КулЛиб электронная библиотека 

Собрание сочинений. Т.26. Из сборников: «Поход», «Новый поход», «Истина шествует», «Смесь». Письма [Эмиль Золя] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Эмиль Золя

Из сборника «ПОХОД»

ПРЕДИСЛОВИЕ © Перевод А. Шадрин

В этом томе собраны статьи, которые я во время продолжавшегося целый год похода писал для «Фигаро». Но здесь они не все, ибо я решил исключить из их числа всякого рода фантазии, те мелодии для флейты, которые я играл между двумя сражениями. Оставляю их для другого сборника. В этом я помещаю только статьи полемические.

Сейчас я на покое. Уже четыре месяца, как я перестал выступать в периодической печати и не собираюсь к ней возвращаться, не давая, однако, себе никаких торжественных зароков на будущее. Какое это великое счастье — равнодушие ко всему злободневному, душевное равновесие, позволяющее сосредоточиться на одном деле, особенно после шестнадцати бурных лет журналистики! Думается, что вокруг моих книг и моего имени воцаряется уже понемногу тишина, может быть, даже и какая-то справедливость. Разумеется, когда на меня перестанут смотреть сквозь стекла гнева, порождаемого борьбой, и увидят во мне просто труженика, погруженного в свою одинокую работу, вздорная легенда о том, что я горд и жесток, падет перед лицом фактов.

Перестав заниматься критикой, я решил предложить вниманию читателей все, что я делал, а именно, всякого рода наброски, которые я писал начиная с 1865 года для газет, по большей части на темы дня. Это — единственные документы, по которым в будущем людям придется судить обо мне как о писателе-полемисте, судить о моей убежденности, о моей борьбе. Итак, я собрал все эти статьи, расположил их по томам, и вот последний из этих томов. Их в общей сложности оказалось семь: «Что мне ненавистно», «Экспериментальный роман», «Романисты-натуралисты», «Литературные документы», «Натурализм в театре», «Драматургия», «Поход». Тут собрано все; я не поступился ни одной страницей, даже теми, вокруг которых поднималось больше всего крика. Поэтому, если люди беспристрастные решат подготовить мой процесс к судебному разбирательству, я облегчу им эту задачу. Пусть они прочтут и пусть вынесут решение. Все эти страшные документы в их руках: в их руках мои преступления, над которыми уже шестнадцать лет, негодуя, издеваются разные бумагомаратели.

Я действительно горжусь. Горжусь тем, что все эти шестнадцать лет не изменил своему литературному кредо, что шел прямою дорогой, стараясь только, чтобы дорога эта становилась все шире. Ни разу не отклонялся я ни вправо, ни влево. Нет ни одной строчки, которую бы мне хотелось вымарать, ни одного суждения, о котором бы я пожалел, ни одного вывода, который взял бы обратно. Все семь томов моих критических статей — не что иное, как постепенное развитие одной и той же мысли, все более и более обоснованной. Человек, который в прошлом году, когда ему было сорок один, опубликовал статьи «Похода», — это тот самый, который в двадцать пять писал «Что мне ненавистно». Один и тот же метод, одна и та же цель, одна и та же вера. Не мне судить о том, стали ли эти вопросы благодаря мне сколько-нибудь яснее. Могу только утверждать, что я всегда хотел ясности, добивался ее теми же средствами, что руководила мною все та же потребность в истине.

Когда-нибудь все в этом убедятся. Я сплю спокойно. Как я уже говорил, я всегда хотел одного — быть солдатом истины, и притом самым убежденным. Разумеется, люди легко могли смешать романиста и критика. В статьях моих увидели защитника моих собственных взглядов, в то время как я был всего только знаменосцем группы, или, вернее, протоколистом целого периода в литературе; но, повторяю, пройдут годы, и все станет на свои места. Критика отделят от романиста, установят, что он страстно искал истину, пользуясь научными методами и нередко наперекор собственным произведениям; проследят за его развитием и увидят, что он с одной и той же меркой подходил к литературе, искусству, политике; увидят, наконец, как он покорился веянию времени и, начав с романтического бунта, пришел к натурализму, к стремлению внести в литературу мир и порядок, к новому классическому периоду, как вновь обрел, на постепенно утверждающейся почве науки, величественную простоту национального гения.

Меня упрекали в пристрастности. Это верно. Я человек пристрастный, и мне порой случалось бывать несправедливым. В этом моя вина, невзирая на то, что страсть моя высока и свободна от грязных побуждений, которые ей приписывают. Но, повторяю, я не променял бы эту страсть на подобострастную дряблость и жалкое бессилие иных. Это не так уж плохо: страсть, которая горит в вас, согревает вам сердце! О! Негодовать, ожесточаться, когда видишь вокруг дутые величины, ворованные репутации, всеобщую посредственность! Каждый раз, читая газету, бледнеть от гнева! Чувствовать в себе постоянную и неодолимую потребность во весь голос прокричать то, что думаешь, особенно когда мыслей твоих не разделяет никто, — пусть даже за это пришлось бы поплатиться всеми благами жизни. Вот что было моей страстью; она обагрила меня кровью, но я люблю ее, и если я что-нибудь значу, то этим я обязан ей, ей одной!

К тому же это большая сила. Несмотря на совершенные мною ошибки, голос мой услышали именно потому, что я был человеком убежденным и страстным. Среди всей ужасающей шумихи нашей современной жизни мне порой удавалось заставить себя слушать. Вы можете мне во всем отказать, во всем усомниться, все опровергнуть, но должны признать, что я оказал литературе услугу, освободив ее от тяжелого и нелепого груза политики, под которым она хрипела, погребенная заживо.

Если бы даже я был годен только на это, если бы оказалось, что я для того и рожден на свет, чтобы разжечь литературные споры, чтобы навлечь на себя оскорбления, чтобы затеянный мною поход вывел литературу из спячки, ну и что же! Я считаю, что все писатели, в особенности молодые, должны быть мне в какой-то степени благодарны. Раз ты сражаешься, значит, как-никак ты живешь. Страсть вызывает к жизни другую страсть. Исчезни наши литературные распри — и вы увидите, как бесформенная масса политики навалится на вас, еще более отвратительно расползется по газетам, все заслонит собой, все раздавит, так что в один прекрасный день придется делать раскопки, чтобы найти кости нераскаявшегося романиста или волосы последнего поэта!

Итак, я эгоистически забиваюсь в свой угол; должен признаться, я чуть-чуть рассержен и у меня возникает одно-единственное желание: чтобы явились критики страстные, чтобы их можно было обидеть и чтобы они держали нас в напряжении. В наше мятежное время мало одного стремления к истине, нужна еще страсть — она все преувеличивает, но она заражает.

Так где же тот молодой писатель, который спасет нас от этой крикливой кумушки — политики, который заговорит так же громко, как она, и водрузит на обломках благородное знамя литературы, водрузит так решительно, что Франция хоть на день отвернется от грязных лохмотьев своих партийных флагов!

Эмиль Золя

Медан, 5 января 1882 г.

ПАРТИЯ НЕГОДУЮЩИХ © Перевод А. Шадрин

Это не республиканцы, не легитимисты, не бонапартисты, которых во Франции большинство; это — равнодушные. Великая партия равнодушных, что-нибудь около тридцати пяти миллионов населения из тридцати шести, состоит из огромной массы граждан, которые живут вне политики, не ждут от нее ничего положительного и прочного, боятся ее, как боятся скуки или разорения.

Разумеется, у равнодушных может быть свой политический идеал. Среди них немало бонапартистов, легитимистов и больше всего республиканцев. Но, подобно многим католикам, усомнившимся в церковной догме, они не участвуют в жизни этих партий то ли потому, что презирают людей, то ли потому, что сами слишком высокого мнения о справедливости и свободе своего государства, то ли, наконец, потому, что из соображений выгоды или просто из личного пристрастия они предпочитают мирно отсиживаться в своем тихом углу. Иными словами, за исключением нескольких честолюбцев, мечтающих о славе, и горсточки наивных, которые ждут от избранного ими правительства всеобщего счастья, едва ли не вся нация в целом требует только одного — покоя. Мы хотим жить.

Спросите городских торговцев, крупных и мелких, они все скажут: «Ах, сударь, если бы вы только знали, сколько горя нам приносит политика! Каждый раз, когда разразится кризис, мы снова в тревоге. Мы никогда не уверены в завтрашнем дне. Право же, надо, чтобы Республика обосновалась прочно, так, чтобы не было всех этих потрясений».

Спросите крестьян в деревнях, и они вам скажут: «Республика обещала нам мир, и мы голосуем за Республику. Но вместе с тем мы хотим, чтобы она уладила наши дела, чтобы своими постоянными затеями она не мешала нам торговать. Самое лучшее правительство это то, которое не шумит».

Спросите рантье и домовладельцев, спросите художников и писателей, вы всюду найдете это тяготение к целительному покою, который у одних воплощается в отдыхе, у других — в труде. Вся Франция в один голос требует свободы для мысли и деятельности и хочет быть в стороне от всей этой неразберихи принципов и лиц, которые каждый месяц угрожают национальному благополучию.

Вот как выглядит великая партия равнодушных. Она отчаялась найти совершенство и терпит людей, в руки которых попадает власть, она только требует, чтобы взамен эти люди дали ей, по крайней мере, покой: и если они недостаточно ловки, чтобы удовлетворить ее, неизбежно настанет день, когда равнодушные овцы разъярятся и пожрут волков, которые очень уж долго воют им в уши.


Такова история последних десяти лет. Я буду говорить только о разочарованиях, постигших нас — республиканцев-теоретиков — кому хотелось бы за один миг создать Республику выдающихся людей, великую, честную, справедливую и свободную.

После всех наших бедствий, в разгаре партийных распрей, республиканцы, находившиеся у власти, сказали нам, что они дошли до полного изнеможения и что нам надо ждать того дня, когда они станут самыми сильными. Это был вразумительный ответ; мы ждали — всем известно, среди какой шумихи и каких ежедневных встрясок.

Потом, после шести или семи лет этой страшной сумятицы, республиканцы завоевали наконец большинство. Для нас это было большою радостью, и мы вообразили, что страдания наши окончены, мы мечтали о Республике, которая обретет равновесие и позволит стране жить размеренною жизнью государств с прочным строем. Не тут-то было: началась ужасающая перепалка среди отдельных людей, и Франция от нее задыхается.

Мы знаем, какова тактика честолюбцев, которые хотят держать нас в руках. В нашей стране все принципы совершенного государственного деятеля сводятся к одному правилу: используйте одних против других. Это и просто и удобно. После г-на Тьера честолюбцы стали в очередь у дверей правительства, причем каждый входит только тогда, когда сумеет извести своего предшественника. На наших глазах маршал Мак-Магон извел г-на Тьера, после чего г-н Греви извел маршала; теперь мы видим, как г-н Гамбетта изводит г-на Греви; завтра мы будем свидетелями того, как г-н Клемансо изведет Гамбетту, после чего, возможно, настанет очередь г-на Феликса Пиа — и так до скончания века. Президенты теперь все равно что старые сапоги: когда они продырявятся, их выбрасывают на помойку.

И эта тактика планомерного изведения царит повсюду — сверху донизу. Она весьма характерна для нашей эпохи. Таким образом, на каждое министерство приходится, с одной стороны — куча старых сапог, скопленных за большее или меньшее время, а с другой — вереница новых, ждущих, чтобы их примерили и потом износили. На иные портфели собирается по нескольку претендентов, расположившихся в соответствии со степенью прочности, с тем, как скоро тот или другой продырявится и выйдет из строя. Те, кто похитрее, уступают свою очередь, полагая, что для Франции не настало еще время носить обувь по ноге. Отсюда все наши потрясения, все недуги, от коих мы столько страдаем; ибо, когда придет время для хитрецов, наверно, они дадут нам вкусить счастья, этого обещанного счастья, которого мы дожидаемся вот уже десять лет. А что, если эти хитрецы в свое время сами будут изведены так же быстро, как остальные? А что, если их, в свою очередь, вышвырнут на помойку, не придется ли нам таким же образом снова и снова переходить из рук в руки и не будут ли нас дергать во все стороны?

Десять лет! Подумайте только, ведь мы терпим уже десять лет, переносим катастрофы, подставляем себя под огонь, понимая, что создать государство не так легко, как посадить яблоню. Только, думается, правительство, если ему исполнилось десять лет, должно уже быть большим, крепким мальчуганом, которого ждет долгая жизнь, здоровая и мудрая.

Оказывается, вовсе нет. Несогласные возвращаются через десять лет, смотрят на Республику и восклицают: «Как, и это вы называете Республикой? Да полноте! Тут нет ничего похожего, ровным счетом ничего. Настоящую Республику для вас создадим только мы!»

Как! Ничего похожего? Целых десять лет мы переносим разного рода мучительные манипуляции, нас встряхивали, оглушали, запирали на замок, — и теперь вот эти люди собираются начать всю процедуру сначала. Не жизнь, а одно горе! Им, разумеется, тоже потребуется не меньше десятка лет на то, чтобы захватить власть и приспособить нас к своим вкусам. А там нет никаких гарантий, что не явится новое поколение республиканцев, которое скажет Республике несогласных: «Как, и это вы называете Республикой? Да полноте! Есть только одна Республика — наша, и мы должны ее испробовать». Что ж, выходит, все начнется сначала! Мы будем всего-навсего подопытными морскими свинками, мы уйдем в небытие, унесенные какой-нибудь катастрофой, так и не успев ступить на твердую почву научно обоснованной истины.

Утверждают, что Республика по сути своей является социальной категорией, окончательно еще не сложившейся и всегда спорной. Вот так порадовали! В тот день, когда реакционеры смогут убедить в этом Францию, в тот день, когда они сумеют доказать стране, что Республика не в силах дать ей независимого и окончательного строя, большинство быстро перейдет на сторону монархии или империи. По счастью, это всего лишь романтическая фантазия. Для меня, как, надеюсь, и для многих других, Республика — только логическое следствие, строго подчиненное совершенно определенной закономерности. Из народа нельзя сделать то, что тебе хочется, точно так же, как нельзя изменить по своему желанию спинной хребет какой-нибудь птицы или рыбы. Это — силы природы, которые движут человечеством, и тут уже надо считаться с ними и применять их, если не хочешь трудиться попусту.

Но я намерен оставаться в границах теории, ибо у меня нет собственной Республики, которую я стал бы проталкивать в мир, как нет и вообще никакого политического честолюбия, которое надо было бы удовлетворить. Я думаю, что если во Франции образуется республиканское правительство, то это произойдет независимо от воли людей, просто в силу социальной логики, ибо настало время господства науки. Но само по себе это убеждение не имеет в моих глазах никакой цены, — я стараюсь вникнуть в наши повседневные усилия, я принимаю любую Республику при единственном условии, что эта Республика обеспечит народу покой. Одним словом, я всего-навсего один из представителей, — и притом самый скромный, — великой партии равнодушных. В качестве такового я сержусь, я спрашиваю, когда же наконец кончатся все мучения, которые нам навязывают, скоро ли перестанут перебрасывать нас из одних рук в другие с единственной целью — удовлетворить честолюбцев, пользующихся нашим долготерпением?


Да, вот до чего мы докатились через десять лет: партия равнодушных стала партией негодующих.

Последнее время я провожу каждый год по восемь месяцев в глухой деревне, среди крестьян, и при каждом новом министерском кризисе, при каждой новой авантюре бывает очень поучительно видеть испуг всех этих честных людей. Они голосовали за Республику, они воображают, что Республика существует; больше они ничего не в состоянии понять. Париж всего в девяти лье от них, но кажется, что он где-то на краю света, в какой-то стране сумасбродов. Что там творится? Чего они хотят? Еще одного министерства? Выходит, прежнее было плохим? Так почему же тогда его утвердили? Это, разумеется, будет не лучше, ведь не успело оно вступить в силу, как уже возвещают его падение? И крестьяне пожимают плечами и начинают сердиться, а назавтра уже, если их снова будут донимать этой борьбой честолюбии, смысл которой от них ускользает, они станут мечтать о короле или об императоре.

В городах крупные и мелкие торговцы, значительное число равнодушных, заинтересованных в том, чтобы политические смуты стихли, лучше понимают причины шумихи, которая нас оглушает; они отлично видят, что, если бы не так много людей хотели поделить между собою Республику, все бы сразу наладилось. И это возмущает их еще больше. Они тоже долго пожимали плечами. Итак, весь шабаш начинается снова! Г-н Гамбетта опять недоволен. Чего же он хочет? Дайте ему все, чего он хочет, и пусть он оставит нас в покое! Вслед за тем начинается страшный кошачий концерт несогласных! Выдержать его нет никакой возможности, приходится затыкать уши и затворяться у себя в комнате. Но теперь нельзя уже быть безразличным. В самом закоренелом скептике, в самом терпеливом человеке поднимается ярость против несмолкающего уличного шума.

Замолчите же, или мы сойдем вниз!

Да, замолчите, хватит! Мы устали от собственного равнодушия, устали выносить столько крикливого ничтожества во имя спасения нации. Мы хотим Республики, но хотим ее сию же минуту, без всех этих канительных церемоний, без этого нескончаемого банкета, на котором каждый из вас принимается пить и есть, прежде чем сама страна садится за стол. Какое нам дело до г-на Ферри, который ухватил лакомый кусок, и до г-на Флоке, который намерен сменить г-на Ферри и г-на Шаллемель-Лакура, одного из чиновников Гамбетты, который с сегодняшнего дня готовится задушить Флоке! Уж коли им в конце концов все равно предстоит пожрать друг друга, лучше бы с этого и начинали: за два приема один проглотил бы другого и очистил место. Щелкнут несколько раз зубами — глядишь, и Республика.

Практичен ли такой способ? Мне это все равно! Повторяю, никакого готового выхода из положения у меня нет. Есть только негодование человека правдивого, которого вся политическая комедия нашего времени в конце концов вывела из себя. Я выступаю в качестве наблюдателя, не больше. Неверно, что здесь речь идет о принципах. К тому же неправда, что все эти господа пекутся о нашем счастье, правда только, что собственная персона значит для них больше, чем Франция, и если они хотят Республику, они хотят ее для себя. Может быть, и вообще все правительства таковы. Надо только, чтобы правительство, если уж оно живет за счет страны, жило тихо и мирно. Пожирайте друг друга как положено, или еще один переворот, — и мы восстанем.

Как же так! Нас тридцать пять миллионов мирных людей, людей доброй воли, и мы позволяем досаждать нам какому-то миллиону сомнительных личностей, которые пользуются нашей кротостью! Да я еще слишком широко размахнулся, допуская, что политика кормит или забавляет миллион французов.

Нас тридцать пять миллионов; все мы хотим спокойно трудиться, мы создаем правительство, для того чтобы оно обеспечило порядок, и оказывается, мы должны терпеть горсточку политиканов, извлекающих выгоду из смут, так же, как адвокаты извлекают ее из кляуз. Мы позволяем им изощряться в своем искусстве, виртуозно играть на кризисах и услаждать себя, торжественно проходя гуськом через министерство, сбивая нас с толку, дабы доставить себе удовольствие спасать нас три раза в неделю и заслужить право на нашу благодарность! Нет, что ни говорите, это слишком глупо!

Пора. Десять лет терпения достаточно доказали, что мы люди храбрые. Так пусть же кто-нибудь из нас подымется и превратит великую партию равнодушных в великую партию негодующих. Он будет говорить от имени подавляющего большинства, измученного политикой. Он выскажет волю всей Франции в целом, которой как никогда нужны мир и решительное желание понять друг друга, думать, работать, уйти от пустых и бессмысленных партийных распрей. Он потребует, чтобы мы пользовались наконец нашей Республикой по мере возможности честно. И, будьте уверены, с этой минуты всем остальным придется считаться с нами; если мы не обретем мира, которого, увы, на этом свете нет и в помине, политики задумаются, прежде чем так назойливо нас донимать.

Если, однако, они упрямо будут стоять на своем, если они ударятся в крайности — ну что же, тогда надо с ними покончить. Это было бы великолепно — революция скептиков, революция равнодушных, которые возмутились! К оружию! На баррикады! Нас тридцать пять против одного, нам достаточно выйти на улицы, чтобы их раздавить. Никаких республиканцев, никаких легитимистов, никаких бонапартистов, одни только свободные граждане, которых слишком много терзали и которые решили постоять за себя! О, счастливая нация!

ЧЕРНИЛА И КРОВЬ © Перевод А. Шадрин

Хотят, чтобы литература воевала с политикой. Они и всегда-то не очень ладили между собой, и, право, не худо бы покончить с этой ссорой. Вот я и скажу, почему мы, писатели, с таким большим презрением относимся к политикам, — как к преуспевающим честолюбцам, так и к неудачникам, которые бесятся от ярости.

Мы горды тем, что пребываем в сфере чистой мысли — единственного, что в мире абсолютно, тогда как они ведут жалкие распри из-за вещей преходящих, подстегиваемые всякого рода обстоятельствами, вынужденные хитрить, совершать глупости и пускаться на преступления. Но это утверждение было бы туманно, если бы я не подкрепил его примером.

Присмотримся к фактам.

В великом множестве писаний, которые на меня навалили, есть статья г-на Поля де Кассаньяка, из которой я смогу почерпнуть важные доводы.

Статья эта очень меня поразила. Это единственная из всех, которая действительно что-то значит, ибо она написана человеком большого темперамента. Я люблю людей упрямых, мнения которых прямо противоположны моим. С ними, по крайней мере, знаешь, как себя держать. Здесь не может быть никакого лицемерия, и сразу же переходишь к сути дела.

Итак, в представлении Поля де Кассаньяка политический деятель — это храбрый малый, отлично владеющий оружием; он все время настороже, — чуть что, и он подставляет своим противникам грудь; политический деятель, с его точки зрения, достоин власти только тогда, когда он захватил ее с оружием в руках и потом зорко ее стережет; так в золотой век дилижансов романтические грабители отнимали чужие чемоданы и потом стерегли их.

Вот это называется понять, что такое политика! В сущности, это может быть единственно серьезное ее понимание. Но мне хотелось бы знать, что думают об этой теории республиканцы, которых г-н Поль де Кассаньяк берет под защиту, подобно тому как хорошо воспитанный дуэлянт после дуэли посылает своему противнику визитную карточку. Полюбуйтесь: политические деятели, как умеренные, так и крайние, объявляются «надеждой страны», потому что первые душат Францию, а вторые дожидаются минуты, когда она испустит последний вздох, чтобы высосать из нее кровь. Никогда еще республиканцам не наносили такого удара. Вот уж поистине медвежья услуга! Выходит, их доблесть в том, что они умеют драться и готовы в подходящую минуту всадить нож в горло Франции. О, великий боже! Где же бессмертные принципы и что им остается делать на могильных плитах самых высоких идей: Свободы, Равенства, Братства?

Господин Поль де Кассаньяк считает, что главное в политическом деятеле — это характер. Не говорите ему о таланте. Что толку в таланте? Человек талантливый — это какая-то мокрая курица, он выделяется среди всех своим особенно жалким видом. В политике мыслители только вредят, тут нужны солдаты. Если вас втянули в политику, вы можете быть дураком, лишь бы у вас были крепкие кулаки. Незачем ходить в школу, занимайтесь лучше в гимнастических залах, учитесь фехтовать. Разумеется, будучи наблюдателем, будучи романистом-психологом, я большое значение придаю силе характера. Только железный характер — понятие весьма расплывчатое; надо сначала договориться о том, что скрывается за этими словами, надо все хоть сколько-нибудь уточнить. Троппман — это был железный характер. Абади — тоже. Вот молодцы, которые знали, чего хотят, и, не раздумывая, шли до конца. Они просто рисковали головой, как всякий политик, и если мне позволят распространить мое сравнение, я скажу, что между ними и каким-нибудь завоевателем разница только в широте арены и в аппетите. Вместе с тем согласитесь, что хотя Троппман и Абади — люди железного характера[1], политики из них все же вышли бы странные.

Вот что я хочу сказать: если за силой характера не стоит таланта, — иначе говоря, интеллекта и развитого логического мышления, — человек остается скотиной, и притом опасной, способной самоотверженно воровать и убивать. Сильный человек в лучшем смысле слова — не тот, кто только хочет и может, ибо таковы все бандиты, а тот, кто хочет и может, вдохновленный талантом, кто способен создать нечто истинное и справедливое. На всех вершинах пылает светильник разума; без него не может быть великого человека.

Господин Поль де Кассаньяк утверждает, что, если бы его «человек железного характера» отнимал власть на большой дороге, он пристрелил бы меня, как зайца. Допустим! Он пристрелил бы меня, а дальше? Это была бы всего-навсего лишняя капля крови, пролитая человеческой глупостью. Но человек железного характера не сделался бы от этого сильным духом. И, умирая, я крикнул бы ему: «Никакой ты не сильный, ты самая обыкновенная скотина!»


Словом, я вижу, во что превращается этот спор. Это спор чернил и крови.

Господин Поль де Кассаньяк, который выставляет себя политическим деятелем, глубоко презирает наши чернильницы. Что за подлый люд! Они макают пальцы в чернила и бросают чернильницами в головы воинов! Ну и хамское же отродье! В былые времена таких били палками. И он обращается с нами как с Вадиусом[2]. Подумать только! Мы могли бы назвать его Матамором, и с нас хватило бы классических параллелей.

Но вопрос более серьезен. Мое дело — отнюдь не забавляться, скрещивая перо со шпагой, мое дело — говорить правду, когда это в моих силах.

Прошу вас, скажите мне, какая империя окрепла от пролитой крови? Что сталось с победами, которые одерживались мечом? Где империя Александра? Где империя Карла Великого? Где империя Наполеона? Потоки крови оросили землю, но ни одна идея не созрела от этого быстрее. После каждой войны земля пустеет на долгие времена. Там, где пролилась кровь, ничто не растет, и поля сражений прокляты и отравлены — дыхание чумы распространяется оттуда на соседние города.

А теперь перейдем к чернилам, к тем чернилам, которые вы так презираете. Если чернила и оставляют пятна, они не портятся. Чернила оплодотворяют — это великая сила цивилизации. Мысли созревают только тогда, когда они политы чернилами. Чернильница ученых и писателей дает жизнь непрестанному цветению. Это во всем своем великолепии цветет человеческий гений. В то время как Наполеон без всякой пользы топил нас в крови, чернила Лавуазье и Гей-Люссака создавали науку, чернила Шатобриана и Виктора Гюго рождали литературу. Готов побиться об заклад, нет такой области человеческого прогресса, которая бы не выросла из капли чернил.

Итак, вы видите, что совсем не худо, когда ваши пальцы в чернилах. Во всяком случае, это доказывает, что человек работает, и это значит также, что человек стремится изменить мир. Наши времена, времена торжества науки, когда истинными аристократами людей делает разум, уже не то, что времена феодальные, когда превосходство определялось физической силой. Больше чем кто-либо мы восхищаемся храбростью. Но, не говоря уже о том, что есть разные виды храбрости и что писатель, сидя у себя за столом, нередко становится героем, мы считаем, что в наше время разум человечеству нужнее, чем отвага. Оросите чернилами наше молодое поколение, наших школьников, прежде чем обагрить их кровью на полях сражений: наша Франция обретет величие, ибо в 1870 году ее победила только наука.

Что же касается г-на Поля де Кассаньяка, который с презрением говорит об ударах пером, то он решительным образом ошибается. Эти удары наносят тяжелые ранения, и надо остерегаться их. Немало людей умерло оттого, что в лицо им плеснули чернилами. Откройте Вольтера. От удара шпаги люди нередко поправляются, но от удара пером, если удар этот попал в цель, — никогда. Это потому, что шпага — орудие наших мышц; она ничего не может доказать, тогда как перо — орудие разума: оно утверждает истину.


Я отлично понимаю, что политики рассердятся на меня и что они не признают себя в этом портрете отменного дуэлянта. Им захочется кое-что прибавить к его характеру: крупицу ума и превеликую ловкость. А если мы примемся шутить, они встанут в позу людей дела и будут обращаться с нами как с жалкими бумагомарателями.

Вот оно наконец, верное слово: эти господа — люди дела, а мы — люди кабинетные. Ну что же! Пусть так. Посмотрим, что это значит.

Человек сидит у себя в кабинете. Он не шевелится, сидит и сидит часами. Перед ним — только чернильница, перо и бумага. Абсолютная тишина, никто ничего не делает. Но этот человек — Рабле, этот человек — Мольер, этот человек — Бальзак. А раз так, то в этом оцепеневшем теле свершается титанический труд, который перевернет весь мир, будет торопить время, поведет человечество к зрелости, ибо в действие приведен мозг, а он работает на века.

Человек стоит у власти, будь то в палатах или на улице. Он — в бешеном движении, он погоняет бичом целое стадо, тратит свою силу на всякого рода слова и поступки. Он весь погружен в факты, а не в идеи, он возомнил себя целым народом. Этот человек — Казимир Перье, Гизо, Тьер. И вот, потопав ногами, оглушив эпоху своей суетливостью, он исчезает вместе со всем своим делом, и, как после смерти великого комедианта, в памяти людей остается только бледная тень.

Я хочу сказать, что единственно реальный и долговечный поступок заключен в изложенной на бумаге мысли; политические деятели, как бы высоко они ни стояли, сделав свое дело, умирают, а возведенные ими карточные домики падают — их заносят зыбучие пески истории. Имена этих политиков, как самых справедливых, так и самых преступных, с трудом сохраняются в памяти. Мы не можем даже судить, правы они или нет, ибо дела их исчезли; к тому же все эти дела были построены на нетвердой почве человеческих отношений и поэтому не могут быть прочны.

Да, мы сидим в наших кабинетах, и там, пребывая в тишине и неподвижности, уверяю вас, мы смеемся, глядя на все пресловутые труды, которые совершаете вы, люди дела. Прыгайте и танцуйте сколько хотите, потейте и надрывайте силы, чтобы удовлетворить свои аппетиты, для нас, наблюдателей, вы — всего-навсего марионетки с более или менее хорошо отрегулированным механизмом. Теперь, после того как империи Александра, Цезаря и Наполеона обратились в прах, когда история столетия умещается на нескольких страницах книги, когда деятельности самых знаменитых трибунов и министров подводится итог одною только строкою, правомерность которой историки еще продолжают оспаривать, я хочу спросить вас, какое могут иметь значение все ваши личные республики с их что ни день то новыми ярлыками. Долой Республику оппортунистов! Долой Республику несогласных! Это всего-навсего секунды в жизни народа; внуки ваши даже не обернутся, чтобы взглянуть на то, что вас так волнует сейчас. Мы сидим у себя в кабинетах, и, если у одного из нас объявится талант, чтобы создать шедевр, один этот человек обессмертит Францию. Римская империя перестала существовать, но Вергилий остался.

Забавнее всего, что г-н Поль де Кассаньяк с важным видом говорит нам, что мы не идем ни в какое сравнение с политиками и что мы их не понимаем. О друзья мои, умоляю вас, держите меня покрепче, не то я лопну со смеху! Мы, видите ли, не понимаем этих господ, потому что они слишком глубокомысленны, и нам, ребячливым поэтам, оказывается, никак не возвыситься до силы характера, присущей людям дела! К чему называть их по именам! Во всей труппе нет ни одного, начиная с премьера и кончая статистами, — включая сюда и тех, кто на ролях слуг и изменников, — за которыми мы не разглядели бы ниток, толстых, как канаты. Ах! Таково уж наше ремесло — мы копаемся в мозгах и в сердцах, мы вскрываем трупы, стараясь во всем разобраться. Дайте нам человека, самого ловкого, самого честолюбивого, самого храброго, мы положим его на секционный стол и скажем, что у него под черепом. Дым, звон, а в лучшем случае — заворот мозгов.


Итак, мы с нашими чернилами и перьями представляем собою большую силу. Политики хорошо это знают, потому-то они и напускают на себя такой презрительный вид. Когда мы говорим, все настораживают слух; к нам обращены все сердца. Стоит появиться художнику — и людей охватывает трепет, земля плачет или радуется: он — хозяин положения, он бессмертен, будущее принадлежит ему.

Разумеется, такой писатель придется не по вкусу властям. Он недостаточно усердно занимался фехтованием и верховой ездой, он будет плохо выглядеть на парадах. К тому же он сам признается, что не обладает никаким политическим влиянием, и если бы он захотел стать депутатом, ему непременно предпочли бы какого-нибудь дурака. Сельская охрана и та отказывается его слушать. Так как ему никого не удалось убедить, что спасти Францию может только его драгоценная особа, он может сколько угодно важничать, сморкаться, менять белье и мнения — он ничем не потрясет своего отечества. Словом, государственная машина нимало с ним не считается. Он не оказывает ни малейшего воздействия на ход событий сегодня. Но зато какой реванш он возьмет завтра!

Ну что же, господа, управляйте, творите историю! Мы — писари, и наше дело писать. Только берегитесь! В Риме нас зовут Ювеналом, и мы пишем сатиры. В эпоху Реставрации мы подписываем наши памфлеты именем Поля-Луи Курье; а в день 2 декабря мы — это Виктор Гюго: это мы потрясаем людей гневным криком «Возмездия», это мы даем пощечину рождающейся Империи.

Знайте! На месте наших правителей я бы лишился покоя. В наши дни среди политиков слишком много смехотворных фигур и слишком много людей ничтожных. Это может явиться соблазном для чьих-нибудь острых перьев. Право же, нельзя до такой степени злоупотреблять посредственностью, нельзя выдвигать таких необыкновенных своим комизмом фигур, когда хочешь сделать вид, что ненавидишь литературу. Трепещите! Вас предадут забвению, но мы-то можем вас обессмертить!

Исчезнуть навсегда, кануть в бездну истории, где наиболее значительные из вас спят вечным сном, — это еще самая сладостная доля, о какой вы можете мечтать. Вы принадлежите нам, и если мы примемся за вас в наших книгах, мы пригвоздим вас к стене. Мы ничего не значим, вы презираете нас, потому что мы не располагаем даже голосами сельской общины. Какое ребячество! Нам повинуются целые народы, и от нас к ним приходит слава. Пылкий Ахилл и хитроумный Улисс не существовали бы, если бы их не воспел Гомер.

Ах! Всем сердцем, всей волей моей я хотел бы возвести разум на самую высокую вершину и поклониться ему. Я хотел бы пожертвовать ему свое тело, хотел бы утвердить его в форме мысли, написанной на бумаге, ибо это самая жизненная и самая долговечная форма. Я отдам ему всю мою жизнь, с ним я жил, с ним и умру. Если я и бываю порою несправедлив, то потому лишь, что слишком его люблю, а если я что-нибудь значу, то причина этого тоже в нем, — это он зажигает меня страстью. Существует только мысль, написанная пером. Все остальное — одни лишь напрасные усилия, эфемерные видения, унесенные ветром.


Нет, не Мессии ждут сейчас народы, а Истины. И новые пророки, которые возвещают ее приход, не проливают больше крови — она нам ни на что не нужна. Новые пророки, ученые и писатели, проливают чернила, которые оплодотворяют наш разум.

БУДУЩИЙ МИНИСТР © Перевод С. Емельяников

Среди наших политических честолюбцев, упорно рвущихся к правительственному пирогу, есть один, за которым я пристально наблюдаю уже в течение нескольких лет. Это г-н Шарль Флоке.

В нем нет ничего от богемы. Быть может, в давние времена, когда у него еще только разгорался аппетит, он и посещал республиканские кафе, где заранее делили между собою Францию, но делал это лишь потому, что был верен правилу: не брезговать ничем ради достижения успеха; ибо буржуазная расчетливость у него в крови, люди безрассудные, должно быть, внушают ему ужас, и я думаю, что он поклялся сделать карьеру только на своей бездарности. Если определить его в двух словах — это посредственность, охваченная холодным рвением. Это упорство в ничтожестве.

Взгляните на его голову. Кажется, что стершаяся маска Робеспьера слилась с обликом господина Прюдома. Покатый лоб, массивный подбородок, как у людей, чья наглая самоуверенность не знает и тени сомнения. На его иссиня-бледной физиономии лежит печать неукротимого желания преуспеть ненасытной жажды власти, которой так долго он не может достигнуть.

Этот человек — ничто, а стремится быть всем, — вот что можно прочесть в его водянистых, бессмысленных глазах, вот что выдают его перекошенные губы и все его жесткие черты, которые он старается смягчить хитрой улыбкой.

Господин Флоке не испытал нищеты, ему неведомы первые тяжкие шаги молодых бедняков, которых провинция выбрасывает на парижские мостовые. Он родился в 1828 году, в Сен-Жан-Пье-де-Пор, он отпрыск богатой буржуазной семьи и всегда вел легкую, обеспеченную жизнь. Он не из тех, кто в пустой холодной мансарде мечтал о министерских обедах, с ароматными сигарами, элегантными дамами и всем прочим. Шарль Флоке презирает наслаждения, среди которых он вырос, ему необходима власть ради самой власти. Бездарный человек, оказавшись рядом с человеком незаурядным, всегда приходит в ярость. Бледнея от чувства бессилия, он тянется на цыпочках и успокаивается только тогда, когда сможет подняться на ступеньку дворцовой лестницы, чтобы сказать: «Видишь, я выше, чем ты!»

Не думаю, что г-н Флоке был когда-нибудь беспечен. Его юность, по-видимому, прошла скучно и размеренно. Его духовный облик не дает основания думать, что ему знакома счастливая беззаботность детских лет, когда всем существом бездумно отдаешься забавам. Я тщетно пытался найти его юношеские литературные опусы — ни одного водевиля, ни одного сонета, ни наброска к роману, ничего, ровно ничего!

Следовательно, г-на Шарля Флоке даже нельзя причислить к разряду литературных неудачников, которые бросаются в омут политики, пережив увлечение литературой и театром. Эта посредственность, лишенная воображения, этот честолюбец, обладающий упорством пигмея, живет в непрестанном страхе: а вдруг он не вырастет ни на один сантиметр. Еще с пеленок им овладела мечта стать министром; и завтра он будет министром, потому что любая бездарность в конце концов может стать министром, если она этого захочет и если она бездарность.

Поглядите на г-на Флоке за работой. Поучительное зрелище. Кажется, будто смотришь в микроскоп и видишь, как копошится микроб на каком-то огромном теле.

Он пользуется двумя видами новейшего оружия: прессой и адвокатурой. Как я уже говорил, Шарль Флоке не допускает никакого отклонения от избранного пути — ни вправо, ни влево; он не считает нужным нравиться окружающим и не испытывает ни малейшего желания привлечь к себе людей любезностью и добротой. Им руководит только инстинкт насекомого, подземными ходами он ползет к заветной цели, орудуя двумя своими острыми инструментами. Он выступает как адвокат и пишет статьи. Этого достаточно для продвижения вперед.

Беда только в том, что с первых дней известности Шарля Флоке все оборачивается против него. Вспомните знаменитый клич, который он бросил, когда по улицам нашей столицы проезжал царь: «Да здравствует Польша!» После некоторого оцепенения весь Париж разразился безудержным смехом. Настолько эта выходка показалась комичной. Люди подумали, что Флоке хочется во что бы то ни стало поднять шум вокруг своей особы. Вероятно, в какой-то мере так оно и было; но мне клич Флоке кажется скорее наивным, чем рассчитанным. Господин Прюдом в минутном порыве демократизма и гуманности тоже мог бы воскликнуть: «Да здравствует Польша!» Это была бы вспышка торжественной глупости.

С тех пор г-н Флоке сделался предметом насмешек. Его жестоко осмеяли по поводу сочувствия Польше. Затем ополчились против фасона его шляп и покроя сюртуков, — он носил шляпы с широкими полями и сюртуки с большими лацканами, как гиганты Революции в театральных пьесах. В те времена каждый из наших республиканцев избирал для себя образцом великого человека и старался копировать его внешность: один воображал себя Робеспьером, другой — Дантоном, третий — Маратом. Если бы тогда кто-нибудь предсказал, что г-н Флоке в один прекрасный день станет министром! Париж захлебнулся бы от смеха, а пророка, возвестившего это, отправили бы в сумасшедший дом. Даже политические друзья Флоке дивились его бесталанности. Я сам слышал, как резко о нем отзывались его единомышленники.

Однако эта известность, какой бы курьезный характер она ни носила, явилась, но сути дела, началом его успеха. Г-н Флоке, конечно, понял это. Он не смутился. Больше чем когда-либо он с победным видом задирал нос. Журналист и адвокат делали свое дело.

Что можно сказать о Флоке-журналисте? Да его, собственно, и не существует. Подавляющему большинству французов неизвестно, что г-н Флоке сотрудничал во многих газетах. Испробовав свое перо в газетенках Латинского квартала, он поместил немало статей в «Эроп», «Курье де Пари», «Тан»; но если кто-нибудь пожелает познакомиться с ним ближе, то пусть ищет его творения, главным образом, в газете «Сьекль». Мне кажется, что около 1874 года г-н Флоке даже основал копеечную газету «Ле Пепль», но не смог вдохнуть в нее жизнь. Трудно себе представить более серого, более тяжеловесного и менее корректного полемиста. В его монотонных и удручающе длинных фразах свалены в кучу самые затасканные мысли. Впрочем, если оставить в стороне бессодержательность и суконный язык этих статей, то единственной чертой индивидуальности является их злобный тон, — тут сказался весь Шарль Флоке.

Перейдем к Флоке-адвокату. Здесь мы слышим все тот же озлобленный голос. В судебной палате вы не услышите речи, которая бы звучала более бесчувственно. Это один из тех замогильных голосов, какие обычно поворачивают дело не в пользу подзащитного. Впрочем, г-н Флоке принадлежит к школе адвокатов, для которых спасение жизни клиента — ничто, а их адвокатское честолюбие — все. Для г-на Флоке важно одно — пробраться в депутаты, подняться на первую ступеньку власти. Вот почему он является неизменным участником всех политических судебных процессов: он начал с процесса по делу об Ипподроме и Комической опере, потом выступал на процессе Тринадцати, затем принимал участие в разбирательстве нашумевшего дела Виктора Нуара.[3] Это определенная тактика. Карьера г-на Гамбетты многим адвокатам вскружила головы, и, подобно тому как после Наполеона все честолюбцы бредили эполетами младшего лейтенанта, нынешние честолюбцы мечтают о том, как они у судейского барьера под аплодисменты всей Франции будут спасать своего подзащитного от смерти.


Бездарный журналист, адвокат, лишенный красноречия и авторитета, г-н Флоке продолжал тем не менее свой путь к власти; он занял в демократической партии место бесполезной личности, которая в один прекрасный день может пригодиться, — ведь все партии нуждаются в подобного рода людях для затыкания дыр, в ожидании, пока видные особы, если таковые имеются, благоволят принять на себя ответственность.

Итак, наш журналист и наш адвокат употребил слово и перо только для того, чтобы пробраться в палату. Это было его заветной мечтой; он сказал себе: «Я буду депутатом», — так же, как иные говорят: «Я буду поэтом». И действительно, во времена Второй империи он вместе с гг. Гарнье-Пажесом, Карно, Ферри, Геро и другими создает Консультативный избирательный комитет, — это дало ему возможность показать себя избирателям. Затем в 1863 и 1869 годах Флоке сделал попытку выставить свою кандидатуру в департаменте Эро, однако был побежден официальным кандидатом. Наконец 4 сентября пробил долгожданный час: Флоке — помощник мэра Парижа, потом делегат Комиссии баррикад, и 8 февраля 1871 года Париж избирает его в депутаты.

Благодарение всевышнему! Франция спасена! Однако спасение пришло не сразу, потому что во время борьбы между Версалем и Коммуной г-н Флоке счел благоразумным уйти в отставку. Он отбыл для увеселительного путешествия в Биарриц, был ненадолго арестован в Бордо, вернулся в Париж и сделался муниципальным советником, а в феврале 1876 года снова вошел в палату и уж больше ее не покидал. С тех нор Франция спокойна.

В депутате мы обрели знакомого адвоката: на трибуне та же бледная физиономия, голова запрокинута назад, стеклянные глаза, искривленный рот; а главное тот же голос, сухой и раздраженный, который вызывает у слушателей смутное чувство беспокойства. Теперь палата к нему уже несколько привыкла; но в первый раз Шарля Флоке слушали с таким глухим негодованием, что левые не без опасения выпускали его на трибуну, — он проваливал самые надежные дела, если брался их защищать.

Как оратор он неприятен — это единственная его отличительная особенность. У него нет ни проницательности г-на Тьера, ни мощи г-на Гамбетты, ни эрудиции г-на Жюля Симона, ни научной аргументации г-на Клемансо. По любому вопросу он выступает без вдохновения, без определенного плана, опираясь на случайные аргументы. Так может говорить любой человек. Я знал провинциальных адвокатов, которые говорили неизмеримо лучше. Беда в том, что по своей форме речи Флоке поразительно сумбурны. Нет, никогда еще во французском парламенте не слышали подобной галиматьи; это скорее отвратительно, чем смешно. Возьмите подшивку «Журналь офисьель», прочтите любую речь Шарля Флоке, сосчитайте количество словечек «который», «что», повторения, нелепые обороты, а главное, попробуйте что-нибудь понять в этой мешанине.

Я прекрасно знаю, что депутат не обязан хорошо говорить по-французски. Что сталось бы с нами, если бы мы требовали от наших политических деятелей литературной грамотности! Ведь даже самым видным из них, чей авторитет непререкаем, свойственно именно это презрение к красноречию и даже к простому синтаксису. Но в таком случае, чтобы находиться у власти, если ты и произносишь плохо написанные речи, необходимо, чтобы эти речи имели значительное и бесспорное влияние на палату. Но г-н Флоке и плохо говорит, и никакого влияния на палату не имеет. Он остался в толпе. Он ни в чем не проявил своей индивидуальности. Он ли, другой ли — совершенно безразлично. Флоке — это ничтожество.


И не сегодня-завтра такой человек станет министром? Ну разумеется.

Как! Ничем не проявивший себя журналист, безграмотный и бессильный адвокат и депутат, эта самовлюбленная бездарность, которая еще вчера была посмешищем Парижа, в один из ближайших дней возьмет в свои руки управление Францией? И только благодаря силе своего тупого упрямства? Ну конечно! Вы поистине наивны, если удивляетесь этому.

Все это логическое следствие современных событий. Власть находится в руках тех, кто умеет ее захватить. Ловкачи, которые владеют ею сейчас, естественно, не собираются ее отдавать, поэтому вперед, на видные места они выдвигают в качестве статистов свои креатуры. Г-н Флоке входит в состав такой вспомогательной труппы. Когда придет его очередь, он пройдется по сцене, а потом удалится за кулисы. Вот и все.

Комизм авантюры заключается в том, что — вы, быть может, не поверите! — г-н Флоке заставляет себя упрашивать, прежде чем принять портфель. По крайней мере, кое-какие газеты, усердно пролагающие ему путь к министерскому посту, трубят о том, что Флоке рассчитывает на длительное пребывание у власти и не намерен брать на себя никаких обязанностей, пока кабинету не будет обеспечено большинство в палате и сенате. Если это так, то позиция г-на Флоке является копией позиции самого г-на Гамбетты.

Мне думается, что в данном случае г-н Флоке излишне самоуверен и играет в опасную игру. Если он будет слишком долго выжидать, то может остаться на бобах. Ему необходимо смириться со своим уделом — быть орудием в руках г-на Гамбетты. Он это хорошо понимает, несмотря на свои колебания. Поэтому нет ничего интереснее, как проследить тактику карлика, который трясется от страха, что его могут раздавить высокие и толстые люди: он суетится, отправляется в провинцию произносить речи и проводить собрания, отчитывается перед своими избирателями, организует в двух или трех газетах трезвон о своей особе. Все равно! Он поступит благоразумно, заняв завтра совсем еще тепленьким место г-на Казо или г-на Констана, если он не хочет пасть с высоты, стоившей ему стольких усилий, на которую он вскарабкался после тридцати лет упорного выжидания.

Никто не избежит своей судьбы: г-н Флоке рожден для вторых ролей. Сколько бы он ни злоупотреблял терпением своих слушателей, это ни в коей мере не поднимет его политического веса и не сделает его необходимым человеком. Все приличные места уже заняты; остались лишь дыры, которые необходимо заткнуть. Поэтому г-ну Флоке предначертано войти в министерство через одну дверь и выйти оттуда через другую; ибо я не верю, что он находится на серьезном счету у г-на Гамбетты или у других претендентов. И когда он в течение часа подержит в своих руках портфель министра — фарс будет окончен, г-н Флоке сможет тушить свечи и ложиться спать.


В этом мы находим утешение — мы, которые настолько глупы, что даем власть над собой подобным людям. Если мы возмущаемся политическими скандалами и грязью, нам отвечают: «К чему вы занимаетесь политикой? Проще всего — запритесь у себя в доме и не читайте газет». Совет полезный. Я заперся у себя, вдали от людей; я больше не разворачивал ни одной газеты, я старался забыть все, вплоть до имен людей, стоящих у власти. И что же?! Несмотря на все это, я чувствовал в воздухе их посредственность и задыхался от нее; они были там, наверху, с их безграмотным французским языком, с их дурацкими идеями, которые превращали мое существование в тяжкое бремя. Разве это жизнь, если нельзя даже открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, из боязни быть отравленным политическим зловонием?

Нет, невозможно избавиться от этих людей, даже если бы вы этого хотели. Они засоряют воздух, заслоняют солнце, мы не можем жить в их тени. Единственное утешение, на которое мы можем рассчитывать, — это что, нажравшись до отвала за столом власти, они лопнут от несварения желудка. И потому я за то, чтобы г-н Флоке как можно скорей сделался министром, ибо я незамедлительно получил бы удовольствие видеть, как он сломает себе хребет.

ГАМБЕТТА © Перевод А. Шадрин

Человек произносит речь, человек избирается депутатом, принимает участие в политических переворотах, приходит к власти. И вот за десять лет престиж этого человека непомерно вырастает, он — первый во Франции, первый — в Европе, во всем мире о нем говорят больше, чем о Корнеле, почти столько же, сколько о Вольтере. Нет газеты, которая каждое утро не трубила бы о нем в фанфары. Один его жест обсуждается в течение целой недели. Ему нельзя ни кашлянуть, ни высморкаться без того, чтобы по этому поводу не пролились потоки чернил. Из него сделали божество — я хочу сказать, что он царствует и, по-видимому, до скончания века будет вершителем наших судеб.

Таковы факты, и нас, критиков, наблюдателей и экспериментаторов, факты эти поражают, приводят в смущение. Откуда вся эта слава? Откуда это всемогущество? Мы не друзья и не враги этого человека, мы не хотим занять его место, точно так же, как не хотим подбирать крохи с его стола. Как людям, приверженным науке, нам только любопытно было бы разобрать его по частям, а потом снова собрать, чтобы понять, как он действует. Это — самое простое исследование человеческого механизма, и его можно произвести с полным бесстрастием, из одного только интереса к документальной стороне дела. Но, оказывается, именно этот вопрос разрешить не так-то просто. Когда мы судим о писателе, все очень легко: существуют напечатанные произведения, — они все объясняют. Виктор Гюго — великий лирический поэт нашей эпохи, Бальзак — ее великий романист, и это может быть доказано неопровержимыми документами. Но не будем забираться так высоко, возьмем первого попавшегося писателя, — его книги говорят о том, каково его значение. Когда же дело доходит до политического деятеля, тут вы сбиваетесь. Кончается всякая определенность, суждения свои вам приходится строить на зыбучем песке, — стоит произойти какому-нибудь событию, и песок этот перемещается.

Итак, я рассматриваю сегодня г-на Гамбетту как типичный образец той шумной славы, которая неожиданно оглушает целую нацию. Почему он занял такое место? Почему именно он, а не кто другой? Где то, что он создал, где великое творение, которым мы обязаны лично ему и которое может служить оправданием занимаемому им почетному месту? Словом, какого рода явление предстает перед нами, когда мы сталкиваемся со столь головокружительной карьерой, построенной из материала, прочность которого совершенно непостижима для нас, людей пера, привыкших анализировать человеческие поступки.


Сейчас издают несколько толстых томов с речами Гамбетты. На столе у меня лежит корректура первого тома. Я прочел ее и погрузился в глубокое раздумье.

Как! Может ли это быть, неужели из этого и выросла карьера Гамбетты? Не будем заблуждаться, — единственным его серьезным достоинством до сих пор были слова. Есть один неопровержимый факт — влияние его красноречия на публику, как на улице, так и в палате. В этом стоило бы разобраться: надо бы узнать, в чем же здесь дело — в достоинствах его или в недостатках. Но так или иначе, силой ли своей логики и убежденности или своим чисто физическим обаянием, оратор безраздельно овладевает публикой. Начиная с его первых выступлений в уголовном суде и в Законодательном корпусе, мы уже чувствуем эту силу. После войны я часто слышал его в Национальном собрании и каждый раз сталкивался с тем же явлением, даже тогда, когда публика бурно выражала свою враждебность. Стоит ему произнести несколько фраз, как он захватывает аудиторию и с такой тиранической неотвязностью овладевает вниманием слушателей, что его коллеги не любят выступать после него.

А сейчас вот его речи напечатаны. Читаешь и поражаешься. Как! Только это и больше ничего? Этими фразами он устрашал Империю, боролся с Пруссией, завоевал всемогущество! Вчитываешься внимательнее; ни одна из его фраз ничуть не логичнее и не красноречивее, чем такие же фразы нескольких сотен адвокатов, чье честолюбие не меньше, но карьера куда менее ослепительна. Чаще всего это — общие места, политические суждения, взятые из газетных статей и сшитые вместе. Ни тени новой мысли, ни одного из тех ни на что не похожих порывов, которые неожиданно прокладывают дорогу в будущее. Все это где-то на грани пышной декламации и претензии на научность.

Вместе с тем должен сказать, что меня поразило одно обстоятельство: первые речи, в особенности же речь против плебисцита,[4] произнесенная 5 апреля 1870 года, показалась мне значительно выше речей, произнесенных за последние годы. Может быть, г-н Гамбетта был более внимателен к себе, более тщательно следил за собою, когда оказывался среди нетерпимого большинства? Возможно. Сейчас фразы его расползаются, дурной вкус берет верх, как, например, в той коротенькой речи, никуда не годной с точки зрения стиля и обыкновенного здравого смысла, которую он произнес недавно над могилой Альбера Жоли.

Изумление наше не знает границ, когда нам, писателям, показывают подобные документы, находящиеся в нашей компетенции, и добавляют: «Вот памятник, судите по нему о величии божества». Ну что же! Мы можем сказать, что, если отвлечься от бесспорной силы воздействия, от той магнетической власти, которую оно имеет над публикой, красноречие г-на Гамбетты не представляет собой ничего из ряда вон выходящего — подобное красноречие нередко можно встретить на наших современных собраниях. Гизо, Тьер, Жюль Фавр говорили лучше. Да и в наши дни можно было бы назвать г-на Жюля Симона и г-на Клемансо, уровень речей которых нисколько не ниже.

Вот вам доказательства, все могут изучить их. Читайте, сравнивайте и судите сами. Рассмотрите эти речи не с точки зрения политической пользы, а с точки зрения абсолютной ценности заключенных в них мыслей и скажите нам, свидетельствуют ли они об уме г-на Гамбетты. Вообразите, что никто ничего не знает о всех наших распрях, и определите его место среди умов второй половины столетия. Если внукам нашим придется судить о нем только по сборнику его речей, единственному документу, который может уцелеть, я действительно боюсь, что они не поймут, почему г-н Гамбетта занял среди нас такое огромное, такое непомерно высокое место.


Мне скажут, что я смотрю на все с точки зрения писателя, что речи политического деятеля — это не труды, а боевое оружие. Раз так, то труды г-на Гамбетты — это, во-первых, занимаемое им высокое положение, а во-вторых — Республика, которую он помогает учредить во Франции. Что касается его положения, то, разумеется, это великий труд, и он им сам, очевидно, доволен. Я где-то читал, что в нелегкие дни начала его политической карьеры его честолюбивые мечты не шли дальше должности префекта. Во всяком случае, он задрожал бы, как Макбет в пустынной степи, если бы перед ним явилось вдруг его будущее. Приходится допустить, что все наши политические потрясения способствовали возвышению человека подобного темперамента. Но ведь события эти могли сослужить службу любому из честолюбцев, а только он один смог так умело воспользоваться ими, чтобы достичь высшей власти. Служа насилию, он проявил характерную для него гибкость, и вот где ключ ко всему. Таким образом, с этой точки зрения его удовлетворенное честолюбие является одним из его трудов, тщательнее всего отделанных и лучше всего удавшихся, привлекающих внимание всех, кто интересуется человеческой личностью.

Другое дело — интересы Республики; здесь такого рода деятельность становится особенно спорной. Я не собираюсь рассматривать политические теории Гамбетты; но подумайте, какие бешеные нападки приходится выдерживать его креатурам, когда они пытаются эти теории применить, и как им нелегко это дается. Против него ополчились не только прежние партии, но и вся наша демократическая молодежь; самые умные и самые молодые уличают нас в том, что мы барахтаемся в грязи, и громко протестуют во имя политики и экономики. К тому же о делах политических, об империи или республике, которые предстоит создать, окончательно судить можно только тогда, когда все уже сделано и налицо какие-то результаты, хорошие или дурные. До тех пор никакое решающее обстоятельство не может ничего доказать. Поэтому, во всяком случае, следовало бы выждать.

Дело не в том, что пресловутое кредо оппортунистов мне не по душе. Я ненавижу только само слово «оппортунизм». Оно такое безобразное, такое неопределенное, оно придает идее экспериментальной политики привкус буржуазности. Я на стороне Гамбетты, когда он думает, что великая нация, подобная Франции, это не какая-нибудь тупая масса, что нельзя распоряжаться ею так и сяк и заставить сразу перейти от монархии, к которой она привыкала веками, — к республике. Я также на его стороне, когда он считает, что факты превыше всего, что не существует принципов, а только законы и что истинный государственный деятель это человек, учредивший в своей стране то правительство, которое ей больше всего подходит, которое обеспечивает ей прогресс и не выводит из строя машину тем, что сует туда догмы, то ли реакционные, то ли революционные. Меня раздражает только лицемерие, которым наши правители, очевидно, хотят прикрыть эту экспериментальную политику, и то, что во всех их действиях не чувствуется любви к разуму, к великому веянию свободы.

Господину Гамбетте чуждо чувство современности: вот в чем я его действительно упрекаю, вот отчего мне не по себе с ним. Это переодетый грек или римлянин. Он мнит, что он живет в Афинах или, может быть, в Риме: его республике две тысячи лет, и когда ему хочется отдохнуть, он видит себя увенчанного розами, в пурпурной мантии, пьющим сладкое вино в обществе Фрины и Аспазии. Он может произнести много громких фраз о нашей науке, но духом ее он не проникся и не идет дальше представления о демократическом государстве, какое было у древних римлян, и идеи абсолютной красоты, в основе которой лежит метафизическая идея, может быть, даже неосознанная.

Говорят, например, что в живописи и скульптуре г-н Гамбетта глубоко презирает нашу французскую школу. Неоспоримы для него только античность и Возрождение. Так же и в литературе — он ограничивает себя одними классиками; в этом смысле он еще буржуазнее, чем буржуа г-н Тьер. Ну что ж! Достаточно, я уже составил себе представление об этом человеке. Его место не с нами, не с современниками, не с темп, кто верит. Я готов признать за ним какой угодно ум, но мне ясно, что он не чувствует нашей эпохи; все дальнейшее подтвердит мою мысль. Его Республика — пока еще только воплощение парадной пышности, это монархическая машина, это мишурная империя, в которой не сможет биться сердце Франции XX века.

Мы снова возвращаемся к трибуну и вынуждены говорить именно о нем, ибо весь труд его в целом, его политический итог, мы обсуждать не можем. От этого вопрос становится еще острее: если до сих пор Гамбетта был всего-навсего талантливым оратором, почему же он так высоко вознесся? Почему именно он, а не кто другой, например, не г-н Жюль Симон или г-н Клемансо?

Поглядите на Жюля Симона. Это писатель, который по своим литературным достоинствам в двадцать раз превосходит г-на Гамбетту. Он говорит правильно, и в речах его чувствуется тонкий вкус. Если бы он собрал все свои речи, это было бы настоящим подарком для литераторов и его произведения сохранились бы для потомства, — они этого заслужили, во всяком случае, своей формой. Однако г-н Жюль Симон непопулярен. Он не удовлетворяет ничье политическое честолюбие; он вынужден примыкать к легитимистам и бонапартистам и выносить целый град оскорблений.

А вот Клемансо. У него ум подлинного человека науки. Он идет в ногу с временем; мне думается, он — в первых рядах новых политиков. В палате он — один из ораторов, действительно владеющих современным языком, четким, точным и логичным. Я, например, считаю, что его речи выше речей г-на Гамбетты именно потому, что они остаются простыми и не тонут ни в какой риторике. Однако г-н Клемансо находится в почти полной изоляции и не пользуется авторитетом среди своих коллег. Я уверен, что г-н Флоке, эта посредственность, придет к власти раньше, чем он.

Вот как стоит вопрос. Разве это не интересно? Между г-ном Жюлем Симоном, который представляет собою настоящее, политику середины, и г-ном Клемансо, который представляет собою будущее, политику позитивную и прогрессивную, вклинивается г-н Гамбетта и прокладывает себе колею, причем колею широкую. Это тот же г-н Жюль Симон, но вместе с тем видом своим он походит на г-на Клемансо. Это догматик, который наклеил на себя ярлык человека науки. Он говорит от имени современной Франции и наряду с этим хитро подмигивает, давая понять, что он никого не собирается задевать. А потом, успокоив всех, наслаждается своим торжеством с самодовольством истого буржуа. Когда вчерашние революционеры пристроены к делу и довольны, они уже больше не страшны, они сами успокаивают стадо робких, теперь они тоже причислены к священному синклиту, который должен обеспечить общественное благополучие.

Только этим могу я объяснить головокружительную карьеру г-на Гамбетты. Действуя подобно трибуну на толпы народа, он сумел использовать политические события в своих интересах; тем, что он достиг власти, он обязан своему темпераменту, в котором изворотливость уживается с буйством. К тому же он удовлетворял интересам большинства в стране, что позволило ему держаться долго и окончательно утвердить свое высокое положение. После г-на Тьера, который был первой ступенью Республики, он — ее вторая ступень, и с этой точки зрения он был, безусловно, полезен. Ум его тут ни при чем. В истории мы часто видим примеры тому, как события подхватывают человека и выталкивают вперед, чтобы заполнить яму. В один прекрасный день его сметают — он сделал свое дело. Человечество проходит по нему, как по щебню, которым мостят дороги.


А что будет завтра? Какое неизвестное лицо придет на смену г-ну Гамбетте?

Тут, повторяю, надо ждать. Друзья г-на Гамбетты утверждают, что в нем скрыт государственный деятель, администратор, организатор, реформатор. Посмотрим. Пока что мы об этом ровно ничего не знаем. Г-н Гамбетта избрал роль, которая повергает нас в сомнение. Утверждают, правда, что в действительности он руководит всем, продолжая упорно прятаться за кулисами. Но, не говоря уже о том, что неразбериха, в которой мы живем, не делает ему чести, нелогично было бы приписывать ему действия, за которые он не хочет брать на себя ответственность. Кто же совершил то или иное деяние, он или кто другой? Все покрыто мраком неизвестности. Итак, для нас г-н Гамбетта не управляет, никогда не управлял, и мы не знаем, сможет ли он когда-нибудь управлять.

Он, правда, четыре месяца был диктатором в провинции. Только времена тогда были такие смутные и все связанные с этим обстоятельства настолько неясны, что в интересах строгой истины следовало бы воздержаться от выводов. Можно восхищаться г-ном Гамбеттой как восторженным патриотом, но невозможно принимать этого патриота за государственного деятеля, уравновешенного и твердого, каким его хотят выставить.

В дальнейшем он неуклонно продолжает произносить речи. Репутацию ему создали не поступки, а фразы. Не чем иным, как фразами завоевал он авторитет. Повторяю, когда вглядишься пристальнее, видишь, что он всего-навсего трибун. Надо сделать шаг вперед — он говорит. Надо предотвратить опасность — он говорит. Надо дать почувствовать свою власть — он опять говорит, говорит без умолку, говорит всюду. Слова — это оружие его честолюбия, так же как оружием Бонапарта был его меч. Мы присутствуем при завоевании Франции словами, после того как в муках и рыданиях видели, что ее завоевывали мечом.

Именно завтрашний день принесет Гамбетте большие трудности. По отвращению, с каким он относится к исполнительной власти, отказываясь принять ее на себя, угадываешь, что он ее боится.

Я хорошо понимаю, чего он ждет, — более разумного большинства в палате, более кроткого большинства — в сенате. Но допустим, что завтра он будет наконец уверен в том, что собрал эти два большинства. Если они чем-то облегчат ему трудную задачу управлять, ему тем не менее придется делать свое дело, то есть возложить на себя полную ответственность за все, находясь при этом все время под угрозою краха.

Надо дождаться этого дня, чтобы иметь возможность сказать, действительно ли Гамбетта только трибун, обладающий к тому же весьма сомнительным красноречием, только честолюбец, стяжавший своей тактикой успех и умевший до сих пор лишь наслаждаться властью, отказываясь переносить связанные с нею опасности. Что касается нас, зрителей, людей, привыкших анализировать и равнодушных к политике, то пока мы видим обыкновенного Гамбетту — мы все еще ждем того великого Гамбетту, чей приход возвещают нам трубы его клевретов.


Да, таков мой вывод. Если шум, поднятый вокруг, относится к теперешнему Гамбетте, этот шум несуразен и просто смешон. Подобное идолопоклонство можно объяснить только тем, что мы повредились в уме. Но если этот шум не что иное, как вступление тромбонов и турецкого барабана, гремящих в честь Гамбетты завтрашнего дня, в честь политического гения, который должен создать наше будущее, — мы вытягиваем шеи и ожидаем чуда. Вместе с тем нельзя, чтобы в том трудном положении, в каком мы находимся сейчас, нас еще долгое время продолжали оглушать, ибо в конце концов мы заметим, что над нами смеются.

Народы готовы. Г-ну Гамбетте остается только показать, на что он способен.

НАТУРАЛИЗМ © Перевод А. Шадрин

Ну что же, давайте поговорим о нем! Но прежде всего мне хочется, чтобы вы заметили, как я на этот счет подчеркнуто скромен. Вот уже четыре месяца, как я подвизаюсь в «Фигаро», и до сих пор не обмолвился ни словом о пресловутом натурализме! Я писал статью за статьей, и если я решаюсь написать ту, которой от меня ожидали в самые первые дни как некоего кредо, то я делаю это только потому, что неделя была бедна событиями и я не нашел никакого другого материала. Хорошо! Давайте поговорим о натурализме, коль скоро ничего лучшего у нас нет под рукой.

К тому же никаких новых доводов я приводить не собираюсь. Я тысячу раз говорил об этом и могу только повторить сказанное раньше. Но тогда я давал свои объяснения в подземельях оппортунистов, откуда широкая публика не могла меня слышать. Сейчас, когда я обращаюсь к пятистам тысячам читателей «Фигаро», я хочу воспользоваться удобным случаем, чтобы в последний раз выступить в защиту своих определенных положений и попытаться доказать свою правоту.

Итак, я хочу выставить напоказ весь свой позор. Вы увидите, до какой наглости может дойти мое безрассудство. Всем известно, что я и двух слов не могу сказать без того, чтобы не впасть в несуразность, что и мои художественные произведения, и критические статьи столь же глупы, сколь и грязны. Вся наша печать держится на этот счет единого мнения. И все же я хочу успокоить дам и заверить их, что они могут остаться: нет никаких оснований вести дело при закрытых дверях.

Не будем начинать с Адама, но вот несколько фактов из нашей истории литературы.

В конце XVIII века старинные классические правила трещат по всем швам. Вместе с тем великий разрушитель Вольтер не принимает участия в их изничтожении; напротив, он сохраняет эти правила и их защищает. Но рядом с ним появляются Дидро и Руссо и прокладывают литературе новые пути. С приходом Дидро, от которого берут начало наши современные позитивисты, появляются методы наблюдения и эксперимента применительно к литературе. С приходом Руссо католицизм превращается в деизм, поэтическое чувство пробуждается и воспевает мировую душу. За каждой литературной проблемой стоит проблема философская. Пантеисту Руссо суждено было стать отцом романтиков, тогда как позитивист Дидро, несмотря на всю свою противоречивость, становится истинным провозвестником натурализма — ведь именно он первый потребовал подлинной правды и в драме и в романе.

Разумеется, я оставляю без внимания оттенки. Я только подвожу итог и говорю о главном. Но проследите развитие обоих писателей. Оба они — революционеры и ополчаются против классической традиции, против абстрактного героя, созданного на основе догматических правил, чистого сознания, оторванного от тела и от среды. Но последователи их расходятся в разные стороны и в конце концов вступают между собой в борьбу. В то время как романтики сохраняют отвлеченные образы, созданные на основе классических правил, и довольствуются тем, что по-новому их одевают, натуралисты возвращаются к изучению природы человека в ее истоках, заменяют метафизический образ человека физиологическим и больше не отделяют его от определяющей его поступки среды.

Первый отпрыск Руссо — это Шатобриан. Не следует придавать слишком большого значения кажущемуся различию их религиозных воззрений. Шатобриан — в большей степени деист, нежели католик, он больше поэт, чем человек верующий. Ведь это они вместе с г-жой де Сталь и явились настоящими создателями романтизма — христианского искусства в противоположность искусству античному. Известно, что Буало отказывал поэтам в праве обращаться к христианским идеям — он считал это неправомерным с точки зрения как религии, так и литературы. Великий спор старого и нового, который шел на протяжении XVII и XVIII веков, происходил именно на этой почве. И когда, в первой половине нашего столетия, романтики схватились с классиками, это было продолжение все той же битвы, участники которой возродились под новыми именами. Не любопытно разве, что великое общественное движение — христианство — нашло свое полное выражение в литературе лишь спустя тысячу восемьсот лет после смерти Христа?

Шатобриан породил Виктора Гюго. Теперь нашего поэта называют отцом современной литературы и забывают, что основы этой литературы были уже заложены Шатобрианом. Виктору Гюго не пришлось создавать романтизм заново: романтизм существовал уже в «Коринне» и в «Гении христианства». Что Гюго действительно принес нового — так это свою ни на что не похожую риторику и свой лирический талант. Он — такой же деист, как Руссо. Сент-Бев любил говорить: «Гюго давно бы уже вошел в лоно церкви, если бы не его гордость».

Теперь следовало бы перечислить одного за другим всех романтиков. В области романа я назову лишь Жорж Санд, трогательную и мечтательную ученицу Руссо, которая страстно любит природу, но, как и ее учитель, видит эту природу всегда сквозь призму самого причудливого воображения. Таким образом преемственность продолжается до наших дней, могучая, торжествующая: она царила в течение всей первой половины века и только за последние тридцать лет столкнулась с линией Дидро, которая теперь одерживает победу.


Действительно, в то время как романтики затмевали всех блеском своего стиля, натуралисты делали свое дело в тени. Нет ничего удивительного в том, что у риторов было первое время больше власти над толпой, чем у аналитиков, да и самый ход общественного движения привел к тому, что вслед за Революцией победу одержали Шатобриан и Виктор Гюго.

Стендаль был первым преемником Дидро. Повторяю, я не останавливаюсь на оттенках — это увело бы меня слишком далеко. Надо помнить, что Стендаль родился в 1783 году и что он связывает XVIII век с нашим. Цепь эта неразрывна. Противник старинных литературных правил, Стендаль был романтиком ранней поры; это означает, что он обрушился на классиков; но вместе с тем он не замедлил отмежеваться от преемников Руссо, увидав, что они тонут в риторике и под новыми личинами возрождают всякого рода обман. Он пристрастился к точному анализу, сухому и острому, и не имел в свое время никакого успеха.

Вслед за тем явился Бальзак, кипучий гений, который так часто сам не сознает своего истинного призвания. Несмотря на всю пышность своего стиля, которую он доводил до крайних пределов, ожесточенно борясь с лирическими поэтами своего времени, он служил делу той же эволюции, что и Стендаль: это наблюдатель, это экспериментатор, которого прозвали доктором социальных и гуманитарных наук. Сколько бы он ни проповедовал открыто католические и монархические взгляды, все его произведения не становятся от этого менее научными и менее демократическими в широком смысле этого слова. Хоть он и не создал натуралистического романа, равно как и Виктор Гюго не создал романтической лирики, он, вне всякого сомнения, является отцом натурализма, так же как Виктор Гюго — отцом романтизма.

Назову еще Гюстава Флобера, появившегося где-то на стыке линий Бальзака и Виктора Гюго, назову Эдмона и Жюля Гонкуров, наименее классических из всех наших современных писателей, у которых нет предшественников, которые своеобразием своим обязаны изучению XVIII века, прочувствованного и отраженного художниками нашего времени; и, наконец, нас, писателей младшего поколения, — но мы слишком еще вовлечены в борьбу, чтобы нас можно было классифицировать и судить о нас беспристрастно.

Как мы видим, обе линии обозначились весьма определенно. Я отдаю себе отчет, что для того, чтобы меня поняли, мне приходится непременно относить писателей к той или иной группе. Но вообще-то говоря, если я назвал родоначальниками современной литературы Дидро и Руссо, то, повторяю, я сделал это, лишь чтобы показать, что натурализм и романтизм, оба отправляются от одного и того же пункта — от протеста против классического канона. Только сразу же после своей обоюдной победы над классицизмом романтики и натуралисты стали противниками так же, как в наше время — оппортунисты и несогласные.

В области философии романтики останавливаются на деизме: они верны абсолюту и идеалу; это уже больше не суровые католические догмы, это начатки ереси, лирической ереси Гюго и Ренана, для которых бог — и повсюду и нигде. Натуралисты, напротив, обращаются к науке. Они отрицают всякий абсолют, и идеалом для них является только изучение и познание еще не познанного. Одним словом, далекие от того, чтобы отрицать существование бога и приуменьшать его роль, они оставляют его про запас, как некое последнее средство разрешить все человеческие проблемы. Вот из-за чего идет спор.


Все, что я только что изложил здесь, очень скучно; потому я и не торопился писать об этом на страницах «Фигаро». Вы видите, что в натурализме нет даже никакого задора, который мог бы придать ему интерес. Увы! Все сводится только к вопросам философским и научным.

Но хуже всего то, что за этим сам я окончательно исчезаю. Так может ли пострадать мое тщеславие, то легендарное тщеславие, над которым столько смеются мои друзья! Боже мой! Да я же ничего не придумал, даже самого слова «натурализм», которое встречается еще у Монтеня в том самом значении, какое мы придаем ему в наши дни. Слово это уже тридцать лет как употребляют в России,[5] его можно найти у двух десятков критиков во Франции, в особенности же у г-на Тэна. В один прекрасный день я стал повторять это слово, говоря по правде, очень часто, и вот теперь все насмешники находят его смешным и покатываются со смеху. Что за милые шутники!

Если я не создал этого слова, то еще меньше можно говорить о том, что я создал само явление. Только лирическим поэтам вроде Виктора Гюго свойственно воображать, что они нашли целую литературу у себя в кармане.

Романисты-аналитики моего толка слишком хорошо знают, что литературная эволюция создается обществом и что писатель, как бы гениален он ни был, всего-навсего простой рабочий: он приносит свой камень и, насколько позволяют ему силы, продолжает строить старое национальное здание. «Ты непременно чей-нибудь сын», — говорил Альфред де Мюссе, настоящий поэт, чьи глубоко человечные творения останутся жить и тогда, когда иные, куда более велеречивые, но искусственные, рассыплются в прах. От всех гордых словес Ронсара останется всего несколько трогательных строф.

Но я не являюсь главой школы и весело открещиваюсь от этого титула. Еще до Дидро у меня было тридцать шесть тысяч отцов, да и после у меня тоже были великие учители. Видали вы когда-нибудь человека, которого помимо его желания хотят сделать главою школы? Нет? Ну, так взгляните на меня! Напрасно я кричал со всех колоколен, что нет никакой школы, никаких учеников, — наши газетчики оказались глухими и продолжали разыгрывать свою комедию. Они, разумеется, думают, что она остроумна, — и не очень-то они разборчивы.

В действительности, однако, все очень просто. Я только критик, не больше. В качестве такового я изучал нашу современную литературу и поневоле столкнулся с вопросом о ее истоках, о направлении, в котором она, по-видимому, движется. В моих исследованиях меня более всего интересовало общее развитие духовной жизни, то великое движение, которое происходит в обществе под влиянием причин личных и исторических. Таким образом, начав с XVIII века, я в конце концов установил, что натурализм развивается: развитие это сначала проявилось в романтическом бунте, а в наше время привело к внедрению в литературу научных методов наблюдения и эксперимента.

Прочтите внимательно Сент-Бева: какой крик страдания вырывается у него, когда он замечает внутреннее крушение романтизма. Он боролся в первых рядах, он был уверен, что начинается возрождение литературы, что теперь в течение нескольких веков она будет здоровой и сильной, — и вдруг всего за несколько лет романтизм рушится, превращается в карикатуру, в какое-то безумие. Сент-Бев в ужасе; он бросается назад в эпоху классицизма. Он не понял Бальзака, он отверг будущее. Нет! Будущее — за Бальзаком и за его последователями, вот и все. Я всегда довольствовался тем, что утверждал этот факт. Мое кредо в том, что натурализм, — я имею в виду возврат к природе, дух науки, проникший во все области нашего знания, — это движущая сила XIX века. Добавлю, что романтизм первого периода, безумствующий и поэтический, должен неизбежно привести к натурализму, ко второму периоду, позитивистскому и точному. Это вопрос одного только порядка: крепкое государство должно победить любой бунт, дабы не потерпеть окончательного краха.


А что сказать о бранных словах, об оскорблениях, о натурализме репортеров и хроникеров? Этот позабавнее. Он поставляет разные материалы для театральных обозрений истекшего года и фантастические вымыслы для передовиц. Это натурализм парижских насмешников. Парижу непременно нужна игрушка.

Сидя в своем углу, я больше всего веселюсь, когда самый обыкновенный забавник притворяется серьезным, делая вид, что все понимает, и пускается в самые вздорные эстетические суждения по поводу натурализма. Он проводит грань: есть хороший натурализм и натурализм дурной; это все равно что сказать, что наука сводится к вопросам приличия: одно вещество соединяется с другим, но его просят не очень при этом усердствовать, ибо рядом дамы. Умоляю вас, поймите раз навсегда! Натурализм всего-навсего метод, и даже меньше того — это путь развития. Сами произведения — уже особая статья.

Ну а теперь нападайте на мои романы, если они вас возмущают. Они противны, отвратительны, мерзки: тем хуже для меня! Это не имеет никакого отношения к натурализму. Я не такого высокого мнения о себе, чтобы считать, что представляю собой целую литературу. Что за безумие — все мельчить и на примере моей скромной персоны судить о литературной эволюции, которая длится уже сто лет! Ах, черт возьми, я пишу то, что считаю нужным писать; за это меня будут судить. Но раз я не беру на себя ответственности за произведения, которые издаются где-то рядом, я не собираюсь возлагать ответственность за мои произведения и на литературу моего времени.

Итак, в качестве критика я устанавливаю развитие натурализма, который отделился от романтизма и в настоящее время торжествует. Это развитие неоспоримо. Что же касается меня как романиста, то здесь я верю только таланту. Процессы эволюции проходят и сменяют друг друга, а произведения остаются. Взрастите в себе большой талант, постарайтесь сказать правду о вашей эпохе: в этом и заключается бессмертие. А если ко мне и дальше будут приставать, я признаюсь, что по гордости моей я мечтаю об одном: быть среди всей анархии нашей литературы миротворцем идей и формы, одним из солдатов порядка, классиком, который трудится над созданием государства прочного и окончательного, построенного на научной основе.

ЭДМОН ДЕ ГОНКУР © Перевод А. Шадрин

Я познакомился с ним давно. Это было после «Анриетты Марешаль», я в первый раз был на завтраке в том самом доме в Отейле, которому Эдмон де Гонкур посвятил свои два тома.

Тома эти только что вышли в свет. Они еще не успели остыть и дышат страстью художника и влюбленностью коллекционера.

Оба брата наполняли тогда этот дом своим жизнерадостным трудом, своей горячностью в литературной борьбе. Позднее, после смерти Жюля, неожиданной, как удар грома, я снова увидел этот дом, такой печальный, такой опустевший. Оставшись одни, вырванный из жизни, Эдмон перестал уделять ему внимание. У него уже не хватало мужества поддерживать обитель искусства, о которой оба брата мечтали, уединившись в этом зеленом уголке Парижа. Смерть явилась, едва только успели расставить по местам мебель.

Потом прошли годы, дом понемногу стал возвращать хозяина к жизни. Он испытывал страх ко всякой литературной работе, какое-то отвращение к ней. Мы видели, как он, в деревянных башмаках, подолгу возился в саду, как он взбирался на стремянку, чтобы развесить рисунки. Коллекционер в нем ожил, он окружил себя изящными шедеврами XVIII века, диковинами Дальнего Востока. И так вот он однажды снова очутился за своим рабочим столом среди тончайших произведений искусства, столь способных возбуждать его дарование, и, опьяненный ими, вернулся через образы к мыслям.

Дом этот спас писателя. Так поговорим же об этом доме, где трепещет живая душа человека. Понимаешь нежность хозяина к этим стенам, понимаешь, почему он посвятил им два тома, озаглавленные: «Дом художника». Эта нежность ощущается в книге и сейчас, и он точно выразил свою мысль на первой странице состоящим из одной фразы предисловием: «Почему бы в наше время, когда вещи, о скрытой печальной жизни которых говорит римский поэт, так широко причислены современной описательной наукой к „Истории Человечества“, почему бы не написать историю вещей, среди которых протекает жизнь человека?»


Как это хорошо разъясняет Эдмон де Гонкур, свойственная всем нам любовь к уюту сводится к любви к безделушкам. Работая, люди проводят целые дни за своим столом, и глаз их отдыхает только на окружающей мебели и на четырех стенах. И если они — художники, если у них есть потребность в вещах красивой расцветки и тонкой работы, они инкрустируют мебель бронзой, вешают на стены картины, изделия из фаянса, расшитые шелка.

Стоит только открыть двери дома в Отейле, как чувствуешь, что попал в жилище художника, который уединился, одержимый страстью к искусству, к литературе. Перед нами не какой-нибудь вестибюль буржуазного дома с голыми стенами, с банальною обстановкой. Вестибюль этот оживляют и словно согревают фаянс, бронза, особенно фукузы — квадратные шелковые салфеточки, в которые в Японии завертывают подарки. Среди них есть чудесные, особенно одна; на ней изображены два голубка, вышитые до того тонко, что «когда на них играют солнечные лучи, перья блестят, как настоящие».

Направо — столовая. Она вся затянута гобеленами, которые когда-то украшали собою садовый павильон, где играла музыка. Мебели совсем мало: стол и восемь стульев работы Мазароза, в одном углу — розового дерева сервант, в другом — большой японский экран. На камине, между двумя тронными подсвечниками с гербом какого-то кардинала, — маленький бюст работы Фальконе.

Помню, как в этой столовой Жюль де Гонкур читал мне незадолго до смерти только что написанную «Госпожу Жервезе», эту полную проникновенного анализа книгу, неуспех которой ускорил его кончину. Здесь же, только позднее, наш покойный друг, по которому все мы скорбим, Гюстав Флобер, во время весенних завтраков метал громы в «ненавистников литературы». Тут бывали Доде и Тургенев. Восхитительные дневные часы, проведенные в этом доме, стали сейчас одним из самых дорогих мне воспоминаний.

Потом входишь в гостиные — маленькую и большую, — обе выходят в сад. После долгих колебаний Эдмон де Гонкур затянул их андриноплем; двери и карнизы он выкрасил в черный цвет, и они отливают зеркальным блеском, как дверца кареты. Этим он достиг равновесия, гармонии черного и красного, на фоне которых резко выделяется яркое золото старинных рам и желтоватая белизна старинных рисунков. В этих двух комнатах тоже мало мебели. Изумительный гарнитур в большой гостиной: широкий диван и десять глубоких кресел; на спинке каждого кресла — сцены из басен Лафонтена, вытканные в Бове по рисункам Удри. В середине комнаты настоящее чудо — японская бронза, большая плоская чаша, отлитая в восковой форме, исключительной работы. А на камине и по углам — терракоты Клодиона, о которых Эдмон де Гонкур говорит с благоговейною нежностью.

В маленькой гостиной он провел страшные дни той и другой осады Парижа, когда снаряды, сначала пруссаков, а затем — версальской армии, падали на Отейль и поджигали дома. Подумайте, как должен был трепетать в эти дни коллекционер среди всех своих безделушек, книг и рисунков! Его коллекция эстампов XVIII века, как он сам говорит, — его гордость и радость. Эти прелестные рисунки развешаны в гостиных, на лестнице, в комнатах; но большая часть их хранится в пухлых папках — около четырехсот рисунков, представляющих французскую школу XVIII века во всех ее направлениях и почти во всех образцах, — самые значительные рисунки всех мастеров, больших и малых. Эдмон составил очень обстоятельный их каталог, снабженный любопытными подробностями и дополненный различными анекдотами, рассыпанными на протяжении всего первого тома «Дома художника».


Лестница превращена в галерею музея. Стены ее, так же как и стены комнат, увешаны фукузами, какемоно, рисунками, большими фарфоровыми блюдами. На площадке первого этажа находится маленький шкафчик в форме сундука, в котором хранится великолепная коллекция японских альбомов. И я советую прочесть те пятьдесят страниц книги, которые Эдмон де Гонкур этим альбомам посвятил: это чудесное описание, выразительное, пылкое и восторженное, это переданные на нашем языке тонкости, восхитительные прихоти, нежные и словно трепещущие в воздухе штрихи японского искусства, которое наши художники не способны воспроизвести и которое под пером писателя открывается нам во всем его ярком своеобразии.

В кабинете, выходящем в сад, нашлось место только для книг. Комната эта кажется маленькой, ее узят полки — ими покрыты все стены. Надо сказать, что новые книги хранятся в шкафах во втором этаже, в кабинете собрано только то, что относится к XVIII веку: книги, рукописи, автографы, афиши, плакаты. Эдмон де Гонкур подробно описал самые примечательные из них, с которыми были связаны разные любопытные истории. И там тоже, в шкафу, занимающем целый простенок, — огромные папки, переполненные рисунками и эстампами. Я не говорю уже о бронзе, фарфоре, мраморе. Наконец, перед окном — рабочий столик, старинный столик, простой и хрупкий, среди всех этих художественных сокровищ. Позвольте мне процитировать несколько слов, которые нашли отклик в моем сердце — в сердце труженика: «Бедный стол, ты видел, в какое отчаяние нас повергали непокорные фразы и какую радость приносило слово „Конец“, написанное внизу, на последней странице стольких томов. Мой добрый деревянный друг, как связана с ним моя жизнь и как ласково я смотрю на него, вернувшись домой после продолжительной отлучки и после того, как долгое время не писал, — я прошу его, чтобы он был ко мне благосклонен, чтобы с его помощью снизошло ко мне еще раз писательское вдохновение».

Между кабинетом и спальней — будуар. Это очень маленькая комнатка, совсем белая от рисунков и фарфора на стенах. В спальне темнее: потолок и стены затянуты сплошь гобеленами; огромная — во всю комнату — кровать. Меблировка состоит «всего-навсего из двух обитых гобеленами кресел, консоли в стиле Людовика XVI редкостной формы, пузатого комода: красное дерево цвета темной крови совершенно исчезает за позолотой отделки»… Комната эта напоминает собой большую старинную шкатулку, одну из тех шкатулок, в которых крепким и сладким сном спит воздух минувшего столетия. Эдмон де Гонкур завершает эту главу такими вот грустными словами: «Когда человек становится старым, расслабленным, хворым, он должен создать для себя красивые комнаты, где болезнь выглядела бы не такой отвратительной и для других, и для него самого, и там, окруженный изяществом, дожидаться смерти, как истый эпикуреец».

Перейдя лестничную площадку, попадаешь в кабинет Дальнего Востока, комнату, которая выходит на улицу; именно там сосредоточены все сокровища коллекционера: драгоценные вещицы — японские, китайские, индийские, персидские. Можно подумать, что находишься в маленьком музее, — всюду витрины, этажерки, подставки. Разумеется, я только очень бегло могу все перечислить: нэцке, эти пуговки, эти крохотные резные фигурки из слоновой кости или из дерева, такой тонкой, такой чудесной по свежести своей работы; китайский фарфор, разные сосуды, вазы, вазочки, флаконы, бутылочки, блюда, чашки, шкатулочки, пиалы, кубки, экраны, горшочки всевозможных цветов: белые, желтые, зеленые, голубые; потом еще — круглые сацумские чаши из тончайшего каолина, вызывающие восторги коллекционера; потом — сабли, «эти восхитительные тонкие сабли, которые можно было бы назвать драгоценными орудиями самоубийства», с рукоятками самого диковинного чекана; потом — изделия из лака и всевозможные драгоценные безделушки из золота, серебра, слоновой кости, черепахи, горного хрусталя, табакерки, трубки, чернильницы, бонбоньерки, шкатулочки для лекарств и, наконец, в витрине — бронза, раритеты, которые Эдмон де Гонкур покупал, как, впрочем, и все остальные вещицы, едва только их успевали привезти с Востока.

Коллекционер сделал мне одно признание, с которым я не могу не считаться. Он решительно утверждает, что самым старинным из японских безделушек не больше ста лет. Японское искусство не имеет истории; еще в прошлом столетии оно было всего-навсего рабским подражанием китайскому. Но это не мешает нашему коллекционеру любить совсем еще юные шедевры этой артистической страны, где крестьянин из нескольких камней сооружает у себя на участке маленький каскад, сажает абрикосовое дерево с махровыми цветами и целыми часами способен наслаждаться его цветением под музыку струящейся воды, под стать художнику или поэту.


Жюль де Гонкур умер на втором этаже, в той самой студенческой мансарде, в которой он любил работать и которую избрал, чтобы в ней умереть.

Тут я закрываю «Дом художника» и прошу позволения привести довольно длинное письмо, которое Эдмон де Гонкур написал мне из Бар-на-Сене в июле 1870 года, спустя несколько недель после смерти брата. Письмо это нигде еще не было напечатано, я все время берег его, дожидаясь подходящего случая, чтобы познакомить с ним читателей, ибо оно представляет очень большой интерес и принадлежит к самым волнующим страницам в истории нашей литературы.

«Если бы, вернувшись домой, я не заболел, я бы ответил вам раньше, я бы повторил еще раз, как меня тронуло ваше самоотверженное сочувствие, я бы рассказал, как ваши два письма словно умиротворили мое страдание; я бы попросил вас — и это было желание моего брата, желание, которому болезнь и смерть не дали осуществиться, — от наших далеких отношений, от переписки, перейти к более тесной дружбе.

Перед глазами у меня ваше письмо, и, отвечая на вопрос о том, отчего он умер, мне хочется поговорить с вами, приобщить сердце друга к мыслям, которые приходили мне в голову, ко всем предположениям, которые я строил, к давним еще жестоким находкам и горьким открытиям, которые я теперь вспоминаю; и все-таки смерть его мне не очень понятна, — умереть так больше пристало бы не ему, а мне: я ведь меланхолик, мечтатель, а в нем было столько необузданного веселья, живости ума, логики, едкой иронии.

По-моему, брат умер от работы, и прежде всего — от совершенствования формы, от чеканки фразы, от отделки стиля. И сейчас еще вижу, как он берет отрывки, написанные нами вместе и вначале удовлетворявшие нас обоих, и трудится над ними часами, иногда целые полдня с упорством, доходящим порой до ожесточения, тут изменяя эпитет, там сообщая фразе определенный ритм, потом возвращаясь к чему-то снова, истомив, истерзав свой мозг погоней за этим совершенством, таким трудным, порою просто немыслимым для французского языка в тех случаях, когда надо передать какие-то современные явления и чувства. Помнится, после такой работы он подолгу не покидал дивана; совсем обессилев, он только молчал и курил.

Добавьте к этому, что, когда мы с ним писали, мы обычно запирались у себя на несколько дней, чтобы никого не видеть. Для меня это была единственная возможность создать что-либо значительное, ибо мы думали, что для того, чтобы роман удался, важнее всего не самый процесс писания, а его вынашивание, когда в вас неслышно кристаллизуются персонажи и вымысел обретает достоверность реальной жизни. Все это совершается только тогда, когда вы достигнете доходящего до галлюцинаций лихорадочного возбуждения, а для того, чтобы оно охватило вас, вам необходимо обречь себя на полное затворничество. Я и сейчас еще сохраняю веру в такой метод работы, единственно пригодный для романа, боюсь только, что он гибелен для здоровья.

Не забудьте также, что все наше творчество — и в этом, может быть, его своеобразие, своеобразие, за которое пришлось заплатить дорогою ценой, — возникло из нервного заболевания, что картины этого заболевания списаны нами с самих себя и что, вникая во все подробности собственной жизни, изучая себя, рассекая себя на части, мы достигли изощренно тонкой чувствительности, которую легко могли поранить даже самые ничтожные треволнения жизни. Я говорю „мы“, потому что, когда мы писали „Шарля Демайи“, я был болен еще тяжелее, чем он. Увы! Потом он меня опередил. „Шарль Демайи“! Удивительно это — на пятнадцать лет предвосхитить свою собственную судьбу! Благодарение господу, жизнь брата все же оказалась не столь ужасной.

Мысли его никогда не путались, чаще всего он просто становился невнимательным к окружающему и словно уходил, еще живой, всем своим существом в какую-то загадочную даль. Он был рядом, а я не ощущал его присутствия. Совсем недавно еще я спрашивал его: „Жюль, дорогой мой, где ты блуждаешь?“ — и он несколько минут молчал, а потом говорил: „В пространствах… в пустоте“. И, однако, когда мы вместе гуляли, утром того самого дня, когда с ним случился припадок, который его унес, он нашел слова, чтобы охарактеризовать встреченного нами прохожего; слова, какими художник говорит об оттенках неба.

Мне легче оттого, что я говорю вам о нем, у меня такое чувство, будто это смягчает мое горе, и я продолжаю.

Я все ищу причины его смерти и нахожу еще одну. Я был коллекционером, меня часто отвлекали от работы какая-нибудь безделушка, какой-нибудь пустячок.

У него не было такой собственнической страсти к произведениям искусства; коллекционировал он из уважения к тому, что любил я, из трогательного желания принести себя в жертву моим вкусам. Он не любил ни жизни за городом, ни общества: ему была свойственна какая-то вялость тела, она отвращала его от занятий, требовавших физического напряжения: фехтования, охоты, ходьбы. Таким образом, мысль его ни на мгновение не отрывалась от литературы — ни ради какого-либо удовольствия, ни ради другого занятия, ни ради чувства, ну, скажем, любви к женщине или детям; а когда литература приобретает такую исключительную власть над всеми помыслами человека, то, как это ни печально, медицина видит в этой единственной и навязчивой устремленности начало мономании.

Совершенно очевидно, что для человека такого склада, до такой степени влюбленного в литературу, живущего только мыслью о книге, которая должна выйти, только ради этой книги, всякая неудача, всякое разочарование должны были быть ударом, который он упорно старался скрыть от всех и от меня тоже; и не приходится сомневаться, что неуспех „Анриетты Марешаль“ и „Госпожи Жервезе“ губительно повлиял на его и без того болезненный организм.

Это особенно относится к провалу „Анриетты Марешаль“, очень чувствительному для него, ибо как раз в то время, полный решимости и энергии, он представил еще одну пьесу, которую писал между нестерпимыми приступами печени, и понял, что двери театра для него закрыты. Он ведь действительно считал, что у него есть призвание драматурга, считал, что ему удается диалог, чего я не могу сказать о себе, и должен откровенно признаться, что, на мой взгляд, он в этом отношении превосходит всех своих современников. И отказ этот пришел тогда, когда он рассчитывал взять реванш пьесой „Бланш де ла Рошдрагон“ („Отечество в опасности“), когда он готовился писать большие сатирические комедии на современные темы. Помню, это было его мечтой, одной из самых заветных: как только он выздоровеет, приняться за большую сатиру на современное общество — пьеса эта должна была называться „Брехня“ — и одновременно работать вместе со мною над романом, который должен был стать продолжением „Жермини Ласерте“. Я не знаю никаких других причин его смерти — все дело было в сознании, в состоянии духа.

Женщин он знал только в ранней юности; он ни разу не выпил и стакана спиртного: единственно, чем он злоупотреблял в жизни, так это табаком, правда, самым крепким и ядовитым, — мы оба одурманивали им себя в перерывах между работой. Но верно ли, что табак и прочие злоупотребления влияют на человека так, как это утверждают иные врачи?

Я все время мысленно возвращаюсь к страшным словам, сказанным однажды Бени Бардом, лечившим его врачом, который изучил столько разновидностей нервных болезней: „Десять лет половых излишеств, десять лет алкоголизма, десять лет злоупотребления чем бы то ни было не способны так подорвать здоровье человека, как один час, один-единственный час душевного потрясения“.

Об этом надо подумать всем нам, писателям, в частности вам, — вы ведь тоже заняты литературой, и нервы у вас не в порядке. Надо время от времени отвлекаться от работы, преодолевать умственное перенапряжение, утомляя себя физически, давать волю таящемуся в вас животному началу и заставлять его брать из физической жизни все, что вы только можете ому предоставить, добиться того, чтобы кожа ваша покрылась бронзовым налетом. В нашем трудном ремесле это необходимые условия для того, чтобы жить, чтобы продлить свою жизнь, чтобы осуществить все, что вы вправе получить от природы вашего таланта, — то счастье и ту награду, в которых она отказала моему брату».


Это замечательное письмо, и надо быть художником, чтобы понять то глубокое волнение, которым оно пронизано, и весь ход мысли потрясенного отчаянием человека.

Я привел его целиком, ибо дом в Отейле был бы пуст, если бы, описывая этот дом, я ничего не сказал о тени умершего брата, о милой тени того, по ком пролито столько слез. Тень эта встречает вас во всех комнатах, — она в столовой и гостиных, она все еще сидит за письменным столом в кабинете, она блуждает по лестнице и перед витринами с коллекциями. Это она смягчает и согревает воспоминаниями жилище старого холостяка, которое без нее было бы совсем холодным, ибо женского тепла в этом доме нет.

Теперь завеса приоткрылась. «Дом художника» продается во всех магазинах; книга эта стала достоянием публики. Но я убежден, что только людям утонченного вкуса она может прийтись по душе. Она проникнута благородством, благоговением перед искусством и перед трудом и написана своеобразнейшим стилем. И писатель-романист, проложивший своими шедеврами новый путь нашей литературе, может праздновать теперь полную победу.

СЕАР И ГЮИСМАНС © Перевод А. Шадрин

Приходилось ли вам когда-нибудь задумываться над тем, как создаются легенды? Это совсем особое порождение человеческой глупости и лени. Просто удивительно, в какие одежды рядят каждого нового человека в нашем мире, в мире книг, театров, газет. Репортеры уходят с тяжелым багажом ошибочных сведений. Вслед им являются хроникеры — те переиначивают на свой лад их изначальную ложь, стараясь, чтобы все выглядело как можно забавнее; наконец, уже по проторенной колее скачут все остальные, всячески преувеличивая, непререкаемо утверждая истинность самых невероятных вымыслов.

Уже несколько лет я наблюдаю, как постепенно складывается одна из таких легенд. Это любопытный пример того, о чем я только что говорил. Встретились пятеро молодых писателей: Ж.-К. Гюисманс, Анри Сеар, Ги де Мопассан, Леон Энник и Поль Алексис; литературная жизнь сблизила их, и по вечерам они встречались у меня, у своего старшего собрата. И вот мало-помалу, не имея о них ни малейшего представления, даже не дав себе труда заглянуть в их книги, единственно ради того, чтобы развеселить читателя, репортеры и хроникеры превратили их в бог весть каких жалких марионеток, пресмыкающихся в грязи перед своим мэтром. Какой-то шутник, которому не хватило материала для статьи, написал о них заметку: все ему поверили, — не только болтуны, но и люди серьезные.

Итак, родилась легенда, что эти пятеро молодых писателей похожи друг на друга, что это пять голов, вырезанных из одного куска дерева. Мнение сложилось, появились готовые фразы, не делающие разницы ни между отдельными произведениями, ни между их авторами. Самое поразительное во всем этом, что все пятеро — люди совсем различного склада, что вообще-то говоря ни один из них не походит на другого ни чувствами, ни мыслями.

Я должен когда-нибудь рассказать об этом происшествии, об этом столь характерном для нашей литературы случае. Но пока что, коль скоро у меня есть возможность, я поговорю о Ж.-К. Гюисмансе и об Анри Сеаре, я попытаюсь за один присест набросать литературные портреты этих столь различных людей, двух «учеников», которых завтра признают самобытными мастерами. Недавно вышел роман Гюисманса «Семейный очаг». На этой неделе выйдет первый роман Сеара «Чудесный день». Присмотримся к этим писателям и вместо того, чтобы потешаться над ними или осыпать их оскорблениями, оценим их по достоинству.


За спиной Гюисманса уже несколько томов: «Ваза с пряностями», «Марта», «Сестры Ватар». Это уже вполне сформировавшийся художник, это успевшее проявить себя самобытное дарование, и критик, обладающий известным чутьем, мог бы написать об этом писателе исследование точное и основанное на документах. Как бы не так! Неужели вы думаете, что наши милые критики сколько-нибудь утруждают себя документами. Да они не всегда читают и самые книги, о которых пишут, а уж если читают, то не дают себе труда вникнуть в их содержание.

Вас, например, уверили, что романист Гюисманс — писатель очень грубый, что он подбирает все нечистоты нашего языка, находя удовольствие в самой большой распущенности, на какую только способно искусство.

Вам показали его в грязной блузе и картузе, выгребающего помойные ямы литературы. Во всем романе «Сестры Ватар» увидели только пресловутых «мочащихся кошек», которые фигурируют на третьей или четвертой странице. Дальше этого ни один критик не пошел, и все только повторяли друг друга. Легенда родилась: Гюисманс пишет — да простится мне это слово — по-свински.

Так знайте же! В действительности Гюисманс тонкий мастер языка, один из замечательных стилистов, один из самых изощренных наших писателей. По яркости и силе письма он сумел даже превзойти своих старших сотоварищей, он пошел дальше их, создав более изысканные обороты, более волнующие образы, более животрепещущие изображения людей и обстановки. Ну и отличается же наша критика: что ни выстрел, то мимо; когда она заявляет: «Этот человек не умеет писать», — вы сейчас же начинаете думать: «Черт возьми, какой это, должно быть, тончайший стилист!»

Голландец по происхождению, Гюисманс несет в нашу французскую литературу темперамент большого колориста, по духу своему напоминающего Рубенса и Рембрандта. Я почти не знаю в литературе более красочного письма. Жизнь он воспринимает глазами, он все переводит в зрительные образы, это поэт ощущений, которые неимоверно вырастают у него под пером. Считать его писателем грубым — невероятная глупость, ибо если он и выходит на улицу, то видит эту улицу пышущей жизнью, он говорит о ней, как влюбленный художник, которого опьяняет солнечный свет. Ничего заурядного, банального, напротив, его недостаток — избыток всего редкостного, изощренного, исключительного. Он все утончает сверх меры, он сверх меры терзает свои фразы, занимаясь поистине ювелирной работой.

Разумеется, как всякий художник, он погружен в свой материал. Он видит таящееся в человеке животное, как видит наблюдатель, который не идет дальше документа. В книгах его мало анализа, они состоят из одних картин. Психология отступает на второй план, а иногда и вовсе отсутствует. Это только очень живое изображение действительности, того, что он ощутил и увидел, и все увиденное приводит его к жестоким выводам, к мысли о нашей ничтожности и о нашем убожестве, причем романист далек от того, чтобы чему-нибудь поучать.

Но подите объясните педантам из Нормальной школы, о которых я не так давно говорил, что в Гюисмансе больше философии, что он ближе к жизни, чем все эти ученые мужи, вместе взятые. Эти тупые доктринеры слишком толстокожи, чтобы что-нибудь понять в литературе.

Перед нами «Семейный очаг» — последнее произведение молодого романиста. Это всего только страничка жизни, самая банальная и вместе с тем самая трагическая. Вернувшись однажды ночью домой, муж застает жену в постели с любовником. Он не убивает ни того, ни другую, уходит, возвращается к холостяцкой жизни, сближается со своими прежними любовницами. Потом, однажды вечером, когда жена приходит к нему переговорить о каких-то общих делах, он поддается порыву страсти и сходится с нею снова. Вечное страдание и вечный идиотизм жизни возобновляются.

Я не знаю сюжета более простого и правдивого. Это — наши радости и наши страдания. Именно так живут обыкновенные люди. Какого бы вы ни выдумали героя, сколько бы ни заставляли д’Артаньяна колесить по свету или Клода Фролло рыдать от жестокой страсти к Эсмеральде, сколько бы вы ни скорбели вместе с Лелией на вершинах романтической страсти — вы не проникли бы в такие глубины человеческой жизни. Роман этот не пленяет нас так, как создание фантазии, но он захватывает и потрясает, ибо сплетен из нашей плоти и крови.

Посмотрите на изображенную в нем чету, на Берту и на Андре. Жена — худосочная горожанка, которую в объятия любовника бросила не страсть, а обыкновенная глупость; впрочем, когда она хочет уйти к нему, любовник приходит в ужас и сразу с ней порывает. Что же касается мужа, то он старается снова уцепиться за жизнь и пускается для этого в разного рода эгоистические расчеты, в то время как душу его терзают незаглохшие страдания. Он снова нанимает свою прежнюю служанку Мелани, пытается насладиться счастьем человека свободного и одинокого, а потом обстоятельства складываются так, что он роковым образом снова подпадает под иго женщины, которое думал сбросить. Место жены заступают случайные женщины, а потом в один прекрасный день — сойдясь со своей прежней любовницей Жанной, он снова оказывается в плену у семейной жизни со всеми ее заботами. Так для чего же бросать одну и искать другую? Жанна уходит от него, и все рушится. Андре остается только снова сойтись с Бертой. Он в том же положении, в каком был в то самое утро, когда покинул домашний очаг и ушел, ожесточившийся и отупевший после измены жены. Только за спиной у него на этот раз еще больше горя и больше грязи. Жестокая логика, страшный, при всем своем простодушии, вывод.

Гюисманс больше показывает нам факты, чем их анализирует. Он изображает их с огромной силой, в стиле его есть какое-то неистовство. Иные страницы, несомненно, выдают в нем большого писателя. В других, например, в тех, где два друга, Андре и Сиприан, вспоминают годы, когда они учились в коллеже, много страсти и гнева, граничащих с подлинной патетикой. Весь эпизод, где фигурирует маленькая Жанна, исключителен по той изящной манере, с которой писатель изображает чувственность. А сколько замечательных подробностей, сколько уверенных, зрелых наблюдений, какое глубокое ощущение современного Парижа, не говоря уже о заключительной сцене примирения Андре и Берты, где сквозь все проступает трусливая потребность в счастье, тупая, яростная, трепещущая плоть мужчины и женщины.

«Нездоровая литература» — скажут мне. Да, может быть. Тут есть выискивание патологических случаев, интерес к ранам, изъязвляющим человека. Но никто не хочет замечать, что если как романист автор и ищет в человеке животного, то как художник он наделен тончайшей чувствительностью и пишет удивительным языком.

Анри Сеар уводит нас в область чистой психологии. Это человек иного склада, он мыслит совсем иначе. И пусть на нем сказывается общее с Гюисмансом образование, чтение и беседы, послужившие к их сближению, характеры их чрезвычайно различны и, можно сказать, даже противоположны.

Сеар — это дитя Парижа; он вырос в благополучной буржуазной семье, приехавшей из провинции еще до рождения писателя. Некоторое время он изучал медицину. Наука оказала на него влияние, у него есть потребность в логике при том, что он скептически относится к достоверности полученных знаний. Это наблюдатель и экспериментатор, который считает научный метод единственно достойным человека положительного, но который хорошо понимает все неудобства этого метода и сильно сомневается в том, что человечество в конечном итоге придет к счастью. В нем есть черты, характерные для всего поколения: наши начавшие развиваться науки плодят скептиков, но скептиков храбрых, готовых исследовать факты до конца.

Художник в нем — на втором плане, на первом — психолог. Сеар читал Флобера и Гонкуров; подобно Гюисмансу, он пришел в восторг от их книг после первого же прочтения, заимствовал их выразительные средства, их методы наблюдения и стиль. Но здесь уже нет никаких крайностей, столь характерных для Гюисманса, — ни в самых картинах, ни в сюжете; напротив, здесь чувствуется потребность в равновесии, более тяжелая и вместе с тем более устойчивая походка. Разумеется, изобилуют пейзажи, описания по-прежнему тянутся страницами; но преобладает над всем развитие мыслей, персонажи непрерывно занимаются самоанализом и излагают свои мысли вслух. Сеар гораздо сильнее в понимании движений души, чем в изображении материального мира.

Это и делает его очень тонким и проницательным критиком. Его перу принадлежат примечательные статьи в газетах, и если бы их читала широкая публика, они, несомненно, каждый раз вызывали бы живой отклик. Сеар человек очень осведомленный и одержимый страстью тщательно разбираться во всем, что у него под рукой. В этом таится и опасность — в несколько примитивной рассудочности, в самой его идеологичности: вместо того чтобы исходить из чувств, он нередко прибегает к построениям чисто головным, а в романе это всегда приводит к известной натянутости и ходульности. И подумать только, что нашлись люди, решившие, что Сеар состряпан из того же теста, что и Гюисманс. Вот чудаки-то!

«Чудесный день» — это замечательное начало. Сеар сразу же сумел достичь крайней степени тон простоты, которую все мы, люди старшего поколения, искали в литературе. Нас обвиняют в том, что нам не хватает воображения, — возможно; во всяком случае, мы не гонимся за воображением, мы выбираем только правдивые сюжеты, одни только факты, стараясь в самое простоту их вложить как можно больше общечеловеческих качеств. Так вот я в самом деле думаю, что теперь трудно будет превзойти Сеара, построить целый роман на еще более простой основе. Наши критики решили, вероятно, что это сделано на пари.

Госпожа Дюамен, жена архитектора, женщина вполне порядочная, не блещущая умом, однажды, снедаемая скукой и вожделением, соглашается на свидание с живущим по соседству коммерсантом г-ном Трюдоном. И вот в воскресенье, когда мужа нет дома, она назначает ему встречу на мосту Берси, завтракает с ним в ресторане Маронье, а когда г-н Трюдон становится слишком настойчивым, оказывает ему сопротивление — он делается ей противен и только выводит ее из себя. Начинается ливень, разражается гроза, и им приходится просидеть целый день в отдельном кабинете; оба недовольны, — оба до смерти надоели друг другу. Потом, в фиакре, когда они едут домой, желание овладевает ими снова, и расстаются они очень нежно. Г-жа Дюамен возвращается к себе, ныряет под одеяло к мужу, который уже лег, и в темноте предается мечтам, слыша, как живущий над ними Трюдон, которого ее упорство довело до отчаяния, предается любви с подобранной им на улице проституткой.

Как, и это все? Да, все. Но тогда выходит, что автор посмеялся над читателями? Ничуть; смеяться он не хотел, как не хотел и потакать их вкусам. Мне кажется, он просто задался целью придать интерес самому банальному происшествию, рассказав его, вызвать какие-то глубоко человеческие чувства. И ему действительно удалось сделать из пошлой истории г-жи Дюамен целый роман — роман о мещанке, которой в один прекрасный день приходит в голову отведать страсти и которая возвращается к своей повседневной жизни счастливая этим, хоть и не состоявшимся, адюльтером.

Вчитайтесь в роман, проследите в нем тонкий и глубокий анализ. Это настоящий трактат по психологии, в основу которого легли мелочи обыденной жизни. Конфликт начинается в нем с первых встреч г-на Трюдона и г-жи Дюамен. Все описано очень подробно: бал, на котором они встречаются, их свидание, ожидание на мосту Берси, потом — их долгое вынужденное заточение в кабинете ресторана, где вместо того, чтобы насладиться радостями, о которых оба мечтали, они переживают невыносимую муку, что, кстати сказать, весьма нравственно и поучительно для мещанок, которых романы гг. Фейе и Шербюлье почти что толкают на адюльтер. Но больше всего меня поразила одна сцена, написанная первоклассно с точки зрения анализа чувств: г-жа Дюамен и Трюдон едут в фиакре, в полном изнеможении, оттого что не предались греху, и сердца их сжимаются при мысли, что им предстоит расстаться после долгих томительных часов, которые теперь обретут для них сладость воспоминания. Вместе с ними вы от души сочувствуете жалкому людскому счастью, которое ежеминутно ускользает, чтобы никогда больше не вернуться. А какой страшный своей банальностью конец: г-жа Дюамен на супружеском ложе подле храпящего мужа слышит, как у нее над головой красавец Трюдон завершает свой день в объятиях проститутки! Здесь одно только описание происходящего становится на редкость красноречивым обвинительным актом глупому мещанскому адюльтеру. Сеар начал с романа, который, — говорю это, не боясь ошибиться, — будет иметь успех, ибо он пронизан отчетливо выраженной мыслью и отмечен печатью большого своеобразия. В романе нашли себе выражение крайности; вот почему он стоит особняком и обращает на себя внимание.


И тем не менее легенда делает свое дело. Сеара и Гюисманса неразрывно связали с Энником, Алексисом и Мопассаном. Остальными я займусь в другой раз, не обольщая себя, однако, надеждой, что публика сразу изменит после моих слов тем готовым суждениям об этих писателях, которые она почерпала из газет.

К тому же будущее — за моими молодыми друзьями. Пусть пишут — их будут знать.

АЛЕКСИС И МОПАССАН © Перевод А. Шадрин

Я обещал представить широкой публике пятерых молодых писателей, которых забавы ради присяжные шуты нашей прессы изображают в карикатурном виде, выдавая их за моих учеников. Я уже говорил о Гюисмансе и Сеаре. Сегодня на очереди Ги де Мопассан и Поль Алексис.

С Мопассаном я познакомился у Флобера. Это было что-нибудь около 1874 года. Он только что окончил коллеж; в нашем литературном кружке он еще никем не был замечен. Иногда в воскресенье, после двух часов, мы являлись в маленькую квартирку на улице Мурильо, в эти узенькие комнаты, окна которых смотрели в тенистый парк Монсо. Мопассан чаще всего уже был там — он приходил позавтракать со своим учителем; каждую неделю он читал Флоберу новые литературные опыты, а тот заставлял его основательно переделывать недостаточно хорошо звучавшие фразы. В нашем присутствии он старался не обращать на себя внимание, говорил мало, слушал с умным видом славного малого, который чувствует свою силу и все берет на заметку.

Впоследствии мы все стали товарищами, и он просто поражал нас рассказами о своих подвигах. Среднего роста, коренастый, мускулистый, румяный, он был тогда заядлым гребцом и, для собственного удовольствия, проходил за день двадцать лье по Сене. Кроме того что он был неотразим как мужчина, он рассказывал умопомрачительные вещи о женщинах, занимал нас описаниями потрясающих любовных похождений, от которых наш добрый Флобер хохотал до упаду.

До того времени мы даже не задавались вопросом, есть ли у Мопассана талант. Мы знали кое-какие его стихи, написанные специально для мужчин, — но ведь преуспеть в этом жанре не так уж трудно. Поэтому мы были поражены, когда он напечатал маленькую поэму «На берегу», где были черты первоклассного писателя, редкая простота и уверенность письма, обличавшие зрелого мастера. С этих пор он стал для нас что-то значить; среди писателей молодых, выросших у нас на глазах, он оказался одним из самых даровитых; он был больше всех других наделен смелостью и силой, нужными, чтобы продолжать дело литературы своего времени, приняв его из рук старшего поколения.

Другим удивившим нас произведением, другим откровением для нас стала «Пышка», новелла, которую Мопассан поместил в сборнике «Меданские вечера». Когда я последний раз говорил с Флобером в Круассе, он сказал: «Мопассан только что написал новеллу, и очень хорошую, вам понравится». Когда я получил наш сборник уже в напечатанном виде и прочел ее, я пришел в восхищение; разумеется, то была лучшая вещь из всех шести; в ней есть уверенность, своя манера, психологический анализ, тонкий и проницательный, делающие этот рассказ маленьким шедевром. Словом, «Пышки» оказалось достаточно, чтобы в глазах просвещенных читателей Мопассан выдвинулся в первые ряды и стал одним из многообещающих молодых литераторов.

Вот каков его характер: нормандская кряжистость, полнокровие, писательский аристократизм в стиле. Разумеется, он многим обязан Флоберу, приемным сыном которого он был в последние годы. Но у него есть присущая ему одному манера, присущие ему одному черты, сквозившие уже в его первых стихах; сейчас они утверждаются в прозе, — это мужественность, смакование чувственной страсти, которой полыхают его лучшие страницы. И в этом нет никакой нервической извращенности, одно только желание, сильное и здоровое, это — свободная, земная любовь, жизнь, широко раскинувшаяся на солнце. Это придает всему, что он пишет, особый, очень яркий отпечаток крепкого здоровья и хорошего настроения, к которому порою примешивается желание немного прихвастнуть.


Недавно вышел сборник новелл Мопассана «Дом Телье».

Я не стану распространяться о первой новелле, по которой он назван. Речь идет о владелице известного заведения, приведшей пять своих девиц в деревенскую церковь соседнего департамента, где племянница ее должна принять первое причастие; с этой минуты внимание автора сосредоточивается на вырвавшихся на свободу девицах, на их молодости, оживающей на лоне природы, на чувстве благоговейного умиления, которое овладевает ими в маленькой церквушке с такой силой, что рыдания их обращают на себя внимание присутствующих. Это — исключительный по своей тонкости психологический анализ, и вся рассказанная Мопассаном история, которая заканчивается возвращением этих женщин, счастливых, помолодевших, овеянных свежим воздухом, останется документом, представляющим большой интерес для физиолога и психолога.

Вы спросите меня: «Зачем понадобилось выбирать подобные сюжеты? Неужели нельзя было написать о женщинах честных?» Конечно, можно было. Но мне кажется, что Мопассан избрал этот сюжет потому, что ощутил какую-то очень человечную ноту, потрясающую самые основы бытия. Несчастные женщины, рыдающие на коленях в этой церкви, прельстили его воображение как великолепный пример того, как воспитание, полученное в юные годы, берет верх над самыми дурными привычками; к этому присоединяется еще особая впечатлительность женщины, потребность в чудесном, вера, которая продолжает теплиться даже в самой отвратительной повседневности. У писателя и в мыслях не было смеяться над религией, напротив, он, пожалуй, скорее изобразил ее могущество. Это целый эксперимент — философский и социальный, — проделанный смело и вместе с тем с большим тактом.

Среди остальных новелл, входящих в состав этого сборника, мне больше всего нравятся «История служанки с фермы» и «В семье». Я не могу здесь подробно на них останавливаться. В первой — служанка, после того как у нее родился ребенок от батрака, выходит замуж за своего хозяина, от которого хочет скрыть ребенка. Но тот потом усыновляет малыша и души в нем не чает. Во второй — мещанская семья жадно набрасывается на наследство старухи матери, засыпающей летаргическим сном; пробуждение ее для всех — как удар грома. Что мне нравится в этих рассказах, так это их чудесная простота. Особенно выделяется великолепное начало «Истории служанки с фермы», написанное широкой кистью и очень просто. Я советую романистам, которые привыкли смотреть на наших крестьян глазами Гомера, Шекспира и Гюго, прочесть эти несколько страниц, чтобы почувствовать атмосферу нашей деревни.

Словом, в новом сборнике Мопассан все тот же мастер психологического анализа, тот же, уверенный в своей силе автор «Пышки». Несомненно, это один из самых уравновешенных и здоровых характеров среди писателей молодого поколения. Надо, чтобы он написал теперь роман, большое произведение, в котором мог бы в полной мере показать свой талант.


А сейчас покинем Нормандию, родину Мопассана, и перенесемся в Прованс, откуда в октябре 1869 года приехал Поль Алексис. Другие края, другие люди.

Когда он появился среди нас, это был студент, только что окончивший юридический факультет и наперекор желанию родителей бросившийся в литературу. Он попросту бежал из дому, увлеченный грандиозными планами работы. Сколько я видел уже таких провансальцев: в двадцать лет они попадают в Париж и твердо убеждены, что их ждет успех! Я узнаю в этих юношах, приехавших из моих родных мест, свою молодость, те восхитительные дерзания, которыми полон наш солнечный край.

Впрочем, надо сказать, что Поль Алексис, человек близорукий и рассеянный, вовсе не был классическим типом провансальца, живого, буйного, готового все сокрушить. Когда другой уроженец Экса, поэт Антони Валабрег, опубликовавший впоследствии замечательные стихи, привел его ко мне в один из осенних вечеров, на другой день после приезда его в Париж, я сразу почувствовал, что это натура созерцательная, не очень подвижная, но с печатью яркой индивидуальности. Прованс создает не только разных путаников, которые, как белки в колесе, мечутся среди чужих мыслей, — иногда там созревают натуры неторопливые, детища досуга, люди чувственные, наслаждающиеся жизнью, как гурманы и как художники.

Своеобразие таланта Поля Алексиса в этой его в высшей степени развитой впечатлительности. Это человек, живущий чувствами, и чтобы что-то создать, ему нужно сильное потрясение. Он будет заниматься самоанализом, он будет анализировать людей, с которыми встретился, — удивительно проникновенно, тонко, подробно. Но если он пытается создать нечто такое, чего никогда не видел и не испытывал, все получается и неувереннее и слабее. Я настаиваю на этом, потому что вопрос темперамента всегда определяет писателя. К тому же я в первую очередь хотел показать, какие пропасти отделяют друг от друга молодых романистов, явившихся со всех четырех стран света, которых так упорно хотят свалить в одну кучу, чтобы их высмеять.

Сильная сторона таких вот восприимчивых натур — уменье проникать в самую суть вещей, когда вещи эти им достаточно хорошо известны. Им нелегко вжиться в персонаж, но, свыкнувшись с ним, они создают совершенно законченный образ, наделяя его тем огоньком жизни, который делает его живым. Их слабые стороны, к сожалению, — известная наклонность к безделью, потребность жить для собственного удовольствия, из-за которой всякий труд становится им в тягость; и в этом — объяснение, почему Поль Алексис довольно медленно входил в литературу; он потерял немало времени, вглядываясь в огромный огненный Париж, который он увидел впервые и о котором, в силу особенностей своего темперамента, он не мог бы говорить, прежде чем сам не испытал его радостей и страданий.

Теперь он уже вышел на дорогу. Сейчас я буду говорить о сборнике его новелл. Помимо серьезных работ, он сотрудничает в газетах, и талант его понемногу утверждается в этой области. У меня нет против работы журналиста того предубеждения, которое было у моих старших товарищей — у Бальзака и Флобера. Напротив, мне думается, что для каждого начинающего романиста работа в газете — это отличная гимнастика, возможность окунуться в повседневную жизнь, всегда полезная для настоящего писателя. Что же касается именно Поля Алексиса, то ему день ото дня предоставляется случай лучше узнавать нашу парижскую жизнь и выковывать свой стиль на жестокой наковальне — писать статьи, которые через несколько часов должны быть готовы.


Выход в свет его сборника новелл «Конец Люси Пеллегрен» поверг наш литературный кружок в изумление, подобно тому как то было с «Пышкою» Мопассана. Для меня лично это не явилось неожиданностью — я читал его новеллы раньше. Но другие восклицали: «Как! Возможно ли, чтобы Поль Алексис, этот соня, был способен на такой проникновенный, ни на что не похожий психологический анализ, чтобы он мог с таким волнением пробираться в глубины внутреннего мира своих персонажей?» И с этого дня на него стали обращать внимание. Теперь надо ожидать от него других, более крупных по объему произведений, которые утвердят его литературное имя. Ему надо только вложить в них труд.

Действительно, новеллы его написаны очень талантливо. Первая, та, по которой назван весь сборник, — это трезвое и яркое изображение одного из уголков разврата в Париже. Речь идет о самой обыкновенной проститутке, которая умирает, харкая кровью, в то время как вокруг ее постели собрались веселящиеся подруги. Дело не в сюжете, я даже не могу сказать, чтобы мне больше всего нравился драматизм ситуации, несмотря на то что любопытно было бы сравнить рассказ этот с развязкою «Дамы с камелиями». Сила его — в раскрытии психологии, которую хорошо знает автор, в точности описаний и в первую очередь в стиле, который дает произведению жизнь.

Что нам еще понравилось в этом сборнике, так это разнообразие рассказов. Острый трагизм первого рассказа во втором уступает место насмешливой ноте: «Невзгоды господина Фрака» — провинциальная история; с большой тонкостью в ней изображена беспощадная борьба, которую ведут муж и жена в надежде получить друг от друга наследство. Жена обманывает мужа и в последнюю минуту разыгрывает из себя святошу, собираясь пожертвовать все свое состояние на сооружение часовни. У мужа созревает сумасбродное решение — построить образцовый свинарник, но в конце концов он завещает свои сбережения протестантскому священнику. Но вот жена умирает, и муж торжествует. Надо прочесть этот рассказ — вы ощутите в нем дыхание Бальзака, увидите, какие страшные супружеские распри потрясают иные тихие семейные очаги в наших провинциальных городках.

В рассказе «Дамы дядюшки Лефевра» звучит еще одна нота, может быть, самая оригинальная во всем сборнике. Это веселье, причем веселье совсем особого рода; это какая-то эпопея в натуралистическом духе, доведенная до лирического комизма. Вот в нескольких словах сюжет рассказа. В одном маленьком городке студенты собираются устроить бал; но у них нет дам, и поэтому они поручают дядюшке Лефевру, бывшему унтер-офицеру, привезти им дюжину дам из Марселя. Вот и вся новелла: ожидание дам, которые все никак не едут, торжественное появление в городе этих разряженных чучел и пресловутый бал. Кончается все тем, что публичные девки так и не уезжают из городка и в течение долгих недель бродят по улицам, к крайнему изумлению его жителей. Это здоровый юмор, такое остроумие, какое я люблю, — оно зиждется на подлинно человеческом и приправлено писательскою фантазией.

Наконец, «Дневник г-на Мюра» — проникновенный анализ психологии любви, совершенно другого тона, задумчиво-нежного. Новелла эта написана после всех, и если она и не самая яркая, то, безусловно, самая цельная. Как я уже говорил, Полю Алексису тесно в жанре новеллы, которым он себя ограничил. Каждая из его новелл — своего рода маленький роман. А настоящий роман ему еще тоже предстоит написать.


Итак, после Сеара и Гюисманса — Поль Алексис и Ги де Мопассан. Я хочу пролить немного света на творчество этих молодых писателей, над которыми насмехаются, которых выводят из терпения, всячески оскорбляют. Так как во всем этом виновен я, ибо репортеры и хроникеры, говоря о молодых писателях, стараются осыпать оскорблениями именно меня, я должен был показать, что у каждого из моих друзей — свой особый путь, не сходный с моим, что они существуют сами по себе и твердо стоят на ногах.

Нет ни главы школы, ни учеников; есть только товарищи, даже не очень разнящиеся между собою по возрасту.

ДОЖДЬ ВЕНКОВ © Перевод А. Шадрин

Сейчас уже слишком поздно говорить о торжественном распределении наград и венков, которыми всегда отмечается первая неделя августа. Но предвыборная лихорадка[6] выбила нас из привычной колеи, и я прошу читателей извинить меня за то, что возвращаюсь к предмету, высказать свое отношение к которому я собирался уже давно.

Конкурс направо, конкурс налево, целый дождь наград со всех сторон, в коллежах, в Сорбонне, в Консерватории, в Академии: это час, когда по всей Франции присуждают венки из золотой бумаги и жестяные кресты. Начиная с младенцев в пеленках, которых кормилицы несут на руках, и кончая восьмидесятилетними старцами, опирающимися на палку, все поднимаются по ступенькам помоста, обласканные властями. Тут уже не какой-нибудь детский праздник, тут целый народ жадно кидается за игрушками, которыми тешат его тщеславие. У нас это в крови, нам веками прививалась эта неуемная лихорадка, эта погоня за наградами и дипломами; она подгоняет нас от самой колыбели, а исцеляемся мы от нее лишь в могиле.

Ребенок, который умеет выводить одни только палочки, получает награду за чистописание. С этой минуты он уже втянулся в игру, он будет участвовать в конкурсах и трудиться из-за награды. Сначала коллеж и получение степени бакалавра; потом — специальные школы с их экзаменами, потом — академические награды, вся иерархия национальных орденов. В шестьдесят лет человек мечтает об ордене командора, так же как в шестнадцать мечтал о награде за перевод с греческого. Он впадает в детство: его тщеславие разгорается при мысли, что он первый ученик в классе и получит парафированный правительством аттестат.

Разумеется, я отнюдь не надеюсь изменить человеческую психологию, я этого даже не хочу. Такова жизнь, и народы обретут зрелость лишь тогда, когда люди повзрослеют. Но ведь надо же о чем-то говорить, а тема мне представляется любопытной.


Недавно я прочел на первой странице одной газеты полную тревоги статью, где слезливо защищаются поощрительные награды в коллежах и в особенности междушкольные конкурсы. Автор статьи, скрывший свою настоящую фамилию под псевдонимом, разумеется, был долгие годы первым учеником — сердце его билось, когда он вспоминал о своих давних успехах. Эти награды юных лет были окружены для него поэтическим ореолом. Он вспоминает о том, как его обнимал академик, с таким же вздохом, с каким иные вспоминают дни юности и объятия первой возлюбленной в чаще леса.

Итак, наш ретивый журналист совсем расчувствовался. Ах, этот день вручения наград, когда в воздухе развеваются знамена, а инспектор поднимается на помост, чтобы зачитать список награжденных! И плачущие от волнения отец и мать, и сам победитель, идущий по улицам с книгами и венками! Это верно, ничто не может сравниться с молодостью. Я вот грущу о зеленых яблоках, которые тогда ел и от которых у меня болел живот. И сейчас еще есть люди, которые жалеют о том, что у нас больше нет дилижансов. Сколько в них было поэзии! Нужно было потратить целую неделю, чтобы добраться из Парижа в Марсель, это было так восхитительно и так неудобно!

Но что мне больше всего врезалось в память в прочитанной сейчас статье — это неприкрытая тревога бывшего первого ученика. Он признается, что награды теряют свою поэтичность, что молодое поколение относится к ним с презрением и, наконец, что новые веяния серьезным образом им угрожают. В корне переиначили все, на междушкольном конкурсе отменили речь на латыни; не значит ли это, что под угрозой находится и самый конкурс, что и его тоже в один прекрасный день могут упразднить? Ах, бога ради, не касайтесь только розы! Вы погубите молодежь, если срежете ее цветы.

И первый ученик защищает междушкольные конкурсы с помощью старых доводов, к которым прибегают на каждом шагу. Он называет Прево-Парадоля, гг. Тэна, Абу, Вейса — всю вереницу выпускников Нормальной школы, — ведь талант их, по счастливой случайности, лет на пятьдесят продлил существование этого конкурса. В числе бывших лауреатов называется даже Мишле, чье свободное дарование занимало совсем особое место. На том все и кончается, он не дает себе труда привести длинный и печальный список триумфаторов одного дня, которые на следующий же день были преданы забвению. Несчастные юноши! Как высоко вознесли их тщеславие, выпустив их в свет в качестве вундеркиндов! А потом они всю жизнь страдали от своей прокисшей посредственности.

Впрочем, первый ученик должен и сам дойти до мысли об одном смягчающем обстоятельстве: если междушкольные конкурсы не приносят пользы, то не приносят они и вреда. Тут, правда, еще можно спорить, но допустим, что бедные малые, перед лицом всей Франции получающие свидетельство о своей гениальности только потому, что хорошо выучили все уроки, в дальнейшем не страдают от бесполезности или лживости этого свидетельства. Все равно конкурс остается простой формальностью, торжественным ритуалом, который сохраняется только для того, чтобы доставить радость детям и родителям. В этом смысле он, разумеется, не менее приятен, чем какой-нибудь концерт. Люди, которые интересуются им, приятно проведут два часа. Это семейный праздник, он не влечет за собой никаких последствий. Первый зубок, прорезавшийся у ребенка, причиняет его растроганной матери столько же волнений, сколько и первая полученная им награда. Если среди лауреатов нет вашего собственного отпрыска, вы с совершеннейшим равнодушием пройдете мимо Сорбонны, отлично понимая, что церемония не имеет ни малейшего отношения к судьбе французской культуры.

Вот, как мне кажется, та единственная позиция по этому вопросу, которую можно занять. Насколько важна сама программа обучения, насколько от нее зависит судьба нашего народа, настолько же междушкольные конкурсы и награды представляются мне просто развлечением, легкой музыкой в промежутках между серьезными занятиями. Они ничего не могут доказать, по ним нельзя даже судить о достоинстве учеников — ни абсолютном, ни сравнительно с другими. Пресловутая теория соревнования также весьма спорна; во всяком случае, она чаще всего порождает людей тщеславных, несносных своим педантизмом. Если бы нация наша была достаточно мужественна, мы бы немедленно уничтожили в наших учебных заведениях всю эту шумиху, мы бы ограничились выдачей свидетельств об окончании курса. Но я признаю, что для наших романских натур это было бы чересчур сухо. Так сохраним же музыку, покамест у нашего барабана еще не пробили шкуру.

Словом, сами нравы наши должны покончить с тем, что они же и создали. Вы видите, что все время идет какая-то подспудная работа, что дело так или иначе движется, раз «первые ученики» ужасаются и умоляют сохранить междушкольные конкурсы и награды. Люди эти исчезнут тогда, когда этого потребует прогресс. Нам остается смотреть, как жизнь делает свое дело.


Но если распределение наград не слишком вредно для наших детей и, может быть, следовало бы из сочувствия к ним сохранить его пресловутую поэтичность, то процедура эта становится на редкость нелепой и несправедливой, когда происходит, например, в стенах Французской Академии.

Я не буду говорить о наградах, присужденных за добрые дела. Это довольно несуразная выдумка, и одними только благими намерениями можно оправдать ее странность. Что может быть грустнее, чем выдача жалких сумм, под торжественный туш, в уплату за чье-нибудь самоотречение, о котором никто не знал, или за чью-то жизнь, посвященную делу милосердия. Подобная награда не может даже стать мерой поощрения, ибо если бы старая служанка явила образец преданности своим старым господам, для того чтобы получить пятьсот франков, — то прежде всего она заключила бы этим самым весьма невыгодную для себя сделку, а главное, все нравственное значение ее самоотверженной жизни было бы сведено на нет. Если солдат отличился, ему ведь не дают сотню су, — о его поступке объявляют в приказе. Так вот добродетель все равно что доблесть: деньги ее марают. Объявите о ней, если вы хотите ее расхвалить; но лучше всего было бы оставить ее в покое, дабы она была добродетелью как таковой, не призывая человека ею гордиться.

Скажу еще, что когда я вижу, как Академия распределяет литературные премии — а как неразумно она это делает, я сейчас скажу, — я начинаю серьезно сомневаться и в том, справедливо ли она распределяет и награды за добродетель. Кто знает, лучше ли Академия разбирается в вопросах нравственности, чем в вопросах литературы? Трудно сказать. А что, если все эти любвеобильные служанки окажутся такими же сомнительными величинами, как и талантливые писатели? А что, если, некогда увенчав г-жу Луизу Коле как десятую музу,[7] Академия так же мило посмеялась над нами и впоследствии, награждая мелкими подачками разных мнимых праведниц, коим надоело перебиваться с хлеба на воду? Словом, не очень-то я всему этому верю. Если Академия взвешивает человеческие добродетели на тех же весах, что и стихи, на совести у нее немало преступлений.

Поговорим и о самих литературных премиях. При этом, однако, мы окончательно не покинем сферу добродетели, ибо Академия кичится тем, что присуждает свои премии только произведениям полезным с точки зрения нравственности. Звучит это, правда, несколько расплывчато, но я сейчас попытаюсь раскрыть смысл того, что заключено в этих словах. Пока отмечу только, что писательский талант, с точки зрения Академии, не так уже много значит. Главное, чтобы писатель был человеком благомыслящим и чтобы он придерживался среднего уровня утешительных произведений. Этого достаточно, чтобы объяснить тот странный выбор кандидатур, который каждый год происходит у нас на глазах.

Я хочу представить себе некую идеальную Академию, которая возглавит литературу и сочтет своим долгом взять на себя руководство духовной жизнью. Роль ее будет проста: она сама будет судить обо всех произведениях, изданных в течение года, она выберет из них самые примечательные, самые оригинальные и со всей ясностью скажет, что будущее принадлежит им. Поступая так, она будет действовать справедливо, она всегда будет идти в первых рядах, ей никогда не придется бояться, что ее захлестнет все растущий поток литературы, которая неустанно продолжает развиваться.

Что же мы видим вместо этого? Самую поразительную картину. Оказывается, надо, чтобы писатель прежде всего представил свое произведение на суд Академии. То есть, если, скажем, выходит в свет какое-либо первоклассное произведение и автор не присылает его в Академию, произведения этого для нее как бы не существует. Вот почему Академия делает вид, что не знает едва ли не всей современной литературы. А коль скоро ей присылают только произведения посредственные, как оно обычно и бывает, она вынуждена выбирать именно среди этих посредственных произведений. Таким образом, нимало не заботясь о будущем, она водружается на его пути межевым столбом и ждет, пока ее не опрокинут, для того чтобы в силу сложившихся обстоятельств признать, что литература сделала шаг вперед. Из двух в одинаковой степени посредственных произведений она выберет наиболее реакционное, построенное на какой-нибудь устарелой догме, которую она сама же некогда отвергла, но из которой потом делает для себя святыню. Закон этот не знает исключений.

Вот почему в августе каждого года глубоко поражаешься, читая список авторов, коим присуждены премии. Ни одного знакомого имени, ни одного сколько-нибудь заметного произведения. Это шествие почтенных ничтожеств, примерных учеников, старательно готовящих свои уроки в полутемном классе. Знаете вы такого-то? Понятия не имею! А этого? Тоже нет! И откуда только Академия их извлекает, — должно быть, есть где-нибудь фирма, торгующая подобным товаром: всякого рода авторами, предназначенными для соискания литературных премий! Мне не хочется никого обидеть, но из романистов премия в этом году досталась славному старику г-ну Эли Берте и весьма посредственным дебютантам, настолько никому не известным, что нет даже смысла называть их имена; из поэтов Академия «открыла» — г-на Артюра Тайлана; не буду уже говорить об историках и критиках, которых она обычно вытаскивает из груды ортодоксов. Попробуйте собрать на одной книжной полке все эти удостоенные премии произведения — вам будет чем поразвлечься, и хорошенькое же у вас составится представление о литературном движении во Франции!

Все это очень печально. Когда вы носите название Французской Академии, вы не вправе так обманывать свой народ, нарекая писателями людей, у которых за душой одна только добропорядочность. Это — надувательство; это значит приуменьшать нас в глазах всего мира и вгонять в краску стыда во Франции. По счастью, у нас есть еще другие поэты и другие прозаики. Упраздните же бесполезные и лживые премии, которые вас дискредитируют, да к тому же не приносят никакой пользы и самим лауреатам, ибо оценки ваши общество встречает равнодушием. Вы не пользуетесь ни малейшим авторитетом, потому что вы несправедливы и роковым образом поступаете наперекор чувствам народа.


Читая заключительную часть речи, произнесенной в этом году г-ном Ренаном, я думал о том, какое убожество — Французская Академия, берущаяся возглавлять нашу литературу. Влияние ее просто ничтожно, а опасная по своей бесполезности роль, которую она играет, была бы ролью комической, если бы не была такою жалкой.

В течение почти что двадцати лет Академия противилась романтизму; потом она дала ему себя захватить. Теперь она противится натурализму; в дальнейшем, если натурализм захочет взять ее приступом, она ему отдастся. Такова уж ее единственная роль: ничего не делать самой, мешать делать другим, а когда все тем не менее совершается помимо нее, подчиниться необходимости, а затем снова преграждать путь завтрашнему дню. Академия никогда не идет в ногу с веком. Поэтому она всего лишь прибежище мелких тщеславных литераторов, и удельный вес ее в огромном деле, которое творит наше современное общество, ничтожен.

Вот, например, г-н Ренан сетует на отвратительную правду наших реалистических произведений. Г-н Ренан — человек очень ученый и очень тонкий; единственный его недостаток в том, что столь обширная и основательная эрудиция захлестнута волнами религиозной чувствительности. Этот ученый приходит в отчаяние от того, что документы науки, с его точки зрения, чересчур грубы, и вот как он формулирует свое обвинение натуралистическому роману: «Читая литературные вымыслы нашего времени, можно подумать, что действительно существует только дурное и уродливое. Когда же наконец напишут реалистический роман о чем-нибудь хорошем?»

Знакомый довод — он сделался общим местом. Прежде всего термин «литературный вымысел» не точен, ибо как раз измышлять что бы то ни было мы меньше всего хотим. К тому же если заявляют, что в книгах наших нарочно собраны одни только отвратительные стороны человеческой жизни, то, значит, люди не дали себе труда нас прочесть. Так как мы ничего не выдумываем и пытаемся изобразить жизнь такой, какова она на самом деле, мы считаем, что изображаем ее со всем хорошим и плохим, что в ней есть. И мы убеждены, что отводим добродетели даже больше места, чем она на самом деле занимает в мире. К тому же надо бы договориться относительно слова «добродетель». Для нас она — в человеческой деятельности, в растущем прогрессе. От нас требуют отнюдь не реалистического романа о «добре», а романа лживого, какого-то уродца, составленного из разных кусочков, без сколько-нибудь исчерпывающего и серьезного анализа. Мы считаем, что окажем большую услугу человечеству, если, презрев эти фальшивые писания, годные разве только для утешения маленьких девочек, прямо, по-мужски скажем нашим современникам, что они такое и каковы их дела. XX век рассудит, какая из двух сторон была мужественнее и честнее.

К тому же не смеется ли над нами высокоученый г-н Ренан, когда ставит нам в вину все мелкое подличанье, которое мы видим в наши дни? Если мы покинем жесткую социальную почву и ограничимся только областью литературы, что тогда сказать об ужасах греческой трагедии, что значат по сравнению с нею преступления нашего буржуазного мира? Убийство, насилие, отцеубийство, кровосмешение — все эти чудовищные злодеяния расцветают в ней, словно это самый благодатный для них перегной. Надо сказать, что мы еще очень робки. К тому же и драматург и романист чем-то похожи на врача, который не интересуется человеком, когда тот здоров. Нам нужна страсть, иначе говоря, отклонение от нормы.

Возвращаюсь к Академии. По-моему, г-н Ренан выразил ее чувства, когда сказал, что ему по душе была бы литература, очищенная от всей неприятной правды. Это и есть та кастрированная, фальшивая литература, которую Академия считает достойной увенчания. Присудив премию Жуи роману Альфонса Доде «Фромон-младший и Рислер-старший», она долго еще трепетала за эту свою смелость, всех последствий которой не предвидела, и, как говорят, дала себе обет в будущем быть благоразумней. Ну что ж, она сторонится главного потока нашей литературы и готовит себе еще одно поражение, когда этот поток сдвинет ее с места и, может быть, даже унесет за собою. Вместо того чтобы идти впереди нас, она тянется в хвосте. Ее страх перед точными документальными данными и свободным психологическим анализом неуклонно бросает ее в объятия реакции. Она сама связывает себя по рукам и ногам, это вечная поставщица всего посредственного, заранее обреченная на неудачи.

Ну, а если она хочет знать, что я разумею под произведением, полезным с точки зрения нравственности, я отвечу, что это то, которое лучше всего служит величию нашей страны. Мольер был большим патриотом, чем г-н Дерулед, и мне думается, что, несмотря на всю грубость своего языка, Рабле полезнее Франции, чем г-н Эли Берте. В литературе добродетель — это гений.


Что ж, присуждайте премии вашим мнимым великим людям, начинайте с младенческого возраста, сделайте их лауреатами междушкольных конкурсов, пусть потом Французская Академия расплачивается по счетам их таланта. К счастью, сия университетская и академическая кухня никак не в состоянии расстроить здоровый французский ум.

Такая опасность грозит лишь злополучным посредственностям, которые, кстати сказать, обречены заранее. Существует лишь гений. Великая удача в литературе выпадает только на долю людей свободных.

ДЕМОКРАТИЯ © Перевод А. Шадрин

Скоро я завершу годичный поход, для которого «Фигаро» так гостеприимно предоставил мне свои страницы. И вот сегодня, когда я вспоминаю написанные мною за этот год статьи, меня охватывает тревога: боюсь, что в пылу борьбы, когда я бывал возмущен человеческой глупостью и недобросовестностью, я недостаточно ясно выражал свое нежное чувство к нашему веку, мою глубокую веру в великое демократическое движение, которое увлекает нас за собой.

Позвольте мне еще раз рассказать об этом. Я знаю, что выражаю здесь мысли, несогласные со взглядами газеты, для которой пишу. Но мне необходимо высказать все, что я думаю, до конца, чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, и пусть уж каждый отвечает за свои убеждения. К тому же можно сделать так, чтобы никого не задеть, надо только быть достаточно учтивым, утверждая то, что тебе кажется истиной.


Перечитывая на днях «Замогильные записки» Шатобриана, я натолкнулся на следующее место: «Европа стремится к демократии… Начиная с Давида и до нашего времени призывали царей; сейчас — призывают народы… Налицо множество симптомов, свидетельствующих о переменах в жизни общества. Напрасно стараются создать партию, которая поддерживала бы единовластие: этот принцип правления отжил свой век… В конце концов придется уйти. Что значат три, четыре года, двадцать лет в жизни народа? Старое общество гибнет вместе с политикой, которая его породила… Настала эра народов».

Вот что писал почти полстолетия назад разочарованный паладин монархии. Он хранил рыцарскую верность своему королю и испустил крик отчаяния, когда увидел новое общество, которое надвигалось, неодолимое, как море. В наши дни прилив продолжается, он стал еще грознее, он сметает сейчас последние обломки старого мира. Ну что же! Этой общественной эволюцией ознаменована вся наша эпоха; это приход демократии, которая обновляет нашу политику, нашу литературу, наши нравы, наши идеи. Я всего-навсего констатирую факт. Добавлю, что, если кто-нибудь захочет преградить этому движению дорогу, он будет сметен.

Впрочем, мне понятны все сожаления. Когда рушится величественный старый храм, сердца верующих преисполняются грусти и гнева. Монархисты возлагают надежды на реставрацию, считая ее возможной, — это весьма почтенная мысль. Допустим даже, что реставрация совершится завтра. Король про царствует десять, двадцать, тридцать лет. «А что потом?» — спросим мы и ответим исполненным великой скорби криком Шатобриана: «В конце концов придется уйти». Новый прилив потопит трон, демократия разольется еще шире и станет глубже.

Зачем же сердиться, зачем разбивать себе в кровь кулаки о грубую силу? Сила сдается, когда ей приходит время сдаться. Появись у нас завтра король, он прежде всего подумает о том, чтобы встать на сторону демократии, ибо никакой король теперь уже не может царствовать, не уступив ей половины своей власти. Впрочем, я не предрешаю формы правления, — могут быть испробованы самые разные; больше того, в течение ста лет наши политические катастрофы происходят от попыток нащупать тот способ, которым можно было бы обеспечить нормальное существование нового общественного порядка.

Вот откуда наше беспокойство, наши ссоры, вся сумятица, творящаяся у нас на глазах; вот отчего, ошеломленные минутным гневом, мы закрываем глаза на великие свершения нашего века.

Я говорю даже не как республиканец, а просто как человек. Почему нам не верить в жизнь, в человечество? Глухое движение сотрясает его и толкает вперед. Так вот, это движение может только расширить сферу бытия, привести к более полному овладению миром. Нет никаких оснований думать, что зло восторжествует. Напротив, когда бывают приложены все усилия, видишь, как история неминуемо делает шаг вперед, сколько бы ни пришлось плутать по дороге. Итак, вперед, поверим в наше будущее! Что бы там ни было, завтрашний день будет прав.

Вот та непоколебимая вера, которую, по-моему, должен был бы разделять всякий политик; ему надо стать выше отвратительной кухни партийных распрей. Самая мерзость начинается тогда, когда все опускаются до уровня посредственности, до подлости честолюбцев, которые всячески стараются разжиться на нашей эпохе. Если тебе хоть сколько-нибудь дорога истина, ты приходишь в негодование, вступаешь в борьбу с этими ничтожными людишками, в то время как, может быть, лучше было бы промолчать и отсидеться в своем углу, дожидаясь окончательных результатов, ибо всё, вплоть до самых нечистоплотных и разрушительных начал, участвует в созидании жизни. Точно так же, как смерть необходима для того, чтобы мог существовать мир, мелкие людишки, несомненно, созданы для того, чтобы, обратившись в небытие, они заполнили собою рвы и век наш мог бы шагать дальше.

Сущность политики в наши дни заключается именно в этом. Хотя время пока еще смутное, события с каждым днем обретают все более отчетливые формы, и всюду слышен уже рокот демократии, которая день ото дня все ближе. Совершенно ясно, что в ней — наше будущее. А раз так, то надо принять ее, надо в нее поверить, даже если одни страстно ее отрицают, а другие хотят положить ее к себе в карман. Не ее вина, что дураки и негодяи на ней спекулируют. А главное, нечего дрожать при ее приближении, какую бы грозу она ни несла с собой. Мир создавался среди катастроф. Когда дело будет завершено, ее признают за благо.


Но я оставляю политику, ведь в конце-то концов это не моя область, и я втянулся в борьбу только потому, что все виды человеческих вывихов представлены в ней в изобилии.

Перейдем к литературе. Там демократические тенденции развиваются почти с такою же силой, как и в политике. На смену романтическому бунту, который расчистил почву, явилось натуралистическое движение, призванное утвердить новый порядок. Каждое общество несет свою литературу, и проницательные критики давно уже возвещают изменение ее характера. Встревоженный этим надвигающимся потоком, Сент-Бев разочаровался в своих упованиях на романтизм и кинулся назад, к классической эпохе. Как ни широк был его кругозор, он чувствовал, что некая новая стихия захлестнула его прежние привычки и вкусы, он говорил, что кончается целая эпоха, что писателям старой Франции пора уходить.

Это ощущение страха, это стремление со всем покончить я обнаружил у всех моих старших собратьев, даже у самых знаменитых. Это тревога и отчаяние политиков-роялистов перед лицом потрясенной страны, которая низвергает вековые устои; любопытно, что среди писателей, трепещущих теперь перед демократией в литературе, есть и такие, которые в свое время больше всего способствовали ее приходу. Но они дети другого века, в нашем их все оскорбляет. Пресса с ее оглушающей шумихой, с ее более чем сомнительными делишками выводит их из себя. Они по-прежнему привержены башне из слоновой кости Альфреда де Виньи, в их представлении поэт священнодействует, посвящая свои досуги писанию стихов; одна мысль о том, что их можно продавать, приводит его в негодование. В наших современных произведениях, разнохарактерных и написанных наспех, в творчестве, ставшем профессией, они видят близкий конец литературы, окончательное крушение всего великого и прекрасного.

Я пытаюсь в точности описать здесь очень типичное для них состояние духа. Они не чувствуют почвы под ногами, им кажется, что настало светопреставление. Рокот надвигающейся демократии кажется им издалека криками варваров, которые вот-вот изрубят всех мыслящих людей и низведут все человечество до уровня посредственности. И этот ужас, мысль, что демократия — заклятый враг искусства и литературы, заставляет их ненавидеть свое время, новые идеи, новые изобретения, весь огромный поток позитивизма, влияние которого ощущается все сильнее и сильнее в современной литературе.

Попробуйте поговорить о нашей эпохе с писателями, которым сейчас лет пятьдесят — шестьдесят. Иные из них, может быть, пустятся в лирические излияния по поводу демократии, которой агонизирующий романтизм завещал камзол Эрнани. Но другие, те, которые не принимают участия в пышном шествии ревнителей всеобщего блага, возденут руки к небу, содрогаясь от отвращения перед мерзостью литературного мира. Старинный стиль, этот милый стиль, взращенный в академических садах, пропитанный приятной эрудицией и лукавой риторикой, сейчас доживает в агонии последние дни, чтобы уступить место другому, грубому и точному, опирающемуся на документы, на место литературных забав приходят опыты ученого, для которого литература сделалась ремеслом, который доказал, что писатель может добывать средства к существованию пером, так же как врач — ланцетом. Именно этой земной стороной писательской деятельности и возмущаются представители нашего старшего поколения, предрекая конец французской литературе — погрязшей в утилитарности и страдающей от стремления всех уравнять, которое несет с собою демократия.

Среди моих современников я знаю еще одну группу писателей, которые, хоть и ни на что не сетуя, недоверчиво и презрительно относятся к демократическому движению. Они — мои ровесники. Это изощренные виртуозы ума, которые с аристократическим небрежением стараются все понять и ни к чему не воспламениться страстью. Они пускаются в утонченные рассуждения об искусстве, мудрствуют, пытаются быть остроумными, в своей изощренности доходят до того, что делают все наоборот, только бы стать непохожими на других. Но прежде всего они стараются показать, что стоят в стороне и презирают толпу; иные из них делают вид, будто пишут для одного-единственного читателя, для какого-нибудь знаменитого своего собрата, и заявляют, что им нет дела до всего остального мира. В действительности же они не идут навстречу своему веку, ибо не разделяют его страстей.

И, откровенно говоря, эти молодые денди от литературы, занимающиеся камерной музыкой, печалят меня больше, нежели наши предшественники-романтики, для чьих стенаний нужен по меньшей мере полный состав оркестра. Можно понять сожаления о прошлом перед лицом будущего, но что сказать об этих детях нынешнего дня, которые считают утонченным и остроумным бросить дело, чтобы, отойдя в сторону, предаваться невинным играм? Демократия надвигается, а они пускают в тазу бумажные кораблики, оправдываясь тем, что слишком легко обуты и, выйдя на воздух, могут промочить ноги.


Послушайте, по-моему, в литературе, как и в политике, не надо бояться нового времени. Литература умирает только вместе с языком. Завтрашний день принесет нам свои творения, и, я надеюсь, они будут тем значительнее, чем шире будет брешь, выходящая в XX век. Нельзя себе представить, чтобы после той грандиозной умственной деятельности, которая знаменует наше время, мы присутствовали при агонии. Вне всякого сомнения — это зарождение нового, начало некоего огромного исторического периода. Какая эпоха родится на свет? Никто не знает. Но почему бы нам не довериться ей и не ждать ее с тем спокойствием, которое дает вера?

Разумеется, наша литературная эпоха на редкость смутная. После того как рухнул храм классицизма, мы жили среди анархии стилей; готический собор мгновенно превратился в обломки, как те бутафорские руины в богатых поместьях, которые распадаются после первого же дождя; потом царил хаос разных своеобычных причуд, а между тем формула натурализма постепенно уточнялась и утверждала себя. Только наши дети смогут окончательно определить ее и осмыслить, — мы еще слишком взбудоражены борьбою и не можем отнестись к ней с необходимым спокойствием. Отсюда наши досадные преувеличения, наш все еще напыщенный язык и нарочитый выбор объектов для наблюдения. Всякая революция начинается именно так — с прискорбного насилия. Надо ждать, пока будет основано новое государство.

Поток низкопробной литературы, загромождающий собою умы и приводящий в отчаяние настоящих писателей, не лучше, чем пустозвонство прессы. Разумеется, дело не обходится без грязи, и это одно из тревожных последствий демократии, но как и в любой области эволюции человечества, без низкого и постыдного здесь не обойтись. К тому же пресса делает полезное дело: это — авангард демократии, она распространяет любовь к чтению и множит ряды нашей публики. Я знаю, что как раз на эту чересчур многочисленную публику и жалуются наши старые писатели и утонченные представители молодого поколения. Но почему бы нам бояться покровительства всего народа? Подлинная демократия в литературе именно в этом: говорить обо всех и говорить всем, дать гражданские права в литературе всем классам и обратиться, таким образом, ко всем гражданам. Если наша аудитория станет огромной, нам понадобится голос достаточно могучий, чтобы он разнесся по всем закоулкам нашей страны.

То же самое относится и к меркантилизму, в котором упрекают современную литературу. Я уже говорил, что деньги приносят нам достоинство, ибо приносят свободу. Мы — коммерсанты, это сущая правда; мы не хнычем, как эта размазня Чаттертон,[8] когда нам приходится продавать наши книги; да и книги по-настоящему становятся нашими именно тогда, когда мы их продаем. И мы завоевали право откровенно высказывать в них свои мысли, с тех пор как стали жить своим трудом наравне с другими тружениками нашей страны.

Дайте схлынуть потокам мутной воды, затопившим, как видно, всю землю, и уповайте на голубое небо. Разумеется, будущее погружено во тьму, никто не может сказать достоверно, каким оно будет. В смутные времена, подобные нашим, можно понять приступы отчаяния. Как часто самые устойчивые люди во время шторма, потеряв из виду берег, теряют власть над собой и начинают кощунствовать! Вот почему основой для всех проявлений человеческой деятельности должна стать наука. Наука — это единственное, на что можно положиться. Если вам нужно во что-то верить, сделайте ее опорой политики, так же как и литературы. Вы сразу же вновь обретете силу. Вы на скале, которая не пошатнется.

Да, есть наука, она упорядочит и самое демократию. Эта демократия — пока всего-навсего слово: для одних — страшное пугало, для других — дойная корова. Я лично не пытаюсь определить, что это такое, узнать, что она несет нам хорошего или дурного, — с меня довольно и того, что демократия водворяется через посредство науки и что, рано или поздно, наука должна в ней все обусловить. Наука похоронит безумства ревнителей всеобщего блага, бредовые теории голодных и честолюбцев, для того чтобы создать новый общественный порядок, основанный на подлинных истинах, подсказанных самою природой. И тогда чего же нам тревожиться о будущем — оно ведь явится логическим результатом усилий всего человечества. Повторяю, оно явится не чем иным, как развитием жизни.


Нас обвиняют в неверии. Я хотел бы подняться во весь рост — и громко прокричать мое кредо.

Я верю в мой век со всей нежностью человека современного. Силен только тот, кто верит. Тот, кто — и политике и в литературе — не верит своему времени, впадает в заблуждение и оказывается бессильным. Я видел, как люди старше меня, предавшись сожалениям, обрекли себя на бесплодие; я, безусловно, увижу, как будут преданы забвению те из моих современников, которые, преисполнившись изощренного скептицизма, забиваются в глухой угол, чтобы низать там жемчуг.

Я верю в науку, потому что это — движущая сила нашего века, потому что именно она со всей четкостью выражает политику и литературу завтрашнего дня. Это она начала революцию, она же ее и завершит. Она расширит область наших знаний, ничем их не ограничивая, она уточнит наши способности и сделает наши отношения логически последовательными.

Я верю в сегодняшний день и верю в завтрашний, я убежден, что жизнь наша будет все время развиваться, силам жизни я и отдал всю мою страсть.

АЛЬФОНС ДОДЕ © Перевод А. Шадрин

Я предпочел бы не говорить еще пока об Альфонсе Доде, ибо его последнее произведение «Нума Руместан» в начале октября должно выйти отдельной книгой. Но мне остается написать только две статьи, мне было бы очень жаль завершить всю серию, не пожав по-дружески руку такому неповторимому и проникновенному романисту, одному из лучших писателей нашего времени.

Итак, позвольте мне забежать немного вперед. К тому же «Нума Руместан» был напечатан в этом году на страницах «Иллюстрасьон». Роман Доде — не какое-нибудь неизданное произведение, и я отнюдь не окажусь на положении нескромного репортера или хроникера. Это будет обыкновенный литературный очерк, написанный, правда, несколько наспех.


Альфонс Доде — наблюдатель и вместе с тем творец. Благосклонная к нему природа отвела ему привилегированное место: там, где кончается поэзия и начинается действительность. Он документирует все с большою точностью и одновременно вносит во все ему одному присущее горение. Именно это обстоятельство делает его таким неотразимо привлекательным, именно в этом — его обаяние.

Заметьте, ему не хватает воображения в том смысле, в каком это слово понимают рассказчики. Я имею в виду, что он не способен придумывать сюжеты, громоздить приключения и, уж во всяком случае, что он презирает труд романиста, исписывающего горы бумаги. Действительность — вот единственное, что ему представляется достаточно твердой почвой. За каждым из его произведений, тщательнее всего отделанных, ярче всего озаренных пламенем его индивидуальности, стоят подлинные события. Этот поэт, который подчас свободно импровизирует, в течение долгих лет не ложится спать, не подведя вечером с помощью кратких записей итога всему тому, что он перевидел и прочувствовал за день: это самые разнообразные записи, собранные за много лет, огромное скопище документов, из которых впоследствии он полными пригоршнями смог черпать материал для своих парижских этюдов.

Теперь становится ясно, как наблюдатель уживается в нем с творцом. Прежде всего он роется в своих записях. Он выбирает из них какой-нибудь факт, человека, которого знал, происшествие, свидетелем которого был. Я уже говорил в другом месте, как вокруг этого основного события он группирует другие, второстепенные, точно так же почерпнутые из воспоминаний. Понемногу документальные данные пополняют друг друга, объединяясь либо по сходству, либо по контрасту. Но все это пока еще разрозненные материалы, набранные отовсюду; нужна основательная переплавка, и вот тут на сцену выходит творец, чтобы вдохнуть в произведение жизнь.

С того дня, когда он обрел свой сюжет, когда он извлек из своих записей достаточное количество персонажей и эпизодов, чтобы главная идея произведения могла одеться в плоть, Альфонс Доде вживается в свою будущую книгу, творит ее, представляет ее в своем воображении; я употребляю здесь слово «воображение» в том единственном философском и литературном значении, которое оно может иметь сейчас. Сам он весело признается, что с этих пор становится безжалостным мучителем для всех, кто к нему приближается. Он пристает к домашним, к друзьям, пересказывает им свой роман, проверяет на них ту или иную главу и даже отдельные фразы, пользуясь присутствием близких, чтобы подстегивать себя, чтобы упиваться своими замыслами и наконец довести свой мозг до состояния лихорадочного возбуждения, без которого для писателя немыслима никакая работа. Таким путем все написанное превращается в единый сплав, ширится и обретает легкость, присущую творениям подлинного поэта.

Когда люди, знающие Альфонса Доде, читают его произведения, им всегда кажется, что они слышат его живую речь. За разговором он великолепно изображает в лицах свои будущие романы, давая почувствовать всю их прелесть. Таким способом он подготовляет важные сцены, увлеченно разыгрывает их на разные голоса, сопровождая все страстной жестикуляцией, прежде чем запечатлеть эти сцены на белой бумаге, такой холодной и такой безличной. К тому же он пишет отнюдь не спокойно, как человек владеющий своими чувствами и ремеслом, он пишет с налету, словно боясь, как бы кипучая струя не остыла. Только какое-то время спустя он возвращается к первоначальному тексту и раза два-три не спеша его переписывает, чтобы сгладить шероховатости и заставить каждую фразу звучать. Приступ лихорадки прошел — остается только мастер, занятый шлифовкой уже созданного произведения.

Теперь прочитайте какой-нибудь роман Альфонса Доде, и вы увидите, как он построен. В основе его лежит, повторяю, незыблемая подлинность, нет ни одного выдуманного персонажа, ни одного события, которое не было бы взято из жизни, не совершилось бы на глазах автора. Направо и налево подбирает он мельчайшие подробности, и стоит ему отважиться на какую-нибудь выдуманную интригу, стоит ему сделать уступку тому, что он считает вкусом публики, как эта интрига неизменно становится слабой стороною его произведения. Но вслед за тем он работает над своими записями, над типажами и обрамлением, собранными по кускам и кусочкам, и чудесным образом все отделывает и оживляет. Он умеет вдохнуть в произведение не только жизнь вообще, но и свою собственную жизнь, ту литературную жизнь, в которой ощущаешь дыхание автора. Персонажи обретают его повадки; как и он сам, они несут в себе всю нежность и страстность южан; каждый эпизод, каждый неодушевленный предмет вместе с ним смеется и плачет. Итак, две его сильных стороны: слезы и ирония. Его книги живут ради них, они рыдают над детьми и хлещут бичом спины негодяев и дураков.


Вот, например, «Нума Руместан». Сюжет легко можно рассказать в двух десятках строк.

Нума, невыносимый провансалец, который лжет еще больше по свойству своей натуры, чем по необходимости, женится на Розали Ле Кенуа, дочери важного судейского чиновника, девушке гордой и прямой. С первых же шагов начинает сказываться антагонизм Юга и Севера. Нума изменяет жене, которая едва не умирает от преждевременных родов, потом изменяет ей вторично, и это ведет к окончательному разрыву между супругами как раз в тот момент, когда у них снова должен родиться ребенок. Кончается тем, что Ортанс Ле Кенуа, молодая свояченица Нумы, которая, в известной мере по его вине, безнадежно влюбляется в тамбуринщика Вальмажура, заболевает чахоткой и уже на смертном ложе примиряет супругов.

Видите, здесь нетрудно обнаружить главную мысль. Разумеется, у автора в заметках его и в воспоминаниях были документальные записи об этом типе лжеца, который пьянеет от звука собственных речей, который простосердечно всем все обещает и попадает из-за этого в самые неприятные истории. Писателю пришло в голову изобразить весь Прованс, его хвастунов, верящих в свои собственные измышления, в лице адвоката-краснобая, которому надоело прозябать в Латинском квартале и захотелось занять более видное место под солнцем. И, разумеется, автору пришлось бросить его в самую гущу политики, изобразить как малого, который ничем не гнушается и при всем своем простодушии добивается власти весьма недвусмысленными риторическими приемами. К этому нечего прибавить. Последние десять лет обеспечили романисту отличный материал. Его Нуме на роду было написано стать министром.

Но это пока только персонаж и среда. Нужна была интрига. И тут-то писатель находит в своих заметках еще один документ: о взаимной вражде Юга и Севера — южанина, ни во что не верящего пустозвона, жонглирующего словами так, как будто они лишены всякого смысла, и северянки, девушки разумной и справедливой, не понимающей, как вообще можно лгать, требующей, чтобы поступки соответствовали словам. И вот конфликт уже налицо: достаточно было соединить две эти противоположные натуры, столкнуть их, чтобы получить трагическую коллизию, необходимую для романа. Я убежден, что и здесь автор ничего не придумал, но почти все нашел в своих записях. К тому же, будучи настоящим художником, он удовлетворился супружеской изменой с ее совершенно банальными перипетиями и примирением в конце, к которому привели самая простая усталость и доводы здравого смысла. И вот жизнь начинается снова: развязка обыденностью своей еще более трагична, чем все неистовство иных романтических концовок.

Если бы мы перешли теперь к персонажам второстепенным, к эпизодам второго плана, мы точно так же почувствовали бы, что всякий раз стоим на твердой почве действительной жизни, что в основе лежат сделанные ранее заметки, непосредственное наблюдение. Таковы Вальмажуры: прежде всего сам тамбуринщик, об артистических неудачах которого писатель так тонко нам рассказал, — человека этого знал не только Доде, но и я; затем сестра Одиберта, льстивая и жадная провансалка, которая больше всего любит деньги и готова удавиться при мысли, что может их потерять, — одна из самых ярких фигур в романе, выписанная с жестокой правдивостью. Такова равным образом маленькая Алиса Башельри, потаскуха, в которую влюбляется Нума; женщине этой хочется выглядеть моложе, и мать наклеивает ей искусственные ресницы; это — охотница до кутежей, чьи похождения едва не привели к падению министерства. Наконец, таковы секретари министерства, чьи лица всем известны; затем Бомпар, необыкновенный лжец, живущий в постоянных мечтах и строящий грандиозные прожекты; а затем — все силуэты персонажей, появляющихся на заднем плане романа, но очерченных, однако, с такой отчетливостью, что в них узнаешь людей, с которыми сталкивался на улице.

Итак, все взято из заметок, но потом вмешалось творческое начало и вдохнуло жизни в эти мертвые документы, подчас разрозненные, не связанные между собой. И глубокое обаяние книги — в этом биении жизни, в дыхании, которое пронизывает ее с первой до последней страницы, делая ее произведением единственным в своем роде и неповторимым. У романа есть свое лицо, сбоя интонация, нежная и язвительная, — голос, который невольно заставляет вас обернуться, как голос друга. Теперь в этой работе принимает участие наше воображение: оно сортирует документы, оно заново творит жизнь из воспоминаний, оно создает ощущение жизни правдоподобием самих отношений, которые складываются между персонажами, яркостью стиля.


Сколько в «Нуме Руместане» восхитительных и сильных страниц! Сама по себе история ничего не значит, ибо лишняя супружеская измена не прибавит ничего к уже существующему, — это не какое-нибудь открытие; вместе с тем история эта типична, незабываема до такой степени, что отныне Нума Руместан будет жить как одна из разновидностей лжеца. Тип этот порожден определенным народом и определенной эпохой; он остается живым именно потому, что действует в привычной для него среде, потому что романист удовольствовался тем, что окружил его присущей ему атмосферой, ничего в нем не замолчав и не преувеличив.

Посмотрите на Нуму в античном амфитеатре. Эпизод, которым начинается роман, когда все озарено жгучим солнцем Прованса, восхищает своей правдивостью. Он привлекает к себе не ложным и пустым блеском, как страницы Эжена Сю или даже Александра Дюма-отца. Когда вы читаете, созданная писателем действительность вас захватывает: солнце бьет в глаза, слышится гул толпы, кажется, что все это происходит на самом деле, настолько оно проникнуто трепетом жизни, настолько велико своеобразие писателя. Ему достаточно было что-то вспомнить и воспроизвести в присущей ему неповторимой манере. Его стиль, искусный и правдивый, — сама кровь произведения, ибо дар стилиста сочетается здесь с даром вливать жизнь, о котором я уже говорил. Романы Альфонса Доде продолжают жить, потому что они написаны, и написаны особым языком, одним из самых оригинальных и пленительных, какие я знаю.

Надо было бы упомянуть здесь все: сцены в министерстве, полные такого тонкого и подлинного комизма; приключения Вальмажуров в огромном Париже, где они шатаются по улицам, похожие на ошарашенных дикарей; яркие страницы об Арвильяр-ле-Бене, где маленькая Башельри продается Нуме, совсем как в какой-нибудь комической опере; наконец, эпизоды в Провансе у тетушки Порталь, смерть Ортанс и сцена крестин, которая завершает роман нотой усталости и разочарования: Нума с балкона дома обращается с речью к населению Апса, в то время как Розали, держа на коленях новорожденного, совсем тихо спрашивает его: «Что же, и ты тоже станешь лгуном?»

Страшная кухня современной политики осталась за кулисами. Романист просто сделал своего героя министром, потому что ему понадобился тип южанина, болтуна и лжеца, который любому пожимает руку, наскакивает на людей, обещая им невесть что, даже когда его ни о чем не просят, и тут же забывая о своих обещаниях; но после того, как общественное положение героя определено, автор на нем не задерживается; его задача — исследование характера. Внимание наблюдателя устремляется на антагонизм Нумы и Розали. В романе лишь урывками говорится о чиновничьей среде, и можно только пожалеть об этом нарочитом умолчании, ибо, несмотря на всю краткость отдельных посвященных этому миру штрихов, они очень живы и любопытны. Какой чудесный роман можно еще написать, изобразив министра, по уши погрязшего в мерзостях политики!

Нас как будто упрекают в том, что мы превыше меры восхваляем романистов того же направления, что и мы сами. Наши литературные склонности, видимо, обижают людей, которые сами, однако, злоупотребляют товарищескими чувствами, как только нужно бывает поддержать какое-нибудь посредственное дарование всей силой объединенной посредственности. Если, например, хроникеры и репортеры поддерживают друг друга, приписывая один другому ум, когда в действительности его нет, вполне естественно, чтобы и наши симпатии сказались особенно резко, когда мы говорим о писателях-друзьях, чей большой талант приводит нас в восторг. Но я не хочу быть даже заподозрен в том, что уступаю этому братскому чувству, и потому сделаю кое-какие оговорки касательно «Нумы Руместана».


Прежде всего мне кажется, что Доде видит Прованс в ореоле лживых измышлений своего героя. Я не говорю о южанах, к которым он, может быть, даже чересчур строг, а о самом пейзаже, об этом залитом солнцем сказочном мире, который он наполняет всей романтикой поэзии трубадуров. Он смягчает даже мистраль, называя его «здоровым и освежающим ветром, разливающим бодрость по всему необъятному простору». Мой Прованс, чье терпкое и жгучее дыхание я и сейчас еще ощущаю на своем лице, — грубее; мистраль покрывает мои губы трещинами, обжигает кожу, несет с собою в долину опустошение такое страшное, что голубое небо бледнеет. Я вспоминаю солнце, потускневшее в прозрачном и чистом воздухе от этого яростного дыхания, которое способно за день опустошить целый край. Прованс Альфонса Доде, на мой взгляд, чересчур смягчен; мне бы хотелось ощущать его более могучим и опаленным солнцем, слышать веяние его резких, доходящих до горечи ароматов, видеть его жестокое лазурное небо без единого облачка.

Но все это мелочи. Серьезные возражения вызывает у меня эпизод, повествующий о романтической страсти Ортанс к тамбуринщику Вальмажуру. Это и есть придуманное в романе, а я уже говорил, что, как мне кажется, в произведения Доде почти каждый раз вкрадывается погрешность — незначительная и придуманная интрига, которую он вводит в угоду чувствительным читательницам. И здесь эпизод этот раздражает меня, как фальшивая нота, попавшая без всякой логической надобности в замечательный и безупречный этюд. Подумайте только, Ортанс — дочь крупного чиновника, очень умная девушка, получившая воспитание в Париже, и вдруг ни с того ни с сего она влюбляется до такой степени, что в безрассудстве своем решается выйти замуж за этого нелепого Вальмажура, вообразив бог знает каким героем Прованса неуча-крестьянина, у которого нет ни дарования, ни чувств к ней!

Я ощущаю неловкость. Этот вымысел неприятен мне, как грязное пятно. Когда молодая девушка влюбляется в тенора, это еще понятно, ибо она любит оперного героя, роль которого исполняет певец: нередко это — человек, облагороженный жизнью, изящный, во всяком случае, обладающий видимостью какого-то таланта и ума. Но этот тамбуринщик с его барабаном и дудкой, этот бедный малый, который не умеет даже как следует двух слов связать! Нет, так жестоко жизнь с нами никогда не шутит, с этим я не могу согласиться, хотя вообще-то говоря сам никогда не боюсь никаких вывихов! Подобной извращенности романист не мог найти ни в каких документах, тем более что Ортанс отнюдь не настолько внутренне опустошена, чтобы быть способной взрастить в себе такое чудовищное чувство.

Объяснение простое. Повторяю, эта любовная история понадобилась писателю, чтобы дать некую острую приправу роману, чтобы связать Вальмажуров с Руместанами, — вот он и пустился на выдумку, которая звучит фальшиво среди подлинных документов. Кроме того, он намеревался еще больше окарикатурить Нуму, чьи лживые измышления о тамбуринщике воодушевляют Ортанс. Но может ли в жизни какая-нибудь рассказанная на ходу история так повлиять на воображение девушки, которое, как явствует из предыдущего, отнюдь не расстроено? На этом примере вы видите, сколь никчемны все выдуманные эпизоды: любовь Ортанс, которою автор хотел растрогать читателя, смущает вас как нечто противоестественное. Это страницы, написанные для дам, они приводят в негодование мужчину, привыкшего к более мрачному препарированию человеческого трупа.


Но это — единственное, и притом не очень заметное, пятно в романе, который я считаю одним из самых примечательных произведений у Альфонса Доде. В эту книгу он вложил всего себя целиком, и тут во многом помог его южный темперамент, — ему надо было только покопаться в самых потаенных своих воспоминаниях и чувствах. По-моему, он никогда еще не достигал такой силы иронии, такого очарования, и я убежден, что роман будет иметь большой успех.

Какая это удача, если книги появляются в период совершенной зрелости таланта! В них как бы расцветает натура писателя, обретается счастливое равновесие наблюдения и стиля. В «Нуме Руместане» Альфонс Доде сумел найти характер и сюжет, созданные один для другого. В романе есть цельность, достижимая только тогда, когда писатель самозабвенно отдается своему делу.

ПРОЩАНИЕ © Перевод А. Шадрин

Итак, я заканчиваю. Я сдержал свое обещание — воевать здесь в течение года, и полагаю, что с меня довольно.

Воспользовавшись великодушным гостеприимством «Фигаро», я хотел защищать с самой видной трибуны нашей прессы перед широкой публикой те немногие очень простые положения, которые мне были дороги. На мой взгляд, для того чтобы какая-либо идея восторжествовала, человек должен посвятить ей всю жизнь. Но надо считаться и с законными требованиями газеты, и ради успеха моего дела я предпочитаю не повторяться, ибо в общем-то я уже сказал все, что хотел.

Положение мое было тем более щекотливым, что когда я пришел сюда, то, едва ли не по всем вопросам, суждения мои были диаметрально противоположны взглядам моих коллег. Ни в религии, ни в философии, ни в литературе, ни в политике между нами не было единения. Я постарался никого не оскорбить и счастлив, что теперь, когда завершаю свою задачу, мне не приходится жалеть ни об одном лишнем слове. Теперь я могу признаться, что в себе самом я был тогда еще менее уверен, чем во всех окружающих, ибо проводить подобную кампанию среди такого количества обидчивых людей, да к тому же писателю с такой замаранной репутацией, как моя, было делом совсем нелегким. По счастью, большую помощь мне оказали читатели газеты и ее редакция, очень ко мне расположенные.

Итак, все кончается хорошо, и я этим очень доволен. Повторяю, с меня достаточно того, что этот отвратительный натурализм, который хроникеры и критики отожествили с грязью, — показал, что у него чистые руки, что он заботится о достоинстве литературы, что ему дороги истина и здравый смысл. Мне просто хотелось, чтобы на страницах «Фигаро» были представлены обе стороны: вот каковы мы и вот каковы наши противники. Судите сами.


Что касается моих политических взглядов, то я высказал, сколь ненавистна мне шумливая посредственность, все эти тщеславные люди, которые отчаянно чего-то добиваются для себя за счет спокойствия нации. Меня упрекали в том, что я сгустил краски. Неужели я в самом деле зашел слишком далеко? Неужели у читателей создалось неверное представление о моих подлинных чувствах?

В статьях моих я никогда не задевал республику как таковую. Я считаю ее единственной справедливой и возможной формой правления. Но от чего меня всегда воротит — это от низости и глупости людской. Я не политик, у меня нет никаких обязательств перед какой-либо партией, я могу прямо сказать, что думаю о мелких людишках, которые приходят и уходят; и если меня обвинят в том, что, нападая на людей, которые позорят и подтачивают республику, я нападаю на нее самое, я отвечу, что Республика чувствовала бы себя бодрее, если бы по утрам она имела возможность умыться и причесаться. Тем, кто добивается власти, приходится умалчивать о язвах и опухолях иных людей, ибо люди эти нужны им; но когда ты один и свободен, зачем тебе иметь дело с недужными и калеками? Прогнав их, мы только оздоровим страну.

Не может быть сомнений, что демократическая эволюция надвигается, и было бы безумием пытаться остановить историю. Мы переживаем роковые катастрофы и можем только сожалеть, что не родились в более устойчивую эпоху, в годы равновесия, когда общество на какое-то время стабилизируется, избрав ту или иную форму правления. Но коль скоро наше общество все время в движении, коль скоро нам приходится мириться с ухабами на дороге, то можно ли терпеть, чтобы вдобавок к этой тряске нам еще не давали покоя дураки и негодяи, которые хотят нажиться на общественных бедствиях? Вот что приводит меня в ярость: паразиты, которые кишат кругом, поднятый ими оглушительный шум, позор великого народа, раздираемого на куски бездарными карьеристами, стремящимися во что бы то ни стало удовлетворить свое неимоверное тщеславие, которое постоянно бывает обмануто! Может быть, когда в обществе совершается потоп, волны всегда выносят на поверхность подобную накинь. Нужен какой-то фермент, чтобы разрушить старый мир. И тем не менее в глубине души ты негодуешь: тебя охватывает сомнение, тебе хочется, чтобы движущей силой грядущих веков был только гений.

Вот почему я так громко провозгласил первенство литературы. Она одна воцаряется на века, тогда как политика — относительна. В наши смутные времена народ до того напуган, что политическим деятелям приписывают непомерное влияние — это нездоровое явление, с которым надо бороться. Марионеткам, появляющимся на какой-нибудь час, слепым орудиям случая, даже не представляющим себе, что может повлечь за собой их деятельность, следует указать их место, дабы балаган их не погубил страну. Нет, не в них суть! Нет, не они создают эпоху — эпоха принадлежит писателям и ученым! Я бы хотел, чтобы крик этот заглушил всю теперешнюю политическую разноголосицу. Вся ваша шумиха канет в воду, наши произведения останутся. Вы — ничто, мы — все. Пусть я даже единственный, кто об этом кричит, я буду кричать еще, кричать всегда, не боясь, что голос мой слишком громок, уверенный в том, что дело мое правое и что в конечном счете вас ждет забвение.

Люди, например, удивлялись, почему я был так суров к г-ну Ранку.[9] Он понадобился мне именно потому, что это и есть тип такого политического деятеля: в течение десяти лет его представляют бог весть каким удальцом, а на самом деле его постигает неудача за неудачей. Романист он посредственный, журналист тоже самый заурядный — можно назвать два или три десятка публицистов, не уступающих ему; как правитель, как политик он ничем себя не проявил. Я не хочу сказать, что он в полном смысле слова дурак, ибо если он действительно обладает кое-каким талантом, то дело обстоит еще печальнее. И это — один из ваших выдающихся людей? Но, великий боже! Если бы за его спиной не стоял г-н Гамбетта, никто не стал бы читать статей г-на Ранка, ведь между строк люди силятся отыскать там мысли его учителя; точно так же его никогда не выбрали бы в девятом округе, где он просто выполнял роль нужного человека. Я не знаю, сохранился ли в его черепной коробке хоть один участок, где он остался самим собой; сейчас он — всего-навсего отражение и существует только как таковое. Впрочем, коль скоро он теперь депутат, то я надеюсь, что ему захочется сделаться в конце концов тем выдающимся человеком, которого так давно видят в нем его друзья. Мы не стали бы требовать от него гениальности, если бы наши якобинцы не трубили о нем во все трубы и не обещали, что он будет гением. Теперь-то ему уж следовало бы себя проявить.

Возьмите самого г-на Гамбетту. Вот где действительно триумф, вот где апофеоз. Политика подхватила этого человека и вознесла на вершину. Своими шумными речами он оглушает всю Францию. Но не все ли равно! Если он окажется достаточно умен, он не поддастся соблазну. Если не ошибаюсь, его газета «Ла Репюблик Франсез», для того чтобы объяснить его популярность, делает из него некий кумир, олицетворяющий у нас все удачные реформы, здравый смысл и смелость идеального правительства. Такое представление о нем очень верно, но для самого кумира отнюдь не безопасно. Рассказывают, что однажды крестьяне, безуспешно молившие своего святого ниспослать им дождь, потеряли терпение и, привязав ему на шею камень, кинули его в реку. Как поступит наш народ в тот день, когда он обнаружит, что г-н Гамбетта не в силах повелевать стихиями?

Да, кумир-то он кумир, но на самом деле — это всего лишь покрытый позолотой чурбан; ведь у него нет ни знаний, ни власти, ни гениальности, которые ему приписывают.

В настоящее время ставленники Гамбетты изображают его политиком от науки. Что может быть лучше; жаль только, что эта научная политика пришла уже после неудачи в Шаронне. В г-не Гамбетте происходит сейчас роковая перемена, и продиктована она соображениями личного тщеславия, а отнюдь не обусловлена какими-либо основательными, заранее продуманными идеями. Хочет он того или нет, самый ход событий подвергает его испытанию, с которым он не прочь бы повременить. Испытание это должно произойти на наших глазах, и тогда только можно будет здраво судить о г-не Гамбетте, — ведь до сих пор, поддаваясь самообману и наделяя политиков гениальностью, которой в них нет, нация видела в нем только свои собственные нужды и чаяния. Пробил час, когда он должен стать тем великим человеком, появление коего нам возвестили, — грозный час, когда отвратительная почва политики начинает уходить из-под ног.

Да, триумфаторы и те спотыкаются в этот час о камни. Только наука и литература незыблемы, у них впереди — пространство и время. Если надо, чтобы кто-то без умолку повторял эту истину, пусть таким человеком буду я — я не устану!

В литературе я утверждал великую естественно-историческую эволюцию, которая, отправляясь от науки прошлого века, изменила историю, критику, роман, драматургию века нашего. В этом целиком воплотились замечательные свершения нашей эпохи. Каждый новый общественный строй приносит с собою новую литературу, наше демократическое общество вызвало к жизни то движение, которое началось с Руссо, захватило Бальзака и завершилось современными нам позитивистскими и экспериментальными произведениями.

Надо договориться о том, что такое прогресс в литературе. Человеческий гений сам по себе, индивидуальность художника, по-видимому, с веками не прогрессирует. Шивший на заре цивилизации Гомер столь же гениален, как Шекспир. Нет возможности видоизменить человеческий мозг, с тем чтобы увеличить его творческую мощь, или, во всяком случае, ничем нельзя доказать, что мы в наши дни способны создать более великие шедевры, чем древние греки и римляне.

То же самое и в музыке. Здесь это особенно убедительно. Люлли, Рамо и другие были, разумеется, не менее гениальны, чем Бетховен, Мейербер и великие композиторы нашей современности. Почему же их произведения кажутся нам теперь бессодержательными, детскими, представляющими только исторический интерес? Дело в том, что в музыке есть своя техническая сторона, свои в полном смысле слова научные формулы, которые получили значительное развитие. Музыкальный гений как таковой, разумеется, нисколько не вырос, однако наука представляет все более могучие выразительные средства; пользуясь ими, он может безмерно расширять масштабы своих произведений.

С этой точки зрения ничто так не поучительно, как история музыки. На протяжении каких-нибудь двух столетий в ней можно проследить тот прогресс, который наука привносит в искусство. Особенно большое развитие получила оркестровка — от нескольких скрипок Люлли до бесчисленного множества инструментов у Вагнера. Правда, в других искусствах, например, в живописи, наши новые познания вряд ли определили собой прогресс; однако, если бы наши художники дали себе труд стать химиками, если бы они в деле создания красок не полагались на промышленность, кто знает, может быть, разумно использовав материалы, они и достигли бы новых великолепных эффектов? К тому же в живописи, помимо развития выразительных средств, есть и другой, более важный прогресс; совершенствование аналитической мысли, более отчетливое восприятие мира, победа того натуралистического метода, который преобразил нашу живопись и в будущем принесет ей величие.

Ну так вот, в литературе в наши дни положение такое же. И, разумеется, не так уж важно, что наши перья и чернила теперь стали более совершенны. Ведь язык наш отнюдь не сделался более удобным орудием; обогатился разве только словарь, придав стилю гибкость и блеск. Но что действительно шагнуло вперед и привело нас к новому непрерывно развивающемуся представлению о жизни, так это точный анализ характеров и явлений — это научный метод в применении к нашим литературным исследованиям. Если предметом нашего изучения стала природа, то можно понять, какую значимость обретут наши произведения тогда, когда наука покажет нам эту природу без покровов, обнажив весь ее механизм. Мы становимся ее хозяевами, в наших руках — все нити жизни, мы можем взяться сызнова за все прежние сюжеты, чтобы разработать их по-новому на основании непререкаемых документальных данных, добытых путем наблюдения и эксперимента.

Вот — натуралистическая формула, созданная общественным развитием нашего века. Эта формула, вне всякого сомнения, означает уже шаг вперед по сравнению с формулами классиков и романтиков, из которых она логически вытекает. Я думаю, что, явись в наши дни гении, равный Гомеру или Шекспиру, он нашел бы для себя более обширную арену и оставил бы нам произведения еще более значительные. Во всяком случае, в них было бы больше правды, они больше рассказали бы нам о мире и о человеке.

Итак, в литературе я попытался выделить натуралистическую формулу и показать, с какой силой она утверждается, разумеется, считаясь с индивидуальностью писателя. Единственно, что принесло мне огорчение, это выросшая на моем пути высокая фигура Виктора Гюго. Тут уж я не мог покривить душой, как это делали многие другие. Сама логика моего похода заставила меня заговорить, высказать, какой грудой обломков успел загромоздить землю рухнувший романтический собор. Я должен был поразить врагов в лице их вождя. Как только весь мир признает во всеуслышание, что Виктор Гюго — всего лишь замечательный лирик, как только перестанут делать из него величайшего мыслителя и философа эпохи, натурализм пройдет триумфальным шествием и, на глазах у всех, откроется новый период в литературе. Именно это я и хотел отметить, не очень, правда, надеясь, что мне удастся ускорить ход событий.


Вот что я хотел сказать на прощанье. Но теперь, когда мне надо вложить свой меч в ножны, я должен признаться, что, несмотря на всю усталость и все разочарования, которые так часто приносили мне эти битвы, мне жаль покидать поле боя.

Более пятнадцати лет сражаюсь я на страницах газет. Сначала я был вынужден зарабатывать таким способом свой хлеб. И это было совсем не легко: чем только мне не пришлось заниматься — начиная от рубрики происшествий и кончая парламентской хроникой. Потом, когда я уже мог жить на свои книги, я все еще принимал участие в этих распрях, — так велик был азарт борьбы. Я чувствовал себя одиноким — никто из критиков не отважился стать на мою сторону, и тогда я решил, что буду защищать себя сам. Мне казалось, что если я не сойду с завоеванных позиций, победа будет моею. Самые ожесточенные натиски лишь подхлестывали меня и придавали мне мужество.

Я и сейчас еще не знаю, правильную ли тактику я избрал; но, во всяком случае, я успел за это время как следует изучить прессу. Знаменитые писатели старшего поколения часто на моих глазах обрушивались на нее со страшными обвинениями: она, видите ли, убивает литературу, она марает свой язык в уличной грязи, — она — демократический проводник всемирной глупости. Умолчу уже о других обвинениях, еще более свирепых. Я все слушал, я думал, что раз они говорят о ней с таким озлоблением, значит, они ее не знают; разумеется, кое в чем она действительно виновата, но ведь наряду с этим у нее есть свои сильные стороны, и они с лихвой вознаграждают за все дурное. Надо долгое время вариться в котле журналистики, чтобы понять и оценить ее.

Если бы какой-нибудь молодой писатель спросил мое мнение по этому вопросу, я бы ответил: «Бросайтесь очертя голову в прессу, как бросаются в воду, чтобы научиться плавать. В наши дни это единственная школа мужества. Там вы встречаете настоящих мужчин, там вы закаляетесь. К тому же это полезно с точки зрения самого ремесла: если вы будете писать каждый день статьи, на этой жестокой наковальне вы сможете выковать себе стиль». Я знаю, журналистику обвиняют в том, что она опустошает души, отрывает людей от серьезных занятий, от более высоких литературных задач. Да, она, конечно, опустошает людей, у которых ничего нет за душой, она отпугивает ленивцев и сухих педантов, чье честолюбие не стоит большого труда удовлетворить. Но какое это имеет значение! Я не говорю о посредственностях, — те погрязают в прессе, как погрязли бы в торговой или нотариальной конторе. Я говорю о сильных, о тех, кто работает и кто чего-то добивается. Пусть они без страха идут в редакции газет: они вернутся оттуда, как солдаты возвращаются из похода, — израненными и закаленными; они будут знать свое дело, будут знать людей.

Разве лучшие из нас не прошли теперь сквозь эти испытания? Мы все — ученики прессы. Это она нашила нам первые галуны. Это она придала гибкость нашему стилю, она снабдила нас большею частью документальных материалов. Надо только быть достаточно стойким, надо самому воспользоваться ею, а не дать ей воспользоваться тобой. Это она должна нести тебя на своей спине.

Впрочем, за все эти практические знания даже самым упорным людям платить приходится очень дорого. Мне лично нередко доводилось проклинать прессу — так болели иногда нанесенные ею раны. Сколько раз я ловил себя на том, что бросаю ей те же обвинения, что и мои старшие товарищи по перу! Ремесло журналиста — самое последнее ремесло. Лучше уж подбирать на дорогах навоз, дробить камень, заниматься самой грубой и унизительной работой. И жалобы эти возобновлялись всякий раз, когда меня охватывало отвращение при виде какой-нибудь неожиданно обнаруженной мерзости. Работая в прессе, порой вязнешь в трясине человеческой глупости и недобросовестности. Это отвратительная и вместе с тем неизбежная ее сторона. Тебя подкусывают, изводят, поливают грязью, а ты даже не можешь решить, что тому виной, — тупость людская или злоба. Тебе кажется, что справедливость окончательно умерла; мечтаешь затвориться где-нибудь в кабинете, так, чтобы тебя не тревожил уличный шум, и писать там, в тиши, вдали от людей, вполне бескорыстные произведения.

Но гнев и отвращение проходят, а пресса остается такою же всемогущей. Ты возвращаешься к ней, как к прежней любви. Она — это жизнь, действие, то, что пьянит тебя и торжествует над всем. Расставаясь с ней, нельзя поручиться, что покидаешь ее навсегда, ибо это некая сила, потребность в которой ты всегда ощущаешь с той минуты, как ты измерил ее возможности. Даже если она вывозила тебя в грязи, даже если она была глупа и лжива, — она все равно остается одним из самых надежных, самых действенных средств борьбы, которыми располагает наш век, и тот, кто отважился взяться за стоящие перед этим веком задачи, не только не питает к ней злобы, но, напротив, обращается к ней за оружием всякий раз, когда надо вступать в бой.

Из сборника «НОВЫЙ ПОХОД»

ДОБРОДЕТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ © Перевод Е. БИРУКОВА

Республика, душенька моя, думала ли ты когда-нибудь о том, какой необычайной добродетели требуют от тебя, добродетели такой непорочной белизны, что ее может запятнать малейшая пылинка?

Есть женщины, которые пользуются всеобщим уважением, хотя у них на совести два-три порядочных грешка. Если они любезны и хороши собой, им прощают даже серьезные проступки, на многое смотрят сквозь пальцы, — иначе жизнь была бы просто невозможной. Что бы с нами стало, что за люди окружали бы нас, если бы мы требовали от них абсолютной честности?

Но ты, милая моя, должна обладать белизной горностая, чистотой горных снегов, девственной непорочностью лилии, а не то все придут в негодование и будут обращаться с тобой, как с распутной, пропащей девкой, которой даже стыдно поклониться на улице.


За свою долгую жизнь я наблюдал во Франции рождение двух Республик. Одна пришла на смену королевской власти, другая — на смену власти императора. Я был еще совсем юн во время первой революции, но живо помню, с каким восторгом она была встречена, сколько надежд принесла в складках своего платья, явившись в образе прекрасной девушки, опьяненной молодостью и верой в грядущее. Позднее я пережил 4 сентября[10] с его безумной жаждой победы и реванша. И в обоих случаях можно было наблюдать одну и ту же психологию, эволюция приняла тождественную форму.

При короле или императоре оппозиция придерживается одинаковой тактики, прибегает к одинаковому языку. В ассамблеях она представлена строгими, неподкупными мужами, которые гневно клеймят произвол тиранов, распущенность двора, обличают пороки народа, развращенного рабством. О! если бы им стать хозяевами! Они живо очистят авгиевы конюшни, выметут все нечистоты, накопившиеся в стране, оздоровят и оплодотворят почву Франции! А затем последует великолепный расцвет, воцарится свобода, высоко поднимется общественная нравственность, и народ будет жить в первозданной невинности!

На беду, республиканцы завтрашнего дня не только говорят, но и пишут. Они берут на себя те или иные обязательства и в своих писаниях клянутся, что сделают Францию счастливой страной с идеальным общественным строем. Как заманчивы эти программы! Даже чересчур прекрасны: какая-то обетованная земля, — налоги снижены до предела, нищета искоренена, введен организованный труд, терпимость обеспечивает всем душевный мир, равенство приносит всем счастье. Но когда эти люди оказываются у власти, из всех своих прекрасных обещаний они могут выполнить лишь одно: они немедленно декретируют свободу печати, то есть подставляют себя под удары.

В сущности говоря, они остаются на позициях Руссо, считая, что человек по своей природе добр. Освободите человека, разрешите его от социальных уз, верните на лоно девственной природы — и наступит золотой век, восторжествует совершенная добродетель, воцарится безоблачное счастье. Это одно из самых опасных заблуждений, ибо разделявшие эти мысли великие революционеры всегда стремились в яростном порыве поджечь старый мир, чтобы ускорить рождение нового мира на опустошенной, очищенной огнем земле. Всякое правительство, которое наивно верит в доброту человека и в своих действиях руководствуется этой идеей, роковым образом обречено на страдания и гибель, — так было до сих пор.


Посмотрите же, что происходит на следующий день после провозглашения республики. Программы под рукой, и народ требует немедленного их осуществления. Само собой разумеется, все мерзости и пакости человеческие исчезли вместе с рухнувшей королевской или императорской властью. Были обещаны от имени Республики свобода и счастье, справедливый строй и торжество добродетели, поэтому — живо, живо! — готовьте пиршество, пусть примет в нем участие весь народ, изголодавшийся по справедливости, и утолит свою жажду правды!

Увы! Пиршества нет и в помине, напрасно ждут его сидящие за столом, и вот они начинают сердиться, — дело в том, что за один день мир не изменился, по-прежнему кровоточат раны, по-прежнему страдает человечество. Для того чтобы осуществился хоть незначительный прогресс, потребны долгие годы, будущее рождается в муках, на протяжении целого столетия люди, медленно совершенствуясь, лишь на несколько шагов приближаются к истине и справедливости. В душе цивилизованного человека по-прежнему таится зверь, и когда просыпается голод, он выпускает когти. Конечно, можно надеяться, что постепенно люди научатся ценить свободу, что в один прекрасный день разум восторжествует в Республике будущего; но сколько лет, сколько лет придется воспитывать народ, и какое безумие верить в наши дни, что, как только переменят вывеску над государством, придет конец всем социальным бедствиям!

На беду, эти бедствия вовсе не кончаются с провозглашением Республики, наоборот, они как будто усиливаются. Нет больше деспота, который правил железной рукой и заставлял молчать страдающий, угнетенный народ. У него были свои министры, свои трибуналы, свои жандармы, и все они укрощали зверя, надевали на него золоченый намордник, вдалбливали ему в голову, что он побежден и счастлив. Казалось, в стране все обстояло благополучно, всюду царили справедливость и порядок; фасад общественного здания так и сверкал на солнце! Но вот деспот свергнут, рухнули все фальшивые надстройки, и обнажился остов здания, насквозь прогнивший и шаткий. Зверь вырвался на свободу, со всех сторон раздаются отчаянные вопли, плотина прорвана, и хлынул смрадный, полный нечистот поток, забрызгивая грязью солнечные небеса. Благомыслящие историки называют это революционными сатурналиями. На деле — это та же монархия и та же империя, только вывернутая наизнанку.

Добавьте к этому свободу печати, вредоносное действие газет, которые все видят, вмешиваются во все дела, все разглашают. Каждое утро эти листки облетают всю страну, интимная жизнь любого человека обсуждается всеми, шпионаж, доносы, диффамация царят повсюду. Разве можно себе представить, что какой-нибудь король или император потерпел бы такое безобразие, позволил бы, чтобы рассматривали каждую его бородавку? Он живо бы упрятал за решетку этих шантажистов с их скандальными газетами! Но республика не может этого сделать, ибо она обязалась всем даровать свободу. Входите, господа, ее дом прозрачен, словно построен из стекла. Бейте же ее, плюйте ей в лицо, обличая в роковых пороках, — ведь ей, как и всем человеческим существам, неизбежно свойственны физические и моральные дефекты, — она даже не имеет права протестовать, ведь она жаждет лишь истины и справедливости. Ах, эта славная девушка сложила оружие во имя свободы, равенства и братства! Дорого же она расплачивается за свое обещание, — она обещала сделать всех добродетельными и счастливыми, а теперь выбивается из сил, стараясь сдержать свое слово, и видит, что человечество по-прежнему коснеет в пороках и запятнано преступлениями!


Как примечательна в этом отношении дурацкая авантюра с Панамой,[11] от которой уже долгие месяцы страдает наша республиканская Франция; она подтачивает силы страны, как злокачественная язва, и в конце концов может ее погубить!

Я представляю себе французскую добродетель в образе героини из театра Амбигю: она чиста как стеклышко, ни один зритель не позволит себе в ней усомниться. Так создается некий условный тип порядочности, лояльности, гордости — ходячий идеал толпы; добавлю, что такого рода трафарет полезен для повышения общественной нравственности. Но, между нами говоря, следует признать, что в этом грешном мире все пошло бы прахом, если бы проповедовали лишь абстрактную, девственно чистую добродетель и превозносили до небес героинь мелодрамы.

Прежде всего задавали ли вы себе когда-нибудь вопрос, что стало бы с Панамой, если бы эта катастрофа разразилась при каком-нибудь короле или императоре? Да ее живо бы прихлопнули! Смели бы с лица земли! Журналистам заткнули бы рот и мигом спрятали бы концы в воду! Боже мой, да это было бы куда опрятнее и безопаснее для страны, во всяком случае, такая политика была бы гораздо разумнее! Однако Республика не смогла этого сделать, ведь она воплощение свободы и добродетели, эта честная особа не боится на глазах у всех переполаскивать свое грязное белье. Противники толкнули ее на разоблачения, но сами они наверняка замяли бы неблаговидное дело, приключись такая беда с ними, и скоро Республика убедится, что это далеко не невинная игра.

Далее, в наши дни только наивные люди думают, что можно честно вести денежные дела. Крупные предприятия, грандиозные работы, на которые выбрасывают миллионы, неизбежно ворошат житейскую грязь, причем разгораются аппетиты и неизменные страсти. Я знаю, что о таких вещах не принято говорить, но все это знают и мирятся с этим. Несомненно, в Суэцкой авантюре[12] было не меньше грязи, чем в Панамской. Там тоже дело не обошлось без взяток, подкупались влиятельные лица и было совершено немало мерзостей и гнусностей. Разница лишь в том, что в данном случае все концы спрятаны в воду и все искупил громкий успех. Да! если бы удалось прорыть Панамский канал, акционеры восторженно приветствовали бы воров-финансистов и продажных депутатов, которых теперь, когда они потерпели крах, втаптывают в грязь! Не преступление, а неудача навлекает на человека позор.

С какими же из ряда вон выходящими преступлениями связана Панамская авантюра? Почему противники Республики так настойчиво раздувают этот скандал? Известно, что был подкуплен один министр, а другие проявили подозрительную сговорчивость; насчитывают до дюжины (допустим, даже две дюжины) депутатов и сенаторов, купленных по сходной цене. И вот закричали на весь мир о неслыханных преступлениях, причем пользуются признаниями темных лиц и сведениями, почерпнутыми из засаленных записных книжек полицейских. Но, великий боже! Ведь подобные низости совершаются при любом правительстве, и только теперь, в дни Республики, этой добродетельной дурочки, мы делаем вид, что ничего такого не знаем, и удивляемся. И раньше все знали о подобных злоупотреблениях, но не кричали об этом, — вот и все. И я даже нахожу, что продажный министр, подкупленные депутаты и сенаторы — мелкие сошки по сравнению со знаменитыми грабителями и продажными вельможами королевского и императорского двора. Каких-то несколько миллионов, жалкие крохи, выброшенные, словно собакам, темные людишки, которые довольствуются чаевыми! Каким это покажется убожеством, если вспомнить о знатных сеньорах, чьи долги скрепя сердце оплачивал государь, о могущественных и высоких особах, которые вмешивались во все аферы и таскали золото из чужих карманов!

И вот опять то же самое — идиотская одиссея Артона,[13] который, видите ли, ничего не знает и ничего не скажет! И опять уже несколько недель, как взбаламучена вся Франция и льются потоки чернил и грязи! И все это лишь затем, чтобы установить, что в среде политиков имеются какие-то жалкие негодяи! Довольно! Довольно! Какая глупость! Когда же явится благодетельный тиран, который упрячет Истину в колодец, пустит газеты под нож и посадит журналистов под замок?

Хотите, я приведу вам еще пример того, какой добродетели требуют от представителей Республики? Какую на редкость постыдную, гнусную кампанию вели некоторое время назад против г-на Феликса Фора!

Подумайте только, президент Республики! Да он должен быть безгрешен! Он должен блистать всеми добродетелями и быть выше всяких подозрений; речь идет не только о нем: его ближайшие предки до четвертого колена должны быть признаны безупречными в нравственном отношении. Правда, случалось, что короли сомнительной репутации были сыновьями более чем легкомысленных королев; иные императоры происходили из прямо-таки аморальных семейств. Об этом свидетельствует история, не говоря уже о скандальных хрониках. Но ведь императоры и короли делают все, что хотят, и, разумеется, не позволяют, чтобы за ними подглядывали в замочную скважину. А вот президент Республики должен жить в пресловутом стеклянном доме, ибо он олицетворяет собой чистейшую добродетель и правду.

Повторяю, это высокий идеал, по которому можно судить о республиканском образе правления. К сожалению, лицемерное требование абсолютной честности — лишь вывеска, прикрывающая политические махинации и разгул низменных страстей. Как холоден и бесчеловечен этот идеал и как нетерпимы блюстители высокой чести к неизбежным человеческим слабостям и житейским невзгодам! А известно ли вам, сколько нежности, доброты и снисходительности иной раз проявляют люди, сознательно или невольно пошедшие на моральный компромисс? О, я знавал абсолютно добродетельных мужей, и это были самые жестокие, самые безжалостные, самые невыносимые люди! Нет, я предпочитаю обыкновенного человека, который много выстрадал, проявил слабость, прошел, как и мы, через сомнения, испытал поражения, — такой человек, уж конечно, проявит к нам сострадание и братское участие.

Но условный идеал остается в силе. Мерка для нас — все тот же театр Амбигю, где молодая героиня стоит на недосягаемой высоте. Уже один президент пал, искупая грехи своего зятя,[14] можно ожидать, что и другой жестоко поплатится за проступки своего тестя. Пусть себе подлинно честные люди пожимают плечами, негодуя на клеветников, — будьте уверены, отравленная стрела осталась в ране и в недалеком будущем яд окажет свое действие. Гнусные газеты, которые живут диффамацией, не отпустят своей жертвы. Они возобновят свои атаки, разожгут у добродушной публики жажду идеальной добродетели, и кончится тем, что человек исчезнет с политического горизонта, оплеванный, испачканный, втоптанный в грязь.

О, когда же придет человек с саблей,[15] которого ждут с таким нетерпением, которого многие каждый вечер вымаливают у господа бога! Уж от него-то не будут требовать таких совершенств! Каков бы он ни был, никто не посмеет совать нос в его личную жизнь и критиковать его родных. Никто не преподнесет нам новость, что у сестры его бабушки был внебрачный ребенок или что кузен его тещи, умирая, оставил неоплаченные векселя. Все будут до смерти рады, что он наконец заткнет рот ругателям-журналистам; и какой же он добьется популярности, если раз навсегда похоронит Панаму, вместе со всеми горами бумаг, со списками и блокнотами маклеров и биржевых зайцев! И Франция обретет счастье. Человек с саблей снова создаст лживый культ абсолютной добродетели, хотя, быть может, и будет отпетым негодяем.


Вот почему Республика, душенька моя, тебе так трудно, просуществовав двадцать пять лет, сохранить свою репутацию солидной зажиточной особы.

Дело в том, что от тебя требуют какой-то неземной добродетели, добродетели, которая так невинна, что допускает над собой публичный контроль, добродетели, у которой нет жандармов, чтобы охранять ее двери, когда она поддается слабостям.

И в один прекрасный день, милая моя, ты от этого погибнешь.

ОДИНОКИЙ © Перевод Е. БИРУКОВА

Печальный и пленительный Верлен ушел в страну вечного покоя, и вот над его свежей могилой уже создалась целая легенда.

Он, видите ли, был одинок, презирал толпу и прожил свою жизнь в гордых творческих мечтах, не делая себе никаких поблажек и не допуская компромиссов. Он, видите ли, отвергал всякие подношения, презренный металл, развращающий человека, награды, возносящие многих на незаслуженную высоту. Он, видите ли, всегда хотел быть великим лишь в собственных глазах и радостно трудился в некоей пустыне, создавая совершенные произведения, удовлетворявшие его высоким требованиям.

Но это еще не все, — его заключают в таинственную башню из слоновой кости, ключом от которой владеют лишь посвященные. Делают из него какую-то загадочную, неясную фигуру, какого-то окутанного мраком мага, владеющего тайной мира невидимого. Если его творческая личность осталась неразгаданной, то лишь потому, что он не захотел раскрываться людям из вполне понятной гордости; этот божественный художник скрылся за тройной оградой символов. Отсюда его ненависть к буржуа, которые по своей ограниченности не смогли его распознать и из гнусной мести дали ему умереть с голоду. Раз ты не из наших, не забавляешь нас и не забавляешься вместе с нами, раз ты плюешь на деньги, на успех, на дешевую славу, считаешь себя единственным в своем роде, живешь своими мыслями, говоришь на никому не понятном языке, — так и умирай в своем углу, в полной безвестности, в какой ты провел всю жизнь!

И вот родилась легенда, у литературной молодежи возник новый культ. Верлен становится жертвой глупости народа, которому он не захотел быть понятным, но который все же должен был его кормить. Его образ делается знаменем необузданного индивидуализма, он бунтарь, не признающий за собой никаких обязанностей, обладающий лишь правами, требующий от людей братских чувств, к коим он сам не способен. Это гигант, самый великий, самый возвышенный, самый непонятный и непонятый, или самый бескорыстный гений, сознательно удалившийся от общества, отказавшийся от богатства и от почестей.

Одним словом, он одинок, подобно господу богу, это на редкость суровый и величавый образ.


А между тем все это неверно.

Я знал Верлена, правда, в последние годы его жизни, когда он находился уже в безнадежно упадочном состоянии. Но разве не ясно, что охваченная боевым пылом молодежь искажает один из самых скорбных и прекрасных образов современного литературного мира? Она гоняется за софизмами и ловит их где только возможно, даже кощунственной рукой подбирает на могиле, среди цветов.

Да, если поэзия только родник, струящийся из недр души, если она только музыка, только жалоба или улыбка, если она — плод свободной прихотливой фантазии обездоленного человека, который радуется и плачет, грешит и кается, то Верлен самый замечательный поэт конца века. Теперь, когда в искусстве отказались от общих идей, от психологического анализа, от прочно построенных и глубоко продуманных произведений, он очутился в первом ряду поэтов-лириков. Даже можно сказать, что его беспорядочная жизнь, в которой было немало катастроф, которую он сам исковеркал, проявляя беспардонную беспечность, сама жизнь способствовала его поэтическому развитию, — мало-помалу он освободился от античных канонов, его стих обрел непринужденность, какое-то скорбное очарование; ему свойственна непосредственность и наивность, как всякому свободному гению, не сознающему своей гениальности. В этом состоит его своеобразие, и благодаря этому он оказал несомненное влияние, во всяком случае, на современную метрику.

Однако несомненно, что стихи рождались у него, как груши на грушевом дереве. Дули ветры, и он шел туда, куда его относило ветром. Он никогда ни к чему не стремился, никогда ни о чем не спорил, ничего не обсуждал, ничего не осуществлял, напрягая свои умственные силы. Можно мысленно перенести его в другую среду, подчинить его другим влияниям, вообразить, что он ведет совсем иную жизнь; в таком случае несомненно, его творчество совершенно бы изменилось, приняв другие формы; но опять-таки несомненно, что он остался бы все тем же рабом своих ощущений, и с его уст все так же непроизвольно слетали бы не менее волнующие песни. Я хочу сказать, что для человека по природе неуравновешенного и импульсивного мало имеет значения та или иная почва, — где бы он ни жил, его творения будут столь же непосредственно появляться на свет и носить неизгладимый отпечаток его яркой личности.

Он был сыном буржуа и сам был буржуа. Он не презирал общества; само общество его отвергло. Он стал отщепенцем, одиноким существом, вовсе не желая этого, после целого ряда непоследовательных поступков и ошибок, как человек, решительно неспособный иметь какую-либо цель и стремиться к ней. Как и всякий другой, в начале своего поприща он страстно желал, чтобы его книги раскупались, и всегда горевал, видя, что они не раскупаются. Он и не думал отказываться от почестей и даже серьезно собирался выставить свою кандидатуру в Академию; у меня даже есть весьма любопытное его письмо, где говорится именно об этом.

Словом, если он от всего отказался, как это утверждают, то лишь потому, что ему ничего не предлагали; ибо это был большой ребенок, он обладал, как многие из нас, женской душой, был чувствителен к знакам почета, мечтал о крестах, осыпанных брильянтами, о парадных мундирах, о роскоши, о бесчисленных изданиях, о золотом потоке гонораров, о толпах читателей, восторженно приветствующих обожаемого поэта.

Кто знает, быть может, нищета и впрямь вызвала у него творческое оскудение? Я, конечно, признаю, что безалаберная жизнь отчасти способствовала рождению его свободного стиха, новой, своеобразной формы. Но каким бессвязным бормотанием он кончил! Чувствовалось, что он угас еще до смерти! Пресловутая загадочность и непонятность его стихов — не что иное, как проявление умственного распада. Мне хотелось бы видеть его счастливым, обеспеченным, в тепле и уюте, членом Академии, — тогда у него было бы свободное время и он принес бы богатые плоды, подобно дереву, волей судьбы защищенному от морозов и ветров. Нет сомнения, что он оставил бы после себя более богатое и значительное наследство.

Поистине одиноким может быть лишь писатель, возжелавший одиночества и сознательно замкнувшийся в избранной им области.


Не бросился ли вам в глаза такой поразительный факт? Всякий раз, как современная литературная молодежь чувствует потребность в учителе, она избирает его среди людей, не пользующихся успехом и славой, среди потерпевших крах на литературном поприще, среди горьких неудачников, которым до конца дней так и не пришлось занять в жизни место, о котором они мечтали. Грубо говоря, молодежи нужны свихнувшиеся, обездоленные, не осуществившие до конца свои возможности, во всяком случае, незадачливые, которым никто не может завидовать, ибо они много выстрадали на своем веку и произведения их не получили всеобщего признания и мало известны.

Вот, например, Барбе д’Оревильи, старый лев, как его называют, — правда, это писатель яркого романтического темперамента, но ведь он всего лишь утрировал Бальзака, да еще, на беду, впал в католицизм, окрашенный сатанизмом. Впрочем, сейчас я не намерен давать оценку дарованиям, я хочу лишь обрисовать положение дел в литературном мире; Барбе д’Оревильи поистине отщепенец, его произведения мало кто читает, он прожил жизнь в бедности, презирал награды, которые доставались другим, и, конечно, не может затмить своей славой никакого честолюбца. Книжные прилавки не завалены его книгами, он не домогался приема в Академию и не гонялся за орденом Почетного легиона.

Вот Вилье де Лиль-Адан, другой ущербный и болезненный талант из той же литературной семьи; в его писаниях столько провалов, что в них можно найти лишь несколько превосходных кусков, производящих почти целостное впечатление. Это до боли трагическая фигура. Я знал его и всякий раз, как думаю о нем, испытываю мучительное чувство. Непрестанная борьба с нищетой, полное равнодушие публики к его произведениям, постоянное блуждание в мире фантазии, одиночество среди толпы, которая ничего не видела, не слышала и не понимала. И, наконец, Лафорг, рано умерший, мало кому известный и почти не получивший оценки, оставивший после себя лишь столь невнятные наброски, что его нельзя отнести ни к какой школе, — он был только тенью учителя молодежи, смутной тенью, которая проплыла мимо, освободив место для других.

Я мог бы привести и еще ряд примеров. Разумеется, литературная молодежь, избирающая учителей среди неудачников, проявила бы высокое благородство и осуществила бы известную справедливость в нашем грешном мире, если бы в их лице почитала злополучных героев, павших в битве и преданных забвению. Людям, которые боролись, в муках рождали свои произведения и отстаивали их, которые не встречали ни одобрения, ни сочувствия, а порой не имели и куска хлеба, мы должны воздвигнуть мраморные гробницы и в эпитафиях высказать им наше братское сочувствие и хвалу, дабы прохожие чтили их как великих тружеников. Но я боюсь, что молодежь руководствуется не только добрым желанием воздать обиженным по заслугам; что эти люди дороги ей именно потому, что испытали неудачу, что писали не для всех, не были поняты, не получили признания и были всеми презираемы и несчастны.

И в самом деле, все учителя нынешней молодежи потерпели крушение в жизни, остались непризнанными и не создали законченных произведений. Ни один из них не мог ничего сказать толпе, да она и не стала бы его слушать! Ни один из них не обладал широким кругозором и ясной мыслью и в своих творениях не преподносил людям истину, могучую и ослепительную, как солнце! Среди них нет ни одного здорового, сильного, счастливого человека, который выполнил бы свое предназначение, послужил бы личным примером, подобно Гете, подобно Гюго, прославляя извечную силу жизни! В самом деле, разве не удивительно, что молодежь признает своими учителями лишь художников с больной душой, создавших упадочные произведения? Быть может, это объясняется тем, что молодежь любит свободные, незагроможденные пути, и учителя ее, в сущности, лишь тени, лишь безобидные фикции, которые никого не подавляют своим авторитетом и не мешают двигаться вперед? У этих безвестных неподкупных учителей — скромные ученики, которым пока еще прощают их неподкупность, ученики, решившие завоевать для них симпатии публики.


Я давно мечтал написать одну комедию, и если не осуществил своего замысла, то лишь потому, что в этой пьесе слишком мало женских ролей.

Герой ее — великий человек из породы добряков; естественно, он окружен молодежью; ученики греются в лучах его славы и счастливы, когда на них падают ее отблески. Они расточают ему похвалы по всем правилам искусства и в конце концов завладевают им; он становится для них чем-то вроде раки святого, к которой они не подпускают профанов. Разве не они создали ему славу? Они заявляют на нее права и готовы действовать от его имени. Они никому не позволят ее помрачить. Они ополчатся даже против самого учителя, если он посмеет спуститься с Олимпа.

Тяжкая борьба уже позади, приближается старость, творения учителя всеми признаны, но ему так хочется порой присесть на краю дороги, подышать вволю и полюбоваться пейзажем.

Однажды утром какая-то газета заявляет, что не худо бы наградить учителя крестом, — и вот к нему прибегает молодой ученик в крайнем негодовании.

— Как! Крест? Вы примете крест? Но ведь это будет сущий позор! Вы слишком велики, это унизит вас! Уступите же крест нам, мы жалкая мелкота и ползаем в вашей тени. Это годится только для нас.

И ученик получает крест вместо учителя.

В другой раз та же самая газета сообщает, что ставится вопрос о приеме великого человека в Академию. Вбегает в ярости другой ученик.

— Надеюсь, вы не измените себе! Как! Вы станете академиком? Вы наклоните голову и войдете в эту низкую дверь? Человек вашего калибра сидит у себя дома. Вы слишком велики, Академия хороша для нас, ведь мы — мелюзга.

Разумеется, в один прекрасный день ученик садится в кресло добрейшего учителя.

Вы слишком велики! Вы слишком велики! Все кричат ему это в уши, и один из учеников даже отбивает у него любовницу, убеждая его, что великий человек не должен иметь заурядных привязанностей. Из него хотят сделать некое божество, величаво парящее в вышине, свободное от слабостей земных. Ему ничего не прощают — ни проявления невинного тщеславия, ни глупой прихоти, ни противоречия самому себе. И когда он вознесен на постамент и уподобился Симеону Столпнику, они начинают воскурять ему фимиам; они бдительно стерегут его, чтобы он ненароком не спустился с постамента и не махнул в притоны.

Между тем великий человек из породы добряков страшно скучает на своем постаменте. У бедняги целая куча слабостей! Ему до смерти хочется то того, то другого, и он с такой радостью удовлетворил бы свои глупые желания! Боже мой! Неужели это его бы унизило? Разве его произведения станут хуже, разве он утратит свое величие, если, как все люди, испытает самые заурядные радости? Например, он был бы весьма не прочь получить крест и ему было бы очень лестно стать академиком. Правда, это очень банально, но ведь это никому бы не повредило, да и ему не принесло бы ущерба, — так почему же, черт возьми, его так мучают и превратили его в этакую величавую бесстрастную статую?

Я еще не придумал развязки. Но если вам угодно, пусть великому человеку до того наскучит торчать на постаменте, что он спрыгнет с него, собьет с ног учеников и убежит куда глаза глядят, охваченный низменным желанием быть как все люди.


По правде сказать, я знаю, где он, этот одинокий. Это вовсе не тот, кто из гордости трудится в стороне от других, негодуя, что ему не преподносят на золотом блюде богатство и почести. Это не тот бездарный неудачник, который скрывается от людей в башне из слоновой кости и сидит там, презирая всех и все. Одиноким нельзя назвать ни бедняка, ни безвестного, ни непонятого, ибо нередко такого сорта люди все-таки слиты с огромной безымянной толпой.

По мне, одинокий — это писатель, который с головой ушел в свое творчество и неустанно совершенствуется, ценой упорного труда создавая великие произведения. Он может вращаться среди людей, вести самый обыкновенный образ жизни, мириться с существующими нравами и с виду ничем не отличаться от прочих. И тем не менее он будет одиноким, если проявит себя на известном поприще, если не подчинится чужому влиянию, если в полном смысле слова осуществит свою волю, мужественно перенесет все нападки и оскорбления и выстоит один против всех.

К МОЛОДЕЖИ © Перевод Т. ИВАНОВА

О молодость, прежде чем высказать тебе истины, быть может, немного горькие, позволь воздать тебе хвалу и выразить, как должно, свою любовь.

Ты — радость, аромат, надежда жизни; в тебе все те возможности, что заложены в пышно расцветающем бутоне. Ты — здоровье, ты — красота, ты — счастье. Ты — начало книги, ее первая очаровательная страница, которую читают без устали; ты — заря дня, когда радостно бьется сердце; ты — творческое вдохновение, которое восхищает и представляется неиссякаемым.

Я не жалею ни о чем, кроме тебя, утраченная юность; мои желания — старые разбитые клячи, из них свежо только одно, увы, неисполнимое — возвратить тебя. Начать сызнова, быть сильным, подвижным, здоровым! Бродить без устали, пить из придорожных колодцев; чувствовать, как горячо бьется сердце, как уверенна рука; желать все переделать и все преодолеть! Заключить в свои раскрытые объятия весь мир!

Лучшие творения принадлежат тебе, о молодость, пусть они иногда и наивны и несовершенны. Не важно, что порой ты невежественна и неумела, зато ты вкладываешь в свое творчество душу твоих двадцати лет, пламя твоей искренности и страстности!

У всех писателей бывает только одно истинное и вечно живое произведение, то, в котором бьет ключом их молодая кровь. Позже можно стать даже великим человеком, но никогда уже нельзя вернуть неповторимое цветение апрельских фиалок и майских роз! Только твоя любовь хороша, у нее одной чистые глаза, свежий рот, кожа как лепесток цветка и ароматные поцелуи!

Молодость — это юная женщина, отдающаяся неуловимому зову своего тела; ее прелестная головка напоена неуловимым благоуханием, округлая шея — цвета слоновой кости; ее ясное лицо смеется, оно подобно прозрачному ключу, чистой водой которого путники мечтают без конца утолять жажду! О молодость, любить можно только тебя!


А теперь, когда я покончил со славословием и совесть моя спокойна, мы можем объясниться начистоту.

В ответ на несколько строк, которые я написал о Верлене, стремясь честно выразить мое удивление по поводу того, что современная литературная молодежь выбирает себе учителей только среди писателей-отщепенцев, непонятых и даже безвестных, мне любезно указали, что мое высказывание продиктовано бешеной ревностью, вызванной полным пренебрежением ко мне со стороны современной молодежи. А как же иначе! Эти молодые люди идут напрямик: тот, кто подвергает сомнению их Пантеон, — непременно низкий завистник, который дрожит под дверью, скуля от неосуществимого желания — проникнуть внутрь! Если ты критикуешь наши кумиры, — значит, ты негодуешь, что не попал в их число. И вот человек виноват сразу во всех грехах: он отвратительно злобен, беспомощно завистлив, и талант его коренным образом устарел.

В конце концов вполне естественно, что я получил такую отповедь от нашей литературной молодежи. Разве мы не развратили ее своим угодничеством почти в такой же степени, как наши политиканы развращают народ? Народ правомочен забаллотировать депутатов и сенаторов — вот его и объявляют прекрасным и великим. Ему поклоняются, как всемогущему богу, ползают перед ним на коленях, — лишь бы он не лишил политиканов своей милости, не разбил бы их карьеру! Те же самые причины ставят на колени перед молодежью нас, стариков, снедаемых жаждой влиять на умы последующих поколений и удостоиться посмертной славы. Ведь молодость — начало того будущего, которое мы тщимся завоевать; расчет прост — нам надо перетянуть на свою сторону, всячески умаслить ее, чтобы она потом внесла нас на своих мощных плечах в вечность.

И молодежь сразу же почувствовала свою силу, когда увидела, как старшие с остервенением оспаривают друг у друга ее расположение. Не для кого ведь не тайна, что последние годы все наперегонки старались притянуть к себе молодежь, припрячь ее, как пристяжную, к своим идеям, к своей судьбе, чтобы быстрее мчаться вперед. Разве я сам, председательствуя на банкете Всеобщей ассоциации студентов, не призывал молодое поколение к труду, уподобляясь доброму ювелиру г-ну Жоссу?[16] И вот результат — как и всякая особа, окруженная толпой восторженных искателей, осыпающих ее комплиментами, восхваляющих ее на все лады, молодежь вошла во вкус этой игры, возомнила себя весьма значительной фигурой, стала ценить на вес золота малейшие знаки своего внимания, решила, что обладает властью создавать репутации и раздавать их, как наши девушки конца века раздают поклонникам на память свои старые перчатки.

Так вот! Надо посбить спесь с нашей молодежи, чтобы она не воображала о себе больше, чем нужно. Все дело в том, что поколение писателей, следующее за большим писателем, роковым образом становится его соперником, его непримиримым врагом. Факты постоянно подтверждают эту истину. Литература — это тоже борьба за жизнь; каждый вновь вступающий должен расчистить себе место, если он добивается господства, — он хватает за горло старших. Разве не наблюдаем мы последние десять лет жестокую борьбу между неоидеалистами и теми, которых, неизвестно почему, называют натуралистами? А все оттого, что молодые литераторы встретили преграду на своем пути, а пройти хотят во что бы то ни стало! Хотят найти свой особый путь в литературе, даже рискуя безвозвратно заблудиться. Вот и приходишь к неожиданному выводу, что именно тот, кого не отрицало и на кого не нападало молодое поколение, не является ни сильной личностью, ни ярким талантом, достойным, как это приписывает ему молодежь, завершить век.

Вот что ограничивает Пантеон нашей молодежи; она включает в него, по естественному отбору, только тех писателей, которые не могут ей помешать. Неплохо было бы молодежи подумать об этом, прежде чем утверждать, что старики задыхаются в своем уголку от злобы, когда она открыто не признает их своими учителями.


А кто вам сказал, молодые люди, что мы рвемся быть вашими наставниками? И вовсе не потому, что вы лишены таланта и не слишком велика была бы честь вести вас в атаку на нашу старость. Но, право, можно мыслить иначе, чем вы, и не быть такими полными дураками, какими вы нас считаете. Разумеется, я не собираюсь «забрать всех в свою лодку», как говаривал мой друг Доде. Я лично предпочитаю порвать с вами, порвать окончательно и навсегда. Берите в руки меч, и порвем, молодые люди, порвем бесповоротно.

Мы расходимся с вами прежде всего в том, что я стремлюсь к свету истины, а вы барахтаетесь во тьме. О, ясность, чистота, простота! Вы даже представить себе не можете, что они значат для меня! По-моему, недостаточно сказать, что дважды два четыре, — надо еще это доказать. Мои книги именно потому так длинны, именно потому я повторяюсь, что я всегда испытываю страх быть неправильно понятым. Света, как можно больше света, мне нужно солнце, пылающее и оплодотворяющее! Меня не интересует грошовая туманность искусства Севера, меня увлекает латинская ясность сердца и ума, страстно влюбленного в прекрасную архитектурную симметрию, строящего пирамиды под жгучим синим небом. Таковы мои воззрения, и я не признаю других. Я хотел бы владеть кристаллической фразой, ясной и настолько простой, чтобы невинный взгляд ребенка мог проникнуть в нее от начала до конца, насладиться ею и запомнить ее. Я жажду таких бесспорных, ясных истин, чтобы они светили сами по себе и были тверды, как алмазы в кристалле моих фраз. Вы видите, что мы должны порвать, — это наиболее достойный выход из создавшегося положения. Порвем же, молодые люди, порвем, чтобы никого уже больше не обманывать.

Разрыв неизбежен во имя той любви к нашему времени, которая меня наполняет. Я понимаю, что вы не желаете, чтобы вас смешивали с человеком, который любит рынки, вокзалы, большие новые города, толпы, их населяющие, жизнь, которая множится в развивающемся современном обществе. У меня есть слабость — мне не нравятся заоблачные, туманные города с толпой призраков, блуждающих во мгле, — все, что создает и тут же разрушает порыв воображения. Я испытываю жгучий интерес к нашей демократии, раздираемой противоречиями, стремящейся разрешить трагический вопрос о правах трудящихся; к демократии, людские страдания которой, доблесть, жалость, милосердие — переливаются через край, так что ни один великий художник, описывая их, не сможет истощить своего таланта. Да, простые люди, наполняющие улицы, фабрики, фермы; буржуазия, яростно отстаивающая свою власть; наемные рабочие, которые жаждут более справедливого распределения благ, — все современное человечество со всеми его чаяниями, — вот то поле, которое я возделываю. Никогда не существовало эпохи величественнее нашей; наше время полно страстной борьбы и чревато грядущими чудесами, а тот, кто этого не видит, — слепец. Тот, кто из презрения к современности живет в прошедшем или в грезах, — занимается не искусством, а игрой на детской дудочке. Я — оптимист, все мое существо восстает против идиотского пессимизма, против позорного бессилия в желаниях и любви. Порвем же, молодые люди, порвем без промедления, потому что мы не сможем договориться.

Разрыв между нами неизбежен еще и потому, что я упрямо верю в справедливость; верю в извечную природу и в молодую науку. Все — в ней, и ничего вне ее. То, чего наука еще не знает, она узнает, а чего она не узнает, мы постараемся не касаться, чтобы не впасть в заблуждение. Я верую в жизнь, считаю ее единственным, вечно прекрасным источником здоровья и силы. Она одна приносит плоды, одна трудится во имя Города будущего. Если я упорно замыкаюсь в позитивизме, то единственно потому, что нахожу его противоядием против безумия, охватившего ваши умы, против идеализма, который так легко приводит к чудовищным извращениям, к смертельным социальным бедам. Вы уже докатились до мистицизма, сатанизма, оккультизма, до религии, поклоняющейся дьяволу, до бесплодной любви. Народы умирают, если они перестают любить жизнь, если, одурманенные таинствами мистерий, они устремляются в сумрак, призывая смерть. Только трудящиеся заняты истинным делом, прилагают к нему все усилия и, подобно деревьям, приносят здоровые земные плоды, порожденные землей, — это лучшие граждане. У нас с вами не осталось ничего общего, порвем же, молодые люди, порвем на виду у всех.

Разойдемся по всем пунктам, по поводу мужчин, по поводу женщин, по поводу жизни, по поводу истины.


Вот мы и стали заклятыми врагами, прекрасная молодежь, вот мы и покончили друг с другом. Если и вам не нужен, то еще меньше нужны мне вы; я подобен достопочтенной курице из наших птичников, которая шарахается в ужасе от выводка диких утят, нечаянно ею высиженных.

Когда вы вопите, что правда жизни внушает вам ужас, что вы ее похоронили и она уже не воспрянет, — как вы смешите меня! Предположим, что на какое-то мгновение стремление к правде ослабло. Разве вам неизвестно, что коромысло весов колеблется, что в литературе всегда так — избыток правдивого приводит к мечтам; избыток мечтаний приводит к поискам правдивого. Нельзя похоронить наблюдательность, как нельзя похоронить воображение. Это не больше чем юношеское бахвальство, в которое и я впадал когда-то. А сейчас моя искушенная опытность не может не трунить над вашим юным зазнайством.

Но вот что неоспоримо — никакие ваши усилия не могут затемнить, даже на мгновение, свет правдивых творений искусства. Пресловутый натурализм, натурализм, который бы ежедневно хороните, твердо стоит на ногах, чтобы доказать вам, что он существует. Разгадка его могучей жизненности очень проста — в нем-то и заключается истинное цветение эпохи, только он пустил корни в почву нашей демократии и науки. Если вы хотите, чтобы процветало ваше реакционное искусство аристократических откровений, переселитесь на другую планету, измените наше общество. Разве опыт уже не произведен? Ваше искусство не хочет цвести, несмотря на ваш бесспорный талант, ваши произведения — мертворожденные; неужели вы не в состоянии понять, что, если ваше искусство не цветет, как оно должно бы было цвести, это означает, что оно не питается соками нашей современности?

Есть и еще одна причина — не вся молодежь с вами. Но именно вы принадлежите к тем, кто производит шум, кто наводняет газеты и журналы, и кажется, что, кроме вас, никого нет, потому что вы так кричите, что заглушаете остальных. Вы оказываете мне честь и доставляете удовольствие, посылая мне эти журналы и газеты, я всегда читаю их с бесконечным интересом. Обо мне вы отзываетесь весьма нелестно, как и о большинстве моих сверстников, меня лично это нисколько не трогает; я ведь, как всем известно, старая калоша, которая прошагала по стольким болотам, что стала нечувствительна к любой сырости. Меня это даже забавляет. Боже мой, да ваше неуважение к старшим — это еще лучшее, что в вас осталось! В этом сказывается какая-то мужественность. Вы хоть тут показываете, что в ваших жилах еще есть кровь; ваш гнев оживляет вашу набальзамированную литературу, и только поэтому вас можно читать без особой скуки.

Но беда, видите ли, в том, что журналы ваши серы, унылы, мертвы. От них исходит какой-то заплесневелый дух догматизма, односторонности и нетерпимости. Вы — доктринеры, вам по сто лет. Ваши передовые чересчур длинны, напичканы ученостью, педантичны. Наши старинные журналы, такие толстые и серьезные, кажутся веселыми и легкомысленными по сравнению с вашими. Ах, до чего же печальна принятая вами поза, и насколько больше любил бы я вас, будь вы, как это свойственно молодости, немного безрассудными, немного глупыми, столь же одержимыми и несправедливыми, но избавленными от той тяжкой, беспросветной ночи, которой вы себя окутываете, претендуя на глубину. Где она, старая французская веселость? Вы заставляете нас жалеть даже о песенках Беранже!

Вы не ощущаете счастья вашей юной неопытности; ни свободы, ни простора; ни радостного утреннего пробуждения с песней на устах; ни оплодотворяющей любви, которая опрокидывает девушек в высокой траве. От ваших произведений исходит запах склепа, куда никогда не достигает солнце, в них — бессильная похотливость, без пола и возраста, двусмысленная религиозность, приводящая к чудовищным извращениям интеллекта и морали.


Однако не слушайтесь меня, не старайтесь исправиться! Продолжайте, детки мои, продолжайте, прошу вас! Если бы только вы могли видеть, каким сардоническим смехом я смеюсь, уткнувшись в свою стариковскую бороду, когда получаю и читаю ваши журналы.

Побольше лилий, еще лилий, уверяю вас, вы еще недостаточно их насовали! Засыпьте все охапками лилий, пусть задохнется от них мир! Напихайте побольше бледных дев, дев, сотканных из одной лишь души, прогуливающихся в лесах и танцующих в объятиях любовников, подобных грезам; пичкайте нас ими до тех пор, пока мы не получим к ним полного отвращения! А символы, о, эти символы, умоляю вас, не останавливайтесь, создавайте их без устали, да потемнее, да посложнее — так, чтобы они тяжко давили на бедный человеческий мозг!

Какой реванш вы нам подготовляете, мои малютки! Если ваша жатва лилий — единственная причина современных мигреней продолжится еще несколько лет, натурализм, презренный натурализм, который вы похоронили, прорастет обильно, как рожь, кормилица людей.

ЖАБА © Перевод Б. ПЕСИС

Когда меня посещает молодой писатель, начинающий, — а их бывает у меня немало, и я принимаю их очень хорошо, — первый мой совет ему:

— Работайте много, по возможности регулярно, каждое утро от такого-то до такого-то часа. Наберитесь терпения. Если нужно, ждите десять лет, пока не добьетесь успеха и ваши книги не пойдут в ход. А главное, не подражайте нам. Забудьте, что мы, старшие, существуем.

Затем я никогда по упускаю случая дать второй совет:

— У вас должен быть луженый писательский желудок, способный легко переварить все глупости, все гнусности, которые будут писать о вас и ваших книгах… Вы краснеете? Вас охватывает дрожь? Это потому, что вы слишком еще юны, слишком хрупки. Не поддавайтесь чувству отвращения, как бы оно ни было естественно, иначе вас ждут неприятности… Вот вам мой совет: каждое утро, встав с постели, извольте проглотить натощак живую жабу покрупнее. Их продают на Центральном рынке, — попросите кухарку, она вам достанет. Расход самый ничтожный: по три су за штуку, если покупать на дюжины; через год-другой у вас будет настоящий писательский желудок, и вы сумеете проглатывать самые худшие статьи современных критиков, не испытывая ни малейшей тошноты.

Молодой писатель смотрит на меня встревоженный, а я провожаю гостя до двери и не переставая твержу ему о благотворном действии испытанного на себе самом профилактического средства.

— Разумеется, это не очень приятно, особенно первое время. Но ничего, молодой человек, привыкнете, привыкнете. Хорошая живая жаба, если только можешь удержать ее в желудке, приучает переносить любые мерзости, любые гадости, любую отраву. Она на целый день дает иммунитет против всех мыслимых пакостей. Человек, ежедневно проглатывающий такую пилюлю, — это закаленный человек, которому ничто уже не страшно… Не бойтесь, юноша, не бойтесь, глотайте ежедневно по жабе, и вы не раз вспомните обо мне с благодарностью!


Вот уже тридцать лет, как я каждое утро, прежде чем сесть за работу, раскрываю семь или восемь газет, которые подают мне на стол, и проглатываю свою жабу. Я знаю наперед, что жаба в них есть, быстро пробегаю глазами газетные строчки и почти без промаха обнаруживаю ее. Грубый наскок, оскорбительная выдумка, сдобренная глупостью или прямой ложью, — в том или ином виде жаба непременно вылезет, если не в одной, так в другой газете. И я глотаю ее с готовностью.

Конечно, вначале это не очень приятно, чего я отнюдь не скрываю от своих собратьев. Но, признаюсь, у меня, должно быть, имелось к этому особое призвание — так быстро я привык. Если при первых жабах я еще морщился немного, то начиная с третьей или четвертой дюжины сделался неуязвимым. Теперь, с годами, они проскальзывают все легче — так легко, так легко, просто чудо! Вы не поверите, но мне было бы даже не по себе без каждодневной жабы по утрам. Положительно, не будь ее, я бы чувствовал себя, как те старички, которые на целый день впадают в хандру, если лишить их привычного завтрака — кофе со сливками или шоколада. Право, отнимите у меня мою жабу, и я раскисну, потеряю спокойствие, мужество, помрачнею, — одним словом, стану, что называется, никудышным человеком.

Вы и представить себе не можете, какую чудесную силу дает мне она с тех пор, как вошла в мою жизнь! Как говорят добрые люди, это способствует пищеварению! Чем она омерзительнее, чем обильнее выделяет яд, тем лучше идет работа. Я духовно крепну, словно кто-то подхлестнул меня, дал мне толчок, который заставляет терпеливо просиживать за рабочим столом в яростном желании во что бы то ни стало быть гениальным! Да, благодаря ей не только ликует мой желудок, не только он становится неуязвимым, способным проглатывать оскорбления и подлости, как конфетки, — она еще, кроме того, незаменимое возбуждающее средство для утренней работы: тонизирует, укрепляет, проясняет мозг; и ей, конечно, я обязан своими самыми пламенными страницами.

Впрочем, жабы у меня бывают не только утренние, имеются и другие, много, много других. Вот уже два года, как мой издатель, мой добрый старый друг Шарпантье, взял себе за правило присылать мне каждые две-три недели пачку вырезок со статьями о моих книгах. Как издатель он состоит клиентом одного агентства, от которого получает вырезки для рассылки авторам. Так что, кроме статей, которые я нахожу в утренних газетах, я получаю еще добавочные порции. Тут уж не отдельная жаба, а целое болото, настоящий жабий садок, ужасный, кишащий гадами.

С каким умилением я вспоминаю о посылках Шарпантье! Они были для меня наслаждением и вместе с тем одним из самых полезных испытаний в жизни. Благодаря им я воспринял уроки высшей мудрости, я стал образцом мужества, терпения, смирения, любви к правде и справедливости. Единственное, в чем я мог бы упрекнуть моих поставщиков жаб, так это в том, что они внушили мне некоторую гордость. Ибо трудно представить себе, сколько во всем этом грубости, ненависти, несправедливости и заблуждений. Особенно же много глупости. Мне хотелось бы распечатать такой пакет публично, показать, как нападение, начатое популярнейшей парижской газетой, переходит в провинцию, возвращается ко мне из-за границы, повторяясь в самых различных видах. Бывшие враги превратились в друзей; напротив, друзья пополнили собой ряды врагов. Далее всякая мелочь, остроты десятилетней давности, трехстрочные заметки репортеров, живущих сплетнями, штампованная клевета, оплачиваемая по столько-то за строку. Всем ведь жить надо. Содержимое пакетов не изменилось за четверть века, и сегодня это все та же куча мусора, что и во времена моей молодости, груда испорченной понапрасну бумаги; и не было еще случая, чтобы я мог извлечь для себя из этого пользу.

Когда-то, уже лет пятнадцать тому назад, я задумал выпустить под названием «Их ругань» том самых избранных комплиментов, которыми наградила меня критика. Уверяю вас, такое собрание могло бы послужить великолепным и нестареющим руководством для базарных торговок. С тех пор груда выросла непостижимо! У меня в Медане чердак доверху набит этим хламом; и хуже всего, что груда все продолжает расти, ничто не способно остановить стремительно прибывающие мутные потоки — ни мои труды, ни мой возраст. Грязь течет и течет, небеса разверзлись, нас поливает жабами.


Было бы интересно заняться всерьез изучением чудовищной массы статей, которые наши литературные издания ежедневно посвящают некоторым писателям. Я не касаюсь здесь нескольких критических работ, — увы, столь редких! — написанных честно, с любовью и уважением к литературе. Я говорю о всей той низкой злобе, о всей разъяренной глупости, завистливом бешенстве, которые вызывает успех писателя, особенно денежный успех. Попытаюсь когда-нибудь исследовать состав того смрадного гейзера, который начинает бить, как только писатель выходит из безвестности. Сейчас я ограничусь определением трех видов критических статей, наиболее распространенных.

Во-первых, статья глупая. Это самый невинный вид статьи. Обычно она бывает написана совсем юным критиком, за исключением тех случаев, когда мы имеем дело с каким-нибудь пожилым дурачком, впавшим в детство. Это критик, ничего не почувствовавший, ничего не понявший в произведении, о котором он пишет, так что заблуждается он самым добросовестным образом, даже не подозревая, о чем идет речь. Замысел автора до него не доходит, он обвиняет его в несуществующих преступлениях, приписывает ему пороки, созданные собственным воображением, по-видимому, весьма плодовитым по части всяких мерзостей. Повторяю еще раз — по глупости, а не по злобе. Но как докучлива эта глупость! Каким ферментом лжи она может стать, какие нелепые легенды порождает! Можно назвать десятки примеров, когда одного дурака оказалось достаточно, чтобы запачкать прекрасное и чистое произведение, и годы проходили, пока обнаруживалась запоздалая истина. Я часто вспоминаю одно удачное выражение Тэна — это было уже давно, в те времена, когда я служил в отделе рекламы у Ашетта и посылал Тэну отзывы на его «Историю английской литературы», вышедшую тогда в свет. Критика яростно на него нападала, особенно свирепо преследовали Тэна католические газеты; а он каждый раз, когда на него не столь умно, сколь буйно обрушивались критики, пожимал плечами и говорил, спокойно улыбаясь: «Это писал сельский священник», — что значило — это писал, в сущности говоря, порядочный человек, но человек ограниченный, ослепленный, ровно ничего не смыслящий в том, о чем он берется судить. Одним словом — честная жаба.

Далее — статья ядовитая. Этот вид статьи требует кое-какого таланта от критика: обычно она дело рук людей образованных, начитанных, ибо необходимы известные знания и искусство, чтобы пропитать ядом весь свой критический труд, вплоть до запятых. Задача состоит в том, чтобы вложить в статью все, что способно задеть, все, что может принести вред; откопать в книгах автора какие-нибудь забытые им самим фразы, которые, по соображению критика, должны быть автору неприятны; сопоставить никак не сопоставимые страницы, дабы придать им убийственный смысл; использовать самые нелепые выдумки так, чтобы они действовали смертельно; расставить в конце каждой фразы волчьи капканы; пустить между строк струю не называемых, но подразумеваемых гнусностей; в каждом слове скрывать караибскую стрелу, убивающую при малейшем прикосновении. Я знаю двух-трех критиков, неспособных любить, восхищаться, чьи статьи, внешне ласковые, по сути своей напоминают гнездо гадюки, укрытое среди роз. Они источают вероломство так же естественно, как сосна источает смолу. Какое бешенство должно быть у них в крови, какое сознание собственного бессилия, чтобы так оплевывать все живое! Невольно возникает мысль о тайных низостях, об уродливых и черных замыслах, об образах людей, которых называют скверными душонками; терзаясь сознанием собственной посредственности, они чувствуют облегчение, когда могут опоганить то, что создано другими. Статья такого критика, на мой вкус, и есть самая отборная жаба — вся она в бородавках зависти, вся налита ядом злобы. Писатель, которому посчастливится благополучно проглотить такую жабу, надолго приобретая иммунитет, становится нечувствительным к самым убийственным нападкам.

И, наконец, — статья сумасшедшая. Я имею в виду фанатическую статью, написанную каким-нибудь помешавшимся на политиканстве или религии критиком. До чего жалка эта предубежденность, это буйство, переходящее в безумие и убивающее подлинную правду и справедливость! Они вам, должно быть, знакомы. Это те, кто ступает на арену, прикрываясь словами справедливости и правды, а творит самые отвратительные дела; тут и диффамация и оговоры — людей обвиняют без всяких доказательств, изобретая, если нужно, эти доказательства, выдавая за достоверное самые низкие сплетни, обрушиваясь на жен, на детей злобно, без сожаления, забывая даже здравый смысл, который велит прощать другим человеческие слабости, присущие тебе самому. Какие плоды могут остаться от их трудов, хотя бы сами они считали свои труды праведными, искупающими все грехи? Пройдет десять лет, они исчезнут, и вряд ли найдется такой смельчак, который пожелает спуститься в эту клоаку поношений и брани, в это болото злопыхательства, граничащего с безумием.

Сегодня можно попытаться прочесть их писания. Но кто сумеет позднее разгадать — к чему было это скопление мерзостен, эти плевки, предназначенные для самых благородных, для самых великих? Наши внуки утвердят подлинную справедливость, они каждому работнику этого века воздадут по заслугам, и только виселица достанется пачкунам, тем, кто умел лишь хулить лучезарную славу завтрашнего дня. И что же? Страшные их жабы, зеленоватые и липкие, для меня слаще амброзии, ибо уже сегодня позволяют мне почувствовать божественный вкус бессмертия.


Сказать откровенно, эти критики, неутомимые поставщики жаб, удивляют меня. Какого черта понадобилось им избрать столь мерзкое ремесло?

Чтобы вредить авторам, которых они осыпают руганью? Но это расчет нелепый — они не вредят; напротив, они оказываются полезными. Неужели не понимают они той простой, неоспоримой истины, что, только подвергаясь атакам, и может расти писатель? На самых значительных больше всего и нападают, а прекратятся эти атаки, — следовательно, писатель начал сдавать. Вот самый верный показатель: на меня продолжают нападать, — значит, я все еще существую. В литературе настоящая смерть начинается тогда, когда вокруг произведений и личности писателя водворяется молчание. Так что хулители — в действительности лишь горластые герольды, трубящие славу писателю, в триумфальном шествии которого они непременно стремятся участвовать.

Но ведь они желают вредить, — не так ли? — и поэтому единственной их правильной тактикой могло бы быть молчание. Вот здесь-то и начинает мощно действовать имманентная сила справедливости. Они не могут молчать, не могут не лаять, как псы вослед каравану. Я убежден, что провидение, в которое я на этот случай согласен поверить, ниспослало нам, писателям, критиков-хулителей, так же как оно посылает ветер морякам, чтобы паруса наполнялись и быстрее влекли корабль в славную гавань будущего. Следует каждый вечер молить небеса, чтобы они послали нам на другой день нашу долю хулы, ибо, быть может, только хулою мы и существуем ныне. Лично я, по скромности своей, склонен иногда думать, что хулители делают мне незаслуженно великую честь, разнося мое имя во все концы земли и даже сейчас, когда я начинаю стареть, не оставляя меня заботами, продолжая по-прежнему наполнять чуткий слух народа своим звучным гласом; он возвещает против своей воли, что я стою твердо и непоколебимо, ибо сама их ярость свидетельствует о том, что они так и не сумели свалить меня.

Но если им не удается вредить тем, кого они атакуют, кому же они вредят? Да себе же самим! Слово того или иного критика — страшная улика, ибо если он допустил промах в оценке произведения, вещественное доказательство его ошибки остается навсегда; подумайте, когда произведение восторжествует, как нелепо будет звучать его приговор, отныне ненужный и уличающий в глупости? Мне иногда вспоминается Сент-Бев, — он, конечно, во многом вправе рассчитывать на наше признание, ибо оставил немало правильных и достаточно авторитетных суждений; но если бы Сент-Бев был жив, разве не смутился бы он, увидев, как грандиозно выросла фигура Бальзака, как безраздельно властвует в современной литературе тот самый Бальзак, которого так рьяно отрицал, так упорно ниспровергал Сент-Бев! И Барбе д’Оревильи, и даже более уравновешенному Планшу очень повезло, что они умерли и не могут увидеть, как много их приговоров кассировано, а писатели, которых они осудили на небытие, остались жить, сильные вечной молодостью человеческого гения!

Статьи, написанные хулителями, маньяками браня, превратятся в зловонную клоаку. Но если даже не говорить об этих исключительных случаях, смысл коих очевиден, остается непонятным, почему большинство критиков столь мало интересуется той тяжбой, которая перед лицом будущих поколений неизбежно возникает между их приговором и творениями, судьями которых они выступали. Ибо верховное суждение принадлежит тут разуму и справедливости; и всякая, не ими продиктованная оценка заранее обречена на исчезновение.

Она может лишь принести позор тому, кто является ее автором. Единственным извинением ему может быть искренность его заблуждения, которая, впрочем, будет названа иначе: недомыслием. А что касается всех прочих, всех тех, кем руководили грязные побуждения, кто действовал из пристрастия, зависти или злобы, то все увидят, что они были низкими людьми. Каждый раз, когда мне приходилось читать статьи о себе, полные желчи и злобы, я неизменно испытывал чувство сожаления к злосчастному их автору. Вот и еще один хочет опозорить свою могилу. Ну что ж! Я в своей могиле, когда нас обоих уже не станет, буду спокойно спать, довольный тем, что хорошо выполнил свой долг, как подобает честному работнику.


Так лейся же, поливай меня, животворный ливень из жаб! Чтобы впредь я черпал в тебе мужество, которое поможет мне видеть людей такими, как они есть, и не поддаваться отчаянию. Чтобы каждое утро перед работой я мог находить у себя на столе в кипе газет очередную живую жабу, которая — вот уже столько лет — помогает мне переваривать наши жестокие литературные нравы. Я убедился теперь, что это гигиеническое средство необходимо для моего хорошего самочувствия. И в тот день, когда у меня не окажется моей жабы, станет ясно, что конец мой близок и что мною написана последняя хорошая страница.

Итак! Да послужит жаба — вчерашняя, нынешняя и предвкушаемая завтрашняя — мне на благо и процветание!

ЖИВОПИСЬ © Перевод Т. ИВАНОВА

Скоро перевалит за четверть века, как, выходя из Салона после очередной выставки живописи, я слышу одни и те же слова: «А каков этот Салон? — Как всегда, одно и то же! — Значит, такой же, как в прошлом году? — Господи! Конечно, такой же! И как в прошлом году, и как во все предшествующие годы!» Может показаться, что Салон застыл, и наводняющая его посредственность с бесконечным однообразием неизменно повторяет сама себя, и что нет смысла посещать Салон, — все, что там выставляется, всем давно известно.

Тот, кто так думает, глубоко ошибается. Истинное объяснение кажущейся неизменности Салона — в необычайно медленной эволюции живописи, настолько медленной, что на первый взгляд она почти неуловима. Изменения, происходящие ежегодно, выражаются в едва уловимых переходах, и поэтому они ускользают от взгляда поверхностного наблюдателя. Так не замечаешь изменений в облике человека, которого видишь каждый день; основные черты лица все те же, вот почему последовательность видоизменений отдельных черт не останавливает на себе внимания. Живешь бок о бок с совершенно изменившимся человеком и можешь клятвенно утверждать, что он — все такой же.

Но как остолбенели бы все от изумления, если бы мановением волшебной палочки можно было вызвать прежние полотна, выставлявшиеся тридцать лет назад, и поместить их рядом с теперешними! Тогда все убедились бы, что выставки в Салоне вовсе не похожи одна на другую как две капли воды, что выставки следуют одна за другой, но не повторяют друг друга; что, наоборот, конец века ознаменован всеобщими лихорадочными поисками оригинальности и подчиняется, как никогда, требованиям моды; именно поэтому ничто не подверглось такому сильному изменению, как живопись!

Когда я осматривал последние две выставки,[17] перед моим мысленным взором внезапно предстал Салон, каким он был тридцать лет тому назад. Какое потрясение я испытал! Тридцать лет назад мне было двадцать шесть лет, я только что начал тогда сотрудничать в «Фигаро», который назывался в то время «Эвенман».[18] Вильмессан, пригласивший меня в свою газету, предоставил мне полную свободу действий; он был неистощимо радушен и широк в отношении всех людей и мнений, которыми увлекался. Я был опьянен своей молодостью, страстно верил в силу истинного искусства, стремился утверждать свои идеи любым способом, вплоть до ударов дубиной по голове. Я написал обзор о Салоне 1866 года — «Мой Салон», как я назвал его с вызывающей гордостью, — где утвердил своими статьями высокое мастерство Эдуарда Мане; эти статьи подняли тогда неистовую бурю, бурю, которая вот уже тридцать лет без передышки бушует вокруг меня и не утихла по сей день.

Да, тридцать лет прошло с тех пор, и интерес мой к живописи несколько поостыл. Я вырос чуть не в одной колыбели с моим другом, моим братом Полем Сезанном, великим художником-неудачником, в котором только теперь разглядели черты гениальности. Я был близок с большой группой молодых художников: Фантеном, Дега, Ренуаром, Гильме и многими другими; жизнь разбросала их в разные стороны, и они получили разную меру признания и успеха. А я неизменно шел своим путем и, отдалившись от мастерских моих друзей, с не меньшей страстью описывал другие явления жизни. За истекшие тридцать лет я и не писал больше о живописи, если не считать моих корреспонденций в один русский журнал; французский их текст никогда не был опубликован. Какое же это было потрясение, когда все прошлое воскресло предо мною при мысли вернуться к работе в «Фигаро» и после паузы, длившейся треть столетия, вновь выступить в этой газете со статьей о живописи!

Предположим, если хотите, что я проспал тридцать лет. Еще вчера, сгорая от лихорадочного желания покорить Париж, мы с Сезанном бродили по улицам города. Только вчера я был в Салоне 1866 года, вместе с Мане, Моне и Писсарро, чьи картины так грубо были тогда отвергнуты. И вот, после долгой ночи, продолжавшейся тридцать лет, я проснулся и отправился в Салон на Марсово поле и во Дворец промышленности. Я остолбенел! О жизнь, ты неизменно творишь неожиданные, все переворачивающие чудеса! Когда-то я присутствовал при посеве, теперь передо мной — урожай! И этот урожай потрясает меня, как самая непредвиденная нелепость!


Прежде всего меня поражает доминирующий светлый тон. Все стали похожи на Майе, Моне и Писсарро! Раньше, когда одно из их полотен помещали на выставке, оно становилось как бы световым отверстием среди остальных полотен, состряпанных в тусклых тонах старой школы. Это было окно, открытое на природу, вторжение пресловутого «пленэра». А ныне не осталось уже ничего, кроме того «пленэра», за который так поносили когда-то моих друзей и меня, писавшего о них; все художники потянулись за моими друзьями. Ну что ж, тем лучше! Так приятно обратить кого-нибудь в свою веру!

Но особенно приводит меня в изумление пыл этих новообращенных; они явно злоупотребляют светлым тоном, так что кажется, будто, прежде чем выставить эти полотна, их подвергли длительной стирке. Когда новаторство попадает в лапы к моде, оно становится чудовищным, утрачивает элементарный здравый смысл. Глядя на эту гадость, я почти готов сожалеть о старинных темных Салонах, с их как бы просмоленными картинами. Конечно, те были чересчур черны, по теперешние чересчур белы. Жизнь куда разнообразнее, горячее и тоньше. И вот я, некогда с такой страстью боровшийся за «пленэр» в живописи, за светлые тона, глядя на всю эту вереницу бескровных картин, бесцветных мечтаний, на всю эту преднамеренную бледную немочь, утвержденную модой, испытываю отвращение и жажду возродить художника, способного писать грубую плоть и густые тени!

То же самое и с «пятнами». Господи, сколько копий я сломал, чтобы добиться признания этой живописной манеры! Я восхвалял Мане и не перестаю восхвалять его за найденный им упрощенный прием — писать людей и предметы в окружающем их воздухе, такими, как они иногда выглядят в жизни, — просто цветовыми пятнами, которые поглощаются светом. Но мог ли я предполагать, что торжество столь верных начинаний художника приведет его последователен к таким чудовищным злоупотреблениям? Теперь в Салоне нет ничего, кроме пятен: портрет — это только пятно; лица — всего лишь пятна; деревья, дома, материки, моря — все пятна. В связи с пятнами проглядывает иногда и черный цвет — пятно черно, если оно не бело. Вы проходите, не останавливаясь, мимо пяти-шести выставленных полотен одного художника — все они не что иное, как сопоставление белых пятен; вы подходите к полотнам другого художника и убеждаетесь, что пять-шесть его экспонатов не что иное, как сопоставление черных пятен. Черное на черном, белое на белом — вот она, современная оригинальность! Ничего проще не придумаешь. И это меня еще больше подавляет.

Но когда я обнаруживаю, до какого безумия довели за истекшие тридцать лет теорию рефлексов, мое удивление перерастает в гнев. Вот и еще одна битва, выигранная нами — предшественниками теперешних деятелей искусства! Мы справедливо утверждали, что освещение предметов и лиц зависит от той обстановки, в которой они находятся; под деревьями, например, обнаженное тело принимает зеленые отсветы; и так существует бесконечная перекличка рефлексов, которые должен улавливать художник, если он хочет, чтобы его картина воспроизводила истинную природу освещения. Свет непрерывно меняется, дробится, разлагается на составные части. Если идти дальше академической школы, довольствовавшейся искусственным освещением мастерской художника, если приблизиться к необъятной изменчивой природе, тогда освещение становится душой картины, придавая творчеству бесконечное разнообразие. Самое трудное для художника — не исказив натуры, схватить и передать это разложение цвета, эти рефлексы, игру солнечного света, в который погружены все люди и предметы, Когда в этих исканиях художники пересаливают, умничают, они быстро скатываются до карикатурности. Кого, в самом деле, не обескуражат эти разноцветные женщины, эти фиолетовые пейзажи и оранжевые лошади, которых нам преподносят, поясняя якобы научным образом, что они стали такими благодаря определенным рефлексам или благодаря разложению солнечного спектра. Мне искренне жалко даму, лицо которой художник изобразил с одной стороны синим, потому что он осветил его луной, с другой стороны — алым, потому что тут он осветил его лампой под абажуром! А чего стоят пейзажи, где деревья на горизонте розовато-лиловые, воды красные, а небеса зеленые! Это ужасно, ужасно, ужасно!

Моне и Писсарро первыми, как мне кажется, превосходно изучили рефлексы и разложение цвета в живописи. Но сколько тонкости и мастерства они в это вкладывали! А теперь началось повальное увлечение рефлексами, так что, глядя на картины, я дрожу от ужаса! Да где я в конце концов? Может быть, в одном из тех Салонов Отверженных, которые устраивал милосердный Наполеон III, собирая туда полотна всех заблудших и смутьянов от живописи? Я утверждаю, что большая часть выставленных сейчас полотен не была бы принята тогда на официальной выставке.


А чего стоит прискорбное засилье мистицизма в живописи! Виновником здесь является, по-моему, очень большой и тонкий художник — Пювис де Шаван. Его эпигоны нанесли искусству ужасающий вред, даже, может быть, больший, чем последователи Мане, Моне и Писсарро.

Пювис де Шаван знает, что делает, и делает то, что хочет. Нет ничего сильнее, здоровее и выразительнее его упрощенных, удлиненных фигур. Если созданные им образы и не встречаются в повседневной действительности, то они все-таки живут своей особой жизнью, по законам, которые предписал им художник; в них есть свое совершенство и логика. Я хочу сказать, что в развитии искусства произведения Пювис де Шавана имеют свое законное место, как бессмертные творения, сотканные из разума, страсти и воли.

Но те, кто последовал за ним, — бог мой! Что за бесформенные каракули, какая путаница докучливых претензий! Английское эстетство проникло к нам и извратило наш светлый, здоровый французский гений. Множество влияний, которые сейчас было бы чересчур долго анализировать, соединились воедино и привели нашу живопись к отречению от природы, внушили ей ненависть к плоти и солнцу, заразили ее восторгом перед примитивами; но ведь создатели примитивов действительно были наивны, они были искренни в своих попытках изобразить мир, а теперешние их подражатели — это банда изощренных фокусников и жаждущих шумихи симулянтов. Творческого огня в них нет, это всего лишь компания бездарностей и ловкачей.

Я наперед знаю все, что мне могут возразить. При своем возникновении это направление в живописи, которое я буду называть идеалистическим, чтобы как-нибудь его именовать, имело свое объяснение: оно было протестом против торжествующего реализма предшествовавшего периода. То же самое произошло и в литературе — это следствие закона эволюции, подчиняясь которому всякое слишком резко выявленное действие вызывает противодействие. Нужно считаться также с необходимостью для молодых художников не останавливаться на том, что найдено их предшественниками, а искать нового, как бы ни было оно необычайно. Я далек от утверждения, что в попытках оживить сказки, легенды и прелестные сюжеты наших старинных церковных книг и витражей не было интересных достижений и любопытных находок. Я даже восхищаюсь, с декоративной точки зрения, возрождением интереса наших художников к тканям, мебели, украшениям. Но это не значит, к сожалению, что ими создан какой-то новый современный стиль; они всего лишь стремятся возродить изысканный вкус прошлых веков к обыденным предметам повседневного обихода.

Но, бога ради, зачем же пытаться приемами живописи изображать человеческую душу! Ничего не может быть несноснее попыток передать живописью отвлеченные понятия. Пусть художник вдохнет мысль и страсть в лицо, которое он пишет. Но надо, чтобы на картине было это лицо, и притом добротно написанное, — тогда оно переживет века. Только жизнь имеет право говорить о жизни, только из живой натуры возникает подлинная красота и правда в искусстве. Особенно в таком материальном искусстве, как живопись, я не могу признать, что лицо нетленно, если оно не нарисовано и не написано таким, каким подобает быть человеческому лицу; пусть художник пишет его как хочет упрощенно, но пусть подчиняется законам анатомии и соблюдает здравые пропорции. Однако за последнее время нам представили для обозрения столько бесполых дев, не имеющих ни грудей, ни бедер, дев, которые почти ничем не отличаются от юношей, и юношей, которые почти не отличаются от дев, каких-то зародышей, а не людей, будто вырванных из преисподней, витающих в белесых пространствах, обитающих в потусторонних областях тусклых восходов и сумерек цвета сажи! Что за отвратительный плод фантазии современных художников — это омерзительно до тошноты!

К счастью сей маскарад в искусстве, по-моему, всем уже начинает до крайности надоедать, мне даже показалось, что на последней выставке по сравнению с предыдущей было гораздо меньше этих зловонных лилий, произрастающих в болотах современного фальшивого мистицизма.


Вот вам баланс истекших тридцати лет. Вырос Пювис де Шаван, одиноко стремившийся к чистому искусству. Рядом с ним можно назвать имена еще двадцати весьма замечательных художников: Альфреда Стевенса, тоже обладающего подлинной тонкой искренностью; Детайля, с его поразительной точностью и ясностью; Ролла, художника широкого кругозора, пронизавшего солнцем скопления людей и пространства, которые он писал. Я называю эти имена, но мог бы назвать и другие, потому что никогда, возможно, не было более достойных стремлений и исканий в живописи, чем в наше время. Но надо открыто признать: ни один из современных больших художников не достиг совершенства Энгра, Делакруа или Курбе.

Эти бледные полотна, эти открытые окна импрессионизма, — да ведь я их знаю, это Мане, ради которого в юности я готов был идти на плаху! Эти этюды рефлексов, тела, по которым скользят отсветы зеленых листьев, вода, переливающаяся всеми цветами солнечного спектра, — да ведь я все это знаю, это Моне, которого я защищал и за защиту которого меня объявили сумасшедшим! Разложение цвета, пейзажи, где деревья на горизонте становятся голубыми, а небо принимает зеленый оттенок, — да ведь все это мне уже знакомо, это Писсарро; когда я, в былые времена, осмеливался утверждать, что именно так и бывает в действительности, газеты отказывались печатать мои статьи!

Вот они, полотна, когда-то грубо отвергнутые всеми Салонами, а ныне утрированные, доведенные до абсурда, ужасные — и бесчисленные! Я видел, как были брошены в землю семена, — а теперь наблюдаю чудовищную жатву. И вот я в ужасе отпрянул. Так остро, как сейчас, я никогда еще не понимал, сколь опасны в искусстве голые формулы, на какой плачевный развал обречены школы, когда их зачинатели завершили свое дело, а мастеров уже нет в живых. Всякое направление утрируется и вырождается в ремесленничество и ложь, как только им завладевает мода. Любая справедливая и благородная теория, которая вначале заслуживала, чтобы за нее проливали кровь, попав в руки к подражателям, становится чудовищным заблуждением, и его надо безжалостно искоренять, очищая злаки истины от заглушающих их плевелов.

Итак, проснувшись, я содрогаюсь. Неужели я сражался за это? За эту светлую живопись, за эти пятна, за эти рефлексы, за это разложение цвета? Боже правый! С ума я, что ли, тогда сошел? Ведь все это уродливо, это внушает мне отвращение! Ах, вот она, тщета дискуссий, бесполезность рецептов и школ в искусстве! И я ушел из двух Салонов этого года, с тоскою спрашивая себя, неужели же я делал когда-то злое дело?

Нет, я исполнил свой долг, я честно выиграл битву! Мне было двадцать шесть лет, я был на стороне молодых и храбрых. То, что я защищал тогда, я и впредь буду защищать; наша смелость вела нас вперед, мы стремились водрузить свое знамя на неприятельских землях. Мы были правы, потому что нами владели вера и страсть. Как ни мало истины добились мы в своем творчестве, то, что мы нашли, живо и поныне. И если открытый нами путь стал ныне проторенной дорогой для пошлости, то лишь потому, что мы расчистили его в тот момент для подлинного искусства.

А кроме того, ведь произведения мастеров не умирают. Придут новые художники, проложат новые пути; но те художники, которые определили развитие искусства своей эпохи, останутся в веках даже на развалинах созданных ими школ. Только творцы, создатели человека торжествуют в искусстве; только гений плодотворен и творит жизнь и истину!

ЭЛИТА И ПОЛИТИКА © Перевод Е. БИРУКОВА

Вначале своей литературной карьеры я испытывал крайнее презрение к политике. Мало того, что я был равнодушен и взирал с высоты своего величия на эту низменную область, — я строго судил людей, занимающихся политикой, называл их всех глупцами, а деятельность их — бесполезной. Я был тогда весьма нетерпеливым поэтом, смотрел на вещи весьма упрощенно, и теперь все это кажется мне ребячеством и недомыслием.

В то время я наивно верил, что только люди образованные и представители искусства — настоящие люди, а прочих смертных считал бессмысленным стадом, презренной толпой, недостойной внимания; но с годами жизнь меня многому научила, и я отбросил это заблуждение. Мне открылось, что представляет собой политика, я понял, что это обширное поле, где народы борются за жизнь, где творится их история, — забрасываются семена, которые со временем принесут урожай истины и справедливости. Я увидел, что на этом поприще с успехом подвизались большие люди, отдавая свои силы благородному делу, трудясь ради всеобщего счастья. И если бы я обладал хоть каким-нибудь даром слова, вероятно, я посвятил бы себя такой деятельности.

И вот теперь, на склоне лет, во мне снова оживает презрение к политике. Она перестает меня интересовать и вызывает у меня зевоту и дрожь отвращения. Но я уже не тот поэт, опьяненный мечтой, гордый своим разумом, который презирал повседневную политическую кухню: я постарел, умудрен опытом, многое знаю и вижу, и меня отталкивает прежде всего ограниченность наших политических деятелей, депутатов, сенаторов, министров и всех лиц, принадлежащих к государственному аппарату. Ах, как глубока пропасть между элитой — лучшей частью нации и людьми, правящими страной! В настоящее время она еще углубилась, и это потому, что наши республиканцы не слишком-то следят за собой и показываются на людях в затрапезной одежде; однако и при последних королях, и при Второй империи царила та же посредственность, только во фраке и в галстуке. Бросается в глаза, что люди значительные, высокие умы, уже не занимаются общественными делами, эти дела ведут «подрядчики», возводящие здание нашего общества, своего рода специалисты, до ужаса ограниченные, завербованные среди голодных и заблудших; чаще всего они сперва обделывают свои делишки, а потом уже обращаются к делам правления.

Я знал одного министра, весьма любезного и даже неглупого, который имел привычку говорить важным образованным людям, художникам, ученым: «Предоставьте нам править страной! Нечего вам вмешиваться в это грязное дело. Эта роль, право же, недостойна вас, ну а мы, средние люди, как раз для нее созданы. Разве вы у себя дома метете комнаты и моете посуду? Ведь нет? У вас есть слуги, которые делают это за вас. Так вот мы, политические деятели, ваши слуги, и вы можете мирно заниматься высокими материями, а уж мы постараемся обеспечить вам дома тишину и уют». Но, к сожалению, в нашем доме нет ни уюта, ни тишины; и с каждым днем все расширяется пропасть между элитой, отстраненной от кормила, и заурядностями, занимающими все посты.

В этом отношении чрезвычайно типична судьба г-на Вертело, отставленного от должности министра иностранных дел. Я полагаю, что могу свободно высказаться на страницах этой газеты, которая вела такую ожесточенную кампанию против прежнего кабинета. Я здесь человек случайный, и мои высказывания ни к чему не обязывают сотрудников газеты.

Перед нами очень крупный ученый, которым Франция вправе гордиться. Если бы он жил в Англии и снизошел до политики, ему предоставили бы первое место. В Германии император сделал бы его своим советником. А у нас этот человек, раньше занимавший пост министра народного просвещения, ввиду изменившейся политической обстановки, получил в новом кабинете портфель министра иностранных дел. Допускаю, что он был здесь не совсем на месте, хотя, мне думается, человек выдающегося ума всюду на месте. Во дворце на набережной Орсэ сменилось столько заурядных деятелей, что было недопустимо снимать с должности одного из умнейших людей нашего времени, хотя бы он и не совсем подходил к своей роли. Во всяком случае, он представлял Францию с гораздо большим блеском, чем средние люди, занимавшие до него этот пост, и если он действовал не успешнее их, то, уж конечно, ни в чем им не уступал.

Мы были свидетелями бешеной кампании, какую вела против г-на Вертело чуть ли не вся пресса, — и это было удручающее зрелище. Его осыпали эпиграммами, рисовали на него карикатуры, издеваясь над ним; потом двинулись на него в атаку и стали превратно истолковывать все его поступки. Этого человека всячески поносили и забрасывали грязью. Я прекрасно понимаю, что тут разбушевались политические страсти и нападали не на ученого, а на политического деятеля, который совершил ужасное преступление, войдя в состав радикального кабинета; конечно, разыгрались и религиозные страсти, — вольнодумец вызвал ярость клерикалов. И как же отвратительно, когда политики средней руки ополчаются на людей высокого ума, не умеют их беречь, не способны разобраться в положении вещей, — им невдомек, что они принесли бы честь стране, если бы выказали почтение прославленному ученому. И должен признаться, мне показалось, что именно потому так яростно набрасывались на г-на Вертело, что видели в нем представителя элиты и хотели поставить на место знаменитого человека, который, по их мнению, взялся не за свое дело.

Меня удивляет, что консервативные газеты охотно поддерживали эту недостойную кампанию. Неужели же они больше не стоят за элиту? Неужели же они объединились с уравнителями, всегда готовыми срубить голову, поднявшуюся выше других, над толпой? Неужели они не поняли, что столь болезненный для г-на Вертело провал был устроен именно затем, чтобы отстранить от власти все выдающиеся умы? Его покинули даже друзья, его коллеги хихикали у него за спиной, говоря, что он получил по заслугам, что глупо было человеку с таким именем и положением соваться в политику. Неудача г-на Вертело на долгие годы отбила охоту к политике у людей высокого ума. Они стали чуждаться этой области, где люди науки, художники и литераторы получают в лицо плевки, они уступают место посредственности, которая окончательно завладевает политикой и торжествует победу.


Гюго в области политики был только сладкозвучной лирой.[19] Если он, как уверяют некоторые, страстно мечтал о власти, то он так и не осуществил своей мечты. Бальзаку не удалось стать депутатом, а впоследствии такая же неудача постигла и Ренана. Могу привести еще десятка два примеров. Только Шатобриан и Ламартин играли выдающуюся роль,[20] но, по правде сказать, они больше служили для декорации и не создали почти ничего значительного. Можно подумать, что люди, превышающие средний уровень, ученые и поэты, не годятся для роли правителей. Вероятно, надо быть человеком невысокого полета и заурядных способностей, разделять взгляды и вкусы большинства, чтобы пользоваться симпатиями масс.

Меня поражает, какую жалкую роль играет наш брат в парламенте. Один из наших, Анри Фукье, человек на редкость образованный, утонченный и проницательный, несколько лет заседал в палате, а потом ушел оттуда, почувствовав отвращение к этой деятельности, убедившись, что он там совсем чужой и не может принести никакой пользы. Г-н де Вогюэ, чье избрание так шумно приветствовали, на кого возлагали столько надежд, прямо задыхается в парламенте, ему невтерпеж эта всеобщая крикливая потасовка. Морис Баррес, у которого такие своеобразные взгляды на жизнь, за все время своей политической деятельности написал лишь две хороших статьи, и всех удивляет, что он хочет вернуться в парламент, где ему решительно ничего не удалось добиться. Я не могу припомнить ни одного писателя, художника или ученого, который за последние пятьдесят лет играл бы значительную роль в политике.

Так что же? Выходит, мой министр был прав, настаивая, чтобы политику отдали в удел людям второго сорта? Быть может, люди умственного труда только и могут, что мыслить и творить в некоей замкнутой сфере? Но обратите внимание, наши новые министры, из молодых, все люди высокой культуры. Г-н Аното выдающийся историк, и друзья высоко ценят его ум. Никто из людей, облеченных властью, не говорил так смело и с таким восторгом о литературе, как г-н Пуанкаре, который покорил сердца представителей науки и искусства своими дружественными речами, очень близкими нам по духу. Г-на Лейга мы также можем считать нашим собратом не потому, что в молодости он выпустил томик стихов, но потому, что и на своем высоком посту он проявляет живой ум и горячо интересуется духовной жизнью страны. И г-н Буржуа, грозный г-н Буржуа, превосходный администратор, весьма благоразумный и уравновешенный, из которого хотят сделать какого-то революционера-людоеда, несомненно, обладает самым смелым и утонченным художественным вкусом, ибо мне известно, что он ревностный поклонник Родена и Венсана д’Энди. Могу также назвать г-на Эдуарда Локруа, представителя старшего поколения, — его история весьма примечательна: раньше он был выдающимся журналистом, и наши газеты до сих пор еще не могут ему простить, что он добрых двадцать лет трудился, приобретая обширные специальные познания; это мужественный, волевой и дельный человек, и что бы там ни говорили, он предпринял очень важные шаги, наметив ряд прекрасно продуманных реформ в министерстве морских дел. Бывший журналист и вдруг занялся морскими делами! Что может быть нелепее? И журналисты оглушительно лают на ветер.

Но если всех этих лиц и можно считать более или менее своими, они все же с головой ушли в политику. Как видно, она из тех ревнивых любовниц, которые целиком завладевают человеком. Повторяю, она требует особых дарований, лишь изредка сочетающихся с дарованиями художника, писателя и ученого, — этим в основном и объясняются неудачи, постигающие даже лучших из нас в области политики. Прежде всего надо быть хорошим оратором, притом весьма находчивым оратором, который ловко отбивается и выходит победителем из бурных прений, — а не просто лектором или докладчиком, произносящим или читающим заранее написанную речь. Далее, надо обладать неиссякаемой энергией, боевым пылом, твердостью и умением переваривать всякие мерзости, жаждой победы и власти, не ставить себе высоких, отдаленных целей, а жить мелкими интересами дня, ожидая результатов, которых никогда не удается достичь.

Итак, вполне возможно, что презрение к политике, какое испытываем мы, художники, литераторы и ученые, объясняется просто тем, что у нас нет соответствующих способностей, а значит, и шансов на успех.


Известно, что Ренан мечтал о будущем обществе, об идеальном обществе, где царит совершенное счастье; это своего рода олигархия — народом правят философы, ученые и поэты. Люди умственного труда получают доступ к власти, и человеческим стадом руководят самые одаренные и умные.

Однако мы двигаемся словно бы совсем в другом направлении. Как старый республиканец и в будущем, вероятно, социалист, я признаю, что для победоносной демократии характерно буйное стремление к равенству, поэтому в наши дни вызывает недоверие и ненависть всякое ярко выраженное превосходство. Не хватает только, чтобы у нас начали судить выдающихся людей, отмеченных печатью избранничества, которые едва ли могут принести людям счастье. Даже в области искусства гений далеко не является необходимым, ведь в средние века гениальностью обладали толпы людей, весь народ, создавший готические соборы. С другой стороны, я не думаю, что недавно избранный муниципальный совет, который, как говорят остряки, состоит исключительно из безвестных знаменитостей, управляет Парижем хуже, чем правил бы совет, состоящий из всех наших прославленных мужей.

Итак, если мы будем разумно делать прогнозы на будущее, исходя из современного состояния общества, придется признать неосуществимой чистую и прекрасную мечту Ренана о естественном возвышении великих людей, призванных руководить отсталыми и слабыми. Мне трудно поверить, что на массы можно оказать воздействие сверху, гораздо вероятнее, что начнется медленное восхождение, умственная жизнь народа станет более интенсивной, и средний уровень будет постепенно повышаться благодаря всеобщему обучению и разумному воспитанию. Одним словом, равновесие сил обеспечит всем счастье: уже не будет элиты, слишком резко выделяющихся гениев, не будет и невежественного простонародья, и общественный механизм станет функционировать более исправно, ибо все колеса и пружины будут почти на один лад и более тесно связаны между собой.

Таким образом, осуществится желание Прудона: никаких великих людей! Порой великие люди представляют собой грозную опасность для общества. Для мыслителя, мечтающего о торжестве справедливости и правды на земле, о том, чтобы каждому был обеспечен кусок хлеба, великий человек становится каким-то чудовищем, которое устрашает малых сих и обездоливает их. Природе следовало бы его уничтожить, создавать лишь людей обычного калибра, которые все были бы братьями. Быть может, именно к такому единству бессознательно стремится демократия, так жадно требующая всеобщего равенства. По существу говоря, это возмущение большинства против избранных, которые мешают другим.

В настоящее время мы видим, что избранные сторонятся политики. Если бы элита исчезла, если бы наступило царство счастливых средних людей, — естественно, пришел бы конец всякому антагонизму. Но, увы! В этом мире мы нигде не наблюдаем равенства, даже посредственность свойственна людям в различной степени, и я полагаю, нам придется покориться неизбежности: в течение долгих веков ораторы и общественные деятели, люди особого склада, пожалуй, не слишком высокого пошиба, будут управлять народами, меж тем как ученые, писатели и художники, люди с широкими взглядами и глубоким умом, будут смотреть на них с презрением, сердито пожимая плечами.

В ЗАЩИТУ ЕВРЕЕВ © Перевод Е. БИРУКОВА

Уже несколько лет я со все возрастающим удивлением и отвращением наблюдаю кампанию против евреев, которую стараются раздуть во Франции. Я нахожу эту травлю чудовищной[21] и совершенно бессмысленной; это грубое нарушение правды и справедливости, проявление глупости и слепоты, возвращение к далекому прошлому, наконец, эта травля может привести к самому ужасному — к религиозным преследованиям, которые зальют кровью все страны.

И я должен высказать свои мысли.


Прежде всего, какое обвинение предъявляют евреям, что ставят им в упрек?

Иные люди, даже кое-кто из моих друзей, заявляют, что не выносят евреев, что, прикасаясь к ним рукой, содрогаются от отвращения. Это чисто физическая гадливость, омерзение, какое испытывают друг к другу представители различных рас, — белые к желтым, краснокожие к чернокожим. Не стану доискиваться, примешивается ли к этому отвращению накопившееся веками атавистическое чувство ненависти христиан к евреям, распявшим их бога, презрение к ним и жажда мести. Пожалуй, люди, ссылающиеся на физическое отвращение, приводят единственный сколько-нибудь веский довод. Что можно ответить тому, кто говорит: «Я их ненавижу потому, что они мне ненавистны, при виде их носа я прихожу в ярость, все во мне протестует против них, до того они непохожи на меня и чужды мне».

Но, по существу говоря, этот довод нельзя признать достаточно убедительным. Если мы будем культивировать в себе расовую ненависть, то нам придется вернуться в леса и, подобно нашим диким предкам, вести племенные распри, истреблять друг друга лишь на том основании, что у нас различные голоса и волосы растут по-другому, чем у соседей. Цивилизация стремится именно к тому, чтобы погасить эту дикарскую потребность ринуться на себе подобного, когда он не совсем тебе подобен. История народов на протяжении веков учит нас взаимной терпимости, и в конце концов человечество осуществит свою великую мечту, — народы сольются в единую семью, где будет царить всеобщая любовь и общие страдания будут в значительной мере преодолены. Разве не величайшее безумие в наши дни ненавидеть друг друга и грызться из-за того, что у нас черепа различной формы!

Я подхожу к серьезной тяжбе, которая носит, по существу, социальный характер. Изложу по пунктам обвинения, предъявляемые евреям. Их обвиняют в том, что они представляют собой национальность, вкрапленную в недра других национальностей, что они живут замкнутой жизнью религиозной касты, что для них не существует границ и они являются своего рода интернациональной сектой, не имеют настоящей родины и, если когда-нибудь восторжествуют, способны подчинять себе весь мир. Евреи женятся на еврейках, у них очень крепкая семья, в противоположность распущенности, царящей в современном мире, они поддерживают и ободряют друг друга, сторонятся иноплеменников, обнаруживают огромную силу сопротивления и каким-то непостижимым образом медленно завоевывают мир. Но главное, это племя проявляет редкую практичность и проницательность, у них в крови жажда наживы, любовь к деньгам, они отличаются поразительными деловыми способностями и меньше нем за столетие прибрали к рукам колоссальные состояния, которые будто бы обеспечивают им царственную власть в наши времена, когда капитал правит миром.

Все это правда. Но, констатируя этот факт, мы должны его объяснить. Надо добавить, что евреи стали такими, каковы они теперь, в результате идиотских преследований, длившихся целых восемнадцать веков, — мы сами создали этот тип людей. Их чурались, как прокаженных, загоняли в отвратительные кварталы, и не удивительно, что они держались особняком, сохранили все свои традиции, создали крепкую семью и жили, как побежденные среди победителей. Их били, ругали, беззаконно преследовали и подвергали насилию, — и не удивительно, что они в глубине души мечтают когда-нибудь взять свое, твердо решили выстоять и надеются когда-нибудь победить. А главное, им предоставили заниматься денежными делами, презрительно отмахнувшись от таких занятий, создали им в обществе положение торговцев и ростовщиков, — и не удивительно, что, когда пришел конец господству грубой силы и стали править силы разума и труд, евреи оказались хозяевами капиталов, унаследовали от многих поколений своих предков острый, гибкий ум и созрели для господства.

И вот теперь вы поддаетесь запугиванию и смотрите на евреев, совсем как средневековые фанатики, у вас те же взгляды, что у людей, живших в тысячном году, вы собираетесь возобновить преследования и снова проповедовать священную войну, вам хотелось бы травить евреев, разжигая в них злобу, грабить их, повергнуть их в прах и обращаться с ними, как победители с побежденными.

Я вижу, вы умники и превосходно разбираетесь в социальных вопросах!


Подумать только, вас, католиков, больше двухсот миллионов, а евреев не будет и пяти миллионов, — и вы трепещете, вы зовете на помощь жандармов и поднимаете невероятный гвалт, как будто в нашу страну нахлынули орды грабителей. Где же ваше мужество?!

Мне думается, что вполне можно вступить в борьбу. Почему бы и вам не изощрять свой ум и не добиться такого же могущества в деловом мире? Несколько месяцев я посещал Биржу, стараясь разобраться в положении дел, и вот что сказал мне однажды банкир-католик: «Ах, сударь, евреи сильнее нас, они непременно нас одолеют». Если бы дело обстояло именно так, это было бы прямо унизительно для нас. Но разве это правда? Дело не в одном даровании, всего можно добиться трудом и сообразительностью. Я знаю таких христиан, которые заткнут за пояс евреев. Перед нами широкое поле деятельности, и если евреи на протяжении веков пристрастились к деньгам и научились их загребать, — то нам стоит лишь пойти по их стопам, приобрести те же свойства и побить их их же оружием. Боже мой! Довольно ругать их понапрасну! Добьемся превосходства над ними и победим их. Что может быть проще? Таков закон жизни.

Какое злорадство наверняка испытывают они, слушая ваши отчаянные вопли! Они представляют собой лишь ничтожное меньшинство, а вы поднимаете против них такую кампанию! Всякое утро вы мечете в них громы и отчаянно бьете в набат, как будто они собираются взять город приступом! Послушать вас, так необходимо восстановить гетто, и у нас скоро опять будет Еврейская улица, которую на ночь станут перегораживать цепями. Как нельзя более кстати будет такой карантин в наших свободных, открытых городах! Разумеется, это ничуть не пугает евреев, и они по-прежнему торжествуют на наших рынках и биржах, ибо оскорбление подобно стреле, пущенной злым лучником, которая, как говорит легенда, возвращается вспять и выкалывает ему глаз. Продолжайте же их преследовать, если вы хотите, чтобы они по-прежнему вас побеждали!

Вы серьезно думаете о преследованиях? Вы вбили себе в голову, что можно избавиться от нежелательных вам людей, преследуя их? Ничуть не бывало! Все великие достижения были политы кровью мучеников. И если до сих пор существуют евреи, то это ваша вина. Они уже давно бы исчезли, растворившись в нашей среде, если бы их не заставляли защищаться, держаться скопом и ревностно охранять свою национальность. Да и в наши дни вы сами создаете их могущество, преувеличивая их силу. Если мы будем каждое утро кричать о грозящей нам опасности, то под конец и впрямь создадим ее. Если постоянно стращать народ пугалом, можно породить на свет вполне реальное чудовище. Не говорите больше о них, и их не станет. В день, когда еврей станет просто человеком, как мы все, он сделается нашим братом.

Сама собой напрашивается иная, прямо противоположная тактика. Широко распахнем объятия и осуществим в социальном плане равенство, провозглашенное законом. Ласково примем евреев, и они быстро растворятся в массе французского народа, ассимилировавшись с ним. Заимствуем у них достоинства, которыми они обладают. Пусть смешаются национальности, тогда прекратится расовая вражда. Будем поощрять смешанные браки, с тем чтобы дети примиряли родителей. В этом направлении и следует работать, добиваясь объединения и освобождения народов.


В стране, где евреи играют выдающуюся роль, антисемитизм разжигает в политических интересах какая-нибудь партия или же он бывает вызван тяжелым экономическим положением.

Но во Франции, где евреи не имеют власти и не захватили все капиталы (хотя нас усиленно в этом убеждают), антисемитизм является пустой выдумкой и не имеет корней в народе. Чтобы создать видимость такого движения, вернее, чтобы поднять шум, остервенело работали горячие головы, используя настроения католических сектантов самого неблаговидного толка, которые, прибегая к литературным подтасовкам, даже на Ротшильдов обрушиваются как на потомков Иуды, предавшего на распятие их бога. Добавлю, что здесь, несомненно, играет роль и страстное желание пустить пыль в глаза, приковать внимание к своим статьям и добиться громкой популярности, — вот почему на виду у всех зажигают костры, которые, к счастью, оказываются лишь простым фейерверком.

И какое же они терпят поражение! Подумать только, уже несколько месяцев они изливают потоки оскорблений, занимаются диффамацией, ежедневно обвиняют евреев в грабеже и убийстве, даже из христиан делают евреев, когда хотят им насолить, травят, оскорбляют и порочат евреев по всей стране. Но до сих пор все это сводится только к шумихе, к площадной брани и другим проявлениям низменных страстей, — мы не видим никаких действий — никто не пытается поднять мятеж, ни у кого не пробита голова и не разбито ни одно окно! Как видно, французы и впрямь славный народ, благоразумный и честный, раз они не внимают ежедневным призывам к гражданской войне и сохраняют спокойствие, хотя их изо всех сил подстрекают и требуют крови еврея! Теперь газетчики всякое утро преподносят читателям к завтраку уже не священника, но еврея, причем выискивают самого жирного и здорового, процветающего. Иначе говоря, кормят людей такою же вредной чепухой, как и прежде! Эти субъекты занимаются отвратительным, бессмысленным делом, к тому же совершенно бесполезным, поскольку люди проходят мимо, не глядя на судорожные телодвижения этих бесноватых.

Удивительнее всего, что они воображают, будто делают что-то очень нужное и полезное. Бедняги! Как же мне их жалко, если только они действуют искренне! Какие ужасающие документы останутся после них; они нагромождают горы заблуждений и лжи, ежедневно источая ядовитую зависть, пылая безумием! Если со временем какой-нибудь критик заглянет в эту клоаку, он с ужасом отпрянет, придя к заключению, что все это — проявление религиозных страстей и повреждения умов. История пригвоздит их к позорному столбу, как преступников против общества, которые в своем ослеплении сами погубили свое дело.

Я до крайности поражен, что в наши дни в нашем великом Париже мог разгореться такой фанатизм и что у нас пытаются разжечь религиозную войну, смущая наш добрый народ. И это в нашу демократическую эпоху, когда всюду господствует терпимость и наблюдается могучее движение поборников равенства, братства и справедливости! Мы помышляем о том, чтобы уничтожить границы, мечтаем объединить все народы, собираемся созвать конгресс религий, где заключили бы союз любви священнослужители всех культов, мы чувствуем себя братьями, обреченными на одни и те же страдания, мы хотим победить горькую нищету и создать культ, воздвигнуть единый алтарь человеческому милосердию! И вдруг является кучка безумцев, тупоумных или хитрых, которые каждое утро вопят: «Давайте убивать евреев! Давайте пожирать евреев! Будем резать их, истреблять, сжигать на кострах! Воскресим времена инквизиции!» Нечего сказать, подходящий выбрали они момент! Трудно придумать что-нибудь глупее и отвратительнее!


Нельзя отрицать, что некоторые евреи захватили в свои руки огромные богатства, обездолив рабочих. Но ведь такие же богатства захватили и католики и протестанты. Использовать народное негодование и жажду мщения, в религиозных целях разжигая фанатизм и натравливая обездоленных на евреев как на представителей капитала, могут только лицемеры и лжецы, выдающие себя за социалистов, их надо изобличить и заклеймить позором. Если в один прекрасный день во имя истины и счастья человечества будет провозглашен закон о всеобщем обязательном труде, он вызовет всеобщее возрождение человечества; и никому не будет дела, еврей ты или христианин, ибо от всех одинаково потребуют отчета и все одинаково будут иметь одинаковые новые права и новые обязанности.

О, мы все должны верить в грядущее единство человечества, если мы хотим сохранить силу к жизни и не терять надежды в борьбе! Пока еще об этом говорят глухо, но постепенно призыв будет звучать все громче, и наконец поднимут голос все народы, изголодавшиеся по истине, справедливости и миру. Отбросим же всякую ненависть, будем любить всех, кто живет в наших городах, протянем друг другу руки через границы, приложим все усилия, чтобы приблизить время, когда все народы сольются в одну счастливую семью! Пусть на это потребуется несколько тысячелетий, но будем верить, что в конце концов победит любовь; постараемся и теперь любить друг друга, насколько это возможно в такие тяжелые времена. А люди с помраченным разумом и ожесточенным сердцем пусть себе мечтают о возвращении к первобытному варварству и думают, что можно осуществить справедливость огнем и мечом!


Пусть Иисус Христос скажет своим фанатичным поклонникам, что он простил евреев и что они тоже люди!

ПРАВА РОМАНИСТА © Перевод Е. БИРУКОВА

Вот и появился господин, который в связи с «Римом» обвинил меня в плагиате.[22] Я ожидал этого господина, это было неизбежно. Зачем его называть? Он — воплощение зависти и бессилия, заурядный писака, которому мешают сильные, библиотечная крыса, которая хочет истребить книги плодовитых авторов. Не явись он, явился бы другой. Он сама недобросовестность и глупость. Пусть же он пребывает в безвестности.

Ах, какое это удовольствие — причинять вред, оплевывать произведение, с наслаждением пачкать его! Думать: «Ты знаменит, твои книги раскупают, и я тебя не выношу! Я стану тебя грязнить, и какой же каннибальский танец я спляшу, если ты подохнешь с досады!» Он не имеет ничего общего с мыслителем или художником, впавшим в заблуждение, нет, он копается в романе грязными руками, как тупоумный педант, изучающий паразитов, что гнездятся в львиной гриве! Он задумал стать убийцей, он пользуется случаем, ловит момент, он прячется за деревом у большой дороги литературы и ожидает своего врага, намереваясь всадить ему отравленный нож в спину и уложить на месте.

Вот какую красивую роль играет этот господин! К счастью, при всем его человекоубийственном пыле наносимые им раны служат к чести и приносят здоровье мужественному труженику. Убивайте же, убивайте, бессильные завистники! Этим вы только поддерживаете в нас бодрость и ясность духа!

Сей весьма начитанный господин, принадлежащий к разряду всезнаек, сделал, видите ли, блестящее открытие, что я прочел одну монографию о Ватикане, сделал оттуда выписки и воспользовался ими, когда писал «Рим».

Речь идет о весьма нарядном и весьма увесистом томе, выпущенном к Новому году издательством Фирмен-Дидо. Вот его точное название: «Ватикан, папы и цивилизация». Это коллективный труд, предисловие написано кардиналом Бурре, послесловие — г-ном Мельхиором де Вогюэ. Там имеются два превосходных исследования г-на Жоржа Гуайо — об истории папства и о центральном церковном управлении, затем интересная статья г-на Андре Перате об отношении пап к искусству и, наконец, весьма содержательный очерк г-на Поля Фабра о Ватиканской библиотеке. Все эти господа в свое время были воспитанниками нашей Римской школы,[23] и издатель, задумавший выпустить роскошную книгу для широкой публики, хорошо сделал, обратившись именно к ним. Добавлю, что в книге прекрасные гравюры, некоторые из них даже цветные; это великолепное подарочное издание, которое, конечно, будут получать наши лицеисты в награду за успехи.

Истинная правда, я очень внимательно прочел историю папства в блестящем, весьма сжатом изложении г-на Гуайо. Но если наш господин думает, что я использовал также статью того же автора о церковном управлении и статью г-на Перате об отношении пап к искусству, то он ошибается; я ознакомился с еще более ценными исследованиями об этих предметах и далее упомяну о них. Но меня вполне устраивает очерк г-на Гуайо по истории папства, весьма краткий и вместе с тем написанный с исчерпывающей полнотой, и я остановился на нем, перелистав ряд других трудов, не отличавшихся его достоинствами.

Итак, мне придется еще раз рассказать о своем творческом методе. Я поставлю вопрос шире, речь пойдет не обо мне, но о романисте вообще, который, подобно мне, хочет все видеть и все сказать. Перед ним — широкий мир, нет такой темы, которой он не мог бы затронуть, поэтому ему придется заниматься философией, историей, наукой, познакомиться со всели ремеслами, изучить все профессии. Я считаю, что автор современного романа должен обладать универсальными познаниями. Разумеется, если он ставит себе грандиозную задачу — изобразить в серии романов современное человечество, то он тем самым берет на себя исключительно тяжелые обязанности; но должен же он иметь и некоторые права, права, которые признает за ним здравый смысл и которые облегчат ему труд. Эти права романиста я сегодня вновь властно провозглашаю.

Могу сказать, что начиная с первого написанного мною романа до настоящего дня мой метод остается все тем же. Я допускаю три источника информации: книги, дающие мне знание прошлого, свидетелей, которые сообщают мне в письменной форме или в беседе все, что они видели, что им известно, и, наконец, мои личные, непосредственные наблюдения, то, что можно увидеть, услышать и почувствовать самому. Всякий раз, собираясь писать роман, я обкладываюсь целой кучей книг по интересующему меня вопросу, я расспрашиваю всех компетентных лиц, к каким только имею доступ, я путешествую, я знакомлюсь со страной, с людьми и нравами. Если существует четвертый источник информации, пусть мне его укажут, и я побегу черпать из него.

Кажется, это вполне понятно и естественно! Разве можно требовать, чтобы я знал все на свете? Как романист я вовсе не обязан все знать; дальше я скажу, в чем действительно состоят мои обязанности. Поэтому, когда я приступаю к новой теме, мне остается только ее изучать, приобретать специальные познания, без которых я не могу ее развить. И, повторяю, вовсе не нужно быть ученым, делать открытия, оперировать установленными истинами, надо просто знать ту или иную среду, чтобы строить свои собственные гипотезы.

Можете себе представить, какие кипы материалов пришлось мне переворошить, с тех пор как я написал первую книгу из серии «Ругон-Маккаров»! И разве можно требовать, чтобы я все придумывал сам и не пользовался никакими источниками, осуществляя такой грандиозный замысел?

Собирая исторический материал для «Карьеры Ругонов», я обратился к труду Тено, посвященному трагическим событиям, имевшим место в декабре 1851 года в департаменте Вар; помнится, Жюль Ферри сообщил мне данные, которые были мне необходимы, чтобы показать в «Добыче», как преобразился Париж при бароне Османне. У Максима дю Кана я почерпнул немало полезных сведений, когда писал «Чрево Парижа»; но этого было недостаточно, и мне пришлось самому рыться в бумагах различных учреждений. А для романа «Проступок аббата Муре» мне пришлось серьезно заниматься испанскими мистиками, ежедневно иметь дело с требником деревенского кюре, досконально изучать церковную службу, вникая в латинские книги, которые я доставал с величайшим трудом!

Но буду краток, пройду мимо «Его превосходительства Эжена Ругона», — хотя я долгие часы просиживал в библиотеке Бурбонского дворца, изучая затронутые там политические проблемы, — и остановлюсь на «Западне», для которой я кое-что почерпнул из книги г-на Дени Пуло «Высокая правда». Автор прожил некоторое время с рабочими-механиками и в своей книге рассказывает правдивые любопытные истории, набрасывает типы рабочих, приводит статистику, и, поскольку он не дает волю своей фантазии, ничего не сочиняет, я счел возможным заимствовать у него несколько фактов, как взял бы их из любой исторической хроники. В его книге имелся даже список ходячих прозвищ, откуда я выбрал Биби Жаркое и Сапожки, как я беру из календаря имена для своих персонажей. Я дал описание смерти Купо, погибшего во время приступа delirium tremens[24] на основании рассказа заведующего клиникой св. Анны, описавшего мне подобный случай.

Минуя «Нана» и «Накипь» (хотя для них понадобился самый разнообразный материал), а также «Дамское счастье», для которого меня снабдил документами г-н Шошар и администратор магазина «Бон Марше», перехожу к «Радости жизни»; все специальные сведения о водорослях и технике бромистых соединений сообщил мне ученый — г-н Эдмон Перрье; а чтобы описать приступы подагры у старика Шанто и мучительные роды Луизы, мне пришлось прочесть немало книг. Затем идет «Жерминаль», — это был для меня новый мир, пришлось познакомиться с техникой, просмотреть множество специальных трудов, задавать вопросы целому ряду инженеров. Для романов «Земля», «Мечта» и «Человек-зверь» понадобились специальные исследования, но особенное мучение причинила мне книга «Деньги»; администрация Биржи завалила меня документами, я был прямо ошеломлен всеми этими данными и, быть может, не разобрался в них до конца. И, наконец, «Разгром», для которого мне пришлось перелистать более ста трудов, посвященных войне, ознакомиться с донесениями командующих корпусами; это была целая библиотека, я пользовался ею постоянно — книги стояли у меня под рукой на вращающейся этажерке возле моего рабочего стола. И какое я испытал облегчение, когда серия романов наконец завершилась «Доктором Паскалем»! В этой вещи я хотел развить одну возвышенную теорию из области медицины, и мой добрый друг доктор Морис де Флери доставил мне буквально все необходимые данные!

Да, мне нужны были помощники, я искал их и находил! Один из моих верных старых друзей, архитектор Франц Журден, дает мне указания всякий раз, как в моих романах заходит речь об архитектуре. Анри Сеар сообщил мне нужные сведения из области музыки. Другой старый приятель Тьебо, большой знаток права, прекрасно разбирающийся во всяком крючкотворстве, дает мне консультацию, когда я описываю судебную процедуру, торговую сделку, составление договора или духовного завещания. Но больше всего я беспокою ученых, — каждый раз, как я затрагиваю какой-нибудь научный вопрос или описываю болезнь, я ставлю на ноги всех специалистов и врачей.

И я имею на это полное право. Повторяю, я не ученый, не историк, — я романист. От меня могут потребовать лишь одного: чтобы я писал о знакомом мне предмете, чтобы я изучил среду, которую хочу изобразить, вот почему я собираю документальные данные, обращаюсь к нужным мне источникам. Только затем я приступаю к своим непосредственным обязанностям, а состоят они в том, чтобы, используя все сведения, почерпнутые везде, где я мог их найти, воссоздавать живую жизнь. Вопрос лишь в том, удалось ли мне обобщить в своей книге то, что висело в воздухе в наше время, сумел ли я твердой рукой связать колосья в сноп, смог ли я охватить весь предмет, правдиво передать атмосферу, изобразить людей и явления, убедительно поставить проблему завтрашнего дня и предначертать грядущее. Удалось ли мне вдохнуть жизнь в моих персонажей, создать особый мир, породить на свет существа из плоти и крови, столь же вечные, как и человек? Если да, — значит, я добился своей цели, и не важно, где я раздобывал глину.

Когда Флоберу, после долгих месяцев тяжелого труда, наконец удалось собрать все материалы для одного из своих произведений, он почувствовал к ним великое презрение. Я испытываю такое же презрение: все эти выписки для меня только известка, которую мастер использует по своему усмотрению, когда воздвигает памятник. Я без зазрения совести допускаю фактическую ошибку, когда этого требует композиция. У меня лишь одна цель — создавать жизнь, и я гоняюсь за правдой только потому, что она порождает жизнь. Конечно, я имею в виду роман в самом широком смысле слова и понимаю, что сочинения более интимного характера, где идет речь об адюльтере, о любовных приключениях, или бичуются человеческие недостатки и пороки, не требуют такой тщательной документации. Несомненно, приходится дорого расплачиваться за стремление к совершенству. Впрочем, если бы в романах было принято ссылаться на источник, я охотно сделал бы на каждой странице множество сносок. И если в моем романе попадется строка, принадлежащая, перу моего собрата, это значит, что я не прячу лицемерно заимствований, хотя мне легко было бы их скрыть.

Когда мастера эпохи Возрождения, великие творцы, расписывали огромные здания, они брали себе помощников, их окружала толпа учеников, которые растирали краски и исполняли черновую работу, это и дало им возможность осуществить свои грандиозные замыслы.


Итак, господин, задумавший уличить меня в плагиате, мог обнаружить лишь отголоски труда г-на Гуайо. Право же, это очень немного, я ожидал большего от многообещающего всезнайки, который делает вид, что чего-то не знает, ибо ему стыдно, что он все знает. Мне жаль этого господина, ибо ему пришлось убедиться в недостаточности своих знаний. Ну что ж, если уж на то пошло, я готов наставить его на путь истинный, я приведу названия книг, которыми пользовался, создавая «Рим».

Прежде всего толстый том — «Католический социализм» г-на Нитти, итальянского ученого, появившийся во французском переводе, как раз когда я начинал свою работу. Это замечательное, можно сказать, исчерпывающее исследование, оттуда я взял почти целиком книгу моего аббата Пьера; весьма возможно, что в этом месте в моем романе встретятся обрывки фраз из французского перевода, ибо я даже не потрудился их изменить. Я только изложил их более сжато, привел в систему и заново обосновал.

Затем по тому же вопросу католического социализма я воспользовался следующими трудами: «Наше время и церковь», лекции и речи монсеньера Айрленда; «Кардинал Маннинг» аббата Ж. Лемира; «Католическая церковь и свобода в Соединенных Штатах» виконта де Мо; «Папа, католики и социальный вопрос» Леона Грегуара; «Современный социализм» аббата Винтерера. Ограничусь приведенными названиями, на эту тему написано неисчислимое множество книг.

Но особенно много драгоценных сведении я ежедневно черпал из книги Феликса Гримальди «Римские конгрегации, исторический и современный справочник». Без этого путеводителя я наверняка заблудился бы в лабиринте римской курии. По-видимому, его невозможно достать в Париже, хотя он написан по-французски. Он был напечатан в Сиене в 1890 году в типографии Сан-Бернардино; и хотя его автор выдающийся прелат, конгрегация Индекса немедленно же обрушилась на него и запретила эту книгу, так как в ней говорится о сокровенном механизме папской администрации, который должен функционировать в тишине и во мраке. Добавлю, я сильно подозреваю, что г-н Гуайо еще до меня внимательно прочел эту книгу, после чего и написал свое исследование о центральном церковном управлении, которое, в сущности, является сжатым, точным и изящным изложением труда Гримальди.

Мне понадобился бы целый столбец этой газеты, чтобы процитировать только названия трудов, посвященных папскому Риму: «Конклав Льва XIII» сочинение Рафаэля де Сезар, где приводится множество интересных деталей; «Vita del soinmo pontefice LeoneXIII» [25] Карло Марини, превосходно составленный краткий очерк; «Album illustrato della Vera Roma» [26], где даны портреты и биографии кардиналов, весьма мне пригодившиеся; «Diario romano per l’anno del Signore 1894» [27], простой календарь, где описываются день за днем религиозные церемонии, совершающиеся в течение года во всех четырехстах церквах Рима. Не забудем и «Index librorum prohibitorum» [28], напечатанный в 1891 году в типографии Пропаганды, там я познакомился с правилами, декретами и указаниями, опубликованными при различных папах, в которых устанавливались запрещенные категории книг. Упомяну также о целой коллекции докладных записок на латинском языке, представленных в Соборную конгрегацию в связи с процессами об аннулировании брака; мне было очень трудно разыскать эти докладные записки, и на основании их я смог описать, как происходило аннулирование церковного брака моей Бенедетты, почти ничего не присочинив.

Я мог бы привести не меньшее количество трудов о древнем Риме. Но допустим, что я прочел в первую очередь весьма ученые и блестящие по форме исследования г-на Гастона Буассье, — хотя я даю себе отчет, сколь убийственно для меня такое признание, ведь можно подумать, что я подхалимствую, добиваясь приема в Академию.[29] Далее могу назвать ряд трудов об итальянском Риме, Риме эпохи Кавура, Гарибальди и Виктора-Эммануила: «Подлинная Италия» Ксавье Мерлино, «Gli avvenimenti di Sicilia» [30] Наполеоне Коладжанни, «Рим после 1870 года» Феликса Гримальди, «Римское общество» графа Поля Вазили. Прочел я и целую кучу других книг, в том числе содержательные и остроумные сочинения нашего соотечественника Анри де Гу, и всевозможные рассказы и журнальные статьи; упомяну и о небольшой брошюре г-на Робине де Клери «Преступные отравления», которой я воспользовался в главе об отравленных фигах.

Всё это, думается мне, козыри для нашего господина, если он намерен продолжать свои изыскания. Я могу назвать немало и других книг. Это письменные документы, но если мы обратимся к тому, что я называю устными документами, то им не будет конца. Так, когда я в третий раз посетил Палатин, к великой моей чести и радости, меня сопровождали наш знаменитый художник Эбер, а также г-н Бернабе, руководивший раскопками, который любезно сообщил мне весьма полезные сведения. Вместе с г-ном Эбером я посетил Сикстинскую капеллу, станцы Рафаэля и Музей древностей. Но я умолкаю, мне не подобает называть министров, которые любезно пошли мне навстречу, различных администраторов, которые сами захотели осведомить меня обо всем, римские салоны, где я был принят, всех дружественно расположенных ко мне людей, с помощью которых мне удалось за пять недель напряженного труда собрать небывалое количество материалов.

Как-то раз мне сообщили, что один из моих друзей прозвал меня Акулой. Я почесывал затылок, не зная, обижаться мне или радоваться. Так, значит, я акула, которая плывет за кораблем и все поглощает! Ну, что ж! По существу говоря, быть акулой даже лестно! Да, да, я горжусь этим и хочу быть акулой! Акулой, которая поглощает современный мир. Я имею на это право, и если это мне удастся, я буду достоин похвалы. Великий труженик и творец всегда переваривает свой век, чтобы воссоздать его в живых образах.

И вот когда какой-нибудь господинчик обвиняет меня в плагиате, мне остается только пожать плечами! Уже тридцать с лишним лет я занимаюсь творчеством и произвел на свет больше тысячи детей, они все со мной; а сколько я исписал страниц, — я создал целый мир, населенный людьми и богатый событиями! Разве я не доказал свою плодовитость, сотворив столько людей? Разве я не окружен на редкость многочисленной семьей? Как же мне не хохотать, когда меня обвиняют, что я ворую детей у других?

Так вот, милейший, вы, конечно, можете говорить, что я страсть какой жадный и все себе присваиваю, но никто на свете вам не поверит, что я не являюсь отцом великого множества своих детей!

Из сборника «ИСТИНА ШЕСТВУЕТ» © Перевод О. ПИЧУГИН

ПИСЬМО ЮНЫМ

Нижеследующее письмо вышло отдельной брошюрой, поступившей в продажу 14 декабря 1897 года.

Не видя в то время ни одной газеты, которая согласилась бы печатать мои статьи, и желая к тому же оставаться вполне независимым, я решил продолжить борьбу изданием ряда брошюр. Поначалу я имел намерение выпускать по одной брошюре каждую неделю, в твердо установленный день. Однако впоследствии я почел за лучшее не связывать себя заранее оговоренными сроками, с тем чтобы располагать своим временем, как мне заблагорассудится, и писать лишь о том и тогда, что и когда сочту необходимым.

* * *
Юноши, куда вы идете? Куда идете, студенты, вечно спешащие толпой по улицам, дабы всенародно излить свою радость иль высказать свой гнев, когда вами движет властное желание возвысить голос возмущенной совести?

Быть может, вы спешите выразить негодование беззаконием власть предержащих, быть может, попрана истина и справедливость, коих вы жаждете со всем жаром неискушенных сердец, не ведающих политических сделок и подлостей, каждодневно совершаемых в жизни?

Быть может, вами владеет стремление покончить с общественной несправедливостью и всею силою негодования ваших пылких сердец поколебать чаши весов, на которых столь неравной мерою отпущено благоденствующим и обездоленным мира сего?

Быть может, ратуя за терпимость и за независимость человека, вы собрались освистать какого-нибудь узколобого сектанта мысли, который провозглашает крах науки, вознамерившись сковать ваш свободный дух этим отнюдь не новым и лживым утверждением?

Быть может, вы стекаетесь под окна какого-нибудь изворотливого лицемера, чтобы во весь голос заявить о своей неколебимой вере в будущее, в век грядущий, вами возвещенный, когда во всех концах света будет утвержден мир во имя справедливости и любви?

— Нет, мы идем, чтобы ошикать человека, старика, который после долгих лет труда и честного исполнения долга вообразил, что может безнаказанно отстаивать правое дело, добиваться торжества истины и исправления ошибки ради спасения чести самого отечества нашего!


О, в дни молодости я знавал Латинский квартал, бурлящий высокими страстями юности, любовью к свободе и ненавистью к грубой силе, которая убивает мысль и подавляет дух человеческий. Во времена Империи я был свидетелем того, как бесстрашно он вставал в оппозицию, — и если это и бывало порой несправедливо, то единственно от избытка вольнолюбия. Латинский квартал освистывал писателей, угодничающих перед Тюильри, изводил профессоров, чье преподавание не приходилось ему по вкусу, восставал против всякого, кто оказывался на стороне мракобесия и тирании. Здесь пылал священный огонь безумства двадцати лет, когда все мечты кажутся осуществимыми, а грядущее представляется неминуемым торжеством Совершенного общества. И если обратить взор к еще более отдаленным временам, к летописи благородных страстей, поднимавших на бой учащуюся молодежь, то и тогда убеждаешься, что она роптала против несправедливости, испытывала боль за униженных, обездоленных и опальных и вставала на их защиту против жестоких владык. Молодежь поднимала свой голос в защиту Польши и Греции, отстаивала всех страдальцев, отданных на растерзание безжалостной толпе иль деспоту. Когда говорили, что Латинский квартал бушует, можно было не сомневаться в том, что пламя возгорелось из пылкой жажды справедливости, столь свойственной юным, которые всегда готовы постоять за правду против всех и вся, верша в едином порыве дело благородных душ. И какая буря гнева тогда подымалась, какой неудержимый поток стремился по городским улицам!

Я знаю, что и ныне поводом послужила опасность, нависшая над родиной,[31] предательство шайки изменников, выдавших Францию торжествующему врагу. Мне хочется лишь спросить: где найти ключ к верному пониманию происходящего, бессознательную чуткость ко всему истинному и справедливому, как не в этих чистых сердцах, в сердцах юношей, пробуждающихся к общественной жизни, чей ясный, неразвращенный разум ничто, казалось бы, не должно еще омрачать? Нет ничего удивительного в том, что политики, утратившие эту чистоту за долгие годы интриг, журналисты, потерявшие здравый взгляд на вещи в бесчисленных сделках с совестью, из которых слагается ремесло газетчика, принимают за чистую монету самую наглую ложь и не видят истины там, где не увидел бы ее разве слепец. Все это вполне естественно. Но, видно, порча сильно тронула и молодежь, если она, несмотря на свою чистоту и врожденное прямодушие, не увидела сразу нагромождения вопиющих ошибок, не распознала с первого взгляда то, что очевидно, бесспорно и несомненно, как свет белого дня!

Казалось бы, что может быть проще. Был осужден офицер, и никому и в голову не пришло усомниться в добросовестности судей. Они покарали виновного, как рассудилось им по их совести, на основании доказательств, которые сочли бесспорными. Но вот у одного, потом у нескольких человек возникают сомнения, и в конце концов эти люди приходят к выводу, что одна из улик, наиболее важная и, во всяком случае, единственная, на которую опиралось обвинение, приписывалась осужденному ошибочно, что это вещественное доказательство, безусловно, принадлежит руке другого лица. Они заявляют о том, и брат осужденного открывает имя этого человека, исполнив тем самым свой долг. Делать нечего, назначается новое судебное разбирательство, долженствующее завершиться пересмотром прежнего дела, коль скоро обвиняемому не вынесено оправдательного приговора. Это ли не ясно, справедливо и разумно? Где здесь нечистая игра, подлый заговор ради спасения изменника? Да, измена имела место, никто не станет отрицать, но нельзя же допустить, чтобы наказание, заслуженное преступником, понес невиновный. Изменника вы всегда успеете покарать, потрудитесь лишь отыскать его.

Все очень просто, стоит лишь проявить капельку здравого смысла. Какими же еще побуждениями могут руководствоваться люди, которые добиваются пересмотра дела Дрейфуса? Разве можно верить бредовым речам антисемитов, маньяков, которые в припадке кровожадного исступления вопят о еврейском заговоре, что евреи с помощью своего золота хотят вызволить из тюрьмы единоверца, а вместо него засадить за решетку христианина? Вздорность подобных утверждений очевидна, нелепицы и несуразности громоздятся одна на другую, и есть такие люди, чью совесть не купить за все золото мира. Надо наконец прямо взглянуть на истинное положение вещей, а оно заключается в том, что последствия всякой судебной ошибки естественно, медленно и неуклонно разрастаются. Так было всегда.

Судебная ошибка день ото дня приводит в действие все новые силы: люди честные не могут оставаться безучастными, — забыв о покое и отдыхе, они с самоотверженным, все возрастающим упорством сражаются за правое дело, подвергая опасности свое благосостояние и собственную жизнь ради торжества справедливости. Ничем иным нельзя объяснить происходящее сегодня, все прочее — не более чем низменные страсти, политические и религиозные, мутный поток клеветы и поношений.

И разве нашлось бы молодежи оправдание, если бы хоть на мгновение она позволила заглохнуть в себе человеколюбию и чувству справедливости! 4 декабря одна из палат французского парламента покрыла себя позором, приняв на своем заседании резолюцию, в которой заклеймила «зачинщиков грязной кампании, смущающих общественную совесть». Я заявляю во всеуслышание для грядущих поколений, которые, надеюсь, прочтут написанное мной: такое постановление недостойно нашей гуманной страны, оно навсегда запятнало ее бесчестьем. «Зачинщиками» объявили мужественных и честных людей, которые, уверившись в допущенной судебной ошибке, заявили о ней, дабы исправлена была, будучи убеждены как истинные патриоты в том, что великая страна, где невинного осудили бы на гибель в страданиях и муках, есть страна обреченная. «Грязной кампанией» назвали вопль об истине и справедливости, исторгнутый этими людьми, их неукротимое желание добиться, чтобы перед лицом народов Франция оставалась страной человеколюбия, страной, которая установила свободу и которая свершит правосудие. И, как вы видите сами, палата, безусловно, совершила преступление, ибо ее тлетворное влияние коснулось вот уже и нашей учащейся молодежи: обманутая, сбитая с толку, мечущаяся по улицам, она устраивает сборища — вещь никогда прежде не слыханная — против всего самого гордого, отважного и возвышенного в душе человеческой!


Говорили, что заседание сената 7 декабря окончилось крушением для г-на Шерера-Кестнера. Еще бы, какое потрясение всех чувств и мыслей он испытал! Представляю себе его тревогу, его боль при виде того, как гибнет все, что было дорого ему в нашей Республике, — сначала свобода, а за нею суровые достоинства честности, прямодушия и гражданского мужества — все, что было завоевано для нее и его руками в той благородной борьбе, которую он вел на протяжении всей своей жизни.

Он один из последних представителей своего могучего племени. Пылающий гневом, снедаемый нетерпением, грубой силой принуждаемый к молчанию, он изведал во времена Империи, что такое народ, подвластный самодержцу, который отказывает ему в правосудии. Тяжело переживал он наши поражения, зная, что единственной их причиной явилась слепота я недомыслие деспота. Позднее он был в числе французов, которые вдохновенно, не покладая рук, трудились ради того, чтобы поднять страну из развалин и вернуть ей подобающее место среди европейских государств. Этот человек — живой участник событий героического прошлого республиканской Франции, и, я полагаю, он имел все основания считать, что труд его не пропал даром и принес славные плоды: деспотизм был сокрушен навсегда и завоевана свобода, — я имею в виду прежде всего ту свободу, которая дает каждому возможность сознательно определить свой долг и предполагает терпимость к мнению других.

Да, да, все это было завоевано и вновь пошло прахом. Кругом него и в нем самом одни развалины. Оказывается, жаждать правды — преступление. Требовать правосудия — преступление. Страна вновь под страшным игом самовластия, безжалостная рука вновь запечатала уста. Нет, не сапог нового Цезаря попирает общественную совесть — целая палата французского парламента осудила тех, кем владеет страсть правдоискателей. Нет более свободы слова! Тем, кто отстаивает истину, кулаками разбивают рты, на одиночек, дерзнувших возвысить голос, натравливают разъяренную толпу, чтобы заставить их замолчать. Еще не видано было столь чудовищного насилия, направленного на удушение свободного обмена мнений. Страну объемлет постыдный страх, самые отважные становятся малодушными, никто не смеет более высказать свои мысли из страха, что на него донесут как на изменника и подкупленное лицо. Несколько газет, оставшихся честными, заискивают перед читателями, на которых нагнали страху дурацкими россказнями. Мне думается, ни один народ не переживал еще годины более постыдной и подлой, более тревожной и более опасной для разума его и достоинства.

Ну что ж, сказано верно, для г-на Шерера-Кестнера рухнуло великое прошлое, когда понимали, что такое честь. И если он верит еще в человеческую доброту и справедливость, стало быть, оптимизм его поистине неиссякаем. Изо дня в день в течение трех недель его обливали грязью, чтобы отравить чувство достоинства и радости, которые этот старец черпал в неуклонном следовании законам совести. Нет более жестокого страдания для порядочного человека, нежели стать мучеником из-за своей собственной порядочности. В этом почтенном человеке убивают веру в будущее, истребляют надежду; и в смертный час он скажет: «Все кончено, после меня ничего не останется, я уношу в могилу все доброе, что было сделано мною. Добродетель — всего лишь пустой звук, а мир — черная мертвая пустыня!»

Для того чтобы дать пощечину патриотам, избрали жертвой человека, который является последним представителем Эльзас-Лотарингии в нашем сенате! Это он-то подкуплен, он — предатель, нанесший оскорбление французской армии, когда одного его имени было бы достаточно, чтобы успокоить самых подозрительных и недоверчивых людей! Конечно, с его стороны было наивностью думать, что эльзасское происхождение и известность, которую он стяжал своим пламенным патриотизмом, станут для других верным ручательством его добросовестности в нелегком деле восстановления справедливости. Но не потому ли он вмешался, что скорейшее разрешение злополучного дела представлялось ему необходимым условием спасения чести армии и родины? Потратьте еще недели на проволочки, попытайтесь задушить правду, пренебречь правосудием — и вы убедитесь, что сделали из нас посмешище всей Европы, низвели Францию до положения одной из наиболее отсталых стран!

Но нет! Люди, одержимые нелепыми политическими и религиозными страстями, ничего не желают слышать, а учащаяся молодежь — какой позор перед всем миром! — собралась, чтобы ошикать Шерера-Кестнера, изменника, продавшегося врагам, оскорбившего честь армии и опозорившего Францию!

Разумеется, я понимаю, что кучка юнцов, устроивших манифестацию, еще не вся молодежь и что от сотни буянов на улице больше шуму, чем от десяти тысяч работников, прилежно занятых своим ремеслом за стенами мастерских. Но и сотни крикунов, пожалуй, многовато, и крайне прискорбно уже одно то, что при сложившихся обстоятельствах в Латинском квартале могло возникнуть подобное движение, сколь бы малочисленным оно ни было.

Так, значит, завелись антисемиты и среди молодежи? Значит, юные умы и души уже разъедает проказа дикого предрассудка? Как все это грустно и тревожно в канун XX века! Сто лет спустя после принятия Декларации прав человека, через столетие после свершения величайшего акта веротерпимости и раскрепощения личности мы вновь отброшены к временам религиозных войн, к омерзительному и нелепейшему фанатизму! Еще можно понять людей, которые играют свою роль, для которых важнее всего не отступить от своих принципов и тешить свое ненасытное тщеславие. Но юные существа, рождающиеся и растущие ради того расцвета всех прав и свобод, который озаряет в наших мечтах грядущий век? Мы видим в них будущих тружеников, а они, оказывается, антисемиты, иными словами, они ознаменуют приход нового столетия поголовным избиением евреев только потому, что видят в них инородцев и иноверцев. Нечего сказать, веселое вступление в Город наших грез, в Город равенства и братства! Если бы с молодежью дело обстояло настолько печально, нам оставалось бы только предаваться неутешному горю и похоронить всякую надежду, всякую мысль о человеческом счастье.

Ах, юность, юность! Молю тебя, подумай о великих свершениях, которые ожидают тебя. Ты — творец будущего, тебе предстоит заложить основание грядущего века, который — мы свято верим — разрешит проблемы истины и справедливости, поставленные уходящим столетием. Мы, старики, люди старшего поколения, завещаем тебе исполинскую груду накопленных знаний и опыта, быть может, немало противоречий и путаницы, но, несомненно, самый вдохновенный порыв нашего времени к свету, наиболее добросовестные и достоверные свидетельства, самые устои величавого здания науки, которое тебе предстоит достраивать во славу свою и ради своего счастья. Хочется лишь пожелать, чтобы ты явила еще большее благородство, еще большую свободу духа, превзошла нас жаждой жизни, достойной человека, напряжением сил, отданных без остатка труду ради достижения такой плодовитости человека и земли, чтобы они произрастили под жаркими лучами солнца тучную ниву радости. И тогда мы по-братски уступим тебе место, с легким сердцем уйдем из жизни, чтобы отдохнуть от земных трудов, уверенные в том, что ты продолжишь паше дело и осуществишь наши мечты!

Юность, юность! Вспомни о страданиях, выпавших на долю твоих отцов, о жестоких сражениях, которые им пришлось выдержать, чтобы завоевать свободу, которой ты пользуешься ныне. И если ты чувствуешь себя независимой, можешь беспрепятственно идти, куда тебе заблагорассудится, свободно выступать в печати и всенародно высказывать собственное мнение, то этим ты обязана своим отцам, добывшим все это для тебя своей мыслью и кровью. Ты не рождена под властью тирана, тебе неведомо, что значит просыпаться каждое утро, чувствуя на своей груди сапог владыки, тебе не довелось бороться, чтобы отвести разящий меч диктатора или ложное обвинение злонамеренного судьи. Благодари своих отцов и не совершай преступления, приветствуя ложь, заключая союз с жестоким насилием, нетерпимостью одержимых и ненасытностью честолюбцев. Иначе тебя ждет диктатура.

Юность, юность! Будь всегда на стороне справедливости. Великие беды грозят тебе, если позволишь угаснуть в себе чувству справедливости. Здесь я имею в виду не справедливость нашего законодательства, чье единственное назначение в том, чтобы обеспечить прочность общества как единого целого. Разумеется, ее надобно уважать, — однако есть справедливость более высокая, которая предполагает, что любое человеческое суждение погрешимо и допускает возможную невиновность осужденного, отнюдь не посягая на честь и достоинство судей. Но не случилось ли именно то, что должно было бы зажечь в тебе священную жажду правого суда? Кому возроптать и потребовать свершения правосудия, как не тебе? Ведь ты не вовлечена еще в борьбу, где нами движут расчет и личные пристрастия, ты еще не замешана, еще не запятнала себя участием в каком-либо сомнительном предприятии, ты можешь говорить в полный голос, с присущей тебе непосредственностью и чистосердечием.

Юность, юность! Будь человечной, будь великодушной. И даже если мы заблуждаемся, стань на нашу сторону, когда мы говорим, что невинного подвергли страшному наказанию и что сердца наши сжимаются от гнева и боли. Одна лишь мысль о том, что, возможно, допущена ошибка, одна мысль о непомерно тяжкой каре теснит грудь и исторгает из глаз слезы. Конечно, тюремных стражей ничем не тронешь, но что же ты? Ведь тебе знакомы еще слезы, ведь сердце твое еще должно быть открыто чужим страданиям, чужому горю! Отчего, когда прослышишь ты о мученике, изнемогающем под бременем ненависти, не овладеет тобой рыцарский помысел защитить его и вернуть ему свободу? Кто же тогда дерзнет на великое деяние, кто поднимется на славную и грозную битву, кто выступит против целого народа во имя светлого идеала справедливости? И не постыдно ли, что вдохновенный порыв владеет твоими старшими товарищами, старыми бойцами, что ныне их сердца, а не сердца юных, горят огнем прекрасного безумия?

Куда лежит ваш путь, юноши? Куда вы стремитесь, студенты, устраивая шествия на городских улицах, вплетая в хор наших разногласий дерзание и надежду своих двадцати лет?

— Наш путь лежит к человечности, истине и справедливости!

ПИСЬМО ФРАНЦИИ

Написанное ниже вышло отдельной брошюрой, поступившей в продажу 6 января 1898 года.

Это была вторая брошюра задуманной мною серии, которая по моим расчетам должна была получиться весьма внушительной. Я был чрезвычайно рад, что нашел такой способ издания своих очерков, который избавлял меня от стеснительных обязательств, не ограничивая в то же время моей свободы и ответственности. Кроме того, не будучи теперь связан малыми размерами газетной статьи, я мог развернуться шире. События назревали, и я ждал их, полный решимости высказать всю правду и бороться до конца, пока не восторжествует истина и не свершится правосудие.

* * *
В страшные дни нравственного смятения, которые мы переживаем сейчас, в дни, когда общество словно охвачено безумием, к тебе взываю я, Франция, к тебе взываю, народ мой, к тебе взываю, отчизна!

Каждое утро я читаю в газетах то, что ты, надо полагать, думаешь о злополучном деле Дрейфуса, и с каждым днем все возрастает мое изумление, все более негодует мой разум. Как! Ты, Франция, дошла до того, что поверила вопиющей лжи, ополчилась вкупе со сворой злоумышленников на горстку честных людей, бьешь в набат из-за вздорного навета, будто нанесли оскорбление французской армии и плетут заговор, чтобы продать тебя недругу? И это в то время, как мудрейшие и вернейшие твои сыны желают лишь, чтобы в глазах Европы, пристально следящей за нами, ты осталась страной чести, страной человечности, страной истины и справедливости!

Да, это так, — все сказанное относится к громадной части населения страны, и в особенности к мелким служащим и бедноте, городскому люду, к почти всем жителям провинциальных городов и деревень, которые составляют подавляющее большинство тех, кто слепо верит газетам и соседям и не имеет возможности ни проверить сведения, ни составить себе о них собственное мнение. Так что же произошло, как случилось, Франция, что народ твой, народ благоразумный и добросердечный, мог дойти от страха до такого ожесточения, до такой исступленной нетерпимости? Ему говорят, что на ужасные страдания обрекли, быть может, невинного человека, что существуют вещественные доказательства и доводы нравственного порядка, настоятельно требующие пересмотра дела, но твой народ яростно отмахивается от правды, идет на поводу у сектантов и убийц, на поводу у людей, которые предпочли бы спрятать концы в воду, — народ, который еще вчера вновь сокрушил бы Бастилию, чтобы освободить заточенного в ней узника!

Жестокая печаль и тревога гложет сердце тех, кто любит тебя, Франция, кто желает твоего достоинства и величия! С чувством отчаяния я взираю на помутившееся, бурлящее море народа твоего и пытаюсь понять, откуда налетел черный вихрь, грозящий погубить твою славу. Смертельная опасность нависла над тобой, ее грозные признаки я вижу в происходящем ныне и не устрашусь сказать все, что думаю, ибо единственной страстью моей жизни была истина, и здесь я делаю лишь то, что всегда почитал своим долгом.

Задумывалась ли ты над тем, что опасность заключается именно в неведении общества, от которого упорно скрывают правду? Добрая сотня газет твердит изо дня в день, что общественность не желает, чтобы Дрейфус оказался невиновным, что виновность его необходима для спасения родины. Подумала ли ты о том, сколь тяжкая вина ляжет на тебя, если люди, стоящие у власти, воспользуются этим словесным вывертом, чтобы задушить правду? И в этом была бы повинна Франция, Франция толкнула бы нас на преступление, за которое пришлось бы расплачиваться дорогой ценой! Вот почему те из твоих сынов, которые любят и чтят тебя, видят свой единственный, свой священный долг в том, чтобы, не жалея сил, воздействовать на общественное мнение, открыть народу глаза на истинное положение вещей, убедить его не совершать гибельного шага, на который толкают его слепые страсти. Нет миссии более ответственной, более возвышенной.


Да, со всей силой убеждения, на какую только способен, я обращусь к бедным и обездоленным, к тем, кого отравляют ядом лжи и подстрекают на безрассудство. Единственное мое желание — крикнуть им, где подлинная душа родины, в чем ее непобедимая сила и где обретет она свое истинное торжество.

Посмотрим же, что произошло за последнее время. Недавно предпринят новый шаг: решено предать майора Эстерхази военному суду.[32] Как я сказал еще в первый день, истина шествует и ничто не в силах остановить ее. Несмотря на сопротивление злонамеренных, каждый новый шаг вперед неотвратимо последует в свой час. И если преградить истине путь, если запереть ее в подземелье, она набирает во мраке такую неодолимую силу, что в один прекрасный день происходит взрыв, и тогда на воздух летит все. Попробуйте в течение еще нескольких месяцев хоронить ее под горами лжи или держать под замком закрытого процесса, и вы убедитесь, что уготовили себе тягчайшее поражение.

Но по мере того, как истина шествует, все обильнее расточается ложь, чтобы убедить нас, будто все осталось по-прежнему. И это весьма примечательно. В свое время, когда генерал де Пелье, которому было поручено произвести предварительное расследование, написал заключение, где указывал на возможную виновность майора Эстерхази, продажные газеты сочинили небылицу, будто генерал Сосье, уверенный в невиновности Эстерхази, колебался и согласился передать дело в военный суд, лишь уступая настойчивым просьбам самого Эстерхази. Теперь газеты выдумали кое-что похлестче: поскольку три эксперта вновь установили, что бордеро,[33] безусловно, написано рукой Дрейфуса, то майор Равари, произведя дознание, пришел к выводу о необходимости прекращения дела и что-де если Эстерхази и предстанет перед судом военного трибунала, то лишь потому, что сам настаивал на судебном разбирательстве и что генерал Сосье опять-таки вынужден был уступить.

Подобные россказни поистине — верх глупости, и могут вызвать только смех! Что вы скажете об обвиняемом, который руководит ходом дела и отдает распоряжения об аресте? Можете ли вы вообразить, чтобы ради человека, признанного невиновным в итоге двух расследований, собирали, не пожалев времени и труда, военный трибунал единственно для того, чтобы устроить балаганное представление, нечто вроде заключительной сцены торжества правосудия? Все это выглядит настоящим издевательством над правосудием, особенно если учесть, что кое-кто выражает уверенность в том, что будет непременно вынесен оправдательный приговор. Правосудие создано не для того, чтобы судить невиновных, и, уж во всяком случае, решение суда не выносится за кулисами, еще до начала слушания дела. Поскольку майор Эстерхази предается военному суду, будем надеяться, что речь идет не о фарсе, не о пышном представлении, устроенном на потеху зевакам. Моя бедная Франция, как видно, тебя считают совсем уж глупенькой, если рассказывают тебе такой несусветный вздор!

Чистейший вымысел также и те сведения, которые распространяются грязной прессой и которые должны были бы положить конец твоему ослеплению. Что же касается меня, то я решительно отказываюсь верить басне о трех экспертах, которые якобы не установили с первого взгляда тождества почерка майора Эстерхази и почерка, которым написано бордеро. Да остановите на улице любого ребенка, приведите его к себе, положите перед ним обе улики, и он вам скажет: «Оба листка написаны одним дядей». Тут всякий разберется и без экспертов, сходство в начертании некоторых слов бросается в глаза. От этого никуда не денешься; майор, конечно, не мог не признать разительного сходства и для объяснения оного заявил, что были якобы сняты кальки с его писем, сочинил хитроумно запутанную и, к слову сказать, удивительно наивную историю, которую газеты перепевали на все лады в течение долгих недель. И в довершение всего ссылаются на мнение пресловутых трех экспертов, которые опять-таки установили, что бордеро написано рукой Дрейфуса. Ну нет, это уж слишком, подобная самоуверенность становится просто подозрительной, и я надеюсь, что порядочные люди возмутятся!

Более того, некоторые газеты пишут, что бордеро не будет признано вещественным доказательством и что о нем даже не будет речи на суде. Спрашивается, о чем же тогда будет речь, да и зачем в таком случае вообще устраивать суд? Ведь в этом вся суть: если Дрейфус был осужден на основании письменного документа, составленного другим лицом и достаточного для осуждения этого лица, необходимость неумолимо требует пересмотра дела, ибо немыслимо осуждение двух человек по обвинению в совершении одного и того же преступления. Мэтр Деманж официально подтвердил, что в его распоряжение было предоставлено одно лишь бордеро и что Дрейфуса осудили по закону только на основании упомянутого бордеро; но даже если где-то хранятся утаенные вещественные доказательства, что явилось бы вопиющим нарушением законности и во что лично я не верю, кто посмел бы противиться пересмотру дела, если бы было доказано, что бордеро — единственная известная и признанная улика — составлено рукой другого лица? Вот потому-то и стараются утопить в море лжи вопрос о документе, в котором заключается все существо дела.

Итак, отметим прежде всего следующее: общественное мнение в значительной мере основывается на ложных сведениях, на невероятных и глупейших выдумках, каждое утро распространяемых газетами. Пробьет час возмездия, и тогда придется сполна рассчитаться с грязной прессой, позорящей нас перед всем миром. Для иных газет такое занятие не внове, грязь всегда сочилась с их страниц. Но, как это ни удивительно и ни прискорбно, среди них оказался литературный вестник «Эко де Пари»,[34] столь часто выступавший глашатаем передовой мысли и играющий ныне в деле Дрейфуса столь неблаговидную роль! Статьи, полные недопустимых оскорблений и возмутительной предвзятости, помещаются этой газетой без подписи. Говорят, что вдохновители их — те самые господа, которые совершили роковую глупость, настояв на осуждении Дрейфуса. Догадывается ли господин Валантен Симон, что подобные статьи бесчестят выпускаемую им газету? Есть и еще одна газета, чья позиция должна вызвать негодование всех порядочных людей. Я имею в виду «Пти журналь».[35] Нет ничего удивительного в том, что блудливые газетенки, выходящие в количестве нескольких тысяч экземпляров, вопят и лгут для того, чтобы взвинтить свой тираж, — да и вреда от них особого нет. Но когда «Пти журналь», чей тираж превышает миллион экземпляров, который обращается к бедному люду и проникает всюду и везде, способствует распространению ошибки и сбивает с толку общественное мнение, это чревато крайне опасными последствиями. Когда на вас возложена такая ответственность за людские души, когда вам выпало стать духовным пастырем целого народа, необходима щепетильная порядочность всегда и во всем, если вы не хотите совершить гражданского преступления. И вот первые плоды объявшего тебя безумия, которые ты пожинаешь, Франция: лживая писанина газет, варево из смехотворных небылиц, низменных оскорблений и нравственной грязи, которым они потчуют тебя каждое утро. Как же можешь ты желать истины и справедливости, когда подвергаются неслыханному поруганию овеянные славой добродетели твоего народа, ясность твоего ума и здравость твоего рассудка?


Но в лихую годину, которую ты переживаешь ныне, есть и другие, гораздо более тревожные явления, целый ряд опасных признаков, — они-то и послужили жестоким уроком для тех, кто умеет видеть и извлекать выводы. И дело Дрейфуса хоть и печальный, но частный случай. Страшное откровение явилось нам в том, как ты повела себя в сложившейся обстановке. Человек выглядит вполне здоровым, и вдруг на коже его появляется сыпь: это значит, что в нем поселилась смерть. Час пришел, и вышли наружу все твои политические и общественные недуги, оставив след на твоем лице.

Отчего ты позволила вопить и, наконец, принялась вопить сама, будто оскорбили твою армию, в то время как пламенные патриоты желают лишь уберечь твою честь и достоинство? Ведь сегодня армия — это ты сама: не какой-нибудь военачальник, не офицерство, не иерархия высших чинов, но все твои сыны, готовые постоять за французскую землю. Загляни-ка в свою совесть: неужели ты и впрямь собиралась защищать свое воинство, когда никто и не думал нападать на него? Уж не обуяло ли тебя благоговение перед офицерским палашом? Лично я усматриваю в шумной овации, устроенной якобы оскорбленным военачальникам, возрождение — по всей видимости, бессознательное — буланжизма, от которого ты так и не сумела избавиться. В сущности, в твоих жилах все еще течет не республиканская кровь, твое сердце бьется сильнее, едва ты завидишь султан на офицерском кивере, и стоит явиться королю, как ты уже боготворишь его. Полно, разве тебя волнует армия? Ты хочешь, чтобы ложе с тобой делил генерал. До Дрейфуса ли здесь! И когда депутаты палаты восторженно приветствовали генерала Бийо, я увидел на стене тень палаша. Франция, если ты не поостережешься, тебе грозит диктатура.

И знаешь, что еще тебя ожидает? Объятия церкви. Ты воскрешаешь прошлое с его нетерпимостью и засильем духовенства, против которых сражались самые славные твои сыны и одержали ценою крови и великого напряжения духовных сил окончательную, как им казалось, победу. Нынешняя тактика антисемитов несложна. Тщетно католическая церковь пыталась подчинить народ своему влиянию, создавала рабочие кружки, устраивала бесчисленные паломничества — ей не удалось вернуть себе прежнюю власть над французами, вновь обратить их в лоно церкви. Судьба католичества была предрешена: храмы пустовали, народ утратил веру. Но вот благоприятное стечение обстоятельств помогло заразить народ бешенством антисемитизма: отравленный ядом изуверства, направляемый злой волей, он мечется по улицам с воплем: «Долой евреев! Смерть евреям!» Вот будет победа, если удастся разжечь религиозную войну! Конечно, народ сейчас не верит, но разве не начало воскрешения веры уже сам возврат к средневековой нетерпимости, костры на городских площадях, где будут сжигаться евреи? Наконец-то, найдена отрава; и после того, как народ Франции превратят в свору фанатиков и мучителей, вырвут из его сердца великодушие и уважение к правам человека, завоеванные столь дорогой ценой, бог, несомненно, довершит начатое.

Кое-кто смеет оспаривать существование клерикальной реакции. Но она проникла всюду, она свирепствует в политике, в искусстве, в печати, на улицах! Ныне устраивают травлю евреев, завтра придет черед протестантов, и наступление уже повелось. Республику наводняют реакционеры всех мастей, они воспылали к ней внезапной и страшной любовью, они сжимают ее в своих объятиях, чтобы задушить. Отовсюду раздаются голоса, что из затеи свободы ничего не вышло. И вот когда возникло дело Дрейфуса, все усиливающаяся ненависть к свободе вспыхнула, словно порох от брошенной спички, страсти разгорелись и охватили даже людей, далеких от понимания происходящего. Неужели вы не видите, что на г-на Шерера-Кестнера обрушились с такой яростью именно потому, что он принадлежит поколению, которое верило в свободу, которое сражалось за нее? Теперь некоторые господа пожимают плечами, насмешливо ухмыляются: старикашки, дескать, старомодные чудаки. Поражение старшего поколения нанесло бы смертельный удар делу основателей Республики, делу тех, кто лежит уже в земле, кого пытались утопить в потоках грязи. Эти люди отвергли военщину, отреклись от церкви, — потому и попал ныне в злодеи г-н Шерер-Кестнер, человек необыкновенной, редкостной порядочности. Ну что ж, дайте ему испить до дна чашу унижений и позора, если хотите обесчестить и погубить Республику!

В то же время дело Дрейфуса раскрыло грязную парламентскую кухню, — постыдное разоблачение, которое может стать роковым для французского парламентаризма. К несчастью, дело возникло незадолго до того, как должен обновиться состав палаты депутатов, когда осталось всего три-четыре месяца для того, чтобы хорошенько наладить и смазать избирательную машину. Нынешний кабинет министров, естественно, стремится провести выборы, а депутаты полны не менее горячего желания добиться своего переизбрания. Вот почему все готовы пойти на крайности, лишь бы не расстаться со своими портфелями, лишь бы не повредить себе на выборах. Они цепляются за свои места крепче, нежели терпящий бедствие за спасительный обломок корабля. Вот где зарыта собака! Теперь понятна крайне странная позиция, занятая кабинетом в деле Дрейфуса, его молчание и явная растерянность, преступное попустительство разнузданной клевете, в то время как прямым его долгом и обязанностью является установление истины; понятно и трусливое бездействие депутатов, которые делают вид, будто ничего не знают, и которыми владеет лишь одно чувство — боязнь провалиться на выборах, оттолкнув от себя народ, который, как они полагают, охвачен антисемитскими настроениями. «Ну, если бы сейчас состоялись выборы, можете быть уверены, что правительство и парламент покончили бы с делом Дрейфуса в двадцать четыре часа!» — подобные высказывания слышишь на каждом шагу. Вот что сделала с великим народом постыдная парламентская возня!

Значит, твое мнение, Франция, определяется также потребностью в военной диктатуре и церковном мракобесии, отбрасывающей тебя на много веков назад, определяется неутолимым честолюбием тех, кто правит тобою, кто сосет твою кровь и не намерен прервать свое пиршество.


Заклинаю тебя, Франция, вспомни былую славу, опамятуйся, очнись!

Только антисемитизм повинен в двух губительных авантюрах, в которые нас втянули: в Панамском скандале и деле Дрейфуса. Вспомните подлые доносы, гнусные сплетни, разглашение поддельных либо выкраденных документов — приемы, с помощью которых грязная пресса превратила Панамскую аферу в страшную язву, разъедавшую страну и лишавшую ее разума на протяжении многих лет. Она довела общественность до исступления: опоенный отравой, поощряемый в самых низменных инстинктах, потерявший голову от слепой ярости, народ требовал расправы, казни для всех членов парламента поголовно. Как мы ждали тогда, что приедет Артон и все объяснит! Артон приехал, сказал свое слово, и от клеветнических измышлений грязной прессы не осталось камня на камне; такой крутой поворот ошеломил всех настолько, что общественность бросилась в другую крайность, отказываясь подозревать кого бы то ни было, потребовав оправдания для всех без разбора. Я, конечно, не думаю, что все были так уж безгрешны: не миновало и нашего парламента то, что случается со всеми парламентами мира, когда затевается крупное дело, где счет идет на миллионы. Но правда открылась общественности, когда ее уже мутило от всех гнусностей, — слишком много грязи было вылито на людей, слишком много гадости вытащили на свет божий, — всем страстно хотелось глотнуть свежего воздуха и поверить во всеобщую невинность.

Так вот, я предсказываю, что именно этим кончится дело Дрейфуса, второе общественное злодеяние антисемитизма. Снова грязная пресса слишком усердно накачивает общественное мнение ложью и мерзостью. Слишком уж ей хочется превратить порядочных людей в подлецов, а подлецов в порядочных людей. Слишком уж она усердствует в распространении нелепых выдумок, которым перестают в конце концов верить даже малые дети. Слишком часто уличают ее в обмане, слишком откровенно поступает она вопреки здравому смыслу и простой порядочности. И в одно прекрасное утро, охваченная внезапным отвращением, по горло сытая грязью, общественность взбунтуется. Тогда вы увидите, как видели уже во времена Панамского скандала, какой нажим она окажет! Она не пожелает больше слышать об изменниках и потребует истины и правосудия, повинуясь внезапному порыву царственного великодушия. Так свершится суд, так будет приговорен антисемитизм за его черные дела, за две смертельно опасные авантюры, нанесшие ущерб достоинству и духовному здоровью страны.

Вот почему я заклинаю тебя, Франция: опомнись, одумайся, медлить более нельзя. Не нам открыть тебе истину, — дело законным порядком передано на рассмотрение суда, и будем надеяться, что правосудие полно решимости установить ее. Судьи одни имеют право голоса, и наше вмешательство потребуется лишь в том случае, если они не скажут всей правды. Но неужели ты не догадываешься, в чем заключается эта правда? А ведь она так проста: сначала допустили ошибку, а потом попытались скрыть ее с помощью лжи. Факты были столь красноречивы, а каждая следующая ступень разбирательства выдавала лжецов с головой: тут и совершенно непонятное заступничество за Эстерхази, и обращение с полковником Пикаром как с преступником,[36] и град оскорблений, обрушившийся на его голову, и словоблудие министров, и оголтелая ложь официозных газет, и невыносимая медлительность предварительного расследования, которое велось словно бы вслепую. Тебе не кажется, что от всего этого дурно пахнет, пахнет трупным разложением и что нашим господам, видно, и в самом деле есть что скрывать, раз они открыто позволяют себя защищать всякому парижскому отребью, после того как честные люди, пренебрегши своим покоем, потребовали, чтобы французам сказали правду?

Пробудись, Франция, вспомни о своей славе. Как случилось, что твоя либеральная буржуазия, твой свободный народ не видят в этом диком разгуле пропасть, куда их толкают? Я не верю, что они сообщники преступников, их просто обманули, — ведь они даже не представляют себе, что их ждет, а ждет их, с одной стороны, военная диктатура, а с другой — мракобесие церковников. Неужели к этому ты стремишься, Франция, неужели ты хочешь поставить под угрозу все то, за что заплатила столь дорогой ценой: веротерпимость, равенство всех пред лицом закона, братское единение всех граждан? Если только возникнут сомнения в виновности Дрейфуса и ты ничего не сделаешь, чтобы избавить его от мучений, слава, которой ты удостоилась, завоевав для своих сыновей правосудие и свободу, померкнет навсегда. Нет, не верю, что мы, ничтожная горстка людей, одни будем говорить об этом, не может быть, чтобы к нам не присоединились все, в ком жива честь, все вольные духом, все щедрые сердцем — все, кто основал Республику и кто не может оставаться спокойным, видя ее в опасности!


К ним я и взываю, Франция. Пусть они сплотятся! Пусть пишут и говорят! Пусть вместе с нами ведут широкую разъяснительную работу среди бедных и обездоленных, среди тех, кого отравили ядом клеветы и толкают на безумие! Душа отчизны, ее могущество и торжество ее в справедливости и великодушии.

Боюсь одного: может случиться, что скажут не всю правду и не сразу. Тайное расследование и суд при закрытых дверях, который за ним последует, отнюдь не означают, что с этим делом покончено. Напротив, тогда только оно и начнется по-настоящему: ведь нам придется высказаться, ибо молчание было бы равносильно соучастию. Какое безумие думать, что можно что-то утаить от истории! Все будет занесено в летопись времени, и за каждый проступок, каким бы мелким он ни казался, придется держать ответ.

Но все завершится твоим окончательным торжеством, Франция, ибо верую твердо, ибо знаю, что тщетны посягательства на твой разум и духовную крепость, ибо ты есть само будущее, и всегда при пробуждении тебя будет ждать светлый праздник истины и справедливости!

Я ОБВИНЯЮ ПИСЬМО ГОСПОДИНУ ФЕЛИКС У ФОРУ, ПРЕЗИДЕНТУ РЕСПУБЛИКИ

Нижеследующие строки были помещены в газете «Орор»[37] 13 января 1898 года.


Читатель не знает, что настоящее письмо, как и два предшествующих, вышло первоначально отдельной брошюрой. Однако, когда оттиск уже готовили пустить в продажу, я решил, дабы написанное мною получило более широкую огласку и произвело более разительное впечатление, поместить эти строки в газету. К тому времени, проявив достойные восхищения дух независимости и мужество, редакция «Орор» сделала выбор, и я, вполне естественно, обратился к ней. С той поры сия газета стала моим верным сторонником, глашатаем свободы и истины, — ее страницы были предоставлены в полное мое распоряжение, за что я питаю к директору «Орор», г-ну Эрнесту Вогану, чувство горячей признательности. После распродажи трехсот тысяч экземпляров газеты[38] и воспоследовавшим за нею судебным иском брошюры с текстом письма так и остались лежать на складе. Но после совершения задуманного мною шага я почел за благо хранить молчание, ожидая начала судебного разбирательства моего дела и следствий, кои, как я надеялся, оно должно было повлечь за собой.

* * *
Господин Президент, позвольте мне в благодарность за любезный прием, однажды оказанный мне Вами, и в обережение доброй славы, которою Вы заслуженно пользуетесь, сказать Вам, что Вашу звезду, столь счастливую доселе, грозит омрачить позорнейшая, несмываемая скверна. Низкие клеветники тщетно пытались повредить Вам, Вы покорили все сердца. В достославные дни великого всенародного торжества, заключения франко-русского союза,[39] Вы явились, озаренный сиянием славы, и ныне готовитесь возглавить и привести к успешному завершению устроенную у нас Всемирную выставку,[40] которая торжественно увенчает наш век труда, истины и свободы. Но вот Ваше имя — чуть не сказал «правление» — омрачило позорное пятно — постыдное дело Дрейфуса! На днях военный суд, понуждаемый приказом, дерзнул оправдать пресловутого Эстерхази, нагло поправ истину и правосудие. Этого нельзя перечеркнуть — отныне на лице Франции горит след позорной пощечины, и в книгу времени будет записано, что сие мерзейшее общественное преступление свершилось в годы Вашего правления.

Но раз посмели они, смею и я. Я скажу правду, ибо обещал сказать ее, ежели правосудие, на рассмотрение коего дело было передано в соответствии с существующим законодательством, не установило бы ее полностью и без изъяна. Мой долг требует, чтобы я высказался, молчание было бы равносильно соучастию, и бессонными ночами меня преследовал бы призрак невиновного, искупающего ценою невыразимых страданий преступление, которого не совершил. К Вам, господин Президент, обращу я слова истины, объятый негодованием, которое переполняет всех честных людей. Ваша порядочность не вызывает во мне сомнений, ибо, по моему убеждению, Вы не знаете правды. Да и пред кем еще изобличить мне злокозненную свору истинных преступников, как не пред Вами, верховным судией страны?


Скажу прежде всего правду о судебном разбирательстве и осуждении Дрейфуса.

Следствие было затеяно и направлялось подполковником Дюпати де Кламом, в то время простым майором. С начала и до конца дело Дрейфуса связано с сей зловещей личностью, и все в нем станет окончательно ясно лишь тогда, когда беспристрастным дознанием будут определенно установлены деяния сего господина и мера его ответственности. В голове этого человека, сдается мне, царила величайшая путаница и бестолковщина, — весь во власти романтических бредней, он тешился избитыми приемами бульварных книжонок: тут и выкраденные бумаги, и анонимные письма, и свидания в безлюдных местах, и таинственные дамы, приносящие под покровом ночи вещественные доказательства. Это ему взбрело в голову продиктовать Дрейфусу пресловутое бордеро; его осенила счастливая мысль наблюдать за обвиняемым, поместив оного в комнату, сплошь покрытую зеркалами; его обрисовывает нам комендант Форцинетти в то мгновение, когда, запасшись потайным фонарем, майор потребовал провести его к спящему заключенному, чтобы осветить внезапно лицо узника и уловить приметы нечистой совести в испуге внезапного пробуждения. О прочем не стану говорить — ищите, и все откроется. Я просто заявляю, что майор Дюпати де Клам, коему вменено было как военному юристу произвести следствие по делу Дрейфуса, является, в порядке очередности и по тяжести ответственности, главным виновником страшной судебной ошибки.

Уже в течение некоторого времени бордеро находилось в руках полковника Сандера, начальника контрразведки, впоследствии скончавшегося от общего паралича. В отделе происходила «утечка», пропадали бумаги, как пропадают и по сие время, — и покуда разыскивали составителя бордеро, сложилось мало-помалу предвзятое мнение, что сим человеком не мог быть никто иной, как офицер штаба и к тому же артиллерист: две вопиющие ошибки, свидетельствующие о том, насколько поверхностно изучалось бордеро, ибо вдумчивое чтение бумаги приводит к убеждению, что она могла быть составлена лишь пехотным офицером.

Итак, поиски велись внутри ведомства, сличались почерки сотрудников, решено было, так сказать, кончить дело в своем кругу: раз в отделе завелся изменник, его надо было изобличить и выставить вон. И едва подозрение пало на Дрейфуса — я вынужден вновь обратиться здесь к некоторым обстоятельствам отчасти известной истории, — как на сцену выступает майор Дюпати де Клам. Он измышляет преступление Дрейфуса, становится зачинщиком и вдохновителем дознания, берется припереть изменника к стене и вынудить его к полному признанию. Конечно, к сему приложил руку и военный министр генерал Мерсье, человек, по всей видимости, ума заурядного, и начальник штаба генерал де Буадефр, очевидно, поддавшийся своим клерикальным пристрастиям, и помощник начальника штаба генерал Гонз, на многое глядевший сквозь пальцы. Но, по существу, на первых порах заправляет один майор Дюпати де Клам, он увлекает за собой остальных, подчиняет их своей воле какой-то гипнотической силой, — ведь наш майор занимается помимо всего прочего спиритизмом, оккультными науками и беседует с духами. Невозможно описать все испытания, которым он подверг несчастного Дрейфуса, хитроумные западни, в которые надеялся его завлечь, сумасбродные допросы, чудовищные ухищрения — разнообразнейшие уловки, рожденные горячечным воображением мучителя.

О, начало дела вызывает содрогание у всякого, кому известны подлинные его обстоятельства! Майор Дюпати де Клам берет Дрейфуса под стражу, заключает его в одиночную камеру. Затем спешит к г-же Дрейфус и, дабы страхом принудить ее к молчанию, грозит, что, если она обмолвится хоть словом, ее мужу несдобровать. А тем временем несчастный бился в отчаянии, кричал, что невиновен. Так, в полнейшей тайне, с применением множества изощреннейших и жестоких приемов дознания — ни дать ни взять, как в какой-нибудь хронике XV столетия, велось следствие. А ведь обвинение строилось на одной-единственной и вздорной улике — на дурацком препроводительном письме, свидетельстве не только заурядной измены, но и неслыханно наглого мошенничества, если принять во внимание, что почти все пресловутые тайны, выданные врагу, лишены какой бы то ни было ценности. Я делаю на этом упор лишь потому, что такие способы судопроизводства подготовили благоприятную почву для настоящего злодеяния — отказа в правосудии, которое, словно страшный недуг, поразило впоследствии Францию. Мне хочется наглядно показать, как стала возможной судебная ошибка, как ее породили козни майора Дюпати де Клама, как получилось, что генералы Мерсье, де Буадефр и Гонз дались в обман, как с каждым днем усугубляли свою вину упорством в преступной ошибке, которую они впоследствии почли своим долгом выдать за святую правду, не подлежащую даже обсуждению. Таким образом, на первых порах им можно было поставить в упрек обыкновенную беспечность и недомыслие. В худшем случае можно допустить, что они поддались религиозному фанатизму своей среды и суевериям, порожденным сословным духом, — как бы там ни было, они оказались потворщиками глупости.

Но вот Дрейфус предстал перед военным судом, происходившим, по требованию сверху, в обстановке строжайшей негласности. Если бы изменник открыл врагу границы страны и привел германского императора к подножию собора Парижской богоматери, то и тогда, вероятно, слушание дела не было бы окружено более плотной завесой тайны и молчания. Страна скована ужасом, люди шепотом передают друг другу ужасные вести, идет молва о чудовищной измене, подобной тем изменам, которые возбуждают негодование многих поколений. Разумеется, народ Франции готов приветствовать любой приговор, самая суровая кара будет слишком мягкой для предателя! Французы единодушно одобрят гражданскую казнь и потребуют, чтобы осужденный до конца дней своих томился на морской скале, терзаемый позором и укорами совести. Неужто в самом деле есть нечто такое, о чем страшно молвить, нечто крайне опасное, некие обстоятельства, чреватые военным пожаром в Европе, которые нужда потребовала похоронить за закрытыми дверями судебного процесса?

Ничего подобного! Сии ужасные откровения суть не более, как бредовые домыслы и фантазии майора Дюпати де Клама. Весь этот ворох небылиц был сочинен затем лишь, чтобы скрыть нелепейший из бульварных романов. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно изучить обвинительное заключение, оглашенное на суде. Оно же построено буквально на пустом месте! Осудить человека на основании подобного заключения — поистине верх беззакония. Нет ни одного порядочного человека, который не испытал бы, читая сей документ, возмущения и гнева при мысли о непомерно тяжком наказании, постигшем узника Чертова острова. Дрейфус знает несколько языков? Преступление. У него не было найдено никаких компрометирующих бумаг? Преступление. Он трудолюбив и любознателен? Преступление. Он держится спокойно? Преступление. А наивность формулировок, полнейшая бездоказательность доводов! Толковали о четырнадцати главных пунктах обвинения, а на поверку все они сводятся к одному-единственному — злополучному бордеро. Более того, оказывается, что графологи не пришли к единому мнению, что на одного из них, г-на Гобера, начальственно прикрикнули, потому что он дерзнул проявить несогласие с точкой зрения, которую ему пытались навязать. Говорилось также, что на суде против Дрейфуса показывали двадцать три офицера. Пока нам неизвестны протоколы допроса, но совершенно очевидно, что все эти офицеры не могли выступить против обвиняемого; надобно, кроме того, заметить, что все свидетели без исключения служат по Военному ведомству; таким образом, дело решалось по-семейному, в узком кругу сослуживцев, и об этом не следует забывать. Штабное начальство учинило следствие, штабное начальство устроило первый, а совсем недавно и второй суд.

Итак, все упиралось в пресловутое бордеро, относительно коего графологи не вынесли единого мнения. Рассказывают, что в совещательной комнате судьи склонялись уже к оправдательному приговору, ибо иначе поступить они не могли. Понятно теперь, отчего с таким ожесточенным упорством, пытаясь оправдать обвинительный приговор, нам твердят ныне о существовании некоей тайной и важной бумаги, уличающей осужденного, бумаги, которую невозможно даже представить на всеобщее обозрение, которая всему дает законное основание, — улика, пред коей мы должны умолкнуть, словно пред незримым, неисповедимым божеством! Нет, я со всей решительностью заявляю, что такой улики нет и никогда не было! Какая-нибудь дурацкая бумажонка, это я еще допускаю, — записочка, где упоминаются женщины сомнительного благонравия и некий господин Д.,[41] ставший чересчур требовательным: вероятнее всего, муженек, решивший, что слишком дешево запросил за свою супругу. Но говорить о документе, имеющем касательство к обороне страны, вынесение коего на суд повлекло бы за собой объявление войны уже на следующий день… Нет и еще раз нет! Это ложь. Ложь тем более гнусная и наглая, что виновные остаются безнаказанными и нет никакой возможности уличить их. Они бьют в набат, пользуются как щитом вполне понятным беспокойством народа, принуждают французов к молчанию, смущая их души и одурманивая клеветой. Я не знаю более тяжкого гражданского преступления.

Итак, я изложил Вам, господин Президент, обстоятельства, объясняющие, каким образом совершилась судебная ошибка. Доводы нравственного порядка, достаток Дрейфуса, отсутствие веских оснований для осуждения, непрестанные заявления узника о своей невиновности окончательно убеждают в том, что несчастный пал жертвой не в меру пылкого воображения майора Дюпати де Клама, пропитанной духом клерикализма среды, окружавшей его, и травли «грязных евреев», позорящей наш век.


Теперь настала пора поведать о деле Эстерхази. Минуло уже три года, но многие честные люди по-прежнему пребывают в глубокой тревоге, потеряв покой, настойчиво ищут и наконец убеждаются в невиновности Дрейфуса.

Я не стану рассказывать о том, как у г-на Шерера-Кестнера возникли сомнения, как эти сомнения постепенно перешли в уверенность. Пока он добирался до истины, важные события происходили в самом штабе: полковник Сандер умер, и должность начальника контрразведки занял подполковник Пикар. И вот однажды при исполнении Пикаром обязанностей, налагаемых новой должностью, в его руки попала телеграмма, отправленная на имя майора Эстерхази агентом одной иностранной державы. Долг требовал от Пикара незамедлительно нарядить расследование. Можно сказать со всей определенностью, что подполковник Пикар никогда не действовал поверх головы своих начальников. Он поведал им о своих подозрениях по инстанции, сначала генералу Гонзу, затем генералу де Буадефру и, наконец, генералу Бийо, сменившему генерала Мерсье на посту военного министра. Вызвавшее столько толков досье Пикара никогда не было ничем иным, как досье Бийо, я хочу сказать, что речь идет о досье, подготовленном подчиненным для министра, которое и по сей день должно находиться в архиве военного ведомства. Следствие велось с мая по сентябрь 1896 года, и, надо сказать прямо, генерал Гонз был убежден в виновности Эстерхази, а генералы де Буадефр и Бийо не сомневались в том, что бордеро написано его рукою. Именно к сему неоспоримому выводу привело дознание Пикара. Ведомство было охвачено смятением, ибо осуждение Эстерхази неизбежно влекло за собой пересмотр решения по делу Дрейфуса, но как раз этого штаб не хотел допустить, чего бы то ни стоило.

Можно вообразить, какая мучительная нерешимость овладела на миг генералом Бийо. Свежий человек в Военном ведомстве, он ничем не был связан и мог свершить правосудие. Но он не посмел, вероятно, опасаясь общественного возмущения, а также, видимо, из страха выдать всю штабную братию, генерала де Буадефра, генерала Гонза, не считая их подчиненных. Это был в то же время краткий миг борьбы между его совестью и тем, в чем заключалось, как он полагал, служение интересам армии. И когда мгновение прошло, зло свершилось: генерал Бийо погрешил против совести, вступил в нечистую игру. С того дня он отягощал свою вину все новыми злоупотреблениями, покрывал своим именем преступные деяния подчиненных. На нем лежит такая же вина, как и на прочих, нет, он несет еще большую ответственность, потому что был волен отправить правосудие и не свершил его. Разум отказывается верить! Вот уже год, как генерал Бийо, генералы де Буадефр и Гонз знают, что Дрейфус невиновен, и хранят сию страшную тайну! И они спокойно спят, и у них есть жены и любимые дети!

Подполковник Пикар исполнил долг честного человека: во имя правосудия он настоятельно ходатайствовал перед начальниками, даже умолял их, указывал им на всю безрассудность проволочек, ибо тучи сгущались и гроза неминуемо должна была грянуть, когда бы правда вышла наружу. Позднее о том же предупреждал генерала Бийо г-н Шерер-Кестнер, взывая к его патриотическим чувствам и заклиная взять дело в свои руки, дабы предотвратить пагубные его последствия, грозившие обернуться общественным бедствием. Но нет! Злодейство совершилось, штаб не мог теперь сознаться в своих преступных кознях. И вот подполковника Пикара отправляют со служебным поручением, отсылают все дальше и дальше, пока он не очутился в Тунисе, где однажды, воздав должное его отваге, его направляют на дело, которое вполне могло стоить ему жизни, в те самые места, где сложил голову маркиз де Морес.[42] То не была опала, генерал Гонз поддерживал с подполковником дружескую переписку. Просто бывают такие тайны, в которые лучше не проникать.

А в Париже тем временем истина неуклонно прокладывала себе дорогу. Всем известно, как разразилась долгожданная гроза. В тот день, когда г-н Шерер-Кестнер готовился вручить хранителю печати прошение о пересмотре дела, г-н Матье Дрейфус изобличил майора Эстерхази как истинного автора бордеро. Так на сцене появляется майор Эстерхази. Очевидцы рассказывают, что в первую минуту он совершенно потерял голову, готов был наложить на себя руки или бежать. И вдруг он начинает держать себя с вызывающей самоуверенностью, поражает весь Париж наглостью повадки и речей.[43] Что же случилось? А случилось то, что ему пришли на выручку: им получено было письмо без подписи, в коем его уведомляли о намерениях его врагов, а некая таинственная дама взяла на себя труд доставить ему среди ночи бумагу, выкраденную в штабе, которая должна была снасти его. И вновь я без труда угадываю руку подполковника Дюпати де Клама, изощренную изобретательность его гораздого на выдумки воображения. Дело его рук — мнимая виновность Дрейфуса — оказалось под угрозой, и он, несомненно, решил любой ценой спасти свое детище. Еще бы! Ведь пересмотр дела означал бы крушение столь причудливого и печального романа, ужасная развязка которого разыгрывается ныне на Чертовом острове! Но именно этого он и не мог допустить. И вот подполковник Пикар и подполковник Дюпати де Клам вступают в единоборство, один с поднятым забралом, другой — пряча лицо. В скорейшем времени мы увидим их обоих перед гражданским судом. По сути дела, защищается все тот же штаб, не желающий признать свою вину, час от часу все более погрязающий в подлости.

Потрясенные граждане задавали себе вопрос: кто же они, те люди, которые покрывали майора Эстерхази? Прежде всего подполковник Дюпати де Клам, неизменно держащийся в тени, — он все подстроил, всем заправлял. Его с головой выдают нелепые хитросплетения, о коих шла речь выше. Во-вторых, генерал де Буадефр, генерал Гонз и сам генерал Бийо, которые вынуждены добиваться оправдания майора, ибо, признав невиновность Дрейфуса, они не преминут навлечь всеобщее презрение на Военное ведомство. И вот вам дикая нелепость сложившегося положения: подполковник, единственный честный человек в этой среде, единственный, кто исполнил свой долг, пал жертвой лицедеев, принял поношение и неправое взыскание. О, правосудие! Глухое отчаяние теснит мою грудь. Дошло до того, что злодеи обвиняют его в подлоге, в том, что он якобы сам сочинил телеграмму, чтобы погубить Эстерхази. Великий боже! Зачем? С какой стати? Назовите хоть какую-нибудь побудительную причину. Может быть, и он запродался евреям? Но вся соль в том, что подполковник Пикар был антисемитом. Да, мы стали свидетелями гнусного лицедейства, когда людей, погрязших в долгах и зле, выставляют невинными агнцами и поносят человека безупречной жизни, живое воплощение порядочности! Когда общество скатывается на столь низкую ступень падения, оно начинает разлагаться.

Итак, господин Президент, я представил Вам дело Эстерхази таким, каково оно есть. Речь идет о преступнике, для которого заведомо решили добиться оправдания. Вот уже в течение двух месяцев мы час за часом следим за сей отвратительной возней. Я передал Вам обстоятельства дела вкратце, здесь, в сущности, просто сжатое изложение событий, о которых когда-нибудь расскажут жгучие строки повести, где ничто не будет упущено. Мы видели уже, как генерал де Пелье, а вслед за ним майор Равари произвели злодейское дознание, в исходе коего подлецы предстали достойнейшими мужами, а честные люди — мерзавцами. Засим собрался военный суд.


Разумно ли было надеяться, что военный суд упразднит решение, вынесенное другим военным судом?

Здесь можно даже пренебречь всегда возможными подтасовками в составе судей. Не исключает ли надежду на справедливый приговор уже одна слепая покорность дисциплине, вошедшая в плоть и кровь военнослужащих? Говоря «дисциплина», мы разумеем «повиновение». Раз уж военный министр, владыка живота их, во всеуслышание объявил о непререкаемости приговора, возможно ль, чтобы военный суд посмел отменить его? С точки зрения воинской субординации это вещь немыслимая. Заявление генерала Бийо произвело на судей действие завораживающее, и они судили обвиняемого, не рассуждая, как солдаты идут в сражение. Совершенно очевидно, что, занимая свои кресла в зале суда, они были в плену предвзятого мнения: «Дрейфус был осужден за измену военным судом, следственно, он виновен, и мы, военные судьи, не можем оправдать его; с другой стороны, мы знаем, что признать Эстерхази виновным значило бы оправдать Дрейфуса». Никакая сила не могла бы выбить их из этого круга мыслей.

Они вынесли неправый приговор, навлекший вечный позор на военные суды, любое решение коих будет отныне встречаться с подозрением. Если допустить, что в первый раз судьи оказались бестолковыми, то во второй раз преступный умысел не оставляет никаких сомнений. Вину их смягчает лишь то обстоятельство, что высшее начальство объявило приговор суда не подлежащим обсуждению, божественным откровением, пред коим должны умолкнуть человеки. Как же могли подчиненные противиться верховной воле? Нам толкуют о чести войска, хотят, чтобы его любили и чтили. Разумеется, если речь идет о воинстве, которое при первой опасности возьмется за оружие, защитит французскую землю от врага — сие воинство есть весь народ наш, и мы не питаем к нему чувств иных, чем любовь и почитание. Но имеют в виду не сие воинство, о чести коего мы печемся, стремясь к торжеству правосудия. Радеют о золотопогонниках, в чью власть мы попадем, быть может, завтра. Другими словами, нам предлагают благоговейно лобзать эфес шашки? Не бывать тому!

Я уже показал, что дело Дрейфуса стало внутренним делом Военного ведомства, поелику штабной офицер был объявлен изменником своими сослуживцами из штаба и осужден по настоянию высших чинов штаба. Повторяю вновь, что его оправдание и возвращение из ссылки означает признание вины штабного начальства. Вот почему Военное ведомство пустилось во все тяжкие, поднимая газетную шумиху, печатая ложные сообщения, пользуясь связями и влиянием, чтобы выгородить Эстерхази и тем самым вторично погубить Дрейфуса. Да, республиканскому правительству следовало бы устроить изрядную чистку в сем иезуитском приюте, как называет службы Военного ведомства сам генерал Бийо! Где же он, тот сильный, наделенный чувством разумного патриотизма кабинет министров, который найдет в себе смелость все там перестроить и обновить? Сколь многих из известных мне французов приводит в трепет мысль о возможной войне, потому что они знают, какие люди ведают обороной страны! В какой притон низких склочников, сплетников и мотов превратилась сия святая обитель, где вершится судьба отчизны! Ужас объял моих сограждан, когда дело Дрейфуса, «грязного еврея», принесенного в жертву страдальца, открыло им страшное чрево. Какая бездна полоумных затей, глупости и бредовых выдумок! Низкопробные полицейские приемы, ухватки инквизиторов и притеснителей, самоуправство горстки чинов, нагло попирающих сапожищами волю народа, кощунственно и лживо ссылающихся на высшие интересы государства, дабы заставить умолкнуть голоса, требующие истины и правосудия!

Они совершили злодеяние и тогда, когда прибегли к услугам продажных газет, когда позволили защищать себя всякому парижскому отребью. И вот ныне отребье нагло торжествует, а правосудие бездействует и безмолвствует самая обыкновенная порядочность. Они совершили злодеяние, когда обвинили в намерении смутить совесть народа тех, кто жаждет возрождения Франции благородной, шествующей во главе свободных и справедливых народов, а сами тем временем вступили в гнусный сговор, дабы упорствовать в пагубной ошибке на глазах всего человечества. Они совершают злодеяние, отравляя общественное мнение, толкая на черное дело народ, который довели ложью до исступления. Они совершают злодеяние, когда одурманивают сознание простого люда и бедноты, потворствуют мракобесию и нетерпимости, пользуясь разгулом отвратительного антисемитизма, который погубит великую просвещенную Францию — родину «Прав человека», если она не положит ему конец. Они совершают злодеяние, играя на патриотических чувствах ради разжигания ненависти, они совершают, наконец, злодеяние, превращая военщину в современного идола, в то время как все лучшие умы трудятся ради скорейшего торжества истины и правосудия.

Великая скорбь сокрушает сердца наши, когда мы зрим эту истину и это правосудие, столь страстно призываемые нами, извращенными, попранными и оскверненными! Какое потрясение испытал, надо думать, г-н Шерер-Кестнер, и мне кажется, он неминуемо станет угрызаться, что не проявил должной решимости в тот день, когда делал запрос в сенате, не высказал всю правду до конца, не вырвал зло с корнем. Г-н Шерер-Кестнер, благородная личность, честнейший, порядочнейший человек, полагал, что истина не нуждается в доказательствах, тем более что она представлялась ему очевидной, как свет дня. Стоит ли все рубить под корень, раз и без того солнце скоро воссияет? За свою простодушную веру он и поплатился столь жестоко. То же случилось с подполковником Пикаром, который из чувства благородной порядочности не пожелал предать огласке письма генерала Гонза. Сия щепетильность тем более делает ему честь, что в то время, как он беспрекословно подчинялся воинской дисциплине, вышестоящие офицеры позволяли обливать его грязью и совершенно неожиданно сами повели против него в высшей степени оскорбительное следствие. Пред нами две жертвы, две чистые, доверчивые души, которые положились на бога, а дьявол тем временем не сидел сложа руки. Более того, над подполковником Пикаром сотворили неслыханное беззаконие: французский суд сначала позволил публично напасть на свидетеля и обвинить его во всех смертных грехах, а затем, когда этот свидетель явился, дабы представить объяснения и защитить свою честь, назначил закрытое слушание. Я заявляю, что сие есть также злодеяние и что упомянутое беззаконие возбудит всеобщее возмущение. Положительно, военный суд имеет весьма странное представление о правосудии. Такова правда в ее неприкрашенном виде, господин Президент, и правда сия воистину ужасна, она бросает мрачную тень на годы Вашего пребывания во главе государства. Я догадываюсь, что не в Ваших силах было повлиять на ход дела, что Ваши руки были связаны конституцией и окружающими Вас людьми. И тем не менее человеческий долг требует Вашего вмешательства, долг, о котором Вы вспомните и который не преминете исполнить. Это отнюдь не значит, будто я хотя бы на миг усомнился в победе правого дела. Я вновь повторяю то, во что верую пламенно: истина шествует и никакие препоны не в силах остановить ее. Лишь теперь начинается настоящее дело Дрейфуса, ибо лишь теперь обозначились окончательно позиции противоборствующих сил: с одной стороны, злодеи, всеми неправдами стремящиеся похоронить истину, с другой стороны, правдолюбцы, готовые пожертвовать жизнью ради торжества правосудия. И я вновь повторяю то, о чем говорил уже ранее: когда правду хоронят во мраке подземелья, она набирает там такую неодолимую силу, что в один прекрасный день происходит взрыв, разрушающий все и вся. Преступники убедятся сами, что своими руками уготовали себе сокрушительное поражение. Однако письмо мое вышло длинным, господни Президент, пора его кончать.

Я обвиняю подполковника Дюпати де Клама в том, что он совершил тяжкий проступок, допустив — хочется верить, по неведению — судебную ошибку, и в течение трех лет упорствовал в сем пагубном заблуждении, пускаясь на самые нелепые и преступные ухищрения.

Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он явился, в лучшем случае по слабости рассудка, пособником одного из величайших беззаконий нашего столетия.

Я обвиняю генерала Бийо в том, что он, располагая бесспорными доказательствами невиновности Дрейфуса, сокрыл их и нанес тем самым злостный ущерб обществу и правосудию, побуждаемый к тому политическими соображениями и помышляя спасти скомпрометировавшее себя верховное командование.

Я обвиняю генерала де Буадефра и генерала Гонза в том, что они стали соумышленниками того же преступления, один, несомненно, в силу своей приверженности церкви, другой — подчиняясь закону круговой поруки, благодаря которому Военное ведомство превратилось в непорочную, неприкасаемую святыню.

Я обвиняю генерала де Пелье и майора Равари в том, что они произвели злонамеренное расследование, то есть расследование, проникнутое духом возмутительного пристрастия, непревзойденным по бесхитростной дерзости шедевром коего является заключение упомянутого майора Равари.

Я обвиняю трех экспертов-графологов, сьёров Бельома, Варикара и Куара в том, что оные составили лживое и мошенническое заключение, если только врачебным освидетельствованием не будет установлено, что они страдают изъяном зрения и умственной неполноценностью.

Я обвиняю Военное ведомство в том, что оно вело на страницах газет, особенно таких, как «Эклер» и «Эко де Пари», грязную кампанию, направленную на то, чтобы ввести в заблуждение общественность и отвлечь внимание от преступной деятельности упомянутого ведомства.

Я обвиняю, наконец, военный суд первого созыва в том, что он нарушил закон, осудив обвиняемого на основании утаенной улики, и военный суд второго созыва в том, что он по приказу сверху покрыл оное беззаконие и умышленно оправдал заведомо виновного человека, нарушив, в свою очередь, правовые установления.

Выдвигая перечисленные обвинения, я отлично понимаю, что мне грозит[44] применение статей 30 и 31 Уложения о печати от 29 июля 1881 года, предусматривающего судебное преследование за распространение лжи и клеветы. Я сознательно отдаю себя в руки правосудия.

Что же касается людей, против коих направлены мои обвинения, я не знаком с ними, никогда их не видел и не питаю лично к ним никакого недоброго чувства либо ненависти. Для меня они всего лишь обобщенные понятия, воплощения общественного зла. И шаг, который я предпринял, поместив в газете это письмо, есть просто крайняя мера, долженствующая ускорить торжество истины и правосудия.

Правды — вот все, чего я жажду страстно ради человечества, столько страдавшего и заслужившего право на счастье. Негодующие строки моего послания — вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях!

Я жду.

Соблаговолите принять, господин Президент, уверения в совершенном моем почтении.

ПИСЬМО ГОСПОЖЕ АЛЬФРЕД ДРЕЙФУС

Нижеследующие строки были помещены в «Орор» 29 сентября 1899 года.

Я написал их после того, как президент Лубе подписал 19 сентября указ о помиловании Альфреда Дрейфуса и невинный, дважды осужденный человек вернулся к своим близким. Я имел твердое намерение хранить молчание впредь до того, как дело мое вновь будет передано на рассмотрение Версальского суда присяжных; лишь тогда я собирался сказать свое слово. Но сложились такие обстоятельства, что я никак не мог не высказаться.

* * *
Сударыня!

К вам вернулся невинный мученик, к жене, сыну и дочери вернулся муж и отец, и мысленно я переношусь в лоно семьи, собравшейся наконец воедино, обретшей утешение и счастье. Пусть велика моя гражданская скорбь, пусть негодование, боль и отчаяние все еще владеют честными людьми, — я переживаю вместе с вами это восхитительное мгновение, омытое радостными слезами, мгновение, когда вы обняли воскресшего из мертвых, человека, восставшего из могилы живым и свободным. Ну что ж, сей день воистину великий праздник свободы.

Мысленно представляю себе первый вечер, проведенный при свете лампы в семейном уюте, когда запертые двери ограждают ваше жилище от уличной мерзости. Подле вас дети: их отец проделал такой далекий путь, вернулся из столь долгого, столь загадочного путешествия. Они целуют его и ждут часа, когда он расскажет им о своих приключениях. Какое доверие и покой царят здесь, какая горячая надежда, что спасительное время исцелит все раны! А тем временем мать семейства радостно хлопочет, — от нее потребовалось столько мужества, и теперь предстоит свершить еще один подвиг: окончательно вернуть к жизни своими заботами и лаской мученика, снятого с креста, несчастного, истерзанного человека, которого ей вернули наконец. Нежность и любовь царят за запертыми дверями дома, несказанная доброта осеняет укромный уголок, где улыбаются друг другу родители и дети, а мы, все те, кто стремился к этому, кто долгие месяцы боролся за это мгновение счастья, смотрим на них, скромно отступив в полумрак, безмолвные, удовлетворенные.

Что касается меня, то, признаюсь, вначале мною двигало просто чувство человеколюбия, чувство сострадания и жалости. Одна лишь мысль владела мной, что на ужасные страдания обрекли невинного, и я присоединился к общей борьбе, единственно чтобы избавить этого человека от мучений. С той минуты, как я совершенно уверился в его невиновности, страшная мысль неотступно преследовала меня: сколько уже выстрадал несчастный, какие мучения, какую смертную тоску испытывает он и поныне за глухими стенами темницы, куда ввергла его чудовищная несправедливость судьбы, так и оставшаяся для него непостижимой. Какой вихрь мыслей в его мозгу, какая исступленная надежда, пробуждающаяся с каждым новым утром! И солнце померкло для меня, в одном лишь сострадании черпал я мужество, и единственным моим стремлением стало положить конец истязаниям, поднять тяжелую плиту подземелья, чтобы мученик вновь узрел свет дня и вернулся к родному очагу, где близкие уврачуют его раны.

«Сантименты», — скажут политики, слегка пожав плечами. Видит бог, это правда! Я подчинялся одному лишь велению сердца, я спешил на помощь к человеку, попавшему в беду, будь то еврей, католик или мусульманин. Я думал тогда, что дело просто в судебной ошибке, я не ведал еще огромных размеров преступления злодеев, заковавших этого человека в железо, бросивших его на дно медвежьей ямы и выжидавших, когда придет его смертный час. Вот почему в душе моей не было гнева против неизвестных еще виновников. Я всего-навсего писатель, которого сострадание вынудило прервать повседневный его труд, я не преследовал никаких политических целей, не выступал на стороне какой-либо партии. С самого начала кампании я служил одному лишь делу — делу человеколюбия.

Только позднее я осмыслил неимоверную трудность задачи, которую мы вознамерились выполнить. Чем больший размах приобретала борьба, тем более ясно я отдавал себе отчет, что избавление невинного потребует нечеловеческих усилий. Нам противостояли все могущественные силы общества, единственным же нашим оружием было оружие правды. Мы должны были совершить чудо, чтобы спасти погребенного заживо. Сколько раз в эти два ужасных года я отчаивался преуспеть в моем деле, отчаивался живым вернуть этого человека его родным! Он по-прежнему оставался во мраке подземелья, и тщетно мы умножали наши усилия в сто, в тысячу, в двадцать тысяч крат, — могильную плиту придавил тяжкий груз беззаконий, и я страшился, что руки наши опустятся в изнеможении, прежде чем наступит час решающего усилия. Все кончено, надежды нет! Быть может, когда-нибудь, много лет спустя мы восстановим истину, добьемся справедливости. Но тогда несчастный будет мертв, он никогда уж не вернется, и жена и дети не встретят его торжествующим поцелуем.

И вот ныне, сударыня, мы свершили чудо. После двух лет титанической борьбы мы сделали невозможное, мы претворили мечту в действительность, ибо мученика сняли с креста, на коем он был распят, ибо невинный обрел свободу, ибо муж ваш вернулся к вам. Пришел конец его страданиям и, стало быть, и нашим, и страшные видения не потревожат более наш сон. Оттого, повторяю, сегодня для нас светлый праздник, праздник великой победы. Объятые тихой радостью, мы вместе с вами, сударыня, переживаем счастливое мгновение; ни одна женщина, ни одна мать не может без волнения думать об этом первом вечере, проведенном при свете лампы в тесном кругу семьи, мысль об этом наполняет тихой радостью всех людей мира, чью любовь и сочувствие вы снискали себе.


Разумеется, сударыня, горька сия милость. Возможно ли обречь человека такой нравственной пытке после стольких телесных мучений? И с каким негодованием говоришь себе, что от сострадания добились того, что должно было получить из рук правосудия!

Самое возмутительное в том, что все, как видно, было подстроено, чтобы покончить дело сим величайшим беззаконием. Судьи сговорились нанести невинному еще один удар, чтобы спасти истинных виновников, а сами с чудовищным лицемерием надели личину милосердия: «Ты хочешь чести, мы же из милости даруем тебе свободу, дабы твое бесчестье перед законом скрыло преступления твоих палачей». В долгом перечне совершенных гнусностей нет более омерзительного посягательства на человеческое достоинство. Осквернить ложью святое сострадание, сделать из него орудие клеветы, обратить в пощечину невинному, чтобы злодеи разгуливали при свете дня, красуясь султанами и золотыми нашивками! Какая неслыханная подлость!

И сколь горестно сознание, что правительство великой державы, по гибельному малодушию своему, позволило склонить себя к милосердию, в то время как долг повелевал ему свершить правосудие! Малодушно отступить перед наглостью политической группировки, воображать, будто можно добиться умиротворения с помощью беззакония, рассчитывать откупиться милостивым прощением, отравленным иудиным лицемерием, — это ли не верх безрассудства, в котором упорствует правительство! Разве не должно было правительство тотчас же после того, как Реннским судом был вынесен возмутительный приговор,[45] передать его в Кассационный суд, вместо того чтобы столь оскорбительно пренебречь высшей юридической инстанцией? Разве спасение страны не заключалось в этом шаге, который явился бы выражением должной решительности, вернул бы нам уважение всего мира и восстановил законность? Только отправление правосудия может привести к окончательному умиротворению, всякая уступка малодушию вызовет лишь новую вспышку страстей; сильного правительства — вот чего нам недоставало до сего дня, правительства, которое исполнило бы до конца свой долг и наставило бы на истинный путь обманутый клеветой, доведенный до исступления народ.

Но в своем падении мы зашли уже столь далеко, что распинаемся перед правительством за проявленное им милосердие. Великий боже, оно дерзнуло выказать доброту! Какая беспримерная смелость, какая безумная отвага, когда подумаешь, что ему грозят клыки лютых зверей, которые вышли из дремучих лесов и стаями рыщут среди нас! Проявить доброту, когда не можешь проявить твердости — что ж, и это похвально. Впрочем, сударыня, ваш муж может ждать восстановления своего доброго имени,[46] что следовало бы сделать немедленно ради чести самой Франции, с высоко поднятой головой, ибо нет пред всеми народами земли невинного, чья невинность была бы вящей.

Ах, сударыня, позвольте мне высказать Вам, сколь велико наше восхищение, наше благоговение, наше преклонение пред вашим мужем. Он столько страдал, страдал безвинно, под бременем людской глупости и злобы, что мы хотели бы уврачевать своей любовью каждую его рану. Мы понимаем, что искупление невозможно, что общество никогда не сможет загладить свою вину перед страдальцем, которого оно истязало со звериной жестокостью; вот почему мы воздвигли ему алтарь в наших сердцах, ибо не можем отплатить ему даром более чистым, более драгоценным, чем это любовное, братское обожание. Он стал героем, более великим, чем иные, оттого что более иных страдал. Напрасные страдания снискали ему венец святого, — величественный, сияющий своей непорочностью, вступил он отныне в храм грядущего — обитель богов, где пребудут те, память о ком волнует сердца и вечно будет пробуждать в них благие чувства. Письма, которые он пересылал Вам, сударыня, вечно будут нетленны в памяти людской как благороднейший вопль истязаемой невинности, когда-либо исторгнутый из человеческой души. Никого еще доселе не постигала участь более ужасная, и никто еще не заслужил большего почитания и любви.

И вот, словно бы для того, чтобы еще более возвеличить вашего мужа, палачи подвергли его новой изуверской пытке, устроив над ним судилище в Ренне. Безжалостные, низкие, они прошли один за другим перед мучеником, снятым с креста, перед изнемогающим страдальцем, которого поддерживала одна лишь сила духа, плюя ему в лицо, осыпая его ударами ножей, растравляя раны его желчью и уксусом. Поведение Вашего мужа было поистине достойно восхищения: ни единой жалобы не слетело с его уст, стоик выдержал до конца, полный высокого мужества и спокойной веры в правое дело, которым суждено поражать умы многих поколений. Зрелище это было столь прекрасным и волнующим, что незаконный приговор, вынесенный после месяца позорного разбирательства, когда с каждым новым слушанием невиновность обвиняемого становилась все более очевидной, вызвал бурю гнева во всех странах. Исполнилось предначертание судьбы, невинный стал святым, дабы незабываемый урок был преподан миру.

Вот, сударыня, истинное величие! Нет славы более звучной, нет торжества более полного. Невольно спрашиваешь себя: полно, так ли уж необходимо гласное оправдание, юридическое подтверждение невиновности, когда не найдется на свете честного человека, который не был бы теперь убежден в непорочности Дрейфуса? Ныне он стал олицетворением братства людей во всех концах земли. И в то время, как вере в Христа понадобилось четыре столетия для того, чтобы принять окончательный вид и завоевать народы нескольких стран, вера в дважды осужденного невинного человека с быстротой молнии распространилась по всему шару земному, сплотив цивилизованные народы в великую всемирную семью. Я ищу в прошлом хоть один пример подобного единения людей всей планеты и не нахожу. Дважды осужденный невинный человек более способствовал сплочению народов, делу братства людей и справедливости, чем сто лет философских споров и гуманитарных теорий. Впервые за все минувшие века человечество бросило клич освобождения, негодующе воззвало к справедливости и великодушию, словно исчезли границы и люди земли слились в единый, связанный узами братства народ, о котором мечтают поэты.

Так пусть же чтят, пусть окружают уважением человека, коему выпал жребий страдальца и чьим именем свершилось ныне всемирное братство!


Сударыня, он может спать спокойно, не тревожась более ни о чем, в тихой семейной обители, согретый теплом Ваших святых рук. Можете рассчитывать на нас, мы достойно воспоем его. От нас, поэтов, ведется слава, и мы сложим в его хвалу такую песнь, что ни один из ровесников наших не оставит по себе в памяти людской след более жгучий. Уже немало книг написано в его честь — целая груда сочинений, где доказывается его невиновность и прославляется его мученический подвиг. И в то время, как палачи располагают скудными письменными свидетельствами в виде немногочисленных книг и брошюр, ревнители правды и справедливости вносили и будут вносить свой вклад в историю, будут доставлять все новые улики, которые помогут гигантскому расследованию и позволят когда-нибудь вынести окончательное суждение о накопленных фактах. Так готовится приговор, который вынесет будущее и который явится торжеством правды, великим праздником исправления ошибки, когда коленопреклоненные потомки будут молить светлой памятью великого мученика о прощении вины своих отцов.

Но также и мы, сударыня, поэты, навеки пригвождаем преступников к позорному столбу. Те, кому мы выносим приговор, будут вызывать презрение и чувство гадливости у грядущих поколений. Имена злодеев, заклейменные нами, останутся в веках как воспоминание о чем-то невыразимо гнусном. Высшее правосудие оставляет за собой право на такое возмездие, оно обязывает поэтов завещать долгой череде поколений ненависть к тем, чьи губительные для общества злодеяния, чьи неслыханные преступления не предусматриваются статьями уголовного права. Я, конечно, понимаю, что для подлых душ, для негодяев, живущих сегодняшним днем, это слишком отдаленная кара, вызывающая у них лишь презрительный смех. Они довольны, что могут творить наглое беззаконие сегодня. Власть, установленная пинками сапог, — вот победа, которая тешит низменные наклонности этих мерзавцев. Какое им дело до того, что будет после их смерти, что им до хулы, — ведь мертвецы не краснеют от стыда! Не чем иным, как низменностью души объясняется позорное зрелище, которому мы стали свидетелями: бессовестная ложь, отъявленное мошенничество, неслыханная наглость — ухищрения, которых хватит ненадолго и которые лишь ускорят окончательное разоблачение преступников. Неужто нет у них потомства, неужто не страшатся они, что когда-нибудь краской стыда покроются лица их детей и внуков?

Жалкие безумцы! Они, как видно, даже не подозревают, что собственными руками врыли позорный столб, к которому мы пригвоздим их имена. Среди них, сдается мне, немало тупиц, коих породила узость их ремесла и особенности среды. Можно ли вообразить больших глупцов, чем реннские судьи, которые вновь приговаривают невинного, чтобы спасти честь армии? Славную же услугу оказали они армии, обесчестив ее вопиющим попранием законности! Снова они тупо идут напролом к ближайшей цели, нимало не заботясь о завтрашнем дне. Им надо было выгородить горстку проштрафившихся военачальников, даже если это равносильно самоубийству для военных судов, даже если это навлечет подозрение на высшие чины, связанные круговой порукой. Кстати, таким образом они совершили еще одно преступление: запятнав армию, они настолько усугубили беспорядок и возмущение, что правительство помиловало невинного, но при этом, несомненно, уступило настоятельной необходимости исправить положение, сочтя себя вынужденным нарушить закон, чтобы хоть сколько-нибудь успокоить страсти.

Но вы должны, сударыня, забыть, а главное, презреть. Умение презирать подлости и оскорбления — великая поддержка в жизни. Мне всегда был от этого большой прок. Вот уже сорок лет, как я тружусь, и сорок лет, как выдерживаю невзгоды только потому, что стою выше оскорблений, которые навлекал на себя каждым новым своим сочинением. И в течение двух лет, с тех пор как мы ведем битву за истину и правосудие, нас так усердно поливали зловонной жижей, что мы вышли из этой купели закованными в несокрушимую броню, неуязвимыми отныне для ядовитых укусов. Есть грязные газетенки, есть низкие люди, которых я вычеркнул из своей жизни. Они не существуют более для меня, я пропускаю эти названия и эти имена, если они попадутся мне, я даже не читаю выдержки из их писаний, буде таковые встретятся. Этого требует обыкновенная чистоплотность. Я не знаю, угомонились они или нет, презрение изгнало их из моих мыслей до той поры, когда они захлебнутся в собственных нечистотах.

И я советую невинному с презрительным спокойствием не замечать жестоких оскорблений, градом сыплющихся на него. Он столь велик, столь недосягаем, что не должен более страдать от них. Пусть же рука об руку с вами он вновь вкусит радость жизни под ярким солнцем, вдали от беснующейся толпы, и внемлет лишь хору участливых голосов, долетающих к нему со всех концов света. Да пребудет мир с мучеником, столь чуждающимся в отдохновении, и да обрящет он в тихом убежище, где Вы станете любить его и врачевать его раны, лишь нежную ласку людских сердец и природы.

Мы же, сударыня, продолжим борьбу и завтра будем сражаться за правосудие с той же непреклонной волей, что и вчера. Мы должны добиться оправдания невиновного, и не столько ради него самого, — слава его и без того велика, — сколько ради восстановления доброго имени Франции, которой столь непомерное беззаконие грозит неминуемой гибелью. Добиться отмены постыдного приговора, смыть позорное пятно, очернившее Францию в глазах народов, — вот к чему неустанно, каждочасно мы будем направлять наши усилия. Великая страна не может существовать без правосудия, и Франция дотоле будет погружена в уныние, доколе не будет смыта скверна, след от пощечины, нанесенной ее верховному институту права, доколе не будет исправлен вред, причиненный всем гражданам ее этим надругательством над законом. Узы, скрепляющие общество, распадаются, здание обращается в груду обломков, коль скоро исчезают гарантии, обеспечивающие соблюдение законов. Законность была попрана с такой неслыханной дерзостью, с такой вызывающей наглостью, что мы лишены даже возможности умолчать о постигшем нас бедствии, утаить наш позор, чтобы не краснеть перед соседями. Весь мир видел и слышал, а посему восстановление справедливости должно состояться на глазах всего мира и породить такой же громкий отзвук, какой вызвала сама ошибка.

Преступно намерение лишить Францию чести, преступно добиваться, чтобы все отвернулись от нее, облив ее презрением. Конечно, иностранцы съедутся на нашу Выставку, я ни разу не усомнился в том, что толпы их наводнят Париж будущим летом, точно так же, как народ стекается на ярмарочные гулянья, где ярко сияют огни и гремит музыка. Но может ли удовольствоваться этим наша гордость? Не должно ли нам столь же дорожить уважением, сколь и кошельком гостей, которые соберутся к нам со всех концов земного шара? Мы устраиваем праздничный смотр нашей промышленности, науки, искусств, мы выставляем на всеобщее обозрение плоды наших трудов в этом столетии. Но можем ли мы похвастать своим правосудием? Мне представляется нелепая, издевательская картина — Чертов остров, перевезенный по частям и собранный для показа на Марсовом поле. Не знаю, что чувствуют другие, но меня сжигает мучительный стыд, я не представляю себе, чтобы Выставка была открыта прежде, чем Франция вернет себе право называться страной справедливости. Пусть будет восстановлена репутация невинно пострадавшего, — Франция вновь обретет свое доброе имя вместе с ним.

В заключение еще раз повторяю, сударыня, что Вы можете положиться на добрых граждан, которые добились освобождения Вашего мужа и добьются восстановления его чести. Ни один не оставит поле битвы, ибо все знают, что, воюя за правосудие, воюют за страну. Брат невинного, достойный самых высоких похвал, снова подаст пример мужества и мудрости. И коли уж нам не удалось вернуть Вам любимого человека сразу и свободным, и избавленным от клеветнического обвинения, мы просим у Вас еще немного терпения, мы надеемся, что дети Ваши не намного успеют подрасти, прежде чем с имени, которое они носят, официально будет смыто позорное пятно.

В эти дни мысли мои с неизменным постоянством обращаются к Вашим дорогим детям, я представляю их себе рядом с отцом. Я знаю, как ревностно, с чуткостью поистине необыкновенной, Вы держали их в полнейшем неведении. Дети думали, что отец в отъезде; с течением времени, по мере того как ум их развивался, они становились все настойчивее, расспрашивали, требовали объяснить им, отчего так долго не возвращается отец. Что сказать им, когда мученик все еще томился в злодейской темнице, когда в невинности его была убеждена лишь небольшая горстка верующих? Представляю себе ваше отчаяние. Но вот в последние недели невинность его воссияла, как солнце, рассеяв все сомнения, и как бы мне хотелось, чтобы Вы взяли тогда детей за руку и привели их к реннской тюрьме, чтобы в их памяти навсегда запечатлелся образ отца, покидающего стены узилища во всем величии своего мужества. Вы сказали бы им, через какие страдания он прошел, сколь возвышен дух его, как самозабвенно должны любить его они, чтобы заставить его забыть людскую несправедливость. Их детские души закалились бы в этой купели мужественной добродетели.

Впрочем, и сейчас еще не поздно. Как-нибудь вечером, когда семья соберется на огонек, наслаждаясь тихим счастьем домашнего гнезда, отец усадит их себе на колени и поведает о своих страшных испытаниях. Им надо знать, чтобы чтили его, чтобы преклонялись перед ним, как он того заслуживает. Когда он кончит свою повесть, они поймут, что нет на свете героя более прославленного, нет мученика, чьи страдания более потрясли бы сердца людей. Они будут гордиться им, будут носить его имя с высоко поднятой головой, как имя бесстрашного витязя и стоика, чья чистота возвысилась до святости под ударами самой ужасной судьбы, когда-либо постигшей человека из-за жестокости и подлости людской. И когда-нибудь не сын и не дочь невинного, а дети палачей будут сгорать от стыда, всеми отверженные и презираемые.

Соблаговолите принять, сударыня, уверения в совершенном к Вам почтении.

МОЙ ОТЕЦ

Под этим заглавием я объединил статьи, в которых даю отповедь низким клеветникам, попытавшимся очернить память моего отца. Статьи эти приобщаются к делу Дрейфуса, ибо, в сущности, хотели опорочить не меня и моего отца, но в моем лице правдолюбца, несущего светоч истины, дабы рассеять мрак.

Конечно, помещенных здесь очерков далеко не достаточно, и я намереваюсь написать целую книгу, в которой достойно прославлю моего отца. Эту мысль я вынашиваю уже давно. Но в мои преклонные лета, когда в голове роятся и не дают покоя замыслы еще не написанных книг, меня охватывает порой опасение, что я не успею осуществить самые заветные свои мечты. Ну, что ж, останутся эти статьи и, по крайней мере, скажут главное, если мне не суждено будет их дополнить.

Первая статья, «Мой отец», появилась в «Орор» 28 мая 1898 года, как только посыпалась грязная брань. Три другие, помещенные здесь под общим заглавием «Франсуа Золя», были также напечатаны в «Орор», первая 23 января 1900 года, вторая 24 января и последняя 31 января. В них приводятся факты и даты, позволяющие последовательно, с начала до конца, проследить ход судебного дела и разобраться в нем. Скажу лишь, что господин, который позволил себе оскорбительные выпады против моего отца[47] и которого я обвинил в подлоге, привлек меня к суду за клевету и что 30 января меня оправдали, осудив тем самым клеветников и хулителей.

* * *
Среди людей, которые ведут против меня жестокую войну, нанося мне удары ножом в спину только за то, что я стремился к истине и справедливости, выискались подлые души, бесчестные хулители, осквернители могил, которые надругались над почтенным прахом моего отца, более полувека покоившимся под гробовой плитой.

Они втаптывают его в грязь, выкрикивая мне в лицо: «Ваш отец был вор!» Отыскивают где-то ветхого, более чем восьмидесятилетнего старца, который ищет повода для оскорблений и брани в смутно брезжащих воспоминаниях той далекой поры, когда ему шел всего тринадцатый год, и который заявляет, что мой отец был прихлебателем и вообще повинен во всех смертных грехах. Только одно можно сказать в оправдание почтенного старца: он мнит, что отстаивает честь французского знамени, напрягает свою дряхлую память и выдумывает небылицы, чтобы в моем лице сразить изменника. Бедняга! Толкнуть старика на такую подлость, опозорить его седины!

Воспоминания эти якобы относятся примерно к 1830 году. Но как я могу дать веру сведениям, почерпнутым из столь ненадежного источника людьми, которые на протяжении долгих месяцев с беспримерной наглостью выдают клевету за правду? Мне хочется ответить тотчас же, рассказать все, что я знаю, так чтобы все увидели, кем был Франсуа Золя, обожаемый отец, благородная, возвышенная душа, каким запомнился он его близким и мне.

Мой отец женился на моей матери гораздо позднее, в 1839 году в Париже. То был брак по любви: выходя однажды из церкви, он встретил бедную девушку и полюбил ее за красоту и юную прелесть. Я родился на следующий год, и, помнится, мне не исполнилось еще и семи лет, когда я шел по дороге на кладбище за гробом отца, которому целый город отдавал последние почести в знак уважения и любви. Только это я, в сущности, и помню о своем отце, он, словно неясная тень, проходит сквозь годы раннего детства. Я научился уважать его и любить, видя, как священна его память для матери, как боготворила она покойного мужа и после его смерти за необыкновенную доброту и отзывчивость.

И вот ныне мне заявляют: «Ваш отец был вор!» Я никогда не слышал ничего подобного от своей матери и счастлив, что она не дожила до таких откровений. Она знала лишь, что горячо любимый ею человек прожил благородную и полную достоинства жизнь. Она читала письма, приходившие на его имя из Италии от его многочисленной родни — эти письма хранятся у меня, — и всякий раз находила в них свидетельство любви и восхищения, которые близкие люди неизменно питали к ее мужу. Она знала его подлинную жизнь, видела, сколько сил и труда он положил для блага своей приемной родины. Повторяю, от матери я не слышал об отце ничего, кроме слов гордости и любви.

Так воспитала меня мать: в духе преклонения перед памятью отца. И Франсуа Золя 1830 года, мнимому преступнику, о котором его близким ровно ничего не известно и которого стараются очернить подлым наветом единственно для того, чтобы бросить тень на меня, я могу лишь противопоставить сегодня того Франсуа Золя, которого знала наша семья, которого знал весь Прованс с 1833 года, когда он поселился в Марселе.


Франсуа Золя, чей отец и дед служили в армии Венецианской республики, оба в звании капитана, сам получил чин лейтенанта в возрасте двадцати трех лет. Он родился в 1795 году. Передо мной лежит «Исследование топографического нивелирования», изданное в Италии в 1818 году и вышедшее в Падуе за подписью «Dottore in matematica Francesco Zola, luogotenente»[48].

Он служил, если не ошибаюсь, в войсках принца Евгения. Вся беда в том, что в невообразимой спешке и неразберихе, которыми наполнена теперь моя жизнь, я вот уже два дня ищу в семейном архиве какие-нибудь письменные свидетельства, какие-нибудь газеты того времени и, к своему отчаянию, не могу найти. Они непременно найдутся, и тогда я сообщу точные факты и даты. А пока следующее ниже приводится мною по памяти: вынужденный покинуть Италию после ряда политических потрясений, отец живет некоторое время в Австрии, где участвует в строительство первой в Европе железной дороги — относительно этой поры его жизни мне обещали доставить самые полные сведения, — затем проводит несколько лет в Алжире в должности капитана службы вещевого довольствия Иностранного легиона на содержании французской казны и, наконец, в 1833 году поселяется в Марселе, где получает должность инженера гражданского строительства.

Здесь я задержусь и расскажу о большом проекте, который занимал тогда все мысли моего отца. Как раз в ту пору, в связи с тем, что прежний порт стал слишком тесен, городские власти Марселя решали вопрос о создании нового обширного порта — впоследствии он был устроен в Ля-Жольет. Мой отец выдвинул другой проект — все чертежи и планы, целый огромный атлас, хранятся у меня по сей день, — он совершенно справедливо указывал на то, что внутренний порт, который он предлагал устроить в Каталане, представлял бы несравненно лучшее укрытие для судов, нежели таковой же порт в Ля-Жольет, почти не защищенный от мистраля. Отец отстаивал свое детище в течение пяти лет, и эта борьба во всех подробностях отражена в газетах того времени. В конце концов отец был вынужден уступить первенство Ля-Жольет, но горевал недолго: вскоре его увлекает новый инженерный замысел, и на сей раз он добивается успеха.

Должно быть, еще когда он воевал за свой проект в Марселе, ему пришлось однажды поехать по делам службы в соседний город Экс. И вполне возможно, что зрелище города, умирающего от жажды среди выжженной солнцем равнины, навело его на мысль провести здесь канал, которому суждено было носить его имя. Он решил соорудить систему плотин, подобную той, что он видел в Австрии, где скалистые теснины перегораживали огромными перемычками, которые задерживали горные потоки и дождевые воды. Начиная с 1838 года он постоянно находится в разъездах, обследует окрестности города, составляет планы.

Вскоре задуманное дело поглощает его целиком, он ищет единомышленников, сражается с противниками. Лишь после восьмилетней борьбы, преодолев множество препон, ему удается осуществить свое предприятие.

Несколько раз отцу пришлось побывать в Париже, и в одну из таких поездок он и женился на моей матери. Он приобрел там могущественных друзей, его проектом заинтересовались Тьер и Минье и оказали ему высокое покровительство. Он нашел соратника также в лице г-на Лабо, адвоката государственного совета, который стал восторженным сторонником канала. Государственный совет постановил считать строительство канала отвечающим нуждам государства, и король Луи-Филипп издал соответствующий указ. Уже начались работы, и в долине Инфернэ взлетали на воздух взорванные скалы, как вдруг, 27 марта 1847 года, мой отец скоропостижно скончался в Марселе. Тело его было перевезено в Экс на обитой траурным крепом погребальной колеснице. Духовенство вышло встречать останки моего отца за пределы города и провожало их до площади Ротонды. Были устроены торжественные похороны, в которых участвовали все жители города от мала до велика. Отложив все дела, из Парижа приехал на погребение г-н Лабо, адвокат государственного совета, и произнес речь, в которой рассказал о прекрасной жизни моего отца. Основатель «Семафора» Барлатье также, если мне не изменяет память, произнес надгробную речь и от имени жителей Марселя сказал последнее «прости» инженеру и примерному гражданину, которому не раз оказывал поддержку. Из жизни ушел мужественный человек, труженик, и целый город благодарил его за непреклонное упорство в желании послужить на пользу ему.


Я говорил уже, что в течение двух дней с лихорадочным нетерпением и болью в душе ищу вещественные доказательства, подтверждающие сказанное мною. Мне особенно хочется разыскать номер «Мемориала Экса», где помещен отчет о похоронах моего отца. Достаточно было бы дословно воспроизвести этот отчет, в первую очередь надгробные речи, чтобы все убедились, каков был в действительности Франсуа Золя. Беда в том, что не так-то просто разыскать газеты пятидесятилетней давности. Недавно я писал в Экс и надеюсь получить из городской библиотеки хотя бы копию отчета.

Но на тот случай, если мне все же не удастся отыскать в бумагах нужный мне номер упомянутой газеты, я сошлюсь на достаточно убедительные заметки, помещенные в других газетах.

Упомяну прежде всего субботний номер «Семафора» за 11 мая 1844 года, где напечатано сообщение, полученное из Экса и помеченное 9 мая: «Рады известить жителей нашего города, что второго числа сего месяца государственный совет на объединенном заседании своих отделов окончательно признал государственную важность проведения канала по проекту инженера Золя и всецело одобрил соглашение от 19 апреля 1843 года, заключенное между городом и вышеупомянутым инженером. Таким образом, сей вопрос, имеющий столь большое значение для нашего города, решен окончательно вопреки многочисленным препятствиям, которые чинили г-ну Золя и которые преодолены были благодаря его настойчивости и упорству в осуществлении задуманного». Засим следует номер газеты «Прованс», издававшейся в Эксе, где полностью приводится королевский указ, коим г-ну Золя, инженеру, дается разрешение на строительство канала. Дано во дворце Нейи, 31 мая 1844 года. Подписано: Луи-Филипп и г-н Дюшатель, министр внутренних дел.

Еще один номер «Прованса» от 29 июля 1847 года, вышедший через четыре месяца после смерти отца, где рассказывается о посещении Тьером, совершавшим тогда поездку по стране, строительства канала имени Золя: «Вчера, 28 июля, г-н Тьер, а также г-н Од, мэр Экса, главный прокурор Борели, помощник прокурора Гуаран, мировой судья Лейде и многие другие именитые горожане неожиданно посетили место работ по прорытию канала имени Золя на холме Инфернэ. Их встретил грохот взрывчатых зарядов, спешно заложенных и подорванных по этому случаю рабочими, которых успели известить в последнюю минуту о прибытии высоких гостей… Начальник строительства г-н Переме воспользовался этой возможностью и представил г-ну Тьеру малолетнего сына г-на Золя. Прославленный оратор чрезвычайно любезно обошелся с ребенком и вдовой человека, чье имя всегда будет стоять рядом с именами тех, кто облагодетельствовал наш край». Думаю, что этим можно ограничиться, в заключение приведу лишь нижеследующее письмо, направленное г-ну Эмилю Золя, литератору, проживающему по адресу: Париж, Батиньоль, улица Трюффо, 23.

«Экс, 25 января 1869 г.

Милостивый государь,

имею честь препроводить Вам копию решения городского совета Экса от 6 ноября 1868 года и указа от 19 декабря следующего года, коими постановляется впредь именовать Новодорожный бульвар бульваром Франсуа Золя, в знак признательности за услуги, оказанные городу г-ном Золя, Вашим отцом.

Мною отданы необходимые распоряжения, с тем чтобы постановление городского совета, одобренное императором, было незамедлительно приведено в исполнение.

Соблаговолите принять, милостивый государь, уверения в совершенном моем почтении.

Мэр Экса П. Ру».
И этого инженера, чей проект нового порта на долгие годы приковал к себе внимание всего Марселя, называют прохвостом, приживалом, питающимся объедками с чужого стола! Этого неутомимого человека, чья борьба за то, чтобы подарить Эксу канал, широко известна и вошла в предание, изображают самым обыкновенным проходимцем, отовсюду с позором изгнанным! Нас хотят уверить в том, что примерный гражданин, благодетель целого края, друг Тьера и Минье, ради которого король Луи-Филипп издает указы, не более как проворовавшийся офицер, с позором выставленный из итальянской и французской армий! Нас хотят уверить в том, что человек, прославившийся неукротимой энергией и трудами рук своих, чьим именем благодарное население целого города назвало одну из улиц, не более чем негодяй, преступление и позор которого падут на голову его сына!

Полноте! Неужели вы надеетесь, что даже среди политических сектантов найдутся глупцы, которые поверят вам? Попробуйте в таком случае объяснить, как могло получиться, что Луи-Филипп издал королевский указ, коим строительство канала было объявлено делом государственного значения, а государственный совет встретил проект с нескрываемым доброжелательством, если им было известно, что они имеют дело с обесчещенным офицером? И как тогда удалось моему отцу приобрести столь именитых друзей и снискать себе всеобщее восхищение и признательность?

Некий субъект подстерегает меня на углу улицы и бьет дубинкой по голове: «Ваш отец — вор!» Подлый удар сзади застигает меня врасплох, я оглушен, я растерян. В самом деле, чем я могу ответить? Провинность, о которой я впервые слышу, была якобы совершена шестьдесят шесть лет тому назад. Естественно, ни о какой проверке, а тем более открытом обсуждении не может быть и речи. Стало быть, я безоружен перед хулителями, и единственная моя защита в том, чтобы рассказать всему миру, каким достойным и благородным человеком был мой отец, — таким знаю его я, таким помнит и любит его весь Прованс: есть канал, который гордо носит его и мое имя, есть бульвар, где установлена мемориальная доска с его именем, живы старики, которые помнят его и в сердцах которых он останется навсегда.

Как видно, презренные оскорбители не способны понять одного, а именно, что если бы даже мой отец действительно поступил когда-то предосудительно, — а я буду отрицать это страстно, если только, проверив лично сведения, не смогу убедиться в обратном, — да, да! если бы даже то, что говорят обидчики, было чистейшей правдой, то и тогда бы они отяготили свою совесть злым и гнусным делом, еще более гнусным и злым, чем то, которое они совершают теперь! Втоптать в грязь имя человека, стяжавшего славу своим трудом и талантом, для того чтобы в горячке политических страстей побольней ударить его сына, — что может быть гнуснее, подлее и постыднее для эпохи и страны!

Да, мы дожили до того, что никого уж, как видно, не возмущают чудовищные вещи, творящиеся вокруг нас. Великая Франция коснеет в подлости, с тех пор как народ ее одурманивают ложью и клеветой. Постыдный страх настолько отравил и разъел наши души, что даже честные люди не находят в себе мужества громко выразить свое негодование. И очень скоро отвратительный недуг погубит нас, если те, кто правит нами и кто не может не знать, не сжалятся наконец над нами и не восстановят в стране истину и справедливость — необходимое условие духовного здоровья народов. Народ лишь тогда здоров и могуч, когда справедлив. Молим вас, правители и властители наши, сделайте что-нибудь скорее, спасите нас! Не допустите, чтобы народы всех стран мира стали питать к нам еще большее отвращение!

Я же берусь решить мой спор с обидчиками и думаю, что рассчитаюсь с ними сполна.

В моих руках перо, за сорок лет труда я научился обращаться к людям всего мира на понятном им языке, за мной будущее. А потому, отец, мирно спи в могиле, где нашла вечное упокоение и моя мать. Почийте в мире один подле другого — сын охранит ваш сон. Сын расскажет людям о вашем земном пути, и вы будете чтимы, ибо он поведает о делах ваших и о вашей прекрасной душе.

После того как восторжествует истина и справедливость и придет конец нравственной пытке, которой хотят истерзать мне душу, мне хотелось бы поведать о твоей жизни, отец. Я давно уже подумывал об этом, и оскорбления лишь побудили меня поспешить с выполнением моего намерения. И будь спокоен, отец, ни единое пятнышко не омрачит твою светлую память, которую стараются опорочить только потому, что твой сын встал на защиту попранной человечности. Они надругались над тобой, как и надо мной, и тем возвеличили тебя. И если даже отыщется в твоей беспокойной молодости какой-нибудь грешок, не беспокойся: я заставлю забыть о нем, рассказав, какую честную, благородную и славную жизнь ты прожил.

СМЕСЬ

ЖЕРМИНАЛЬ © Перевод Л. Коган

О братья-писатели, что это была для меня за неделя! Никому не пожелаю, чтобы его пьеса потерпела провал в министерстве просвещения. Неделя бесплодной суеты, невероятной бестолочи! Я путешествовал в экипаже под проливным дождем по замызганному, захлестнутому грязью Парижу. Я ожидал в передних, тыкался то в один кабинет, то в другой! Я завоевал сочувствие лакеев, уже запомнивших меня в лицо! И, к стыду своему, начал замечать, что от всей этой административной тупости и сам понемногу тупею.

Сердце колотится, рука чешется кому-то дать по физиономии. Кажешься себе таким маленьким, тщедушным, словно проситель, который гнет спину и тревожно озирается по сторонам, опасаясь, что его кто-либо увидит. Отвращение клубком подкатывает к горлу, хочется сплюнуть.


Итак, цензура, которую бедная наша Республика целомудренно украсила титулом Наблюдательной комиссии, объявила «Жерминаль» — инсценировку моего романа, сделанную г-ном Вильямом Бузнахом, — произведением социалистическим и сочла представление его на сцене величайшей угрозой общественному порядку.

Я хочу сразу же настойчиво подчеркнуть явно политический характер брошенных нам упреков. В пьесе не было замечено ничего, что посягало бы на чистоту нравов. Она запрещена лишь потому, что пьеса эта республиканская и социалистическая. И пусть никто не пытается превратно истолковать причины этого запрета.

Что же до цензуры, она сделала свое дело, и можно только посочувствовать, что ей приходится заниматься столь нечистоплотными делами. Ее чиновники получают деньги за удушение печатной мысли; и они удушают мысль, — за это им как-никак платят жалованье. Но если они вообще существуют, то это вина тех, кто подает свой голос за ассигнование средств на их содержание. Ради краткости я оставлю рассмотрение этого вопроса в стороне; возможно, я попробую впоследствии к нему вернуться, чтобы обсудить его со всеми вытекающими из него последствиями.

Но цензура нашим взорам недоступна, — свернувшись клубком, она укрылась в своем подозрительном логове, а мы предстали перед важным сановником, г-ном Эдмоном Тюрке, помощником заместителя министра по разделу Изящных искусств. Воодушевленные надеждой, мы с Бузнахом бросаемся в атаку, ибо нам представляется невероятным, чтобы республиканское правительство запретило республиканскую пьесу. Правда, выборы 4 октября доставили нам немалое беспокойство, но голосование 18-го, к счастью, его рассеяло.

Посещение первое. Г-н Тюрке принимает нас с артистической непринужденностью и добродушием, сочувственно пожимает руки. Вид у него несколько усталый. Впрочем, пьесы он не читал, но он готов нас выслушать. Г-н Тюрке пламенно негодует по поводу цензуры — пламеннее, нежели мы, — он вопрошает, пользуемся ли мы в печати авторитетом, достаточным, чтобы ниспровергнуть это одиозное учреждение. Сам-то он требовал убрать цензоров: его не послушали. И, ежеминутно хватаясь за голову, он восклицает: «Боже, в каком я ужасном положении! Нет, нет, лучше мне за это не браться, не миновать мне беды». Наконец, в порыве благосклонности, пренебрегая всякой казенщиной, он пробует прочитать доклад Цензурного комитета вслух, по г-н Тюрке слишком взволнован, голос его не слушается: он призывает секретаря, и тот при нас зачитывает ему этот документ. Прелестный документ, заверяю вас: Жокрис в роли критика,[49] мнения дворника, выраженные устами полевого сторожа: позор, что наши произведения попадают в такие лапы! Короче говоря, благожелательный г-н Тюрке, видимо, всецело на нашей стороне, он обещает познакомиться с пьесой; и мы уходим в полной уверенности, что все уладится.

Посещение второе. Я спокойно возвратился в деревню, и г-н Бузнах является один. На этот раз г-н Тюрке весьма взволнован, но, впрочем, по-прежнему доброжелателен. Снова вопли негодования по адресу цензуры; однако она существует, а г-н Тюрке не желает лишаться своего места. Он высказывается несколько туманно: необходимы купюры, но какие именно — он не уточняет; и он настаивает на моем присутствии. Назначена новая встреча, г-н Бузнах срочно вызывает меня телеграммой.

Посещение третье. На г-на Тюрке жалко смотреть, он возбуждает глубокое сочувствие, ибо совершенно очевидно, что на него взвалили непосильное бремя. Мы все же пытаемся оспаривать решение министерства, нам хотелось бы услышать из уст г-на Тюрке, какие именно купюры он полагает необходимыми. Но роль палача ему претит, он ежеминутно протягивает нам рукопись, восклицая: «Нет, нет, с меня хватит, уж лучше запретить!» Как это ни умилительно — дело не подвигается ни на шаг. Наконец путем настойчивых расспросов нам удается вытянуть из г-на Тюрке, что его опасения основаны почти исключительно на эпизоде с жандармами. Надо прежде всего оговориться, что пресловутые жандармы, из-за которых подняли столько шума, всего только проходили по сцене в толпе забастовщиков; стреляли они только за кулисами, откуда во время стычки доносились одинокие ружейные залпы. Мы с г-ном Бузнахом до последней возможности все смягчили, солдат заменили отрядом полиции, поясняя, что ни шахтеры к жандармам, ни жандармы к шахтерам ненависти не питали, что и те и другие были жертвами рока. Пьеса, доказывали мы, проникнута духом сострадания, а не революции. Не тут-то было: г-н Тюрке все равно был против жандармов. «Но пройти через сцену они могут?» — «Нет!» — «Хорошо, жандармов мы уберем, оставим только выстрелы». — «Нет!» — «Как, и отдаленных выстрелов нельзя?» — «Нет!..» Слава тебе, господи! Наконец-то мы знаем, чего хочет от нас г-н Тюрке: выкинуть жандармов, вычеркнуть некоторые эпизоды, слишком откровенно отдающие духом социализма, и все будет в порядке. Мы обещаем сделать то, что от нас требуют, назначаем следующую встречу, опять-таки веря, что теперь-то все уладится.

Но тут на сцене появляется другой персонаж — министр просвещения г-н Гобле. В беседе с г-ном Тюрке мы добивались встречи с министром, но тот просил передать нам, что согласен со своим заместителем и всецело на него полагается. Отправившись в воскресенье на дачу, я получаю там из министерства телеграмму, извещающую меня, что министр ждет нас в понедельник. Сначала я изумлен всей этой неразберихой, потом успокаиваюсь в надежде, что наконец-то мы предстанем перед человеком, который разрешит вопрос за пять минут.


В фиакре, под проливным дождем, я сообщаю г-ну Бузнаху все, что мне известно, относительно г-на Гобле.

Незначительный амьенский адвокат, пользующийся некоторой известностью в своей округе, после 4 сентября — генеральный прокурор; в 1873 году благодаря покровительству Гамбетты избран депутатом; деятельный республиканец, он, по ходу событий, из бледно-розового становится ярко-красным; предав память Гамбетты; он рвет с оппортунистами, которые его ненавидят, и — последний штрих — в министерстве шушукаются, что он «тайком принимает Клемансо».

— Как видите, — простодушно говорю я г-ну Бузнаху, — этот человек создан для нас.

Посещение четвертое. Начать с того, что в министерстве все идет ходуном: министр с утра бушует у себя в кабинете, по коридорам носятся перепуганные курьеры; у молодых секретарей расстроенные лица. А посеял эту бурю все тот же милейший г-н Тюрке, который в припадке любезности простодушно предоставил нам рукопись с цензурными пометками, дабы мы могли сделать необходимые купюры. Кажется, это не положено. Министр, пожелавший ознакомиться с рукописью перед нашим появлением, рвет и мечет.

Мы входим. Еще с порога я вижу человека, который создан для меня, — это враг! Маленький, сухопарый, холодный и злобный, — из тех невзрачных людишек, что никогда не мирятся со своей невзрачностью. Отталкивающий рот говоруна от юстиции, жесткий взгляд мещанина, который в угоду своему честолюбию с приходом Республики стал республиканцем, а теперь при всякой возможности старается отыграться, потакая мелкому самолюбию и предрассудкам своего класса. Человек этот, совершенно очевидно, не знает ни Парижа, ни того, как обращаться с писателем, ни того, как с ним разговаривать; с нашим театром он знаком лишь по гастролям Сары Бернар. Но все же он вежливо предлагает нам сесть.

Еще ни слова не было произнесено, но я чувствовал его взгляд, обращенный на нас. Наконец-то эти двое у него в руках, он сможет отомстить за Амьен! Я вовсе не утверждаю, что он не любит литературу, меня он попросту не читал; но не было бы ошибкой предположить, что кому-то в его семействе я не по душе. Мы с г-ном Бузнахом тревожно шарили глазами, подозревая, что за портьерами притаились стражи, готовые нас увести. Мы были злоумышленниками перед лицом судьи; пугающее молчание продолжалось.

Между тем г-н Бузнах, жертвуя собой, вручает рукопись г-ну министру, и то, что говорится затем, меня озадачивает. Г-н Гобле, который пьесы не читал, говорить о ней не мог; и, однако же, он говорил, говорил с чужих слов, говорил совершенные нелепости, обвиняя нас, наряду со всем прочим, в том, что пьеса кончается всеобщим побоищем, тогда как сцена с жандармами по счету седьмая, а всего их в пьесе двенадцать; очевидно, милейший г-н Тюрке перепутал. Договориться невозможно, неразбериха ужаснейшая.

Затем г-н Гобле делает внезапный выпад против печати. Ах, с печатью г-н Гобле не в ладах, он питает к ней удвоенную ненависть — как провинциал и самодержец. Самым брюзгливым тоном, на какой он способен, г-н Гобле говорит мне: «Вы разожгли против меня кампанию в газетах! Мыслимо ли управлять, если мои решения встречают в штыки еще до того, как они приняты!» Обалдело глядя на него, я возражаю: «Сударь, я ничего не разжигал, не могу же я заткнуть газетам рот. Если я вмешаюсь в спор, я подпишусь, и вы сразу увидите мое имя».

Затем он обрушивается на г-на Эдуарда Локруа. «Мой дорогой друг, господин Локруа, написал мне, выражая уверенность, что мы разрешим вашу пьесу. Хотел бы я видеть его на моем месте!» Я чуть было не ответил, что это может случиться ранее, нежели он предполагает; но меня восхищала ярость этого человека, барахтавшегося в нашем Париже, которого он совсем не знал. Действительно, по просьбе г-на Бузнаха, друг его, г-н Локруа, обратился к министру с письмом, за которое я должен выразить ему здесь свою глубокую признательность; письмо это было таким, каким оно должно было быть: письмо истинного парижанина, литератора, наделенного умом и талантом, наконец, письмо человека, хорошо знающего дорогой нашему сердцу Париж и не опасающегося, что театральные бои могут представлять для него угрозу; ибо он понимает, что город этот всегда был одержим страстями и времена битв были лучшими временами нашей литературы. Но попробуйте втолковать это молодчику, мечтающему водворить в парижских театрах такую же тишину, как в театре Амьена!

«Сударь, — говорю ему я, — как вам известно, я художник и не принадлежу ни к какой партии. В „Жерминале“ получили слово различные точки зрения». Г-н Гобле отвечает: «Такой эклектизм мне не по душе».

Он перелистывает рукопись, желая узнать развязку. Прочитав, он объявляет: «Все могло быть сказано иначе; но это не то, что мне сообщили».

Итак, мы пропали. Во мне еще теплилась слабая надежда, ибо по зову министра снова появился милейший г-н Тюрке; было решено, что он перечитает пьесу и даст нам окончательный ответ. Г-н Тюрке с горестным видом, испросив у нас два часа отсрочки, удаляется в свой кабинет и запирается там.

Посещение пятое. Через два часа мы возвращаемся. Г-н Тюрке сбежал, он просил передать нам, что рукопись снова у г-на Гобле и завтра тот даст нам ответ.

Посещение шестое. Опять проливной дождь. Мы являемся точно в назначенное время, но встречают нас с удивлением и замешательством. Г-на Гобле нет. Г-на Тюрке нет. Наконец нам поясняют, что министр соблаговолил собственноручно, как император, начертать письмо, извещающее нас, что, к сожалению, разрешить представление нашей пьесы он не может. Аудиенции удостоены мы не были; просто велено было сказать, что министра нет, будто мы какие-то попрошайки и пришли за подаянием. Мы ведь только писатели, с нами можно не церемониться. И мы снова надели шляпы и снова очутились под дождем.

Что же теперь? Смеяться? Или плакать? Очевидно, во всей этой истории сожаление вызывает только один человек: г-н Гобле. Он разыграл комедию, принудив совет министров одобрить свои действия, — это было нетрудно сделать, извращая цитаты. Но он, конечно, не сообщил министрам, что мы убрали жандармов и предложили ему смягчить все эпизоды, которые почему-либо вызовут его опасения. И, наконец, мы не можем поверить, чтобы совет в целом был способен вот так запретить произведение. Причина запрета — в одном только г-не Гобле, и когда г-н Гобле слетит, «Жерминаль» будет представлен.

Разве хоть один из парижских депутатов был бы против нас? Разве, захоти я собрать подписи под петицией об уничтожении Наблюдательной комиссии, все парижские депутаты не подписали бы ее единодушно? Разве республиканское большинство палаты запретило бы нашу пьесу, если бы я мог просить его высказаться? Итак, я спокоен. Когда при обсуждении бюджета снова встанет вопрос о цензуре, не может быть, чтобы ей разом не положили конец, отказав в тех двадцати тысячах франков, которые идут на ее нужды и которыми она только и держится; ибо чем больше денег, тем больше грязной работы, — цензура существует лишь благодаря терпимости палаты, думаю даже, что существование ее противозаконно. Мы столкнулись с провинциальным адвокатом, только и всего. Подождем, пока в министерстве народного просвещения не появится умный человек.

Какое преступление поручать министерства, где бьется сердце Парижа, политиканам, которые нас не знают и нас ненавидят! Пускай поручают г-ну Гобле распоряжаться префектами, — это еще куда ни шло! Но не художниками, не писателями!

И, еще скажу в заключение, г-н Гобле и не подозревает, что стал знаменитостью. Провинциальный адвокат, генеральный прокурор, ставленник Гамбетты, министр, — все забудется; но человек, запретивший постановку «Жерминаля», будет жить в памяти поколений. Г-н Гобле навсегда останется этим человеком, и только им. Такова воля рока! Любой министр, налагающий запрет на пьесу, становится вечным посмешищем. Наступает день, когда пьесу все же ставят и весь Париж, переглядываясь, говорит: «Надо же быть таким остолопом! „Жерминаль“ прикончит г-на Гобле».

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ГИ ДЕ МОПАССАНА 7 июля 1893 года © Перевод Л. Коган

Господа, я должен говорить от имени Общества литераторов и Общества драматических авторов. Но да будет мне позволено говорить от имени всей французской литературы, и говорить не просто как собрату по перу, но как старшему товарищу по оружию, другу, который пришел сюда, чтобы отдать последний долг Ги де Мопассану.

Познакомился я с Мопассаном восемнадцать лет тому назад у Гюстава Флобера. До сих пор вижу его светлые смеющиеся глаза, вижу его, совсем еще юного, с сыновней почтительностью внимающего учителю. Он слушал нас целый вечер, едва отваживаясь изредка вставить слово; но от этого крепыша с открытым, искренним лицом веяло такой беспечной отвагой, такою удалью, что все мы его полюбили, — полюбили за тот аромат здоровья, который он с собою приносил.

Мопассану нравились сильные физические упражнения, о его поразительной храбрости уже слагались легенды. Нам и в голову не приходило, что когда-нибудь у него обнаружится талант.

А потом прогремела «Пышка» — этот шедевр, произведение совершенное, исполненное нежности, иронии и мужества. Мопассан сразу же создал нечто весьма значительное, поставившее его в один ряд с признанными мастерами литературы. Это было для всех нас огромной радостью; ибо до сих пор мы наблюдали за его возмужанием, не подозревая в нем блестящего дара. Отныне же он становился нашим собратом. С этого часа Мопассан творил непрестанно, с щедростью, безупречностью, силой мастерства, которые нас восхищали. Он сотрудничал во многих газетах. Рассказы, новеллы следовали непрерывной чередой, нескончаемо разнообразные в своем великолепном совершенстве; они представляли собой то маленькую комедию, то маленькую, вполне законченную драму и широко распахивали окно в жизнь. Над каждым таким рассказом или новеллой читатель и смеялся, и плакал, и размышлял. Я мог бы назвать не одно коротенькое произведение Мопассана, где на нескольких страницах уместилась вся суть какого-нибудь события, для изображения которого другому писателю понадобился бы пухлый роман. Но мне пришлось бы перечислять все произведения Мопассана, а разве не стали уже многие из них классическими, подобно басням Лафонтена или повестям Вольтера.

Как бы отвечая тем, кто смотрел на него только как на новеллиста, Мопассан пожелал выйти за рамки новеллы; и с той спокойной энергией, с той естественностью, какие свойственны человеку доброго здоровья, он написал превосходные романы, в которых его достоинства рассказчика как бы возрастают, отшлифованные страстной любовью к жизни. В нем пробудилось вдохновение, то вдохновение, отмеченное глубиной и человечностью, которое порождает волнующие и жизненные произведения. Во всех его книгах, начиная с «Жизни» и кончая «Нашим сердцем», — и в «Милом друге», и в «Доме Телье», и в романе «Сильна как смерть», — мы неизменно обнаруживаем то же простое и смелое понимание жизни, безупречный анализ, спокойную манеру говорить обо всем без утайки, здоровую и мужественную откровенность. Я хочу особо упомянуть о романе «Пьер и Жан», который представляется мне чудом совершенства, редкостной драгоценностью, произведением непревзойденной правдивости и величия.

Нас, весьма сочувственно наблюдавших за успехами Мопассана, поражала внезапность, с какою он покорил все сердца. Стоило широкой публике ознакомиться с его новеллами, и она воспылала к нему любовью. Неоспоримая слава его возрастала со дня на день; казалось, благосклонная судьба готова, взяв за руку, возвести его на любые высоты, на какие только он пожелает. Я не припомню другого, столь беспримерно счастливого дебюта, столь быстрого и единодушного признания. Мопассану прощали все, с улыбкой принимая в его произведениях то, что покоробило бы, выйди оно из-под пера другого писателя. Его талант отвечал мыслям и чувствам каждого, и мы с изумлением наблюдали, как это могучее, искреннее и неуступчивое дарование разом завоевало восхищение и даже любовь той части публики, того среднего читателя, который обычно заставляет оригинального художника дорого расплачиваться за свою независимость.

Это всеобщее признание объясняется особенностью мопассановского таланта. Мопассана поняли и полюбили с первого взгляда, ибо в нем раскрывалась душа француза и те ее качества, достоинства, которые составляют гордость нации. Его поняли, ибо он был сама ясность, простота, чувство меры и мощь. Его полюбили, ибо ему свойственна была и веселая доброта, и глубокая, но каким-то чудом отнюдь не злая ирония, и мужественная улыбка, которая не боится слез. Он был из великой семьи французских писателей, чья родословная восходит ко дням младенческого лепета нашей литературы и прослеживается вплоть до наших дней: его предками были Рабле, Монтень, Мольер, Лафонтен — таланты могучие и ясные, разум и свет нашей литературы. Читатели, поклонники тут не ошибались; они инстинктивно припадали к этому прозрачному ключу, утолявшему их жажду уравновешенной мысли и уравновешенного стиля. И они были признательны писателю, пусть даже пессимисту, чьи произведения, полные безупречной ясности, дают такое гармоническое ощущение равновесия и силы.

Ясность! Какой источник благодати и как хотелось бы мне, чтобы все последующие поколения утоляли из него свою жажду! Я очень любил Мопассана, ибо он был подлинно наших, латинских кровей и принадлежал к достославной семье великих писателей. Конечно, искусство не терпит ограничений: художники могут быть всякие — и сложные, и утонченные, и туманные; но мне кажется, что такие художники — это некое излишество, или, если хотите, своего рода лакомство, и что нам надо снова и снова прибегать к искусству простому и ясному, как прибегаем мы к хлебу насущному, ибо он питает нас, никогда не приедаясь. В этом залог здоровья — в этих солнечных ваннах, в этой чистой волне, омывающей нас со всех сторон. Возможно, великолепная страница Мопассана стоила писателю немалых трудов. Но что с того, если мы не ощущаем его усталости, если его совершенная естественность, спокойная, бьющая через край сила дают нам отраду! Мы дочитываем эту страницу, как бы ободренные нравственно и физически, освеженные, будто совершили прогулку при ярком свете дня.

Шли годы непрестанного творческого труда и постепенной эволюции писателя, чей взор охватывал все новые области наблюдения. Мопассаном всегда владело любопытство к иным небесам, к неведомым землям. Он много путешествовал, возвращался с глубоким впечатлением от стран, где ему довелось побывать. Склонность к ясности и простоте возбуждала в нем отвращение к литературе как к ремеслу. Меньше чем от кого бы то ни было разило от него чернилами, он даже стал подчеркнуто избегать всяких разговоров о литературе, сторониться писательской среды, работая, по его словам, в силу необходимости, а не в погоне за славой. Нас, чья жизнь была целиком отдана литературным заботам, это немного удивляло. Но теперь мне думается, что Мопассан был прав, жизнь стоит того, чтобы прожить ее ради нее самой, а не только ради работы. Да и познать жизнь можно, лишь живя ею; действительно, Мопассан в последние годы шагнул далеко за пределы того мира крестьян и буржуа, который изображал раньше; он тоньше и глубже постиг женскую душу, пришел к созданию произведений более изощренных и более пластичных.

Знаю, что кое-кто начинал сожалеть о Мопассане первых лет, да и я не без тревоги замечал, как он утрачивал свою прекрасную уравновешенность. Но здесь не место, да еще и не время судить о его произведениях во всей их совокупности; можно лишь сказать, что до последнего дня этот якобы равнодушный к литературе человек был страстно влюблен в свое искусство, что он находился в состоянии непрестанных поисков, непрестанно стремился к совершенствованию, обретая все более острое ощущение жизненной и человеческой правды.

Мопассан баловень судьбы — я настаиваю на этом, ибо постоянная удача, несомненно, придает величавость тому образу, который сохранится в памяти людей. Я как бы вижу вновь его улыбающееся лицо, его уверенность в успехе в те счастливые дни юности, когда он приходил пожать мне руку. Я вижу Мопассана и в более поздние времена, в пору его торжества, — вижу такого непринужденного и открытого, всеми признанного и привеченного, словно в каком-то стихийном взлете вознесшегося на вершины славы. Счастье сопутствовало ему во всем, — у него даже не было поводов для ревности, ибо, при всей той легкости, с какою далась ему победа, сердца, завоеванные им, хранили ему верность; удача не оттолкнула от него никого из прежних литературных друзей, — ведь он оставался неизменно искренним и сердечным. И то, что Мопассан стал баловнем судьбы, представлялось вполне естественным: словно добрые феи усыпали его путь цветами, чтобы наконец, в глубокой старости, торжественно увенчать его славой. Особенно радовало нас его, казалось, несокрушимое здоровье: Мопассана справедливо называли самым уравновешенным талантом, самым трезвым, самым здравым умом в нашей литературе. И вот его-то и сразило страшным, молниеносным ударом!

Мопассан, боже великий, — Мопассан потерял рассудок! Все удачи, цветущее здоровье — все рухнуло разом. Какой ужас! Судьба сделала столь крутой поворот, пропасть разверзлась столь неожиданно, что у всех, кто его любил, у тысяч его читателей, осталось саднящее чувство незаживающей раны, чувство щемящей нежности и сострадания. Я не хочу сказать, что слава его нуждалась в столь трагическом конце, потрясшем все умы, но память о нем, именно потому, что он был отдан во власть мучительной болезни и мучительной смерти, исполнена какой-то величавой грусти, венчающей его ореолом, будто легендарного мученика идеи. Независимо от его литературной славы мы сохраним о нем память как о самом счастливом и самом несчастном из людей, на чьем примере мы с особой остротой ощущаем горечь крушения человеческих надежд; мы сохраним о нем память как о любимом брате, баловне семьи, ушедшем навеки и горько оплакиваемом всеми.

А впрочем, кто решится утверждать, что болезни и смерть не ведают, что творят? Конечно, Мопассан, за пятнадцать лет выпустивший в свет около двадцати томов, мог бы, проживи он дольше, утроить это количество и один занять целую библиотечную полку. Но признаться ли? Тревожные раздумья одолевают меня порой при виде огромной производительности нашей эпохи. Да, это плоды длительной и прилежной работы: множество книг, составляющих целые собрания, превосходный образчик упорного труда. Но такое собрание — слишком тяжкое бремя для славы, ибо память человеческая не любит отягощать себя подобным грузом. От этих пространных произведений, образующих громоздкие циклы, сохраняются каких-нибудь несколько страниц. Кто знает, — быть может, бессмертие заключено вовсе не в них, а в какой-нибудь новелле из трехсот строк, в басне или рассказе, который школьники грядущих веков станут, из поколения в поколение, изучать как неоспоримый образчик классического совершенства.

Да, господа, в этом и будет заключаться слава Мопассана, к тому же слава весьма надежная и прочная. Так пусть же спит он спокойно глубоким сном, купленным столь дорогой ценою; он может быть уверен в торжествующем долголетии оставленных им произведений! Они будут жить, а с ними будет жить и он. Мы, знавшие Мопассана, сохраним в своем сердце его могучий и страдальческий образ. А грядущие поколения, которым дано будет узнать его лишь по его произведениям, полюбят Мопассана за ту извечную песнь любви, какою воспел он жизнь.

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ЭДМОНА ГОНКУРА 21 июля 1896 года © Перевод Л. Коган

От имени литературных друзей Эдмона Гонкура, семьи писателей, родоначальником которой он был и которая подобно молодой поросли поднялась вокруг него, я хочу сказать ему последнее прости. Вот уже шестнадцать лет, как в ореоле славы почил Гюстав Флобер; из всего нашего братского содружества, возникшего в недрах французской литературы, остались в живых только Альфонс Доде и я. И, конечно, если бы страдание и скорбь не приковали Доде к тому дому, где только что угас наш дорогой друг, к дому, где все пронизано чувством любви и горестной утраты, слова последнего прости нашему учителю, нашему великому собрату произнес бы Доде.

Так что, выступая перед вами, я говорю не только от своего имени, но и от имени Доде, ибо сердца наши, охваченные глубокой скорбью, бьются в едином порыве. И если выступаю я, то потому, что из всех литературных друзей братьев де Гонкур — я самый давний: за моей спиной тридцатилетняя привязанность к ним и восхищение их творчеством. Прошло более тридцати лет с того дня, как я написал свою первую восторженную статью о «Жермини Ласерте», — этом безупречном образчике истины, писательской взволнованности и правдивости, шедевре, натолкнувшемся на нескрываемое и тупое равнодушие публики. Со времени моей первой статьи я не переставал любить Гонкуров и сражаться за них. Я позволю себе с удовлетворением напомнить сегодня о моей многолетней преданности, о той почтительной любви к этим писателям, какою были проникнуты уже первые мои выступления, — любви еще более окрепшей в пору моей писательской зрелости. И мне хотелось бы, подобно прекрасным цветам, возложить на эту могилу свою любовь и преданность, столь редкостные в наше время братоубийственных споров.

Другие молодые писатели пришли вслед за нами; они так же любили старого мастера, угнетенного и подавленного смертью брата, так же сражались за его произведения, которым уготована была великолепная участь — подвергаться непрестанным нападкам; и справедливо будет сказать, что внимание молодежи, окружавшей Гонкура, новые привязанности, которыми она его дарила, смягчали горечь, испытываемую этим все еще не признанным художником, помогали ему до последнего дня оставаться твердым и стойким в борьбе. Но разве не представителю старшего поколения надлежит сказать, чем все мы обязаны братьям Гонкурам? Какой бы области литературы они ни коснулись, везде они оказывались зачинателями; в особенности роман обрел у них свой язык: они вдохнули в него новый смысл, трепет художественности и человечности, и как никто иной — душу живую. Наряду со Стендалем, Бальзаком, Флобером они создали современный роман таким, каким застали его мы, а мы, в свою очередь, внесли в него все, что могли, нового, передали дальше нашим младшим собратьям.

Гонкуры были одним из звеньев той вековечной золотой цепи, цепи мастеров, творцов и кудесников, что тянется из конца в конец через всю литературу.

И как бы ни судило будущее о тех сорока с лишком томах, что ими написаны, Гонкуры останутся нашими учителями, ибо все произведения последнего тридцатилетия ведут свою родословную от них.

Перечислять ли здесь книги обоих братьев, говорить об исторических исследованиях, романах, пьесах, определять, что в них от Жюля и что от Эдмона, повторять суждения, уже высказанные мною на страницах многих статей, посвященных им? Нет, сейчас я лишь приношу им дань моего сердца, и единственная моя задача — выразить всю скорбь нашей утраты, как молодых, так и старых, — ибо все мы с последним из Гонкуров, бесспорно, потеряли глазу, старейшину, в чьем творчестве было великолепно представлено все, что мы особенно ценим в литературе. Я хочу это особенно подчеркнуть, ибо моя преданность, моя неизменная к нему любовь проистекают из преклонения перед его непобедимой отвагой, яростной независимостью. Какая смелость ума — говорить то, что, по твоему мнению, есть истина, говорить, пусть даже расплачиваясь своим житейским спокойствием, не вступать в сделку ни с какими условностями, невзирая ни на что доводить свою мысль до конца, — как это редкостно, как прекрасно, как величаво! Эдмон так любил литературу, что отдал ей всю свою жизнь; литература, и только она одна, была его радостью и его страданием; он остается для нас благородным и горделивым примером писателя, чьи ошибки, если он их совершал, вытекали из страстной любви к литературе. В своем «Дневнике» — этом интереснейшем и так плохо понятом документе — Гонкур обронил однажды вопль отчаяния, напуганный мыслью, что когда-нибудь земля разлетится вдребезги и произведения его перестанут читать. Это может вызвать улыбку, и тем не менее я не знаю ничего трогательней; с того дня я еще больше полюбил его, — полюбил за его гордыню, ту могучую, святую гордыню, что дает веру писателям, в муках рождающим свои произведения.

Великий, дорогой друг, «наш» старый Гонкур, с тобою прощается юноша, вступивший на путь литературы в тысяча восемьсот шестьдесят пятом; с тобою прощается романист, возмужавший у тебя на глазах, соперник, оставшийся твоим учеником, и, наконец, — стареющий человек, который, подобно тебе, по твоему примеру, единственное свое утешение черпал в труде.

Отныне ты обрел наконец покой, ты уснул вечным сном рядом с твоим братом Жюлем. И как наш с тобою друг Доде, как, рыдая, воскликнул в твой смертный час обезумевший от горя Доде, я тоже говорю тебе: «Ступай, ступай, великий труженик и страдалец, ступай — раздели со своим братом и могилу и славу!»

РЕЧЬ ПРИ ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА ГИ ДЕ МОПАССАНУ В ПАРКЕ МОНСО 24 октября 1897 года © Перевод Л. Коган

Я всего лишь друг Мопассана и говорю от имени его друзей, — не тех безвестных, но многочисленных друзей, которых завоевали ему его произведения, но тех давнишних друзей, что его знали, любили, сопутствовали ему на дороге к славе.

Прошло уже более четверти века с того дня, как я впервые встретил Мопассана неподалеку отсюда, у нашего доброго, великого Флобера, в небольшой квартирке на улице Мурильо, с окнами, выходящими в этот зеленый парк. Я вижу снова, как оба мы, рядышком, свесились из окна, любуясь тенистой листвою, клочком сияющей водной глади, распростертой внизу и отражающей колоннаду портика, о котором мы ведем речь. Как странно, что спустя четверть с лишним века этот безвестный тогда юноша оживает в мраморе и что именно мне выпало счастье приветствовать это его бессмертие.

В дни нашей первой встречи там, наверху, в рабочем кабинете доброго, великого Флобера, Мопассан, весь горевший, весь светившийся своей страстью к литературе, был лишь юнцом, едва покинувшим школьную скамью. Рядом с писателями старшего поколения — Гонкуром, Доде, Тургеневым, которые присутствовали там, — Мопассан, спокойно улыбаясь, держался так скромно, что никто из нас не мог тогда предугадать его оглушительного, молниеносного успеха. Всех привлекала его неугомонная жизнерадостность, цветущее здоровье, очарование силы, от него исходившее. Здоровяк и весельчак, общий любимец, он покорил наши сердца.

Потом наступили годы литературных дебютов. Мопассан заводит новые дружеские связи, начинает завоевывать мир бок о бок с Гюисмансом, Сеаром, Энником, Алексисом, Мирбо, Бурже и другими. Какое прекрасное торжество юности! Какое горение умов! И какими прочными оказались эти первоначальные узы! Ибо если жизнь и сделала впоследствии свое дело, если, захваченный ее потоком, каждый обрел уготованную ему участь, надо прямо сказать, — Мопассан всегда оставался преданным другом, готовым в любую минуту и от всего сердца протянуть руку помощи прежним собратьям по оружию.

Пришел успех, загремела молниеносная слава. Мопассан оказался счастливцем, если можно применить к нему это слово, памятуя о страшном конце, его постигшем. Теперь, когда он завершил свой путь, теперь, когда он обрел бессмертие под сенью этих деревьев, я даже смею думать, что ужасный конец придает какую-то величавость его образу, подымает его на некую трагическую высоту в памяти людей. С первых же шагов Мопассан завоевывает признание публики; несколько друзей, которых я только что вам назвал, выросли в целый легион; вслед за буржуазными салонами он покорил салоны аристократии. Все дарили ему свои восторги, свою привязанность. И, как видите, слава провожает его и за гробом, ибо память его увековечена в этом прекрасном монументе, символизирующем дар женской души; ибо мы торжественно отмечаем ныне сооружение этого памятника, в то время как многие из его старших современников, и весьма прославленных, еще ждут своего часа!

Ведь Мопассан — само здоровье, мощь нации. Какое это счастье наконец-то увенчать славой одного из наших — латинянина с ясным и основательным умом, создателя прекрасного стиля, блистающего, как золото, и прозрачного, как кристалл. И если на пути Мопассана непрестанно звучали приветственные клики, они раздавались потому, что все узнавали в нем собрата, наследника великих писателей Франции, видели в нем луч благодатного солнца, оплодотворяющего нашу почву, дающего созреть винограду и злакам. Его любили, ибо он был свой, был француз и не стыдился этого, его любили, ибо он гордился здравым смыслом, логикой, уравновешенностью, силой и ясностью мышления, которые испокон веков в крови у наших соотечественников.

Дорогой Мопассан, мой любимый младший собрат, за чьим возмужанием следил я с трепетной радостью, от имени всех старых и преданных друзей я приветствую твое приобщение к славе. Если бы наш добрый, наш великий Флобер мог оттуда, сверху, из-за своего рабочего стола, за которым он так ожесточенно трудился, взирать на это твое торжество, какою гордостью преисполнилось бы его сердце при виде благоговейной дани, приносимой нами тому, кого он называл своим литературным преемником! Тень его витает над нами, моими устами говорят все старые друзья, незримо присутствующие здесь, — мы восхищаемся тобой, Мопассан, любим тебя и приветствуем твое бессмертие.

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ АЛЬФОНСА ДОДЕ 20 декабря 1897 года © Перевод Л. Коган

Руки мои полны венков, и я должен возложить еще несметное количество цветов на могилу, где будет покоиться наш нежно любимый друг, Альфонс Доде, — большой писатель, большой романист, оплакиваемый родиной — Францией.

Эти первые цветы я возлагаю от имени тех, кто знал Доде, был к нему близок, кому дарил он свою братскую дружбу. Есть среди них давнишние друзья, которые могут похвалиться тридцатилетней взаимной привязанностью, не омраченной ни единым облачком, ни единой размолвкой; есть и менее давние, и совсем новые, ибо Доде на своем пути непрестанно завоевывал сердца; от первых и до последних дней жизни поток любящих его людей все рос, словно затем, чтобы образовать сегодня этот царственный кортеж.

А вот еще цветы, — их поручили мне возложить его бесчисленные читатели. Это огромная охапка, она говорит о всеобщем восхищении, об энтузиазме молодежи, начинающей постигать жизнь, о горячей признательности женщин, с трепетом проливавших слезы жалости и сострадания над многими страницами его книг.

За моей спиною толпа восторженных почитателей, взволнованно приносящих на его могилу благодарность и восхищение душевно облагороженных им людей.

И, наконец, эти пальмовые листья, эти цветы и вечнозеленые растения, — их прислали его соратники-писатели, а также те, кто распределяет на этом свете награды, — признанные знаменитости и сильные мира сего, те, кому надлежит воздавать должное нации, чествуя ее великих мужей. Талант, дарование не нуждаются ни в возвеличении, ни в почестях. И если мы превозносим талант почившего, то лишь совершаем благое дело ради славы народа, светочем которого он был.

Доде обладал редчайшим, пленительным и бессмертным даром: чудесным и ярким своеобразием, жизненностью изображения, умением ощутить и отобразить с такою силой личного чувства, что, покуда существует наш язык, любая страница, им написанная, сохранит его душевный трепет.

Потому-то он и создавал живых людей, что умел вдохнуть жизнь и в своих персонажей, и в воздух, которым они дышат. Детища его бытуют вокруг нас, подлинные его детища, из плоти и крови, рожденные могучим литературным талантом, — мы задеваем их локтем на тротуаре, мы узнаем и окликаем их по имени. И нет для романиста большей славы, более непререкаемого и неувядаемого торжества!

Меня избрали, чтобы воздать здесь дань нашего единодушного поклонения Доде, поклонения, которое я разделяю полностью, заслуженного, на мой взгляд, безусловно и безоговорочно, — избрали не только потому, что нас связывала многолетняя дружба, годы, прожитые бок о бок, но, главным образом, потому, что я очевидец, последний из тех, кто остался в живых и может поведать, что думали о нем все мы, чье творчество развивалось рядом с его творчеством. Соперники, — о да; ибо все мы по-разному мыслили, никогда не шли в едином строю, но были все же добрыми товарищами по оружию, обладали достаточной остротой зрения и пожинали каждый свою законную долю славы. А Доде неизменно был для нас примером духовной независимости, человеком, наиболее свободным от всякого педантизма, наиболее честным перед лицом фактов. Я уже говорил однажды о его уважительном отношении к заурядной истине: Доде был реалистом, он довольствовался тем, что оживлял ее, окуная в неиссякаемый источник иронии и жалости, — мы же все оказались более или менее замаскированными лириками, выходцами из романтизма. Сострадательная любовь к сирым, издевательский смех, каким Доде бичует глупость и злость, доброта и меткая сатира, пронизывающие трепетной человечностью каждую его книгу, — вот в чем его бессмертная заслуга.

Рассказывать здесь о его жизни? Да разве она не известна каждому? Говорить о его многочисленных произведениях? Но они хранятся у всех в памяти. Он написал двадцать произведений, — двадцать шедевров: в «Сафо» звучит жалоба неугасимой страсти, и книга эта будет славословить любовь столь же долго, как «Песнь песней» и «Манон Леско». Страницы «Набоба», «Нумы Руместана», «Королей в изгнании» пестрят превосходными картинами, глубокими образами, которые станут бессмертными в нашей литературе. Особенно некоторые рассказы Доде, наделенные изяществом хрупкой драгоценности и прочностью редкого металла, навсегда останутся чудом совершенства, классическими образцами. Случается, перед разверстой могилой мы убеждаемся, что, как ни велико было наше восхищение писателем при жизни, мы все же недостаточно им восхищались; мы ощущаем потребность превозносить его и после смерти. Утрата столь велика, зияющая пустота столь ужасна, что, кажется, ее и впредь не заполнить никому из будущих писателей.

Если бы мне надлежало определить место Доде в литературе, я сказал бы, что он был в переднем ряду священной фаланги, сражавшейся в благородной битве за истину во второй половине нашего века. К чести этого века, он проделал на своем пути к истине такую огромную работу, какую выпало совершить какому бы то ни было веку. И Доде был с нами, среди храбрейших и дерзновеннейших, ибо не следует заблуждаться, — его произведения, проникнутые очарованием и кротостью, принадлежали к числу тех, что громче всех прочих взывали о сострадании, о справедливости. Они часть огромного обследования, продолженного нашим поколением, они останутся убедительным свидетельством, надежным и логичным дополнением к социальным документам, оставленным Стендалем и Гонкурами.

И раз уж я назвал этих великих писателей, наших старших собратьев, разрешите мне, дорогой Леон, — ибо я знал вас чуть ли не с колыбели, вас, совсем еще молодого, но уже прославленного, — разрешите мне вспомнить об одном эпизоде вашего раннего детства! Ваше богатое воображение уже пробуждалось, и однажды, когда великий Флобер, благородный Гонкур — высокие и победоносные, садились за ваш дружеский и такой уютный семейный стол, вы, глядя на них восторженными детскими глазами, украдкой спросили у отца: «Они великаны, да?» Словно за столом восседали герои, явившиеся из далекой страны чудес. И то были действительно великаны, добрые великаны, труженики, работавшие ради истины и красоты, и, сойдя в могилу, ваш отец разделит их славную участь, — ибо он был не менее велик, не уступал им ростом, если говорить о его трудах, и почил он среди своих собратьев, в таком же ореоле славы, как они. Нас было четыре брата, трое уже ушли, остался я один.

Я обнимаю вас, дорогой Леон,[50] за себя и за тех, кого уже больше нет, я прошу вас обнять вашего брата Люсьена, сестру — Эдме, передать вашей чудесной матери, советчице и вдохновительнице[51] вашего отца, что ее слезы смешаются с нашими, что вся несметная толпа, прибывшая сюда, льет слезы вместе с нею. Тоска сжимает наши сердца, сердца всех, кто здесь присутствует. Родина, Франция, потеряла одного из славных своих сынов, и да почиет он вечным сном бессмертия, укрытый венками и пальмовыми листьями, — писатель, так много потрудившийся, человек, так много страдавший, дважды священный собрат мой — чей талант и чьи страдания мы свято чтим.

«ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ» БАЛЬЗАКА © Перевод И. Лилеева

Я перечитываю в превосходном и очень полном издании, которое публикует в настоящее время Мишель Леви, необыкновенную «Человеческую комедию» Бальзака, эту полную жизни драму, скрупулезный и вместе с тем грандиозный обвинительный акт, не имеющий себе равного ни в одной литературе.

Это словно башня Вавилонская, которую рука зодчего не успела и никогда бы не успела завершить. Кажется, что ветхие стены вот-вот обрушатся и усеют обломками землю. Строитель употребил в дело все материалы, какие только попались ему под руку: гипс и цемент, камень и мрамор, даже песок и грязь из придорожных канав. И своими грубыми руками, при помощи случайных зачастую материалов он воздвиг это здание, эту гигантскую башню, не заботясь о гармонии линий и соразмерности частей. Кажется, что слышишь, как тяжко он дышит в своей мастерской, отесывая камни могучими ударами молота и не помышляя о красоте отделки, об изяществе граней. Кажется, что видишь, как он грузно шагает по лесам, тут складывает голую шершавую стену, там выводит величественные колоннады, прорубает где вздумается портики и ниши, забывая порой, что надо сделать лестницу, и с могучей силой гения безотчетно смешивает грандиозное и пошлое, изысканное и варварское, прекрасное и безобразное.

Башня эта стоит и сегодня недостроенной, и ее чудовищная громада вырисовывается на фоне ясного неба. Это нагромождение дворцов и лачуг; такими мы представляем себе циклопические постройки: тут есть и роскошные залы, и мерзкие закоулки, широкие галереи и узкие коридоры, по которым едва можно протиснуться ползком. Высокие этажи чередуются с низкими, и каждый отличается от другого по стилю. Вдруг оказываешься в каком-то помещении и не знаешь, как ты сюда попал и как отсюда выбраться. Идешь вперед, сто раз теряешь направление, и перед тобою без конца открывается все новое убожество и новое великолепие. Что же это, непотребное место? Или храм? Трудно сказать. Это целый мир, мир образов, построенный чудесным каменщиком, который в часы вдохновения становился художником.

Снаружи, как уже было сказано, — это столп Вавилонский, смешение тысячи стилей, башня из гипса и мрамора; гордыня человеческая мнила вознести ее до небес, но стены осыпались и устилают обломками землю. Между этажами образовались зияющие бреши, кое-где обвалились углы; нескольких дождливых зим довольно было, чтобы раскрошился гипс, слишком часто пускавшийся в ход торопливым работником. Но мрамор цел, все колоннады, все фризы не тронуты временем и только стали еще белее и величественней. Строитель воздвигал эту башню с таким глубоким чувством великого и вечного, что остов ее, кажется, сохранится навсегда; пусть осыпаются стены, пусть проваливаются перекрытия, ломаются лестницы, — каменная кладка устоит перед разрушением, громадная башня будет выситься все такая же гордая, такая же стройная, опираясь на широкие цоколи своих гигантских колонн; мало-помалу глина и песок отпадут, но мраморный скелет монумента будет по-прежнему вырисовываться на горизонте, подобно изломанным очертаниям необъятного города. И если в далеком будущем какой-нибудь страшный вихрь, унося нашу цивилизацию и наш язык, сокрушит каркас этой башни, обломки ее образуют такую гору, что всякий народ, проходя мимо, скажет: «Здесь покоятся развалины целого мира».

Я уже говорил в другом месте и хочу еще громче повторить здесь: «Бальзак наш». Бальзак католик и роялист — творил для Республики, для свободных обществ и верований будущего.

С начала нашего столетия не было ни одного человека большого таланта, который не служил бы делу народа. Ручаюсь, что наши противники не смогут назвать среди своих приверженцев ни одного из тех знаменитых имен, что составляют славу целой эпохи. А богатырь — строитель «Человеческой комедии», мечтавший воздвигнуть современную Вавилонскую башню, — разве он не наш? Иначе его пришлось бы причислить к слепцам, к беспомощным трусам, способным лишь плакаться, оглядываясь назад! Но это, конечно, не так. Дыхание революции пронеслось над нашим миром благодатным вихрем. Он подхватил и понес с собой вперед все великие души и великие умы. Никто не смог устоять перед столь могучим дуновением свободы, и если кажется, что кто-то все же избежал влияния этого великого порыва, то достаточно внимательно познакомиться с произведениями этих людей, чтобы убедиться, что и они пылают демократической верой. В начало нашего века было немало нашумевших обращений в иную веру. У нас оказались свои святые Павлы. Луч истины проникал во враждебный лагерь, к людям, обладающим гением или талантом, и они становились нашими, приобщались к великой революционной идее. Таким образом, весь гений нации стал служить делу народа. Когда история назовет имена Виктора Гюго, Жорж Санд, Мишле, всем станет ясно, до какой степени французская мысль в наше время сделалась республиканской; они возвышаются над руинами прошлого. Бессмертие их свидетельствует о том, что они были нашей плотью и кровью, нашим сердцем и душой.

Но они не одни. Рядом с ними я осмеливаюсь поставить Бальзака — Бальзака, который, как ему казалось, отрицал то, что они утверждали. С точки зрения психологии случай с великим романистом совершенно особенный. Его ум стал игрушкой революционного вихря, унесшего с собой многие прекрасные головы. Бальзак протестовал, он не хотел отрываться от земли, и ему казалось даже, что он одолел этот вихрь. Но вихрь все же унес и его, превратив его в человека будущего, в революционера, хоть он продолжал клясться всеми своими богами, что ничто не сдвинет его с места, что он будет защищать трон и алтарь до последнего дыхания.

Сколь же велика мощь Революции, если она смогла подчинить себе такого человека помимо его воли и незаметно для него!

Итак, перед нами писатель необычайной энергии, который в течение тридцати лет, не прекращая ожесточенного труда, направляет все свои силы на защиту монархии и католицизма; он нагромоздил пятьдесят томов, где, как ему кажется, доказал абсолютную необходимость священников и королей. Он умер, убежденный, что сочинения его вернут тысячи читателей к культу прошлого, и, возможно, даже был счастлив этой уверенностью. И вот теперь его же произведения опровергают его, они имеют воздействие прямо противоположное тому, на которое надеялся Бальзак. Они внушают читателям любовь к будущему и мечту о нем. Роялист стал демократом, католик — вольнодумцем. Кто утверждает это? «Человеческая комедия». Мне кажется, что я слышу, как со страниц этой замечательной серии романов звучит голос, обращаясь к тому, кто теперь в могиле: «Спи спокойно. Мы продолжаем наш труд, мы выполняем наш долг. Ты вложил в нас не смерть, а жизнь. Ты послал нас проповедовать подчинение, но мы проповедуем новую веру, мы послушны великому дыханию времени. Испроси у бога его тайну и спи с миром».

Чтобы свершилось это чудо, достаточно было подуть вихрю. Бальзак неведомо для самого себя был демократом и, наподобие того проклятого монаха из старинной легенды, чьи богохульства превращались в трогательные молитвы, провозглашал свободу для народа, наивно полагая, что требует новых пут для его укрощения.

По мере того как я перечитываю «Человеческую комедию», я все больше утверждаюсь в этой истине. Я как бы присутствую на необычном судебном процессе, где адвокат все время защищает интересы противной стороны.

Сейчас я не могу, конечно, перебрать все романы, чтобы показать, насколько все они пронизаны духом своего времени. Впрочем, достаточно напомнить персонажей бальзаковского мира, который все мы храним в памяти. В этом мире широко представлены лишь буржуазия и аристократия. Народ, рабочие не появляются никогда. Но как отчетливо слышится вдалеке голос этого великого отсутствующего, как чувствуются под руинами прошлого глухие толчки, — это народ, который вот-вот прорвется к политической жизни, к власти.

Бальзак в своих книгах до крови исхлестал аристократию. На каждой странице он показывает ее беспомощной, впавшей в состояние агонии и разложения. Среди аристократов он находит или нелепые фигуры, или разбойников. Г-н де Морсоф — злой сумасшедший, а молодой д’Эгриньон — мошенник, подделывающий чеки. Люсьен де Рюбампре — проходимец, живущий на средства проститутки и каторжника; трудно пересчитать всех слабоумных и ничтожных аристократов; мерзавцы вроде Растиньяка, Де Марсе, Ла Пальферина насчитываются дюжинами. Вот на эту-то достойную опору трона и алтаря Бальзак и обрушивается с розгами в руках. Он делает это, подчиняясь первому порыву, его толкает и влечет чувство жизненной правды. Очевидно, он ни на минуту не подозревал, что приходит нам на ум. Но разве не сам он побуждает нас воскликнуть: «Как, вы столь безжалостно бичуете этих людей и вы же требуете, чтобы дворянство окружало трон? Но ведь у этих никчемных людей в жилах течет лишь вода да грязь; вы сами это утверждаете, и вы же так бурно этим возмущаетесь. Значит — вы с нами, вы согласны, что живые силы нации надо искать не среди этих людей и что аристократии, испорченной до мозга костей, суждено лишь бесславно догнивать».

Автор «Человеческой комедии» столь же суров и по отношению к буржуазии. Если он создал Биротто и Горио, этих мучеников коммерческой честности и отцовской любви, то он же сотни раз показал узкий и ограниченный ум представителей этого класса, дал ясно понять, что сама по себе буржуазия не способна создать настоящие ценности. Все буржуа у Бальзака, за двумя-тремя исключениями, — эгоисты, честолюбцы, жадные животные, настойчиво, упрямо подстерегающие свою долю добычи. Читая Бальзака, попадаешь в темный мир спекулянтов, продажных судей, подозрительных мелких рантье, в мир, заживо гниющий без доступа свежего воздуха. И, конечно, не здесь надо искать свободный и живой дух нации. Было бы странно, если бы, описав подобным образом этот мир, Бальзак связал с ним все силы страны. Торгашеская французская буржуазия слишком уже заплыла жиром. Сам писатель утверждает это в каждой из своих книг, и этим опять же сам он свидетельствует против своих же клиентов.

Итак, сатира на аристократию и буржуазию, картина происходившей в его время схватки из-за добычи, исполненный драматизма показ жизни общества, находящегося между прошлым, навсегда закрытым для него, и только еще приоткрывающимся будущим, — вот что такое «Человеческая комедия». Но в глубине ее, мне кажется, можно разглядеть Республику во славе. Республика неизбежна — это вытекает из всего произведения Бальзака; она — результат позорного состояния аристократии и бессилия буржуазии; когда пытаешься понять, с каким же классом Бальзак связывает животворные силы страны, то убеждаешься, что он находит их у великого отсутствующего, у народа. Нигде больше он и не мог их найти. Бальзак обладал слишком большим умом и слишком жадным стремлением к истине, чтобы не исхлестать подлецов и ничтожеств. Несмотря на свой роялизм и католицизм, он так изобразил дворян и буржуа, что убил их своей насмешкой и негодованием. Он опустошил все вокруг себя. Творчество Бальзака напоминает большую дорогу, усыпанную обломками, которая ведет к народу, ведет прямо к нему, опрокидывая троны и алтари, пробивая себе широкий путь через очищенное от скверны общество к иному миру, где можно наконец дышать полной грудью.

Революция не только сделала Бальзака бессознательным демократом, она сделала его также провидцем, пророком будущего. В свое время Бальзака упрекали в том, что он слишком чернит своих героев, перегружает свои романы постыдными делами и преступлениями. Он-де пачкает все, к чему прикасается, твердили его противники, его чудовища ему пригрезились, ни одно общество никогда не состояло из подобных хищников. Это не комедия действительности, это сатира, некое видение зла, кошмар необузданной больной фантазии.

Но не прошло и двадцати лет, как Вторая империя воплотила в жизнь всех чудовищ Бальзака. Действительность превзошла воображение Ювенала современности. Все постыдное, что он выдумал, теперь широко выставлено напоказ. Эти попорченные существа, эти подлецы, чьи пороки Бальзак, со свойственной ему страстью к гиперболе, казалось, безмерно преувеличил, — разве не встречаем мы их теперь в жизни, но только еще более наглыми и бесстыдными? Отбросы человечества теперь называются людьми, невозможное сделалось реальностью. Тем же, кто кричал сатирику: «Нет, таких подлецов не часто встретишь и не часто сталкиваешься с такими преступлениями; у вас превратное представление о жизни, а темперамент влечет вас к ужасному», — история последних двадцати лет ответила: «Да, такие подлецы существуют и такие преступления совершаются. Бальзак был ясновидец, он угадал бешеную погоню за добычей, охватившую страну после государственного переворота!»

Надо ли продолжать? Всем ясно, что я хочу сказать. Вожделения в наше время не знают никакого предела. Все с животным ожесточением бросились в погоню за наслаждением, им нужно наслаждение немедленное, грубое и острое, граничащее с буйным помешательством. Огромные состояния, к которым так снисходительно относился Бальзак, на наших глазах скандально разрастаются и удесятеряются. Бальзака упрекали в том, что он нагромоздил слишком много миллионов, считали, что его герои слишком много наживают. Это казалось потому, что герои Бальзака принадлежат нашей эпохе. Теперь они, пожалуй, были бы даже незаметны с их украденными двумя-тремя миллионами. В паши дни миллионы прикарманивают дюжинами. Надо же как-то жить, а жить — значит безудержно удовлетворять все свои желания. Теперь на каждом перекрестке встречаешь Нусингена, имя подобным хищникам — легион; они живут Империей и поддерживают ее. Грезя о колоссальных состояниях, лихорадочно пересыпая груды золота, Бальзак предугадал финансовые авантюры нашего времени. И, конечно, если бы он был жив и присутствовал при этом разграблении общественного богатства, если бы он видел эти состояния, возникающие за одну ночь, как некая позорная болезнь, и унесенные назавтра безумной роскошью, если бы он все это знал, он написал бы: «Наступило царство моих подлецов, но они еще отвратительнее и прожорливее, чем я говорил».

А разве не знаете вы авантюристов от политики, всех этих де Марсе, Растиньяков, Ла Пальферинов и им подобных, этих прогнивших дворян, ничтожеств в белоснежных перчатках, изнеженных, как женщины, разодетых и развратных, как маркизы времен Регентства? Разве вы не замечали в глубине карет бледные лица этих потрепанных прожигателей жизни, грудь которых обычно увешана орденами? Они по двадцать раз перепродавали своих любовниц, вытянув из них все деньги и получив от них все удовольствия; когда же ловким пируэтом они бросились в политику, то и с Францией стали обращаться, как с девкой, как с одной из тех женщин, которые оплачивали их долги. Наши отцы знали немало крепких слов, и жаль, что я не могу бросить их в лицо этим женоподобным мужчинам, выросшим под прикрытием юбок знатных дам, этим щеголям, страшным своей ласковой вежливостью.

Не правда ли, Бальзак описал их всех заранее, еще двадцать лет тому назад? Они любят искусство; они очень милы, никто не знает, откуда они появились, но всем ясно, что они стремятся лишь к наслаждению; если им не мешать — они приятные собутыльники, но если кто-нибудь встанет у них на пути — они его уничтожат. Как я уже говорил, в политике они ведут себя, как в любви. Они продают и покупают. Иногда они пускают в ход кулаки, зная, что некоторым женщинам нравится, когда их бьют. Кроме того, они рассчитывают на свое кошачье обаяние, которое уже принесло им столько богатств. Вот почему они решили соблазнить Францию. Они думают даже, что соблазнили ее и держат теперь в своей власти, как бедную обманутую девушку. Однако эти люди не удивились бы, если бы их вышвырнули вон пинками. Это показалось бы им даже вполне нормальным. Ведь Ла Пальферин прошел через все стадии постыдного унижения, а де Марсе и Растиньяк всегда готовы получить пощечину.


Я не собирался писать очерк о «Человеческой комедии», а хотел только поделиться мыслями, возникшими у меня при чтении этой поразительной драмы.

Нельзя допустить, чтобы реакция, сторонники прошлого присваивали себе наших великих людей и использовали их в своих целях. Нередко мне приходилось слышать имя Бальзака в устах приверженцев старых порядков; среди же людей, настроенных демократически, к Бальзаку часто относятся настороженно, замалчивают его. Ну так вот, я глубоко убежден, что мы должны говорить о Бальзаке во весь голос, видеть в нем нашего союзника. Чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать его произведения и точно передать впечатление, ими производимое. Не нужно следовать букве, надо понять дух его творений. Не столь уж важно, что романист избрал своим общественным и религиозным идеалом монархию, поддерживаемую католицизмом! Где-то он заявил, что монархия в его глазах — «это разработанная система подавления извращенных склонностей человека, и поэтому она — наиболее прочная основа общественного порядка». Таким образом, с точки зрения Бальзака, монархия — всего лишь разновидность полиции для человечества. К тому же писатель противоречит себе на каждой странице и постоянно выступает против своих же убеждений.[52] Можно сказать, что его взгляды в социальных и религиозных вопросах — это своего рода литературные правила вроде пресловутого закона трех единств в трагедии; вероятно, он верил, что это поможет ему навести порядок в мире, созданном его воображением. Ну что же, посетуем, что такой огромный ум не сражался открыто за свободу; но признаем, что помимо своего желания он много сделал для нее и что его творчество, теперь уже явно для всех демократическое, является одним из ярчайших доказательств могущества революционных идей.

Вот где истина. Еще никто не создавал более грозной картины догнивающего старого общества; обнажив его язвы, Бальзак тем самым потребовал его обновления и воззвал к народу. И я не думаю, чтобы какой-нибудь человек, описывая Империю, смог найти столь правдивые и чудовищные образы, какие изобрел в своем предвидении Бальзак; мы, видевшие Империю, можно сказать, осязавшие ее, вряд ли сможем в своих книгах сравниться с Бальзаком, достичь той ужасной правды, которую он мог лишь предугадать.

Вначале я назвал его творение современной башней Вавилонской. Скажите же теперь, разве не верно, что вихрь может дуть сколько угодно, все равно остов этой гигантской башни будет стоять вечно? Она воздвигнута на пороге будущего: ее гигантская глыба словно отмечает конец старого мира.

ЕГО СЕЛЬСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО © Перевод В. Балашов

Гусиное Захолустье, апрель 1870 г.

Любезный наш государь!

Мы, мэр Гусиного Захолустья, пишем вам настоящее письмо, обсудив его сперва на нашем муниципальном совете, и хотим сообщить вам, что готовы принять вас в нашем добром селении, где мы за вас проголосовали все, как один.

Наш полицейский Веруйя, который сейчас с моих слов пишет это письмо, — он у нас один грамотей на всю округу, — вычитал нам из газет, как недостойно по отношению к вам ведут себя Париж и другие большие города вашей империи. Вы, наверно, знаете Веруйя: это бывалый сержант, и он очень вас любит. Папаше Матье он даже втолковывал, что вы не тот Наполеон, ведь вы, сдается нам, его племянник; а наши-то старики думали, что голосуют именно за того. Но, значит, вы моложе, и нас это очень радует.

Тогда-то Веруйя, стреляный воробей, и скажи нам: «Это не все, дети мои. Проголосовали вы — лучше не надо: все положили в шляпу мэра те бумажки, что я вам роздал от имени императора, император будет доволен вами, уж за это я ручаюсь.

Но теперь нужно выполнить ваш долг до конца. Раз все эти озорники, горожане-то, не желают Наполеона, — пусть деревня раскроет ему свои объятия. И для Гусиного Захолустья было бы великой честью, если бы он соизволил нашу деревню избрать своей новой столицей. Подумайте, детушки, посоветуйтесь друг с другом».


Ваше величество, правда есть правда, и я расскажу все без утайки.

Так вот, значит, стали мы советоваться. И перво-наперво решили, что негоже вам оставаться в Париже ни единого дня. Раз эти господа хорошие и знать вас не хотят, так плюньте на них, да и все тут. Недостойны они такого императора. Веруйя, который знает вас, уверяет, что вы уже уложили свои сундуки и ждете только приглашения от крестьян, ваших друзей, чтобы покинуть всех этих парижан. Это говорит в вашу пользу: вы, стало быть, не из тех, кому можно безнаказанно наступать на ногу.

Но тут папаше Матье — он у нас страшный скряга — вздумалось вдруг спросить у Веруйя, а не влетит ли нам в копеечку — держать у себя императора? Я думаю, скажу вам по секрету, папаша Матье просто осерчал, что принял вас за вашего дядю. А Веруйя, как на грех, понес в ответ какую-то околесицу. Мы даже услышали от него, что вы будто бы и дня прожить не можете без мяса. Тут уж муниципальные советники начали в нерешительности переглядываться.

Но Веруйя при виде такой скаредности распалился, стукнул кулаком по столу и напрямик потребовал для вас и вашей семьи ренты в тысячу двести франков.

Мы так и онемели — и добрую четверть часа никто и слова вымолвить не мог.


Поймите, ваше величество, дело не в недостатке дружеских чувств к вам. Каждый из нас не одну, а десять бумажек положил бы в шляпу, если бы полицейский потребовал этого для вас. Но деньги — деньги вещь священная!

Эх, лучше бы вы никогда не жили в Париже! Париж-то и приучил вас сорить деньгами, — это нам мельник Бенуэ растолковал. Ну, значит, сидим мы все и молчим, а Веруйя объясняет нам ваши нужды: у вас-де жена и ребенок, да и сами себя вы обиходить не можете; да еще нужна вам монетка-другая поразвлечься при случае, как полагается молодому человеку.

— Да уж ладно, так и быть! — воскликнул я. Дадим ему тысячу двести франков. Император в Гусином Захолустье — это чего-нибудь стоит. Пусть лопнут от зависти простофили из Соттенвиля и Серманса! Да к тому же бедняжка сейчас, быть может, в затруднительном положении, и было бы бессердечно не принять его.

Муниципальный совет с восторгом встретил эти слова, и все закричали: «Согласны, согласны!»

А Веруйя, видя такое рвение, предложил соорудить к вашему приезду триумфальную арку.

И мы согласились на триумфальную арку.

Он предложил затем купить сотню шариков в подарок его высочеству, вашему сыну.

И мы купили сотню шариков.

Наконец, он потребовал, чтобы все мы заказали по новой куртке ко дню вашей встречи.

И у всех нас будут новые куртки. Вот увидите, мы будем просто великолепны.


Дело решенное, ваше величество, мы ждем вас. Покиньте злые города и поспешите в объятия ваших добрых крестьян.

Есть у нас здесь старинный замок, — вот вам и резиденция. Правда, от него осталась одна лишь башня, да и та почти развалилась. Но мы позатыкали дыры соломой, выкрасили стены и навесили новую дверь. Так что здесь, на холме, среди дрока и шиповника у вас будет сущее царство мира и благоденствия.

На конюшне вы найдете пару премилых осликов — подарок нашей общины. У самого входа в вашу императорскую резиденцию уже плещутся в луже утки. Есть еще три коровы, выводок кур да стая голубей. Вы небось и не знали, как вы богаты?

Это Веруйя обо всем позаботился. И ведь какой дотошный — ничего не позабыл. Вчера он повесил в ваших новых покоях свой карабин и сказал: «Императоры любят оружие, так неужто наш должен лишиться удовольствия пальнуть разок-другой из ружья только потому, что уехал из Парижа?»


Не жизнь, а сказка ожидает вас, ваше величество, ваше сельское величество! Вы будете спать допоздна. Потом в домашних туфлях спуститесь взглянуть, как мы работаем: «Эге, папаша такой-то, картофель-то нынче неплохо уродился… А этот зеленый горошек — так и просится в рот!.. Ветер-то северный, — видать, к непогоде».

А тем временем развлечения ради достопочтенная супруга ваша выгонит в поле беленького барашка, курчавого, как пудель. Надев широкополую соломенную шляпу и устроившись под кустом орешника, она сможет изображать пастушку в полное свое удовольствие.

И его высочеству, вашему сыну, поверьте, скучать не придется! На вершинах тополей полно сорочьих гнезд, не тронутых нашими мальчишками. А еще у нас есть прудок и в нем тьма-тьмущая лягушек. Местные ребятишки страсть как любят охотиться на них с рогатками, и, думается, игра эта придется по вкусу принцу.

Впрочем, пожалуйте развлекаться и всей семьей. Можете удить рыбу, ловить бабочек, а не то вскапывать землю или сбивать орехи шестом, если это придется вам больше по вкусу.


Иные сказывают, что мы стоим за вас по нашей темноте.

Но Веруйя-то учен грамоте, а ведь он нам твердит каждый божий день, что надо голосовать за вас, если мы не хотим пойти по миру.

И прав Веруйя, что, мол, и без всякой там книжной премудрости можно осчастливить своего государя. Подданные и должны быть поглупее императоров, верно ведь? Ежели бы мы знали больше, чем наш кюре, разве мы стали бы его слушать? А возьмите горожан, они просто вынуждены выставить вас за дверь, потому что разбираются во всем лучше нас.

Хотите знать, что надумал Веруйя, а он ведь, право, не дурак. Перед всем советом он объявил: «Пришло время, когда короли смогут быть только сельскими величествами». Школьный учитель рассмеялся, — значит, Веруйя прав.

Мы вас ждем к воскресенью. Пожарные уже приглашены. Триумфальная арка построена. Вот будет праздник и для нас, и для вас. Наконец-то вы отдохнете. А то, говорят, вас порой донимают кошмары. Все мерещатся расстрелы да реки крови. Деревенский воздух быстрехонько излечит вас.

А еще Веруйя строго-настрого запретил нам заговаривать в вашем присутствии про 2 декабря. Не иначе как это для вас роковое число: может быть, в этот день град побил ваши виноградники или волки напали на ваши стада?

До скорого свиданья, ваше сельское величество, дорогой наш государь. Фамилию свою писать не умею, а потому я, ваш смиренный слуга, ставлю крест.

+Мэр Гусиного Захолустья Копию снял: Эмиль Золя.

Постскриптум. Да, чуть было не забыл. Само собой разумеется, что вы приедете только с вашим семейством. Министры ваши нам не надобны. Уж тут-то совет был непреклонен. Все эти министры просто расточители. Веруйя умолял нас принять хотя бы одного из них; говорит, приятный человек — тот самый, что заправляет всеми вашими делами, да так ловко, что теперь все города Франции гонят вас вон. Не надо нам ни этого, ни какого другого, добром прошу. Если вы его прихватите, мы спровадим его освежиться в лягушачьей луже.

Копию снял Э. З.

18 мая 1870 г.

НАШИ ПОЭТЫ © Перевод В. Балашов

В царствование Наполеона I Александр Дюваль и престарелый Делиль погребли классическую поэзию. Впрочем, не насилие, а собственная дряхлость и анемия свели ее в могилу.

И вот ныне, в царствование Наполеона III, мы присутствуем на похоронах романтизма. Впереди траурного кортежа идут молодые поэты, прикрывающиеся, как саваном, именами Бесстрастных и Парнасцев. Но на сей раз поэты сами ускорили смерть живого покойника, которого теперь провожают в последний путь; они прикончили его, решив, что старый великан слишком медлит расстаться с жизнью.

Да, воздух Империи вреден для поэзии. Ей привольней на горных вершинах, овеваемых ветром свободы. Поэзия не чахлое растение, которое можно взрастить на грядках императорской теплицы. Если Людовику XIV удалось заполучить Мольера, Корнеля, Лафонтена и Расина, то Наполеон III, сея поэтов, пожинает чертополох и крапиву.

По мере выхода в свет я прочитывал выпуски «Современного Парнаса», которые издает Лемерр, последний из верующих. От этого альманаха разит склепом. Как будто стоишь перед могилой, в которую один за другим с глухим шумом падают рассеченные на части останки великого мертвеца. Еще несколько взмахов заступа — и землю разровняют, водрузят крест и белым по черному выведут: «Здесь покоится бог Пан, сраженный своими обожателями».


Богема мертва. Парнасцы, которые в былые времена удалились бы на Монмартрский холм, чтобы больше походить на богов Олимпа, ныне живут, как и мы с вами, жизнью мирных буржуа. Без нектара и амброзии, уверяю вас. О цветках лотоса они и понятия не имеют: спят и любят на простых матрацах.

Большинство из них — чиновники. Некоторые располагают состоянием и поэтому могут заниматься поэзией, как занялись бы фехтованием или верховой ездой, если бы эти упражнения пришлись им по темпераменту.

И лишь двое-трое из них, затянув потуже пояс, отдались душой и телом Музе; за завтраком они подкрепляются сонетом, а за обедом поэмой и влачат жалкое существование честолюбцев, которым по ночам грезится богатство Ротшильда и слава Виктора Гюго.

Словом, парнасцы не так уж страшны, как им хотелось бы казаться. Когда, подобно восставшим ангелам, они уносятся в беспредельность, убаюкивая себя бесконечными тирадами; когда они говорят об отравленных поцелуях, о неслыханном отчаянии, о неизбывной тоске; когда на ваших глазах они перевоплощаются в греков, датчан, индийцев, норвежцев[53] или просто в богов и полубогов, — не волнуйтесь: это просто резвятся взрослые дети; не проливайте слез над их страданиями, не удивляйтесь их божественным сальто-мортале.

Они играют в чехарду среди звезд: на груди у них красуется пронзенное сердце, разрисованное грошовой краской, черной и красной, парикмахер подстриг их по ниневийской или афинской моде. Вреда от этого никому нет, не правда ли?


Я шучу, а дело это серьезное.

Большинство парнасцев — умные и талантливые люди. Уж не буду говорить о великолепной форме их поэзии, о поразительном мастерстве, с которым они слагают стихи (это почти что уже их недостаток), скажу лишь, что среди них есть люди, одаренные подлинным поэтическим чувством. У них еще осталось кое-что от богатства мастеров 1830 года.

Но вот в чем дело.

Наступление новой эры, развитие промышленности, прикладных наук, демократии и уравнительного социализма — все это привело в смятение наших поэтов. Им почудилось, что огромная черная туча застлала весь горизонт и, медленно заволакивая небо, угрожает поглотить счастливое неведение, утонченную и бесполезную роскошь прошлого. Нашествие варваров, вторжение грубой истины повергло их в ужас.

И в небе, потемневшем от фабричной гари, в глаза им бросились лишь тощие силуэты телеграфных столбов, вдоль которых, бешено свистя, проносится поезд. Профиль чудовищного Центрального рынка заслонил руины Парфенона.

Локомотив освистывает поэзию — решили про себя молодые поэты и удалились в башню из слоновой кости. Забаррикадировав все входы и выходы, они объявили поэтический град на осадном положении. Страшась будущего, испытывая отвращение к настоящему, они повернулись лицом к прошлому, к смерти.


Почитайте их внимательно, поговорите с ними. Они плачут, возведя очи горе, блуждают по тропинкам истории давно исчезнувших народов, и никогда вы не увидите их у нас, вместе с нами.

Так они заслужили наше равнодушие.

Все сделав, чтобы отвратить нас от своих произведении, они разгневались, когда обнаружили наше безразличие. И с тех пор, рисуясь своей непопулярностью, они надменно взирают на нас — на тех, что трудятся вместе с веком, в ком бьется его лихорадочный пульс; они высокомерно называют нас презренными буржуа, людьми недалекими, которым недоступны радости олимпийского Бесстрастия.

Право же, тут надо быть очень снисходительным, чтобы не вспылить.

Бывает, что за тобой на улице увяжутся мальчишки, осыпая тебя градом насмешек. Терпишь, терпишь, а потом обернешься и одним движением руки спровадишь их к волчкам и шарикам.

Парнасцы отрицают не только современность, им противна жизнь вообще, противно всякое искреннее чувство. Они воскрешают описательную школу Делиля, убивают мысль, но этого им мало, они упорно отворачиваются от живых впечатлений, от подлинной жизни плоти и сердца. Их поэзия — даже не запеленатая мумия, от которой исходит едва уловимое благоухание прежней жизни; это просто автомат, грубо склеенная из картона и дерева рассохшаяся кукла, скрипящая шарнирами.

И эти господа, которые произвели на свет такого экстравагантного младенца, с вызовом уединяются на задворки нашей литературы, приняв позу мучеников! А уж если им удастся зацепится за какую-нибудь газету, они принимаются тотчас воскурять фимиам друг другу и кричать о своем презрении к истинным борцам.

Каждый хорош на своем месте. Пусть бы они вырезали узоры на кокосовых орехах в своей келье, обнесенной каменной стеной, — я и слова бы не сказал. Только бы не мешали нам выполнять приуготовленья века, не швыряли бы нам под ноги свои полустишья.

Время щадит лишь животрепещущие произведения. Писатель, обращающийся к прошлому, ничего вечного создать не может. В произведения искусства нужно вдохнуть жизнь, чтобы они могли поведать потомкам о наших страданиях и надеждах, о наших битвах, о всей нашей жизни. Вы можете поднять из руин Парфенон, воздвигнуть мечеть или пагоду, установить на парижской земле алтарь в честь какого-нибудь божества, но в один прекрасный день ваш идол, рассмеявшись вам в лицо, покинет алтарь, смешается с бурным уличным потоком.


Некоторые парнасцы поняли, что будущим пренебрегать теперь нельзя. Они и принялись обкрадывать Гюстава Флобера и Гонкуров; они заимствовали у них описание парижских пейзажей, отдельные сценки из современной жизни, чтобы, слегка обкорнав, втиснуть их в свои строфы.

Тщательно прилизав свои картины, они отошли в сторону, потирая руки и наивно полагая, что уже стали великими поэтами, раз им удалось описать игру желтых и синих пятен от афиш, наклеенных на белой стене, и рассказать о пароходике, идущем из Берси в Медон.

О, боже! И это новая школа? Скорее новая ниша в церквушке Современного Парнаса! Научившись пользоваться контрастными красками и списывать у наших романистов живописные и точные картинки, они вообразили, будто открыли секрет нового искусства!

Нет, чтобы творить и открывать, нужна другая закваска! А они — живые мертвецы и одной ногой уже стоят в могиле; не понимаю, зачем они пытаются внушить нам, что еще дышат. О современной жизни, о Париже они судят с неведением человека, живущего за китайской стеной. Мир живых людей им совершенно чужд. Ну что ж! Описывайте, описывайте до бесконечности, только не пытайтесь выдать своих марионеток за живых героев.

Какие жалкие фигляры!


Я никого не хотел называть. Но чтобы меня лучше поняли, я вынужден упомянуть имя кающегося парнасца — г-на Франсуа Коппе; успех его «Благословения» и «Прохожего» весьма характерен.

Господин Коппе, к счастью для себя, вновь обратился к доступной поэзии как раз в ту минуту, когда Париж сгорал от нетерпения послушать чьи-нибудь стихи. Париж, словно хорошенькая женщина, склонен порой и помечтать. Говорят, это способствует пищеварению.

Чему же аплодировал Париж? Двум подражательным произведениям: «Благословению» в духе Гюго и «Прохожему» в стиле Мюссе. И это — лучшее из того, что произвел на свет Современный Парнас. Да и то г-ну Коппе пришлось расстаться с правоверными парнасцами и черпать вдохновение в пламенной лирике поэтов 1830 года.

Когда же придут наконец поэты без страха перед настоящим, с верой в будущее, которые откроют в себе бурный источник созидательной жизни?

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ © Перевод В. Балашов

На берегах Рейна сейчас находятся пятьдесят тысяч солдат, которые сказали «нет» Империи. Они не хотели больше ни войны, ни регулярных армий, ни чудовищной власти, вверяющей в руки одного человека участь и жизнь всей нации.

Солдат загнали в казармы. Голосовали они под присмотром офицеров. И все-таки они сказали «нет».

Тогда их начали травить. Каждого, кто осмелился вспомнить об обязанностях и правах гражданина, — ссылали в Африку.

Простое присутствие на общественном собрании каралось тюрьмой и изгнанием.

Военный министр похвалялся с трибуны, что вершил расправу без суда над бунтовщиками, которые вопреки жестокой дисциплине отказались быть простыми колесиками политической машины.

И на мгновение Империю охватил страх. А что, если армия — это уже не пассивное орудие 2 декабря? Какое еще веяние коснулось ее? Пробуждается вся страна, не поднимаются ли вместе с ней и солдаты, суровые и грозные, требующие возврата похищенных свобод? Тогда, чего доброго, не пришлось бы увидеть вскоре, как эти дети народа лобызают своих братьев — рабочих.

Тут началась паника. И семь миллионов голосов, поданных за Империю, были тотчас позабыты. Ведь в армии пятьдесят тысяч республиканцев. Нет, военные тюрьмы никогда не будут пустовать.

И вдруг три месяца спустя эти самые пятьдесят тысяч смыли свою вину: махнув рукой на Империю, они устремились к потревоженным границам.

Так перестаньте же дрожать! Распахните тюрьмы! Верните из ссылки осужденных после плебисцита! Разве до вас теперь этим храбрым ребятам! Вы — это сущие пустяки, сгинете вы навеки или покуражитесь час-другой — им в голову не придет тревожиться, что там стряслось с вами.

Они претерпели унижения ради Франции, и они встретят смерть криком: «Да здравствует Франция!»


На днях один из них, прежде чем подняться в вагон, сказал мне:

— Пусть нас отправят на передовую, мы хотим принять огонь пруссаков на себя прежде наших товарищей. Наше место на передовой, его должны дать нам — ведь нас считают плохими солдатами. А мы тут покажем, как умирают истинные патриоты.

Вот вы пишете в газете, так посоветуйте императору пройти перед нашим строем и вызвать по именам солдат, которые голосовали против. Мы все, как один, поднимем руку. Мы потребуем, чтобы из нас сформировали ударный корпус. Вот тогда увидите. Все скажут: республиканцы желали лишь величия Франции.

Я толковал об этом с близкими товарищами, и было уговорено покончить со всеми раздорами. Спору нет, война скверное дело. Быть ей или нет, спросить надобно было у всей нации. Мы-то, солдаты, отказали императору в праве распоряжаться жизнью и смертью народа. Да вот беда, в опасности оказалась не шкура императора, а вся страна, села, где мы родились, мать и сестры, которые ждут каждого из нас.

Скажите родине, что мы не подведем. Ее подставили под удар. Но мы отдадим ей нашу кровь, мы избавим ее от лютого бешенства королей. В любом сражении солдаты-граждане будут впереди всех; они отдадут свою жизнь, как прежде отдали свои голоса, за Францию, только за Францию.

А лучше ничего не говорите. Оставьте нас делать свое дело без шумихи. И не плачьте, будьте сдержанны, это придаст нам мужества умереть или победить. Мы будем последними жертвами. Пусть окунут руки в нашу кровь и окропят ею лицо тех, кто виноват в кровопролитии.


Этот воин прав. Кому же умирать в первый черед, как не солдатам-республиканцам? Именно в них должно возродиться мужество, верность, надежда.

Пусть все, кто не хотел Империи, докажут собственной смертью, что они лишь страстно желали величия родины. Они говорили «нет» императору, чтобы сказать «да» Франции. В их смерти родина обретет новый пример самопожертвования, а национальная урна получит новый бюллетень свободы.

Ах, не скрою, тяжко у меня было на душе; глотая слезы, думал я об этом кровопролитии. Но солдат побудил меня устыдиться слез, а его мужественные слова задели меня так глубоко, что в тот момент я едва не смирился с неизбежностью этой войны.

Как он говорил, отвернемся от тех, кто желал этой бойни, займемся только границами, которым угрожает враг; и давайте не будем никому, кроме наших детей, ничего обещать. Республика там, на берегах Рейна; на ее стороне пятьдесят тысяч героев; она родится в час победы. Вот тогда мы и устроим нашим солдатам восторженную встречу — ведь мы наверняка увидим их среди храбрейших. А они, возвратись, скажут: дело сделано, пруссаки больше не угрожают Франции, избавим ее теперь от других врагов.


Нас осыпали бранью за то, что мы отказывались подвывать бульварным сборищам и не скрывали, что нас удручает готовящаяся резня. На нас стали показывать пальцем, дошли до того, что простое сострадание клеймили трусостью.

Право, в наш век, видимо, считается преступлением призывать людей к миру. Показной патриотизм, своекорыстный шовинизм, отбивающий в газете барабанную дробь, — вся эта вдруг расцветшая в пустых сердцах любовь к родной земле лишь обескураживает, а не ободряет деятельного человека. Все это одна трескотня. Солдаты — те, которых не успели напоить допьяна, — уезжают серьезные и молчаливые, на глазах у них слезы.

Так что ж, воскликнем в свой черед: «Да здравствует Франция!» Мы, демократы, мы, республиканцы, вправе кричать громче журналистской камарильи. С каким бесстыдством выползают они из альковов и отдельных кабинетов, чтобы затянуть марсельезу тем же хриплым голосом, которым вчера еще напевали «В Шайо» и «Ты погубишь себя!».

Марсельеза принадлежит нам. Ее у нас берут — мы отдаем ее взаймы. Пусть так. Но нужно возвратить ее нам. Да, весь патриотизм этих господ сойдет на нет, как мода на шляпы с узкими полями. Когда Баден освободят и эти господа отправятся туда посмотреть на распрекрасных дам, попробуйте-ка им сказать, что родине нужна свобода, как ныне ей необходима слава, — они отрежут вам: «Да замолчите же. Совсем не слышно музыки!»

Эх, постыдный карнавал, кривляющиеся маски, отплясывающие на мертвецах имперский котильон, вы так испоганили патриотизм пустозвонством и шумихой, что был момент, когда мы с ужасом вопрошали себя: да не превратились ли мы в трусов, не замечая того? Сама родина, оглушенная вашими воплями, искоса поглядывает на нас. А ведь мы считались такими серьезными и сострадательными по сравнению с вами — столь шумливыми, столь равнодушными к участи наших солдат с вами, брызжущими восторгами, достойными коммивояжеров.

Но вот раздался клич: «Да здравствует Франция!» И пятьдесят тысяч человек с нашей стороны встали у границ! Время сожалений миновало. Так скажите же вашим репортерам — пусть они пойдут и посмотрят, как сражаются и умирают солдаты-граждане!

Прислушайтесь. Вдали грохочет пушка. Франция сражается. На колени, все на колени! И довольно с нас бахвальства, довольно патриотических юродств! В этот торжественный час истинные патриоты — те, кто охвачен тревогой, кто, побледнев от волнения, молча смотрит вдаль, туда, где взгляд теряется в облаках дыма.

Полно же вам сыпать остротами, называть нас пруссаками, когда мы оплакиваем французскую кровь! И не трезвоньте: «Да здравствует император!» — потому что император ничего не может сделать для нас. Если, на беду, мы потерпим поражение, тогда пусть проклятия обрушатся на Империю. Если же мы будем победителями, благодарить за победу надо будет одну только Францию; ибо не она затевала войну, но именно она одержит победу.

Все на колени и сообща провозгласим: «Да здравствует Франция!»

ДОБРЫЕ СТАРЫЕ ВРЕМЕНА © Перевод В. Балашов

Я внимательно читаю газеты. И с недавних пор, раскрывая некоторые из них, я неизменно встречаю фразу, заставляющую меня призадуматься.

Политическую информацию эти газетные листки теперь то и дело обрывают восклицанием, в котором звучит и убежденность, и сожаление, и надежда: «Можно подумать, что вернулись добрые старые дни!»

В недавнем прошлом были, оказывается, добрые дни. И в памяти людей, обладающих тонким вкусом, о них навеки сохранится воспоминанье как о чем-то сладостном и несравненном.


В заведении с явно подозрительной репутацией идет представление. Играют балаганную пьесу третьеразрядного водевилиста, чьи скабрезные куплеты окончательно оболванили целое поколение молодых кретинов; музыка принадлежит прославленному Тюрлюлю, который указал все места, где дудочки должны изображать пьяную икоту, а где млеть от любви по двадцать франков за час.

В зрительном зале собрался весь цвет парижской панели. Сегодня на балконе и эта рослая блондинка, подобравшая свои бриллианты в сточной канаве, и вот та крошка-брюнетка, к которой не раз наведывалась полиция в поисках отпетых каторжников. Ниже, в ложах, разместились остальные. Размалеванные лица, фальшивые шиньоны, заученные улыбки — бесстыдная витрина всех этих дам, которые громко переговариваются да строят глазки мужчинам, занявшим кресла в первых рядах партера.

В креслах восседают сливки общества: молодые люди в расстегнутых жилетах, с проборами на прямой ряд и с женскими бедрами, грациозно обтянутыми короткими пиджаками. Они чувствуют себя как дома. В антрактах они встают, поворачиваются лицом к зрительному залу и, приняв обольстительно усталые позы, отвечают на подмигивания балкона воздушными поцелуями.

Ослепительно сверкает люстра. Паяцы беснуются на сцене. Музыка безумствует, как у входа в ярмарочный балаган. В зрительном зале смешанный запах мускуса, гнилых зубов, подозрительного притона, духота и глупые смешки.

Добрые старые времена…


Бывают осенние дни, когда все небо в просини, и тогда кажется, что вернулась весна и скоро распустятся первые листочки. В аллеях Булонского леса, как призраки былых времен, появляются кареты, с роскошной упряжью и высоченными, словно проглотившими аршин, лакеями в белых чулках.

У озера можно встретить маркизу, вхожую в Тюильри, и герцогиню, неравнодушную к безусым юнцам, и баронессу, и просто миллионерш. Дамы изнеженно откинулись на подушки в глубине кареты, а кавалеры кланяются им при встрече. Кланяются они и девкам, возлежащим в глубине карет в еще более изнеженных позах.

Деревья кое-где поломаны, земля взрыта снарядами. Но солнце врачует свежие раны своими лучами. Округлые очертания озера нежны, как и прежде, и контуры искусно расположенных деревьев с тем же изяществом вырисовываются на горизонте. Вся эта публика ни о чем не задумывается; они являются сюда лишь покрасоваться и возвращаются, чтобы сменить туалеты. Это — ярмарка тщеславия, где продаются лошади и женщины; лошади по любой цене, а женщин два сорта: по тринадцать и по двадцать пять франков.

Добрые старые времена…


Предместья зашевелились. Поговаривают о возможных волнениях. Однажды вечером какой-то загулявший пьянчужка вскричал, забыв про осторожность: «Да здравствует Республика!»

И тотчас же был плотно окружен. Тыча в беднягу пальцем, прилично одетые господа в негодовании бранят коммунаров. А тот, уверенный, что не делает ничего дурного, снова кричит: «Да здравствует Республика!»

Все республиканцы пьяницы, роняет один господин. Другой же заявляет, что нужно пресекать подобное безобразие, и подзывает полицейского.

Толпа растет. Шепотом передают, что республиканец хотел украсть кошелек у одного из прилично одетых господ.

Пьянчужка еле ноги передвигает, полицейский набрасывается на него с кулаками, бьет кастетом по голове и, наконец, волочит его в участок.

Добрые старые времена…


Да, счастливое то было время. Как не понять тут горьких сожалений иных газет.

Еще бы! Редки теперь кастетные удары, в Булонском лесу не больше ста карет, а уж премьеры лучше не смотреть — испортишь аппетит. Париж превратился в аскета — скоро всему конец.

И господа с живым воображением уносятся в мечтах к веселому двадцатилетию, которое они провели на мягких диванах, в альковном полумраке, в убаюкивающих каретах, в ложах бульварных театров. Их изысканные трапезы охраняла полиция, державшая город под сапогом. Париж пылал, как факел. Кутили круглый год и, едва покончив с десертом, вновь принимались за первое.

То была масленица без поста. Казалось, ночи не будет предела. В вихре бешеного галопа, последнего галопа, дамы теряли юбки, а мужчины, швыряя золото направо и налево, колесили по Франции из края в край, и даже в голову им не приходило, что рано или поздно придется остановиться.

Когда же оркестр смолк, прерванный грохотом орудий, когда карнавал умер и растерявшиеся маски вдруг увидели, что за окном встает холодное хмурое утро, — представляю, с какой тоскою сжались их сердца. Ушли безвозвратно веселые дни маскарада, предстояло возвращение к добропорядочной жизни. Содрогнулись бедняжки женщины, и мужчины все побелели.

То был последний день тех добрых старых дней.


Они забыли, как все это кончилось. Пляска продолжалась — Империя по-прежнему кружилась в котильоне.

При Вёрте под пулями пруссаков пали первые французские солдаты. Бедняги опоздали встать в общий круг, и смерть швырнула их под стол, на смрадные отбросы от двадцати подобных Вёрту оргий. И это тоже один из добрых старых дней, господа с короткой памятью!

А Седан, помните ли вы о нем? Нет, его стерли из вашей памяти непристойность бульварных театров, оживление в Булонском лесу и радость при виде вернувшихся жандармов. Но он ваш по нраву. Седан — плод вашего веселья. Ударом в тамтамы он оборвал оркестр. Седан — последняя гримаса мертвецки пьяного карнавала.

И если когда-нибудь один из соседних народов будет предан своим самодержцем, скажите с грустной убежденностью:

— Совсем как в добрые старые времена.

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КНИГЕ ТЭНА © Печатается по переводу, опубликованному в журнале «Вестник Европы», в майской книжке 1878 г

I
Предпринятое Тэном обширное сочинение под заглавием «Происхождение современной Франции» должно состоять из трех отдельных частей. В предисловии к первому тому, изданному два года тому назад, он изложил в немногих строках весь свой план: «Старый порядок, революция, новый порядок — я постараюсь с точностью описать эти три различных порядка. Решаюсь заявить здесь, что у меня нет другой цели: да позволено будет историку действовать как натуралисту; я относился к моему предмету, как натуралист к метаморфозам насекомого». Итак, метаморфоза французского общества представляет для Тэна три фазиса: прошлое, кризис и настоящее. Отсюда в его голове родилась мысль, что он должен написать три тома и издавать их через два года каждый. Когда вышел первый том, посвященный изучению «старого порядка», я говорил о нем в одном из моих писем. В настоящее время в продаже появился новый том, и я считаю нужным посвятить ему такую же особую статью, потому что это даст мне возможность высказать окончательное суждение об интересной личности Тэна.

Во-первых, историку не удалось остаться в границах, предначертанных им себе. Если ему достаточно было одного тома, чтобы изучить старый порядок накануне восемьдесят девятого года, то ему понадобятся два тома для изучения революции. Это он и говорит в своем настоящем предисловии: «Этот второй том „Происхождения современной Франции“ будет состоять из двух частей. Народные мятежи и законы Учредительного собрания ниспровергают в конце концов во Франции всякое правительство, — вот содержание первой части второго тома. Вокруг крайней доктрины группируется партия, захватывает власть и пользуется ею согласно своей доктрине, — вот содержание второй части». И тут Тэн сознается, что ему нужен был бы и третий том для критики источников; но он не решился так расширить свой труд из боязни, как бы общая идея его не затерялась в массе фактов.

Но прежде нежели приступить к разбору вышедшей ныне части, я хочу разрешить один вопрос, который двадцать раз представлялся мне, пока я читал сочинение Тэна, — каким образом зародилась первая мысль о таком труде в голове автора? Известно ведь, что он прежде всего — философ. Когда он занимался литературной критикой, когда он писал свою «Историю английской литературы», он гораздо более интересовался переворотом в умах, нежели риторикой языка. Ему просто хотелось применить свою теорию о среде и обстоятельствах на такой почве, где бы он мог действовать не стесняясь; я помню, как он объяснял, почему он не выбрал французскую литературу для производства своего опыта: эта почва представлялась ему слишком близкою, а следовательно, и не такою удобной. Если в ту эпоху философ превратился в критика, чтобы применить свою философию, то нечего удивляться, если в настоящее время он стал историком для производства нового опыта. Единственный пункт, требующим разбора: почему он выбрал предметом своего изучения происхождение современной Франции? Лет двенадцать или четырнадцать тому назад Тэн говорил своим приятелям в интимной беседе, что у него в голове очень обширный проект; он желал тогда изучить современное французское общество; но только, говорил он, чтобы хорошенько понять современную Францию, ему нужно описать две других нации: одну — взятую на востоке, другую — в Америке, новую нацию, выросшую недавно на демократической почве. Я припомнил об этом старинном проекте Тэна и открыл в нем первоначальную идею об «Происхождении современной Франции». В то время, как и в настоящее, сочинение предполагалось разделить на три части; каждая часть должна была изображать постепенное развитие общественного порядка; вековое общество, общество, находящееся в состоянии кризиса, и новое общество. Дальше параллель невозможна. Но я должен заметить, что если деление осталось то же самое — зато сама идея должна была преобразоваться в уме автора, по крайней мере, в смысле вывода. Он сузил свои рамки и придал им более или менее сознательно-политический характер, применив свою философскую формулу только к одной нации. Индия, Франция, Америка — это был обширный и общий план; он обнимал все человечество, между тем как одна Франция лично касается нас и превращает сочинение в консультацию ученого врача о состоянии нашего современного здравия. Без сомнения, я знаю, что Тэн смотрит шире на свое дело, что он, по его собственному выражению, исследует народ, как насекомое. Тем не менее справедливо, что французский читатель, как бы ни было сильно в нем желание расширить свой горизонт, не в состоянии будет удержаться от применения к настоящему времени выводов, какие навеет на него «Происхождение современной Франции».

Заметьте, — я не говорю, что Тэн напрасно изменил своей первой идее. Я думаю, напротив того, что вывод бывает убедительнее, если основанием для него служит одна нация. Ширина взгляда на этом проигрывается, но зато выигрывается ясность. Я полагаю, что решительную причину, побудившую его написать «Происхождение современной Франции», следует искать в другом. Я основываюсь на антипатии, какую он всегда выказывал к ближайшим фактам. Для того чтобы он занялся нашей собственной историей, для того чтобы он занялся событиями вчерашнего дня, нужно, чтобы он испытал какое-нибудь потрясение; в противном случае он оставался бы в стороне, в сфере своих любимых умозрений. Он предпочел бы лучше изучать Индию и Америку, нежели Францию. И я уверен, — потрясение, о котором я говорю, причинено кризисом 1870–1871 годов; ниспровержение Империи вследствие наших бедствии, Республика, междоусобная война, все эти политические и общественные катастрофы, от которых мы еще до сих пор не можем оправиться. Многие слабые головы вывихнулись среди этого кризиса. Тэн — ум мощный — просто-напросто изменил обычному ходу своих занятий. Восстание, бушевавшее на улице, заставило его отойти от письменного стола и подойти к окну; его смутил этот гвалт, грозивший помешать его ученым занятиям. Он испытал сильное потрясение, — это несомненно, — и роковым образом пожелал изучить восстание и понять эпоху, в которую уличный шум мешает философам спокойно работать. В статье, посвященной первому тому «Происхождения современной Франции», я уже объяснял, что, по моему мнению, план этого сочинения родился в уме Тэна вследствие событий 1871 года. Натуралист, сидящий в нем, был поражен припадком безумия у общественного зверя и захотел анатомировать этого зверя, отдать себе отчет в действии его мускулов, изучить причину и значение его прыжков, напугавших его. В настоящее время, если бы у меня оставалось хоть какое-нибудь сомнение, то второй том немедленно рассеял бы его. Политическая тревога слишком просвечивает из-под научной методы. Тэн, несмотря на свою кажущуюся холодность аналитика, проявляет страсть консерватора, которого Коммуна привела в негодование и устрашила.

Впрочем, я приведу отрывок из предисловия к этому второму тому, которое типично. «Что касается намеков, если читатель найдет их, то потому, что сам придумает их, и если он станет делать применения, то под своей личной ответственностью. По моему мнению, У прошлого есть своя собственная физиономия, и предлагаемый мною портрет походит только на старинную Францию. Я начертил его, не заботясь про настоящие наши распри; я писал так, как если бы сюжетом для меня служила революция во Флоренции или в Афинах. Это — история, и ничего больше; и уже если говорить откровенно, то я слишком уважаю свое звание историка, чтобы наряду с ним отправлять другое исподтишка».

Прекрасно сказано, и никто, конечно, не усомнится в добросовестности Тэна. Но только старание, с каким он предупреждает читателя, доказывает, как он понял, что в словах его будут искать намеков. Он, впрочем, обманывает самого себя. Его равнодушие ученого не настолько велико, чтобы он оставался чужд тревогам настоящего времени. Мало того: так как он изучает прошлое, чтобы объяснить образ действия современной Франции, то роковым образом должен был очень много заниматься последними событиями. Он должен заключить ими свой труд; вывод его, наверное, уже сделан и влияет на весь его труд. Я даже убежден, что ради этого вывода он пишет все сочинение. От настоящего он перешел к прошлому, чтобы вернуться от него к настоящему и систематически объяснить настоящее. Поэтому с его стороны чистейшая иллюзия воображать, что он говорил о революции так, как бы говорил о революции во Флоренции или в Афинах. Все, что можно за ним признать, это что он не станет вести полемики и прибегать к скрытым намекам, как его товарищ и друг Прево-Парадоль. Он не воинствующий журналист; он остается историком; но в качестве историка он освещает прошлое светом настоящего и не может настолько отделаться от эпохи, в которой живет, чтобы освободиться от всех страстей.

Метода его известна. Он сам определил ее, говоря, что изучает превращение нашего общества, как превращение насекомого. Его философская претензия заключается в том, что он наблюдатель, аналитик — и только. Он собирает и нагромождает кучу мелких фактов; затем группирует их, классифицирует и представляет компактной массой, как неопровержимые доказательства. Он лишь вскользь извлекает общие выводы из этой массы мелких фактов в своих предисловиях, написанных сжато, в нескольких сухих и ясных строках. Подумаешь — урок анатомии, во время которого профессор показывает кости, мускулы без всяких посторонних рассуждений, предоставляя ученикам воссоздать жизнь при помощи всех этих элементов, методически описанных. Анализу отведено громадное место, а синтез выражен в двух строках.

Само собой разумеется, что для того, чтобы подобный труд имел значение, надо, чтобы факты были неоспоримой достоверности. Мы имеем дело не с историком, руководящимся вдохновением, как Мишле, например, который угадывал порою историю благодаря страсти, одушевлявшей его. Тэн — судебный следователь, он опирается на факты, все здание его рухнет, если поколебать его основание. Поэтому в своем предисловии он старается доказать неопровержимый характер своих источников. «Самым достоверным свидетельством, — говорит он, — всегда будет свидетельство очевидца, в особенности когда этот очевидец человек почтенный, внимательный и интеллигентный, когда он составляет свои заметки на месте, под диктовку самых фактов, когда его единственной целью, очевидно, является желание сохранить или доставить сведения, когда произведение его не есть полемическая статья, написанная в защиту одной какой-нибудь стороны, или упражнение в красноречии, предназначаемое для публики, но судебное показание, секретный доклад, конфиденциальная депеша, частное письмо, личная записная книжка. Чем более документ приближается к этому типу, тем большего доверия он заслуживает и тем ценнее материал, доставляемый им». И затем Тэн объясняет, что нашел много документов этого рода в национальных архивах, в рукописных переписках министров, интендантов, субделегатов, судей и всяких должностных лиц, военных командиров, офицеров армии и жандармских офицеров, комиссаров собрания и короля, администраторов департаментов, округов и муниципалитетов, частных лиц, обращавшихся к королю, к Национальному собранию и к министрам. Кроме того, он замечает, что в числе их находятся лица всех званий, всех слоев, разнообразного воспитания и различных партий; что они сотнями и тысячами рассеяны по лицу всей Франции, что они пишут в одиночку, не сговариваясь и даже не зная друг друга. Без сомнения, вот доказательства, в достоверности которых нельзя усомниться. Впрочем, я не хочу вдаваться в разбор большей или меньшей вероятности этих показаний, ни применения, какое из них делает Тэн. Становится ли он жертвой некоторых преувеличений, сам ли преувеличивает, вполне добросовестно, значение употребляемых им документов? Я постараюсь это объяснить, когда займусь разбором его сочинения, а теперь спешу кончить это вступление. Пока я допускаю все эти источники как бесспорные. Факты доказаны. Остается посмотреть, как Тэн сгруппировал их и какие более или менее логические последствия он извлекает из них. Излагать правдивые факты — еще не значит быть правдивым историком, необходимо при этом излагать их в правдивом порядке, если не хочешь прийти к совершенно ложному заключению. Есть известная манера выбирать факты, классифицировать их, нагромождать один на другой, которая совершенно изменяет значение целого. Тэна упрекали за злоупотребление своей системой. Познакомимся с его произведением, и мы увидим, так ли это.

II
Дочитав последнюю страницу первого тома «Происхождения современной Франции», все вынесли такое убеждение, что революция была национальным кризисом, в котором участвовала вся нация, и что никакая сила в мире не могла бы предотвратить ее. Она проистекала из предыдущих столетий, она медленно собиралась, как гроза, которая должна разразиться, когда наступит час. Все были виновны, болезнь шла своим ходом, и оставалось только дать пройти этому бичу. И такая историческая точка зрения была широка; мы видели ученого-аналитика в Тэне: значительное число фактов, приводимых им, доказывало, что общественная машина больше не действует и роковым образом должна сломаться. Народ умирал с голоду, подавленный поборами всякого рода; дворяне, привилегированные классы удерживали свои привилегии, не выполняя больше своих обязанностей; абсолютная королевская власть поглощала благосостояние и живые силы королевства; наверху, внизу все трещало и обваливалось. Два совершенно ясных вывода, по-видимому, вытекали из этого первого тома: революция — дело целого общественного организма — революция была роковою необходимостью, которую ничто в мире не могло задержать или предотвратить. Я настаиваю на этом, чтобы хорошенько констатировать переворот, совершившийся в уме самого Тэна в промежуток между появлением первого и второго томов его сочинения.

В первой статье я только требовал признания за революцией более гуманного характера. Над социальным кризисом я ставил идею освобождения свободы. Мне казалось, что Франция, работая для них, поработала для свободы всего мира, и в доказательство приводил то, как откликнулась революция в европейских обществах.

Но в настоящее время мой протест будет еще энергичнее и коснется еще более важных пунктов, потому что оказывается, на мой взгляд, что второй том отнюдь не составляет логического последствия первого. Тэн, дойдя до революции, вдруг, по-видимому, возненавидел ее и вышел из роли равнодушного анатома, какою гордится. Скальпель дрожит в его руке, он помимо воли выказывает глухую враждебность к болезни. Он перестает быть аналитиком, довольствующимся изложением фактов; он становится моралистом, подбирающим факты, с любовью нанизывающим их, когда они льстят его страсти. Без сомнения, он все еще настолько владеет собой, чтобы не уклоняться от прежней роли слишком открыто; он сдерживает свой гнев и страх; и то и другое угадывается лишь по трепету, который чувствуется в его фразе; но они несомненны и усматриваются самыми непроницательными людьми. Несмотря на научную обстановку этого тома, несмотря на кажущиеся беспристрастие историка и философское высокомерие, напускаемое им на себя, — этот том написан, в сущности, против революции. Это вытекает из всех страниц. Историк-натуралист пристрастен и открыто высказывается против одной из метаморфоз насекомого, которого держит под микроскопом.

Что бы вы сказали про натуралиста, который, изучая метаморфозы бабочки, вдруг рассердился бы в тот момент, как гусеница превратилась в куколку. Он нашел бы это неприличным; по его мнению, гусеница должна была бы поступить иначе, и он написал бы целый том в доказательство, что она была неправа, что она больше угодила бы ему, если бы осторожнее свертывала свой кокон. Посмеялись бы над этим натуралистом, над этим ученым мужем, которому бы хотелось приправить факты, как ему нравится. Заметьте, что сам Тэн избрал для себя имя и роль натуралиста. Он написал, как я уже говорил выше: «Я относился к моему сюжету, как к метаморфозам насекомого; да позволено будет историку поступать так, как натуралисту». Но если так, то пусть же он не сердится; пусть примет метаморфозы нашего общества как роковые и неизбежные вещи; в особенности пусть он не намекает, что эти метаморфозы могли бы быть если не устранены, то смягчены и ограничены. В таком случае ученый улетучивается и остается только человек, напуганный уличным шумом.

Вот с чего начинается второй том: «В ночь с 14 на 15 июля 1789 года герцог де Ларошфуко-Лианкур приказал разбудить Людовика XVI, чтобы возвестить ему взятие Бастилии. „Значит, бунт“, — сказал король. „Нет, ваше величество, революция“, — отвечал герцог. Событие было еще серьезнее. Власть не только ускользнула из рук короля, но не попала в руки Собрания; она валялась на земле в руках народа, спущенного с цепи, в руках грубой и возбужденной толпы, в руках черни, подобравшей ее как оружие, вышвырнутое на улицу. На деле правительство больше не существовало; искусственное здание человеческого общества все рушилось; люди вернулись к первобытному состоянию. То была не революция, но разложение» (ce n’était pas une révolution, mais une dissolution).

Слово «разложение» характеризует главную мысль Тэна. Он подчеркивает его и, очевидно, желает заменить им слово «революция». Таким образом, в восемьдесят девятом году произошла во Франции не революция, но совершилось разложение. Все дальнейшее произведение основано на этом; позади историка-натуралиста чувствуется политик, являющийся с готовой системой. Впрочем, слово «разложение» можно допустить, если Тэн хочет сказать им, что каждый революционный период больше разрушает, нежели строит. Революция все ниспровергла и не могла создать прочного и окончательного правления — это факт. Но вопрос не в этом. Если бы даже революция оставила еще больше развалин, если бы она принесла еще больше бедствий, она тем не менее была бы роковым последствием веков, ее подготовивших. Она была тем насильственнее и убийственнее, чем больше причин обусловили ее и чем настоятельнее были эти причины. Все жестокие драмы, все кровавые глупости, все беспорядки общественной машины, которые выставит пред нами Тэн, могут волновать человека партии или просто чувствительного человека, но не должны бы волновать «натуралиста», который, изучив важность причин, мог предвидеть силу последствий. На каждой странице, читая Тэна, я останавливался, я дивился, сознавая, как он удивлен и возмущен. Как! человек, изучивший так тонко старый порядок, не может примириться с революцией? Она естественна, она понятна и, — говорить ли страшное слово, — необходима в глазах ученого.

Тэн разделяет второй том на три больших части: самопроизвольная анархия, Учредительное собрание и его дело — примененная конституция. Я разберу поочередно каждую из этих частей как можно подробнее. Начну с самопроизвольной анархии.

Нельзя было бы придумать лучшего заглавия. Весь первый том «Происхождения современной Франции» доказывает действительно, что революция вышла из самой почвы края и везде одновременно. Тэн напирает на глубокую нищету, царствовавшую во Франции; в ней умирали с голоду, и народ, сидя в этом аду, с отчаянием протягивал руки к золотому веку, о котором смутно толковали. Отсюда лихорадочное ожидание, затем гнев, бунты, вспыхивающие мало-помалу с одного конца государства до другого. Надо прочитать у Тэна картины жестокого голода, о котором нынешняя Франция, богатая и счастливая, не может составить себе понятия. Надо видеть, как народ толпится у дверей хлебопеков, как крестьяне дерутся, чтобы не дать увезти свой хлеб, как обозы с хлебом грабятся по большим дорогам голодными, как трепещут села, которым только грезятся, что шайки разбойников, являющиеся жечь села, — всеобщая паника, возвещающая о глубоком общественном потрясении. Вся нация охвачена одним и тем же припадком, тот же ветер пронесся по всем этим головам; целое общество рушится.

И вот вдруг в опровержение этой широко набросанной картины, такой правдивой и горестной, Тэн через несколько страниц стремится как будто доказать, что революция была делом одной горсти бунтовщиков. Ничего не может быть страннее. Здесь мы сталкиваемся с двумя течениями, проходящими с одного конца книги до другого: духом анализа, излагающим факты в превосходном порядке, и духом реакции, который глухо возмущается и ежеминутно проскакивает и извращает логику выводов. Тэн же показал нам всю Францию, встающую с общим воплем голода, раздосадованную, подавленную, разоренную, истощившую всю свою кровь и все свои деньги. И вдруг он забывает об этой картине и начинает доказывать, что революция вышла из Пале-Рояля,[54] что Пале-Рояль создал восемьдесят девятый год. Привожу его собственные слова: «Уже агитаторы являются бессменно. Пале-Рояль превратился в клуб на открытом воздухе, где весь день и до глубокой ночи они подзадоривают друг друга и подстрекают толпу к насилиям. В эти пределы, охраняемые привилегиями Орлеанского дома, полиция не смеет проникать; слово там свободно, и публика, пользующаяся им, как будто нарочно создана для того, чтобы им злоупотреблять. Это — публика, приличная для такого места. Центр проституции, картежной игры, праздности и брошюр. Пале-Рояль привлекает к себе все это население без корней, кочующее в большом городе; не имея ни ремесла, ни домашнего очага, оно живет лишь из любопытства или ради наслаждения; это — неизменные посетители кофеен, шатуны по вертепам, авантюристы и неудачники, отверженцы литературы, искусства и адвокатуры, прокурорские клерки, студенты, зеваки, праздношатающиеся, иностранцы и обитатели меблированных комнат». Итак, вот творцы французской революции, вот те, кто ускорил движение и приблизил его окончательный финал. Это вызывает улыбку. Спрашиваю вас, что мог бы сделать Пале-Рояль, не будь позади него целой Франции, которая его толкала? Что в данную минуту Пале-Рояль превратился в обширный клуб — это факт исторический и понятный. Для агитации требовался очаг. Но, повторяю, революция вышла не оттуда, и Тэн, настаивая на этом, говоря с таким презрением об агитаторах, обнаруживает только свое великое желание составить обвинительный акт против революции.

Это желание еще очевиднее в картине, которую он набрасывает, — прения в собрании. Там было, говорит он, шестьсот зрителей в трибунах, которые вмешивались в прения и навязывали свою волю. И дописывается до следующего: «Благодаря этому вмешательству галереи радикальное меньшинство, около тридцати членов, руководит большинством и не дозволяет им высвободиться из-под ига». Таким образом, теперь уже не Пале-Рояль, не толпа декретирует революцию, а тридцать человек, тридцать депутатов крайних мнений. Это, право, не серьезно. Тэн может привести несколько заседаний, во время которых произошли некоторые факты; но позади тридцати членов, о которых он говорит, позади шестисот зрителей, поддерживающих их, мы всегда будет видеть громадную массу взбунтовавшихся рабочих и крестьян, всю нацию, которая встала, как один человек. Катастрофа была неизбежна. Остается только изучить, почему она совершилась в этом духе, а не в ином. Желать превратить ее в дело меньшинства — значит, повторяю, желать разбирать ее с точки зрения человека партии, а не историка-натуралиста. Несомненно, что люди действия, буяны, становящиеся во главе, всегда бывают в меньшинстве. Но только эти люди бывают бессильны, если не опираются на толпу.

Одно слово особенно часто повторяется при перечислении агитаторов, — слово: иностранцы. «Принято, — говорит Тэн, — что публика галерей представляет народ с таким же правом и даже большим, чем депутаты. Между тем это та же публика Пале-Рояля, иностранцы, праздношатающиеся, любители новостей, парижские вестовщики, корифеи кофеен, будущие столпы клубов, словом, экзальтированные головы буржуазии, равно как и чернь, бушующая у дверей и швыряющая камнями; она набирается среди экзальтированных голов простонародья». Слово «иностранцы» поразило меня. Итак, Тэн намекает, что французская революция произведена иностранцами. Во время Коммуны 1871 года тоже толковали, что восстание произведено иностранцами, и приводили имена нескольких поляков и бельгийцев. Но мы, очевидцы событий Коммуны, мы пожимаем плечами над этой странной манерой писать историю. Мне кажется, что мы должны тем сильнее пожимать ими, когда Тэн прибегает к тому же способу. Спрашиваю вас, к чему приплетены иностранцы к нашим революционерам восемьдесят девятого! Они доказывают одно только: давление, какое современные события произвели на ум Тэна помимо его сознания.

То же самое следует сказать про зловещие лица, виднеющиеся среди бунтовщиков. «В ночь с 13-го на 14-е, — говорит Тэн, — грабили лавки хлебников и виноторговцев…» Бродяги, оборванцы, многие «почти голые», «большинство, вооруженное, как дикари», с «страшными лицами»; они из тех людей, «каких не встречаешь среди белого дня»; «многие из них иностранцы, прибывшие неизвестно откуда…» Опять иностранцы! И какая зловещая картина, с какой охотой автор распространяется о ней, как чувствуется, что мерзавцы, осмеливающиеся воровать хлеб потому, что голодны, внушают ему отвращение и ужас. Я также помню, что видал во время Коммуны эти «страшные лица, эти фигуры, которые не встречаешь среди белого дня». То были рабочие, мелкие лавочники, с которыми ежедневно сталкиваешься на улице, но только они провели перед тем ночь на гауптвахте, бороды их были небриты, лица закопчены пылью, — вот и все. Надобно было бы покончить раз навсегда с легендой о революционных страшилищах, о бандитах, выходящих из-под земли в дни восстания. Как может Тэн, ум такой светлый, такой приверженец правды, повторять этот вздор? Неужели же он думает, как и буржуа, одуревшие от страха, что существует особый революционный контингент людей? Восстание набирает в свои ряды людей из народа, с которым мы встречаемся среди белого дня на улицах, и если лица становятся страшны, то потому, что страсти искажают их. Казалось бы, нечего указывать на эти вещи, доступные всякому наблюдателю, человеку, имеющему претензию быть натуралистом. Несколько прогулок по Парижу во время Коммуны спасли бы его от многих ошибок.

К тому же почему это он так суров к тем, кого зовет «экзальтированными головами буржуазии»? Эти экзальтированные головы, по его словам, образуют публику Пале-Рояля. Он обвиняет их в том, что они создали революцию. Без сомнения, они ее создали, и только они одни могли создать ее, так как она была к их выгоде. Прочитайте эту страницу, в которой Тэн выразил всю глухую злобу, которую внушают ему деятели революции; «Представим себе этих руководителей общественного мнения такими, каковы они были за три месяца перед тем: Демулен — адвокат без дел, живущий в меблированных комнатах, по уши в долгах и имея в кармане всего лишь несколько луидоров, вырванных у семьи; Лустало, еще более неизвестный, принятый в прошлом году в бордоский парламент и прибывший в Париж, чтобы состарить себе карьеру; Дантон, тоже адвокат второго разбора, выходец из какой-то лачуги в Шампани, занявший денег, для того чтобы заплатить за свою контору, и который кое-как сводил концы с концами лишь благодаря луидору, отпускаемому в неделю его тестем, продавцом лимонада, Бриссо, праздношатающийся, когда-то подвизавшийся в литературных подпольях и который кочует вот уже пятнадцать лет из Англии в Америку, откуда ничего не вывез, кроме продранных локтей и ложных идей; наконец, Марат, освистанный писатель, неудавшийся ученый, провалившийся философ, подделыватель собственных опытов, уличенный физиком Шарлем с поличным в научном плутовстве и низверженный с высоты своего непомерного честолюбия на незначительный пост ветеринара в конюшнях графа Артуа».

Всех их казнит Тэн за то, что они бедны, честолюбивы и прибыли в Париж искать счастья. Разве это такое преступление? Мы все, в том числе и сам Тэн, искали счастья в Париже. Он негодует на них за то, что они новые люди, не имеющие обеспеченного положения и ренты, гарантированной правительством. Уж не хочет ли он, чтобы революция была произведена консерваторами-реакционерами? В сущности, это его мечта, и мы разберем сейчас такую странную фантазию.

В первой части, изучающей анархию, Тэн показывает возмутившуюся толпу, захватившую власть и совершающую насилия, как дикий зверь. Слово «дикий зверь» беспрестанно повторяется. Народ в массе в его глазах животное, устремляющееся туда, куда его влечет инстинкт. К тому же историк очень легкомысленно относится ко взятию Бастилии. Он утверждает, что не народ взял крепость, а сама крепость сдалась народу, и не замечает, что событие от этого становится еще удивительнее: оно характеризует положение, крушение власти и вооруженной силы перед волей подданных.

Тэн гораздо более распространяется об уличных восстаниях, об убийствах, совершаемых толпой. Я приведу убийство Бертье,[55] составившего кадастр Иль-де-Франса, чтобы уравнять подати. Толпа видела врагов во всех чиновниках, занимавшихся налогами или продовольствием. Голод руководил ее галлюцинациями и мщением. Бертье, семидесятичетырехлетний старик, схвачен разъяренной кучкой людей. «Когда его привели в аббатство, то конвой его рассеялся; его подтащили к фонарю. Тогда, видя, что он погиб, он вырвал ружье у убийц и стал храбро защищаться. Но один из солдат Конного полка пробил ему живот сабельным ударом; другой вырвал у него сердце. Случайно повар, отрезавший голову де Лоне[56], губернатору Бастилии, находился тут, ему дали нести сердце, солдат взял голову, и оба отправились в Ратушу, чтобы показать эти трофеи Лафайету. Возвратясь в Пале-Рояль и засев в кабаках, они, по требованию народа, выбрасывают эти бренные останки в окно и доканчивают свой ужин, тогда как над ними проносят с триумфом сердце в букете из белой гвоздики».

Это убийство и подробности, которыми оно обставлено, ужасны. Я рекомендую еще рассказ о событиях 5 и 6 октября, про парижских женщин, отправившихся в Версаль просить хлеба. Тэн объясняет, что эти женщины набирались среди публичных женщин. Между тем подробности, сообщаемые им далее, показывают, что то были пуассардки, работницы, женщины простонародья.

И какое зрелище, какой урок! Общий крик: «Хлеба и в Версаль!» Семь или восемь тысяч женщин идут туда пешком. Их допускают в Собрание. «Одна пуассардка командует в галерее, и по ее знаку сотни женщин кричат или умолкают, между тем как она обращается к депутатам и отделывает их: „Кто это там говорит? Велите замолчать этому болтуну. Дело не в этом; дело в том, чтобы достать хлеба…“» Эти слова характеризуют положение. Тэн приводит и другие, еще более типичные. «Господин президент, — говорили женщины Мунье, который принес им королевский указ, — полезно ли это? Даст ли это хлеб парижским беднякам?» Эта толпа возбуждена до бешенства. Женщины кричали, уходя: «Мы принесем голову королевы на пике». На Севрском мосту другие объявили: «Надо ее зарезать и наделать кокард из ее кишок». Однако в Версале, после ужасающих сцен развязка быстро превращается в идиллию. «Королева подошла к балкону с сыном и дочерью, но ее встретил рев: „Не надо детей!“ Ее хотят иметь одну под выстрелами, и она это поняла. В эту минуту Лафайет, прикрывая ее своей популярностью, появляется вместе с ней на балконе и почтительно целует у ней руку. В возбужденной толпе совершается перелом; в этом состоянии нервного напряжения мужчины, а в особенности женщины переходят из одной крайности в другую, и ярость граничит со слезами… Толпа расчувствовалась и принялась обниматься между собой; гренадеры надевают свои шапки на телохранителей. Все пойдет хорошо; народ возвратил своего короля…» Отныне революция в полном ходу. Она превосходно олицетворяется этой толпой, которая хочет хлеба и свободы, которая режет и плачет, потому что у королевы поцеловали руку. Все это самопроизвольно, как хорошо заметил сам Тэн. Если тридцать радикалов Национального собрания декретируют революции, то потому, что они — верное выражение этой толпы и что сама эта толпа представляет общее состояние Франции в острый период кризиса.

III
Перехожу ко второй части тома. Национальное собрание и его дело. В этой части в особенности надо искать настоящей мысли Тэна, той, которую он скрывает под научным покровом.

Он показал крушение королевской власти. Когда здание гнило, оно падает само собой. Король превратился в игрушку, чиновники трепещут, армия не препятствует бунтовщикам или примыкает к ним. Следует, кроме того, ясно определить, что революция прежде всего является бунтом против налога, восстанием голодных, которых нищета наталкивает на насилия, В один и тот же момент во всех концах Франции крестьяне освобождают себя сами. Национальное собрание в Париже работает среди этого возбуждения, и на его дело должно, естественно, отозваться общее направление.

Тэн оказывается явно пристрастным относительно этого дела. Картина, которую он набрасывает — заседаний Собрания, — принадлежит человеку, никогда не присутствовавшему при парламентских прениях. Шум его удивляет, споры тревожат. Он объявляет, что при тех условиях, при которых оно совещалось, под давлением толпы и среди гвалта Собрания, оно не могло создать ничего хорошего. Таким образом, мы понимаем, чего бы ему хотелось. Так как он сам признал существование нищеты и злоупотреблений, так как он согласен, что реформы необходимы, то ему грезится совет министров или самое небольшое, ограниченное собрание делегатов, восседающих в торжественной тиши кабинета за зеленым сукном и степенно обсуждающих судьбы Франции. Извне нация терпеливо дожидалась бы. Комиссары не торопились бы и премудро регулировали бы каждую подробность. Затем, когда бы они кончили свое дело, Людовик XVI декретировал бы счастье своих подданных. Эта удивительная фантазия достойна кабинетного человека. Тэн вполне высказался в ней. Беспорядок мешает ему; ученые, по его мнению, естественные пастыри людского стада. Что может быть прекраснее собрания образованных и сведущих людей, рассуждающих об истинных нуждах края, в то время как бунт ревет на улице. Но что очень комично, так это то, что Тэн сердится на революцию за то, что она совершена по плану «Общественного договора» отвлеченными людьми. Послушаем его самого: «Применяйте „Общественный договор“, если вам угодно, но применяйте его к людям, для которых его сфабриковали. Это люди отвлеченные, не принадлежащие ни к какому веку, ни к какому народу, чистейшие отвлеченности, выросшие из-под метафизического жезла…» И далее: «Во всяком случае, дело идет теперь не об отвлеченности, не об изуродованном человеке, но о французах 1789 года. Для них одних писали конституцию; следовательно, их одних следует иметь в виду, а очевидно, они люди особого рода, имеющие свой собственный темперамент, свои способности, свои наклонности, свою религию, свою историю, целый нравственный и умственный склад, склад наследственный и прочный, завещанный первобытною расой и в который каждое великое событие, каждый политический и литературный период, совершившийся в последние двадцать столетий, вносили свою метаморфозу, свою складку». Прекрасно сказано. В творении Учредительного собрания были худо прилаженные части, которые роковым образом рухнули; одни только прочные части удержались, как это бывает со всяким человеческим произведением. Но что не может не вызвать улыбки, так это то, что Тэн так заботится о французах восемьдесят девятого года, о французах реальных и живых, для которых он мечтает о логической рассудительной консти