бы каждый патрон поделить пополам!

Солнце медленно клонилось к закату. Надвигалась ночь, и положение ухудшалось.

Нечего было даже мечтать о том, чтобы покинуть остров. Чернокожие на обоих берегах реки время от времени испускали крики, чтобы молодые люди поняли: пути к отступлению отрезаны. Без хлеба эта ночь казалась вдвое длиннее.

Мажесте бредил, рана воспалилась, несмотря на компрессы. Он порывался встать, не обращая внимания на увещевания Фрике. В конце концов парижанин вынужден был применить силу, чтобы удержать негритенка на ложе: пришлось связать юному другу ноги осокой, в изобилии встречавшейся на илистой почве островка.

Наутро жар усилился, бедняга лежал в забытьи. Фрике, изнемогая от голода, съел немного почек бамбука. От этого стало только хуже — началась тошнота.

— Решительно, я появился на свет лишь для того, чтобы сдохнуть от голода. Хотелось бы знать, что станет со мною через двенадцать часов?.. Прежде всего, надо спрятать маленького, ему становится все хуже и хуже, а вокруг одни дикари, охочие до нашей шкуры. Нельзя даже отправиться на поиски съедобных плодов без риска попасть в плен. Вот если бы проплыть под водой и оторвать кусочек мяса бедного Озанора. Клянусь Богородицей! В конце концов… почему бы и нет? Это будет последняя услуга, которую нам окажет наш бедный друг!

Убедившись, что Мажесте крепко спит, Фрике засунул нож за пояс и бесшумно погрузился под воду. Голова его долго не показывалась на поверхности. Уж не стал ли он добычей крокодила? Или запутался в водорослях? А может, ноги свела судорога, и юноша утонул?

Нет. В нескольких метрах от того места, где нырнул парижанин, на поверхности воды забулькали пузыри, и появилась физиономия гамена. Он вдохнул солидную порцию воздуха, выдохнул, снова вдохнул, состроил смешную гримасу и нырнул еще раз.

На этот раз пребывание под водой длилось секунд двадцать, только теперь Фрике вынырнул по другую сторону плавучего островка, проплыв под ним снизу. Уцепившись за кустарник, он вылез из воды и сплясал какую-то фантастическую джигу[234], по всей видимости выражавшую восторг юноши, граничивший с исступлением.

— А я еще проклинал голод! Благословляю тебя!.. Да здравствует недоедание!.. Оно-то нас и спасет… Хотя, когда все кончится, хорошо бы подкрепиться настоящим матросским супом!

Так какое же отношение имеет голод к спасению наших героев?

А вот какое.

Фрике кинулся вниз головой, чтобы доплыть до того места, где находилась слоновья туша. Под водой юноша увидел: остров стоял на большом древесном стволе, как бы на одной большой свае. Дерево это давно умерло и наполовину сгнило.

Фрике выскочил на поверхность за новой порцией воздуха, затем продолжил подводные изыскания и проплыл под островком.

У парижанина родилась весьма оригинальная идея, которая давала надежду на спасение.

— Фрике, мальчик мой, хватит прыгать. Будь серьезным. Отсюда придется отчаливать. Надо беречь силы, ведь производить маневры придется тебе одному. А все-таки какое счастье быть молодым. Как говаривал доктор, воспаление легких мне не грозит. Так вот!.. Если бы я не проголодался и не захотел отведать слонятинки, то не подумал о подводном плавании и, соответственно, не обнаружил бы, что наш остров покоится на дереве, растущем со дна реки. Так утиное гнездо устраивается на кусте.

Фрике был прав, и его сравнение оказалось совершенно верным. Русла рек в Экваториальной Африке часто перемещаются вследствие различных геологических процессов, в том числе и землетрясений.

В недалеком прошлом эта река внезапно вышла из берегов. На пути у потока оказалось дерево. Его ветки мало-помалу задерживали несомые рекой массы. Новые наносы непрерывно громоздились поверх старых, так и образовался плодородный слой. Ветви постепенно сгнивали, да и ствол постепенно разлагался.

В конце концов травы и водяные растения, найдя в плодородном слое превосходную питательную среду, разрослись с невероятной быстротой. Их корневища, укрепив до того бесформенную почву, превратили ее в подобие торфяника, сформировавшегося благодаря основе из тонких и клейких волокон.

Постепенно на своеобразной свае образовался остров, подобно грибу на ножке.

— Хватит одного усилия, пусть даже значительного, чтобы сбить опору и превратить островок в плот… — рассуждал Фрике.

И пусть гамен слаб, пусть из-за голода убавилось сил, не важно! Самое главное — железная воля.

— Риск все же есть, — продолжал разговаривать сам с собой парижанин. — Когда я уберу дерево, наш остров тихо двинется по воде. Я поплыву за ним и буду немного его подталкивать, так мы быстрее доберемся до побережья, которое, надеюсь, не слишком далеко. Нападавшие пока ведут себя смирно. Переваривают Озанора. Итак, время пришло. Начали!

Фрике нырнул с ножом в руках.

Через десять секунд плот неровно задергался, тонкий слой почвы заколебался. Это продолжалось чуть больше тридцати секунд. Фрике вынырнул, глотнул воздуха и снова пошел вниз.

И еще раз, и еще.

Остров раскачивался все сильнее и сильнее. Чем больше уставал гамен, тем упорнее трудился, не желая бросить начатое дело. У этого мальчика было упорство гиганта.

И вот, когда он в очередной раз поднялся подышать воздухом, то решил осмотреться. И вовремя. Враги не дремали, а плыли под водой, подобно аллигаторам.

Фрике, заметив нападавших, приготовился к обороне.

— Всего четыре патрона, — пробормотал он, зажав в руке револьвер. — Только бы Мажесте не зашевелился! Это осложнит ситуацию! Жаль, удалось подрезать чертову сваю только на три четверти! Если бы всю — тогда бы остров уплыл, ищи ветра в поле! Ай-ай-ай! Враги уже тут!

Пять кучерявых, всклокоченных голов высунулись из воды, почти в метре от берега.

Затем, вцепившись руками в траву, туземцы одновременно выбрались на узенькую полоску земли, издавая жуткие крики.

Затаившись в кустах, Фрике лежал неподвижно, как камень.

Из-за пришельцев остров закачался и опустился в воду больше чем на метр. Это обстоятельство напугало дикарей.

И тут раздался глухой треск: зеленый плот медленно повернулся, заколебался, стал погружаться то одним, то другим боком, точно плохо стоящий на якоре дебаркадер[235], и наконец безвольно отдался потоку.

То, что Фрике не сумел сделать в одиночку, произошло благодаря внезапной атаке его врагов.

Тут гамен выскочил, направил на туземцев заряженный револьвер и заорал:

— А ну-ка убирайтесь вон! Рысью марш, и чем быстрее, тем лучше.

Началась битва, она оказалась непродолжительной.

Первый из нападавших, попытавшийся схватить мальчишку, завертелся с разбитой челюстью; второй, с пулей в груди, упал прямо в реку.

Третий, увидев результат двух выстрелов подряд, бросился быстро удирать. Возможно, это было лучшее, что он мог сделать.

У Фрике оставалось еще два патрона. Победить или умереть! Гамен, видя, сколь решительно надвигаются на него оставшиеся двое, понимал, что бой будет нешуточный.

Один из дикарей замахнулся дубиной. Фрике выстрелил в третий раз.

— А это на сладкое! — воскликнул гамен, стреляя последним патроном.

Негр рухнул как подкошенный. Юноша бросил более не нужное оружие и упал, получив удар в затылок от пятого туземца, который, решив, что убил врага, спрыгнул в воду и исчез.

— Бедный мой младший брат, — проговорил Фрике, теряя сознание, — что бы ты без меня делал?..

А островок, подхваченный течением, быстро плыл вниз по реке, крутясь в водоворотах, ударяясь о берега, останавливаясь, вновь пускаясь в путь, задевая за каменные выступы, скользя над водорослями…

Береговые откосы становились все круче… Вдруг плот обо что-то сильно ударился, и от этого Фрике и Мажесте пришли в себя.

Остров куда-то причалил! Настал великий миг!

У Мажесте пропал жар, однако он, как и Фрике, был безумно слаб. Ну а юный парижанин, голова которого распухла от боли, а живот сводило от голода, пребывал в самом жалком состоянии.

Где-то наверху раздался гул голосов, слышались словечки экваториального жаргона и выражения, которые могла произнести лишь цивилизованная глотка:

— What? Was ist? Stop! Halte![236]

— Куда, черт возьми, мы попали? — изумился гамен. — Кто там кричит «Стой!»? Я француз. Я свой! Помогите, мы тонем.

Невероятный случай: островок наткнулся на нос прекрасного судна, стоявшего на якоре в устье реки.

Парижанин не верил своим глазам, точно находился во власти галлюцинаций[237]. Но недоумение продолжалось недолго. Его «владение», разрезанное надвое, уходило под воду.

Фрике мгновенно подхватил Мажесте под мышки и уцепился за якорную цепь.

На корабле услышали крики потерпевших крушение, быстро помогли взобраться на палубу, где они и свалились, умирая от истощения и потери сил.

Но робинзоны находились в обмороке недолго. Когда Фрике раскрыл глаза, то первым же, на ком остановился его взгляд, оказался не кто иной, как… Ибрагим собственной персоной. Скрестив руки, он курил свою вечную жасминовую трубку.

— Вот это да! Добрый день, патрон!

Ибрагим удивился и сделал нечто небывалое, потрясшее его свиту. Он степенно встал, аккуратно стер с губ янтарные крошки трубочного табака, а трубку отдал одному из приближенных, после чего пожал руку маленькому парижанину с чувством искренней сердечной привязанности.

— Да, да, это мы. Рад вас видеть, патрон. Знаете, бедный Озанор мертв. Черномазые его съели. Зато я уложил их с полдюжины. Ой, простите! Я забыл, что вы говорите только на «араби». Мне так неловко… Но месье Андре!.. И доктор, где они?

Человек высокого роста с резкими, значительными чертами лица, одетый, как европеец, приблизился к ним.

— Вы говорите, — произнес он, — о двух французах, которые после освобождения из плена были доставлены Ибрагимом на побережье?

— Да, месье.

— Называйте меня капитаном.

— Да, капитан. Не будете ли вы любезны сообщить о них последние новости? Мы их друзья, и, скажу без хвастовства, самые близкие. Исчезновение доктора и месье Андре меня тревожит.

— Успокойтесь, мой мальчик. Они, без сомнения, уже на месте. Ибрагим, рассказавший мне обо всех приключениях, сдержал обещание… Он проводил их в Шинсонксо, это португальское владение, а оттуда они отправятся на родину, во Францию.

— А! Спасибо, капитан. Наши друзья, вероятно, не слишком далеко отсюда, и хотелось бы встретиться с ними.

— Они действительно не слишком далеко отсюда, но встретиться с ними вам нельзя.

— А почему?

— Потому, что вы остаетесь здесь.

— Это невозможно!

— Мой мальчик, дело обстоит так. У вас и вашего товарища есть выбор: либо стать матросами у меня на борту, либо совершить прыжок в глубины вод с прикованным к ноге двадцатичетырехфунтовым ядром.

— Вижу, ничего иного я выбрать не могу.

— Не можете.

— Коль скоро мои друзья находятся в безопасности, а вы хотите взять нас к себе и мое «Кругосветное путешествие» продолжится, что ж, я согласен.

— Ваше решение разумно.

— Но очень хочется узнать, куда же мы попали.

— На борт судна, перевозящего рабов, мой мальчик.

— А! Значит, это вы возите товар великого мошенника Ибрагима?

— Правильно, — произнес капитан, которого, казалось, забавляла беседа. — Но вы же проголодались, а у меня нет обыкновения морить экипаж голодом; пошли есть, матросы.

— Да, капитан. Пошли, Мажесте, — произнес Фрике, направляясь к камбузу, как человек, которому донельзя знакомо расположение помещений судна.

Мажесте, пошатываясь, двинулся следом. Раненое плечо причиняло невыносимые страдания.

— Да, матрос, а как вас зовут?

— Фрике, капитан. Фрике из Парижа.

— Хорошо. С этого момента вы член нашего экипажа. А вашим чернокожим займется врач.

— Спасибо, капитан.

— Идите.

— В конце концов вид у капитана вовсе не свирепый. А наше дело — выпутываться. Пойдем за супом, а там поглядим. Все равно это сумасшедший корабль, раз возит рабов. Если судно захватит крейсер, нас повесят; а бежать отсюда невозможно. Капитан вовсе не шутит, когда говорит о двадцатичетырехфунтовом ядре, прикованном к ноге. Такой человек наверняка это сделает. Так что вперед за супом!

Отметим, что подобного корабля Фрике еще не встречал во время своих приключений; скошенная, как у понтона[238], передняя часть, включая бушприт[239], имела правильную, симметричную конфигурацию; корабль прочно стоял на якорях, и было видно, он недавно прошел срочный ремонт. Внимательный человек, бросив взгляд на планшир[240], сразу понял бы — судно загружено полностью.

Все несчастные, которых Ибрагим привел из мест, где обитало племя осиеба, уже были «погружены» в глубины корабельных трюмов. Дело сделано: капитан принял на борт «черное дерево». Ночью судно отплывет.

В данную минуту абиссинец и его помощник находились на палубе без охраны. Люди эскорта уже сошли на берег. Оставались последние важные дела. Капитан спустился к себе в каюту, вскоре поднялся с двумя огромными мешками золота и передал их помощнику.

Тут же появилась бумага на английском и арабском языках. Это был договор с одним из главных банкирских домов Кейптауна[241].

Цена крови! Читатель не ошибся. Английский банкирский дом выражал готовность финансировать столь отвратительную сделку и признавал юридическую силу подписи капитана корабля, перевозившего живой товар. Капитан по договору выполнял роль посредника.

Ибрагим, выздоровевший благодаря доктору, отныне становился богачом. Африканец, принявший мусульманство, ростовщик, торговец человеческой плотью, давно отправил совесть на покой. Для него это не составило большого труда.

Сейчас он уже распустил свой отряд и, поручив помощнику управлять финансами, намеревался отправиться в город Сан-Паулу-де-Луанда, а оттуда — в Кейптаун, чтобы положить в банк заработанные работорговлей деньги. Затем работорговец собирался вернуться морем в дорогую сердцу Абиссинию, где в мире и покое, пожиная плоды своих коммерческих сделок, рассчитывал прожить как можно дольше.

Итак, Ибрагим в последний раз пожал руку капитану и, даже не попрощавшись с Фрике, сошел на пристань. Ну, а гамен, отведав «настоящего матросского супа», от которого, как он выразился, сердце готово было выскочить из груди, отвел Мажесте в лазарет, а потом, поднявшись на палубу, увидел опустевший берег, заросший деревьями-корнепусками: Ибрагим исчез.

ГЛАВА 4

Низкобортный, как понтон, и более быстрый, чем сторожевик. — Фрике опять удивляется. — Коварство пирата. — Крейсер и работорговец. — Движущийся труп. — Мнение доктора Ламперьера по поводу друзей Ибрагима. — Охота на корабль-бандит. — Как и почему Андре и доктор оказались на борту военного корабля. — Доктор вновь обретает парик… и парикмахера… — Встреча с трехмачтовиком. — Проделки капитана Мариуса Казавана. — Что находилось на борту «Роны» под видом «оборудования для сахарных заводов»? — Метаморфозы негодяя. — Враги становятся явными. — Что он им сказал?.. — Каким образом крюк, поддерживающий брамсель[242] над головой матроса, может стать причиной менингита[243].— Бред несчастного. — Ужасающая реальность.


Чернокожие, доставленные Ибрагимом, скрылись в недрах загадочного судна. В какие же края злая судьба забросит этих несчастных?

И кто такой капитан Флаксан? Владелец черного товара или, быть может, он просто действует по поручению богатых и лишенных предрассудков судовладельцев из Бразилии, вернее, из ее провинции Риу-Гранди-ду-Сул, с Кубы[244] и других стран, где до сих пор существует рабство?

Эти вопросы непрестанно задавал себе парижский гамен. Он, после двухчасового пребывания на борту в сопровождении Мажесте, совал нос во все дыры.

Тревожили юношу две вещи: как разыскать доктора и Андре и как довести до конца «Кругосветное путешествие»?

Фрике везло, и он был уверен: ему удастся осуществить оба намерения. Но какими средствами? Однако последуем за ним.

Гамена внесли в список экипажа как матроса второго класса по имени Фрике, родившегося в Париже. Ну, а негритенка зачислили юнгой по имени Мажесте, «свободным негром», родившимся в Габоне.

Сейчас корабль стоял в бухточке, окаймленной высокими берегами. Судно напоминало кита, подремывавшего среди растений. Из-за низких бортов его нельзя было разглядеть даже с расстояния в тысячу метров.

Океан находился рядом, в двух шагах. Прилив надвигался медленно. Вздутые корневища прибрежных деревьев, омываемые то пресной, то соленой водой, наполняли воздух тлетворными испарениями, смертельными для европейца, не успевшего привыкнуть к здешним природным условиям.

Мало-помалу прилив приподнимал судно. Запах тины почти пропал. Улетели стаи москитов. Устье реки превратилось в морской залив.

Раздался свисток. Корабельная палуба сразу заполнилась народом. Несмотря на то что экипаж состоял из людей разных национальностей, он повиновался как единое целое приказам на английском языке.

Члены команды производили странное и зловещее впечатление. За немногими исключениями, здесь не было бойких весельчаков, типичных матросов французского флота. Этот экипаж, хоть и оказался укомплектован настоящими моряками, был лишен всяческих моральных устоев. И потому для капитана представлял собой единую массу, управляемую железной рукой, готовую на все и даже сверх того.

Фрике высмотрел среди морских бродяг одного француза и хотел уже обратиться за дополнительными разъяснениями к нему, как прозвучала команда: «Приготовиться к отплытию!», и парижанин решил повременить.

— «Приготовиться к отплытию!» — пробормотал он. — Хотел бы я знать, как поведут этот понтон с четырьмястами неграми; ведь у корабля нет ни парусов, ни машины, ничего! Ладно, поглядим.

А ждать оставалось недолго.

Мы уже говорили, что судно стояло на якоре у левого берега реки. Носовая часть его, однако, была пришвартована к правому берегу канатом, закрепленным за баобаб.

После команды по всему корпусу корабля прошла странная дрожь. Послышался характерный звук проходящего через машину пара, характерное бульканье, предшествующее началу работы чудесного механизма. Затем глухо заработали поршни. Сердце корабля ожило. И вот плавно, без рывков, без участия матросов оба якоря стали подниматься с илистого дна реки.

Сверкающие цепи втягивались в отверстия якорных клюзов, где автоматически наматывались на барабан благодаря мощной тяге изнутри и через две минуты погрузились в недра трюма в специальные колодцы.

Не было видно ни труб, ни дыма и к тому же не чувствовалось никаких, столь знакомых, запахов кочегарки.

Мгновенный подъем обоих якорей потряс Фрике. Однако ровные удары поршня опытным кочегаром улавливались. Какая-то чудесная, не перестававшая удивлять парижанина машина таилась внутри судна.

Канат, закрепленный на правом берегу, сильно натянулся, и корабль встал поперек течения реки. Наконец был отдан швартов, прикрепленный к баобабу. Течение стало разворачивать судно, оно описало оборот вокруг своей оси и в одно мгновение заняло то же место, что и ранее. Затем, совершив движение по полукругу, корабль развернулся в противоположную сторону.

— Я уже многое повидал, но еще никогда не наблюдал ничего подобного. Ясно, капитан — человек умелый, без дураков. Сенсация! Маневр не занял и пяти минут! И никто из толпящихся здесь личностей и пальцем о палец не ударил. Но что же у этого корабля в животе? Вряд ли только гребной вал…

— Go ahead![245] — раздался спокойный голос капитана.

За кормой забурлила пена. Корпус задрожал, содрогнулся, а затем подпрыгнул, точно пришпоренный скакун. Судно тронулось.

— Сенсация из сенсаций! — воскликнул Фрике. У него прямо-таки глаза вылезли на лоб. — Что еще скажешь? Если бы я верил в колдовство, то после сегодняшнего меня никто не смог бы разуверить. Нет ни парусов, ни паровой машины, а корабль плывет. Да еще со скоростью почтового пакетбота! Судно отшвартовывается без кабестана[246], гребной винт гремит, как гром… Может, винт не один, а их два — мне так показалось, когда я посмотрел на кильватерную струю[247],— нет, такого не бывает. Ладно, не важно, чудо техники или колдовство — это интересно. И до чего же хорошо! Погляди-ка, Мажесте, как красиво! Ты видишь море, настоящее море, древний океан с белесыми гребешками волн, где резвятся чайки и касатки и дымят пароходы. Мы войдем в безбрежные океанские пространства, окажемся в гуще приключений и совершим путешествие вокруг света, пусть даже в дурной компании… что верно, то верно, и это бросает меня в дрожь.

— Поел соль? — робко спросил негритенок, сверкая глазами.

— Ах да! — ответил гамен, сдерживая смех. — Я и забыл… Ты хочешь соли. Тебе дадут все, что пожелаешь, но если ты пойдешь на свида… какого черта! Какую чушь я несу!

Фрике не успел договорить.

— Стоп! — скомандовал капитан.

И добавил:

— Задний ход!

Судно, двигавшееся на значительной скорости, тотчас же встало.

— Сейчас будет нечто новенькое, — среди всеобщей тишины шепотом произнес гамен.

На самом деле не только новенькое, но и небывалое.

Капитан-работорговец, прежде чем выйти из устья реки, превратившегося к тому времени в обширный эстуарий, хотел убедиться в отсутствии крейсеров, проверявших в течение года малейшие изгибы побережья.

И поскольку речь шла не только о грузе, но также о жизни и смерти, капитан не желал выходить в рейс, прежде чем убедится в полной безопасности.

Впрочем, вокруг не было ничего подозрительного. Солнце светило ярко и горячо. Нежно-голубое небо резко отличалось по цвету от глубокой лазури вод; не проплывало ни единого облачка, и лишь далеко-далеко, почти у самого горизонта, оседал темноватый, похожий на легкий след дыма пар…

«Нет дыма без огня» — гласит пословица. В море, как правило, если есть дым, то есть и топка, а в этих местах подозрительный дым означает присутствие крейсеров. Лишь они одни способны сорвать маску с джентльменов без предрассудков, поймать с поличным в момент транспортировки черного товара и наградить пеньковым галстуком[248], навсегда избавляющим от забот о дальнейшем существовании.

Вероятно, поэтому капитан дал команду остановиться.

Судно находилось в двадцати метрах от берега. Легкая шлюпка с тремя матросами в один миг скользнула в воду. Четыре удара весел — и вот берег.

Один из матросов с морским биноклем на шее ловко взобрался на дерево, устроился в густых ветвях и, глядя в бинокль, принялся внимательно изучать линию горизонта.

Спустя некоторое время моряк, покинув свой наблюдательный пункт, прыгнул в лодку и уже через минуту докладывал капитану:

— Это «Эклер», капитан.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Трудно придется. — С этими словами Флаксан спустился вниз, вернулся минут через пять.

Точно по волшебству, вдруг, откуда ни возьмись, появились десятка три матросов. Эти крепкие парни не нуждались в приказах, они слишком хорошо знали свое дело. С содроганием расскажем о нем. Уверены, читателя впечатлит наш рассказ.

Появлением дымки над горизонтом, короткий разговор капитана с матросом, разглядевшим в открытом море «Эклер», а также слова «Трудно придется» — всего этого было достаточно, чтобы понять: путь перекрыт крейсером. Но Флаксан ни минуты не сомневался, что противник и в этот раз останется ни с чем. Почему? Откуда такая уверенность? А вот откуда.

Палуба, а также бушприт загадочного корабля едва-едва возвышались над водой. У судна не торчали мачты, отсутствовали трубы, и его можно было принять за покинутый корабль, потерпевший крушение.

Если судно с надлежащей оснасткой, идущее под парусами или на всех парах, мгновенно показалось бы крейсеру подозрительным, то потерпевший аварию корабль без руля и без ветрил, да еще, похоже, брошенный экипажем, не обратил бы на себя особого внимания.

Капитан, для которого подобный опыт был, безусловно, не первым, приступил к расчетам. Матросы же принялись демонтировать определенные части бушприта, за которыми открывались значительные по размерам отверстия, через которые пираты имели обыкновение изымать перевозимую морем корреспонденцию.

Гайки, крепеж и заклепки, служившие для соединения деталей, аккуратно сносились на мостик. Шпигаты — квадратные отверстия для стока штормовой воды — были раскрыты и напоминали рваные дыры. Штурвал сняли. Наконец, для полноты картины, поперек палубы легла на три четверти высоты заранее надломленная у основания фальшивая мачта с парусными лохмотьями, словно поврежденная при падении.

Такой «грим» придал невольничьему кораблю внешность печальной жертвы злосчастной морской судьбы. Столь внезапная метаморфоза напоминала парижские театры, где происходила быстрая смена декораций и моментальная перемена облика актеров, когда комедианты, только что изображавшие отъявленных злодеев, в мгновение ока превращались в благородных господ. Быстрое щелканье ножниц, разрезающих материю, десяток стежков, благо театральные костюмы шьются на живую нитку, несколько мазков гримировальной кисти по лицу, парик — и дело сделано.

Такую же операцию произвел морской разбойник. И теперь корабль вызывал сострадание, а не подозрения, подобно жадным золотоискателям, таскающим в поясе целые состояния и принимающим подаяние в два су.

А в глубинах судна скрывались четыреста негров и вдобавок мощная машина, в данный момент не работавшая, но готовая в одно мгновение пробудиться от сна.

Несмотря на довольно широкое устье, течение здесь было весьма быстрое… Судно скользнуло в океан. На палубе уже никого не осталось. Рулевое управление располагалось подле батареи аккумуляторов, где и находился капитан собственной персоной с картой перед глазами.

Ходовой винт работал, однако весьма медленно, ведя судно то вправо, то влево, словно покинутый на волю волн корпус корабля мотало из стороны в сторону.

Именно так, раскачиваясь, подрагивая, переваливаясь с одного борта на другой, лжеостов потерпевшего аварию судна вышел в открытое море.


Крейсер держал курс на юг.

— Плавающий объект по левому борту… за кормой, — воскликнул вахтенный, разглядевший в бинокль, как ему показалось, останки корабля, потерпевшего кораблекрушение. Над поверхностью воды виднелась только надломленная мачта. «Эклер» остановился.

Немедленно спустили шлюпку, которая полным ходом поспешила к разбитому судну.

Странное дело: хотя то судно плясало на волнах, точно незакрепленный буй, оно не прекращало движения в открытое море, вопреки не слишком сильному течению, да и ветру, дувшему с моря на сушу.

— Тысяча миллиардов экваториальных громов и молний! — воскликнул обладатель неподдельного марсельского говора, когда шлюпка с лучшими гребцами экипажа «Эклер» подошла к судну. — Капитан, нас водят за нос! Это он!

— Но кто же? — спросил офицер.

— Э! Черт возьми! Исчадие ада, пират, вор, злодей, промышляющий «черным деревом». Величайший негодяй Ибрагим имеет веселеньких сотоварищей!

— Объясните же, доктор…

— Мерзавец находится в аварийном состоянии не более, чем мы. Это очередной фокус… У нас под носом запахло жареным… Он везет товар на сумму свыше семисот тысяч франков… О! Я-то знаю — товар отборный, и это так же верно, как то, что меня зовут доктор Ламперьер. Только как его подцепить на крючок?

— Проще простого, — ответил спокойный голос капитана. — Лечь на обратный курс, броситься в погоню, взять на абордаж, буксировать, выпустить чернокожих и… перевешать всех подряд. Вот и все, мой дорогой доктор.

— Вы говорите дело, капитан. Согласны, Андре? — обратился доктор к нашему старому знакомому, все еще не оправившемуся до конца после болезни.

— Совершенно верно, — ответил молодой человек. — Это единственно возможный способ.

«Эклер» мигом развернулся и на всех парах направился к будто бы пострадавшему судну, уже, однако, набиравшему ход.

И вдруг рабовладельческое судно на мгновение замерло, напряглось, словно атлет, играющий мускулами под ветхой одеждой, а затем стрелой проскочило за кормой крейсера, оставив пенистый след.

— Ну, что? — воскликнул доктор.

— Что, что? Ничего… нам только погоню устраивать, черт возьми!.. Боюсь, мы попадем впросак и обнаружим там холодильник с несколькими килограммами снега!

— Дьявольщина! Однако нельзя терять ни минуты! Надо пересечь ему путь… Иначе «Эклер» не оправдает свою репутацию самого быстроходного судна нашего славного военно-морского флота!

Тут крейсер, окутанный дымом, ринулся по волнам со скоростью, вполне подтверждавшей его репутацию.

Пока «Эклер» преследует пиратское судно, поясним, как доктор и Андре очутились на борту крейсера.

Все очень просто.

Вы помните, после исчезновения Фрике и негритенка оба француза были насильственным образом препровождены Ибрагимом в Шинсонксо. В тот момент, когда они уж собрались отправиться на поиски пропавших друзей, Андре сразил внезапный сильнейший приступ лихорадки. К счастью, в аптеке португальского губернатора в изобилии оказался сернокислый хинин — самая настоящая панацея[249] от лихорадок и малярийных инфекций, лекарство, полностью от них излечивающее.

Возвращение Андре к жизни можно считать чудом, совершенным наукой и самоотверженной дружбой.

Доктор постоянно беспокоился о судьбе драгоценного Фрике и надеялся, что рано или поздно они встретятся вновь. Он был абсолютно уверен: парижанину удастся избежать всего дурного; вдобавок с ним негритенок, дитя экватора, это вселяло надежду.

Фрике уже доказал жизнестойкость, когда, брошенный в возрасте восьми — десяти лет на парижские тротуары, сумел разрешить фантастическую проблему выживания в человеческой пустыне, где он был, как это ни невероятно, более одинок, чем в незаселенных просторах Африки.

С помощью Мажесте, который, похоже, приходил в восторг от приключений, предлагаемых жизнью, и знал, что в этой стране годится для поддержания жизни и чего надо опасаться, Фрике, можно предположить, выйдет победителем из всех передряг.


Однажды, после выздоровления Андре, с высокой сигнальной вышки, стоявшей на малом рейде Шинсонксо, сообщили о появлении французского военного фрегата.

Как только доктор узнал новость, у него сердце чуть не выскочило из груди. Корабль — это спасение. Любой ценой надо с ним связаться.

Губернатор, у которого, по-видимому, были весьма веские причины избежать подобного визита, заметно колебался, прежде чем дать согласие на передачу сигналов на борт. Однако Ламперьер не имел обыкновения отступать и добился, чего хотел.

Подали сигналы согласно международному своду, и через три часа от корабля отчалила шлюпка.

Увидев морских пехотинцев, доктор побледнел.

— Андре, — пробормотал он, — шлюпка… с… «Эклера», понимаете? С «Эклера», моего корабля… мы спасены. Встретимся с моими сослуживцами. Пошли, капитан все организует.

Матросы разглядывали доктора с величайшим изумлением.

Глядя на лысый череп, трехмесячную бороду, глубокие морщины, кожу кирпичного цвета, жалкое рубище, прикрывавшее исхудавший торс, они застыли в оцепенении.

Доктор некоторое время развлекался их оцепенением, но в тот момент, когда старший по шлюпке скомандовал: «Весла на воду!», произнес:

— Неужели не узнаете старых друзей? — Доктор обернулся к унтер-офицеру, которым был не кто иной, как канонир Пьер, спасенный Фрике из лап чернокожих во время экспедиции по Верхнему Огове. — Да-да, дети мои, это я. Доктор Ламперьер. Как поживает капитан?

— О! Господин доктор, — отвечал Пьер, — какая удача! Значит; вас там не съели…

— Как видишь.

— Капитан так обрадуется!

— Будто я не рад! Хе-хе!

— Господин доктор, — отвечал канонир, — я не вижу нашего гамена Фрике, храброго малого, он меня спас, а потом пропал вместе с вашим товарищем, который тут. Не сочтите за навязчивость, но хотелось бы знать, где мальчик. Я его очень люблю.

— Мы уже пять дней, как не знаем, где он, но будь спокоен, дорогой Пьер, мы обязательно разыщем нашего матросика. Обшарим все побережье, и, пусть нам мешают все дьяволы, у нас до всех уголков дойдут руки.

— В поисках, думаю, будут участвовать все наши моряки.

— Я тоже на это рассчитываю…

Через некоторое время шлюпка пристала к «Эклеру».

Возвращение доктора, который по праву пользовался на корабле репутацией всеобщего любимца, вызвало настоящую бурю. Ламперьер же, встреченный с таким восторгом, полузадушенный в объятиях, некоторое время вообще ничего не слышал и не мог отвечать на радостные приветствия.

Доктор представил капитану Андре, об отваге и героизме которого тот был уже наслышан, особенно во время нападения туземцев племени осиеба. Молодой человек был принят на борту с распростертыми объятиями. Все офицеры пожимали ему руку и заверяли в искренней симпатии.

Само собой разумеется, каюта Ламперьера ждала законного владельца. Открыть сундук, вынуть оттуда новенькую форму, вызвать парикмахера — дело нескольких минут. И вот доктор, с чисто выбритым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами, и даже — о, чудо! — в новом парике, поверх которого красовалась фуражка с тройным золотым галуном, появился в кают-компании.

Андре буквально потрясла происшедшая с его другом перемена.

— Вот видите, какой я теперь презентабельный[250],— сияя произнес Ламперьер.

— Еще бы, доктор, выглядите вы прекрасно.

— Приятно слышать, дружище… Кстати, вам тоже не мешало бы заняться своей внешностью. Моя каюта в вашем распоряжении. Там есть и свежее белье, и одежда, в общем, все, что может понадобиться.

— Огромное спасибо.

Пока Андре приводил себя в порядок, доктор рассказывал офицерам о своих невероятных приключениях, где главными действующими лицами были он сам и его товарищи, включая Мажесте.

Вряд ли надо специально говорить о том, что рассказ Ламперьера ошеломлял. Особенно всех интересовали события, связанные с Фрике, который давно уже стал любимцем офицеров корабля и чье отсутствие все болезненно переживали.

И главное: где-то поблизости на побережье находится караван рабов, за ними, безусловно, придет невольничий корабль. Не исключено, что он уже прибыл и прячется в какой-нибудь незаметной бухточке. Любой ценой его надо засечь.

Что же касается Фрике, то необходимо вновь послать тот самый паровой шлюп, осмотреть все складочки побережья, подняться вверх по течению рек, непрерывно подавая сигналы днем и ночью, в общем, сделать все возможное, чтобы разыскать отважного гамена.

Это предприятие оказалось бы, к сожалению, тщетным, ибо Фрике уже находился на невольничьем судне.

«Эклер» ускорил ход, прошел вдоль берега, миновал устье, где спрятался «корабль-хищник», и ничего подозрительного не заметил.

Однако эта кажущаяся пустота насторожила капитана, и он, обладая чутьем истинного моряка, решил для вида отойти от берега, но быть начеку.

Прозвучал приказ направить шлюпку в эстуарий, образованный устьем реки, и в этот момент крик вахтенного возвестил о плавающем аварийном объекте…

Остальное известно. «Эклер» бросился в погоню за невольничьим судном, уходившим со скоростью кита.


Преследование продолжалось без устали, непрестанно, с упорством отчаяния.

Настала ночь. Расстояние, отделявшее уходящее судно от крейсера, так и не сокращалось. «Эклер» развел все пары и шел на пределе, давление в котлах было на максимуме. Какой же дьявольский механизм позволял пиратскому судну давать сто очков вперед быстроходному военному кораблю?

В течение некоторого времени скорость обоих судов оставалась одинаковой, словно, как красочно выражаются матросы, осенняя паутина сплела воедино корму первого корабля и нос второго.

Погоня длилась еще полчаса, после чего невольничье судно пропало из виду. И неудивительно. Поскольку корпус судна работорговцев был невысок, то оно ушло наперерез волнам.

Как бы то ни было, капитан «Эклера» с понятным нетерпением ожидал рассвета, чтобы разобраться в ситуации.

В четыре часа утра внезапно появился солнечный диск, окрасивший в розовый цвет гребешки волн и вызвавший игру света и тени в ложбинах между водяными валами.

Капитан на полуюте вел оживленную беседу со старшим лейтенантом и доктором. Вдруг в разговор ворвался звучный голос с верхушки мачты:

— Парусное судно… по левому борту!.. Идет нашим курсом.

Главный канонир быстро вынул сильный бинокль из футляра, мгновенно навел на резкость и подал капитану, тот принялся внимательно разглядывать далекую точку и бормотать себе под нос:

— Трехмачтовик, быть может, он что-нибудь знает о невольничьем судне… Этот мерзавец, вероятно, где-то на горизонте… Через полчаса увидим его флаг. В конце концов, «понтон» зайдет же в какой-нибудь порт, и тогда поврежденное судно заметят… Канонир, передайте вахтенному офицеру: как только будет виден флаг, немедленно доложить.

После этого капитан спустился к себе в каюту, чтобы наспех перекусить.

Прошло двадцать пять минут.

— Войдите, — произнес капитан, услышав легкий стук в дверь.

— Капитан, судно видно отчетливо. Над ним французский флаг.

Офицер быстро поднялся на палубу и увидел трехмачтовик, шедший с попутным ветром под всеми парусами и с завидной скоростью.

Паруснику дали сигнал лечь в дрейф[251], что и было немедленно исполнено с исключительным мастерством.

Затем корабль трижды отсалютовал французским трехцветным флагом, на марселе подняли знаки корабельной принадлежности, и стало видно, что это — «Рона», порт приписки Марсель.

Парусник оказался светло-серого цвета, а по середине борта шла линия иллюминаторов, оправленных черным деревом. Корпус парусника был тонкий и заостренный, как у морской рыбы, прекрасно приспособленный для быстрого хода. Временами на солнце сверкала медная обшивка.

— Эти купцы ни в чем себе не отказывают, — произнес старший лейтенант. — Поверьте мне, хуже всех судов выглядят сторожевики.

— Э! Что вы хотите, — вмешался доктор, — это логично, недаром американцы придумали изречение «Time is money»[252].

— Громы небесные! Владелец «Роны» может похвалиться прекрасным судном! Клянусь, капитану неслыханно повезло!

Суда сблизились, стали слышны голоса.

В свою очередь, «Эклер» замер с подветренной стороны легшего в дрейф судна.

— Эй, на трехмачтовике! — окликнули с «Эклера». — Откуда идете?

— Из Кейптауна.

— Куда следуете?

— На Кубу.

— Кто командует судном?

— Капитан Мариус Казаван из Марселя.

— Черт побери, мой земляк! Если у человека по фамилии Казаван имя Мариус, то ниоткуда, кроме Марселя, он быть не может.

Нет нужды говорить, каким стало настроение доктора, пришедшего в восторг от встречи с земляком.

— Командир крейсера «Эклер» капитан второго ранга де Вальпре просит капитана Мариуса Казавана пожаловать к нему на борт.

Через несколько минут небольшая шлюпка с торгового судна причалила к крейсеру и высадила капитана, который быстро поднялся на борт по внешнему трапу и подошел к командиру крейсера с почтительным и в то же время гордым видом.

Это был умный и решительный человек, лет тридцати пяти, загорелый, черноволосый, коротко стриженный, со сверкающими глазами, ослепительно белыми зубами, широкоплечий, среднего роста, с изящными и одновременно крепкими руками. Открытый взор, привлекательная внешность заранее располагали в его пользу. Впечатление он произвел отличное. Про таких говорят: «Парень что надо».

— Капитан, — приветствовал его командир крейсера, — рад вас видеть.

— Для меня большая честь сказать вам то же самое, — последовал ответ. — Чем могу служить?

— Как могло получиться, что вы, выйдя из Кейптауна и направляясь на Кубу, очутились здесь, у африканских берегов?

— Все очень просто. После того, как я продал за хорошую цену кейптаунским колонистам товар из Манчестера, купленный за ничтожную плату благодаря банкротству фирмы «Белер и Уилсон», я был несколько обеспокоен отсутствием обратного фрахта[253], и тут мне стало известно, что фирма «Брандер Камминг и Кº», крупный производитель сахара, тоже находится на грани банкротства. Ни минуты не колеблясь, я выложил наличные за оборудование трех сахарных заводов и погрузил на «Рону», чтобы продать железное старье сеньору Рафаэлю Кальдерону на Кубе. Поскольку я спешу, то намереваюсь воспользоваться Южно-Атлантическим течением, оно выведет меня на экватор, а там…

— Что верно, то верно, земляк, — не совсем впопад проговорил доктор полушутя-полусерьезно. — Очень хорошо, капитан, весьма удачная сделка.

— А вам случайно не попадалось полуразбитое судно, кажущееся игрушкой волн, зато умеющее удирать, как самый быстроходный корабль? — спросил командир крейсера.

— Капитан, — помрачнел Казаван, — это судно мне действительно встретилось. Одним ударом оно могло бы разрезать мой корабль пополам. Я не трус… я марселец, тем не менее… признаюсь, дрожал, как ребенок! Дело было ночью… самоходный понтон разворачивался, словно собрался вернуться на материк, и вдруг задел нас… еще чуть-чуть, и нам пришел бы конец… Я слышал гудение механизма… По-видимому, на борту кто-то был.

— Это все, не так ли?

— Клянусь Божьей матерью, капитан, мне бы пушку и экипаж из военных моряков, я бы дознался, что там в трюмах… однако, сеньор Рафаэль Кальдерон ждет…

— Свои железки?

— Конечно.

— И вы ограничены временем?

— Признаюсь, да, но если вы почтите визитом нашу «Рону»…

— Спасибо, капитан Казаван, и до свидания.

— До свидания, капитан де Вальпре. — Гость быстро покинул корабль.

— Темная, мерзкая личность, — пробормотал де Вальпре.

— Не зря капитанов торговых судов часто зовут пройдохами, — заметил доктор. — Надо честно сказать, на моей родине их многовато.

— Да, Марсель — жуткое сборище жулья. И боюсь, посетивший нас жулик — сообщник преследуемых нами негодяев.

— И каковы же ваши планы, капитан?

— Э! Черт возьми, стоит ли говорить, как мне хотелось бы произвести досмотр на борту «Роны», но не будет ли это погоней за тенью? Этак легко упустить настоящую добычу! Когда негодяй рассказывал о вымышленной встрече с «понтоном», он просто пытался обвести меня вокруг пальца.

В это время «Рона» отсалютовала флагом и направилась на север со скоростью морской птицы. А наш крейсер двинулся к американским берегам.


Мариус Казаван спустился по трапу и вошел без стука в просторную каюту. Какой-то человек, закрыв руками лицо, сидел за столом. Приход марсельца положил конец его раздумьям. Человек этот был не кто иной, как американец Флаксан, капитан невольничьего корабля!..

— Все в порядке?.. Они ничего не заподозрили?

— Ничего.

— Черт возьми! Надо иметь дьявольскую сообразительность, чтобы в изысканном трехмачтовике распознать самоходный понтон. Кто мог предположить, что спустя восемь часов разбитый на куски бушприт соберут вновь, что поднимутся мачты, а на них появятся снасти, что корпус оденется в жемчужно-серую рубашку и, наконец, что «оборудование сахарных заводов» — «машины» из плоти и крови, а не из железа?.. Скажите, а наших людей вы видели?

— Только Марсиаля.

— А где были трое других?

— Двое у машин, третий на вахте.

— Прекрасно. Принимайте вахту, Мариус, и берите курс на север. Завтра повернем на Риу-Гранди-ду-Сул.

— Рафаэль Кальдерон получит товар только после того, как груз будет доставлен нашим друзьям из Патуса.

— Хорошо.

— Кстати, двое новичков ни о чем не догадываются. Спят сном праведников. Двадцать капель настойки опия в доброй порции тростниковой водки погрузили их в глубочайший сон.

— Великолепно. Этот великий простак Ибрагим счел делом чести обеспечить их благополучие, не посвящая в свои дела.

— В конце концов, клятву нарушать не стоит. Но дело есть дело…

Вот так загадочное судно стало «Роной», а через тридцать шесть часов превратилось в «Джорджа Вашингтона», который, согласно секретным предписаниям, должен был в свое время и в определенном месте уничтожить пароход «Вилль-де-Сен-Назер».

А перед этим состоялась дуэль между Фрике и немцем Фрицем, та самая страшная схватка, закончившаяся смертью последнего.

Однако как капитан «Эклера» узнал о зловещем плане морских разбойников и сумел подойти почти вплотную к тому месту, где разыграется душераздирающая сцена кораблекрушения? Да совершенно случайно. Ведь беседа между Флаксаном и Мариусом Казаваном, игравшем роль капитана французского торгового судна, была совершенно откровенной.

Но вначале о том, как разворачивались события на борту крейсера. Из разговора капитана Флаксана и Мариуса Казавана стало ясно, что среди экипажа «Эклера» есть предатели. Слишком поздно французские военные моряки поняли, каким образом и с каким дьявольским искусством их сумели обмануть.

На следующий день после описанных событий один из матросов «Эклера» стал жертвой странного и имевшего трагические последствия происшествия.

Вывалился из гнезда крюк, поддерживавший брамсель, и рухнул на шею вахтенного матроса. Это был человек, которого Мариус Казаван назвал Марсиалем.

Пострадавшего тут же отнесли в лазарет. Доктор осмотрел рану; черепная коробка продавлена, торчат два осколка теменной кости по правую и левую сторону затылочного столба, причем каждое из отверстий — размером в пятифранковую монету и глубиной в сантиметр. Было очевидно, что осколки костей повредили мозговую оболочку.

Раненый с застывшими глазами, вывернутыми губами, со сжатыми кулаками не подавал признаков жизни. И если бы не прерывистое, со свистом дыхание, его можно было бы принять за труп.

Доктор действовал быстро — не говоря ни слова, быстро обрил несчастному голову. Повреждения оказались по-настоящему серьезными, если не сказать фатальными. Чтобы дать матросу хоть какие-то шансы на жизнь, надо было срочно освободить мозг от костных осколков.

Вот что сделал опытный врач: достал из сумки замысловатый инструмент — щипцы для удаления инородных тел, похожие на те, которыми пользуются бондари[254] для вылавливания провалившихся в бочки затычек. Затем доктор с огромнейшими предосторожностями ввел стальные щипчики в рану, захватил обломок кости и стал медленно тянуть к себе.

Эта манипуляция, совершенная с чрезвычайной точностью, дала явный результат. Освободившийся мозг восстановил свой объем, наладилось кровообращение, больной застонал, похоже, возвращаясь к жизни.

— Неплохо, — произнес хирург с довольным видом. — И все же у бедняги обязательно разовьется менингит, а тогда… настанет самое трудное время. Нагноения не избежать… Ладно, остается надеяться на лучшее. Вот чертов крюк, чего наделал!

И доктор стал принимать простейшие, зато самые действенные при данных обстоятельствах меры: промывал рану, все время менял компрессы из пресной воды, давал слабительное из каломели[255] и ялапы[256], накладывал нарывной пластырь на затылок, применял отвлекающие средства для снятия побочных явлений с внутренних органов, обливал голову больного холодной водой. Несмотря на постоянный уход и всестороннее лечение, состояние матроса ухудшалось.

Начался бред. Ужасный бред. Фантомы[257] преследовали несчастного, с посинелых губ срывались обрывки фраз:

— Да… слушаюсь… сделано!.. Повинуюсь… за деньги!.. Вперед!.. Вот спасшиеся… смелее… Убей!.. Еще одно преступление… какая важность?.. Так надо… правильно? Убей!.. Убей!.. Я не матрос… как… вот этот… я…

Пострадавший говорил о совершенно посторонних вещах непрерывно, грустно и монотонно, как это бывает во время бреда. И вдруг кошмар вернулся.

— А!.. А!.. Работорговцы… Миллионеры!.. Страховые премии… «черное дерево»… Флаксан!.. Способный человек… «Вашингтон»… Мариус Казаван… «Рона»… корпус… пустяки… одно и то же… Одно и то же судно… Капитан… «Эклер»… Безумие… Послушай… капитан… они удрали… Слушай, — обратился раненый к доктору, уставившись на него воспаленными глазами, не отводя безумного взгляда. — Слушай… Я мерзавец… меня сюда устроили… чтобы… О! Нет… Да… Ладно… Я из банды… и Казаван… и Флаксан… «Рона», это его… я видел… Ты знаешь… пароход… пароход из Монтевидео[258] …называется… именем города… ох!.. да, «Вилль-де-Сен-Назер»!.. Его прикончат носовым тараном… Два миллиона страховки… да, на нашу долю… Ох! Я говорю, тридцать пять градусов, сорок два градуса… да-да, тридцать пять, сорок два. В открытом море… тридцать пять… сорок два…

И несчастный, измученный жаром, впал в коматозное состояние[259] и едва слышно повторял, хрипло дыша:

— Тридцать пять, сорок два!

Доктор немедленно повернулся к присутствовавшему рядом капитану. Оба были невероятно потрясены.

В бреду матрос выдал тайну готовившегося преступления. Что думать, что предпринять и, главное, можно ли верить этим отрывочным сведениям?

Капитан второго ранга и хирург осознавали: запланировано одно из ужасных кораблекрушений, подобных тем, что уже не раз регистрировались в анналах[260] морского флота.

Этот человек, долго скрывавшийся под маской матроса, безусловно, принадлежал к группе самых отъявленных негодяев, которые заставляли мир содрогаться от безнаказанности совершаемых ими преступлений.

Марсиаль упорно называл географическую точку, где, по-видимому, известный всем пароход «Вилль-де-Сен-Назер» будет взят на абордаж и потоплен.

Сведения раненого через сорок восемь часов подтвердились. И судно направилось в сторону Монтевидео, а точнее, в точку, координаты которой все время преследовали больного.

Капитан торопился прибыть туда как можно скорее. Почему? Если признания больного не подтвердятся, то сожженные впустую тонны угля — небольшая потеря. Если же раненый сказал правду, то надо во что бы то ни стало предотвратить преступление.

Тут состояние Марсиаля несколько улучшилось. На смену спазмам, скрежету зубов, рвоте пришел относительный покой. Казалось, он пришел в себя.

— Спасен! — произнес капитан.

— Погиб! — проговорил доктор.

И действительно, через двенадцать часов окостенела шея, на лице появилась гримаса, суженные до того зрачки внезапно расширились, начались страшные конвульсии, затем пульс стал редким… Матрос захрипел… завыл… застонал… из носа полилась кровь, раненый подпрыгнул, точно от электрического разряда, принялся в отчаянии ловить пустоту скрюченными руками… Затем отрывисто закричал:

— «Сен… Назер»… Убей… убей… Смелее… чтоб никто не спасся.

И грузно рухнул.

— Он умер, — произнес доктор.

Командир корабля немедленно прекратил преследование невольничьего судна, справедливо решив, что неминуемо встретится с ним в той самой точке, координаты которой настойчиво повторял умирающий.

Только бы успеть! Однако «Эклер», выведенный предателями из строя, прибыл слишком поздно…

Преступление свершилось. «Виль-де-Сен-Назер» погиб со всеми, кто находился на борту.

ГЛАВА 5

Почему Фрике крикнул: «Сантьяго»? — Ножом по рее. — Человек за бортом! — Кто слабак? — Сигналы в ночи. — Работорговцы в Риу-Гранди. — Озеро Патус. — Двойной побег. — «Памперо» дышит в грозу. — Смертная тоска. — Спасен, но какой ценой!.. — Бесполезное заклинание. — Это и есть парижанин. — Собака не всегда друг человека. — Охота на беглеца. — «Саладеро». — Сто тысяч кило мяса. — Мне бы хотелось бифштекс. — Последствия наказания негра и китайца. — Фрике зарежут, поджарят или повесят? — И опять парижанин. — Лошадь-спасительница. — Фрике соперничает с четвероруким наездником.


Потрясенный и остолбеневший Фрике, сидя верхом на рее, стал свидетелем леденящей душу сцены. «Джордж Вашингтон» протаранил и разворотил «Виль-де-Сен-Назер». Пронзительные крики страха и отчаяния пассажиров на палубе потерпевшего крушение судна смешались с глухими стонами рабов на «корабле-хищнике».

Ведь человеческий груз, как бы рационально он ни был размещен на судне, не обладает устойчивостью кип хлопка и мешков сахара-сырца.

Но разве это важно для морских разбойников? Если кто из чернокожих, к несчастью, пострадает, то отправится за борт, вот и все. Другим места больше останется.

Хотя гамен понимал, что его новые товарищи — отпетые негодяи, но ему даже в голову не приходило, что эти люди способны на столь отъявленное злодейство.

Первой мыслью парижанина было броситься в воду и вплавь добраться до военного корабля. Однако капитан Флаксан, обладавший поистине дьявольской проницательностью, дал понять парижанину: любая попытка к бегству повлечет за собой смертный приговор негритенку.

Так что бедный Мажесте все время, пока «Виль-де-Сен-Назер» находился в поле зрения, пребывал в кандалах под стражей, причем охранник получил приказ вышибить у него мозги, если Фрике ослушается приказа. А гамен слишком любил младшего черного брата, чтобы рисковать его жизнью, и потому сидел смирно.

И все-таки, когда при свете прожектора юноша узнал «Эклер» — ему даже показалось, что он видит отважного Андре и симпатичное лицо доктора, — он чуть было не заплакал от отчаяния.

Фрике хотел броситься с высоты мачты вниз, но тотчас же вспомнил о Мажесте… Парижанин закричал что было сил: если уж ему не суждено свидеться с друзьями, то пусть они хотя бы узнают, где он находится!

Фрике как-то услышал: невольничий корабль направляется в Сантьяго[261]. Так пусть же узнают об этом два отважных сердца, два человека силы и действия, не боявшиеся ничего на суше и на море. Доктор и Андре поймут, узнают голос дорогого гамена и направятся через некоторое время на его поиски. И возглас «Сантьяго!» пронзил пространство, как зов трубы.

Стоя на палубе, друзья содрогнулись. Фрике во власти морских разбойников! Не успел последний звук слететь с губ маленького парижанина, как железная рука схватила его за горло.

— Собачье отродье! Я вырву твой змеиный язык, — прорычал вахтенный матрос на плохом французском, — а тебя разрежу на куски…

Не отпуская руку с горла хрипящего гамена, матрос попытался выхватить клинок, зажав ножны зубами.

В это мгновение корабль покачнулся и бандит, чтобы не потерять равновесие, вцепился обеими руками за рею. Фрике на секунду освободился от мертвой хватки противника и сумел быстро вытащить свой смертоносный охотничий нож — одного удара таким ножом достаточно, чтобы уложить быка.

— Давай сразимся! Пока соберешься вырвать мне язык, сам получишь!

Эта схватка на высоте шестидесяти футов обещала быть краткой, свирепой и завершиться гибелью одного из противников.

Матрос ударил первым, гамен же ловко уклонился от удара. Тогда бандит метнул нож, который, пролетев над головой гамена, ударился о деревяшку и переломился пополам.

Фрике молниеносно кинулся и всадил противнику нож в глотку по самую рукоятку, да так, что крепкое лезвие ножа пришпилило матроса к деревянному брусу.

Море верно хранит доверенные ему тайны, и юный парижанин хотел, чтобы бездыханное тело упало не на палубу, а в воду: в таком случае смерть негодяя останется загадкой. Лучше, если бы это выглядело как несчастный случай. Будучи осмотрительным, Фрике оставил нож в ране, чтобы не натекла кровь. Ибо красные капли, падающие с мачты, наверняка вызовут подозрения. Гамен медленно подполз к краю реи и с силой толкнул труп матроса.

Раздался всплеск падения, и прозвучал отчаянный, всем знакомый крик:

— Человек за бортом!

Кормовой вахтенный одним ударом топора высвободил спасательный круг.

Поясним происшедшее. Судно имеет на корме огромный спасательный круг, рядом с которым круглые сутки дежурит вахтенный матрос. Этот матрос обязан по сигналу «Человек за бортом!» бросить спасательный круг в воду на достаточно длинном канате.

Корабль при этом ложится в дрейф. Когда на море сильное волнение, то терпящий бедствие может сразу не заметить круга. Поэтому днем из футляра в момент падения круга выскакивает флажок.

Ночью вместо флажка применяется фальшфейер, который зажигается от запала, приводимого в действие таким же механизмом, каким выпускается флажок. Горит фальшфейер примерно полчаса.

Итак, «корабль-хищник» бросил спасательный круг. Зажегся фальшфейер.

С уст вахтенного офицера слетела богохульная ругань.

— Ты что?.. Хочешь, чтобы нас повесили?.. Идем без регламентных огней… а тут жжем фальшфейер?.. Дурак!.. Этот сволочной крейсер мгновенно нас засечет.

— Но, капитан… человек за бортом!

— Пусть подохнет!.. Черт побери! Вперед!.. Вернуть круг… загасить фальшфейер!..

Огонь потушили мокрой шваброй. Но поздно. Горизонт осветила вспышка, и снаряд, посланный одним из неунывающих наводчиков «Эклера», повредил гик[262].

— Счастье, что идем на машине, — с жаром проговорил офицер, — иначе эти черти укокошили бы нас.

Во время этого короткого эпизода Фрике медленно слез с вышки и с невинным видом, точно ему только что не угрожала смертельная опасность, смешался с матросами. Экипаж живо обсуждал происшествие, однако никто не мог сказать, почему человек оказался за бортом.

— Ага! — произнес гамен себе под нос. — Чисто сработано. Зато сколько народу набежало! Какой сброд! Только бы с Мажесте ничего не случилось.

Вряд ли кто-нибудь заметил, как матроса сбросили в море. Офицер же на вахте искренне полагал: бедняга свалился за борт по неосторожности.

К счастью для Фрике, никто больше не расслышал его отчаянного призыва — иначе столь неосторожное восклицание могло бы стать поводом для смертного приговора. Но все обошлось. Что ж, превосходно!

В конце концов, наш друг был человеком совестливым, и лишь на первый взгляд казалось, что он легко несет свою ношу. Черт возьми! Он же жизнью рисковал, разве не ясно? В любом случае схватка оказалась законной самозащитой.

Через два дня, а точнее, две ночи после столь драматических событий «Джордж Вашингтон», полностью освобожденный от мачт и голый, как понтон, появился недалеко от южноамериканского берега провинции Риу-Гранди-ду-Сул.

Где-то в отдалении горели огоньки, словно красные точки, едва различимые сквозь кромешный мрак.

«Судно-хищник» подходило медленно и тихо, на палубе не было ни души. Единственный матрос нес вахту на носу. Капитан стоял у штурвала, расположенного возле аккумуляторных батарей, и вел корабль по одному ему известному маршруту.

На северном направлении ночь прорезала ярким свечением белая ракета.

Через несколько минут в южном направлении взлетела зеленая ракета. Судно, замедлившее движение после пуска первой ракеты, после второй — ускорило ход. Путь свободен. Корабль храбро вошел в пролив Риу-Гранди-де-Сан-Педро.

Этот водный поток, весьма короткий, широкий и быстрый, соединяет океан с озером Патус. Если взглянуть на карту Южной Америки, то на меридиональном выступе Бразилии легко заметить большую провинцию.

Начинающаяся на юго-западе на границе с Уругваем, граничащая на западе с Парагваем, омываемая на востоке океаном, эта территория площадью не менее двух тысяч восемьсот сорока двух квадратных мириаметров[263], простирается до провинции Парана, то есть до двадцать пятой параллели.

Это и есть Риу-Гранди-ду-Сул — провинция, где живут всего триста десять тысяч жителей, из которых сто девяносто тысяч свободных и сто двадцать тысяч рабов!..

Вы не ошиблись: сто двадцать тысяч рабов!..

Теперь понятно, почему туда направлялось невольничье судно?

Капитан Флаксан был не единственным, кто поставлял живой товар собственникам столь обширных владений. Богачи, попирая священные законы человеческой морали, бросали современному цивилизованному обществу наглый вызов: имели рабов.

На плоском, унылом, сером берегу находится цепочка лагун, образующих два крупных озера, похожих на балтийские «гафы» (слово «гаф» датского происхождения и означает «море» или «значительная часть моря», немцы же пользуются им как наименованием заливов в землях Померании).

Первое озеро, или «гаф», — Лагоа-Мирин — расположено на юге и частично принадлежит Уругваю. Второе — Патус — находится к северу от первого и представляет собой небольшое море эллипсообразной формы более сорока лье в длину и двадцати в ширину.

Итак, «Джордж Вашингтон» приступил к выгрузке рабов, восемь дней задыхавшихся в глубинах трюма.

Во время плавания Фрике постоянно думал о свободе и решил бежать во что бы то ни стало.

Гамен частично поделился планами с Мажесте, которого после исчезновения крейсера выпустили из-под стражи. Естественно, негритенок полностью одобрил план друга. Для него не существовало выбора, ввязываться ли в авантюру или оставаться на месте, — он следовал за Флики.

Если бы парижанин пожелал остаться на «Джордже Вашингтоне», Мажесте сказал бы: «Хорошо!» А коль скоро гамен намеревался бежать, то чернокожий произнес: «Да!»

В первые дни надзор был не слишком тщательный, и оба молодых человека чувствовали себя относительно свободно. Капитан был на берегу как дома и не боялся разоблачений, ибо местные власти терпимо относились к столь одиозным сделкам.

Разгрузка велась средь бела дня. И если бы невольничий корабль вновь претерпел метаморфозы, то лишь для того, чтобы избежать встречи с крейсерами, постоянно ведущими наблюдение за столь подозрительным проходом в Патус.

Поскольку глубина не позволяла пристать к берегу, корабль остановился в двух километрах от побережья. Эта неожиданность расстроила планы Фрике, который, естественно, рассчитывал убежать ночью, выпрыгнув на берег.

Звезды ярко сияли. Был примерно час ночи. Небо оставалось чистым. Внезапно подул с суши сухой, резкий удушливый ветер, не нагонявший ни единого облачка. Это был памперо[264], ураган пампы[265], подобный тайфуну[266] в морях, омывающих Китай, или самуму[267] в Сахаре.

Волны вздымались, с шумом накатывались друг на друга.

— Знаешь, Мажесте, — обратился Фрике к товарищу, — дело, похоже, идет на лад. Этот шквал станет нашим помощником. Черт! Такого упускать нельзя. Мы перелезем через бушприт, осторожно спустимся по якорной цепи.

— Моя все делает так, — тихо ответил Мажесте.

— Как только окажемся в воде, поплывем к берегу. Где-нибудь да вылезем. Хорошо бы попался какой-нибудь храбрый малый, который бы дал нам кров и пищу. Ну, а потом видно будет.

Судно прочно стояло на якоре, и, поскольку мачты сняли, буре нечем было поживиться. Правда, волны то и дело набегали на палубу, но вода тотчас же уходила через широко открытые сливные люки.

— Несчастные негры! — приготовившись к прыжку, пробормотал Фрике. — Что с ними станет? Похоже, месье Флаксан — отчаянный мерзавец! Пошли, Мажесте!

Негритенок перегнулся через бушприт и пропал из виду.

Не теряя ни минуты, парижанин совершил тот же самый маневр и, не тратя сил на спуск по цепи, бросился в огромную волну.

— Все в порядке! Поплыли к мысу! Смешно, ветер дует с суши, и волна оттаскивает меня от берега. Черт, что это?.. А, отлично, — проговорил юноша, разглядев среди гребешков эбеновый силуэт негритенка, выделявшийся пятном на фоне белой пены. — Вот это да, нас несет приливное течение. Да здравствует течение! Да здравствует прилив! А ты, братец, следуй за мной.

Фрике по обыкновению произносил монологи, сражался с громадными волнами, однако быстро плыл к берегу. Вдруг гамен заметил короткую и яркую вспышку, похожую на молнию.

— Это еще что такое?

Шум волн помешал расслышать звуки выстрелов с корабля.

Через мгновение до Фрике долетел пронзительный человеческий крик.

Юноше стало не по себе.

Что случилось? Неужели на борту «Джорджа Вашингтона» побег двух друзей заметили? Увы! Глаза «корабля-хищника» всегда раскрыты, а ружья заряжены.

В тот момент, когда негритенок показался средь белой пены, раздался выстрел вахтенного офицера. Пуля попала в беднягу. Мажесте вскрикнул от боли и отчаяния. Немного придя в себя, он решил привлечь к себе внимание бандитов и дать возможность своему названому брату добраться до берега.

Уловка сработала. Работорговцы быстро обнаружили точку, откуда донесся крик, и предпочли на время забыть о втором беглеце.

И пока Фрике беспокойно плыл к берегу, волны подбрасывали негритенка и мало-помалу относили его к неподвижно стоящему кораблю. Наконец мощный вал приподнял несчастного и бросил на палубу, где, потеряв сознание, он остался лежать весь в синяках и крови.

Морские глубины, вступив в заговор с людьми, отказали мальчику в свободе, вкус которой он уже успел ощутить. Разлученный с другом и благодетелем, раненный, оказавшийся во власти бандитов, не признающих ни веры, ни закона… Какая его ожидала судьба? Негритенка заковали в тяжелые цепи и поместили в трюм к тем, кого завтра собирались продать.

Фрике боролся с волнами. Одна готова была утащить в открытое море, другая бросала на сушу, но в конце концов, уклоняясь от натиска последнего водяного вала, он сумел выкарабкаться на ровный пляж.

Спасен, но какой ценой!

У гамена не выходил из головы товарищ по несчастью.

Если он, парижанин, ломаный-переломанный, стал заправским пловцом, то уж гамен экваториальный, чья жизнь протекала на берегах бурных рек загадочной Африки, не мог просто так пропасть. Ведь, подобно амфибии, негритенок чувствовал себя в воде как дома. И Фрике ожидал, что младший брат вот-вот выберется на берег.

Тревога мало-помалу проходила. Отряхнувшись, словно пудель, прокашлявшись и энергично выплюнув порцию морской воды, француз сложил рупором ладони и прокричал:

— Сюда!.. Сюда!..

Но ответа не последовало.

Фрике крикнул еще раз. Ничего. Тогда он пробежал в северном направлении метров сто — сто пятьдесят, непрерывно повторяя призыв. Опять ничего. Гамен вернулся по собственным следам, стал звать своего друга вновь. Напрасные усилия.

Так продолжалось четверть часа. Беспокойство вернулось. В сердце поселился жуткий страх, заломило виски, закололо в глазах.

— Мажесте! — кричал юноша в отчаянии. — Мажесте! Где ты? Ко мне! Ко мне!.. А вдруг он пропал? Ко мне!.. Брат… товарищ…

Потрясенный, пораженный, он упал на колени и, заламывая руки, заплакал навзрыд…


Отчаяние длилось недолго. Фрике, как читатель уже заметил, был крепок и морально и физически.

— Хватит! — воскликнул он. — Здесь безопасно. Долой слабость! Утонуть малыш не мог. Значит, поплыл не сюда или его схватили бандиты. Второе предположение вероятнее.

Тогда придется вернуться на корабль. В конце концов, нас не съедят, вот отдубасить могут здорово! Если же по воле случая повесят, тогда закончится мое «Кругосветное путешествие». Зато никто не посмеет сказать, что парижанин Фрике бросил в беде своего младшего брата. Месье Андре и доктор никогда бы меня не простили; да и сам я себя бы не простил.

Бедняга Мажесте, ему сейчас хуже, чем мне… Как он меня звал!.. Чего-то, видно, боялся!.. Особенно после того, как я уложил этого огромного негодяя-немца… Теперь один среди зверей… Итак, Фрике, приготовиться к фланговой атаке… Вперед!.. Марш!..

И, не колеблясь ни секунды, отважный парижанин кинулся в огромную волну, которая утащила его в открытое море. Поднявшись на гребень волны, гамен попытался сориентироваться и определить местоположение корабля.

Хотя дул дикий ветер, на небе не было ни облачка и светили звезды. Их бледное сияние давало достаточно света.

Фрике плыл не спеша, как опытный пловец, умеющий беречь силы и знающий цену решительного гребка в нужный момент. Как только юноша оказывался на гребне волны, то с напряжением вглядывался вперед, но ничего различить не мог.

«А вдруг я плыву не туда? — размышлял он про себя. — Нет, нет. Со зрением у меня все в порядке. Все звезды на месте. Но куда же пропал этот чертов работорговец? А! Ба!.. В настоящее время он занят артиллерийской стрельбой».

Действительно, на горизонте появилась вспышка, а затем прозвучал мощный пушечный выстрел.

— Клянусь, ничего не понимаю, — пробормотал гамен.

Небо озарилось второй вспышкой, за ней последовал очередной выстрел, через минуту — третий, потом — четвертый и, наконец, пятый.

Едва растворилось в водяных просторах эхо последнего выстрела, заговорило с полдюжины ружей, и горизонт прочертили причудливые линии полета пуль.

— Понятно, — проговорил гамен. — Пять пушечных выстрелов, ружейный залп… во всех частях света это означает только одно: побег. Но коль скоро беглец возвращается, то шайка негодяев… да им ничего не стоит поджечь весь порох и устроить фейерверк. Если я туда прибуду, вот шуму-то будет, восторженная встреча мне обеспечена. Вперед! Надо как следует позаботиться о Мажесте.

Огни точно показывали местоположение корабля, и Фрике поплыл быстрее.

Странное дело, расстояние между ним и кораблем не только не сокращалось, но, похоже, напротив, увеличивалось. Несмотря на все усилия и вопреки ветру с суши, волны, однако, все время сносили гамена к берегу.

Наконец Фрике это заметил и внутренне содрогнулся. Он испугался, но не за себя, отважного француза, смело идущего по жизни и вступающего в любую схватку ради благородного дела. Нет, он испугался за своего названого брата, которого хотел уберечь от страданий, а может быть, и от смерти.

— Увы, это конец, — с отчаянием произнес Фрике. — Я испил последнюю горестную чашу, не достигнув судна. Бедный мой младший брат… люблю тебя всей душой.

Тут юноша почувствовал, что кончаются последние силы.

— Месье Андре, дорогой доктор… вашему гамену приходит конец… Я мог бы совершить много добрых дел… Что ж! Нет… на берег попадет только мой труп… До последней минуты, до последнего дыхания буду стремиться попасть к малышу… он обо мне думал… он меня звал… Черт! Я плачу… в воде!.. Точно тут воды мало…

Вдруг на Фрике накатила волна, и он потерял сознание…


Из всех людей на планете — белых, черных, желтых или краснокожих — самые живучие, без сомнения, парижане.

Парижанин — особенное существо. О нем можно сказать: «Комок нервов». Он ни большой, ни маленький. Брюнет или блондин? Этот нюанс не играет никакой роли.

Черты лица не имеют ничего общего ни с правильностью, немного простоватой, греческого профиля, ни с суровым горбоносым силуэтом римлянина.

Его тонкие руки и ноги представляют собой невероятный контраст по сравнению с руками и ногами налитых мускулов атлетов. Кажется, этого человека ростом в один метр шестьдесят пять сантиметров можно сбить одним щелчком. Но внешность бывает обманчива.

Парижанин — человек с ясным взором, вздернутым носом, бледным лицом, немного пришибленный — прошу прощения за столь низкий слог, — в общем гражданин, с которым лучше не связываться, даже если ты с палкой.

Вот именно! Доброта этого чудака граничит со слабостью, великодушие — с глупостью, человек, готовый отдать жизнь за друга, а то и за идею, что уже было доказано не раз, — так вот, парижанин становится страшным, когда ему наступят на больную мозоль. И не только страшным, но и непобедимым.

Поясню. Демонстративная слабость парижанина — искусственная. Зайдите в кузницу, подышите медными испарениями, станьте литейщиком, химиком-лаборантом или стеклодувом — долго не протянете. А вот парижанин выдержит все.

Жить на восьми квадратных футах, вдыхать миазмы[268], которые могли бы удушить целый батальон, переносить жару, напоминающую температуру доменной печи, заниматься непосильной даже для слона работой — парижанину все нипочем. Молодой человек сумел выжить в таких противоестественных условиях и исполнял при этом невероятное количество тяжелых работ.

Заметим, для поправки здоровья у него не было ни чистого воздуха заповедных лесов, ни выдержанных вин с бургундских холмов, ни вкусного мяса с нормандских пастбищ.

Стакан голубоватой жидкости, куда изредка добавляют для полноты иллюзии каплю виноградного сока, — вот его нектар. А его амброзия[269] — жареная картошка, вареная говядина — говядина ли? — и колбаса только по названию.

Если же случится эпидемия, парижанину наплевать, она для него значит не более, чем бури на Луне. Хлебнув крепкого пойла на шесть су, парижанин презрительно проигнорирует бледный лик холеры или тифа и еще громче (если не сказать — фальшивее) запоет модную песенку.

На войне он неподражаем. Немного жуликоватый, сметливый как дьявол, такой отыщет трюфели[270] даже на плоту «Медузы».

Солдат для парада из него получается с трудом. Да и субординация[271] хромает. Как человек придирчивый, он без конца выспрашивает, как да почему. Сплошное недоразумение! Зато в бою все по-иному! Он вскакивает при звуке боевой трубы, воодушевляется под барабанную дробь, свист снарядов вызывает наступательный порыв, а дым пьянит, кружа голову. Вперед! И наш маленький парижанин, неизвестный герой, вечный хвастун, с горящими как два ярких огня глазами на бледном лице, с всклокоченными волосами, бросается в атаку на врага. Я видел этих людей в Бурже[272], Шампиньи[273], на товарной станции при бойнях в Бюзанвале[274].

Эти храбрецы сражались за самую прекрасную, самую благородную, заставляющую сильнее биться сердце гражданина идею: любовь к родине!

Не хватает слов, чтобы отдать должное солдату, идущему в бой, когда отечество в опасности.

Я сказал: «Идея». Только ради идеи парижанин совершит подвиг, станет стойким и твердым, как скала, ринется в преисподнюю, проявит все свое мужество, которым славится.

Существует знаменитое изречение: чтобы остановить парижанина, его следует убить.

Вот, к примеру, Фрике. Мы оставили нашего героя в тот миг, когда его завертела огромная волна. Затем она грубо швырнула юношу на песчаный берег, где он и остался лежать без движения.

Рассвело. Море отступило. Гамен, все еще без сознания, почувствовал на лице что-то холодное и раскрыл глаза.

Разве я был не прав, говоря, что парижанин необыкновенно живучий? Фрике слабо вскрикнул от испуга, увидев перед своим лицом влажный и холодный нос огромной собаки.

Собака попятилась, глухо заворчала и обнажила два ряда оскаленных зубов. Гамен же с большим трудом поднялся. Тогда пес оглушительно залаял.

— Послушай-ка, — тихо проговорил Фрике, — что тебе надо? Я не сделаю тебе ничего плохого… Скорее наоборот… Тебе хочется сахару… его у меня нет… вот… вот… моя храбрая собачка… нечего шум поднимать… Тебе бы подошло имя Медор… прекрасное имя — Медор…

Однако Медор, нечувствительный к столь сердечным речам, кинулся на гамена, пытаясь вцепиться в горло. Но Фрике ловко пнул босой ногой пса в бок.

— Да ты просто зверь, собачка моя несчастная… Тебя бы стоило просто прикончить… пока ты не сделал чего-нибудь похуже… Ладно, мир!

Пес, разъярившись, снова бросился в атаку, однако юноша уже схватил страшный охотничий нож, который постоянно свисал с пояса его штанов, как золотой ключ камергера[275], и с силой вонзил в шею животного.

Пес упал и испустил дух, окрасив песок в красный цвет.

— Неужели я бы позволил отнять мою жизнь? — меланхолично пробормотал Фрике. — Жаль, мой путь усеян трупами людей и животных… Долой слабость! Надо спасать Мажесте.

Не успел он закончить, как послышалась гортанная, лающая речь.

— Похоже, придется располосовать еще одного фигляра[276]. Мерзкая страна, где собаки так негостеприимны… каковы же будут люди?

Через пять секунд послышался собачий лай и шелест трав, и тотчас же показался бронзовый мужчина с собакой на поводке, точной копией убитой.

— Наказание Божье!.. — прорычал человек по-испански при виде трупа.

— Что вы сказали? — любезно осведомился гамен.

Пришелец произнес фразу, непонятную Фрике, ибо тот знал испанский так же, как уроженец Баньоле[277] знает язык Индостана[278]. На всякий случай гамен предупредил:

— Если вы не прекратите лезть, как драчливые оверньяки…[279] Я человек спокойный и справедливый, так дам… Вот посмотрите на мерзавца с глубокой раной… посмотрите повнимательней… нельзя разрешать собакам бросаться на людей… если злые собаки, им надо надевать намордник! У вас, что, тут ни полицейских… ни живодерни нет?..

Мужчина, на миг обескураженный потоком слов, быстро заговорил, завыла собака, да и Фрике не умолкал. Это трио вогнало бы в дрожь самого Рихарда Вагнера[280].

Новоприбывший не нападал, видимо ожидая подмоги. Тут появился еще один человек, затем — третий. Наш друг благоразумно обратился в бегство.

Высокая трава, росшая в пятидесяти метрах от кромки пляжа, скрыла беглеца. Прочие кинулись следом, влекомые собакой, которую владелец не спускал с поводка. Началась охота на человека. Вскоре станет известно почему.

Фрике пришлось нелегко; сначала он попытался спрятаться в высоких травах, которыми изобилуют латиноамериканские степи; затем, когда из этой затеи ничего не вышло, бедолага вынужден был бежать со скоростью породистой гончей по довольно широкой, звериной тропе.

Так юноша несся почти два лье, преследуемый по пятам злобным сторожевым псом. Наконец, задыхаясь, с пересохшим горлом, обливаясь потом, он вылетел на огромную поляну, где его взору предстало зрелище самое фантастическое и самое неожиданное.

Фрике увидел двухэтажное здание в форме параллелепипеда, длиной около двухсот метров. Стен в собственном смысле слова не было, их заменял частокол из крепких брусьев, на них опирался навес из тростника, вымоченного под дождем и высушенного на солнце.

За этим частоколом мельтешило человеческое стадо из особей всех цветов: белых, черных, метисов, индейцев цвета кофе с молоком, китайцев. Обитатели столь странного жилища выли и толкали друг друга локтями, разражаясь при этом то хохотом, то бранью.

Повсюду здесь были следы крови; на брусьях и балках, на лицах и руках людей; одежда присутствующих приобрела единообразный коричневатый оттенок цвета «плахи». Ножи — а у каждого из этих людей было по огромному ножу, — красные по самую рукоять, казалось, сами по себе истекают сверкающими каплями крови.

Даже солнце превратилось в пятно красноватой грязи, смрадной, тошнотворной, в которой по самую шевелюру вывалялся весь этот клан душегубов.

На быка, содержащегося в огороженном загоне, накидывают лассо и тянут обреченное животное. Вот падает первый бык, получив удар ножом по загривку; льется река крови. В один миг животное расчленяют, разрезают на куски, освежевывают. Огромная свора собак рвет внутренности… не остается ничего.

Следующий!..

Фрике очутился подле саладеро… На мгновение парижанин остолбенел, но затем припомнил разговоры на корабле о характерной для Южной Америки всесторонней «утилизации» крупного рогатого скота и сообразил, куда попал.

— А! Прекрасно. Передо мной скотобойня. Я умираю от голода, а там сто тысяч кило говядины… Черт побери, неужели мне не дадут бифштекс в полфунта? Конечно, я не видел Вийеттских боен[281], но тут тоже неплохо устроено. Воды, правда, не хватает. Ладно, зайдем. Пока тут не появился этот человек с собакой вместе со своими приспешниками.

Почти лишившийся сил от голода, от бешеного бега, с исцарапанными в кровь ногами, гамен вошел внутрь саладеро. В блузе, прилипшей к спине, в берете, натянутом на уши, с бледным от ночных испытаний лицом, наш друг выглядел не слишком привлекательно. И он, быть может, несколько демонстративно подошел к главному надзирателю за пеонами[282]. Тот с величественным видом курил одну за одной крохотные папироски.

Этот важный персонаж, укрытый попоной, точно андалузский мул, высокомерно окинул взглядом новоприбывшего и резко спросил, что ему нужно.

— Бифштекс.

— Qué es eso? (Что это такое?)

— Да просто бифштекс… Их тут полным-полно…

— Tu eres un perezoso! (Ты лентяй и бездельник!)

— Как это ты меня обозвал… нечего давать мне собачьи клички… я голоден… А тут никто не заметит, если пропадет мясо, достаточное, чтобы накормить десяток семей…

Однако сеньор, без сомнения, не обладал чувством юмора, поэтому указал кончиком хлыста на ворота.

— Вы не слишком гостеприимны, друг мой, а мне-то говорили, будто у жителей Южной Америки доброе сердце, значит, меня обманули или профессия живодера сделала вас чертовски грубым и нечувствительным. Рад буду никогда больше с вами не встретиться… Пойду поищу раковины на берегу. Ну, а потом попробую выпутаться…

В этот момент в ворота ворвались трое преследователей с собакой.

Прибывшие сразу заметили юного парижанина, и ярость их дошла до предела.

Между прибывшей троицей и главным на бойне немедленно завязался весьма темпераментный разговор, изобиловавший выражениями, непохожими на евангельские, что по угрожающим жестам можно было понять, даже не зная испанского.

— В конце концов, чего вы от меня хотите?

Очень скоро гамен сообразил, чего именно.

— Сеньор, вы слышали, как этой ночью на озере стреляли из пушки?

— Слышал.

— А сигналы видели?

— Видел.

— Прибыл торговец черными. Совершен побег… Мы ищем беглецов… Здесь у вас находится один. Мы его арестуем. За него хорошо заплатят. Сеньор Флаксан щедр.

— Они знают Флаксана, — ужаснулся гамен. — Для меня это плохо. Выходит, пушечные выстрелы, ружейный огонь и ракеты — сигнал для тех, кто на берегу: в погоню! Эти достопочтенные кабальеро[283], как они именуют друг друга, просто-напросто охотники за беглыми неграми, при случае охотятся и за белыми. Если меня схватят, тогда я увижусь с младшим братом. Что бы ни произошло, будь что будет.

С прибытием преследователей бой скота приостановился.

Пеоны с интересом разглядывали Фрике. Всем хотелось лично задержать беглеца. Денежное вознаграждение для них мало что значило, но капитан невольничьего судна обязательно в награду за услуги выставит бочку французской «огненной воды», а для людей, тянущих лямку подневольного труда до седых волос, французская «огненная вода» — это пир богов, ради которого без колебаний можно совершить любую подлость.

Первым не выдержал негр. Да, негр. Этот пасынок судьбы, сам недавний раб, решил попытаться лишить свободы юношу, тщетно полагавшегося на священные законы гостеприимства.

Как только Фрике ощутил на своих плечах тяжелые лапы черномазого, у него, как говорится, взыграла кровь.

— Убери лапы, бамбуло[284],— проговорил гамен, побледнев, — или я из тебя кишки выпущу.

Чернокожий не отпускал. Тогда Фрике бешено лягнул противника в грудь. Тот грохнулся на окровавленную бычью шкуру.

Это падение было встречено громовым хохотом и градом издевательских шуточек. Негр вскочил и, остерегаясь возможных контратак Фрике, призвал на помощь одного китайца, чтобы вместе осуществить задуманный план.

При виде выходца из Поднебесной[285] гамен захохотал во все горло.

— Макака бесхвостая! Самая настоящая! И он еще хочет поймать меня… Смех один! Ах ты, чучело гороховое, да тебя одной ладошкой сбить с ног можно! А ну попробуем!

Флик! Фляк! Точно раскололась тарелка: это гамен влепил пару пощечин по желторожему болвану. Голова того мотнулась слева направо, а затем справа налево, коса расплелась от ударов, и волосы распустились до колен.

Негр остолбенел, и гамен получил секундную передышку.

— С дороги! — пронзительным голосом воскликнул Фрике и рванулся к воротам.

Четверо пеонов кинулись вслед и налетели друг на друга. Зазвучали проклятия, крики, стоны.

— Hijo de perro![286]

— Ruffianne![287]

— Carajo![288]

— Horroroso muchacho![289]

— Berraco![290]

— А! Негодяи! Подлые трусы! Двести против одного!..

Вдруг на юного парижанина накинули лассо и грубо рванули.

…Гамен свалился в кровавую лужу. Затем его подтащили, нещадно избивая ногами, под блок для подтягивания разделываемых туш и подвесили на метр от земли.

Собаки с окровавленными мордами стали подпрыгивать, стараясь дотянуться до ног Фрике.

Подошел негр с ножом в руках. За ним следовал китаец, неся раскаленную жаровню, чтобы поджаривать гамену подошвы.

Фрике решился на последний бунт и плюнул в лицо негру.

На теле появилась кровь…

— Негодяи и трусы! — воскликнул юноша. — Трусы! Вы собрались меня пытать… Увидите, как умирает французский матрос!..

Негр занес мясницкий нож.

Но рука его замерла. Раздался резкий выстрел, за которым последовал сухой треск. Черепная коробка со всклокоченными кустами волос раскололась, словно брошенная в стену тыква.

Железная рука схватила китайца за распустившуюся косу и перекинула через ограду кораля[291]. Тот приземлился в гуще разъяренных быков, которые мигом превратили человека в лохмотья.

Это был настоящий театр.

Не встречая ни малейшего сопротивления, внутрь саладеро ворвался человек высокого роста верхом на великолепной пегой лошади. В правой руке у него еще дымился револьвер.

— А ну, парни, с дороги! — приказал всадник громко и твердо и едва заметным движением пришпорил бока лошади.

Мустанг встал на дыбы и всей тяжестью опустился на окружавших гамена людей.

— Ко мне! Перережьте веревку! Я им всем носы откушу!

— Так и есть, — произнес неизвестный, — это не житель Пантена!

Вынуть «факон» (нож), перерезать лассо и подхватить гамена было для всадника делом одной минуты.

— Спасибо, — проговорил парижанин.

— Всегда к вашим услугам. Возьмите револьвер… у меня два…

— Отлично!

— Держитесь крепко.

— Порядок.

— Вперед!

Лошадь, несмотря на двойной груз, ударила грудью тех, кто попытался схватить повод, и поскакала к воротам. Слишком поздно! Глухо стукнули створки, щелкнул запор.

— Смех, да и только, — произнес всадник спокойным голосом, не без некоторой самоиронии и натяжением повода заставил мустанга сделать полуоборот. Затем лошадь яростно лягнула доски ворот.

С ножами в руках угрожающе сгрудились пеоны.

— Огонь без разбору? — спросил гамен.

— Рано. Сначала пару слов мерзавцам. Откроете ворота или нет? — четко выговаривая слоги, с холодной угрозой поинтересовался всадник.

Все поняли — это ультиматум!

— Смерть! Смерть! — рычали во всю глотку «саладеристы», взбешенные тем, что всего два человека поставили их в смешное положение.

— У нас одиннадцать зарядов. Это одиннадцать ваших жизней. Затем мой нож вспорет живот двенадцатому… Бой будет идти до последней капли крови… Подумайте… Еще есть время.

— Смерть! Смерть!

— Отлично! — проговорил всадник, и лишь скулы его слегка порозовели. — Ну, держитесь, негодяи! Сейчас увидите, на что способны двое французов!

Главный надсмотрщик кинулся к всаднику, чтобы выбить его из седла. Остальные атакующие образовали круг.

С необыкновенной легкостью незнакомец высвободил ногу из стремени, нанес нападавшему удар в лицо сапогом и отшвырнул на расстояние трех метров.

— Один готов.

— Браво, — воскликнул возбужденный Фрике, — пока наша лошадка лапками обрабатывает дверку, кого-нибудь еще отправим покувыркаться…

«Лошадка» же продолжала молотить во всю мощь. Ворота уже стали подаваться, а затем треснули две доски.

— Огонь!

Гамен выстрелил и, что совершенно естественно, не попал.

Раздался второй выстрел, произведенный неизвестным. Упал один из пеонов слева.

Пах! Третий перевернулся справа.

— Послушайте-ка, — быстро проговорил юный парижанин, — возьмите мой револьвер. У вас верный глаз, у меня нет. Пока вы разбираетесь с бандитами, я доломаю ворота.

— Давайте.

Фрике был готов уже спрыгнуть наземь, но тут вылетела одна из створок.

— Стойте, приятель! Путь открыт.

— Вперед… марш!

Десять мустангов из прерий[292], представлявших собой «тропилью» — конский резерв с провиантом и походным снаряжением спасителя Фрике, — находились в нескольких метрах от ворот. Прекрасный кавалерийский взвод!

— Сможете удержаться в седле? — спросил незнакомец.

— Умею цепляться за все, как будто имею четыре руки, — ответил гамен.

— Прекрасно. Рысью, марш!

Мустанг, неся двоих, вылетел из ворот как стрела. Незнакомец свистнул. Вся «тропилья», повинуясь знакомому сигналу, понеслась вслед.

Огромная белая лошадь с пышной гривой и хвостом нагнала всадников. Гамен пригнулся, уцепился за гриву и благодаря природной ловкости одним рывком очутился на спине прекрасного создания, летевшего как метеор.

Саладеро осталось позади, более чем в пятистах метрах, и пешие пеоны не могли бы догнать беглецов.

— Наконец-то! Теперь скорей отсюда!

— Вперед, мой друг, вперед! За нами могут снарядить погоню.

— Кстати, я — парижанин, вы, вероятно, тоже. Какой черт занес вас в саладеро?

— А я совершаю «Кругосветное путешествие»!

— Не может быть!

ГЛАВА 6

Дебют[293] матроса Фрике в кавалерии. — Уличный мальчишка и «бульвардье». — Преследование. — Chokebore Гринера. — Арсенал путешественника. — Двойной выстрел. — Еще один двойной выстрел. — Мастер стрельбы. — Выигранное сражение. — Преимущества пули, в которую добавлен свинец. — По пути в Санта-Фе. — Маршрут. — Через пампу. — Лагерь без палаток и солдат. — Скачущие во весь опор и путешествующие, сидя дома. — Растительность пампы. — Se habla espanol… — Фрике заявляет, что он не в состоянии жить без еды.


Всадники неслись вперед более двух часов. Лошади мчались как ветер, пересекая песчаные равнины, являющиеся продолжением нагорья, возникшего в пампе и выходящего острым углом прямо к озеру Патус.

На этой территории, как бы поделенной между представителями различных биологических видов, произрастают самые разнообразные растения. Здесь благодаря влажному жаркому климату густой слой гумуса[294], покрывающий корчевки и лесные вырубки, позволяет выращивать великолепные продукты субтропической флоры.

Вплоть до тридцать второго градуса южной широты кофе, сахарный тростник, какао, бананы, ананасы, манго встречаются в изобилии, и не только на обрабатываемых землях. Не забудьте также, что есть еще ячмень, пшеница, виноград и «йерба мате», или парагвайский чай.

На песчаных участках всадники, а с ними конский резерв вынуждены были перескакивать через заросли огромных кактусов-олунций, покрытых кошенилью[295].

Несмотря на то, что был уже проделан немалый путь, мустанги по-прежнему мчались так, что всадники не могли перекинуться и парой слов.

Фрике приходилось довольно трудно. Навыки верховой езды у него были самые элементарные, но он обхватил ногами благородное животное так же, как обхватывают рею на корабле во время урагана.

Постепенно лошади сбавили темп, и гамену представилась возможность пристальнее вглядеться в своего спасителя.

Тот же, совершенно невозмутимый, прямо и прочно сидевший в седле, с явным наслаждением курил французский табак, причем папиросы он скручивал и зажигал, словно находился в данный момент в кресле, а не в седле.

Это был молодой человек высокого роста, пропорционально сложенный, загорелый, с широкими, мощными плечами, с мускулистыми руками, силу которых он показал в саладеро. Причем ногти у него были ухожены, как у хорошенькой девушки, заботящейся о своей внешности.

На вид незнакомцу было двадцать пять — двадцать шесть лет.

Широкополая шляпа из черного фетра, кокетливо украшенная пером белого орла и лихо сдвинутая набок, открывала энергичное и отважное лицо. Это выражение подчеркивалось сиянием больших черных глаз, напоминавших шарики вороненой стали. Губы же, очерченные темными усиками, давали возможность разглядеть ослепительную белизну зубов. Добрая улыбка временами появлялась на лице.

Приобретенный под тропическим солнцем загар покрыл белую кожу парижанина. Мельчайшие детали поведения и осанки показывали — человек следит за элегантностью облика и заботится об удобствах.

В общем, это был красивый, крепкий парень.

Он лихо носил европейский дорожный костюм, дополненный отдельными деталями одежды гаучо[296], без которых нельзя путешествовать по Южной Америке.

Голову и уши прикрывал фуляровый[297] платок, завязанный под подбородком таким образом, чтобы приятный свежий ветерок пампы мог проникать под складки ткани.

Еще один фуляровый платок был небрежно накинут на плечи, что создавало сходство с гаучо, которые не показываются на людях без головного и шейного платков, подобно «бульвардье»[298], не выходящим на улицу без галстука.

Свободная блуза из тонкой ткани — мольтона — серого цвета с бесконечным числом карманов была перехвачена в талии ремнем, на котором висели два никелированных револьвера системы «Смит-и-Вессон», безусловно, самой лучшей.

Штаны оливкового бархата, заправленные в рыжеватые кожаные сапоги, стальные зазубренные шпоры на блестящей цепочке и превосходное пончо из шерсти невероятной стоимости, дополняли наряд нашего нового знакомого.

Известно, что такое пончо. Это кусок ткани площадью в два квадратных метра, с вырезом в центре для головы. Оно защищает путешественника от тропических дождей и росы и служит постелью, когда невозможно подвесить гамак.

Оно также предохраняет от солнечных лучей, и опыт свидетельствует: плотная шерстяная накидка хранит свежесть и влагу днем, а тепло — ночью.

У нашего нового друга пончо было двойное и состояло из сшитых вместе кусков темно-синего и ярко-желтого цвета.

Тепло и свет действуют на каждый из этих цветов по-разному, и, в зависимости от температуры, пончо можно соответственно надеть: если прохладно и влажно, то снаружи оказывается черно-синий слой, вбирающий максимум тепла; если ртуть в термометре лезет вверх, то снаружи будет слой ярко-желтый, предохраняющий от излишнего жара.

Наконец, последняя и обязательная уступка требованиям момента, а быть может, и моды, — использование путешественником местного седла.

Седло гаучо, хотя и довольно тяжеловатое, великолепно подходит для долгих странствий.

Оно вышито серебром, украшено сафьяном, имеет богатый орнамент в арабском стиле. Передний край седла приподнят, а задний заканчивается еще более высокой спинкой.

Под седлом виднеется черпак из бараньей шкуры, ниспадающий изящными складками. Наконец, приторочены сумки, где лежат кукурузные лепешки, сладкий тростник и боеприпасы.

В таком седле сидишь как на диване. В нем можно расслабиться и скакать галопом, а можно и спать. Стремена, обычно изготовленные из цельного куска дерева, длиннее обыкновенных, и, хотя носят название «африканских», в Африке практически неизвестны.

Надо сказать, молодой человек имел все основания сменить эти неудобные деревянные короба на стремена из стали.

Фрике все сильнее и сильнее страдал от голода и в какой-то момент подумал: «Испытательный срок сильно затянулся, хорошо бы пообедать». Когда же лошади пошли помедленнее, он нарушил тишину:

— Я сказал вам, что очутился на бойне, совершая «Кругосветное путешествие». Это правда, в общем и целом, но истинной целью моего прихода туда было желание съесть бифштекс. Я проголодался еще тридцать часов назад, и, черт возьми, желудок мой пуст, голова чугунная… мне кажется, все вокруг ходит ходуном.

— Э! Каково же черта вы не сказали раньше? А сейчас у меня только одна кукурузная лепешка и толстый стебель тростника!.. Вот, возьмите, от чистого сердца.

— Прекрасно! От доброго сердца — приятного аппетита! — произнес гамен, засовывая в рот съедобные, но жесткие кусочки, выпеченные, очевидно, в незапамятные времена.

— Давайте спешимся, передохнем и немного поболтаем.

— Я так рад нашему знакомству, — промолвил Фрике с набитым ртом. — Вы крепкий парень, совсем как месье Андре или доктор.

— Месье Андре, доктор, кто они такие?

— Мои друзья. Двое настоящих мужчин. А! Если бы мы собрались тут все четверо, то смогли бы захватить корабль и освободить малыша.

— Дорогой друг, вы говорите загадками. Есть корабль, который надо захватить, — прекрасно; «малыш», которого нужно освободить, — еще лучше. Очевидно, необходимо сокрушить пиратов и освободить пленника. Я — за. Только расскажите мне обо всем поподробнее, когда откушаете.

— Готов хоть сейчас.

И Фрике, не переставая жевать, поведал новому другу свою историю. Тот выслушал не перебивая, затем протянул ему руку и сказал:

— Прекрасно! У ваших друзей благородные сердца. Мы их разыщем и вернем вам вашего младшего брата. Не сомневайтесь, ведь теперь нас пятеро! Да, кстати, а как вас зовут?

— Фрике… Я парижанин, как вы уже поняли. Был матросом. Побывал во всяческих переделках… Меня чуть не утопили вместе с месье Андре, чуть не съели вместе с доктором, повесили бы, если бы вы не появились вовремя, а теперь я… кавалерист… низшего разряда… и очень вам благодарен.

— Не стоит об этом. Я ведь тоже парижанин.

— Ах, месье, говорят, будто французы — домоседы, однако нас уже четверо: трое из Парижа и один из Марселя. Мы мирно совершаем кругосветное путешествие и не по своей воле попадаем во всяческие передряги…

— Еще бы, ведь земля такая маленькая, так что прогулки по ней полны приключений. Позвольте представиться — Альфонс Буало, имею много профессий. Журналист, так как это меня забавляет, художник, так как я люблю природу, музыкант, так как мелодия меня чарует, путешественник, так как я парижанин… и мне надоели глупые головы и огромные животы в кафе «Тортони» и на Монмартре[299]. Наконец, я здесь еще и потому, что владею миллионом и деньги жгут мне карман, но не хочется тратить их каким-нибудь диким способом…

— Да, это превосходно. Пословица «Крайности сходятся» справедлива. Случай свел нас — неимущего и богача.

— Боже, как это смешно!

— А! Если бы сейчас тут очутились месье Андре и доктор, да еще Мажесте! Уж он бы так исказил ваше имя — сами не узнали бы. Меня, например, зовет Флики, доктора — Доти, месье Андре — Адли. Не могу. Прямо трясет, как подумаю, что он, такой добрый, преданный, честный, — на этом проклятом корабле.

— Но, черт побери, — взволнованно произнес Буало, — мы же не сможем вдвоем взять на абордаж огромный невольничий корабль! Вот если бы с нами были двое ваших друзей…

— Да, безусловно, — произнес не знающий сомнений гамен.

На горизонте появилось облако пыли.

— Отдохнули?

— Конечно.

— Прекрасно. Кажется, за нами погоня. Мерзавцы-«саладеристы» хотят возвратить вас Флаксану, но мы еще посмотрим.

— Нет нужды говорить: вы мне понравились, теперь куда вы, туда и я. В путь!

Облако росло на глазах. Двое друзей бросились в мастиковую рощу[300] площадью в двадцать пять квадратных метров, куда за ними последовали лошади резерва.

По-прежнему невозмутимый, Буало снял с седла легонький чемоданчик длиной около восьмидесяти и шириной в двадцать пять сантиметров, обтянутый прочным материалом, с медными уголками, не спеша открыл его, вынул ружейный ствол, приклад и присоединил их друг к другу.

— Чудесно, — проговорил Фрике, — у вас двустволка.

— И безотказная, друг мой, — убедитесь сами, если заговорит оружие.

— У месье Андре был карабин…

— Ну, а я предпочитаю «chokebore»[301].

— Что это?

— Гладкоствольное ружье, которое, несмотря на малый радиус действия — примерно сто метров в данном случае, — обладает всеми преимуществами карабина и лишено его недостатков.

— Да ну!

— Через пять минут увидите. В нарезном карабине только один патрон. В момент выстрела при смещении ствола на одну десятую миллиметра пуля отклоняется на метр от цели каждые сто метров. И вы промахиваетесь.

— Понимаю.

— У вас пропадает выстрел, а от него зависела ваша жизнь.

— Еще бы!

— Сейчас перед вами ружье центрального боя, двенадцатого калибра, в каждом патроне шесть граммов английского пороха и двадцать шариков свинцовой дроби, общим весом в тридцать пять граммов, и этого довольно, чтобы поразить надежнее, чем утяжеленной свинцовой пулей, с расстояния в девяносто метров любого из горлопанов, охочих до вашей шкуры.

— Нельзя не согласиться.

— Согласитесь сразу же, как только увидите мои двойные выстрелы вначале со ста шагов, а затем с восьмидесяти по сумасшедшим, несущимся сюда во весь опор. Если в каждую из них попадет хотя бы половина дробового заряда, этого будет достаточно… От вас потребуется только одно: по мере надобности перезаряжать ружье.

Наши револьверы «Смит-и-Вессон», как видите, длинноствольные, калибра одиннадцать миллиметров. Дальность стрельбы до двухсот пятидесяти метров. Прекрасное оружие, мой дорогой. К ним у меня есть по плечевому прикладу (вот эти железные треугольники). Таким образом, получилось два карабина. В них двенадцать зарядов, плюс два в ружье, значит, всего четырнадцать, ну и, сверх того, запас.

— Браво! Браво! — воскликнул гамен, полный энтузиазма.

— Но главное — сохранять хладнокровие.

Когда необходимые пояснения, дававшиеся с неслыханным спокойствием, подошли к концу, показался противник.

Взвод пеонов, человек двенадцать, под предводительством главного с боен, несся как смерч.

Буало укрылся за стволом мастикового дерева, в одно мгновение прицелился и открыл огонь из ружья. После первого выстрела скатился главный, после второго — еще один вылетел из седла и повис на стремени. Раздались жуткие крики, нападавшие на мгновение заколебались.

Неутомимый стрелок отдал ружье гамену и, пока тот перезаряжал его, взял револьвер, быстро соединил с прикладом и стал вести точный огонь.

Пеоны, взбешенные отпором, вдобавок увидели, как упал третий. Тогда они вздернули лошадей на дыбы, чтобы защититься от остроконечных цилиндрических пуль, дырявивших кожу и дробивших кости.

Буало рассмеялся.

Фрике подал заряженное ружье.

Нападавшие были всего в сорока шагах. Два выстрела прозвучали почти одновременно. Одна из лошадей получила заряд прямо в лоб, другая — в грудь, и они, перекувырнувшись, словно кролики, рухнули, придавив всадников своей тяжестью.

— Теперь видите, почему я предпочитаю ружье карабину!

— Хорошая работа. Кое-кто из мерзавцев испустил дух.

Пеоны улепетывали во всю прыть, оставив на поле боя два трупа и двоих живых, мучительно пытавшихся выбраться из-под лошадей.

Битва была выиграна.

— А теперь последний выход, чтобы закрепить победу.

— Давайте, — сказал гамен, — посмотрим на раненых.

— Ах, на этих? Надо забрать у них оружие и хорошее седло, а самих отпустить.

Гаучо, дрожа от стыда, сдались на милость победителя и зашлепали прочь, сопровождаемые насмешливым: «Buenos dias, caballeros!»[302]

Двое друзей осмотрели лошадиные трупы.

У первой был разбит череп и вытек глаз. А у второй в белой груди зияло почти правильное круглое отверстие величиной с кулак. Заряд попал чуть-чуть под косым углом. Дробь продырявила одно легкое, и отдельные дробины, пройдя навылет, вырвали кусочки плевры.

— Ну, что скажете по поводу свинцовой дроби? — торжествуя, спросил Буало. — Литая пуля может уйти в сторону, натолкнувшись на кость, или застрять в складках кожи.

— Да, ваше ружье — грозное оружие. Но скажите, почему при выстреле из этой дьявольской штуки дробь не рассеивается уже на сорока метрах?

— А! А! Все дело в баллистике. Сейчас объясню и заодно почищу ружье, иначе на него нельзя будет положиться завтра. Название этого типа ружья, chokebore, — слово составное и представляет собой соединение двух английских глаголов: to choke, переводимого как «душить, сужать», и to bore — «сверлить», а в целом это значит «высверливание и сужение». Каждый из стволов представляет собой вовсе не правильный цилиндр, равномерно выточенный изнутри, нет, диаметр ствола плавно уменьшается от казенной части до середины его длины, затем остается неизменным почти до конца, где резко уменьшается по направлению к дульному срезу.

Эта конфигурация служит не только для концентрации пороховых газов, центровки зарядов, которые в обычных ружьях сильно перемещаются вбок, но в первую очередь, чтобы дробь не сбивалась в кучу и чтобы между дробинами не было слишком больших промежутков.

— Как это замечательно просто! Я прекрасно понимаю все преимущества такой системы. Дичь никогда не проскочит между дробинами, крупными или мелкими, безразлично, так как ствол посылает их кучно.

— Браво! Ваша сообразительность восхищает. Гинар будет рад узнать, что его ружье столь великолепно проявило себя в Риу-Гранди-ду-Сул.

— А кто такой месье Гинар?

— Мой верный друг, один из лучших знакомых мне стрелков. За свою жизнь он завоевал не знаю уж сколько призов на всевозможных европейских соревнованиях.

— Молодец ваш друг. Хорошо бы, он дал мне несколько уроков. Где он живет?

— Вернувшись в Париж, посетим вместе магазин по адресу: авеню Опера, восемь. Вы будете желанным гостем.

— Какой магазин?

— А, забыл вам сказать, ружья подобного типа выпускает лондонская фирма «Гринер», единственным представителем которой в Париже и является месье Гинар. Именно он вручил мне это ружье и заверил, что оно способно творить чудеса.

— Заверения оправдались.

— Сейчас я положу ружье в футляр, и оно будет ждать случая… А пока в дорогу! Гаучо вряд ли откажутся от попыток схватить нас. Необходимо уйти от них подальше. Кто знает, что нас ждет впереди?

— Месье Буало, еще один вопрос. Вы упомянули авеню Опера. Она уже проложена?

— А! Вот вы о чем! Когда же вы уехали? Эта превосходная улица протянулась от Французского Театра до площади Оперы. На ней установили систему электрического освещения, и вечером улица потрясающе эффектна.

— Да, много времени прошло, как я уехал… — меланхолично заключил гамен. — Вероятно, Париж сильно изменился!

— В седло, рысью марш!

«Тропилья» ринулась как молния, и животные с развевающимися на ветру гривами, раздувающимися ноздрями понеслись в высокие травы пампы.

Фрике охватило отчаяние.

— Приходится бросать бедного малыша… оставлять у работорговцев… Как он, бедный, страдает!

— Сейчас, — сказал Буало, — наша жизнь зависит от скорости передвижения. Поверьте, мой друг, я возмущен не меньше вашего… но делать нечего.

— Люди из саладеро непременно захотят отомстить нам за убитых.

— Более того, их привлекает мое оружие. Они сделают все, чтобы его заполучить. О нас уже сообщили всей округе, не пройдет и двенадцати часов, как в новой погоне будут участвовать все демоны пампы.

— Неужели! Через двенадцать часов?

— Безусловно. Они будут преследовать без отдыха днем и ночью, не сбиваясь со следа, ибо являются непревзойденными следопытами.

— Разве можно найти след здесь, среди трав, на разбитых копытами тропах, по рытвинам и ухабам?

— Без сомнения.

— Так куда же мы направимся?

— На северо-запад. Необходимо как можно быстрее попасть в какой-нибудь город; ну, а там — посмотрим.

— Какой из них, по вашему мнению, ближе?

— Полагаю, Санта-Фе-де-Борха.

— Он далеко отсюда?

— По прямой примерно сто двадцать пять лье.

— Черт! Сто двадцать пять лье на лошадке для матроса… о-ля-ля! Да я протру штаны…

— Не бойтесь, выдержите.

— Вы так полагаете?

— Без преувеличения. Не скажу, что вы в седле выглядите элегантно, но сидите крепко. А это самое главное.

— Что ж, элегантным я стану со временем. И все же, месье Буало, даже если лошади будут лететь как птицы, то вряд ли они сумеют покрыть сто двадцать пять лье.

— Это займет дней семь. Хорошо бы, еще меньше… Да, кстати, на пути есть маленький городок Казовейра на берегу Риу-Пардо: если дорогу направо не перекроют наши враги, которые, несомненно, догадываются о наших планах, то мы сможем уйти от преследования.

Буало и Фрике остановились. Животные же «тропильи» принялись жадно щипать траву.

Молодой человек вынул из одного из многочисленных карманов какой-то квадрат: это оказалась наклеенная на холст великолепная карта Южной Америки.

Буало определил по карте их местонахождение профессионально точно, подобно начальнику генерального штаба, а затем с помощью компаса проложил маршрут. Закончив, прищелкнул языком и произнес довольным голосом:

— Вперед!

— А как же нам удастся добраться по земле до этой точки на карте? — спросил Фрике.

— Что вас смущает?

— У нас нет ни приборов, которые имеются у капитана корабля, ни метода счисления с их помощью.

— Сейчас объясню. Я кое-что знаю о пройденном пути, рассчитав его, исходя из средней скорости движения. Думаю, что место нашего пребывания определено достаточно верно. Компас указывает только направление. Карта же безошибочно обозначает местность.

— Знания — вещь хорошая, — мечтательно продолжал гамен. — Если бы я был один, обязательно запутался бы. Когда попаду во Францию, то, уверяю вас, начну усердно учиться.

— И поступите правильно, мой юный товарищ. Постараюсь помочь, чем только смогу.

Часы летели. Бег лошадей по бесконечной пампе оставался достаточно быстрым.

— Мы находимся в самом настоящем «кемпе», — нарушил Буало долгое молчание.

— Какой же это «кемп» — лагерь? Интересный лагерь, где есть только травы, но нет ни палаток, ни солдат.

— Мальчик! Не надо каламбуров: на двадцать девятой широте они опасны. Сейчас расскажу, в чем дело. Название «кемп» или «камп» дали англичане, а за ними так стали называть территории за пределами городов все европейцы, населяющие Южную Америку. «Камп» — это усеченное испанское слово «кампо», что значит поле.

— Не хочу спорить, но я вовсе не собирался угощать вас каламбурами дурного свойства.

— Это просто шутка. И потом из этого слова получилось «пампа», и именно это название стало общепринятым. Черт возьми, те, кто путешествует сидя дома, становятся, как вы убедитесь, самыми веселыми шутниками… Представьте себе, перед тем как отправиться в путешествие, я прочел серию книжонок, вышедших из-под пера весьма плодовитых выдумщиков, выезжавших не далее колокольни Сен-Клу. Подумать только! Я принимал все это за чистую монету, в то время как каждый из этих писак врал словно сивый мерин!

— Правда? А я-то, как маленький, верю любому печатному слову.

— Черт, как я попал впросак со всей этой ерундой… и с тех пор затаил злобу на товарищей по профессии, парижских писателей. Так вот, они уверяют, что пампа плоска, как гигантское озеро, что глаз видит одни только травы… сплошные травы… скорее даже не разные травы, а один только вид — gynerium argenteum. Знаете, такое крупное растение, тонкий, гибкий стебель которого заканчивается шелковистой метелкой.

— Да, я видел… возле деревенских домов в окрестностях Парижа.

— Но там оно попадается нечасто, а кое-где растет в огромных количествах; «корладера» — таково местное название этого растения. А вот травяной газон, невысокий, густой, сверкающий, на нем едва пропечатываются копыта наших лошадей. Вот огромные, поражающие взгляд шары местного перекати-поля. Кустики диких артишоков, степная крапива, юкка, алоэ, кактусы… Что еще?.. Вот сверкающие ковры пурпурного или малинового цвета, сотканные миллионами стеблей пахучей вербены…

— Верно, — живо проговорил Фрике.

— Наконец, — продолжал разгоряченный Буало, подкрепляя доводы против путешественников, сидящих дома, — в пампе даже есть деревья.

— Да, конечно же есть. Еще бы! — возмутился, в свою очередь, Фрике. — Какую же наглость надо иметь, чтобы утверждать, будто их нет!

— Если бы чертовы домоседы только знали, что их «океан зелени» может сменяться, например, рощицами деревьев вида ombus с такими же твердыми стволами и обильной зеленью, как у европейского дуба. У реки же появятся ивы, ясени и даже тополя. Наконец, пампа вовсе не такая плоская, как нас пытаются убедить.

— Да, уже почти час мы то поднимаемся, то спускаемся.

— Совершенно верно. Поверхность здесь волнообразная, но возвышения не столь значительны, чтобы именоваться хотя бы холмами. Вот, смотрите, стоит еще немножко подняться, и мы окажемся на плоской вершине одной высотки; рядом — другая, дальше — третья… О, если бы мы нашли в этих canadas какую-нибудь estancia, а то и просто обычнейшее rancho, где живет peones!

— О! Я вас что-то не понимаю… Ах да, вы же говорили на местном наречии.

— Говорю для того, чтобы вы узнали обиходные слова. Надо же во время «Кругосветного путешествия» чему-то научиться и что-то узнать, не так ли?

— О лучшем я бы и мечтать не смел, месье Буало.

— Canadas — это овражки, расположенные между высотками, где так любят пастись овцы и крупный рогатый скот. Estancia — ферма; rancho — простая хижина, построенная в большинстве случаев из pajareque — щитов из досок, щели между которыми проконопачены рубленой соломой, замешанной на речном иле. Ну, a peones — это работники, нанимаемые хозяевами.

— Прекрасно! Начинаю создавать для себя словарик. Canadas, estancia, rancho, pajareque, peones… Овраг, ферма, хижина. Вот хорошо… О! Как я доволен! Я обучу всему этому Мажесте и буду разговаривать по-испански с месье Андре и доктором… Когда приедем в Париж, я обзаведусь собственным делом и поставлю в витрине надпись крупными буквами: «Se habla espanol»…[303] Надо написать так?

— Да, мой милый Фрике, — улыбаясь, произнес Буало, — вы самый веселый, самый очаровательный спутник, какой только может быть.

— Уверяю вас, вы могли бы также сказать: самый голодный и самый изнывающий от жажды. Желудок так «мучает» меня, что я бы уже кричал, если бы не привык вечно испытывать голод.

— Мой бедный друг, ваша лепешка довольно далеко отсюда. Смотрите, у нас, кажется, появился шанс; вон, в овражке, стоит хижина, которая, как вы уже знаете, называется ранчо.

— Как удачно!

— Наверное, там найдется кусок вяленого мяса — tasajo.

— А! Значит, это называется «таса… ррро…» какой там чертов звук? Что-то среднее между «г» и «р»… какой дурацкий язык, говоришь, будто ругаешься. Хромает у меня произношение.

— Нам дадут по большой чашке молока, а еще, если вы не побоитесь смешать одно с другим, хорошую порцию тростниковой водки самого высокого качества, ее рекомендую особо.

— Моему желудку все равно. Пусть будет молоко, хлеб, выпивка… если потом я сумею быстро взгромоздиться на лошадку, то буду счастливее адмирала.

— Так пошли!

И, повернув направо, друзья через десять минут были у скромного обиталища одинокого жителя пампы.

ГЛАВА 7

Внутренний вид ранчо. — Гостеприимство в пампе. — Чем занимаются гаучо. — После работы можно немного развлечься. — Гостеприимный хозяин и в то же время разбойник. — Разбойник и убийца. — «Бульвардье» изучает следы. — Опасность. — Маленький парижанин под убитой лошадью. — Большой парижанин и лассо. — Волоком по траве. — Вольтижировка и охота на человека. — Стипль-чез сквозь высокие травы. — Все ружья стреляют без осечки. — Разрушительная сила разрывной пули. — Великодушие. — Привал в пампе. — Курс антропологии в гамаке. — Просвещение гаучо. — Земли кентавров.


Двое всадников спешились, раздвинули кожаную занавеску главного входа в «пуэсто» — сторожевое ранчо — и вошли, рассчитывая на гостеприимство.

Обстановка жилища оказалась самая скромная. Постель представляла собой три охапки сухих пахучих трав, накрытых бараньими шкурами. Стульями служили три чурбана, стоявшие на утоптанном земляном полу. В углу располагался очаг, где еще дымились обгорелые веточки под железным котелком с густой похлебкой.

За окном раздавался громкий голос владельца хижины, произносившего слова с теми самыми гортанными звуками, столь отчаянно не дававшимися Фрике. Наши друзья обогнули хижину и увидели ранчеро и двух пеонов, занятых стрижкой овец.

Заметив двоих путешественников, ранчеро встал и проговорил с почтительным достоинством:

— Tengo el honor de saludar, caballeros (Господа, имею честь приветствовать вас).

— Buenos dias, caballero! (Добрый день, господа!) — ответил Буало, элегантно расшаркавшись.

После этого все пожали друг другу руки. Знакомство состоялось. Французы стали гостями ранчо.

Хозяин тотчас же прекратил работу и занялся приготовлением угощения. Он схватил остриженную овцу, распорол ей живот, вынул внутренности и снял шкуру.

Прежде чем двое наших друзей пришли в себя от удивления, туша была целиком разделана и нанизана на длинный вертел «асадор», подвешенный над костром из сухих трав, смешанных с овечьим навозом.

Полчаса оказалось достаточно, чтобы превратить в «асадо» (жаркое) животное, только что побывавшее в руках стригаля.

Фрике раздувал ноздри, испытывая невыносимые мучения от голода, в то время как Буало вел непрерывную беседу с хозяином ранчо.

Наконец гостей пригласили к столу. Тарелки и вилки тут не применялись, каждый своим ножом отрезал кусок по вкусу и рвал его крепкими зубами.

— Черт побери! Великолепное мясо… — воскликнул гамен с полным ртом, — достойная замена бобам и солонине на корабле.

— Верно! Давно я не был на таком пиру, подобном Валтасарову![304]

— Однако же тут недостает хлеба.

— Вы еще жалуетесь! — возмутился Буало. — Не подать ли господину серебряную посуду?..

— Ни за что на свете! Это мясо и горяче́е, и сочне́е, и намного вкуснее поданного на тарелках… а хлеб я вспомнил по старой привычке.

— Мой друг, за редчайшими исключениями, гаучо ест такое блюдо неделями, а то и месяцами без единого кусочка хлеба или сухарика, а запивает мясо большими глотками воды или тростниковой водки.

— Что ж, гаучо не надо жаловаться на судьбу… Я бы с удовольствием кормился так каждый день…

— И не потеряли бы аппетита… А! Да у нас сегодня праздник, прямо-таки пиршество. Хозяин угощает десертом. Сыром, настоящим queso de manos… Я такой однажды ел, вкусно!

— Как, это сыр? А я-то принял его за блинчики…

— Замолчите, юный привереда! Попробуйте и насладитесь!

— О! Какой вкусный! Кто осмелится сказать иначе?

— Вот видите, мой дорогой, нельзя судить о вещах только по их виду. И если правда, что ценность вещи тем выше, чем труднее ее приобрести, то сыр, который вы в данный момент едите, бесценен.

— О! Да! — согласился гурман с набитым ртом. — Мне он очень нравится… Простите, месье Буало. Не хочу быть навязчивым, но поскольку вы, как месье Андре и доктор, знаете все, то расскажите, как делают эту вкуснятину.

— Неисправимый насмешник! Вот слушайте. Чтобы приготовить queso de manos, молоко сначала ставят киснуть, пока не образуется сыворотка. Эту сыворотку уваривают медленно, очень медленно, до густоты патоки, затем остужают.

— Точно так же из просвирняка делают ярмарочные пряники.

— Ну, а потом добавляют немного соли, раскатывают плоскими листами и сушат вот так, как здесь, привязывая за ниточки к потолку… Интересно, что в процессе приготовления сыра не теряется вкус молока, хотя он и становится похожим на пергамент.

Этим интересным рассуждением на гастрономические темы и завершилась трапеза; затем, к величайшей радости присутствующих, фляга молодого человека пошла по кругу, и каждый вылил в глотку изрядную порцию бодрящей жидкости.

С благосклонной снисходительностью ранчеро сообщил гостям, а точнее, Буало, понимавшему язык Сервантеса[305], кое-какие детали труда и быта.

У ранчеро было всего лишь одно стадо овец. Стрижка их занимала не более четырех-пяти дней. Шерсти настригалось так мало, что ее приходилось отвозить на ближайшую ферму. Там ее паковали вместе с шерстью, привозимой с разных концов страны.

Аккуратно упакованные тюки в огромных фургонах на двух колесах, с покатой крышей, напоминающих южноафриканские «капские подводы», ленивый возница неторопливо гонит в Буэнос-Айрес.

На западную окраину Буэнос-Айреса, на площадь прибывает множество фургонов из самых разных точек страны, и устраивается торг. Шерсть продается по цене от сорока до шестидесяти долларов ассигнациями за «арробу», то есть три денье и четыре с половиной ливра.

Ясно, что выгода для мелких производителей невелика, ибо владелец стада от ста до ста пятидесяти голов скота может единовременно поставлять не более пяти-шести фунтов шерсти. Но какое значение все это имеет для гаучо? Он ест вкусную баранину. Наслаждается свободой. Надзор за стадом — лишь предлог бродить по драгоценной пампе, которую ранчеро любит, точно моряк — океан.

Пампа и лошадь — единственные возлюбленные этого южноамериканского жителя. Семья, если таковая существует, значит для него не очень-то много. К услугам гаучо пьянящий воздух, яркое солнце, преданная лошадь и травы, бьющие в лицо!

А еще упоительные схватки с быком, бесконечная езда верхом по равнине, когда до ушей доносится рык кого-то из свирепых обитателей пампы, наконец, острые запахи росистых трав, смешанные с благоуханием нежных цветов.

Таков гаучо, когда нет денег. К сожалению, как только заводятся несколько долларов, он резко меняется к худшему.

Стоит ему получить деньги за шерсть, как первейшей его заботой становится посещение пульперии. О! Поездка совершается под предлогом всевозможных закупок, остро необходимых в условиях одинокого существования.

Пульперии на востоке страны (в «Восточном поясе») представляют собой для гаучо Ла-Платы, Риу-Гранди, из Уругвая то же самое, что универсальный магазин для калифорнийских шахтеров и фермеров.

Там можно купить минимум необходимых бакалейных товаров, в основном сахар и парагвайский чай «иерба». Там же приобретаются сапоги, пончо, шляпы, тростниковая водка, пороховые заряды для жутких древних ружей, пояса, платки, ножи и тому подобное.

И вот, воодушевленные столь благими намерениями, гаучо отправляются в долгий путь, чтобы в конце концов добраться до пульперии. Однако по прибытии они встречаются с множеством бравых парней, охочих до выпивки и азартных игр.

И когда у гаучо в кармане оказывается набитый табаком кисет, на столе — бутылочка тростниковой водки, а вокруг — веселые дружки, наслаждающиеся жалостными переборами гитары, он ощущает себя наверху блаженства.

Гаучо курит, пьет. И мало-помалу теряет голову. Пускается в пляс, потом снова пьет, бесконечно играет — все это неизбежно кончается тем, что имеющиеся деньги перекочевывают в карманы новых дружков, а оттуда — в кассу хозяина заведения.

Время от времени происходят драки, тогда гаучо хватается за нож, чаще всего, за компанию. Ну, а потом, после недели «загула», с пустыми карманами, с жуткими ножевыми шрамами, бедолага возвращается к себе на ранчо в надежде начать все сначала после ближайшей стрижки.

Таким, по сути, был рассказ ранчеро во время послеполуденного отдыха — сиесты, и казалось, будто он испытывал особое удовольствие от воспоминаний о собственных проделках.

Какой огонь в речах! Какая живость в жестах! Этот загорелый мужчина, наполовину испанец, наполовину индеец, с подвижными, как на шарнирах, руками и ногами, с кустистыми бровями, с бархатными глазами, со спутанной бородой и всклокоченной шевелюрой, обладал природным даром красноречия, который изумил даже невозмутимого Буало.

Настал час расставания. Фрике, еще не вполне оправившийся после скачки галопом, охотно «понежился» бы на траве; но люди с бойни могли показаться с минуты на минуту, и столь малоприятной встречи следовало избежать любой ценой.

Итак, довольные, они расстались, крепко пожав друг другу руки.

— А он молодец, — произнес Фрике, после того как с кислой миной взобрался на лошадь и устроился в седле.

— Да это, — проговорил Буало, — самый отвратительный негодяй, дышащий воздухом пампы.

— О! Не слишком ли крепко сказано? — изумился потрясенный гамен.

— Мой храбрый друг, ваша неискушенность в делах житейских может сравниться лишь с незнанием жизни добродетельных девиц, воспитанных в монастыре. Неужели вы не обратили внимания, с какой безумной завистью этот паршивец взирал на наше оружие и наших лошадей? Я совершенно уверен: теперь он кинется в пампу, сделает крюк и устроит засаду где-нибудь на повороте дороги, который мы волей-неволей должны будем пройти. Может, возьмет с собой даже одного из пеонов, коль скоро нас двое, и не позволит тому действовать самостоятельно, чтобы прикарманить бо́льшую часть добычи. Ранчеро я беру на себя. Он чересчур уверен, что сможет со мной справиться. А вам, мой юный друг, настоятельным образом рекомендую овладеть лассо.

Буало говорил правду. За шесть месяцев объездив Южную Америку вдоль и поперек, молодой человек благодаря парижскому темпераменту великолепно приспособился к жизни, полной приключений, приобрел истинное понимание людей и событий и научился играть любые роли.

Миновало полчаса.

— Поглядите-ка, матрос, видите примятую траву? — произнес Буало, поддевая кончиком хлыста одну из травинок.

— Где, месье Буало?

— Да вот же! Взгляните еще раз. Вы, что, плохо видите?

— Я просто ничего не вижу, правда, не вижу!

— Черт побери! Эта мразь спешит взять плату за гостеприимство. Какого дьявола! Здорово спешит! Чувствовал я, он жаждет заполучить мое оружие… У этого типа губа не дура. Ружье за сорок луи, никелированные револьверы «Смит-и-Вессон»…

— Вы действительно полагаете, что на нас нападут и отправят к праотцам с единственной целью — поживиться?

— Безусловно, сын мой. Если бы вы хорошо знали гаучо, то понимали бы: у себя дома и среди друзей это человек со всевозможными достоинствами, но стоит путнику очутиться за порогом, как тотчас же гость за несколько минут вновь становится чужим, а чаще всего — врагом. Когда пробуждается алчность, то начисто стирается благородное и трогательное чувство гостеприимства; место любезного хозяина занимает жадный дикарь, для которого любой блестящий предмет обладает неодолимой притягательной силой… Вот подтверждение: след прерывист. Старый трюк, мой мальчик! Затасканный, как сюжет, кочующий из одной мелодрамы в другую. Сначала мерзавец несколько раз прыгнул в длину, потом вернулся по собственным следам, сделал несколько заячьих петель, после чего затаился за каким-нибудь раскидистым кустом.

— Все это нам знакомо.

— Поглядите-ка сюда, видите кактус со сверкающей, как бриллиант, струйкой сока?

— А! Вижу.

— Этот набитый дурак даже не снял шпоры и поцарапал лист кактуса колесиком. Вот вам и след.

— Блеск! — восхищенно воскликнул Фрике.

— Ну-ну! А может, гаучо вовсе не так глуп, как хочет казаться. Он заранее предположил, что я, скорее всего, нападу на его след и приму обычные меры предосторожности; а он в это время без всякого шума возвратился к лошади, которая где-то неподалеку резвилась на свободе. Удивительная картина: пеший гаучо!

— Теперь мне понятно, почему наш смельчак не снимает шпоры: опасается потерять след собственной лошади среди прочих на дороге.

— Взгляните-ка на след негодяя: внутренний край левого сапога стерт… По этой детали его можно выслеживать до самых Кордильер[306].

— Но почему вы решили, что это его след? — спросил не на шутку озадаченный Фрике.

— Поглядите на отпечатки. И сравните.

— Понял. След лошади нашего хозяина глубже остальных — она навьючена.

— В добрый час! Вижу, вы наблюдательны, мало-помалу приобретаете знания. Теперь остается научиться всегда применять их на практике. На первый раз довольно. Полагаю, мы сможем избежать ловушек, расставленных этими гостеприимными, но жадными людьми. Нам необходимо попасть к моему другу, индейскому вождю Техуота-Паэ. Его земли находятся за дорогой на Сантьяго.

— Но тогда мы резко уходим в сторону от намеченного маршрута!

— У нас нет намеченного маршрута. Я выбираю дорогу, следуя собственной фантазии; какая разница, куда двигаться! — заявил молодой человек с грустью и печалью, что разительно отличалось от его прежней манеры держаться. — Стоп! Мы прибыли.

— Куда же, месье Буало?

— Повторяю, остановитесь! А не то этот мерзавец размозжит вам голову!

Фрике повиновался, натянул повод, привстал на стременах, быстро огляделся, посапывая, как разъяренная кошка.

— Он метрах в двухстах от нас: ствол ружья сверкает на солнце.

— Что будем делать? Убивать мне всегда противно… Может, поскачем галопом, согласны? Ни хозяин, ни его молодцы, не в обиду им будет сказано, не настолько храбры, чтобы броситься в погоню. В общем, лучше сохранить ему жизнь, хотя шкура его не стоит и сорока су…

— У вас благородное сердце, Фрике, — перебил взволнованный Буало. И, пришпорив лошадь, громким голосом скомандовал: — Марш!

Обученные лошади резерва, точно кавалерийский взвод, по команде ринулись вперед, с раздувающимися ноздрями, с развевающимися по ветру гривами.

«Тропилья» промчалась как ураган, в двадцати шагах от вскинувшего ружье гаучо. Показалось едва различимое облачко дыма. Раздался металлический стук… Выстрела не получилось. Скверное кремневое ружье дало осечку. Дым пошел от пороха, воспламенившегося на полке.

Буало расхохотался было от души, но тут же осекся.

— Лошадь на дыбы, быстро! — крикнул он гамену.

Но было уже поздно. На высоте около метра дорогу преграждало препятствие. Прочный кожаный ремень, привязанный к двум деревьям, стал барьером, взять который лошадь Фрике не сумела.

И всадник и лошадь перевернулись в воздухе и тяжело рухнули на землю. Драма свершилась в один миг: животное сломало ногу, а Фрике оказался прижат его телом.

Буало же благополучно преодолел препятствие, но вдруг он заметил лассо, брошенное твердой рукой. Кожаная петля стянула всаднику руки и выдернула на скаку из седла. Буало упал на дорогу.

Тут гаучо принялся обеими руками подтягивать к себе молодого человека.

Бандит из пампы оказался расчетливым и предусмотрительным. Не полагаясь на старое ружье, он протянул лассо поперек дороги, рассчитывая выбить из седла хотя бы одного из всадников, а второго — нейтрализовать безо всякой для себя опасности и таким образом справиться с серьезными противниками.

Читатель уже знает, как хладнокровно и отважно держится Буало во время схватки. Неподражаемое самообладание не изменило ему и на этот раз. Лошадь гаучо волочила молодого человека по траве, а он, напрягая мускулы, сумел ослабить петлю и достал нож, находившийся за голенищем.

Перерезать лассо одним ударом было делом минуты. Свободен! Но это еще не все. Лошадь Буало, лишившись всадника, не унеслась неведомо куда, как поступил бы глупый английский скакун, а последовала за хозяином.

Тот же мигом вскочил на ноги, обхватил руками шею своей лошади, которая специально пригнула голову, как бы в предвкушении ласки. Прыжок — и Буало в седле. Гаучо, успевший ускакать на сто метров, увидев неуспех своей попытки, быстро понесся прочь. Такое поведение характерно для трусливых людей, когда им изменяет удача.

Но, как говорится, нельзя решать без хозяина. Буало — не тот человек, который мог бы оставить подобную выходку безнаказанной.

Освободив обе руки, удобно сидя в седле, молодой человек взял уже известный футляр, достал ружейный приклад и присоединил к нему другой сдвоенный ствол.

Как человек, любящий удобства и одновременно рациональный до предела, Буало заказал два ствола под один и тот же приклад. Второй имел двойную нарезку и прицел, позволявший вести точный огонь на восемьсот метров остроконечными цилиндрическими пулями двенадцатого калибра.

Так, вместо двух отдельных ружей у Буало было одно ружье со сменными стволами. Точными движениями он зарядил оба ствола, тщательно проверил, встала ли на место защелка затвора, находящаяся под спусковой скобой — небрежность в таком деле недопустима, — и установил прицел на четыреста метров.

Гаучо, как ни старался, не мог оторваться от преследователя. Время от времени рыжеватый кожаный жилет ранчеро пропадал в зарослях, а затем появлялся вновь.

Внезапно всадник очутился на открытом месте. Низкий травяной ковер сменил высокие заросли пампы. Но стрелять по открытой цели великодушный француз не намеревался.

— Стой! — воскликнул он громовым голосом. — Стой, разбойник, или я разнесу твою голову, точно гипсовую статую!

Эта угроза заставила преследуемого удвоить усилия, хотя его лошадь, казалось, вот-вот не выдержит столь головокружительной скачки.

— Ах, вот как! Смешно!

В этом «смешно» заключалось все, что хотел выразить молодой человек, очутившись в столь тяжелых обстоятельствах.

Резким, даже грубым движением он остановил лошадь и, совершив вольт[307], который вызвал бы зависть любого наездника, спрыгнул наземь. Это заняло не более двух секунд.

Затем Буало опустился на левое колено, оперся о него локтем, перенеся тяжесть тела на правую пятку, вскинул ружье и долго наблюдал через прорезь прицела за лошадью гаучо. Дистанция увеличивалась. Беглец уже находился на расстоянии трехсот метров… трехсот пятидесяти… четырехсот…

Буало медленно нажал на спуск. Раздался выстрел. Еще не успел рассеяться дым, как молодой человек оказался в седле.

Он верхом подъехал к гаучо, тот стоял, оскалив зубы, с ножом в руках перед хрипящей в агонии лошадью с рваной раной на крупе.

— Ах! Ах! Послушайте-ка, милейший, — насмешливо проговорил Буало, — вам захотелось содрать с нас подороже за предоставленное угощение, не так ли? Но путешественники оказались в здравом уме… Ну, бросьте нож. Не будьте смешным. Разве я похож на человека, которому можно пустить кровь, как барану? Я не собираюсь вас убивать, но разоружить обязан, ибо оружие в ваших руках может привести к непредсказуемым последствиям. Дайте-ка нож… быстро. И ружьишко тоже, эту мерзкую рухлядь… Неужели не хотите?..

Тут гаучо вышел из себя и бросился на молодого человека.

— А! Да вы храбрец! Это мне нравится! — И с отчаянным галльским[308] безрассудством Буало бросил ружье наземь и отпрыгнул на два метра. — Дуэль на ножах, как у дикарей… А я-то хотел вас пощадить.

Тут же по ходу дела француз прикрылся пончо, которое успел снять и перекинуть через левую руку.

Житель пампы взвыл изо всех сил, точно выпь.

— Поори еще, горлопан! — нетерпеливо воскликнул путешественник. — Давай, давай!

И, улучив момент, когда клинок противника застрял в складках грубой материи, Буало нанес сильнейший удар в незащищенное лицо гаучо кулаком с зажатой в нем рукоятью ножа.

Гаучо зарычал и хлопнулся на спину.

— Черт возьми, великолепный удар, — насмешливо произнес знакомый голос.

— А разве нет? — проговорил Буало, увидев Фрике с жутким синяком под глазом. — Мне хочется, чтобы этот несчастный перестал нам вредить; в конце концов, он дал нам приют и пищу.

— Бедняга просто дурно воспитан. Иначе как могло бы ему прийти в голову совершить столь мерзкий поступок? Может, ваше великодушие сделает его лучше.

— Надеюсь, хотя и не очень на это рассчитываю… Ладно, — решительно обратился Буало к совершенно растерянному гаучо, — давай сюда нож! Отлично. И самопал! Прекрасно. Итак, сейчас я отломлю кончик ножа и выну кремень из ружья. А теперь забери это! — Молодой человек вынул из кармана пригоршню луи. — Это на покупку новой лошади вместо той, которую я, к своему великому сожалению, вынужден был убить. И еще выучи назубок: насилие позорно, человеческая жизнь священна. Я был твоим гостем и не забыл оказанного гостеприимства. Вот как французы мстят за обиду! Прощай!

Гаучо, потрясенный великодушием молодых людей, глядел на них во все глаза, и постепенно в его взоре стал гаснуть огонек злобы. Наконец он опустил голову, и по загорелой, кирпичного цвета щеке покатилась слеза.

Зверь был укрощен. Он уходил медленно, не оборачиваясь…

Буало и гамен вновь сели в седла и в сопровождении резерва продолжали путь на северо-запад.

— Кстати, дорогой Фрике, как вам удалось очутиться в том самом месте, где я сводил счеты с гаучо?

— Проще простого. Я выбрался из-под бедной лошади, сел на другую и прискакал туда, где вы упражнялись в боксе. Только скажите, как это вам удалось с такого большого расстояния разворотить круп лошади гаучо?

— Пулей. Обычной разрывной пулей, изобретенной моим другом Пертюизье.

— Но ведь ваше ружье не стреляет пулями.

— К нему — две пары стволов. Одна — chokebore, другая — нарезная. Как видите, изобретения Гринера и Пертюизье весьма полезны путешественникам.


День, богатый драматическими событиями, подходил к концу. Двое спутников, которых столь странно свел случай, ощутили необходимость отдыха: человеческая выносливость не бесконечна.

За несколько минут последний марш-галоп вынес французов на холм, господствовавший над бескрайней равниной. Наступала ночь, и нижний край красного солнечного диска, казалось, чуть-чуть позеленел от гигантских трав, которые неуловимый ветерок гнал, словно морские волны.

Да, пампа была похожа на океан, где на глубине произрастают морские водоросли. А от них поднимается легкий пар, и высокие пальмы становятся похожими на корабли в тумане.

Двое парижан с наслаждением предвкушали несказанную радость поспать на свежем воздухе.

Гамен зачарованно вслушивался в симфонию природы, в ней каждое живое существо вело свою ноту, а Буало, давно знакомый со всеми оркестрами, «бульвардье», со слухом краснокожего способен был узнать каждого из виртуозов.

— Потерпим еще немножко, — весело произнес он. — Разгрузим наших бедных животных, им и так сегодня вдоволь досталось, из поклажи построим редут… Вот так, хорошо. А теперь развернем гамаки.

— Что, — переспросил Фрике, — у вас есть гамак?

— Я же сказал: гамаки.

— Решительно, моя жизнь полна приключений. В течение дня со мной приключилось столько невозможного! Я на три четверти утонул, на две четверти был повешен. Потом оказался посреди пустыни, встретил парижанина, а спать улягусь в постель.

— Прекрасно, — ответил Буало, выходки гамена забавляли его до бесконечности. — Однако займемся делом, как гласит пословица, где постелишь…

— Там и поспишь. Успокойтесь, я же моряк… к гамаку привычный. А как, черт возьми, случилось, что у вас два столь нужных в хозяйстве предмета?

— Имею обыкновение иметь при себе необходимые предметы в двойном количестве, и, как видите, не зря!

— Какие веселенькие! — воскликнул гамен, разворачивая гамаки и разглядывая в последних лучах заходящего солнца богатый рисунок ткани и узорчатую бахрому.

— Ну, болтунишка, поработаем еще немного. Эта группа деревьев прямо специально для нас… Вот так!.. Прекрасно. Давайте натянем шнур, прикрепим пончо, и получится полог. Видите, теперь у каждого есть висящая над землей палатка, где можно не бояться дождя, росы и даже бури. Чем сильнее ветер, тем лучше он укачивает спящих и тем крепче сон.

— И без риска свалиться, как, например, на корабле; матросы вертятся во сне, точно юла, и летят вниз, так и не проснувшись. Да, а что будет с лошадьми? Они за ночь не разбегутся куда глаза глядят?

— Черт побери! Вы, наверно, думаете, что мы скакали на глупых домашних созданиях, которые галопируют пять минут, неся на спине болвана, одетого в желто-зеленый наряд? Их два часа протирают соломенным жгутом, а ноги обматывают фланелью, пропитанной камфорным спиртом, затем заворачивают в кучу тряпок!..

— И они еще кашляют!..

— А что вы скажете о наших животных? Ни одно из них, за исключением той лошади, на которой я постоянно езжу, не обошлось мне дороже двухсот франков. И для них одно удовольствие проскакать галопом пять или шесть лье без передышки. Сегодня они оставили позади восемьдесят километров… Завтра опять будут свеженькими. Теперь — спать…

Фрике не пришлось уговаривать. Он ловко подтянулся и влез в гамак, висевший в полутора метрах от земли, а в это время Буало, как истинный сибарит, снимал высокие сапоги, прежде чем скользнуть под мягкий и плотный полог из пончо.

— Месье Буало, — спросил Фрике по прошествии пяти минут, — вы еще не спите?

— Нет, не сплю, курю последнюю папиросу; а что вас интересует?

— Да вот, думаю о нашем недавнем знакомом. Он ведь не настоящий белый.

— Антропология вместо сна! Вы, вероятно, хотите знать, что представляют собой гаучо, не так ли?

— Клянусь Божьей матерью! Если у вас есть желание.

— Конечно, есть. Ваша потребность в новых знаниях доставляет мне истинное удовольствие. Всецело в вашем распоряжении! Вот послушайте. Гаучо являют собой результат смешения белых, в основном испанцев, с индейцами, а также с неграми. Что самое любопытное, в истории антропологии это уникальный случай, когда подобное смешение породило особую расу, где не доминирует ни один из составляющих ее типов.

Вы только что сказали, что наш гаучо дурно воспитан, но, вернее сказать, он вовсе не воспитан. Рожденный в жалкой хижине — мы сегодня в такой побывали, — гаучо растет словно молодой звереныш. Колыбелью ему служит огромная бычья шкура, подвешенная к потолку на четырех кожаных ремнях; едва встав на четвереньки, голый, он выползает в пампу. Его первые игрушки привели бы в ужас мамаш из цивилизованных стран. Однажды я видел, как мать дала ребенку поиграть огромным ножом для разделки говяжьих туш!

Такие детские забавы и предопределяют дальнейший род занятий. Куда бы ни пошел, маленький гаучо пробует ловить с помощью лассо собак и овец, на лошадь садится в возрасте четырех лет и обучается верховой охоте в пределах кораля.

— Но ведь это лучше, чем выгонять маленьких оборванцев на улицу, где они подбирают окурки, воруют яблоки во фруктовых рядах, а то и швыряют мусор на сковородки уличных торговцев жареным картофелем.

Замечание вызвало у Буало неудержимый хохот, и когда он справился с приступом смеха, то продолжил рассказ, к величайшей радости заинтересованного гамена.

— Когда мальчик достигает возраста восьми лет, его приводят в огромный загон, называемый «mayada», и сажают верхом на молодого бычка, лицом к хвосту, за который малыш держится вместо повода. Бычок прыгает, пытается сбросить седока. Боясь очутиться на рогах, всадник держится крепко и, в случае нужды, крутится и вертится, не отпуская хвоста, спрыгивает на землю и вновь забирается на спину животного.

Теперь настала очередь Фрике смеяться во всю мочь.

— Что это вас так разобрало? — поинтересовался рассказчик.

— Ах, месье, я просто подумал о прелестных крошках с длинными волосиками, как у херувимов, с глуповатыми, между нами говоря, личиками, которые до восьми, а то и десяти лет держатся за мамину юбку; они даже улицу в одиночку никогда не переходят!..

— Да, огромная пропасть лежит между юными, неутомимыми укротителями быков и бедненькими пожирателями йодистого железа и хинина; пагубные последствия воспитания неженок со временем скажутся.

Когда наконец гаучо вступает в юношеский возраст, он должен объездить дикого жеребенка. Плотно устроившись на спине у животного, с короткой палкой в руках, юный кентавр[309] имеет право спешиться только победителем. И если взбрыкивающий, подпрыгивающий, заваливающийся на бок жеребенок вызовет у наездника хотя бы малейший испуг, безжалостный учитель немилосердно исхлещет неудачливого укротителя кнутом.

Только после такого испытания на зрелость юноша становится полноправным гражданином. Теперь его единственное устремление — быть не хуже других.

Вся жизнь гаучо проходит верхом на лошади. Для него нет более благородного занятия, чем скакать по беспредельным просторам, пригнувшись к спине мощного коня, укрощать диких быков и не бояться врагов.

Можно подумать, что именно гаучо послужил прототипом одного из героев романа бессмертного Виктора Гюго, о котором сказаны следующие слова: «Он отправлялся в сражение только верхом, жил на лошади, торговал, покупал, продавал, ел, пил, спал и видел сны!»

— Вот, громы и молнии, настоящая жизнь! — воскликнул Фрике. — Как в море! Разрезать волны бушпритом! Промокать до нитки под пенящимися брызгами, слышать свист ветра в снастях, ощущать бортовую и килевую качку вместе с кораблем, вдыхать пороховой дым, когда пушка салютует флагу!..

— Браво, морской волк! Браво! Меня восхищает ваш энтузиазм. А еще говорят, будто парижане — скептики… То, что вы сейчас сказали, тронуло меня до глубины души… Я чувствую то же самое, что и вы. Да, на чем же мы остановились? А, гаучо и его лошадь. Я уже сказал, все его усилия направлены на то, чтобы перещеголять товарищей, доказать любыми способами, что он более ловок и вынослив, чем они. Когда идет загон быков и один из них пытается улизнуть, гаучо набрасывает петлю и водворяет нарушителя в кораль.

А если в отчаянной борьбе быку удается разорвать путы, неумолимый противник бросается на него, хватает за хвост и разворачивает быка. Так гаучо учится терпению.

К сожалению, постоянное общение с животными, которых нужно укрощать и усмирять, ожесточает его. Более того, поскольку в гаучо никто никогда не воспитывал чувство великодушия, не закладывал в душу идеи добра, то для него не существует моральных ограничений для удовлетворения каких-либо желаний. Человеческая жизнь ценится не дороже жизни животного. Что же касается уважения к собственности, то за примером далеко ходить не надо…

— За… при… мером!.. — бормотал Фрике монотонным голосом, одолеваемый сном.

— Прекрасно, вы уже спите!

Ответом был звучный храп.

— Великолепно! Посплю и я.

ГЛАВА 8

Воспоминания об отсутствующих. — Через Южную Америку. — Изобилие мошкары. — Растения-митральезы. — Внимание! Показался враг. — Превращение в пехотинцев. — Фрике выступает в роли генерала… и становится командующим корпусом… — Древнейшее оружие. — Ужасная паника. — Их повесят, расстреляют, утопят или с них живьем сдерут кожу? — Посреди армии карибов. — Жуткая пытка. — Пожиратели внутренностей. — Явления из области электричества. — Трудный переход. — Верхом по трупам. — Из командующего корпусом Фрике превращается в рядового. — Рыба-скат. — Еще табаку!


Прошло четыре дня с того момента, как мы оставили двоих парижан спящими в гамаках.

Путь был долгий, и, несмотря на расчеты Буало, им удалось преодолеть, даже при достаточно высокой скорости передвижения, всего сорок пять лье от того места, где они преподали гаучо столь наглядный урок.

Это и понятно. В отсутствие точных приборов, при помощи которых можно рассчитывать путь в нужную географическую точку, приходилось все время вносить поправки в маршрут.

Идея-фикс[310] овладела Фрике: самым коротким путем добраться до Сантьяго, и потому спутники отказались от первоначального плана Буало добраться до Санта-Фе-де-Борха, находящегося в стороне от намеченной цели.

Отказались благодаря настойчивости Фрике.

— Видите ли, месье Буало, — убеждал гамен, — уверен, именно там мы найдем месье Андре и доктора… Недаром я тогда прокричал, сидя на рее: «Сантьяго!» Они не могли не услышать меня и не понять, что в этом городе я назначаю им свидание. Вчетвером мы отыщем Мажесте, даже если придется спуститься в ад или забраться на Луну.

— О! Конечно, если мы будем вчетвером, — уверенно проговорил Буало, — дело обязательно выгорит. Только вот что! Мне казалось, я вам уже говорил: есть целых три Сантьяго… Сантьяго-де-Куба, куда до сих пор привозят на продажу рабов… затем Сантьяго, столица Чили, наконец, Сантьяго-дель-Эстеро в республике Аргентине.

— Эти три Сантьяго далеко отстоят друг от друга?

— Два последних не очень; зато Сантьяго-де-Куба находится на Антильских островах. То есть у черта на рогах.

— Великолепно! Двинемся сейчас же в чилийское Сантьяго, наверняка наши друзья туда прибудут. Если же — нет, отправимся на Кубу.

— Как вам будет угодно, — ответил Буало, пребывавший в великолепном настроении, когда ему хотелось сделать доброе дело или оказать услугу.

Вот почему, после многократных корректировок маршрута, они повернули на запад, оставляя городок Козовейра по правую руку, и в конце концов добрались до берега реки Ибикуи, притока реки Уругвай[311], и оказались в двадцати лье от города Ягуарай, конечного пункта строящейся железнодорожной линии на Монтевидео.

Впервые за долгое время жизнь Фрике не омрачалась непредвиденными происшествиями, точно сошедшими со страниц самых душераздирающих и страшных романов.

Путешествие казалось размеренным и спокойным, как сама пампа, медленно разворачивавшая бесконечные травяные просторы, обжигаемые горячим солнцем, жар которого не мог умерить даже ветер.

Двое путешественников поддерживали жизнь охотой, точнее, в роли охотника выступал один Буало, чье ружье стреляло три-четыре раза в день и пуля всегда попадала в цель.

Из Фрике не получился искусный стрелок, зато он стал вполне сносным наездником.

Путешественники рассчитали: лучше всего двигаться по течению реки Ибикуи до места впадения в реку Уругвай, а оттуда переправиться в провинцию Энтре-Риос, название которой «Междуречье» дано потому, что она представляет собой нечто вроде полуострова, омываемого реками Уругвай и Парана.

Так они бы прошли по течению реки Парана вплоть до одноименного города, а оттуда добрались бы до Росарио, где сели бы на поезд, идущий через Кордильеры в Сантьяго.

Вот какой план разработал Буало. Эта часть путешествия парижского гамена вокруг света предполагалась весьма прозаичной, зато быстрой.

Уже говорилось о том, что Фрике преследовали постоянные неудачи. Вот и теперь подходила очередная серия самых фантастических приключений.

Пока что не было никаких известий относительно людей с боен. Это вызывало у Буало и беспокойство и досаду. Храбрый парижанин уже успел познакомиться с мстительным нравом южноамериканских метисов[312], поэтому принял меры предосторожности против возможных нападений гаучо, которые в любой момент могли внезапно выскочить из гигантских зарослей пампы. Буало стреножил лошадей, из поклажи соорудил редут[313], защищавший их лагерь у реки.

«Бульвардье» — космополит[314] поступил благоразумно. Он убедился на собственном опыте, до чего полезно предварительно изучить, сидя в четырех стенах, стратегию и лишь потом применять ее на практике.

Фрике нервничал. Одолеваемый мыслями о пропавших друзьях — о докторе, ставшем ему приемным отцом, о ставшем братом Андре и о черном друге Мажесте, — он никак не мог уснуть.

Юноша вертелся, возвращался в прежнее положение, говорил, ругался. А сон так и не приходил. Бесчисленные полчища москитов одолевали парижанина; напрасно гамен пытался их прибить и расчесывал укушенные места чуть ли не до кости. Ненасытные разбойники, решившие поужинать, все равно вволю напивались алой кровью маленького парижанина.

Буало курил свою вечную папиросу со стоическим спокойствием бонзы[315], и не потому, что его кожа была более вынослива к жалящим укусам этого клана[316] насекомых, а потому, что молодой человек прекрасно знал — попытки помешать кровососам абсолютно бесполезны.

— Месье Буало!

— Да?

— Они рвут меня на части, дерут шкуру. О! Вот проклятые звери!

— Что я могу поделать?

— Дьявол! У меня под рубашкой триста тысяч этих тараканов!

— Ну так отошлите белье прачке, а мне дайте спать.

— Громы и молнии! Если бы у меня была хотя бы щепотка порошка «Викат»! Тогда я бы устроил раунд французского бокса всем этим клопикам!..

— Ладно, ладно. — Буало рассмеялся.

— Но почему вы не реагируете, не пытаетесь прихлопнуть хоть одного из этих кровососов?

— Потому, что все равно завтра меня раздует, как бурдюк. Одним больше, одним меньше — какая разница?

— Ну и клопики! — произнес Фрике с подчеркнутой злобой и презрением.

— Вы клевещете на клопов, сын мой, — возразил Буало. — Эти насекомые не имеют ничего общего с доставляющими нам массу хлопот созданиями, гнездящимися в деревянных частях парижских кроватей, а являются разновидностью москитов. Местные жители прозвали их «зубастые комарищи» из-за величины и ужасных укусов. Эти маленькие вампиры всегда водятся неподалеку от рек.

— У меня идея!

— Говорите.

— А что, если мне, по примеру пагуинов, жителей Уэльса, и туземцев племен осиеба, обмазаться илом, чтобы образовалась корка, предохраняющая кожу?

— Довольно! Не надо шутить.

— При чем тут шутки?

— Разве вы не слышите плеск, забавы обитателей воды, «плуф», «плуф». Река так же обитаема, как и ваша рубашка. Нельзя одинокому рыцарю попадать в самую гущу пирующих «весельчаков».

— А, черт! «Весельчаки» — это резвящиеся кайманы?[317]

— Правильно.

— Но что же делать? Громы небесные! Как поступить?

— Дождаться полуночи.

— Дождаться полуночи? Но разве полночь еще не наступила? Мне кажется, мошкара терзает меня уже целых двадцать четыре часа! А почему именно полуночи?

— Да визит этой разновидности москитов обычно заканчивается в двенадцать часов ночи. Насытившиеся насекомые удаляются, как благоразумные посетители заведения, хозяин которого в надлежащее время перекрывает кран подачи светильного газа.

— А! Тем лучше. Тогда я отосплюсь за вторую вахту.

— Как вам будет угодно. Желаю удачи. Да, не забудьте, когда москиты отправятся восвояси, на смену придут их близкие родственники, если хотите, двоюродные братья, местное прозвище которых — «ноготки». Утешает одно: их укус менее болезненный, зато музыка невыносима. Крылатые виртуозы поначалу исполнят отрывки оркестровых партитур[318], а потом начнут кромсать на кусочки вас.

— Боже мой! Попытаюсь отогнать их дымом.

— Что ж, попытайтесь! Ну, а я с философским спокойствием буду дожидаться утра.

Фрике, еще больше разозлившись, одним прыжком выскочил из гамака, взял нож своего спутника и бросился в поле, где росла местная разновидность чертополоха, и стал срезать жесткие растения.

— Какого черта вы там делаете? — поинтересовался Буало.

— Хочу набрать целую охапку чертополоха, листья которого остры, как алебарды[319], и узки, как стебли пшеницы.

— Но вы же порежетесь!

— Ай-ай-ай!

— Я вас предупредил.

— Все равно, зато огорожу себя огнем от этих кусак и кровососов.

Увы, нашему гамену пришлось убедиться: порезы от чертополоха болезненнее укусов москитов, но Фрике упрямый, словно старый андалузский[320] мул, высек огонь, поджег трут и засунул его в середину кучи из сухой травы.

Пламя сразу же занялось. Вдруг началась шумная и беспорядочная пальба. Пан! Пан! Пан! Пататрам! Паф! Пиф! Пуф! Пиф!

— А это еще что? — подскочил Буало.

— Как что? Сами видите, идет бой, — проговорил в ответ гамен. — Это стреляет чертополох… вернее, взрывается. Вот потеха!

Взрывы напоминали дьявольскую музыку сражения, точно по равнине рассыпалась рота линейных стрелков.

Поле чертополоха пылало, словно солома. Пламя то взвивалось, то рассыпалось мелкими брызгами огня, к величайшей радости Фрике, который полагал, что покончил с мошкарой.

Увы! Напрасные усилия! И если москиты, яростно обрабатывавшие руки и ноги путешественников, от огня лопались с треском, то дело их продолжили «огненные мушки», чьи укусы причиняли столь же нестерпимую боль, как кайенский перец, насыпанный на открытую рану.

Однако бессмысленный по своей сути пожар спас обоих парижан от неминуемой беды. Когда, утомившись, они решили все-таки поспать, послышался перестук копыт.

— Внимание! Наши лошади понесли!

— Ничего подобного! Шум идет с равнины.

Оба француза моментально вскочили: револьвер в руках, глаза вглядываются в даль, ушки на макушке. Молодые люди были готовы открыть огонь, если это враг, и принять с распростертыми объятиями мирных странников.

Сомнения продолжались недолго. Раздалась серия выстрелов и просвистели пули.

Это не был сухой треск американских карабинов, сопровождаемый глухим шипением воздуха, разрезаемого конической пулей, не были это и громкие выстрелы боевых винтовок.

Наши двое покорителей пампы не могли не рассмеяться, услышав дурацкое уханье, напоминающее взрывы петард[321] на сельском празднике.

— Понятно! — проговорил Буало. — Это гаучо. У них кремневые ружья. Пусть пускают на ветер порох и свинец.

— А я полагаю, — высказался Фрике, — когда стал стрелять чертополох, эти ублюдки решили, что по ним ведут огонь из митральезы.

— Да нет, просто наши живодеры вышли на охоту за свеженьким мясцом. Им до смерти хочется переработать нас по методу Либиха[322]. Безумная идея им дорого обойдется.

— Они, что, надеются из своих паршивых ружьишек, расширяющихся, точно рупор, попасть каждому из нас точно в глаз? Месье Буало, я знаю, стрелок из меня никудышный, но очень хочется отомстить за случившееся на бойне. Прошу, дайте мне один из револьверов… и еще… ну, понимаете… маленький треугольничек, которым можно пользоваться, как прикладом.

— Согласен. Цельтесь внимательно и берегите патроны, ибо пороховой склад далековато.

Разговаривая, Буало успел превратить в карабин оба никелированных револьвера системы «Смит-и-Вессон» и один из них вместе с патронами подал Фрике.

Раздался второй залп, опаснее прежнего. Все еще невидимый противник стрелял неточно, пули ложились полукругом, не причиняя вреда французам, лишь демонстрируя полное неумение стрелять этих самоуверенных и отъявленных мазил.

С оружием в руках Буало и Фрике залегли, вслушиваясь в темноту и откровенно забавляясь происходящим.

Чего вы хотите? Каждый ведет себя по-своему. Краснокожие осыпали бы друг друга оскорблениями, англичанин бы обдумывал завещание, американец размышлял бы о колебаниях цен на кожу и хлопок… А наши парижане веселились, как старшеклассники на каникулах. Уханье ружей, напоминавшее натужный кашель астматика, очень развлекало.

Вдруг показались двое всадников, четко обозначившихся, подобно конным статуям, на фоне красноватых отсветов, отбрасываемых догоравшей золой. Их лошади заупрямились и отказались двигаться по догоравшему полю. Но шпоры положили конец робким попыткам сопротивления.

— Левый ваш, правый мой, — проговорил Буало. — Огонь!..

— Есть огонь!.. — ответил гамен по-морскому.

Паф!.. Паф!.. Оба револьвера-карабина выстрелили почти одновременно.

Вороная лошадь споткнулась, упала, приподнялась, вновь упала, да так и осталась лежать, распластавшись по земле. Выстрел Фрике оказался мастерским.

Человек, в которого целился Буало, тотчас же упал с лошади. А белая, словно облако, лошадь жалобно заржала, стала на дыбы и рванулась прочь как стрела.

— Белая и вороная, — резко прокричал гамен. — Кто следующий?.. Чья теперь очередь? Не промахнусь!

Итак, преимущества обороняющейся стороны были налицо.

За атакой последовало затишье.

Буало задумался, а Фрике, в восторге от собственной меткости, ждал только повода вновь схватиться с противником.

— Терпение, матрос, терпение! Вот появится солнце, и продемонстрируете свои таланты. Теперь уверен, это гаучо. Победу праздновать еще рано. Я ведь вам уже рассказывал… Злопамятные от природы, взбешенные преподанным нами уроком, они шли по нашему следу, точно собаки-ищейки и… вот тут как тут.

— Прекрасно… что они тут как тут. Завтра устроим такую же встречу, как и в прошлый раз.

— Однако схватка будет нелегкой. Обязательно придется форсировать реку. Военная операция высшего класса, особенно если учесть, что экспедиционный корпус состоит из двух человек и десяти лошадей.

— А я не спорю. Однако вы пойдете первым, месье Буало. Ну, а я останусь в резерве и буду отбиваться до последнего патрона.

— Фрике, да вы прирожденный стратег!

— Несомненно. Черт! Я все время повышаюсь в звании. Великолепная это штука — путешествие вокруг света! С честью я начал путь в ранге подручного в угольной яме, затем меня произвели в кочегары, потом я стал матросом, далее — кавалеристом, вскоре немножечко генералом. Ну, а теперь выступаю в роли командующего корпусом! Какая жалость! Вот если бы с нами были месье Андре и доктор, из них получился бы великолепный армейский корпус!..

— Еще бы! — уверенно, без малейшей тени сомнения согласился Буало. — А теперь послушайте. Я знаю наших врагов, пока темно — бояться нечего. Однако в первый же час рассвета они начнут атаковать, так что необходимо отдохнуть. Но прежде пойду проверю, в каком состоянии наши лошади. Уверен, они восстановят силы и в нужный час не споткнутся.

— Месье Буало, поспите часок, а потом смените меня… Таким образом, мы к утру будем свеженькие как огурчики и в прекрасном настроении, точно перед балом.

— Годится. Смею заверить, через пять минут, несмотря на мошкару, я буду спать мертвецким сном.

Ночь прошла благополучно. Нападающие, прекрасно понимая, кто их противники, вели себя осмотрительно.

Фрике после двух вахт заснул со сжатыми кулаками. Когда он проснулся и расправил сведенные пальцы, то с удивлением заметил — его спутник уже успел заседлать и взнуздать обеих верховых лошадей, а остальных навьючил.

Вьючные лошади, последовательно соединенные друг с другом достаточно длинным шнуром, ходили так называемой «индейской цепочкой».

Буало, с ружьем через плечо, с карманами, оттопыривавшимися от патронов, гильзы которых не пропускают воду, с револьвером-карабином в руке, внимательно изучал горизонт. В один миг гамен был готов. Как и предсказывал Буало, нападение возобновилось в тот самый миг, когда зеленый океан осветился первыми лучами восходящего солнца. В отдалении замелькали яркие пятна пончо, принадлежавшие вольтижирующим гаучо. Человек двенадцать мстительных обитателей прерий быстро надвигались полукругом.

— Послушайте-ка, Фрике, вы хорошо плаваете?

— Как рыба.

— Прекрасно! Возглавите колонну. Направитесь к реке, возьмете первую лошадь за повод, введете ее в воду. Ну, а если заупрямится, кольните в круп ножом.

— Хорошо… а как же… вы?

— Пойду в арьергарде[323] верхом, пока вы не доберетесь хотя бы до середины. Ну, а если они чересчур быстро приблизятся к нам, то человек шесть я сумею спешить, подстрелив лошадей. Пули моего друга Пертюизье самого лучшего качества. Вести огонь по людям смысла не имеет. Пеший гаучо не боец. Понятно?

— Еще бы!

Буало сел на лошадь, положил оружие на плечо и замер в седле, как памятник.

Фрике осторожно спустился к реке, не очень глубокой у берега, и стал тянуть упиравшееся животное за повод.

Тем временем надвигались верховые гаучо.

Бедный гамен не успел пройти и десяти метров, как лошадей внезапно охватила невероятная паника, и они начали брыкаться, пятиться, жалобно ржать. Поведение такое знакомо всем, кто побывал на поле боя.

Вдруг Фрике ужасно закричал. Этот крик, похожий на звук медного горла боевого рожка, окончился душераздирающим металлическим хрипом.

Вода покраснела. Словно группа вошла в бассейн, наполненный кровью.

Буало, в глубине души охваченный страхом, внешне и глазом не моргнул. И даже не обернулся. Три раза меткие пули его ружья поразили трех прекрасных полудиких мустангов. Затем молодой человек пристроился в хвост цепочки лошадей резерва и одним прыжком очутился в воде, покрытой красными разводами.

— Тысяча чертей! — отчаянно прорычал он. — Да нас же живьем сожрут, это карибы!

Буало, безусловно, не был трусом, напротив, отличался храбростью в битвах, всю жизнь презирал страх. Но в этот миг, как признался впоследствии автору этого правдивого рассказа, он ощутил на лице капли холодного пота.

Умереть от пули или удара сабли — какая разница? Особенно для человека, ведущего жизнь, полную приключений. Буало как бы заранее внутренне был готов к тому моменту, когда придется с честью уйти из жизни, хотя предпринимал все, чтобы отдалить ужасный миг.

Однако оказаться растерзанным на куски, съеденным живьем легионом мелких хищных созданий, которые, несмотря на малую величину, обладали невероятной силой и свирепостью, — это было бы жестоко-изощренной казнью.

Ощущать, как твоя собственная плоть мало-помалу поглощается рыбами-каннибалами, чувствовать собственное превращение в скелет за десять минут — ужасно!

Сопротивление абсолютно бесполезно.

Так кто же такие карибы? Возьмите скелет небольшой рыбки. Приделайте к челюстям клещи из закаленной стали, какими режут проволоку; как следует заточите; вставьте в глазницы по опалу, окружите рубинами. Оберните туловище кожей синеватого цвета наивысшего качества, нанесите поверх оранжево-мраморные пятна и разбросайте красные точки, вдохните в это приспособление длиной в десять сантиметров жизнь — получите кариба.

Кровожадное существо это живет в некоторых реках Южной Америки и, похоже, создано лишь затем, чтобы нести смерть. И, видит Бог, свое предназначение выполняет оно исправно. Челюсти обладают невероятной мощью. Благодаря сказочному взаимодействию элементов разрушения природа наделила карибов треугольными зубами, как гадюк или гремучих змей. Зубы-крючья способны прокусить не только кожу, но и железо.

При виде крови или вообще чего-то красного в мерзких существах просыпается жажда уничтожения. Ни человек, ни животное не могут спастись от стаи карибов в воде.

Рыбешки охотно нападают на лошадей, с невероятной быстротой проникают в живот, где в одно мгновение все съедают. Отсюда их местное название «мондонгерос» — пожиратели внутренностей.

В некоторых местах количество этих рыб таково, что говорят: «В реке больше карибов, чем воды». И если кто-то собирается переплыть такую реку, то ему следует опасаться этих рыбешек больше, чем крокодилов.

Попробуйте бросить в воду кусок мяса — тотчас же соберется стайка рыб, через несколько секунд от мяса ничего не останется. А у рыб так разыгрывается аппетит, что они начинают поедать друг друга, и в результате уцелевает всего несколько штук.

Во время путешествий Гумбольдт[324] отметил: одно из страшнейших бедствий пребывания в Южной Америке — невозможность искупаться в реках, где водятся карибы, ибо от укусов москитов возникает раздражение на коже и спастись можно, лишь окунувшись в воду.

К счастью для человечества, во время сильного повышения температуры на карибов нападает сильнейший мор.

Радостно наблюдать, как огромные косяки водных хищников плывут по реке брюхом вверх. Однако эти трупы становятся источником опасности, когда попадают на сушу: острые скелеты и зубы крайне затрудняют передвижение по берегам лагун.

Еще пару слов в заключение столь краткого исследования.

Индейцы племени варраунов в течение нескольких столетий вынуждены были искать убежище на плавающих островах в дельте реки Ориноко[325]. Они обитают в хижинах, стоящих на сваях посреди воды, и не имеют ни клочка земли, где бы могли хоронить своих мертвых.

Введя у себя диковинный культ — освобождение от плоти тел умерших, — индейцы хранят скелеты родственников закрепленными на крышах свайных жилищ.

Для того чтобы отделить мясо от костей, обитатели озерных поселений стали эксплуатировать прожорливых карибов. Делалось это так: труп обвязывали прочной веревкой, погружали его в воду, закрепляя свободный конец на одной из свай. Через несколько часов скелет становился девственно чист. Кожа, мускулы, сухожилия — все снималось зубами миниатюрных чудовищ.

Объятые горем родственники аккуратно и тщательно плели по такому случаю корзину и с природным вкусом и умением украшали ее жемчужинами, бусами, разноцветными блестками.

Корзина, игравшая роль погребальной урны, плелась с таким расчетом, чтобы прочно закрепленный над нею череп смотрелся точно крышка.

Таким образом, останки любимого существа выглядели не более устрашающе, чем после кремации, практикуемой в Италии и Германии в установках фирмы «Сименс».

Вот каковы хищники, в мир которых попали вместе с лошадьми Фрике и Буало, уходя от гаучо.

Ситуация представлялась отчаянной. Не только каждая минута, но каждая секунда могла стать роковой.

Бедные лошади, которых заживо поедали и разрывали на кусочки, очутились посреди потока. Их тела, облепленные со всех сторон маленькими вампирами, подергивались в ужасающих конвульсиях. Несчастные животные отчаянно били ногами, пытаясь выбраться, и вновь оказывались в воде.

— Держитесь, Фрике, — восклицал, стуча зубами, Буало. — Смелее! Шевелитесь! Не стойте на месте!

— Тысяча чертей! Они же сожрут мои ноги! Как же сопротивляться?.. Уже подбираются ко мне… ближе… Они рядом!

Убитый горем, Фрике выпустил повод из рук. А в это время кровожадные существа перегрызли веревку, соединявшую цепочку лошадей, из которых половина тотчас скрылась, а остальные, разметавшись по сторонам, стали игрушкой течения.

Гаучо уже добрались до берега и смотрели на драму, длившуюся не более минуты. В ответ на возгласы отчаяния двух европейцев раздавались шуточки и прибауточки; метисы прекрасно знали пампу и сразу же поняли первопричину разворачивавшейся перед ними катастрофы.

Они даже не рассчитывали на столь свирепую месть. И сердца дикарей возрадовались. Какое счастье — увидеть двоих смельчаков, чья отвага дополнялась прекрасным оружием, добычей речных кровососов!

Буало оставался в седле, хотя лошадь брыкалась и дергалась. К счастью для отважного всадника, сапоги оказались карибам не по зубам. Штук шесть отвратительных существ вцепились в шенкеля[326], но не могли причинить ни малейшего вреда.

Не обращая внимания на пропадающих лошадей, Буало с ловкостью прирожденного покорителя прерий накинул лассо на тонущего Фрике.

Повторяю, все эти драматические события длились не более минуты.

Чтобы добраться до противоположного берега, парижанам следовало проплыть четыреста метров. Позади же, менее чем в ста метрах, находились враждебные гаучо. А вокруг безудержно предавался чревоугодию легион[327] рыбешек. Почти лишившийся сознания гамен болтался на конце лассо своего спутника.

Еще несколько секунд… и завершится «Кругосветное путешествие юного парижанина».

Спасение могло принести только чудо. И чудо свершилось — зримое, небывалое. В тот миг, когда Буало решил, что все пропало, он внезапно почувствовал резкий толчок. Землетрясение!..

Лошадь молодого человека испустила дух, но ее хозяин уже встал на твердую почву.

Фрике же, обретя надежную опору, тотчас пришел в себя.

— Дьявольщина! — воскликнул он. — Какие только черти не живут в реках этой сатанинской страны! Ай! Что-то шлепает! Шлеп-шлеп! Как на празднике урожая в балагане, где показывают женщину-ската![328] Ой, оно меня уносит!.. О-ля-ля!.. О… ля… ля…

— Вас унесет, зато прикончит карибов…

— Да здравствуют радости жизни!.. У меня немного идет кровь, все время жжет, но паразиты больше не едят.

— Двигайтесь! Двигайтесь энергичнее!

— Ну, нет, посмотрите-ка, месье Буало, вон, впереди, тысячи карибов неподвижны и совершенно бездыханны, их несет течение…

— Так плывите же, вечный насмешник, иначе нас может постигнуть та же судьба.

В несущемся потоке стали то и дело показываться всевозможные представители водного мира: огромные полосатые волки — «багрераядо» — с боками, разрисованными, как у тигров; «карибито» и «пайяро», рыбы хищных пород; кайманы, неподвижные, как стволы деревьев; утыканные колючками скаты с ядовитыми шипами; «перрос де агуа», или водяные собаки (myopotamus coypos); нутрии (существа, близкие к опоссумам — водяным крысам) и, сверх всего этого, мириады карибов.

Течение медленно уносило всех, больших и малых, пострадавших от землетрясения, происшедшего довольно далеко отсюда и лишь немного задевшего эти места.

Однако не было ни малейшего сомнения, что, если бы беглецам удалось к тому времени преодолеть еще сто — сто пятьдесят метров, шок оказался бы сильнейшим.

Увидев массовую гибель карибов, гаучо ринулись в мутные воды.

Но не тут-то было! Не проплыли метисы и пятидесяти метров, как лошади начали заваливаться, точно груженные свинцом.

Воспроизвести хрипло изрыгаемые бандитами ругательства невозможно; эти великолепные всадники потеряли власть над лошадьми и оказались в еще более критической ситуации, чем наши друзья.

А парижане плыли. Им удалось значительно оторваться от преследователей, хотя силы подходили к концу. Путешественникам не хотелось расставаться с оружием и боеприпасами, однако груз сильно тяготил.

Бедный Фрике отдувался, как тюлень.

— Нам нельзя выпускать из рук карабины… Уверен!.. Но какая тяжесть! Ах! Если бы эти проклятые звери не покусали ноги… я бы плыл намного лучше.

Буало продолжал делать ритмичные гребки, но и он устал.

— Послушайте, — заговорил молодой человек, — в конце концов, не лучше ли пожертвовать частью боеприпасов… чем ставить под угрозу собственную жизнь.

И тут же он, не без сожаления и сердечной боли, выбросил пачку патронов; этот разумный и в высшей степени спасительный маневр был тотчас же повторен впечатлительным Фрике.

— Ах! Если бы нам удалось повстречать половинку древесного ствола, плавающее бревно, легче стало бы плыть.

Гамен собрался выкинуть вторую пачку патронов, как вдруг радостно воскликнул:

— Плот!.. Два плота!.. Флотилия плотов!

— Где это вы увидели плоты? Здесь всего лишь штук шесть лошадиных трупов, бедняжки давным-давно отправились на тот свет.

— Лошади, как вы сказали, давно отправившиеся на тот свет, надуты газами… поэтому трупы удерживаются на поверхности… надо воспользоваться ими как спасательными кругами, тогда мы сохраним оружие и силы, проплыв последние сто метров до берега.

— Бр-р-р! Сесть верхом на трупы!

— Пошли, тут не до брезгливости. А пока взгляните-ка туда!

И, не тратя время на бесплодные дискуссии, Буало рывком взобрался на отвратительный плавающий предмет и удовлетворенно вздохнул.

Фрике, глядя, как его спутник удачно использовал принцип Архимеда, открытый во время купания в ванне, также выбрал подходящий остов и взобрался на него. Теперь переплыть реку не составляло большого труда!

А гаучо, в свою очередь, довольные тем, что так дешево отделались, явно отказались от преследования.

Парижане выбрались на берег и столкнули в воду плавательные приспособления, воспользоваться которыми их заставила лишь крайняя нужда. К сожалению, весь конский резерв погиб. Фрике был безутешен. Став приличным наездником, он заранее радовался, как совершит верховой переход через пампу.

Из всадника гамен превратился в пехотинца. Отряхнувшись, как пудель, он выразил дурное настроение в столь любопытных выражениях, что, несмотря на неподходящую обстановку, Буало разразился громовым хохотом.

Однако «бульвардье» был философом, которые встречаются только в Париже.

— Больше нет лошадей… — говорил юноша. — Нет гамаков!.. Нет пончо!.. Придется двигаться пешком, спать под звездным небом и по-пластунски ползать между кактусами, чертополохом, острыми травами и прочими малоприятными растениями!

— Положение трудное, но что поделаешь?

— О! Ничего. Понимаю, смешно сожалеть об утраченном комфорте; однако, видите ли, человек легко привыкает к удобствам… а я всю жизнь их не имел… Как жаль бедных животных!

— Когда ведешь жизнь, полную приключений, надо быть готовым ко всяким неожиданностям. К тому же нам грех жаловаться на события, случившиеся после ухода с бойни. И лошади, чью судьбу вы так горестно оплакиваете, помогли нам спастись. Если бы не было карибов, гаучо, возможно, догнали бы нас… Хотя попасть в силки разбойников прерий отвратительно, но быть съеденными живьем — ужасно.

— Совершенно согласен. Ноги мои до сих пор кровоточат. Эти рыбешки проели мне штаны и подкладку.

— Зато электрические скаты разогнали карибов и гаучо.

— Электрические… каты…

— Вы заслуживаете пятнадцати суток ареста, Фрике.

— Ну нет. Я же не нарочно. Просто опять попалось ученое словцо, которое мне трудно правильно произнести. Вы же прекрасно знаете, в каком коллеже я учился, и мой профессор умел обращаться только со шпандырем и дратвой. Так как называется ваш зверь?..

— Электрический скат…

— Понятно. Электрический скат…

— Прикосновение ската напоминает удар палкой.

— Как телеграф.

— Боже, ну, если угодно… Правда, смешно было бы доверить этим милашкам передачу депеш. Однако, если говорить серьезно, электрический скат — рыба, обладающая специальным органом, производящим электрический ток, точно так же, как физические инструменты, о которых, коль скоро вы их не видели, говорить нет смысла.

— Верно, месье Буало. Боже, до чего неприятно ощущение от прикосновения ската!

— Учтите, оно могло стать смертельным. Доказательства были у вас перед глазами, когда по реке вдруг поплыли трупы.

— Так это электрические скаты всех поубивали? И кайманов тоже?..

— Без сомнения. На карибов, пожиравших плоть наших лошадей и жаждавших добраться до нас, напали скаты.

— Да, страшная машина разрушения.

— Первые разряды поражают как молния. К счастью, мы оказались в отдалении от того места, где это случилось. Более того, скаты разряжаются, то есть восстановление заряда требует времени, и повторное поражение может оказаться достаточно сильным, но оно уже не смертельно.

— Ну, ладно! Видите ли, месье Буало, если даже трудно осмыслить невероятное происшествие, спасшее нам жизнь, и невозможно возместить наши потери, то я особенно плакать не стану.

— И правильно! Друг мой! Смотрите на вещи философски! А! Черт побери!

— Что случилось?

— Мой запас табака!..

— Пропал?

— Уплыл по реке!.. Ни одной папиросы!

— Что ж, табаком закусят карибы.

— Да лучше бы меня заживо сожрали! Вот где беда-то! Фрике, сын мой, кончились прекрасные денечки; воздух становится тяжелым, собираются облака, чернеет небо. Надвигается страшная буря. Дело плохо. На это можно было бы наплевать, будь у меня хоть несколько пачек папирос… Жизнь трудна… без табака.

— Без табака… — пробормотал некурящий Фрике.

ГЛАВА 9

Все время сырые яйца!.. — Реки — это движущиеся дороги. — Польза от наводнения. — Еще один плавающий остров. — Через реку Уругвай. — После реки Уругвай. — «Междуречье». — Парана. — На правом катере. — Речные жители. — Девственный лес в миниатюре. — Булонский лес в Санта-Фе. — Цветение штыков. — «Колорадо». — Бывалый офицер зуавов[329].— Злоключения военного и гражданского губернатора, который пил слишком много пива. — Не перерастет ли мятеж в революцию? — Уличное сражение. — Героизм юной девушки. — На баррикады! — Никогда, особенно в политике, нельзя вмешиваться в чужие дела. — Капитан, который закрыл глаза.


— И эту землю вы, месье Буало, называете страной солнца?

— Во всех странах мира, черт возьми, бывает дождь!

— Но это же не просто дождь!.. Это ураган, смерч, буря, циклон. Куча облаков, чернее, чем вар у покойного моего учителя папаши Шникмана, не что иное, как пропитанная водой губка площадью в сто квадратных лье.

— Ну и что?..

— Вы еще спрашиваете… Есть некий злоумышленник, выжимающий губку и выливающий влагу двадцать четыре часа в сутки; река на глазах переполняется; вода льется за воротник, попадает в сапоги; в животе пусто; а мы не можем двинуться с этого, как говорят географы, полуострова, где жизнь вовсе не веселая.

— Плачьте, плачьте. Не нужен ли месье зонтик?..

— Вот умора! О-ля-ля!.. Первый раз в жизни такое слышу. Нет, месье Буало, сей предмет роскоши мне неизвестен. Однако не стоит терять времени, надо двигаться в Сантьяго. Необходимо встретиться с друзьями.

— Это другое дело. Друг мой, проклинаемый вами дождь, быть может, ускорит наше прибытие в город.

— Вы полагаете?

— Уверен. Разве до сих пор события, которые в принципе могли стать для нас катастрофой, не создавали на деле неожиданно благоприятную ситуацию?

— Возможно. Однако, по моему непросвещенному мнению, не может несчастье до бесконечности создавать условия для счастья.

— Осмелюсь тем не менее заявить: в определенных случаях несчастье — благо. Наше «Кругосветное путешествие» благополучно завершится вопреки и одновременно благодаря стечению множества обстоятельств.

Вы вновь увидитесь с друзьями. Мы вернемся в Париж, Жюль Гро устроит нам великолепную встречу, расскажем о наших приключениях Обществу прикладной географии. В газетах напечатают наши воспоминания о происшедшем. Орельен Шолль подготовит текст, Кастелли — рисунки, Каржа — фотографии, а Лемэ объяснит, как все случилось. Мы станем героями дня, и… вы получите золотую медаль, как Стенли и Саворньян де Бразза. Вот так-то!

— О! Я не прошу слишком многого: мне бы найти месье Андре, доктора и Мажесте, затем всем вместе хотя бы немного отдохнуть и развлечься… вот и все, чего бы мне хотелось.

— Я же вам только что сказал: это — дело решенное.

— Если небо нас услышит и прекратит поливать!

— Прекрасно. Подведем итоги. Дождь льет как из ведра уже тридцать часов, если верить моему водонепроницаемому хронометру. Лошади погибли, а багаж — на дне реки. У нас осталось оружие и примерно по сто пятьдесят патронов. Гаучо убрались ко всем чертям, и мы в безопасности. От голода не умрем, ибо наш полуостров изобилует черепашьими яйцами.

— Да, месье Буало. Ничего, кроме сырых яиц, сколько угодно сырых яиц и только сырых яиц. В конце концов это надоест. Придется привыкать к изысканному блюду без молока и сахара. Мне, конечно, больше нравятся взбитые яйца с трюфелями, яичница на сковородке или яйца всмятку. Не отказался бы я и от простого омлета на свином сале.

— Но, поскольку в нашем распоряжении есть исключительно черепашьи яйца, придется довольствоваться ими. Позавтракаем!

— А, не обращайте внимания на мои слова. Сейчас я смиренно воспринимаю происходящее, ибо не могу на него влиять.

— Великолепно. Как я вам только что сказал, неприятный дождь пойдет нам только на пользу.

— Слушаю и глотаю яйца, как лиса добычу.

— Итак, мы находимся на низменности, простирающейся до самого нагорья, не знаю его названия, но идет оно вплоть до Парагвая. Местность понижается по течению этой большой реки, которую мы преодолели, до самой Параны[330]. Земли, расположенные между двумя крупными реками и находящиеся ниже уровня моря, составляют провинцию Энтре-Риос. Как только доберемся до Параны, мы спасены. Оттуда, кстати, добраться до Сантьяго гораздо проще, чем от Шату[331] до Парижа.

— Но как, черт возьми, действовать?

— Проще простого. Не помню, кто сказал: реки — движущиеся дороги.

— Да, когда есть корабль. А у нас нет даже утлой лодчонки.

— Нет — так скоро появится, если дождь будет идти еще полдня, смею вас заверить: наш переезд пройдет беспрепятственно.

— В добрый час! Так пусть же льет дождь! Не буду больше ломать себе голову, раз уж я — промокший насквозь лентяй, изнемогающий от усталости. Раздражает только потраченное впустую время. Но вы меня убедили: через шесть часов ситуация изменится. Надеюсь, предсказание сбудется.

Пока парижане беседовали, дождь пошел еще пуще. Мощь разверзшихся хлябей небесных была невероятна. Вода низвергалась сплошным потоком. Казалось, работал небесный насос невероятной силы и производительности.

Как уже справедливо отметил Буало, река разливалась на глазах. Участок земли, куда высадились наши друзья, спасшись от гаучо, скатов и карибов, внезапно задрожал. Береговой выступ на глазах сузился. Полуостров превращался в остров. Фрике хотел как можно быстрее бежать оттуда. Буало возражал.

— Но ведь нас затопит, — проговорил гамен, сохраняя, однако, спокойствие.

— Понимаю, — отвечал спутник, — но, прошу вас, обратите внимание: наш полуостров состоит не из земли, а из растений, из беспорядочно спутанных лиан. Течение подхватит нас, и мы поплывем вниз по реке, словно пароходик городских линий; такие плавучие островки носят тут имя «камарот», если вам интересно.

— Понял… месье Буало… понял… Я уже плавал на островке подобных габаритов. Это было в Африке… Как-нибудь расскажу.

— Конечно, друг мой… Конечно, тогда вам грозила страшная опасность. Здесь же речь идет о своеобразной лодочной прогулке. Ни намека на неудобства, островок поплывет, как надутый воздухом пузырь. Что ж, вода уже поднялась, и можно отчаливать. Надо обрезать стебли, укоренившиеся на берегу, а затем… Go ahead!..

Сказано — сделано. Буало вынул нож. Несколько решительных резких взмахов — и небольшой континент, повертевшись на месте три-четыре минуты, тронулся по течению.

Вздымались волны. Усилился ветер. А дождь все лил и лил.

Где-то вдали послышался сильный рокот, своего рода жалоба реки на боль от переполнения. Этот шум походил на звук разрядов молний, а еще больше — на треск приближающейся саранчи.

Но зачем заниматься поиском сравнений? Кто не знает, как перешептываются волны, которым становится слишком тесно в узких берегах и которые пядь за пядью поглощают землю, чтобы потом внезапно каскадами излиться на сушу?

Этот гул беспокойного безумия длился несколько часов. Скорость движения островка увеличилась. По счастливой случайности, форма его идеально подходила для плавания по неспокойной реке. Он с успехом преодолевал водовороты и все время оставался на самой середине течения.

И вот почему. Своеобразный плот имел сильно заостренный нос. Нетрудно догадаться: если бы передняя часть была хоть чуть-чуть закруглена, то островок обязательно снесло бы в сторону.

Вскоре уровень реки резко поднялся. Где-то в двухстах метрах от плота образовалась своего рода жидкая стена, похожая на то, как в устье Жиронды[332] возле Кодбека происходит столкновение речного течения с высоким морским приливом. Эта стена более трех метров в высоту надвигалась со скоростью лошади, скачущей галопом. Островок летел словно выпущенная из лука стрела.

— Черти морские! — воскликнул гамен. — Несемся, как пароход.

— А я что говорил? — отозвался спутник. — Нас спасет потоп! Вскоре наше судно достигнет страны, только-только вставшей на путь цивилизации, где еще можно увидеть гаучо, но уже существует газовое освещение. Там можно нарваться на нож, зато пиво пьют из кружек, там есть табак, извозчики, ворчливые полицейские, а также господа в шелковых шляпах; наконец, там есть пароходы и железные дороги!..

— Железные… дороги!.. Вы сказали, железные дороги?

— Ведущие в Сантьяго, сын мой. Я прямо-таки жажду отправиться туда на поезде как можно скорее! Надеюсь, вы составите мне компанию.

— Как я был бы доволен!

— Вас радует близость города?

— О! Радость, испытываемая мной среди огромных груд камней, именуемых городами, слаба. Меня согревает мысль о встрече с друзьями. Остальное привлекает не более, чем место муниципального советника у ирокезов[333].

Остров-корабль несся вперед. Скорость становилась головокружительной. Шум — оглушительным. Берега проносились мимо с быстротой, пугающей пассажиров железнодорожного экспресса, когда они из-за занавесок купе разглядывают горизонт.

А дождь все лил и лил. Ручейки превратились в речки, небольшие речушки — в мощные реки, а водные артерии, по одной из которых плыли наши друзья, скорее напоминали бурные морские заливы.

В мелких притоках от обилия падавшей с неба воды течения значительно усилились, с каждой минутой возрастало количество несомого «мусора».

— Движение по водяным дорогам такое же быстрое, как и по железным, — глубокомысленно заключил Фрике. — Черт! Если бы по нашему пути шел встречный поезд, затормозить было бы затруднительно.

— Но путь занят только нами!

Громкое рычание заставило обоих путешественников одновременно повернуть головы.

— О нет, не только, — констатировал Буало. — Поглядите-ка на эту флотилию…

— Не спускать глаз с левого борта!..

— Беспокоиться незачем. Опасности нет ни малейшей. Даже если плывущая на таком же, как наш, островке пума (местный лев без гривы) голодна, бояться нечего.

— О! Вот и другие; вероятно, за время путешествия по воде нам попадется великое множество зверей.

— Глядите-ка! Тигр выходит из pajonales…

— Откуда?..

— Pajonales — так называются заросли густых трав и кустарников, переплетенных лианами, спускающимися с берега в воду. Обитающие там тигры панически боятся воды, как настоящие кошки.

— Хоп!.. Какой прыжок! Браво! Он точно приземлился прямо на спину невнимательной пумы. Так. Плот опрокинулся, и оба крупных зверя очутились в воде.

Фрике веселился от души.

Через некоторое время попался еще один зеленый плот. Четверолапый пассажир дрожал под дождем и изо всех сил пытался удержаться. Течение понесло островок, и странная флотилия поплыла вслед за плотом с нашими друзьями, точно баржи на Сене, идущие за буксиром.


Сколько времени заняло это безумное плавание? Точно сосчитать невозможно. Прошли долгие часы голода и отчаяния. Буало и Фрике плыли по притоку, затем — по самой реке Ибикуи, и в конце концов вихревое течение, рожденное в бурных водах неудержимой реки, подхватило плот, закрутило его и запустило, словно снаряд, в воды более мощной реки. Причем плот пролетел через весь поток, ширина которого в этих местах превышала километр.

— Но черт возьми! Это же река Уругвай! Отлично! Мы пересечем провинцию Энтре-Риос, достигнем Параны, а оттуда доберемся до самого Буэнос-Айреса!

— А это далеко от Сантьяго? — пытливо вопрошал Фрике, трогательно думающий лишь о конечном пункте назначения.

— Фрике, дорогой, мы направляемся в сторону Параны. Поняли маневр?

— Черт! Плохо доходит.

— Все очень просто. Мель впереди пересекает наискось русло реки Уругвай; и мы попадаем в провинцию Энтре-Риос. Примерно в двадцати пяти лье находится город Мерседес. Нас несет течение; воспользуемся этим. От Мерседеса добраться до Параны легче легкого. Всего каких-то восемьдесят с небольшим километров! Как вам нравится идея?

— Я сказал бы, месье Буало… я сказал бы: все это похоже на рулетку, когда вдруг прекращается полоса невезения.

И вправду, несчастья отступили от парижан. Расчет оказался точен, и, проплыв на зеленом плоту до крайней намеченной точки, они проделали дальнейший путь пешком, верхом и по воде, пока не добрались до берегов Параны.

Дорога заняла чуть более трех дней. Путешественники устали и вымокли до мозга костей. В городе Мерседес Буало вынужден был обменять ружье на две лошади, а один из револьверов — на скверную лодчонку, не стоившую и тридцати су…

Но какая разница? Вот появился пароходик… Раздался свисток к отплытию, а Буало, человек, которого никогда нельзя застать врасплох, положил в водонепроницаемый бумажник аккредитив на пятнадцать тысяч франков.

Все к лучшему в этом лучшем из миров.

Спуск вниз по реке оказался монотонным. Двое наших друзей ломали голову, как убить свободное время — сорок восемь часов, которые длилось плавание. Чаще всего их можно было встретить в ресторане, где они с завидным аппетитом поглощали на борту еду.

И вот наконец Парана.

Русло реки буквально перегорожено множеством островков, которые при спаде воды выглядят словно клумбы. С огромным трудом работающие на этих линиях английские суда могут проходить по причудливо извивающемуся фарватеру, огибая зеленое богатство водяной флоры.

На миниатюрных материках постоянно обитают две категории живых существ. Во-первых, хищные yacares, небольшие кайманы метров трех-трех с половиной в длину, многочисленные и опаснейшие хозяева здешних мест. Тут живут и лебеди, а точнее, гагары, идущие на изготовление муфт и опушки для дамского манто.

Отважные и стойкие рыбаки объявили перепончатокрылым и земноводным беспощадную войну. Охота на крокодилов и птиц, кормящихся рыбой, является их исключительной привилегией; они в этом находят и радость, и честь, и выгоду.

Наши путешественники не надолго заглянули в Парану — городок у подножия скалы высотой в сто футов, с вершины которой виден город Санта-Фе, до него по прямой всего двадцать километров.

Достигнув Санта-Фе, парижане высадились на пристани неподалеку от ущелья Санто-Томсе, находящегося у высокого мыса, поросшего лесом, куда местные охотники ходили за всевозможной дичью. Но в данную минуту зверей и птиц тут не было видно. Время от времени между ветвей поблескивали штыки, слышался нестройный гул голосов. Вдруг раздался какой-то особенный свист, шум мгновенно стих.

В лесочке — местном подобии парижского Булонского леса[334] — расположился лагерь. Люди, собиравшиеся здесь, назывались «Колорадо»; это были красные революционеры, перекрывшие местность вплоть до выемки, прорытой под руководством гениального француза Лапрада для прокладки по ней железной дороги, связывающей Санта-Фе через Росарио с колониями.

Сборище партизан представляло собой оригинальное зрелище. Гаучо с бронзовой кожей по-братски соседствовали с безукоризненными джентльменами в панамах и шелковых шляпах; чернокожие и метисы находились в одном строю с покинувшими место службы милиционерами; седобородые, беловолосые старцы, уже два дня стоявшие на баррикадах, обучали молодых людей, совсем еще мальчишек, обращению с тяжелыми карабинами, поднять которые было им едва под силу.

Наших друзей встретило громкое «Кто идет?». Буало ответил «Amigos!»[335], и, хотя он говорил на кастильском[336] диалекте с парижским акцентом, этого было достаточно, чтобы ушел в сторону кончик штыка неловкого солдата-самоучки: партизаны никоим образом не намеревались обидеть пришедших.

В довершение столь приятной встречи наш «бульвардье», чей взор никого и ничего не оставлял не замеченным, вдруг радостно и удивленно воскликнул:

— Вот это да! Флажоле! — И тут же спросил спокойным голосом: — Как поживаешь, старый товарищ?

Человек, присматривавший за перемещением всякой всячины на опушке леса, резко поднял голову, слегка побледнел и раскрыл объятия:

— Буало! Да это же Буало! Мой верный друг! Черт побери!.. До чего же приятный сюрприз!

— Не ожидал меня здесь увидеть? Ну, ладно. Представляю моего друга Фрике, морского волка, отчаянного парня, каких ты любишь, лихого, отважного, делающего честь своей родине. Дорогой Фрике, а это месье Флажоле, бургундец из Монбара[337], бывший офицер зуавов, ныне известный коммерсант в Санта-Фе. А теперь пожмите друг другу руки. Вот так-то, друзья!

«Колорадо», видя, что эти люди заняты друг другом, вернулись в лес, не обращая более внимания на двоих чужаков. Раз Флажоле их знает, значит, все в порядке (в городе он пользовался репутацией весьма трезвого и рассудительного человека).

— Друзья мои, — без лишних околичностей начал Флажоле, — знаю, вы не трусы; но здесь в любую минуту может завязаться бой; вам же нечего ввязываться в схватку, к которой вы не имеете ни малейшего отношения. Идемте ко мне домой.

— Бой неизбежен?

— Думаю, да. В воздухе пахнет порохом. Тут командует Ириондо со своими приспешниками. Его хотят сместить и поставить на его место Итуррассе. Полагаю, что «Колорадо» обречены. Правительство, похоже, заранее обо всем знает, ибо еще вчера пассажиры, прибывшие из Буэнос-Айреса на пароходе «Проведор», были пересажены на борт парохода «Сан-Хуан», который пойдет вверх по течению в город Асунсьон. Те же, кто прорвался на берег силой, посажены в «кабильдо» — местную городскую тюрьму. Еще раз говорю: идемте отсюда!

— Пошли, придется подчиниться.

Назревала драма. Одна из тех, что, увы, слишком часто случаются в республиках Южной Америки.

И пока идет предварительная подготовка спектакля и все актеры, от гран-премьеров до статистов, готовятся к выходу на сцену, попытаемся коротко рассказать о политической ситуации в городе и об опасностях, угрожающих жизни наших героев.

Санта-Фе[338] — административный центр одноименной провинции — принадлежит Республике Аргентина. Это приятный городок, насчитывающий около двадцати пяти тысяч жителей. Основное занятие его обитателей — торговля, а порт служит перевалочной базой для зерна, поступающего из колоний, полукругом опоясывающих Росарио.

Провинции, граничащие с Санта-Фе на севере и на востоке, на всем своем пространстве вплоть до громадной пустыни Гран-Чако, населены индейцами и простираются до самой Боливии и Рио-Бермехо. Это Эсперанса, Сан-Карлос, Лас-Тунас, Сан-Иеронимо и Эль-Саусе.

В состав Республики Аргентина входят еще семь провинций: всего их тринадцать. Каждая из них обладает относительной автономией и имеет собственную палату представителей и сенат. Они, и только они, решают местные дела. Они же назначают губернатора.

Наконец, собрание делегатов от всех тринадцати палат составляет Национальный конгресс в Буэнос-Айресе, занимающийся вопросами дипломатии и торговли.

Правосудие в отдельных провинциях полностью независимо друг от друга, и экстрадиции[339] практически не существует. Подчас преступник покидает тот или иной район и благополучно живет в двадцати шагах от территории, где он приговорен к смерти.

Судебные приговоры, как правило, не слишком суровы. Они, за исключением случаев ускоренного судопроизводства, обычно не превышают двух лет принудительной службы в пограничных батальонах, предназначенных для защиты от вторжений индейцев.

Граница представляет собой обычный ров в шесть метров шириной и два метра глубиной. Преодолевают ров легко все, кроме индейцев, лошади которых, привычные к ровным пространствам, не умеют прыгать.

Через каждые десять лье поставлен небольшой блокгауз[340], а на главных направлениях разбиты лагеря, где вперемешку находятся солдаты и отбывающие повинность индейцы племени мансос, имеющие обыкновение в одну прекрасную ночь убегать, прихватив лошадей.

Прежде чем вернуться к рассказу о событиях, происходящих в Санта-Фе, хотелось бы сказать несколько слов об Эсперансе — городе, расположенном в сорока восьми километрах от Санта-Фе и не уступающем ему ни по количеству населения, ни по степени благополучия.

В Эсперансе насчитывается не менее двадцати пяти тысяч европейских колонистов; цифра огромная, если учесть общую немногочисленность городского населения Южной Америки. Города же в Северной Америке одержимы фантастическим стремлением к росту: вчера еще скромное поселение, сегодня — богатейший город.

Местная администрация, чтобы привлечь колонистов, дает вновь прибывшим возможность купить дом на выгодных условиях, к которому прилагаются сельскохозяйственный инвентарь, пара лошадей, два быка и двадцать квадратных квадр земли (квадра равняется девяносто восьми метрам).

Колония полностью подчиняется политическому руководителю, который по закону должен исполнять распоряжения губернатора провинции. На деле же он волен поступать беспардонно и бесконтрольно, повинуясь лишь собственной фантазии.

Эта независимость и является основой реальной автономии, особенно утвердившейся во время последних беспорядков, когда самые элегантные в мире колонисты собрались у ворот «juscados de paz»[341] и наголову разбили защищавший его батальон.

Главою, сосредоточившим в своих руках всю власть, стал Леман, врач-швейцарец, обладатель миллионов, собственных заводов по производству тростниковой водки. Это прекрасный, неподражаемый мужчина тридцати пяти лет, недюжинной отваги и энергии, в то же время считался человеком необыкновенно добрым, справедливым, настоящим республиканцем, умевшим укрощать горлопанов.

Добавим, что Леман был к тому же владельцем и основателем местной газеты, называвшейся «Колонист Запада».


Наш новый друг, бывший офицер зуавов, а ныне колонист в Санта-Фе, бургундец Флажоле, жил в доме возле великолепного порта, построенного швейцарским инженером Рола.

Жилище оказалось уютным и изысканным и говорило о том, что его хозяин — человек со вкусом, богатый, поклонник французского комфорта. Гостеприимство было сердечным и изобильным. Нет нужды лишний раз подчеркивать: собравшиеся все время говорили о Париже и пили за Францию.

Настала ночь. Из города доносился негромкий шумок. Можно было различить приглушенный говор, чей-то шепот, бряцание оружия о мостовую, звон шпор и лязг штыков — звуки, знакомые уху Флажоле, как, впрочем, и его гостям.

Буало озабоченно вертелся на стуле.

— Поглядеть бы, хотя бы одним глазом.

— Да, — поддержал Фрике, — ну, немножко.

— А! И охота вам подставлять свои головы? Пусть эти господа сводят между собой счеты, вам же лучше не соваться.

— Но, Флажоле, ты же сказал, опасности нет никакой.

— Все равно не стоит рисковать. К тому же происходящее здесь, признаюсь честно, меня совершенно не тревожит. А! Если бы причина возмущения была иной… Например, угнетенный народ внезапно поднимается, чтобы стать свободным, я бы снял со стены карабин и воскликнул: «На баррикады!» Но какое мне, черт побери, дело до мелких домашних склок, когда свободные как воздух бравые ребята решают мелкие разногласия силой оружия?

— Но мы путешествуем вокруг света не для того, чтобы отсиживаться в четырех стенах. Интересно поглядеть хотя бы немножко на происходящее.

— Ну, месье Флажоле, нас же, в конце концов, не съедят… Посмотрим чуть-чуть.

— Черт побери! Вы хоть знаете, из-за чего тут стреляют?.. Дело в том, что губернатор Ириондо весьма непопулярен среди колонистов. Это крупный мужчина тридцати пяти лет, в общем-то, довольно безобидный, но одержим одной-единственной страстью — к пиву и поглощает его в таких невероятных количествах, что стал бы первым человеком в каком-нибудь из германских университетов. В Буэнос-Айресе этот любитель пива наделал кучу долгов, и это в какой-то мере объясняет, почему он предложил себя в губернаторы. Полагаю, здесь не обошлось без братьев иезуитов[342], однако не будем вдаваться в подробности.

— Не люблю иезуитов… — четко и определенно высказался Фрике. — Человек иезуитов не может быть моим другом!.. Вот так!

Флажоле и Буало громко захохотали, когда услышали столь неожиданное заявление.

Да, Фрике — личность уникальная.

— А кто же, если это не секрет, собирается занять его место, месье Флажоле?

— Храбрый малый по имени Итуррассе, я желаю ему всех благ.

— Браво! Это мой человек, — воскликнул немного захмелевший от превосходного бургундского Фрике. — Долой Ириондо! И да здравствует Итуррассе!..

— Muere et traidor!..Muere el traidor![343] — внезапно закричали на улице сотни голосов.

— Что они орут? Так у нас кричат: «На фонарь! Повесить!»

— Боюсь, вы недалеки от истины, — грустно проговорил Флажоле. — Прольется кровь. Налицо заговор. Все руководители уже собрались у Эчеррагуэ — владельца кафе на главной площади — и ждут сигнала «Колорадо».

Не успел бывший зуав произнести последние слова, как внезапно раздалась ружейная стрельба.

Мужчины вздрогнули и в три прыжка выскочили наружу.

Буало не мог не рассмеяться.

— Где ж твое прежнее решение, старый солдат?

— Черт возьми! Попробую примирить враждующие стороны, ну а если не удастся, то попытаюсь смягчить ужасы гражданской войны. Кроме того, могут быть раненые… им понадобится помощь.

— В добрый час! — воскликнул Буало и энергично пожал бургундцу руку. — У тебя доброе и отважное сердце.

— На фонарь! На фонарь!.. — повторял Фрике.

— Да замолчи ты! Раскаркался, как ворона! — воскликнул Флажоле. — Закрой клюв, и пошли!

— Есть, капитан!

Из заведения Эчеррагуэ выскочила беспорядочная группа людей, все размахивали оружием и громко кричали:

— Muere el traidor!

— Они направились к Ириондо… Беднягу прикончат.

Во главе группы шел элегантный молодой человек, лет двадцати трех — двадцати четырех, одетый по-европейски.

— Это Кандиотти, — проговорил Флажоле, — мой друг, один из руководителей мятежа. Какая жалость, если ему переломают кости… он богат, умен и храбр, как парижанин.

Кандиотти заметил троих французов и приветственно помахал рукой Флажоле.

Группа росла по мере продвижения и подошла к дому Ириондо, намереваясь взять его во что бы то ни стало.

Дверь оказалась прочной. Несколько заговорщиков принялись рубить ее топорами, прочие вели беглый огонь по фасаду и плотно закрытым окнам. Внезапно дверь отворилась. Поток света от факелов, находившихся в руках дюжины пеонов, залил вход.

Оружия у них не было. Взбешенные «Колорадо» ринулись в широкий коридор и остановились, завидев нечто неожиданное. Бледная, дрожащая, непричесанная, со сверкающими глазами, лицом к ворвавшимся заговорщикам стояла скрестив руки юная девушка, почти ребенок, лет пятнадцати, неописуемой красоты.

Шум смолк, прекратились крики, все замерли.

— Чего вы хотите? — спросила в полной тишине девушка, не сводя глаз с ворвавшихся людей.

— Ириондо! — воскликнул кто-то раздраженным голосом. — Смерть предателю!

— Кто осмеливается заявлять, будто Ириондо предатель? — воскликнула она.

— Я! — ответил нарушивший молчание. — Это я желаю ему смерти!..

— Ты, Педро? Ведь отец спас тебя от тюрьмы!..

— Умри же и ты, змея! — крикнул огромный метис и выстрелил.

Быстрый как молния Кандиотти оттолкнул оружие метиса в момент выстрела, затем, огрев ублюдка саблей плашмя по лицу, звенящим голосом приказал:

— Разоружите его!

Четверо человек тотчас вырвали у метиса нож и револьвер.

— Убирайся!.. Мы воюем с мужчинами!.. Мерзавец, посягнувший на жизнь женщины, не имеет права находиться в рядах патриотов, — произнес гневно Кандиотти.

Взбешенный метис побагровел и со следами удара на лице удалился нетвердой походкой.

— А вы, дитя, поймите, — продолжал отважный партизан, — противостоять воле народа просто глупо. Разрешите пройти, сеньорита… «Колорадо» города Санта-Фе низлагают губернатора Ириондо.

— Вы не тронете моего отца! Нет! Сеньор Кандиотти, это невозможно!.. Смилуйтесь над ним… Сжальтесь!.. Заклинаю во имя вашей матери…

Молодой человек вложил саблю в ножны, почтительно снял шляпу и легким движением руки отодвинул девушку, едва стоявшую на ногах.

Эта сцена длилась недолго. Но когда повстанцы вошли в дом, то Ириондо там уже не было; пока дочь вела переговоры с непрошеными гостями, губернатору в сопровождении капитана Барриаса удалось бежать и укрыться в иезуитском колледже.

Поиски в стенах этого заведения оказались бесплодными. Ириондо просидел под главным алтарем сорок восемь часов без еды и питья и в смертельном страхе ждал, чем кончится восстание.

Заговорщики решили: Ириондо, возможно, укрылся в местной тюрьме. Туда тотчас же отправилась группа всадников. Проскакав через проход Санто-Томе, они очутились перед зданием тюрьмы.

Тем же маршрутом отправился Флажоле, договорившись с Буало и Фрике о встрече. Те же пришли на площадь другим путем, со стороны губернаторского дома. Так трое французов снова оказались вместе.

Опять зазвучали возгласы: «Смерть предателю!..» Обезумевшие от ярости и тростниковой водки, люди бросились на штурм местной тюрьмы.

Огромные ворота были заперты. Неустрашимый Кандиотти первым подошел, вставил револьвер в замочную скважину и четыре раза выстрелил. Пятого выстрела не потребовалось. Как и в доме Ириондо, ворота внезапно распахнулись во всю ширину.

Раздалась команда: «Пли!» Мрачный, точно пещера, длинный коридор осветился зловещими вспышками. На наступавших обрушился свинцовый дождь пуль, выпущенных из множества ремингтонов[344].

Кандиотти, Итуррассе и сотня их сторонников моментально залегли. Пространство наполнилось дымом. Стоны раненых смешались с криками горечи и отчаяния. Зрелище было ужасным.

Застигнутые врасплох, но не разгромленные, «Колорадо» оправились от неожиданности и с ножами в руках обрушились на два взвода провинциальной гвардии, засевших в местной тюрьме.

Атака была остановлена штыками первого взвода, а второй взвод вынудил нападавших покинуть территорию тюрьмы. Но «Колорадо» попытались предпринять новый штурм.

Флажоле, Буало и Фрике, само собой разумеется, безоружные, очутились из-за своей безответственной бравады в самом опасном месте. Казалось, их хранил какой-то добрый гений.

— Этих отчаянных ребят перебьют до последнего, — заметил бывший офицер зуавов. — Вот несчастье! О, Боже… Хотя это меня не касается, но большего я вынести не в силах. Отходить! — крикнул он. — Отходить!..

Услышав команду, повстанцы рассыпались, как полагается пехотинцам, и приняли меры предосторожности: одни укрылись за деревьями на площади, другие легли ничком.

Переждав немного, нападавшие повели огонь по широко распахнутым воротам местной тюрьмы, в ответ слышались выстрелы из ремингтонов.

Солдаты провинциальной гвардии, являвшиеся частью регулярных войск, в конце концов сумели закрыть ворота: нападавшие остались снаружи.

Пока один из взводов вел огонь из бойниц на фасаде главного корпуса, другой поднялся на «асотею» (террасу) и стрелял без остановки, но, впрочем, и без особого успеха.

Внезапно протрубил рожок, и на западе, где располагались «cuartel d’infanteria» (пехотные казармы), послышался барабанный бой.

— Вы сейчас попадете в окружение! — воскликнул Флажоле. — Идет отряд на помощь гвардии. Через несколько минут вы очутитесь между двух огней.

— Нельзя допустить, чтобы этих храбрецов перестреляли как кроликов, — звенящим голосом прокричал Фрике.

— Отряд необходимо остановить…

— Но как? — спросил Буало.

— Черт побери! А баррикады на что?!

Стоило лишь произнести это слово, как повстанцы, видя приближение беды, занялись мостовой улицы, ведущей от площади к казармам.

Двойная баррикада, спереди и сзади снабженная брустверами, возникла как по волшебству — хватило пяти минут. И вот наступил решающий момент. Тридцать человек остались на баррикадах, а прочие заняли боковые улицы.

Восставшие были готовы стоять насмерть, прекрасно понимая, что если их схватят, то расстреляют без суда. Так лучше пасть, отстреливаясь до последнего патрона.

Тридцать решительных мужчин, хорошо снабженные боеприпасами, сумели благодаря воздвигнутому «Колорадо» заграждению остановить пехотное подразделение.

И произошло вот что. По иронии судьбы Буало и Фрике, разлученные с Флажоле, очутились среди защитников баррикады.

— Это идиотизм, — проговорил гамен. — Ввязаться в такую авантюру! Политика наводит на меня смертельную тоску. Мне нет дела ни до Ириондо, ни до Итуррассе. Я не боюсь, но буду беспредельно счастлив, если удастся отсюда убраться.

— Ах, вот как! — отозвался Буало. — Ваш боевой пыл, похоже, угас… как погасли фонари, о которых вы кричали. А лозунги «Да здравствует Итуррассе!..», «Долой Ириондо!..». Куда они подевались? Не потому ли вы про них забыли, что бедный Итуррассе свалился с копыт перед входом в местную тюрьму?

— Месье Буало, вы слишком строги ко мне. Если бы не мои друзья, которых во что бы то ни стало надо отыскать, вы бы убедились: я вовсе не рохля.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, мой чертов гамен. Мне просто нравится подтрунивать над вами.

— Внимание… барабаны зовут в атаку, сейчас станет жарко.

И действительно, идущие на приступ и защитники баррикады оказались достойны друг друга. Четыре раза с неудержимой яростью рвались атакующие вперед, четыре раза их порыв разбивался об упорство и стойкость защитников баррикады.

Однако горстка отчаянных храбрецов не могла до бесконечности противостоять многочисленному регулярному войску Республики Аргентина.

Вскоре в дело вмешалась артиллерия, и события приобрели иной оборот: в развороченной снарядами баррикаде появилась огромная брешь, и пехота, прибывшая из казарм, в пятый раз ринулась на штурм.

— Полагаю, — произнес Буало, — нас расстреляют.

— Вполне возможно, — согласился Фрике.

— Друзья, — раздался позади голос Флажоле. — Спускайтесь побыстрее. Пока вы тут занимаетесь словесным фехтованием друг с другом, я все устроил; в обмен на добрый совет я вручил капитану провинциальной гвардии Эстебану, обошедшему нас со своими ребятами с тыла, пачку банкнот. Храбрый кабальеро любит деньги и беспрепятственно нас пропустит. Другого способа спасти свою шкуру нет. Итак, постараемся не привлекать особого внимания. Остальное я беру на себя. В путь, и поскорее!

Благоразумный маневр бывшего офицера зуавов вполне удался; капитан Эстебан оказался нем как рыба и слеп как крот.

У дверей дома Флажоле уже стояли две оседланные лошади.

— Так вот, друзья, садитесь на них, следуйте вдоль железной дороги и поторапливайтесь. Когда вас нагонит первый же поезд на Кордову, уезжайте подальше. Жаль, приходится расстаться, но ваши жизни дороже. Прощай, мой храбрый Буало, или, быть может, до свидания?

— Месье Флажоле, — обратился к нему Фрике, лошадь под которым проявляла все признаки нетерпения, — позвольте засвидетельствовать самую искреннюю признательность.

— Поезжайте! Поезжайте же, болтуны вы мои!

— Мне так трудно расстаться с вами… У меня сердце разрывается на части.

— Еще раз прошу, уезжайте!

Лошади рванулись в темноту.

Двое парижан были спасены.

— Уф! Бывает же, — проговорил себе под нос Флажоле, — что от рукопожатий слезает кожа с ладоней!

ГЛАВА 10

Последствия железнодорожной аварии. — Почему у Фрике поранены подошвы ног. — Управляемый и тяжелее воздуха. — Стена высотой в шесть тысяч метров. — Польза от смерти быка. — Как сделать двух птиц с размахом крыльев в шесть метров. — От сильных болезней сильное лекарство. — Прискорбное начало воздухоплавательной карьеры. — Серьезный изобретатель. — Гладиатор и Дочь Воздуха. — Напрямую через Кордильеры. — Вот он, город. — Изумление и восторг. — «Черепаха и Две Утки». — Сантьяго!.. — Вальпараисо!.. — Морские разбойники. — И опять «КОРАБЛЬ-ХИЩНИК».


Читатель, внимательно следящий за странствиями парижского гамена, возможно, надеется, что наш герой сможет передохнуть некоторое время после множества невероятных приключений или, по крайней мере, завершит «Кругосветное путешествие» без особых затруднений. Такое предположение ошибочно. Если Фрике и удалось в целости и сохранности убраться в обществе Буало из охваченного беспорядками Санта-Фе, то лишь благодаря вмешательству бургундца Флажоле. Это великолепно, но от невезения не уйти.

Двое беглецов добрались до «ferro-carril» (железной дороги), идущей в Росарио. С двумя пеонами они отправили лошадей назад, к Флажоле.

Чтобы побыстрее добраться до Сантьяго — конечной цели Фрике, — парижане сели на поезд, шедший из Росарио в Санта-Марию, затем отправились по строящейся дороге в Сан-Луис, купив за золото право проехать в вагоне с материалами.

Все шло замечательно до того самого момента, когда в один прекрасный вечер группа индейцев преградила путь диковинному страшилищу из железа и меди, дышащему огнем и дымом.

Завязалась перестрелка. Рабочие отважно защищались, ожесточенная схватка закончилась бы в пользу пионеров[345] цивилизации, если бы нападавшие, как люди, весьма смышленые, не сняли часть пути.

Внезапно паровоз сошел с рельсов, врезался в землю вплоть до поддувала. Удар был до того силен, что рабочие так и посыпались вниз, причем большинство из них остались лежать без сознания.

В числе пострадавших оказался и бедный Фрике, да и Буало задело бревном по голове.

Правда, обморок молодого человека продолжался всего несколько минут, и когда он пришел в себя, то увидел, что Фрике, точно мешок с хлопком, перекинут через седло индейцем, скачущим во весь опор.

Еще человек шесть линейных рабочих стали, как и Фрике, пленниками краснокожих. Этих несчастных, так же как и юного парижанина, ожидала тяжелая участь — стать пленниками людей, лишенных предрассудков. Индейцы достигли желаемого; локомотив надолго выведен из строя, а в качестве победного трофея они захватили обладателей страшного оружия. Теперь эти отважные стрелки стали беззащитней детей…

Сердце Буало обливалось кровью: ведь он, лишенный сил, едва пришедший в себя, оказался не в состоянии помешать похищению храброго и преданного друга, которого полюбил как брата и ради которого был готов рисковать жизнью.

Буало знал: индейцы Южной Америки менее свирепы, чем их собратья на Севере, и обычно не замучивают пленников до смерти, а используют на самых тяжелых работах. Они применяют дьявольское средство, чтобы удержать своих рабов от побега: на ступнях пленников делаются большие крестообразные надрезы.

Надрезы эти чисто поверхностные и не затрагивают мускулов. Операция не слишком болезненная и позволяет совершать умеренные движения. Однако если такой человек решится на побег или просто будет долго идти пешком, ноги распухнут, начнется кровотечение, а вскоре появится и нагноение.

Этой процедуре подвергся и Фрике на первом же привале. Переход совершался верхом, но, чтобы исключить малейшие поползновения к побегу, гамена привязали к седлу, а для верности на все шесть часов перехода к нему приставили стража-воина.

Вот каким транспортом совершал наш друг путешествие по той части Республики Аргентина, которая простирается между Сан-Луисом и территорией, прилегающей к Кордильерам неподалеку от Мендосы. Он, однако, не отчаивался, полагая, что этот переход приближает его к Сантьяго, и еще надеялся на сообразительность оставшегося на свободе Буало.

Утешая себя столь обнадеживающими раздумьями, обретя даже некое умиротворение, гамен прибыл на земли новых хозяев. Но бедный юноша строил планы, не учитывая мнения тех, кто взял его в плен, а что из этого вышло, увидим.


Фрике пробыл в плену два месяца. Два бесконечных месяца, более томительных, чем два голодных года.

Дело было не в грубом обращении индейцев, не в отсутствии самого необходимого, нет, трудным было то, что юный парижанин не имел даже малого глотка свободы.

Воины отправлялись верхом в более или менее длительные походы. Они садились на мустангов, используя вместо седла тигровые шкуры; а бедный Фрике, успевший полюбить верховую езду, с завистью, как лишившийся коня кавалерист, глядел на кентавров пампы, гарцевавших среди высоких трав и пропадавших из виду.

Парижанин же толок рис и просо, из которых пекли хлеб, а точнее, лепешки, и хандрил, от чего лишь усиливалось ощущение неудачи и полнейшей безысходности. Напрасно он обучил местных виртуозов веселым ритурнелям[346] мадам Анго, анакреонтическим[347] фантазиям Прекрасной Елены[348] и даже высокопарной бессмыслице Хильперика;[349] напрасно открыл местным поварихам искусство приготовления тушеной говядины, рубцов по-кански и телячьих языков в пикантном соусе; и наконец, совершенно без толку пытался внушить щеголихам пампы, что в Париже существуют дамские портные, умеющие при помощи костяных спиц и иголок делать сборки и складки, вышивать по шелку, и их произведения, если окажутся на южноамериканских Венерах, позволили бы последним приобрести приличный вид и одновременно стать мишенью карикатуристов модных газет.

Фрике все надоело. Раны на подошвах в форме знака искупления грехов человечества так и не заживали, поскольку каждое утро старый шут, именовавший себя лекарем племени, — о, где вы, доктор Ламперьер? — будил парижанина еще до рассвета и всякий раз смазывал надрезы раздражающей мазью. Поэтому раны не затягивались и гамен не мог дать стрекача в места, озаряемые солнцем свободы.

В конце концов бедняга Фрике укрепился в мысли: ни в одном из полушарий Земли нет столь же несчастного, как он, матроса.

Доктор Ламперьер, верный друг и превосходный приемный отец, на помощь! Андре, мудрый старший брат с любящей душой; Буало, обладатель железных кулаков и золотого сердца, куда вы подевались? Мажесте! Бедный, брошенный ребенок, великий помощник во всех делах и преданный товарищ, когда же я вновь увижу тебя?

Ах! Если бы тут появились все четверо! Если бы узнали, в каком состоянии пребывает их дорогой гамен! О! Храбрые друзья Фрике непременно поучили бы здешних бродяг крепкими тумаками, как себя вести!

Но нет! Наш герой томился в плену. Здесь не с кем было говорить о мосте Искусств и Пале-Рояле. Здесь не знали, что на свете есть пароходы. Здесь не понимали, что такое «сплеснивать шкоты». Газовый свет, макадам[350] и нарезное оружие тут оставались абсолютно неведомы.

Гамена охватила смертельная тоска, сопряженная с ощущением полнейшей беспомощности, но, быть может, все-таки удастся бежать?.. Идея кристаллизовывалась, несмотря на все трудности, подобно тому как вода точит самый твердый камень. Фрике воспрянул духом и в конце концов придумал способ, способ безрассудный, опасный, возможно смертельный. Тем лучше. Пора положить конец бесцельному времяпрепровождению!

Ситуация прояснилась. Конечно, это всего лишь соломинка в бурном море. Но Фрике готов был за нее схватиться и держаться крепко. Разумное решение. Увидите почему.

И, несмотря на боль в подошвах, он бурно пустился в пляс, когда увидел, как кондор тащит барана.

— Тра-ля-ля-ля!.. Тра-ля-ля-ля!.. Все перевернется вверх тормашками!.. Тра-ля-ля-ля!.. Да здравствуют все республики мира! Вот оно!.. Наконец-то нашел! Спасибо вам, месье Надар[351], и тебе, гигантская птица!.. Да!.. Вот оно!.. Да!.. Я нашел!.. Управляемое!.. И тяжелее воздуха. Я — воздухоплаватель!

Уж не сошел ли Фрике с ума?


Прошло два дня. Пал бык. Какая может быть связь между кончиной могучего жвачного животного и искусством воздухоплавания? Нетерпеливый читатель, с полным основанием жаждущий это узнать, вскоре все поймет.

Гамен разделал тушу со сноровкой, которой могли бы позавидовать профессионалы боен. Поскольку он не имел постели и одеяла, то выразил желание взять шкуру, чтобы устроить спальное место. Никто не возражал.

— Прекрасно. Вы добры, как любящие родители, — произнес парижанин, — зато глупы, как несколько десятков свиней.

Однажды Фрике попробовал, как он говорил, «размяться» и ходил целый час, раны воспалились, ноги опухли, из-за чего опыт пришлось прекратить.

Индейское племя располагалось лагерем, как мы уже сказали, у подножия Кордильер, или Андов. Фрике знал, что по ту сторону горного хребта — Чили. Чили! Сантьяго!.. Сантьяго, где должны находиться доктор и Андре.

Однако пусть кто-нибудь попробует преодолеть стену в шесть тысяч метров высотой с изувеченными ногами, если нельзя пройти и двух километров, не захромав! Обычным путем скорее всего не получится…

Фрике объяснил индейцам: из уважения к их обонянию он понесет сушить будущие спальные принадлежности в горы.

Мужчины и женщины, гримасничая, словно макаки, остались довольны его предупредительностью.

Гамен, закинув шкуру за спину, стал подниматься вверх по уступам, опоясывающим всю горную цепь Андов.

Восхождение было долгим и трудным. Фрике гнулся под тяжестью ноши, останавливался каждые десять метров, стирал пот со лба и вновь пускался в путь, распевая песенку.

Слова банальные, даже идиотские. Зато какая бодрящая музыка!

Ждет меня стопочка водочки
Там, наверху…
Ждет меня стопочка…
Ждет меня стопочка…
Стопочка водочки…
И так до бесконечности. Ему удалось преодолеть крутой скат, находящийся на высоте свыше тысячи метров, и он остановился на площадке в сто квадратных футов, одна из сторон которой оканчивалась отвесной стеной. «Стопочку» там можно было выпить разве что собственного пота, но Фрике все-таки дошел! Кровь на ногах проступила через плетеную соломенную обувь, зато она обволокла разрезы.

— Вот здесь очень хорошо. Приманка великолепная, шкура красная, как кровавый бифштекс. Птицы спустятся сюда, как спускаются беды на наш несчастный мир… Ну, а пока разложим приманку. Говорят, чтобы сделать рагу из зайца, требуется заяц. Я же полагаю, не в обиду будет сказано месье Дюпи де Лому, чтобы сделать управляемый аэростат, требуется кондор[352], а лучше два кондора… У меня они будут.

Фрике размотал длинный, прочный кожаный ремень, оказавшийся не чем иным, как лассо, до того служивший гамену поясом. Затем забил в твердую почву заранее припасенный кол и прочно прикрепил к нему один конец лассо, на другом же конце он смастерил петлю.

Потом взял бычью шкуру, развернул, разрезал в середине, расстелил, внешняя сторона шкуры легла наземь, а красная сторона оказалась обращенной вверх. Спрятавшись под шкурой, юноша стал внимательно следить за происходящим.

Кондоры, привлеченные красным пятном, слетались со всех сторон и планировали на невероятной высоте.

С земли воздушные гиганты казались не больше ласточек. Они описывали круги, правильность которых привела бы в восторг геометра, скользя по воздуху в небрежных позах купальщиков, плещущихся в волнах, а затем взмывали вверх, к вящему неудовольствию гамена, считавшему, что «они слишком долго не клюют».

Радиус полетов по кругу то увеличивался, то уменьшался. Гурманство сочеталось с осторожностью.

— Эй вы, лентяи и лодыри, спускайтесь-ка вниз! — задыхаясь под шкурой, бормотал Фрике. — Я не сделаю вам ничего плохого, напротив… если бы вы знали, как это будет забавно… Тихо… похоже, клюет.

Убедившись, что приманка неподвижна, кондоры осмелели и, размахивая крыльями, полетели вниз. Началось нечто вроде воздушного стипль-чеза. Каждому хотелось стать призером. Каждому хотелось первому вонзить когти в кровоточившее мясо и, напрягшись изо всех сил, оторвать и унести самый большой кусок.

Они планировали на высоте около пятисот метров. Вот один камнем пошел вниз.

Кондор оказался чудовищно огромным с размахом крыльев не менее шести метров.

Гамен не терял ни секунды. Просунул правую руку в отверстие, накинул на лапу петлю лассо и туго затянул.

Кондор очутился в плену.

— Попалась, ласточка моя! — сияя от радости, воскликнул Фрике. — Теперь еще один… Скоро соберу полную упряжку.

Кондор отчаянно пытался вырваться, а его смущенные товарищи царственно парили в сказочных высотах, где даже у властелина мира закружится голова.

Шкура, как пончо, укрывала Фрике, а он наматывал на себя лассо, точно якорный канат воздушного шара.

— Надо действовать, нельзя упустить добычу. Есть же кол! Совсем позабыл про него. Птица не смогла его выдернуть… Так пусть посидит на веревочке, как майский жук на ниточке… А надоест — посмотрим.

После здравых рассуждений Фрике отмотал лассо так, чтобы кондор мог подниматься не более чем на десяток метров. Появилась возможность немного отдохнуть.

Попытки освободиться длились недолго; разбитая усталостью, обескураженная тщетностью усилий вырваться из силка, птица опустилась наземь.

И хотя она била крыльями и распускала когти, гамен схватил ее, крепко связал, или, как он любил выражаться, «заковал в железо» и «спустил в ров со львами», иными словами, затащил в неглубокую пещеру под боковым уступом.

— Теперь остается словить тебе товарища. Возможно, это будет трудно. Птицы, похоже, встревожились. Тем не менее остается рассчитывать на их глупость.

Гамен разложил орудия ловли в прежнем порядке, вновь залез под шкуру и, с надеждой на успех, принялся внимательно наблюдать за происходящим.

Решительно, глупость кондоров превосходила все возможные пределы. Не прошло и четверти часа, как половина птиц, шумно размахивая крыльями, спустилась на приманку и занялась шкурой.

В плен же Фрике взял только одного, но этого было достаточно: само пленение оказалось столь же недолгим и нетрудным, как и первое. Второй кондор тоже попал в пещеру.

— Что ж, мои херувимы, — обратился Фрике к остальным с прощальной речью, — если прилетите на ту сторону Кордильер, тогда, наверное, увидимся. Итак, до скорой встречи!

После этого наш друг бодро и весело спустился к индейцам, чтобы истолочь ежедневную порцию риса, маиса и проса.

Он объяснил, что спальные принадлежности оставил наверху, в этот день ел за четверых, а ночью спал блаженным сном.

Следующий день должен был все решить. Проснувшись, Фрике стал насвистывать веселые мелодии, что означало: на душе у него праздник.

Из ляжек покойного быка гамен выкроил два солидных куска по три фунта весом, связал их друг с другом волокнами алоэ и перекинул через плечо.

Затем, срезав три длинных, тонких и прочных побега бамбука (один длиной в семь метров, а два других — по три), Фрике отправился прежним путем в горы, предварительно объяснив индейцам, что собирается на рыбалку:

— Буду удить на леску! А вам, милые друзья, сборище негодяев, желаю счастливо оставаться, надеюсь никогда больше с вами не увидеться…

Фрике быстро добрался до площадки, влез в пещеру, убедился, что птицы на месте, и развернул шкуру.

— А теперь, матрос, за дело, и работать будем не покладая рук! День предстоит тяжелый…

Гамен вынул нож и разрезал шкуру на полосы разной длины и ширины, из них он изготовил для каждого из кондоров прочную и надежную упряжь, такую по размеру, чтобы скрещенные ремни не стесняли движений.

Затем сшил нечто вроде глубокого кармана, к нему справа и слева приделал специальное кожаное приспособление, похожее на то, которое уланы[353] приделывают к стремени, чтобы помещать туда древко копья.

После этого француз надежно закрепил карман посередине длинной (семиметровой) палки.

— Все в порядке… прекрасно! Теперь запрягу лошадок, а потом… в худшем случае, лучше сломать шею, чем до бесконечности оставаться среди кретинов, превративших меня в ручную мельницу.

Затем Фрике вывел «лошадку номер один» и пристроил ее на одном конце шеста.

Птица, онемевшая от пут и, возможно, одуревшая от пребывания в замкнутом пространстве, без сопротивления позволила себя «запрячь». То же самое гамен проделал со вторым кондором.

Чтобы оценить опаснейший, требовавший невероятной отваги и энергии маневр, надо уяснить сущность придуманного храбрецом приспособления: шест с карманом, точнее, чем-то вроде гондолы посередине; на каждом конце несгибаемого шеста закреплена упряжь, не мешающая в полете.

Теперь Фрике потребуется залезть в гондолу, подняться в воздух и не просто лететь вместе с птицами, но управлять их полетом, в частности, подъемом и спуском.

Полагаясь, и не без оснований, на хищные инстинкты птиц и желание поесть, гамен привязал на конце каждой из меньших бамбуковых палочек по куску заранее приготовленной говядины, а другой конец закрепил при помощи приспособлений, позаимствованных у уланов. Затем юноша подтащил аэростат к самому краю площадки, откуда начинался обрыв, в один миг развязал кондоров, устроился в гондоле и стал помахивать кормом перед клювами птиц.

Те медленно выходили из летаргического состояния, и все же зрелище мяса в лиловых тонах пробуждало их к жизни. Они слабо замахали крыльями, вытянули шеи, однако все еще не решались взлететь. Так продолжалось свыше четверти часа.

— Вот лентяи! — пробормотал раздосадованный наездник. — Нет чтобы закусить удила!.. Ну, черти, смотрите! Надоело мне тут с вами нянчиться. От сильных болезней — сильное лекарство! Раз!.. Два!.. Три!.. Пошел!..

Размахивая приманкой перед глазами кондоров, резким движением Фрике столкнул аппарат в пустоту!

Дебют юного парижанина в роли воздухоплавателя оказался плачевным. «Управляемое устройство тяжелее воздуха» повиновалось лишь силе земного тяготения, точно так же, как брусок свинца, вместо того чтобы парить в свободном полете, устремляется вниз.

Аппарат рухнул и завертелся вместе с обезумевшими птицами, удары крыльев которых предвещали неминуемую катастрофу.

Для аэронавта по профессии ничего не могло бы оказаться хуже. Говоря об аэронавтах по профессии, я имею в виду теоретиков, нашпигованных формулами, одержимых предвзятостью, изводящих гектары бумаги, изготовляющих несуразные машины, стремящихся раздавить дутым авторитетом и пустым тщеславием настоящих, скромных исследователей, готовых скорее расшибиться в лепешку, чем допустить этих людей испытывать свои системы.

Если угодно, небольшое отступление, пока наш друг летит вниз.

На последней кустарно-промышленной выставке я видел собственными глазами аэростат малых размеров, одно из тех гениальных изобретений, которые рождает современная цивилизация.

Автор его — механик, скромный ремесленник-самоучка. Фамилия его Дебейе. Это типичный парижанин, худой, энергичный, светловолосый, со стальным взглядом, трезвый, неутомимый, из расы пожирателей железа.

Дебейе, рабочий механического производства, изучил теоретическую механику, самостоятельно освоил математику, химию и физику. Занимался по ночам, несмотря на то, что тело, утомленное дневным трудом ради хлеба насущного, нуждалось в отдыхе и сне. И добился своего, благодаря природному уму стал настоящим изобретателем. Не собираюсь перечислять все его изобретения. Список их названий составил бы целый том.

Если бы Дебейе был американцем, имя его выгравировали бы золотыми буквами рядом с именем Эдисона[354] в Пантеоне Промышленности и Искусств.

Его решение не было единственным в деле создания аэростатов, но лишь одним из решений. Я не наивен, точных наук не чуждаюсь, потому меня можно убедить, как, впрочем, и тысячи других людей.

Полагаюсь на непререкаемый авторитет человека, в компетентности которого в области механики никому не придет в голову усомниться. Речь идет о достопочтенном депутате от департамента Нижняя Луара, месье Лезане, выпускнике Политехнической школы, в прошлом блестящем офицере, докторе наук, светиле нашего республиканского парламента! С ним я имел честь сотрудничать длительное время и до сих пор поддерживаю дружеские отношения.

Мы, то есть Лезан и я, видели, как «окончательно совершенствовался» аэростат Дебейе, приводимый в движение системой винтов, абсолютно оригинальной и до предела простой. Винты запускались небольшой паровой машиной, размеры которой были рассчитаны с учетом подъемной силы шара, и это чудо парижского изобретателя являло само совершенство, доказательством чему служила точность эволюций аппарата, приводившая в восторг зрителей.

Почему же парижская пресса хранила полнейшее молчание по поводу публичной демонстрации изобретения, продолжавшейся целых два месяца?

А как же, что скажут приверженцы формул!..

Во всех подобных случаях мощная рука депутата Лезана оберегала изобретателя Дебейе и отражала нападки хулителей.


…Фрике не мог управлять птицами, как парижский аэронавт при помощи винтов.

— Вы же мне все кости переломаете, — пробормотал он, закрывая глаза. — Что ж, тем хуже! Вот как! Я больше не лечу вниз? А!..

Поскольку для рожденных летать свободное падение — состояние абсолютно ненормальное и они инстинктивно тянутся в высоту, кондоры расправили огромные крылья.

Несмотря на солидный вес упряжки, им удалось подняться вверх. Такова невероятная сила этих гигантских хищников. К тому же они проголодались. Два куска говядины перед глазами заставляли их вожделенно рваться вперед.

Этот вкусный мясной завтрак находился всего лишь в двадцати сантиметрах от крючковатых клювов. «Еще одно усилие, и цель достигнута» — полагали они; напрасные ожидания! Кондоры тянули головы, вытягивали шеи, били крыльями, пытаясь добраться до пищи, а она, к величайшему удивлению, оставалась на том же расстоянии.

Птицы удваивали усилия, великолепно играя роль современных Танталов, охотящихся за вечно ускользающей добычей.

Подъем совершался с головокружительной быстротой!

Фрике возгордился, точно принадлежал к племени полубогов.

— Нет! Такая идея не всякому могла бы прийти в голову, — проговорил он, скрючившись в гондоле. — Однако они летят, точно чистокровные лошади богачей, разъезжающих в восьмирессорных экипажах по Булонскому лесу. Прекрасно, ласточки мои! Вперед, Дочь Воздуха! Вперед, Гладиатор! Смелее, дети мои!

И экипаж бешено набирал невероятную высоту, к величайшему изумлению индейцев, не веривших своим глазам.

Неустрашимый воздухоплаватель уже давно находился вне пределов досягаемости их карабинов.

Переход через горную цепь Андов, совершаемый по серпантинам, состоящий из чередующихся подъемов и спусков, во время которых приходится огибать многочисленные утесы и прочие многочисленные препятствия, да еще тащить с собой целый, так сказать, «обоз», составляет восемьдесят пять лье пути.

Такой переход невозможно совершить менее чем за шесть дней, даже имея хорошую упряжку мулов.

В первый день путешественник может осуществить переход из Чимбы до Вилья-Висенсиа, и этот памятный этап составляет пятнадцать лье.

Он минует вересковые пустоши Сьерра-де-Мендосы и Сьерра-де-лос-Парамильос, пересечет Сьерра-де-Каль, белую известковую пустыню, пройдет длинным ущельем, где дуют сильнейшие ветры, несущие щелочную пыль, взвивающуюся вихрем.

Так он выйдет на высоту тысяча семьсот восемнадцать метров.

Второй день: от Вилья-Висенсиа до Успальяты, второй этап длиной в пятнадцать лье, предстоит скольжение по застывшей лаве, путешественник будет кашлять в густом тумане, карабкаться вверх среди влажных испарений. Время от времени через мглу прорвется луч солнца, и тогда можно разглядеть прекрасную долину реки Куйо.

В этих краях имеются богатейшие залежи металлов: серебросодержащего свинца, марганца, нерудного железа, не говоря уже о золоте; состояния лежат прямо на поверхности. Но попробуйте-ка добыть все эти богатства на такой высоте!

Усталый путник прибывает на ферму Успальята, где находится аргентинская таможня.

Да-да, таможня!..

Третий день: от Успальяты до Пунта-де-лас-Вакас; двадцать лье… всего двадцать лье!

Надо только пройти через долину реки Гуйо, подняться в долину Успальята по левому берегу реки Мендоса, истоки которой находятся на склоне вулкана Тупунгото высотой шесть тысяч семьсот десять метров над уровнем моря.

Затем — переход через два грязевых потока, свидетельствующих о недавнем извержении; а потом, когда в глаза, нос, рот, легкие набьется щелочная пыль, появится тройная развилка у Пунта-де-лас-Вакас («Коровий мыс»), где есть нечто вроде постоялого двора.

На следующий день путешественник проснется промерзшим до костей. Теперь ему останется пройти десять лье от Пунты до подножия собственно Кордильер.

Он окончательно покинет территорию Республики Аргентина и попадет на землю Чили. Вид великолепный, однако подъем окажется трудным: обломки скал, трещины, дождевые потоки, ручьи, острый щебень, размытые дороги — в общем, настоящий путь в ад.

Добравшись до Ла-Кумбры (высота пять тысяч метров!), путешественник может отдохнуть в басуче — примитивном кирпичном убежище, как будто бы с очагом. Там все время лежит снег.

С севера Кордильер до Лос-Орнос проход через перевал Ла-Кумбре — пятнадцать лье. Холод жуткий. Яростно дует ветер. На верхней точке перевала нечем дышать, кажется, будто легкие сдавило тисками, — такой здесь разреженный воздух. Причем это не плато, а двухсторонний скат, стоя на котором лошадь одновременно находится в двух республиках.

Начинается ступенчатый спуск. Тягостный, а временами опасный; то и дело попадаются скелеты людей и мулов, зловещие знаки смертельных падений.

Движение вниз происходит последовательно через пять уровней. То катясь, то скользя, путник попадает на озеро Лагуна-дель-Инка, огромное, с изумрудно-зеленой водой, расположенное на высоте четыре тысячи метров, возникшее, без сомнения, на месте ледника в последний горообразовательный период. Вновь появляется растительность, хотя и скудная; это Лос-Орнос.

Наконец, на шестой день, путешественник не без глубокого удовлетворения узнает: всего лишь десять лье отделяют Лос-Орнос от города Санта-Роса-де-лос-Андес. Это конец пути. Обычная прогулка среди эвкалиптов, акаций и quillay (Quilloria saponaria), мыльного дерева, из экстракта которого изготовляют мыло, известное под названием «Панама».

И вот дорога становится ровной, остаются позади горы и появляются дома: это и есть Санта-Роса-де-лос-Андес — приятный городок (всего двадцать пять тысяч жителей), откуда начинается железная дорога на Сантьяго, а оттуда к Тихому океану.

Это необычайное и жуткое зрелище мелькало мимо Фрике.

Он был занят управлением аэростата и не имел ни времени, ни желания разглядывать все эти невероятные красоты. У него была одна цель — подниматься до тех пор, пока высота подъема не совпадет с высотой гор, затем лететь горизонтально, перевалить через гребень и как можно скорее приземлиться по ту сторону хребта.

Парижанин, желая подниматься все выше и выше, продолжал держать перед носом Дочери Воздуха и Гладиатора все те же два куска мяса. Изголодавшиеся кондоры старались дотянуться до недосягаемой добычи.

Подъем продолжался часа три без рывков, без болтанки и качки. Гамен, однако, обдувался сильнейшим воздушным потоком, создаваемым гигантскими взмахами крыльев. Он начал задыхаться; вдобавок почувствовал ледяной холод.

Наконец Фрике удалось выйти на уровень самых высоких вершин, белеющих вечными снегами.

— Внимание! К повороту готовьсь!.. Лево руля!.. Вместе разом!..

Гамен медленно принялся спускать вниз обе приманки. Покорители воздуха, видя, что мясо находится в одной плоскости с ними, перестали набирать высоту.

Маневр увенчался полнейшим успехом, и гиганты повиновались, точно лошади, обученные слушаться легчайшего натяжения вожжей.

— Делаем поворот, как судно с двумя винтами!.. Браво!.. Так держать!.. По прибытии получите двойной рацион… Черт! Дышать нечем… Душно, как в котельной… Только здесь можно разводить белых медведей.

Кордильеры остались позади. Надо было спускаться. Задача в общем несложная. Два бифштекса медленно пошли вниз и замерли на расстоянии двадцати пяти сантиметров от птиц.

— Полегче, дорогие мои, полегче, — изнемогая от напряжения, командовал Фрике. — Дайте мне хоть вздохнуть! Вот так!.. Поспокойнее… Какого черта! Молодцы, отлично работаете… А вот вожжи натягивать не надо… Еще помедленнее. Я же устал, и кровь из носу хлещет, как говорится, фонтаном. А!.. Мы прибыли… и без потерь. Город! Черт! Какой маленький! Дома как зернышки проса. Тут есть железная дорога. Вижу паровозный дым.

В городе Санта-Роса-де-лос-Андес все были заинтригованы. Еще бы, какой-то неведомый аппарат появился из заоблачных высей со стороны главного хребта и, увеличиваясь в размерах, устремился к земле.

Из футляров было вынуто огромное количество биноклей, при этом кое-кто из ошеломленных владельцев, прильнувших к окулярам, тотчас же выронил их из рук.

Зрелище действительно потрясало. Никто не мог бы вообразить ничего подобного!

Люди начитанные — а среди горожан нашлись и такие — тут же припомнили басню остроумца Лафонтена[355] «Черепаха и Две Утки». Фрике, скрюченный в гондоле, влекомой двумя птицами, напоминал милую черепаху, переносимую по воздуху услужливыми перепончатолапыми.

Две тысячи человек, толкая друг друга, давились у здания вокзала, когда гамен опускался на привокзальную площадь.

Невозможно описать энтузиазм встречавших. Чилийцы кричали во всю мочь, топали ногами, хлопали в ладоши; дамы и девушки бросали цветы. Одна находчивая женщина тут же угостила путешественника крепким бульоном, а начальник станции заставил его выпить большой, полный стакан старого французского вина, от чего у Фрике тотчас же глаза полезли на лоб.

Этот чиновник довольно прилично говорил по-французски. В двух словах воздухоплаватель рассказал о своих приключениях, а начальник станции старательно переводил его рассказ на испанский. Толпа все больше и больше проникалась драматизмом невероятного побега, и энтузиазм ее еще возрос.

— Спасибо, господа, тысячу раз спасибо за сердечную встречу! — произнес растроганный до глубины души гамен. — Еще одна минута — и я в вашем распоряжении. Просто пора распрячь моих храбрых «коней». Мне их будет так не хватать!

Фрике вытащил нож и перерезал ремни упряжки. Кондоры же побежали прочь, хлопая крыльями; затем медленно поднялись вверх, описали круг, набрали высоту и исчезли из виду.

— Бедные, даже не позавтракали. Вид всего этого собрания лишил их аппетита, а я им так обязан!

Фрике оказали прямо-таки царское гостеприимство. Кормили до отвала и спать уложили в настоящую постель.

Наконец на следующий день юный парижанин уезжал на поезде в Сантьяго. Карманы его оттопыривались от солидной суммы, собранной по подписке городской знатью, и не было ни малейшего сходства между вчерашним изголодавшимся беглецом и джентльменом, похожим на министра, едущим в купе первого класса.

Через пять часов гамен прибыл в Сантьяго. Там его ждал сюрприз.

Начальник станции протелеграфировал французскому консулу и ввел его в курс дела. Представитель родины Фрике отправился встречать поезд. С ним были еще двое, они взволнованно ходили с места на место, останавливались, топтались на месте, а заслышав паровозный свисток, кинулись к составу.

Гамен вышел из вагона, внезапно побледнел, ноги его подкосились, изо рта вырвался сдавленный крик, перешедший в рыдания.

Четыре сильных руки подхватили и сжали юношу в мощных объятиях.

— Месье Андре!.. Мой дорогой доктор!..

— Фрике!.. Сын мой!.. Брат мой!.. Наконец-то ты отыскался!..

Трое мужчин — настоящих матросов, не правда ли? — рыдали, как дети.

— А Мажесте? — взволнованно спросили доктор и Андре.

— Все еще во власти бандитов. Ничего, мы его вернем!.. Как я был прав, прокричав «Сантьяго»! Видите ли, пересекая Американский материк, я наткнулся на партизан. Обо всем знает мой друг Буало; он из тех людей, кто берется совершить невозможное. Я как-нибудь расскажу вам о нем, моем новом товарище. Я уверен: сейчас он пытается меня разыскать и выручить из индейского плена и в конце концов докопается до истины.

Уже на следующий день французы решили оповестить Буало о состоявшейся встрече троих друзей, рискнули послать с нарочным два письма, наугад, через поселения индейцев. И вот первый курьер, отплывший в Буэнос-Айрес, повез детальнейшее описание происшедших событий вместе с рекомендациями, как действовать, в послании назначалась встреча через три месяца.

Затем наши друзья составили план дальнейших действий и направились в город Вальпараисо[356], горячо поблагодарив консула за искреннее внимание и чистосердечную помощь.

От Сантьяго до Вальпараисо пять часов езды по железной дороге.

Нет нужды говорить, как трое европейцев все больше и больше сближались и делились нечаянными радостями.

Само собой разумеется, по приезде на место они тотчас отправились на рейд.

«Эклер», доблестный крейсер под командованием де Вальпре, доставивший доктора Ламперьера и Андре на западное побережье Америки, стоял на якоре, готовый отплыть в погоню за морскими разбойниками.

Тогда, в море, храбрый офицер сразу же обратил внимание на возглас гамена: «Сантьяго» — и сразу же после гибели парохода «Вилль-де-Сен-Назер» отдал приказ идти в Вальпараисо, порт, ближайший к Сантьяго.

В тот миг, когда к берегу причаливала шлюпка, на которой трое друзей должны были попасть на борт «Эклера», Фрике замер.

Появилось судно. Величественное. По оснастке — шхуна с удлиненным корпусом приятного цвета старой бронзы, с длинными и крепкими мачтами.

— Тысяча чертей!.. — прокричал гамен. — Это же он!

— Кто?

— Друзья мои!.. На крейсер! Быстро на «Эклер», иначе разбойник уйдет от нас.

— Да ты с ума сошел!

— Но неужели не видите, эта трехмачтовая шхуна — он и есть!.. Опять переменил название и внешний вид. Это невольничий корабль… проклятое судно морских бандитов! «КОРАБЛЬ-ХИЩНИК»!

Конец второй части

Часть третья «КОРАБЛЬ-ХИЩНИК»

ГЛАВА 1

Морской бой. — Деревянное судно и бронированный корабль. — Пушечная дуэль. — Будет ли глиняный горшок так же умен, как чугунный? — Кокетство бандита. — Мариус Казаван изумлен. — Прекрасный маневр с дурными намерениями. — Полет снаряда со скоростью четыреста двадцать семь метров в секунду. — Как заткнуть три пробоины в корпусе деревянного судна. — На абордаж!.. — Преимущества водонепроницаемых переборок. — Ранены оба. — Новое приключение парижского гамена. — Спасение негодяя. — Знатное лицо в облике матроса. — Военно-полевой суд. — Состязание в учтивости. — Радость человека, которого расстреляют, а не повесят.


— Внимание!.. — проговорил командир, стоя на мостике.

Командир орудия, канонир Пьер Легаль, стоял позади орудийного круга, вытянув вперед правую руку с зажатым в кулаке спусковым шнуром.

Он тотчас резко рванул шнур; жерло огромной пушки калибром двадцать семь сантиметров озарилось пламенем, и образовались белые клубы дыма. Одновременно раздался мощный, сотрясший воздух звук выстрела.

— Внимание!.. — произнес тонкий голос, похожий на стрекот кузнечика.

— Вижу!.. По правую сторону от ватерлинии, мой дорогой Пьер.

Снаряд несся вперед, разрезая воздух с характерным шумом, знакомым тем, кто в «страшный год»[357] внес свой вклад в защиту родины.

Наморщив лбы, матросы внимательно следили за полетом снаряда. В ответ раздался более резкий звук и последовал глухой удар. Опорная площадка под орудийным кругом треснула, а человек, до того вращавший орудие, отскочил на палубу.

В открытом море отвечают ударом на удар.

— Послушай-ка, Пьер, — повторил тот самый голос, — они так и будут нас обдирать?

— Не бойся, гамен, — прорычал главный канонир, — в трюме сыщется гостинец для этого несущего несчастье кашалота, дадим прямо в корпус!

Как мы вскоре увидим, Пьер несколько ошибался в расчетах. Однако его вины в этом не было. Он считался одним из лучших артиллеристов флота, но противники оказались настоящими демонами.

Прозвучала команда: «Приготовиться!..»

Барабаны пробили сигнал к атаке. В одно мгновение пушку зарядили. Дуэль между двумя кораблями с одинаково мощными двигателями обещала быть грандиозной.

Пьер Легаль, человек, познавший все тонкости сложнейшей профессии морского артиллериста, быстро навел орудие на цель, едва видимую на горизонте.

Наводку по направлению и углу возвышения точно осуществила великолепно обученная орудийная прислуга.

Качка резко усилилась. Не важно! Легаль уже давно привык действовать в подобных условиях. Завершив наводку по углу возвышения, он зажал спусковой шнур в правой руке и начал внимательно следить за перемещением цели, подавая орудие чуть вперед.

Главный канонир всегда в пределах разумного следил за тем, чтобы наводка производилась быстро. Артиллерист, стреляющий быстрее, — это, как правило, человек, стреляющий метче, ибо у него не успели устать глаза. Кроме того, артиллерист, который ведет огонь медленно, теряет большинство выгодных положений для выстрела, а они в морском бою представляются крайне редко.

Огромное, заряжающееся с казенной части орудие образца 1870 года обладает дальностью стрельбы в десять тысяч метров и разит почти наповал. Чудовищный по размерам снаряд весом в двести шестнадцать килограммов имеет заряд бездымного пороха в сорок один килограмм, причем вес каждого зерна пороха составляет не менее двадцати пяти граммов. И вот такой снаряд вторично пустился в страшный путь.

Цель прорисовывалась четко. Крупная трехмачтовая шхуна с поднятыми парусами противостояла французскому крейсеру «Эклер».

Пьер вел огонь. Пушка ухала. Начальная скорость снаряда составляла четыреста семьдесят метров в секунду, и с учетом замедления пропорционально расстоянию полета он достигал цели примерно за сорок секунд.

Деревянное судно ответило на огонь крейсера, а затем предприняло любопытный маневр: двинулось прямо на противника, словно готовилось кинуться на абордаж.

— Мерзавец, — пробурчал Пьер Легаль, — я тебе оборву крылышки! Ты у меня попляшешь килем вверх вместе со всей оснасткой…

— И все же лихо они плавают, — переговаривались матросы.

А лихо плавающее судно вело себя как великолепно выдрессированная лошадь, повинующаяся лучшему в мире наезднику.

Как только рассеялся дым выстрела «Эклера», стало ясно: трехмачтовик, только что ловивший ветер по левому борту, в один миг очутился по правому борту, уйдя таким образом из-под обстрела.

Феерический маневр! Снаряд «Эклера» пролетел мимо!

У собравшихся французских матросов вырвался крик отчаяния.

— Спокойно, ребята, настанет и наш черед, — невозмутимо проговорил капитан.

— Что же, — послышался звонкий голос (без сомнения, принадлежащий парижскому гамену), — нас опять будут пощипывать?

— Вовсе нет, сын мой, — сказал с непередаваемым марсельским акцентом доктор Ламперьер, — ни в коем случае. Доказательством служит то, что они впервые вывесили зловещий черный флаг.

— Не печалься, дорогой Фрике, — горячо произнес Андре, вышедший на палубу вслед за доктором, — нам ведь знаком их образ действий! Флаг и ответ на наш огонь означают: бандиты приняли вызов.

— Тем лучше.

— Они обладают упорством и храбростью обреченных. Мы же неустрашимы и отважны, как того требует честь.

— Мы победим! Отныне по отношению к безымянному судну наш девиз: «СМЕРТЬ «КОРАБЛЮ-ХИЩНИКУ»!»

Слова эти были встречены криками «ура!», за которыми последовал новый выстрел.

— Ах! Бедный мой младший брат! — проговорил Фрике со слезами на глазах. — Увижу ли я тебя вновь?

Последний снаряд «Эклера» постигла судьба предыдущих.

При стрельбе по бую с большого расстояния Пьер Легаль никогда не промахивался дважды. А ведь это он вел огонь с корабля!

Главный канонир побелел.

Что же в это время происходило на «корабле-хищнике»?

Капитан Флаксан — командир загадочного судна, с которым мы впервые встретились на африканском побережье, где он грузил на борт доставленных Ибрагимом рабов, этот морской бандит, пустивший на дно посреди Атлантики «Вилль-де-Сен-Назер», прибыл на рейд Вальпараисо. Так вот, капитан, одетый в коротенькую темно-синюю фланелевую курточку, флегматично прогуливался по палубе и курил великолепную сигару, беседуя с нашим старым знакомым — первым помощником Флаксана — Мариусом Казаваном, весельчаком из Марселя.

Но в то же время американец непрерывно следил за всем происходящим на корабле. Каждому из членов экипажа, где бы он ни находился — на боевом посту или ходовой вахте, — достаточно было сигнала, жеста. Это невероятное и, вероятно, единственное в своем роде сборище негодяев действовало так же дисциплинированно, как и безупречный экипаж «Эклера».

— Итак, капитан, — проговорил Казаван, — вы намереваетесь уйти от огня, не используя двигатель, подойти к противнику под парусами, взять его на абордаж…

— И пустить на дно, — добавил без затей Флаксан.

— О!.. Великолепно задумано, капитан.

— А! Простое кокетство мастера маневра. Увидите сами.

Пират достал часы. Через миг на борту «Эклера» появилось облачко первого выстрела. Ветер, как мы уже сказали, дул по левому борту.

— Правый галс! Стаксели на ветер! Выбрать шкоты![358]

Голос Флаксана звучал как труба. Отдача команд заняла шесть секунд. Исполнение — двадцать пять. Ветер, надувавший паруса с одной стороны, стал надувать с другой; судно, повинуясь одновременному воздействию ветра и руля, повернулось, сильно накренилось на правый борт и двинулось в новом направлении.

В этот момент снаряд с «Эклера» лег за кормой на расстоянии, равном половине длины корабля.

— Двухсекундное опоздание, — произнес Флаксан флегматично.

Казаван, похоже, более проницательный, чем остальные, окаменел.

— Не важно, капитан, — проговорил он наконец, — ведь маневрировать парусами на скорую руку опасно.

— О! Я вовсе не собираюсь уклоняться от всех без исключения снарядов. Они, безусловно, повредят немного корпус. Потом заделаем пробоины. Я просто стараюсь показать: нецелесообразно превращать военные суда в уязвимые и легко потопляемые стальные сундуки. Хочу продемонстрировать, что абсурдно утяжелять в ущерб скорости боевой корабль, превращая его в подобие пехотинца, защищенного от огня пятьюдесятью килограммами брони. С точки зрения радиуса действия, моя артиллерия немногим уступает его орудиям. Но они менее скорострельны, чем мои. Если он возьмет меня на абордаж, то потопит. Это, черт побери, очевидно! Однако справедливо и обратное. У меня больше шансов нанести ему смертельный удар, поскольку у нашего корабля выше скорость.

— Капитан, вы всегда были мне симпатичны. Много раз оказывали честь, прислушиваясь к моим советам. С другой стороны, вам известно: я никогда не оспаривал ваших распоряжений и всегда действовал заодно.

— Это верно! Но к чему вы клоните, дорогой Мариус?

— Хочу попросить выслушать меня и высказать свое мнение, если сочтете нужным.

— Говорите.

— Итак, по-моему, наступил подходящий момент проверить правильность одной вашей теории. Сейчас более разумно избавиться от всего лишнего и использовать нашу машину вместо парусов для того, чтобы атаковать. Это гораздо проще и, кажется, безопаснее.

— Согласен, мой дорогой Казаван, согласен. Однако, вы знаете, я — фантазер. По поручению своих хозяев я обязан исполнять малопочтенную функцию, которую многие сравнивают с профессией палача; говорю об этом чистосердечно. Однако постоянно работать по одной и той же схеме мне представляется банальным, если не отвратительным. Палач, умеющий вешать, обезглавливать, гильотинировать или сажать на кол, может позволить себе, коль скоро он интересуется загадками жизни и смерти, поставить интересный психологический опыт. Мне же, палачу-пирату, моряку высшей пробы, хочется для дальнейшего самообразования проверить на практике один фокус и самостоятельно разобраться, так ли уж хороша теория, которой я придерживаюсь. Наконец, вступая в бой с грозным противником, вооруженным мощными средствами борьбы, я хочу разгромить его «с шиком», как говорят ваши соотечественники.

Морской разбойник произносил речь в тот самый миг, когда Андре высказался на палубе «Эклера» столь благородно и негодующе.

Между двумя судами продолжалась дуэль на расстоянии. Само собой разумеется, огонь велся издалека, а в таких случаях современная тактика морского боя предписывает использовать ограниченное количество орудий.

«Эклер» вел огонь из одной и той же пушки с броневой защитой. Пират использовал пушку системы Уитворта, малого калибра, но увеличенных габаритов, позволяющую применять удвоенный пороховой заряд.

Снаряд такой пушки имеет сильно удлиненную форму, он значительно толще человеческой голени, и дальность полета его превышает двенадцать тысяч метров.

«Корабль-хищник» продолжал двигаться по правому борту со скоростью шквала; затем нос его отклонился влево. Цель такого маневра понятна — он хотел описать полукруг, мощно ударить «Эклер» перпендикулярно оси боевого корабля.

Однако капитан де Вальпре был далеко не новичок и намеревался проучить Флаксана за наглость.

Крейсер замедлил ход и повернулся носом к противнику, ибо тот угрожал боковой части корабля. «Хищник» же двигался в прежнем направлении, описывая вторую четверть круга. Пьер Легаль, совершенно бледный, со сжатыми зубами стоял за лафетом, внимательно наблюдая. Казалось, вся душа его сосредоточилась в глазах, сверкавших, словно угли.

И вот противник описал три четверти круга. Канонир дернул спусковой шнур.

Раздался выстрел. Снаряд срезал гребешки у двух волн, задел третью и глухо разорвался внутри корабля.

— Наконец-то! — пробормотал канонир, стирая пот со лба.

— Превосходно! — отозвался Фрике. — Черт побери, снаряд наверняка что-то разнес в клочья. Если чертово судно пойдет ко дну, надо будет поплыть быстро-быстро, чтобы успеть спасти нашего маленького.

Клубы белесого дыма заволокли палубу. Похоже, у пирата произошла серьезная авария, но ход абсолютно не замедлился. Он продолжал движение по кругу; затем скорость заметно возросла.

— О! Мерзавец идет под парусами, делает это, конечно, для отвода глаз. Уверен: он запустил машину без огня!

— Жаль, не удалось ее задеть!

— Ай!.. Так вот куда попал враг! Скверно! — закончил речь гамен и помахал беретом прилетевшему от Флаксана снаряду.

Снаряд системы Уитворта в это мгновение повредил три четверти внутреннего обвода поворотного круга. А один из осколков задел затвор двадцатисемисантиметрового орудия, обрекая мощную пушку «Эклера» на бездействие.


Невозможно было определить, какой именно ущерб нанесен «кораблю-хищнику». Ведь Флаксан сказал: «Заделаем пробоины». Мгновенно проделали процедуру, известную с древности, которой в совершенстве владели конопатчики прошлых времен.

Снаряд попал примерно на тридцать сантиметров ниже ватерлинии. В отверстие, естественно, равное калибру снаряда, то есть двадцати семи сантиметрам, хлынула вода. И хотя переборки на корабле были водонепроницаемые, немедленно открыли сливные люки. И вот появился марсовой с приспособлением, именуемым затычка, которое мы сейчас коротко опишем.

Затычка представляет собой деревянный брус в форме усеченного конуса любого размера. На вершине есть прочное кольцо, к нему прикреплена крепкая оттяжка и пробка величиной с кулак.

Поскольку пират прекрасно знал, каким вооружением оснащен «Эклер», у каждого из конопатчиков был целый набор затычек, соответствующий калибрам орудий крейсера.

По воле случая снаряд не задел дежурного конопатчика, находившегося в поврежденном отсеке. Вода била мощным потоком. Дежурный, не теряя ни секунды, схватил деревянную пробку, просунул руку в образовавшееся отверстие, протолкнул пробку наружу и закрепил кольцом. Затем стал вводить в пробоину затычку, но водой ее выбило. Однако снаружи на вахте стоял марсовой. Он выловил пробку и прочно ее закрепил.

Тут же на помощь пришли другие матросы: через отверстие кольца пропустили канат от лебедки. И общими усилиями создали такое натяжение, которое позволило мгновенно остановить поступление воды.

— Так-то, мой дорогой Казаван, видите, как все просто, — произнес Флаксан. — Старые методы всегда оказываются полезны.

— Вы правы, капитан.

— А поскольку пушка крейсера больше не стреляет, ясно: наш наводчик попал в цель. Теперь на абордаж! Тридцать пять атмосфер! — прокричал американец в акустическое устройство, сообщающееся с машиной.

— Похоже, — произнес первый помощник, — вы оставили идею идти на сближение под парусами.

— Да, это неосуществимо. Но ожидания ваши не будут напрасны.

Тридцать пять атмосфер!.. Что означала столь невероятная цифра? Не существует в настоящее время стационарного двигателя или локомобиля, способного поддерживать подобное давление.

Как бы невероятно, дико и безумно ни звучало это с точки зрения механики, факт остается фактом.

Вот «корабль-хищник» повернулся на три четверти круга и скорость его внезапно утроилась.

А «Эклер» запаздывал с маневром. Не хватало времени встать носом к противнику.

Пиратское судно неслось со скоростью снаряда. Флаксан не ошибся в расчетах. Столкновение было неизбежно! Все, что мог предпринять боевой корабль, — это выйти из опасного положения под прямым углом к оси нападающего судна. Пришлось запустить винты и повернуть штурвал в противоположном направлении.

Носовой таран «корабля-хищника» содрал три четверти брони и повредил борт.

Оба корабля замерли, словно два боксера, один из которых поражен нанесенным ударом, другой же обескуражен тем, что этот удар не свалил противника.

«Корабль-хищник» стал медленно отходить, не включая чудо-машину. «Эклер» же медленно оседал.

К счастью, у французского военного судна тоже были водонепроницаемые переборки. Брешь оказалась длинная и широкая. Вода мгновенно залила весь отсек. «Эклер», утяжеленный сверх всякой меры, стал крениться на левый борт; волны накатывали на палубу, и шпигаты[359] еле справлялись со сбросом лишней воды.

Скорость крейсера значительно снизилась. Ранение было не смертельно, однако…

— Черт побери! Мы тяжело заболели, — точно обрисовал ситуацию Фрике. — А где мой младший брат? Конечно, Мажесте не так сообразителен, как я, но должен же он подать признаки жизни! Боже мой, а вдруг его ранило! Ах! Клянусь, я выгрызу сердце тому, кто дотронется до него хоть пальцем!

Как мы уже сказали, столкновение было ужасным.

Бронированный крейсер, несмотря на великолепную машину, едва-едва двигался вперед, как человек с растяжением связок.

Чтобы отремонтировать корабль, необходимо было добраться до порта, стать в сухой док[360] и провести трудоемкие работы.

В данный момент следовало остерегаться сильного погружения, если вода начнет резко прибывать.

Пират тоже очутился в не слишком благоприятной ситуации. Флаксан, очевидно, переоценивал свои возможности. Нос «хищника», хотя и снабженный тараном, оказался смят: столкновение с мощным броневым щитом не могло остаться безнаказанным. Вдобавок сила противодействия оказалась велика, и чудесный тяговой двигатель вышел из строя.

Перед тараном Флаксан убрал часть парусов, чтобы не противодействовать работе двигателя. Сейчас же для обратного маневра и выхода в открытое море опять понадобились паруса.

— Право руля! — скомандовал Флаксан. — Паруса поднять!

«Корабль-хищник» обладал огромной парусной поверхностью. Гнулись мачты, проседал нос, дрожал корпус. Внезапно судно приподнялось, точно скакун, вышедший на беговую дорожку, и заскользило по волнам, оставляя за собой белый пенный след.

Одновременно из труб «Эклера» вырвались клубы дыма: крейсер ринулся в погоню. Началось преследование.

Андре и доктор, возбужденные перипетиями драматической схватки, делились впечатлениями. Доктор без конца повторял: «На что рассчитывает противник, ведя себя столь нагло?» Гамен же думал совсем о другом.

— Если малыш, — бормотал он, — не покажется, значит, ему удалось убежать. Минутку!.. Там что-то болтается в воде. Да это же человек! Черт побери, от судьбы не уйти. Ну, этот хлебнет водички. Наверняка он один из приближенных Флаксана. Негодяй, должно быть, свалился в воду в момент столкновения. Однако даже если это один из презренных торговцев ручками к мотыгам (так на мерзком жаргоне работорговцы называют перевозимых ими чернокожих), я все равно не могу позволить ему утонуть.

— Фрике! — вмешался до того молчавший Андре. — Фрике, оставайся на месте. Умоляю, без глупостей…

— Но, месье Андре, у этого мерзавца, может быть, удастся что-то узнать о Мажесте. И потом, я не могу спокойно глядеть, как гибнет человек. Это сильнее меня.

Смельчак-парижанин кинулся за борт, вновь вызвав восхищение окружающих.

Капитан оставался на мостике. Он одинаково любил всех своих матросов, а они бросались ради него в огонь и воду, однако Фрике был у него фаворитом.

Вообще де Вальпре слыл человеком великодушным и, как только предоставлялась возможность, охотно приходил на помощь. Он задумался на мгновение, не помешает ли происшествие преследованию пирата; не важно! Надо застопорить ход и направить шлюпку за терпящим бедствие.

А юный парижанин схватил утопающего за край сине-белой тельняшки, когда тот уже уходил под воду.

— Разве можно пить из такой огромной чашки? Ну, мальчик мой, раскройте клювик и глотните-ка воздуха.

Утопающий чихнул, фыркнул и прерывисто задышал.

— Ну вот, клювик-то он открыл, да под водой. Ну и манеры! Послушай, друг, без глупостей. Убери лапы, а то как двину!

Тот, однако, вцепился в гамена отчаянно и бессознательно, как все утопающие. Фрике почувствовал, что не может больше двигаться.

— Хватит! Хватит!.. Да отпусти же, бедуин! Задавишь… Ну, давай.

Сильным ударом кулака в лицо Фрике заставил утопающего ослабить хватку, сковывавшую движения. И вовремя. В этот момент прибыла шлюпка. Гамен, никогда не терявший присутствие духа, помог матросам перевалить через борт побледневшего беднягу.

— Ба! Да я его знаю! Конечно, тот самый. Он присутствовал на палубе во время моих небольших разногласий с немцем и, кажется, даже обрадовался, когда я нанес удар бошу[361] по башке. Невеселое было дело, да парень он, похоже, неплохой.

Пока наш неисправимый говорун разглагольствовал, шлюпку подтянули на канатах к шлюпбалке, и матросы спрыгнули на палубу. Спасенный попал в лазарет, к доктору Ламперьеру.

Обморок оказался недолог. После встряски, устроенной двумя «матросиками», привыкшими тереть палубу кирпичом и шваброй, спасенный открыл глаза, громко чихнул и вдруг дернулся, словно от удара электрическим током.

Но он не удивился, увидев незнакомую обстановку. Привычный к жизни среди опасностей, не раз попадавший в невероятные переделки, бедолага тотчас же вспомнил, как упал за борт, и понял, что попал в руки противника, но данная ситуация ничуть его не встревожила. Он был отпетым негодяем, но не трусом и прекрасно знал, чем кончают морские разбойники: пеньковым галстуком, лебедочным канатом, перекинутым через рею, последней командой: «Внимание! Подъем!..»

Судьба решена. Пиратов вешают. Они не заслуживают чести принять смерть от солдатской пули: сам способ казни покрывает их позором…

Странное дело! Но спасенный гаменом бандит, судя по всему, был рад случившемуся.

«А, — казалось, говорил обреченный, — мне просто хочется переселиться в мир вечного сна. Муки совести требуют высшего искупления. Я до крайности утомлен земной жизнью и хочу уснуть».

Человек этот был высокого роста, крепкого сложения, с неожиданно изящными запястьями. Могучая, как у борца, грудь колесом, всегда готовая отразить крепкие удары.

Аморальный прожигатель жизни? Да, но бархатные глаза, нос с легкой горбинкой, чуткие ноздри, яркие губы, жемчужная белизна зубов… В обаянии ему не откажешь! Коротко стриженные волосы, темные на голове, седоватые на висках, изящная, чуть-чуть кудрявая бородка — красивый, почти неотразимый мужчина!

Удивительное дело, этот человек, которому было лет сорок, выглядел самое большее на тридцать. Его обветренное, загорелое лицо, открытый взгляд сразу влекли к себе и покоряли.

Одетый как простой матрос, он таковым, по-видимому, не был.

Доктору спасенный не сказал ни единого слова, а тот, довольный, с профессиональной точки зрения, успехом лечения, глядел на пациента радостно и весело, как и положено медику, выигравшему схватку со смертью.

— Что ж, сын мой, в данный момент вы в порядке, хотите этого или нет. Какого черта вы свалились в воду?

Неизвестный и бровью не повел.

— Не будете же вы, любезный, попрекать меня тем, что я вернул вас к жизни? Я медик, принадлежу к той же редкой породе спасателей, что и собаки-ньюфаундленды, привожу людей в порядок, не обращая внимания на веселые намеки шутников, что мы, дескать, в сговоре с компанией похоронных услуг.

Никакой реакции.

— Вы не слишком разговорчивы, матрос. Что ж, как угодно.

Бряцание ружей за полуоткрытой дверью прервало словесные излияния доктора.

Вошел капитан морской пехоты, оставив у дверей четверых вооруженных матросов.

— Господин доктор, — произнес старший по званию, — в состоянии ли пленный следовать за нами?

И тут добрый человек провидчески представил себе старших офицеров корабля, играющих роль военно-полевого суда. После обобщающего допроса этому человеку будет вынесен приговор, и тотчас же состоится казнь; могилой ему станет море, а эпитафией — запись в судовом журнале.

— Пациент еще слаб, — уклончиво ответил доктор, — и вряд ли может сейчас следовать за вами.

Хирург хотел попытаться выяснить судьбу негритенка, приемного брата Фрике.

— Капитан корабля приказал спросить ваше мнение, доктор, и я повинуюсь.

— Мой ответ — нет!

Спасенный резко встал и, не говоря ни слова, направился к ожидающей его четверке. Он поблагодарил взглядом доктора и произнес:

— Пошли!

Конвойные разглядывали пирата с любопытством и не без некоторого восхищения.

Морские храбрецы ценили мужество других. Даже противник имеет право на уважение. Этому человеку не откажешь в умении держаться!

Группа вошла в кают-компанию. За столом сидели пятеро офицеров, один унтер-офицер, сержант морской пехоты.

Матросы вышли и оставили обвиняемого наедине с судьями.

Вина его очевидна, смягчающие обстоятельства отсутствовали. Смертный приговор был простой формальностью. Однако капитан де Вальпре позволил себе отойти от сложившейся практики и повести расследование в обход обычной процедуры. Быть может, подсудимому удастся избежать намеченной судьбы, служителям Фемиды узнать какие-либо подробности о «корабле-хищнике».

Напрасные старания! Незнакомец упрямо молчал и не желал давать никаких показаний ни о соучастниках, ни о себе самом.

Долгое время пират сохранял невозмутимость и своеобразное достоинство, хотя не смею утверждать, что это ему легко давалось. Как сказал Альфонс Доде[362] в замечательном произведении под названием «Набоб», он «хорошо смотрелся в седле». Этот человек дурно жил, но жаждал красиво умереть.

Через какое-то время благодаря исключительной учтивости капитана подсудимый медленно, шаг за шагом, начал вести себя как светский человек, в строгом соответствии с нормами этикета, предписывающими поведение на каждый случай.

Такая перемена не ускользнула от внимания как барона де Вальпре, так и остальных старших офицеров корабля. Очевидно, что пленник, одетый в тельняшку и штаны простого матроса, на самом деле принадлежал к элите общества. С ним невозможно было обращаться как с обычным преступником. И кто знает?.. Капитану удалось затронуть определенные струны, и, быть может, он сможет добиться желанных результатов.

Дело оказалось затруднительным, почти невероятным. Обычный бандит, желая сохранить себе жизнь, безусловно, выдал бы секреты организации, уничтожение которой было целью жизни командира крейсера «Эклер». Но этот человек, напротив, стремился к смертному приговору. Действовать следовало по-иному.

Де Вальпре, несмотря на молодость, умел говорить с людьми, обладал даром горячо и пылко убеждать собеседника. Речь капитана не походила на адвокатское красноречие, но пробуждала человеческие чувства, объединяемые одним словом: честь.

Обвиняемый, нетвердо стоя на ногах, собрал все силы, чтобы удержаться, однако природа сильнее, чем человеческая воля, взяла свое. Он побледнел.

— Садитесь, — мягко проговорил капитан. — Постарайтесь все-таки ответить на вопросы, касающиеся тех, с кем мы ведем сражение.

— Выносите приговор!.. Я ничего не скажу!.. — произнес пират глухим голосом с особой интонацией, свойственной только парижанину.

Для офицеров это был печальный сюрприз. Обвиняемый оказался французом. Конечно, лучше было бы, ради чести флага, чтобы он оказался иностранцем.

— Нет, ничего не скажу… Клянусь честью!..

— Честью, говорите вы!.. Так это во имя чести вы и ваши сообщники уничтожили множество людей самым ужасным образом? И коль скоро вы заговорили о чести, то заклинаю во имя человечности рассказать нам правду.

— Человечность… когда человечество меня отвергло… Что я ему сделал? Но оно неумолимо к мелким прегрешениям… И я погряз в крупных… И погиб!.. Так будьте же великодушны, господа, освободите меня от моей несчастной жизни.

— Вы желаете умереть. Не хочу предвосхищать приговор, вы его скоро услышите; однако постарайтесь понять: никто уже не поможет погибшим. Мы не стремимся к мести. Но мы — защитники слабых — хотим предотвратить новую беду.

— Вы не понимаете, что среди нас, отверженных, существует солидарность более прочная, чем у людей добродетельных; это круговая порука связанных общим преступлением. Более прочной связи не существует.

— Значит, по-вашему, возврат к честной жизни невозможен? И если человек становится на путь истинный, разве он этим не искупает заблуждения прошлого?

— О! — грустно проговорил обвиняемый. — Мне и так мало осталось жить.

— Почему вы так думаете?

— Потому, что я никогда не совершу малодушного поступка, а купить жизнь ценой предательства считаю бесчестьем.

— Вижу: вы человек незаурядный, и хочу понять, какое стечение загадочных и ужасных обстоятельств заставило вас стать соучастником преступлений. Умоляю вас вспомнить о чести прежних дней. Я свободен от гнева и ненависти к вам. Перед вами судья, и судья беспристрастный.

— Я не способен просить вас о помиловании. Вы прекрасно понимаете, капитан: мое доброе имя может спасти только смерть. Я готов умереть позорной смертью пирата. Это будет достойным завершением позорной жизни. Пусть меня повесят.

— Вы храбрый человек, и, будете ли вы говорить или молчать, в любом случае это будет поступок храброго человека. Если суд приговорит вас к смертной казни, то вы умрете солдатской смертью, а не на веревке.

Неизвестный побледнел и резко встал.

— Я умру стоя… встречая грудью ветер?.. Я увижу смерть в лицо?.. И буду командовать огнем?

— Даю вам слово!

— Капитан, господа, благодарю! Ваше великодушие безгранично!.. Пусть решает правосудие.

Обвиняемого вывели в коридор. Ждать пришлось минут пять. Когда его ввели снова, судьи стояли на ногах и были в фуражках.

— Вам нечего сказать в оправдание? — осведомился капитан.

— Нечего.

Тогда был произнесен смертный приговор.

— Капитан, — приговоренный отдал честь, держась твердо и с достоинством, — я знаю: приговоры военно-полевого суда подлежат немедленному исполнению, но прошу отсрочку на несколько часов. Мне хотелось бы оставить подробную записку, которая помогла бы вам уничтожить тех, кто объявил ужасную войну человечеству.

— Будет сделано так, как вы пожелаете.

ГЛАВА 2

Завещание бандита. — Из хроники происшествий. — Что случилось с офицером морской пехоты на приеме у парижского финансиста. — Уничтожение корабля. — Как приобретенное нечестным путем дает многократную прибыль. — Воровской банкир. — Военный совет морских разбойников. — Заговор, от которого нет спасения. — Ужасное сходство. — Что же представляет собой «корабль-хищник». — Одна душа, четыре тела. — Корабль, умеющий гримироваться, переодеваться, перевоплощаться, подобно комедианту. — Наука на службе у бандитизма. — Результат сжижения водорода, не менее странный, чем неожиданный. — Средство, использованное для создания трехмачтовой шхуны. — Машина без передач. — Убирающаяся пушка. — Ремонт пиратского судна.


Казнь свершилась на рассвете.

Приговоренный встретил смерть просто и смело, без бахвальства и рисовки. Не всегда бывает так легко свести счеты с жизнью не слишком чистой, особенно когда речь идет не о гибели во имя благородной идеи, а об уходе из жизни врага человечества.

Смерть его была лучше, чем жизнь. Труп, завернутый в кусок ткани, опустили за борт…

И воды сомкнулись над ним.

Покойный выполнил обещание; когда к нему пришел офицер, чтобы объявить о наступлении урочного часа, неизвестный передал ему объемистый пакет и произнес:

— Когда все кончится… отдайте капитану. Теперь я в вашем распоряжении.

Через несколько минут после казни де Вальпре взял бесценный документ, заперся в каюте и стал изучать завещание казненного.

В конверте находилось пятнадцать листков, исписанных твердым и в то же время изящным почерком.

Автор сразу же подчеркнул, что он излагает правдивую историю, не имеющую ничего общего с вымыслом романиста. Вот эти страницы. Воспроизвожу их слово в слово. Бессмысленно выпячивать неправдоподобное и превращать в обыденную драму. Вот глава из книги ада, рассказанная мертвецом:

«Если это вас интересует, капитан, началом послужит газетная хроника происшествий, а концом — драма.

Многие газеты напечатали сообщение о происшествии, случившемся однажды вечером:

«В городе Бремене[363] произошла ужасающая катастрофа. Трехмачтовое торговое судно «Мозель» взлетело на воздух в результате взрыва ящика с миной, о существовании которой никто и не подозревал. Через день корабль должен был выйти в море, и погрузка к этому времени уже завершилась. Число убитых и раненых превышает сто человек.

Собственником груза был немец Томас, уроженец Дрездена[364]. Узнав о катастрофе, несчастный попытался покончить жизнь самоубийством.

Находясь в исступлении, он сделал совершенно неожиданные признания, проливающие новый свет на происшествие.

Будучи владельцем партии груза, Томас застраховал ее на сумму, в двадцать раз превышающую истинную. Если бы судно в пути затонуло, он получил бы чистую прибыль в размере трехсот тысяч франков.

Чтобы достичь желаемого результата, Томас заложил нечто вроде адской машины с вмонтированным часовым механизмом, который бы по истечении нескольких дней заставил сработать ударный механизм детонатора. Взрыв запальной трубки поджег бы несколько килограммов динамита.

Трехмачтовик погиб, когда рабочие порта нечаянно уронили ящик».

Это сообщение, написанное в репортерском стиле, то есть на убогом французском, потрясает ужасающей банальностью[365].

Мне показалось, что я слышу говорящего в нос Сивиньена Арпакса, ловкого, желающего всем угодить журналиста.

Граф де Жаверси, преуспевающий финансист, которого вы наверняка знаете, устроил большой бал. Я там был. Арпакс, передавший сообщение, имел огромный успех. Происшествие вызвало взрыв гнева и ужаса в огромном салоне, где собрался весь Париж.

Естественно, каждый клеймил позором преступные устремления Томаса. Одни настаивали на том, что он был членом огромной организации морских разбойников и представлял собой всего лишь слепое орудие; другие, напротив, полагали, что он — ловкий мошенник, работавший только на себя; нашлись и такие, кто выдвигал ряд весьма правдоподобных версий; иными словами, был представлен самый широкий спектр мнений.

Каждый, однако, исходил из предположения, что виновник происшествия признался во всем перед смертью, но тут один из присутствующих с деланной небрежностью произнес:

— Нет, господа, Томас не заговорил. Несколько минут назад я получил телеграмму из Бремена, где говорится: он умер, так и не раскрыв тайны. Боюсь, правосудие никогда не узнает последних слов участника загадочного преступления.

Это сказал я.

Блестящий офицер морской пехоты, тронувший меня за локоть, с дрожью произнес:

— Если судьям не удастся узнать подробности преступления, я обязательно их выясню, как и многое другое. Неужели, господа, вы верите, что это всего лишь факт обыденной хроники уголовных происшествий? Не заблуждайтесь, господа; правы те, кто полагает: Томас — мелкий статист[366] в разыгравшейся драме. Он слепо повиновался людям, занимающим высокое положение. Доказательством служит сама его смерть! Так его наказали за небрежность. Некоторые говорят, что это самоубийство, а я утверждаю: его убили.

Подошли люди, прекратилась даже карточная игра, решили повременить и с ужином; все окружили говорившего офицера. Он стал «great attraction»[367].

— Путем логических умозаключений, — продолжал он, — я додумался до истины и очень скоро сумею представить неопровержимые доказательства.

Господа! Весь мир, да, вы не ослышались, весь мир находится в руках бандитов, жаждущих денег, и только денег. Презрев мораль, эти люди попирают законы, а признают единственным авторитетом некоего Великого Магистра[368], своего рода «Горного старца», и фанатично исполняют его распоряжения. Где он? Кто он? Еще не знаю. Его полиция действует без промаха, а способы исполнения приказов безупречны. Заговорщики действуют в основном на море. Один из обычных приемов — страхование судна на сумму, превышающую и его стоимость, и стоимость груза. Возьмите, к примеру, «Мозель». В жертву приносятся и экипаж, и сам корабль. В открытом море мина взрывается, корабль тонет, следов нет.

Существуют и другие способы. К примеру, через каждые пятнадцать дней газеты оповещают о происшедшем столкновении судов. Один корабль налетает на другой, наносится удар прямо в бок; пострадавший корабль сразу же тонет, а корабль-нарушитель исчезает с места происшествия.

Другие корабли вспыхивают, как бочки с порохом, а иные гибнут со всем грузом и экипажем без каких-либо видимых причин.

Столкновения, бесследные исчезновения, взрывы, пожары стали случаться гораздо чаще, чем прежде. Коммерческие интересы оказываются под угрозой; страховые компании ежегодно выплачивают огромные суммы возмещения убытков. Значительнейшая часть страховых выплат попадает в руки морских разбойников, бесконечно расширяющих сферы своего влияния как в цивилизованных, так и в отсталых странах.

В течение двух лет я следовал за ними буквально по пятам, наблюдал ужасающие события. Велика мощь и численность, находчивость и энергия этих бандитов.

— Капитан, — произнес репортер Арпакс, — то,