Генерал Краснов. Как стать генералом (fb2)


Настройки текста:



Зверев Станислав Викторович
ГЕНЕРАЛ КРАСНОВ
КАК СТАТЬ ГЕНЕРАЛОМ


«ПЕРВЫЙ» СРЕДИ НЕРАВЕНСТВА

Дворянство в русской монархии было сословием, чьи отличия, права и высокое положение определялись их заслугами. Исключения в виде фаворитизма, который совсем не монархия, здесь в зачет не идут. Дворянство получало особые права за заслуги перед Отечеством, а не за то, что все должны быть равны и не за вступление в правительственную партию. Монархия предполагает заслуженное неравенство, и первый офицер и генерал из рода Красновых— тому подтверждение.

Происходят Красновы, ставшие одной из самых выдающихся донских фамилий, из обыкновенных крестьян в лаптях. Из-под волжского Камышина, невесть в каком году вышедшие и вступившие в ряды казаков. Первый генерал из рода, Иван Кузьмич (Козьмич, Косьмич) Краснов (прапрадед П. Н. Краснова), по признанию его внука, родился «в одной из самых глухих и верхних донских станиц — Букановской». В 1752 году от брака Кузьмы Краснова со столь же небогатой и безвестной казачкой Пелагеей Артамоновной Адрияновой.

Они сами создали свою знатность. Племянник супруги И. К. Краснова, Иван Адрианович Адриянов из рядового казака станет генерал-майором и наказным атаманом (1826–1827 гг.) Войска Донского. Сын Кузьмы, как ни удивительно, тоже станет генерал-майором, но атаманом не столь именитого и долгопрожившего казачьего войска, Бугского.

И. К. Краснов посвятил жизнь строевой военной службе: состоя на ней, он выучился грамоте и прошел все войны Екатерининского времени, — иначе генералом не стать.

И. К. Краснов с 1773 по 1779 гг. служит рядовым казаком, полковым писарем до 1781 г., а потом сразу сотником у полковника Каршина; за 1782–1785 гг. походный атаман Янов присвоил ему звания есаула и поручика. В 1787 году, с началом очередной русско-турецкой войны, он становится ординарцем при небезызвестном A. B. Суворове.

1 октября 1787 г. русско-турецкая война начинается утренним пятитысячным десантом турков на Кинбурнскую косу. Крепость Кинбурн защищала молодые города Херсон и Николаев. О сражении была сложена солдатская песня:

Ныне времечко военно

От покоя удаленно:

Наша Кинбурнска коса

Открыла первы чудеса.


Флот турецкий подступает,

Турок на косу сажает,

И в день первый октября

Выходила тут их тьма [точнее — полтьмы].


Но Суворов генерал

Тогда не спал — не дремал —

Свое войско учреждал,

Турков больше поджидал.

Турки бросились на саблях,


Презирая свою смерть.

Их Суворов, видя дерзость,

Оказал свою тут ревность, —

Поминутно повторял:


«Ступай наши на штыках!»

Приказ только получили,

Турков били и топили,

И которых полонили,


А оставших порубили.

С предводителем таким

Воевать всегда хотим.

За его храбры дела

Закричим ему «ура!»

[Олег Михайлов «Суворов»
М.: Советская Россия, 1984 г.]

В этот день, как в песне, доставив приказ Суворова об атаке, Иван Краснов принимает командование пехотным батальоном, в котором оказались убиты все офицеры, и ведет его в бой. Атака турков была отражена, их спаслось до семисот, а Краснов получил первое ранение в правую ногу, его имя попало в известие о сражении под Кинбурном. А от Суворова Краснов получил капитанское звание. В 1788-м И. К. Краснов сражается под Очаковом, в 89-м под начальством генерала М. И. Кутузова участвует в военно-разведовательных боях и получает в разных сражениях 2 пули в левую ногу; переходит на штурм Измаила и во время осады крепости 11 декабря 1790 года завладевает тремя пушками, а в ночное время по спецзаданию успешно измеряет величину крепостного рва. На стену Измаила Краснов взобрался одним из первых, вместе с будущими атаманами: Матвеем Платовым (донской атаман 1801–1817 гг.), Адрианом Денисовым (атаман 1818–1821 гг.). За взятие крепости И. К. Краснов получил от Екатерины II похвальный лист, а в 1791-мв генеральном сражении при Мачине, «будучи впереди войск наших», отличился храбростью и захватом двух турецких знамен. Турецкую войну И. К. Краснов закончил с золотой медалью на георгиевской ленте и в чине секунд-майора. 29 декабря 1791 г. подписан Ясский мир с Турцией, но Краснову долго отдыхать не пришлось: с 8 мая 1792 г. он участвует в усмирении Польши. Получает пулю в правую ногу, и счет пуль по ногам становится 2:2. Краснов продолжает геройствовать, все-таки должен же он стать генералом, пока ноги держат. Свою признательность Краснову выражает главнокомандующий Русской Армией генерал-аншеф М. В. Каховский. Краснов заслуженно попадает в воспоминания А. К. Денисова, «Военные записки» Д. В. Давыдова и другие мемуары. После подвигов при польском восстании 1794 г. полк, которым он командовал, получает имя Краснова.

6 ноября 1796 года Екатерина II умирает, и на Всероссийский Престол вступает Император Павел I. Ему не дали процарствовать долго, но 4 года правления Павла — поворотный пункт в Русской Истории. Монархия получила от него свои прежние законные качества; с Павла пойдет отсчет генеральской эпохи Красновых. В 1797 г. И. К. Краснов производится в полковники, в 98-м он уже Походный Атаман нескольких казачьих полков на границе с Молдавией и Австрией. Великий Магистр Мальтийского Ордена Павел I пожаловал Краснову нововведенный орден св. Иоанна Иерусалимского. А 1 марта 1799 г. И. К. Краснов становится генерал-майором. Цель достигнута, но служба не кончена.

За 26 лет от рядового казака до генерал-майора Краснов заслужил привелегированное положение. Родовое Хоперское поместье — уместное дополнение к этой карьере. Красновы стали теми господами, которые станут объектами революционной ненависти, помещиками, чьи земли будут грабить и разорять из зависти люди, неспособные самостоятельно заслужить и заработать свое достоинство и достояние, далекие от благородных по названию и делам. Красновы заслужили свое Имя и звание честью и службой, стараясь, как не каждый захочет и сможет. Неужели кому-то нравится незаслуженное и непонятно откуда возмущееся благоденствие? Россию создавали не те, кто жег усадьбы и поднимал восстания, а кто усадьбы устраивал, из творчества и от неравенства. Достояние Империи творили, делая себя из ничего; и двигали — вместе с каждым, кто трудился на крестьянской ниве, кто тянул военную лямку — в обоих и иных случаях не «как все» и не «нормально», а самопожертвенно, непохоже, выжимая невозможное, как это делал Иван Кузьмич, первый генерал Краснов.

К концу подошел XVIII век — столетие отмены и возрождения русского Самодержавия. П. Н. Краснов (не будем забывать о нашем главном герое) выразил в нескольких своих произведениях отношение к веку переворотов и политических заимствований двух «Великих» правлений. Оригинальностью суждений Краснов не отличился, выказал восхищение победами Петра I и Екатерины II, Елизавету I «поддержал» как продолжательницу дела Петрова. П. Н. Краснов, постоянно помня о монархической особенности России, был склонен оценивать Отечество через победы. Не всегда и не во всем, но показатель победы для него оставался одним из важнейших. Судьба П. Н. Краснова покажет и ему и нам, что победа не всегда знак истинности, она ослепляет, оценивающего противостояния и заманивает искушением сделать победу своей, — так поступают защищающие Петра I, Ленина и Сталина, Соединенные Штаты в осуждение Павлу, Николаям Первому и Второму, П. Краснову, Российской Империи, Белому Движению… Проигрывают не обязательно те, кто не правы, нет такого всемирного исторического закона. Правда не в силе, ложь не в слабости.

П. Н. Краснов напишет роман «Екатерина Великая» в деревне Сантени под Парижем за 2 года к началу 1935-го. В предисловии он признается, что для полной картины потребовалось не менее восьми подобных книг. Цифра кажется точной, и в этом весьма достойном историческом романе, успешно переиздающемся в наши дни, не нашлось места для возмутительных для любого честного военного особенностей эпохи. Имеется в виду система, через которую прошел и сын Краснова 1-го, Иван Иванович-старший, родившийся в 1776 году и сотником ставший в 14-летнем возрасте, — это когда дворянских детей зачисляли на военную службу еще до рождения или в младенческом возрасте. В отличие от многих записанных с детства в полки, Иван Иванович 1-й в 15 лет уже участвовал при отце в боях с турками при Мачине, в 16 лет против поляков, но дослужился «только» до подполковника, уйдя в отставку в 1802 году, в 26 лет — в возрасте, когда его отец служил рядовым. Ивана Кузьмича Краснова отстранили от должности и того позже — в 1806-м. Павел Первый запретил такую несправедливую систему, требуя реальной выслуги лет. Помимо этого, Павел ужесточил контроль над расходованием полковых сумм на военные нужды, а не на красивую жизнь полковых командиров. Из-за неожиданной смерти Екатерины II многие попали под раздачу и были удалены со службы за злоупотребление казенными средствами. В их числе был и Матвей Платов, пытавшийся замести следы: занял у тестя 25 тысяч рублей и раздал их полку, назвав их суммой, полученной 1,5 года назад и хранимой на черный день. Но и по закону он не имел права так долго держать при себе деньги [55]. Неудивительно, что политика честности, проводимая Павлом I, не устраивала наживавшихся при попустительстве прежней Императрицы.

Александр I вернет часть екатерининских порядков: Иван Иванович-мл. (р. 1800 г.) начнет службу в 1810 году. Не так откровенно, как при Екатерине, офицером (корнетом) он станет лишь в 17 лет. В ноябре 1825-го будет состоять при конвое тела усопшего Императора Александра I из Таганрога в Петербург и примет участие в погребении. Конечно, если хоронили действительно Александра Благословенного.

Загадочная смерть Александра I сильно волновала каждое поколение монархистов, как и масонская тема. Избегать этой участи мне не следует, поскольку масонология последних лет позволяет судить о влиянии тайных обществ не предположительно, а точно по целому ряду лиц и исторических событий. Собранные свидетельства о загадочной смерти Императора Александра I не отличаются той же достоверностью и убедительностью.

Враждебные Российской Империи силы составляли носители демократических, социалистических и конституционных идей, разработанных за рубежом и воплощаемых на Западе. В России убеждения иностранцев переняла интеллигенция: обеспеченные люди, получающие чужеродное образование, способные посещать страны с противомонархическим строем или обществом, проникаться их настроениями, знакомиться с соответствующей литературой. У интеллигенции зарубежные идеи заменили русскую национальную мысль, разорвали духовную связь с Православной верой и Самодержавной властью. Вместо объединяющего идеала, Царь и Церковь стали для республиканцев основными противниками. Во время, когда никаких политических партий в России существовать не могло, как и агитации в печати против Самодержавия, конституционалисты не могли выдавать свои идеи, но необходимость осуществить устроение России согласно своим идеям требовала решения проблемы существования Самодержавной Монархии. Отсюда в России возникли тайные общества и их участники — масоны.

Первые масонские ложи были основаны при Петре I, заслужившем тем самым их вечную благодарность и ставшем героем песнопений и гимнов в ложах, в качестве символа просвещения, создателя интеллигенции. Отсюда истоки славы великого правителя о нарушившем большинство монархических принципов, подчинившем Церковь государству в повальном подражании протестантской эпохе, превратившем традиционное Самодержавие в европейский абсолютизм с сильным деспотическим уклоном, личное служение — в коллегиальное.

Предопределенное законами и действиями Петра наследие дворцовых переворотов ослабило монархию, но тайные общества еще не были достаточно сильны, чтобы ограничить власть. Екатерина I не правила, что устраивало фаворитов. Анна I отказалась ограничивать абсолютную власть, хотя ее и возвели с такой договоренностью. О времени правления императрицы Елизаветы масон Бебер писал: «Масонство начало больше распространяться в России; но члены его так опасались за свое хорошее дело, что собирались только изредка и совершенно втихомолку, и не в обыкновенном помещении, а иногда даже в чердаке отдаленного большого дома» [56].

Однако к моменту воцарения Петра III масонская организация расширилась настолько, что смогла осуществить переворот и захватить престол для Екатерины. Императрица также отказалась ограничивать свою власть соправительственным масонским органом и выполнять другие условия. Те же самые Панины, Дашкова, Д. И. Фонвизин, Н. В. Репнин и другие масоны в правящей и военной среде, свергнувшие Петра III, обратили свои надежды на Павла и в качестве его окружения готовили новый заговор, чтобы через Павла осуществить ограничение Верховной власти. А. Б. Куракин посвятил Павла в масоны, однако переворота не последовало, так как Екатерина II подвергла их опале, отдалила от правящего круга и впоследствии законодательно запретила деятельность масонов, разгромила организацию Новикова. После воцарения Павел ненадолго освободил из заключения масонов, но вскоре его благосклонность сошла на нет. В 1897 г. Павел издает Указ: применять закон Екатерины II о запрете тайных обществ «со всевозможной строгостью». Во многом на Павла повлияла роль масонов во французской революции и раздельной казни королевской четы, а также данные о деятельности масонов в России, собранные правительством. К этому времени «общее число лож доходило до 100, в них состояло более 3000; в первой половине XIX столетия через ложи прошли более 5000» [70].

Хотя Павлу масоны загодя посвятили много од, он отверг их убеждения и был ими убит. Следующий Император, Александр I, обязанный масонам своим воцарением, довольно долго был к ним благорасположен, однако снова запретил их деятельность рескриптом от 22 августа 1822 г. Враги Царского Дома стали готовить следующий заговор, и попытка переворота пришлась на междуцарствие декабря 1825 г. Мировоззрение террористов профессор и протоирей Т. И. Буткевич обрисовал в 1900-м году в книге «Религиозные убеждения декабристов»: «они жили атеистическими идеями тогдашней Франции; легкомысленно относились к христианству; религию считали делом невежества и умственной косности; а Православную Церковь, которая будто бы освящала крепостничество, они просто ненавидели, — и вели борьбу с ней до совершенного уничтожения ее, даже ставили своей целью наравне с борьбой противоправительственной. Известна революционная песня, сочиненная Рылеевым, которую обязательно пели заговорщики в конце каждого из своих заседаний и в которой предназначался «первый нож — на бояр, на вельмож, второй нож — на попов, на святош»» [72].

Руководители Северного и Южного обществ:

Полковник П. И. Пестель — масон ложи «Соединенных» и «Трех добродетелей».

Подполковник С. И. Муравьев-Апостол — обрядовый начальник ложи «Трех добродетелей».

Подпоручик К. Ф. Рылеев — мастер ложи «Пламенеющая Звезда».

Полковник С. П. Трубецкой — наместный мастер ложи «Трех добродетелей».

Поэт В. К. Кюхельбекер, член Северного общества, стрелявший в Великого Князя Михаила Павловича (по его прошению не был казнен) — масон 3 ложи «Избранного Михаила».

Есть данные о принадлежности еще нескольких десятков декабристов из числа исполнителей и участников мятежа к конкретным ложам [29, 70, 83], об умысле на цареубийство у большинства организаторов мятежа и планах устроения республики, революционном терроре, отделении от России Царства Польского, передачи ему ряда русских губерний, и не только (Шильдер Н. К. «Император Николай I»).

Начиная от Павла I, возвращение к Самодержавной форме правления становится последовательным. Хотя самому Павлу изданный им Закон о Престолонаследии не спас жизнь, но свойства династичности, отвергнутые Петром I, закон вернул, а вместе с ним стал возможен и Самодержавный тип монархии. Республиканское воспитание, как и иные возмутительные для Наследования особенности взросления Александра при Екатерине II, не позволило ему стать полноценным Монархом. Конечно, за либерализм начала прекрасных дней Александровых интеллигенция свою хвалу ему пропела, другая достается ему за победу над Наполеоном. Однако решение уйти Император принял неспроста, он бы не позволил поставить личные переживания выше блага России. Александр считал, что Николай Павлович станет более подходящим правителем, о чем предупредил его еще в 1812 г., не отпустив на фронт. Для Красновых год стал столь же легендарен, как для Российской Империи. Иван Иванович-мл. особенно хорошо запомнил его и пугающую комету, вызвавшую рассуждения о скором конце света:

«Рассказывали, что на западе явился уже антихрист, что он оковывает цепями царей, что он вводит в свою веру и каждому человеку, который попадается под власть его, кладет печать на руку. Уверяли, ч/?ю владычество его достигло уже до наших пределов и что над русской землею собралась грозная туча. Между тем время от времени доходили слухи о кровавых битвах над Дунаем… турецкий султан, враг имени христианского, стал уже заодно с антихристом. В то же время полки за полками беспрестанно выходили с Дона на службу, а в старые полки высылались частые команды для пополнения убыли; со службы же полки давно не возвращались, и многие из них находились там лет по десяти и более; приходили оттуда на Дон, и то не часто, израненные да калеки, так что, наконец, увидеть в станицах казака, способного для службы, сделалось большой редкостью».

22 марта 1812 г. призвали даже И. К. Краснова, знаменитого и заслуженного генерала. Пришло письмо от Платова: «Любезный друг, Иван Козьмич! Государь требует на службу Отечеству верных и усердных слуг и вас повелел пригласить в особенности. Приезжайте поскорее в Гродно, где вы получите приличное чину вашему содержание» [34, с.205].

Иван Иванович-старший пытается остановить генерала:

— Я просил бы вас дозволить мне отправиться вместо вас, а вам нужно успокоиться, — Иван Кузьмич продолжительное время болел.

— Сын! Я не думал, что ты понимаешь меня так мало. Я умирал медленной смертью целых два года в тоске, в отчаянии… Я только и боялся одного, чтобы не умереть в постели!

Вот оно, предпочтение смерти спокойствию, спасению от гранаты падением в грязь, перемене убеждений, присяги — свойство монархического духа, во многом присущее позднее П. Н. Краснову.

И. К. Краснова определили в 1-ю армию, где он возглавил 9 казачьих полков. Несколько успешных операций заслуженного генерала вызвали признательность со стороны Атамана Платова и «искреннюю благодарность» главнокомандующего, князя Багратиона. Спустя 2 недели после переправы французских войск через Неман, 27 июня произошла первая его схватка с польской конницей графа Тур-но у деревни Кореличи. Конницу заставили отступить, и войска Краснова захватили в плен 218 солдат неприятеля. После Кореличей казаки отстояли город Мир и вынуждены были оставить его только из-за отступления всей армии, в авангарде которой находился корпус Платова и полки Краснова в его составе. В бою был ранен Иловайский 5-й, генерал-майор Кутейников получил рану саблей в левую руку. После Мира И. К. Краснов пребывает на фланге обороны города Романово, который оставляют 3 июля, обеспечив отход армии Багратиона. По оценке П. Н. Краснова, «в этих делах Платов выказал себя выдающимся кавалерийским начальником, а казаки под его начальством свободно побеждали лучшие полки Наполеона — польских уланов» [42].

22 июля под Смоленском соединились армии Багратиона и Барклая де Толли, что пытался предотвратить Наполеон, наступая в разрыве между русскими армиями, он даже опрометчиво заявил, что эти армии никогда не встретятся. Дальнейшее отступление армий к Москве продолжали прикрывать полки генерал-майора Краснова. В записке А. П. Ермолова упоминается, что донские полки «были преследуемыми особенною частию войск», Краснову выделили специальное подкрепление для удержания противника, покуда обозы 1-й армии проходили Вязьму [25].

План отступления, задуманный Барклаем, начинал приносить свои плоды, однако чтобы скрасить отступление и поднять боевой дух армии, вместо «нерусского» Барклая де Толли главнокомандующим над обеими армиями Александр I 8 августа назначил М. И. Кутузова, бывшего начальником московского и петербургского ополчений.

И. К. Краснов недолгое время находился под его начальством в турецкой войне. После взятия Измаила Кутузов стал комендантом крепости. В 1792–1794 гг. их пути разошлись: в усмирении Польши Кутузов не участвовал, а находился в Турции в качестве главы чрезвычайного посольства; в 1795–1799 гг. он — командующий войсками Финляндии, литовский генерал-губернатор, секундант Императора Павла I на несостоявшейся дуэли с Наполеоном на рубеже веков. Вторым таким секундантом Павел видел петербургского военного губернатора, графа Палена [12]. Оба они примут участие в организации убийства Императора Павла. Генерал М. И. Голенищев-Кутузов, наряду с гр. Паленым, принадлежал к масонским ложам [70]. По понятным причинам, отношение Александра I к Кутузову было не из лучших, но Император уступил общественному мнению в назначении его главнокомандующим.

Ждали немедленного боя, но новый главнокомандующий продолжил проведение плана военного министра, Барклая де Толли, как единственно возможного. Встречен армией Кутузов был восторженно. П. Н. Краснов: «Ему верили, его любили, он был соратник Суворова, он был русский» [42]. А вскоре оказалось, что отступать «некуда», позади Москва. На совет в Бородино были вызваны главные командиры армии. Свой корпус Атаман Платов оставил генерал-майору Краснову, сочтя его более подходящей заменой себе. Иван Кузьмич получил самое высокое назначение за свою карьеру: теперь ему подчинялись все казачьи полки. В этом качестве 24 августа Краснов вел бой с французами, удерживая Наполеона на время подготовки основной части армии к Бородинскому сражению. Казаки, как центральный арьергард русских войск, разместились у Колоцкого монастыря, поставили на позицию артиллерию, некоторые полки спешились и вступили в бой. М. В. Лютенков: «Неприятельские и русские батареи действовали жестоким огнем. Мужественно и неустрашимо отражая врагов на всех местах, И.К. [Краснов] быстро летал с одного крыла на другое, под тучей пуль и ядер. Его заметили с французских батарей и направили роковой выстрел: ядро раздробило ему всю правую ногу». Счет 2:3 по ранениям в ноги стал смертельным для первого генерала Краснова.

Краснов 1-й дожил только до начала Бородинской битвы. С поля боя смертельно раненный Краснов уехал на коне (!) с помощью есаула Галдина. По дороге в лазарет И. К. Краснов встретил генерала Иловайского 5-го и сдал ему командование корпусом с напутствием:

— Отражай врагов, а я умру радостно, услыша, что враг побежден.

Только на перевязочном пункте генерал И. К. Краснов расстался с боевым конем. С седла Краснова уложили на ковер и произвели операцию прямо под открытым небом князя Болконского и всей Русской Армии. В свои последние 14 часов после операции он постоянно спрашивал о ходе сражения.

На рассвете 26 августа началась Бородинская битва. Почувствовав близкую смерть, Краснов попросил приподнять его, увидеть бой в свои последние мгновения, но видеть уже не мог. Платов, вместе с Барклаем де Толли присутствовавший при ампутации правой ноги Краснова, сказал:

— Бьют французов наши.

— Дай Бог! — произнес последнее пожелание генерал Краснов, а перекреститься уже не успел: душа покинула героя [42].

Чудотворная икона Смоленской Божьей Матери, привезенная днем 25 августа, не спасла генерал-майора Ивана Кузьмича Краснова, но спасти Россию от «Антихриста», оковывающего цепями царей, она помогла. При Бородино Русская Армия не проиграла, героизм же ее стал легендарен, о нем можно будет потом вволю мечтать и в России, и в других странах, ибо предстоят еще всеевропейские войны, и вторые отечественные в нашей стране. Победы всегда идеализируются, не стоит забывать об этом. В ответ на упреки в падении патриотизма в Великой войне 1914–1918 гг., можно указать на примеры смертельного пофигизма даже в 1812 г., то же: «мы калуцкие, до нас не дойдет» (А. Амфитеатров). Оказывается, такое было и в этой, казалось бы, безупречно патриотической войне. Далеко не безупречно поведение «видного масона», Голенищева-Кутузова.

Из донесения Жозефа де Местра (который проповедовал в Петербурге создание Ордена Контрреволюции) Сардинскому королю о Бородинском сражении: «Битвой распоряжались собственно Барклай, искавший смерти, и Багратион, нашедший ее там». «Какая низость, какая глупость» — свалить вину за оставление Москвы, как сделал Кутузов, на Барклая, «который не русский и у которого нет никого, чтобы его защитить» [29]. Признаться, они все друг друга терпеть не могли: Кутузов, Барклай, Багратион, Платов… Но каждый герой при Царях получил должное, а посмертно всех их настигло большевистское уравнение. В Новочеркасске снесли памятник атаману Платову. Играя в расхитителей пирамид, красные не остановились на Императорских останках, дошли до праха князя Багратиона и умершего в 1813-м фельдмаршала Кутузова, похороненного в Казанском Соборе. Позарились на золото и бриллианты, которые по извращенным их представлениям там обязательно должны были быть. А вот гробницы Русских Святых явно вскрывали только для их осквернения и «просвещения» народа — разбросали святые мощи, а гром не грянул, молния не поразила. Это они думали, что не грянул…

А тогда в день смерти, 26 августа, 15 донскому казачьему полку навечно присваивают имя Краснова. На 27-е августа И. К. Краснова похоронили в Донском монастыре, рядом с могилой А. И. Иловайского, атамана Войска Донского в 1775–1797 гг., скончавшегося в Москве перед тем, как принять участие в коронации Павла I. В «Русском Вестнике» был напечатан некролог с портретом, что в то время было редкостью. В книге A. A. Смирнова на первой странице иллюстраций можно найти портрет из Т.1 «Донцы XX века», и под ним следующая надпись: Войска Донского Генерал-Майор Краснов:

Сей памятник отцу сын нежный посвящает;

В его делах пример делам своим встречает.

Кто славу чтит отца, к бессмертью тот идет;

Краснов, не умер ты; твой сын тобой живет!

ОТЦЫ И ДЕДЫ

ын не остался обделен вниманием, теперь пора вернуться к внуку, 1800 г. рождения, ставшему Красновым 2-м. Из Таганрога гроб доставляли очень медленно, похорони-лии только 13 марта, поэтому Иван Иванович не участвовал в предотвращении захвата власти декабристами и одновременно — последнего мятежа гвардейцев под руководством генерала Милорадовича. Оба заговора столкнулись между собой и против еще не коронованного Государя. Победа последнего сняла не только масонскую проблему, но и положила предел гвардейским посягательствам на Верховную власть. Устранив преграды к самостоятельному развитию, Самодержавная власть получила возможность проводить последовательную монархическую политику. Что и произошло, началась единая политическая линия Русских Императоров. Раскрепощение крестьян подготовил Николай I, и новым Императором оно было проведено после его смерти. Николай II завершил постепенное, органическое снятие экономических стеснений. Путь на вершину монархических достижений был начат загодя, и о роли Царей-Основателей плана надо помнить.

Пониманием монархического долга и сути своего предназначения преисполнен манифест Николая I Павловича по случаю коронации, 13 июля 1826 г.: «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления.

В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, всегда будут приняты нами с благоволением: ибо мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть Отечество наше на самой высокой ступени счастья и славы, провидением ему предопределенной».

П. Н. Краснова, монархиста исключительной верности, революционная романтика декабризма не затронула. Зато последние поколения в восхищении декабристами воспитывают с рождения, как было заведено советской властью. Идеологических установок на этот счет больше нет, но привычка — страшная вещь. На государственном уровне декабристы-свободолюбцы сегодня тоже в почете. К 180-летию даже почтовые конверты были выпущены в честь восставших и 5 казненных преступников. О славословиях в печати не стоит и упоминать.

Иван Иванович-мл. в 1826 г. вернулся в Лейб-казачий полк, в составе которого в 1928–1929 гг. принял участие в русско-турецкой войне. 4-й льготный эскадрон, который И. И. Краснов привел с Дона, весной и летом 1828 г. охранял Ставку Николая I. За отличия в бою Иван получил орден св. Владимира 4-й степени. За отличие в этой же войне несколько позже Всемилостивейше пожаловано полковое знамя 15-му полку Краснова 1-го. Война закончилась, когда Русские войска без боя взяли Адрианополь и встали в опасной близости к Константинополю, к которому весь век так или иначе будет подбираться Российская Империя. 2 сентября 1829 г. Турция подписала мир, давший независимость Греции и автономию для Сербии. России достались земли на Кавказе. Как и Краснов 1-й, после войн с Турцией Иван 2-й вскоре принялся за усмирение Польши: наступило восстание ноября 1830 г., когда повстанцы захватили Варшаву, а члены тайного польского общества напали на Бельведерский дворец, с целью убить «тирана» Константина Павловича. Великий Князь был вынужден бежать. В качестве условия для мирного соглашения восставшие потребовали от Русского Императора присоединить 8 воеводств (так назывались губернии в Царстве Польском) из русских пограничных земель и Галицию Австрийской Империи, был выброшен лозунг «Польша от моря до моря». Император предложил им только амнистию, и на это 13 января 1831 г. мятежный сейм объявил Царя Польского Николая I детронизированным. Сразу после этого Русские войска перешли польскую границу. Иван Иванович Краснов за эту кампанию заслуживает чин полковника, орден св. Анны II ст. и золотую саблю «за храбрость». После разгрома сепаратистов Николай I отменяет конституцию 1815 г., особое положение Царства Польского, ее армию, сейм, отдельное Коронование на польский престол. В январе 1838 г. И. И. Краснова перевели из гвардии в Войско Донское со званием генерал-майора, в 1842–1843 гг. он командовал донскими полками на Кавказе, а в апреле 1843-го возвращается в гвардию (часто бывает при Дворе и встречается с Императором Николаем I), где получает за 5 лет службы 3 ордена. В 1848 г. казаки гвардии отправляются в Варшаву, чтобы принять участие в подавлении революции в Венгрии. Краснов остается в Петербурге, а казаки Польшу не покинули, очевидно, для гарантии порядка в ней. В 1849-м 150-тысячная армия генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича, следуя положениям Священного союза монархов Европы, помогает Австрии подавить революцию. Австрия, как и Пруссия, во время Крымской войны отплатит нейтралитетом и требованиями к Российской Империи очистить Дунайские княжества…

И. И. Краснова в сентябре 1848 г. увольняют с должности командира полка, и он возвращается на Дон, где занимается садоводством, пытается развести виноград в своем Краснополье. Виноград прижился, но плодов вырастить не удалось. Помимо садоводства, Краснов углубляется в историю донского казачества, печатает свои статьи в столичных и донских изданиях. Прежде научных исследований Краснов занимался литературным трудом. В воспоминаниях Краснова 2-го характеризуют как высокообразованного и разностороннего человека.

Тем временем, с началом Крымской войны, его вновь призывают на службу и назначают Походным атаманом донцов для защиты побережья Азовского моря. Последнее повышение делает его генерал-лейтенантом, и в 1855-м — начальником отряда береговой обороны Таганрога. Спустя 30 лет И. И. Краснов вернулся в город, из которого увозил гроб Александра I. Порученный ему город Краснов отстоял, пережив неприятельский десант и продолжительную бомбардировку с моря 21 мая 1855 г., от которой только сгорело около сотни домов. «Соединенная флотилия двух просвещенных государств не устыдилась в продолжение шести с половиной часов совершить неслыханное и вовсе бесполезное злодейство против мирного, почти беззащитного города, который не мог отвечать ни одною пушкою и который так часто во дни нужды питал их своею превосходною пшеницею. По уверению опытных моряков и старых артиллеристов, неприятель выпустил более 1000 разных снарядов. Впоследствии найдено около ста неразряженных конических бомб обыкновенных и гранат более 500. Многие дома были испещрены ударами бомб и ядер…», — записывает сам Иван Краснов. Не вынудив к сдаче город, англо-французская эскадра перешла к осаде других азовских портов. Донской казак Г. П. Чеботарев, знавший П. Н. Краснова, вспоминал, как в декабре 1918 г. атаман показывал военной миссии Антанты пушки с британской канонерки Джаспер, захваченные его дедом и поставленные у входа в Новочеркасский Донской музей, построенный в центре города и открытый в 1899 г. Вспоминая слова атамана Краснова, Чеботарев запутался, в примечании назвав дедом отца Краснова, прапорщика Н. И. Краснова [85, с. 290].

Сын Ивана Ивановича-младшего, Николай Краснов (1833 г. р.) тоже принимал активное участие в обороне города. Таганрог отстояли полностью к удивлению англичан, не ожидавших такого сопротивления. (Об этом Иван Краснов напишет научный труд «Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году», — В. Королев в 1991 г. счел его самым солидным трудом на эту тему «даже в настоящее время»). По большому счету, не был взят и Севастополь, укрепления Северной стороны которого остались неприступными — интервенты захватили южную, уже разрушенную часть города, но не весь Севастополь. И это несмотря на все совместные усилия, превосходство количественное и техническое. В романе «Погром» П. Н. Краснов написал: «без оружия и флота» русский народ «выдержал тяжелую Севастопольскую оборону против лучших европейских держав» [99, с.16].

Война показала одиночество России. На благодарность просвещенной Европы рассчитывать не пришлось. Недавнюю помощь европейским монархам в подавлении революционного движения забыли сразу, как только стало выгоднее Россию предать. Англия, обязанная России избавлением от извечного врага Наполеона I, постоянно подтверждала правоту Н. Я. Данилевского: «Истинный, непримиримый, всегда и во всем, и в мире и в войне стремящийся вредить России враг — есть Англия». Английское посольство участвовало в организации убийства Павла I, в середине XIX века Великобритания ведет открытую войну с Россией, в 1878-м ее дипломатия пытается обезвредить русскую победу над Турцией, в антирусскую революцию 1905–1907 гг. через нее будет переправляться оружие для террористов, английский агент примет участие в убийстве Г. Е. Распутина, а ее посол — в мартовском перевороте 1917 г. Даже переправке Троцкого из Соединенных Штатов в революционную Россию Англия будет содействовать, затем постарается избавиться от атамана Краснова, а великое предательство 1945 г. станет роковым для него.

Царствование Императора Николая I на некоторое время отдалило масонскую проблему, но не республиканский идеологический накат. За XVIII век в России монархическая идея ослабла в образованном обществе, как и православная вера. Монархия стала восприниматься как устаревшая форма правления, вредная и не нужная. Только к такому выводу можно прийти, оценивая Монархию с точки зрения потребностей демократии, и не зная сути Монархии, в которой положения, называемые опасными, оказываются на деле непревзойденными преимуществами, очевидными для людей, обладающих монархическим сознанием, особенно знакомым с научным обоснованием Монархии. Серьезной проблемой являлось отсутствие должного понимания России, монархизм становился чисто интуитивным и не мог выдержать конкуренцию потоку западных политических идей. Дошло до того, о чем вспоминал Лев Тихомиров (род. 19.01.1852 г.) о гимназических годах: «Революцию все — все, что я только ни читал, у кого ни учился — выставляли некоторым неизбежным фазисом. Это была у нас, у молодежи, вера. Мы не имели никакого, ни малейшего понятия, что революции может не быть. Все наши Минье, Карлейли, Гарнье-Пажесы, Добролюбовы, Чернышевские, Писаревы и так далее — все, что мы читали и слышали, все говорило, что мир развивается революциями. Мы в это верили, как в движение Земли вокруг Солнца. Нравится этот закон или нет — закон остается в силе» [81].

Монархизм выказал бы полную несостоятельность, если бы не сумел ответить на революционно-демократическое поглощение массового сознания. Монархия должна держаться на понимании своей важности, а не на одной традиции. Именно в этот период, со второй пол. XIX в., был дан монархический ответ. Национальной мыслью были созданы шедевры религиозной философии, историософии и государствоведения. Их творцы: H. H. Страхов, И. С. Аксаков, Н. Я. Данилевский, М. Н. Катков, Ф. М. Достоевский, П. Е. Астафьев, К. Н. Леонтьев, В. В. Розанов, Н. И. Черняев, К. П. Победоносцев; бывший идеолог «Народной воли» Л. А. Тихомиров, создавший лучшую научную работу о Монархии [80], в XX веке — П. Е. Казанский, H. A. Захаров [27], М. В. Зызыкин [28] И. А. Ильин и другие. Эти национальные мыслители отстояли честь русской цивилизации, способной самостоятельно определить свои достижения, цели и законы жизни. Они создали вершины национальной мысли, опираясь не на конъюнктуру, а на Историю. Своими шедеврами, созданными во имя Монархии и благодаря ней, они доказали ценность монархического строя и необходимость его для России.

Свою лепту в развитие монархического развития внес как историк и литератор Иван Краснов. В своих работах он отстаивает необходимость развития системы образования, исследует прошлое Дона и его назначение: «Малороссияне в Войске Донском», «Низовые и верхние донские казаки», «Донцы на Кавказе», «О народности в Донском войске», «О донской казачьей службе». Работы очень ценились историками того времени. Как монархист Иван Краснов отстаивал принадлежность казаков русскому народу, отсутствие каких-либо оснований для казацкого обособления в пределах Российской Империи. Несомненно, дед П. Н. Краснова сильно повлиял на мировоззрение и жизненный путь своих прямых потомков: сыну, Николаю Ивановичу, — достанется генеральская карьера и занятия статистикой (И. И. Краснов был одним из основателей Новочеркасского статистического комитета и его почетным членом), внуку Андрею Николаевичу Краснову — увлечение садоводством и экспериментами по выращиванию растений, Петру Николаевичу достанется монархизм и военная служба, им всем и оставшимся внукам без исключения — талант литературный. Обижен едва ли кто остался. Генерал-лейтенант Иван Краснов 2-й оставил после себя мемуары, посвященные деду, И. К. Краснову, и собственной персоне, разумеется…

Смерть Государя Императора Николая I оставила России Александра Николаевича, будущего Освободителя, и расстройство финансовой системы Империи. Николай Павлович уделил должное внимание подготовке Наследника. «Постоянной заботой императора Николая было дать наследнику своего престола воспитание, вполне соответствующее его высокому призванию <…>. Целью воспитания вообще и учения в особенности, Жуковский провозглашал образование для добродетели. Воспитание достигает этой цели развитием прирожденных добрых качеств, образованием из них характера нравственного, предохранением от зла, искоренением дурных побуждений и наклонностей; учение образует для добродетели, знакомя питомца с тем, что окружает его и с тем, для чего он предназначен как существо бессмертное» [78]. Будучи хорошо подготовленным Монархом, Александр II понимал ценности Самодержавного типа власти и не собирался менять его в угоду конституционной моде. В 1859 г. напротив предложения Безобразова «созвать выборное собрание от губерний, придав к ним депутатов из губернских комитетов, составить совещательное собрание для обсуждения общих государственных вопросов и во главе их — крестьянского» Александр II начертал: «произведет еще больший хаос». С. С. Татищев: «А на утверждения его, что на этом пути нельзя будет проявляться партиям и интригам, возразил: «лучшим примером противного служат сами губернские комитеты»… Общее заключение императора о записке Безобразова [камергера, чьи предложения явно совпадали с адресами дворянских депутатов, призывавших «создать уполномоченных от дворянства»]: «Он меня вполне убедил в желании подобных ему учредить у нас олигархическое правление»». О должной готовности Александра II предлагает свое свидетельство генерал-адъютант Яков Иванович Ростовцев, председатель редакционных комиссий: «Государь читал наши журналы два раза, излагая мне конфиденциально свои виды и взгляды на дело, из чего можно было заключить, что он так знаком с вопросом и понимает его, как только понимают его, может быть, сами члены комиссий».

Если готовность нового Императора обнадеживала, то расстройство финансовой системы обещало долгие трудности. Международная изоляция России вынуждала покрывать военные расходы внутренними средствами. Дефицитный бюджет стал наблюдаться постоянно, и в то же время наступило время осуществления подготовленных ранее улучшений государственного устройства.

В эпоху Александра Второго становился генералом отец П. Н. Краснова, Николай Иванович. После упомянутого участия в обороне Таганрога он поступает в Николаевскую Академию Генерального штаба, заканчивает ее по первому разряду в 1858 г. По примеру своих предков, и он, после участия в турецкой войне, переходит к усмирению Польши. Семейная традиция Красновых получается. По этой лее традиции отличился храбростью и получил орден св. Анны III степени с мечами. После 1863 г. по-прежнему служит в Генеральном штабе. Занимается военно-статистическим исследованием Войска Донского, пишет биографии недавних атаманов за 1818–1836 г., различные исторические очерки по Дону: от времен перед Рюриком до настоящего царствования; выступает в качестве публикатора общезначимых исторических документов и воспоминаний своего отца. У Н. И. Краснова было издано: в серии «Материалы для географии и статистики России» — «Земля Войска Донского» (СПб., 1863); «Народонаселение и территория казачьих войск», «Прошлое и настоящее донских казаков», «Исторические очерки Дона» и журналы литературы, политики и науки «Русская речь» за 1881 г., «Эпилог Булавинского бунта» (Новочеркасск, 1882), «Донской казачий флот» (Издание Императорского Русского Технического Общества, 1886), «Донское войско как главный член казачьей семьи», «Терские казаки» (удостоено золотой медали от Академии Паук). По службе продвигался таким вот образом, но научной стезе, в единственной войне за освобождение Балкан командовал полком на границе с Австрией. Портрет Н. И. Краснова мы можем увидеть на плакате «Герои восточной войны», большую часть которого занимает изображение генерал-адъютанта И. В. Гурко в полный рост. Слева от него — полковник Краснов, справа — князь Цертелев. По углам плаката — 3 батальные сражения за 1878–1878 гг. и встреча ген. Гурко в Адрианополе [17, илл. 26]. Чин генерал-майора Николай Краснов заслужил в 1880 г.

ЮНОСТЬ МОНАРХИСТА

Наш главный герой, Петр Николаевич Краснов, появился на свет 10 сентября 1869 г. в Санкт-Петербурге. Он стал третьим сыном Николая Ивановича и Феодосии Ильиничны, урожденной Гавриловой. О матери Петра Краснова известно только ее происхождение из дворянской военной петербургской семьи.

Старший брат Петра, Андрей, родился 27 октября 1862 г. Детство сыновья Николая Краснова проводили в Петербурге. Андрей Краснов под влиянием дяди, имевшего страсть к растениям, с раннего детства занялся комнатным цветоводством, составлял гербарии, коллекции бабочек. После книги Брема «Жизнь растений» стал собирать гусениц и выращивать из них зимой бабочек. Его коллекция оказалась достойна одного из биологических кабинетов Харьковского университета. Увидеть тропики Андрей Краснов мечтал с детства, в гимназии писал о них стихи, но родные места ценил больше:

Прости мне, южная природа,

Что я теперь забыл тебя,

Во мне славянская порода

Теперь сказалась, и меня

Уж манит север, вытесняя

Дней детства пылкие мечты.

И пальмы Африки пленяют

Гораздо меньше, чем цветы

Холодной родины. Прекрасны

Мне стали скучные места,

Где я родился…

И африканская охота

Мне не заменит никогда

Моих на Лахте приключений,

Моих охот на ос, жуков,

Мной пережитых впечатлений,

Весны моих златых годов. [4]

Год написания, к сожалению, не указан. «Впечатлительный и увлекающийся юноша» — это не год. В первой петербургской гимназии его лучшим другом стал Владимир Вернадский, который с осени 1876 г. начал учиться в одном классе с ним — Вернадский переехал из Харькова. Они вместе ловили в окрестностях Петербурга жужелиц, водяных жуков и искали редкие растения. Кстати, Лахта из стихотворения — тоже под Петербургом, туда семья Красновых выбиралась летом. Кроме этого, они занимались историей так называемой «Украины», которой его заразил Вернадский, а помимо литературных, делали химические опыты, вплоть до взрывов. Андрей Краснов предпочитал из писателей Жюль Верна, отыскивающего Ливингстона Стенли, и доктора Кэна «Путешествие к северному полюсу», — что стандартно для его поколения. Только вот географами не все становились, а он смог.

Биографы Андрея Краснова Бейлин и Парнес не привели названного продолжения поэмы «Кому на Руси жить хорошо» в том же стиле и размере, разыскать же его не удалось. Стихоподражаний поэме Некрасова тогда писали немало.

В каком году — рассчитывай,

В какой земле — угадывай,

На русском братском кладбище,

Что Kaiser Alexander Heim

У немцев называется,

По приглашению батюшки

Сошлися люди русские

Из разных мест и стран…

(Н.С.) — Сошлись в честь Некрасовского праздника 29 декабря 1902 г. [88].

Кроме продолжения любимого произведения, Андрей Краснов написал поэму «Два казака» об осаде Очакова. Свои творения он размещал в рукописном журнале «Первый опыт». В 1880-м Андрей окончил гимназию с золотой медалью и устроил ритуальное утопление гимназических учебников на середине Невы — сбросил с лодки. Подав документы на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, А. Н. Краснов отправился в летнее путешествие по Финляндии. Пешком.

В университет его приняли. Вскоре, в 1881 г., его «Очерк жизни сорока обыкновеннейших насекомых из всех отрядов» издается С.-Петербургской мастерской учебных пособий и игр. Главным учителем А. Краснова в университете становится его двойной тезка, недавний декан физико-математического факультета (1870–1876 гг.) и действующий (1876–1883 гг.) ректор Санкт-Петербургского университета Андрей Николаевич Бекетов (26.11.1825 — 1.07.1902 гг.) — ботаник-эволюционист, будущий (1895 г.) почетный член Петербургской Академии Наук, основатель научной школы, автор первого учебника «География растений» (1896), тайный советник, вице-президент Вольно-Экономического общества, писал мемуары и исторические романы [ «Наше Наследие», 2005, № 75–76, с. 84].

Семьи Красновых и Бекетовых так близко сошлись, что на дочери А. Н. Бекетова, Екатерине Андреевне (1856 г. р.), в 1891 г. женится брат А. Н. Краснова, Платон Николаевич (р. 5.04.1866 г.), пренебрегая. разницей в возрасте. Брак будет недолгим, поскольку поэтесса Е. А. Бекетова (как интересно переплелись родственные связи — она же и родная тетка Александра Блока, которой он показывал свои первые творения) умирает 4.05.1892 г. Екатерина Андреевна оставила России книги «Стихотворения», «Рассказы» и «Счастливое царство», повесть «Не судьба» («Отечественные записки», 1881, № 4), переводы ряда иностранных поэм, новелл, научных статей; переводила она с испанского, французского, с английского — романы «Черная стрела» Стивенсона, 1888 г. и «Копи царя Соломона» Райдера Хаггарда. Монархист и писатель Владимир Солоухин был в более удачном положении, чем я, — имел возможность читать ее поэтические сборники; он нашел, что «это обыкновенные милые стихи культурной женщины девятнадцатого века», к ним относит, например, ее «Сирень», на которую Рахманинов написал музыку, превратив в романс:

Поутру, на заре,

По росистой траве

Я пойду свежим утром дышать,

И в душистую тень,

Где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать…

В жизни счастье одно

Мне найти суждено,

И то счастье в сирени живет;

На зеленых ветвях,

На душистых кистях

Мое бедное счастье цветет. [73].

Академия Наук дала на «Стихотворения» Е. А. Красновой почетный отзыв.

Платон Краснов также родился в Петербурге. Учился на том же физико-математическом отделении Санкт-Петербургского университета. Со службы в Военном министерстве переходит в железнодорожное, а с середины 1880-х заявляет о себе как поэт и поэт-переводчик (псевдоним К. Сурьминский). На этой почве и сошелся с Бекетовой, помимо связи старшего брата с ее отцом. В 1886 г. в Петербурге вышли его переводы «Из Тибулла» подписанные К. С-ский. В Москве, тоже в 1886-м, появились его «Стихотворения Катулла в переводе и с объяснениями А. Фета». Вторым браком Платон Краснов женился на М. М. Скаковой, учредительнице первых в России женских курсов счетоводства. В качестве критика Платон заслужил репутацию либерала; королем современной поэзии называл Константина Константиновича Случевского (осмеянного левыми журналами и H. A. Добролюбовым). Все свои переводы Платон выпустил в книге «Из западных лириков» СПб., 1901, причем, под рубрикой «Из Платона» Краснов поместил собственные стихотворения. В том же году в Москве вышла другая его книга «Элегия любви Альбия Тибулла» (поэта 2-й половины I века до Р.Х.).

Перевод Платоном Красновым строфы Гейне с немецкого о течении Ганга использован в очерках «По Азии» [93, с. 564]. В 1935 году, написав роман «Домой!», Петр Краснов включил в него перевод Платона французских стихов для маленькой оперы, разучиваемой героями приблизительно в 1908 г. [П.Н. Краснов «Домой! (На льготе) Париж, 1936, с. 54].

По поручению С. Ю. Витте Платон пишет и выпускает в 1902-м научную работу «Сибирь под влиянием рельсового пути». Платон Краснов печатался в «Неделе», «Новом мире», «Всемирной иллюстрации», «Труде». В журнале «Книжки недели» за 1895–1900 гг. часто выходили литературоведческие статьи Платона о Пушкине, городской, неоромантической, мистической поэзии. В 1900 г. под его редакцией вышло полное собрание сочинений В. А. Жуковского в одном тысячестраничном томе. В 1903 г. Платон Краснов и Л. М. Вольф составили альбом «Граф Лев Толстой, Великий писатель земли русской в портретах, гравюрах, медалях, живописи, скульптуре, карикатурах», изданный в Санкт-Петербурге. В альбом вошли портреты, автографы, первые статьи и биографический очерк. В1904 г. под редакцией Платона вышло «полное собрание сочинений» Пушкина на 856 страницах. В 1912 г. оно выдержало четвертое издание.

В 1895-м биография Сенеки Пл. Краснова вышла в серии биографической библиотеки Флорентия Павленкова. Как известно, серия издается с 1890 г., и с тех пор как была продолжена Горьким, все террористы-революционеры стали выпускаться под маркой замечательных людей. Из-за новой жены или увлечения наукой и службой Платон Краснов постепенно забросил поэзию и переводы. Последним таким творением у него значится «Аякс» Софокла (трагедия), перевод с греческого в стихах. СПб.: Сенатская тип., 1904.

Зато Платон стал действительным статским советником, разработал методику составления железнодорожных тарифов, с 1896 г. печатал экономические статьи в «Новостях», «Торгово-промышленной газете» и «Вестнике финансов». Платон следовал примеру гофмейстера и тайного советника, поэта Случевского, сделавшего карьеру в МВД и департаменте государственных имуществ. 25-летие государственной службы Платона Краснова в 1914 г. почтил ведущий русский публицист М. О. Меньшиков: указав на скромность Платона Николаевича, который не стал отмечать юбилей своей службы, «весьма, как слышно почтенной <…>. Одновременно математик, классик, критик, поэт — согласитесь, для казака… любопытное превращение» [34]. Борис Алмазов, сверх перечисленного, именует его театроведом и уверяет, что его труды «до сих пор изучают на филологических факультетах университетов» [31].

События, о которых рассказывается здесь, составляли основные семейные новости у Петра Николаевича. Пути-дороги братьев слишком уж разошлись, но связь они поддерживали всегда. Вернемся к старшему из братьев, Андрею Николаевичу. В университете он, как и в гимназии, организует кружок ботаников. Летом 1882 г., по окончании 2 курса, А. Н. Краснов участвует в изучении Алтайского горного округа. В 1883–1884 гг. — в геоботанических исследованиях Симбирской и Нижегородской губерний под начальством В. В. Докучаева, величайшего почвоведа всех времен и народов. На 1884 год приходится статья «Очерк дикой растительности Нижегородской губернии» размером 95 страниц. Другое исследование «О зависимости между почвой и растительностью в черноземной полосе Европейской России» заслужило золотую медаль на университетском конкурсе. Попутно Андрей участвует в составлении кружка «для улучшения и изучения народной литературы» (дневник Вернадского 11 мая). В 1885 г. Андрей Краснов заканчивает университет с кандидатской степенью, а зимой 1887-го отправляется в свою первую заграничную командировку: изучает растительность Альп (потом Кавказ произведет на него гораздо более сильное впечатление), спускается в кратер Везувия, проезжает всю Италию поездом и осваивает итальянский язык. 1 июня 1888 г. пишет Вернадскому в Неаполь из Берлина, стараясь сманить его в вожделенные тропики:

«Дорогой друг, Владимир Иванович.

Теперь или никогда!

Теперь или никогда можешь ты посетить чудный тропический мир, чтобы отдохнуть на лоне природы и, набравшись новых сил и впечатлений, вернуться освеженным в наше несчастное Отечество, чтобы посвятить себя работе на его благо. После ты — профессор, ты — общественный деятель.

Право, не откладывай в долгий ящик своих тропиков. Поверь, не полна жизнь того человека, который не видел этого чудного мира. Вместе с тобой издали бы мы книгу под заглавием: «Путешествие двух русских натуралистов по Большим и Малым Зондским островам», где изложили бы наши мысли, наблюдения и впечатления.

Европа от тебя никуда не уйдет. Всегда, взяв отпуск, ты можешь туда съездить. Тропики же могут улыбнуться навеки. Лови же их, пока не поздно. Помни, пора нам вступить на службу на благо России. Хотя на днях ты был готов от нее отречься, но я этому не верил и не верю. Я знаю, что ты ее любишь, хотя, быть может, не так понимаешь ее благо, как я.

Наш долг посвятить себя ей… Твой друг А. Краснов».

Уговорить Вернадского не удалось, в тропики Андрей Краснов отправится в 1892 г. и самостоятельно. Но для нашей картины эпохи крайне интересны убеждения Красновым Вернадского, что надо посвятить себя России, и слова об отречении от нее. Чтобы понять — заглянем в будущее. В нем Владимир Иванович, в юности прозванный упрямым хохлом, — профессор, отец историка, член партии к.-д. и ее ЦК, по данным Нины Берберовой масон; состоит при Временном правительстве, в Гражданскую войну член украинского правительства, потом советский академик.

Конституционализм и принадлежность к масонству — самые прямые указания на враждебность к Монархии. Принимать Российскую Империю за благо Вернадский не мог уже во время переписки с А. Н. Красновым, отчего он попадет в ряды в к.-д. через 15 лет. Патриотизм в Андрее Краснове кипел сильнее, но в революционности он старался не отставать от Вернадского. В другом письме, Андрей: «Я уважаю русских социалистов — уважаю за то, что это люди, которые не сочувствуют творящимся в России мерзостям, которые желают блага народу и Руси, словом, которые побуждаются хорошим благородным стремлением к правде и истине. Я понимаю нашу молодежь и сочувствую ей… как бы она ни увлекалась, какие бы нелепые формы ни принимало это движение, я не позволю себе бросить в него грязью, никогда не стану врагом тех, которые увлеклись<…>» И это он пишет спустя несколько лет после убийства Императора Александра II! Надо пояснить, действительно в то время революционерами становились, подобно Льву Тихомирову, из стремления к правде и истине, веря в западные республиканские догматы, что Монархия — воплощение зла и отсталости. Только потом оказывалось, что это «истина» лжи, убийств и разрушений. В советской биографии Вернадского из серии ЖЗЛ, еще 1963 г. написания, приводится множество сцен, связанных с Андреем Красновым, одна из них касается их общего знакомого, прославившегося потом недобрыми делами, Александра Ульянова:

«Однажды Вернадский и Краснов перед началом литературного вечера в обществе, посвященного Л. Н. Толстому, заспорили о письме Толстого Александру III. Толстой предлагал царю помиловать убийц его отца, Александра II. Вернадский считал, что Толстой с его огромным влиянием должен был отозваться на суд и смертный приговор, и называл его обращение к молодому царю справедливым и смелым поступком. В заключение он процитировал Достоевского:

— Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем само преступление!

Краснов считал всякое обращение к царю недостойным революционера.

— Да ведь не революционеры просят, а Толстой! — напомнил Вернадский.

— Он должен бы спросить тех, за кого просит!

К спорщикам долго прислушивался только что начавший появляться на собраниях Ульянов. Он подошел к друзьям и сказал серьезно и строго:

— Позвольте, товарищи! Представьте себе, что двое стоят на поединке друг против друга. В то время как один уже выстрелил в своего противника, другой, сам или его секундант, обращается с просьбой не пользоваться в свою очередь оружием… Может кто-нибудь на это пойти?» [18].

Александр Ульянов был секретарем студенческого Научно-литературного общества. Моральный облик революционно настроенных ученых становится ясен, вместе с обликом либеральной интеллигенции. Удивительно, как они умудрились вплести Достоевского в оправдание цареубийц. О письме Толстого к Императору Александру III Петр Краснов скажет свое слово монархиста не скоро, в 1937-м, но нет нужды сомневаться, что и в начале 1880-х он был настроен иначе, нежели старший брат. Примечательно, что в статье 1916 г., посвященной памяти А. Н. Краснова, Владимир Вернадский записывает следующее: «А. Н. Краснов никогда не подчинялся никаким политическим или общественным рамкам» [14]. По личным письмам и другим свидетельствам можно установить, что в молодости еще как подчинялся, и «никогда» относится скорее к зрелому возрасту, когда революционность была оставлена.

Добавлю, что в письмах Андрей также спорил с Вернадским о задачах географии и самой сути ее как науки — обобщения выводов частных наук, — философии естествознания; писал Вернадскому о назначении человека, замешанном на гедонизме, вечном спутнике революционных настроений:

«Все мы смертны. Человек живет средним числом 60–70 лет. Обессмертить себя он может лишь великими делами. Дела эти могут делать единицы из миллионов. Остальные умирают бесследно. К чему они живут? Ответ один! Они живут, чтобы наслаждаться жизнью, как и все живущие. Но отличие человека от животного в том, что кроме физических наслаждений он может иметь нравственные (любовь к ближнему) и умственные. Только тот, кто пользуется всеми тремя, живет действительно. Чем больше людей будет в состоянии так жить, тем более счастья на земле. Задача профессора — дать возможно большему числу людей возможность жить таким образом» [4].

Кратко то же самое звучит: человек рожден для счастья, как птица для полета, — так сказал один несчастный революционер. Один известный пример, во что оборачивались близкие друг другу гедонизм и эвдемонизм (смысл жизни в наслаждении и счастье соответственно). — Народовольцам, чтобы пережить сильнейшую радость, требовалось убить Государя Императора. Вера Фигнер о своем счастье: «Я плакала, как и другие… ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжкое бремя как будто снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России». Никакой логикой, никаким разумом нельзя объяснить, каким образом «реакция» в России должна была исчезнуть со смертью Императора. Они будто бы представляли царя как магическое средоточие зла, бросив в вулкан которое, можно избавить мир от насилия и власти «зверя». Они жили одной этой целью, как будто Монархия должна была рассыпаться от гибели ее Властелина. И ради испытания этого счастья они рисковали своими жизнями, не жалели чужие при многочисленных покушениях, лишь бы убить Помазанника Божия.

Краснов относится к поколению, которое будет кардинально менять облик планеты и решать судьбы миллионов. Недавно, в 1879 г. родился Иосиф Джугашвили. Сам Петр Николаевич родился примерно через 1,5 года после появления на свет Последнего Русского Императора, и за полгода до рождения цареубийцы, Владимира Ульянова. Краснову суждено попасть в то поколение, которое войдет в самую силу к решающим годам противостояния Империи и республиканцев, а потом белых и красных. Многие личности еще не успели к решающему времени для этого противостояния набрать возраст и предстать значимой силой, а кто-то перерос для решающей роли в нем.

Другой вопрос — насколько он попал в свою эпоху, подходила ли она Краснову, но подобные размышления редко когда можно признать честными, они обычно преследуют осуждающую цель: показать насколько плоха была эпоха или персонаж в ней. На самом деле каждая личность создает свою эпоху и изменяет ее, а Краснов даже сознательно старался изменить ее по-своему. Как он старался, и чего ему удавалось достигнуть — основная тема биографии.

Петру Краснову было на кого равняться и кого превосходить в литературе, публицистике, военной службе, науке и туризме, — самые близкие родственники подавали пример, создавая себе имя и славу. Петр Николаевич старался не отставать. Поучения Суворова он знал наизусть уже в 6 лет, тогда же читал подаренную отцом «Справочную книжку для русских офицеров» генерал-майора Генштаба H. A. Махотина (1859 г., книга получила широкое признание у военных, до 1884 г. несколько раз переиздавалась), и начал учить военные термины, строи родов войск и прочие основы существования армии; в 12, а это после смертей Достоевского и Императора Александра И, Краснов начинает выпускать домашний литературный журнал «Юность», выполняя должности автора, редактора, наборщика. Как и старшие братья, детство Петр Николаевич провел в Петербурге. О первых годах его жизни мало что можно сказать. Краснов называет всего одну подругу детства — Валентину Ивановну Дубягскую, дочь военврача русской армии на Балканах 1877–1878 гг., который станет главным врачом военного лазарета в г. Павловск. Вот только Валентина на 10 лет младше Краснова! Значит, 1879 г. рождения ей приписывают ошибочно, или же Краснов оговорился, имея в виду ее мужа, Порфирия Чеботарева, 1873 г.р. Но и здесь нестыковка: П. Г. Чеботарев учился в Новочеркасском Донском кадетском корпусе.

О молодых годах Петра Краснова может много рассказать его собственный роман «Опавшие листья», написанный в первые годы эмиграции. Во время царствования Александра Третьего разворачиваются события романа и решаются судьбы семьи Кусковых. Их Краснов брал как среднюю интеллигентную семью, и его собственная вполне попадала под это определение. За отца семейства Красновых Николая Ивановича, Генерального штаба генерал-майора, в «Опавших листьях» дан профессор Михаил Павлович, презиравший военную службу. Николаю Краснову принадлежность к военным не помешала стать ученым широкого профиля: статистиком, экономистом, историком. Если отцы нарочито не близки, то поражает сходство детей М. П. Кускова и Н. И. Краснова. Об отрочестве и юности Петра Николаевича можно больше узнать из данного романа, чем откуда-то еще. Третий сын Федор — православный патриот, выбирающий военную стезю и Россию за даму сердца — явно срисован автором с себя. Старший брат Andre — он Андрей и есть, скрипач, поэт, неверующий либерал. Переиначено имя второго сына — Платон сделан Ипполитом, и вместе с отзвуком имени среднего брата, Краснов перенес на него увлечение Андрея гербариями и насекомыми, влечение к научно-бесчувственному познанию природы. Следуя содержанию романа, эти качества отдаляли старших братьев от Петра Николаевича и их матери. Andre увлекался спиритизмом, и у меня есть самые сильные подозрения считать, что это вместе с Православием склонило будущего генерала и писателя к стойкому отвержению материализма, поиску чуда и мистического в жизни… и в литературе. В своих книгах П. Н. Краснов упорно касается граней реальности в пространствах мира, около жизни и смерти.

11 марта 1920 г. Вернадский вспоминал, что в молодости интересовался спиритизмом и «легко поддавался безотчетному страху, чувствуя вокруг присутствие» невидимых и неосязаемых потусторонних сущностей. Это ощущение возникало безо всяких спиритических сеансов, «когда я оставался один в комнате (даже днем)». Способность ощущать невидимое присутствие весьма распространена среди людей, почти каждый признается, что ему знакомо это ощущение, — далеко не один Вернадский, бывший лунатиком, непроизвольно владел ею. Андрею и Петру Красновым также могло быть присуще свойство улавливать близость нематериального сознания. Хотя при этом участие самого Краснова в спиритических сеансах приводило к неудачам медиумов: «может быть по той же причине моего анализа и недоверчивой разведки», полагал он в феврале 1902 г. в Индии [93, с. 579]. Подробнее всего Краснов описывает спиритические сеансы в эмигрантском романе «Домой!», написанном в 1935-м. Там им увлекаются отвергшие Бога социалистки, имеющие репутацию бесноватых. Описывая случаи шарлатанства медиумов, он объясняет неудачи сеансов также недоверием и психическим противодействием участников. Вместе с тем писатель считает невозможным отрицать сверхъестественные явления, вызванные удачными сеансами. Согласно с учением Церкви, Краснов определяет эти явления, как бесовские, демонстрируя их опасность. То же касается ощущения страха, когда без особых сеансов, от одного обсуждения или раздумья, воспринимается рядом «кто-то непонятный, невидимый, жуткий и неведомый».

Александр Смирнов в биографии генерала допускает неимоверное количество вольностей в обращении с историческим материалом, а также с элементарным сложением и вычитанием. Считая количество дней за 27–31 октября 1917 г., господин Смирнов получает 6 дней жизни. Раньше, в начале книги, в букете дарований Красновых Смирнов насчитывает 5 сыновей Николая Ивановича, из них называет Платона старшим сыном, затем Андрея и Петра.

Наконец неизвестно откуда, он берет Ивана Николаевича, 1873 года рождения, инженера-железнодорожника, как и Платона. Иван преподавал высшую математику, эмигрировал в Англию, а перед 1939-м вернулся в СССР. Еще Смирнову известно, что П. Н. Краснов переписывался с его дочерью Ниной (Омеровой) с лета по ноябрь 1943 г. С потолка эти сведения не сняты, если источник — следственное дело 1945–1947 гг., довериться ему можно, хотя во всех публикациях по генеалогии Красновых значатся только два брата. 25 ноября 1918 г., произнося речь в Новочеркасске, атаман Краснов сказал: «У меня сестра в Москве». Он мог подразумевать сестру своей жены, точно оставшуюся в Москве.

Но если судить по «Опавшим листьям», то мы действительно найдем младшего брата под именем Миша и родную сестру Липочку (Олимпиаду). Рассудок подсказывает, что о них должно было быть известно, они не могли совершенно уйти в тень талантливых и знаменитых братьев (коих никак 5 не набирается). А в «Старой академии» П. Н. Краснов вспоминал, что его отцу «было больно и досадно, что из всех его сыновей я один не имел высшего образования. Его мечтою было, чтобы мы все четверо были профессорами». Значит, сыновей точно было четверо.

Другими воспоминаниями Краснова подтверждается наличие в семье няньки, кронштадской мещанки [в романе — mademoiselle Suzanne; а еще есть племянница Лиза, то есть кузина Федора], с которой совсем молодой Краснов на Загородном проспекте Петербурга впервые встретился с колонной конных казаков, чья песня с ружьями Бердана и вострыми шашками ему надолго запомнилась. Прямо писать о родных, оставшихся в СССР, Краснов не мог — велика опасность навлечь на них беду — известны случаи репрессий за родство с белыми.

В «Опавших листьях» автор определенно основывается на опыте своей семьи, добавляя трагизма для пущей близости к противоречиям эпохе и остросюжетности ради. Другие жизни прожили Красновы, чем Кусковы, но Федор в романе почти тот же самый, каким был Петр. Сначала гимназистом Санкт-Петербургской первой гимназии, чье сокращение СП1Г расшифровывали: сей повинуется одному Государю, ни в коем случае не — Сенной площади первый гуляка. Много было критиков содержания гимназических курсов, но это проблема вечная, еще Сенека отмечал: «Не ради жизни мы учимся, а ради школы» [49].

После пяти классов в 1-й классической гимназии Петр Николаевич перевелся в Александровский кадетский корпус, седьмой класс которого подошел к концу летом 1887 г. Корпус Краснов оканчивает вторым по баллам из класса в 23 кадета, вице-унтер-офицером и патриотом до гроба. Неизгладимое влияние оказал на кадета Краснова командир строевой роты Николай Федорович Кольдевин. Его рассказы о Русской Армии остались в душе Краснова как святыня чести и долга, служения за Веру, Царя и Отечество. Полковник Лейб-Гвардии Егерского полка Кольдевин, награжденный боевым орденом, рассказывал ему и остальным воспитанникам корпуса о последней войне, о солдатах, выносивших своих раненых офицеров под пулями, о героях, ставивших Веру и Верность выше жизни. — О тех скромных подвигах, которые знал и пережил. Полковник Кольдевин определил выбор Красновым Павловского пехотного училища, а не артиллерийского или кавалерийского. В 1938 г. Краснов вспоминал, что затратную службу в Николаевском кавалерийском училище не мог обеспечить его отец на одно жалование, при его большой семье. Николай Иванович благословил идти в пехотное училище, назвав его лучшим выбором. С Красновым в Павловское училище отправились лучшие выпускники Александровского кадетского корпуса, целых тридцать человек с обоих отделений выпуска [46].

1-е Военное Павловское училище называли дисциплинарным батальоном за строгость обучения, суровость духа училища и уровень требований к юнкеру. Император Павел стал его основателем в 1798 г. Государь Николай I в 1829 г. переименовал Императорский Военно-Сиротский дом в Павловский кадетский корпус, который в 1863 г. стал училищем. П. С. Ванновский, бывший первым начальником училища, до 1868 г., потом занимал должность военного министра с 1881 г. по 1897-й. Знаменитым выпускником училища был поэт Семен Надсон (его Маяковский просил сойти куда-нибудь на Ща, чтобы не мешал стоять рядом с Пушкиным, но со всеми трубами парохода современности этот советский декламатор не стал большим поэтом, чем несчастный С. Я. Надсон, проживший всего 24 года). Надсон был для павлонов штатским поэтом, не то что Лермонтов, выпускник Николаевского кавалерийского училища, но стихи Надсона знали все павлоны.

Краснов привыкал жить в казарме по военному распорядку дня, к воспитанию будущего офицера, строевым занятиям. Осилить курс обучения с химией и механикой Петру Краснову во время отпусков помогал брат Платон, а в училище Петр Николаевич помогал по тем же наукам близким юнкерам. И Краснову удавалось учиться на все двенадцать (это теперь принята узкая пятибалльная система и есть выражение «на пять»).

В январе 1888 г. Павловское училище посетил Император Александр III. В минувшем году Государь не посещал училище, зато на Дон приезжал с Императрицей и Наследником, в Новочеркасске их встречали представители многих донских станиц и генералы Н. И. Краснов с Н. Н. Варламовым. Государь провел смотр роты Имени Его Императорского Величества 1-го Военного Павловского училища. Краснов входил в число ста пяти юнкеров Государевой роты. Конечно, юнкера были счастливы видеть Императора и его Супругу.

После экзаменов, прошедших для Краснова довольно легко, последовала летняя лагерная служба в Красном Селе. Младшекурсникам полагалось выполнять полуинструментальную съемку местности, потом шел курс стрельбы, где Краснову недоставало дальнозоркости, но до 400 шагов он был точен. Кроме того, занимались определением расстояний по глазомеру, учились окапываться и делали другие саперные работы. От середины лета с окончанием ротных начались батальонные учения, и в лагерь приезжал Государь Император; в августе павлоны вступили в большие маневры с другими юнкерами, бродили по полям и лесам, потом шли походным порядком до Царского Села. По окончании маневров Владимир Грендаль, первый по баллам перед Красновым в выпуске из Александровского кадетского корпуса и его лучший друг, был назначен фельдфебелем в 4-ю роту, а сам Краснов был произведен в младшие портупей-юнкера и представлен к исполнению обязанностей фельдфебеля 1-й роты Его Величества. Со старшего юнкерского курса П. Н. Краснов начал учиться быть командиром и испытал первые трудности в новом качестве. За взыскания, оставления без отпуска, за несоблюдение порядка, подъем просыпающих юнкеров, проведение смотра по уставу, фельдфебель называется «фараоном» и вызывает неудовольствия юнкеров. Эти мелочи расстраивали Петра Николаевича. Обучение продолжалось в том же порядке, с добавлением обучения младшего курса, занятиями шашечными приемами и стрельбой не только из винтовок, но и револьверов «Смит и Вессон»; а раз в неделю полагалась езда верхом в манеже.

Возвращаясь к «Опавшим листьям», скажу, что местами Краснов забегал вперед. Хронологически раньше М. Горького, до 1903 г., он противопоставляет патриотизму фразу «человек — это звучит гордо», и до «Обмановых» Амфитеатрова 1902 г. либерал Ипполит рифмует: Романовы — обмановы. Но точно, как Краснов, Федор Кусков закончил кадетский корпус вторым учеником и поступил в павлоны. У него точь-в-точь, как у Краснова, 77-й «счастливый» номер и понимающая радости его служения мать. И в одной из глав мемуаров «Павлоны» автор как будто раскрывает источник одного важного поворота романа, когда брат Ипполит оставляет у Федора Кускова сверток с революционными документами. В реальности некий юнкер К. (Кусков?) перед предстоящим смотром столиков попросил Краснова спрятать у него «дурацкий листок» — революционную прокламацию, чтобы К. не загребли в настоящий дисциплинарный батальон. Прокламацию ему дал брат студент (Ипполит?); Краснов не только спрятал прокламацию у себя, но после потрудился разъяснить юнкеру К. дурость и опасность каждого пункта прокламации, после чего К. стал лучше относиться к Краснову.

На Пасху 1889 г. Краснов христосовался с Государем Императором, а после поцелуя руки Императрицы получил от нее в подарок большое желтое фарфоровое яйцо, расписанное фиалками. Краснов подвесил создание Императорского фарфорового завода на широкую голубую ленту под образами. Оно было оставлено Красновым на его квартире вечером 7 ноября 1917 г. Все вещи были оставлены, и неизвестна судьба подарка фельдфебелю Государевой роты от Императрицы Марии Федоровны, «девы дня» (датское — Дагмара). После революционного безумия остались неизвестны судьбы многих знаменитых людей, архивов, а что там говорить о фарфоровом яйце с фиалками, на возвращение которого Краснов надеялся даже спустя полвека…

На самых последних экзаменах Владимир Грендаль вместо вечных 12 баллов получил десять по военной администрации, и Краснов на своем последнем экзамене по съемке сделал все, чтобы заслужить именно 10 баллов. Грендаль предупреждал, что ему не поверят. Действительно, как Краснов ни старался испортить первые два чертежа, ему ставили 12. На третьем планшете у Краснова река потекла в гору, на которой на виду противника стояли резервы, а артиллерия стояла под горой… Пришлось объяснять штабс-капитану, как сильно ему надо получить за три планшета в среднем ровно 10 баллов. Потом этим был недоволен капитан Семен Никонов, желавший, чтобы только Краснов был занесен на мраморную доску училища, но скорее река потекла бы в гору на самом деле… В результате такой операции на мраморную доску попали имена «Краснов Петр — Грендаль Владимир».

Я смог найти только одного Владимира Грендаля, русского финна и военного, который окончил в 1911 г. Михайловскую артиллерийскую академию, полковником вступил в Красную армию в 1918-м и генерал-полковник артиллерии на 1940 г., безуспешно штурмовал линию Маннергейма… Вот только этот Грендаль родился в 1884-м в Свеаборге и не был другом юности Петра Краснова. Что было с Грендалем дальше, можно судить по роману «В житейском море», где Грендаль это Дальгрен — 2 слога переставлены. На 1938 г. того «настоящего» Владимира Грендаля уже не было в живых.

После экзаменов у юнкеров был Царский смотр училища, последние большие маневры и главное — производство в офицеры, почти что самый счастливый эпизод жизни будущего генерала. Милостью Императора Александра III Краснов был прямо прикомандирован к Лейб-Гвардии Атаманскому Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полку, без года предварительной службы в казачьих Донских полках. Атаманский полк П. Краснов выбрал еще давно, но сверхсрочное прикомандирование стало неожиданным призом от Императора. Александр III 10 августа 1889 г. при производстве в офицеры напутствовал их кратким словом: «Поздравляю вас, господа офицеры! Служите России и Мне, как служили ваши отцы и деды. Заботьтесь о солдате и любите его! Будьте хорошими наставниками! Учите солдат добру, смелости и воинскому искусству. Кому доведется служить на далекой глухой окраине, не скучайте, не тоскуйте, помните, что вы охраняете Российскую империю. На вас, юнкера Павловского училища, я всегда надеюсь и верю, что, как были вы прекрасными юнкерами, так будете и образцовыми офицерами моей славной Армии».

И офицеры ответили криком «ура!»

ОФИЦЕР ЦАРСКОЙ АРМИИ

При выпуске Краснову было присвоено казачье воинское звание хорунжего (польского происхождения, от «носящий хоругвь», подобно тому, как прапорщик — носящий прапор, знамя с малороссийского), что соответствовало лейтенанту в перечне общеармейских воинских званий. В Атаманском полку Краснов становится помощником заведующего эскадроном. Это новое качество он потом оценивал как начало сознательной и самостоятельной жизни офицера Царской Армии. Все свое время он отдавал полку, увлекаясь строевой службой и начиная изучать историю полка (как полагалось поступать всем прикомандированным). История полка от 17 75 года до последней войны с Турцией была полна героическими сражениями и проникнута духом доблести.

К 1889 г. Лейб-Гвардии Атаманский полк, переведенный из 2-й в 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию, состоял из 4-х эскадронов. Последний командир полка (с 3 декабря 1886 г.), Митрофан Ильич Греков, георгиевский кавалер, начал с того, что выранжировал эскадроны и разделил их по мастям коней: в 1-й и 3-й эскадроны попали казаки на гнедых конях, во 2-й на рыжих и в 4-й на вороных. Были построены новые полковые кузница и мастерская. В год поступления Краснова на службу желтую амуницию полка сменила черная сыромятная с нагрудными патронташами, немногим раньше прибивные шпоры были заменены привязными. Будучи прекрасным наездником, М. И. Греков и свой полк доводил до нужного уровня мастерства, задавал рубку и джигитовку, старался устраивать охоты и тренировочные разведывательные походы (в Финляндию в апреле 1891 г.). Прямо перед этим произошло вступление П. Н. Краснова в работу военного публициста: 17 марта 1891 г. в «Русском Инвалиде», который станет Краснову родным, появилась его первая статья: «Казачий шатер полковника Чеботарева». A. A. Смирнов и тут выступил со своей версией: первой публикацией Краснова был некролог на генерал-лейтенанта В. Г. Золотарева, 17 января 1891 г. за ошибочной подписью «Н. Краснов». Тут не хватает указания на источник информации, чтобы я в это поверил: с ошибками наборщика Смирнов явно несостоятелен насчет Л.Ф.Б., может, и о Золотареве писал настоящий Н. Краснов. На 17 марта и Чеботарева указывает в «Часовом» 1931 г. редактор журнала Василий Васильевич Орехов, а ему веры гораздо больше, чем Смирнову: в «Часовом» печатался генерал Краснов, Орехов бывал в гостях у генерала в 1929-м, они тесно общались, и если он взялся писать статью к сорокалетию литературной деятельности П. Н. Краснова, то в точности начала этой деятельности не должен ошибаться.

В 1892 году Краснов решил поступать в Академию Генерального штаба, что требовало нешуточной подготовки. Примерно отсюда можно вести параллель генеральских судеб Деникина и Краснова; они долго не пересекались, но шли в одном направлении по близким дорогам, оставаясь такими разными. На параллельных кривых они будут мчаться целых 55 лет. Киевское юнкерское училище Антон Иванович закончил с общим баллом 10,4 как раз в 1892 г., балл не самый выдающийся, но позволял взять хорошую вакансию. Поступать в Академию позволялось по прошествии трех лет службы, которые истекли для Краснова в 1892-м, а для Деникина в 1895-м. Деникин потом вспоминал о поступлении: лихорадочный зубреж дома, ночи без сна, посещение экзаменов других отделений с целью узнать, как они проходят, что нужно экзаменаторам и какие у них «пунктики». Офицеры возвращались к мироощущениям школьника, а прошедшие войну признавались, что на экзамене им бывало страшнее, чем под пулями.

Краснов не боялся за историю, которую любил, а также за русское сочинение, уставы и военные предметы. Сменив коня на книжки, Краснов покинул казармы и переехал на квартиру матери (ул. Глинки). Чтобы не мешать ему, Феодосия Ильинична и Андрей Николаевич съехали на дачу, и Петр Краснов взялся за математику, иностранные языки и географию, выучивая билеты по 10 часов в сутки.

Краснов поступил в Академию, но из полагавшихся трех лет обучения прошел только один год и был отчислен, не выдержав переводной экзамен на следующий курс. Все же определенные теоретические знания он успел получить и обзавелся множеством знакомств. После отчисления военная карьера Краснова пошла не столь круто, как у прошедших Академию. Г. Щепкин в первой биографии атамана 1919 года выпуска писал, что Краснов ушел из оскорбленного «всесильным» Н. Н. Сухотиным самолюбия. Однако в то время, с 1889 по 1898 гг. во главе Академии стоял генерал Г. А. Леер, это Деникин успел застать при своем скандальном выпуске Сухотина во главе. Кроме того, генерал Краснов ничем не подтверждает версию Щепкина во все следующие годы, и если упоминает Сухотина, то не иначе как блестящего военного теоретика, в чьих лекциях «талант брызжет в каждой строке» [38].

За время пребывания в Академии Генштаба Деникин приходит к либеральным убеждениям и становится сторонником конституционной монархии, не видя в этом противоречия с наставлением начальника Академии до 1889 г., Михаила Драгомирова: «Я с вами говорю, как с людьми, обязанными иметь свои собственные убеждения. Вы можете поступать в какие угодно политические партии. Но прежде чем поступить, снимите мундир. Нельзя одновременно служить своему царю и его врагам». Деникин считал конституционный путь самым прогрессивным, открещиваясь при этом от партийцев, террористов и марксистов. В этом отношении верность Краснова была безупречна, он не переживал разочарований от неполучения незаслуженных царских милостей, как было с Деникиным, который засыпался на переводе со второго курса Академии, через 3 месяца заново поступил в нее и при выпуске (1899 г.) столкнулся с неожиданным изменением Сухотиным системы подсчета баллов, вследствие которого Деникин и еще трое офицеров оказались в списке окончивших Академию без причисления к Генеральному штабу. Поскольку это изменение системы, следовательно, и списка выпускников, было позволено Сухотину Военным министром Куропаткиным, то Деникину осталось только подать прошение на Высочайшее имя и быть разочарованным в справедливости Монарха, с разрешения которого Деникин будет все-таки причислен к Генеральному штабу, но в 1902-м. Дмитрий Гурко, не без трудностей закончивший Академию в том самом 1899 году, оставил о Деникине замечание, не совсем совпадающее с самомнением опального выпускника: «После этого инцидента Деникин, бывший к политике равнодушным, стал крайне левым» [17].

Петр Краснов или бесповоротно решил больше не штурмовать дом № 32 на Английской набережной, где до 1901 г. располагалась Академия, или мог думать, что при надобности всегда успеет это сделать. В романе «В житейском море» он перечислил в форме беседы с Грендалем (Дальгреном) все, не устраивавшее его в Академии: ученые недостаточно близко знали солдат, психологию, полевые условия, что отражалось на исполнении их расчетов. Академики работали ради балла, зависели от мнения старших профессоров, подавлявших их личность и самостоятельное творчество; не отличались дружескими отношениями между собой [38].

Критику Краснова можно перенаправить на строевиков, когда те не отвечают высоким требованиям, предъявленным Красновым к себе. Уход из Генштаба делал его большим практиком, давал возможность приносить ощутимую социальную пользу через обучение солдат, воспитание, просвещение, гимнастику, обращение с оружием. Строевая служба — это и фронт, кочевая жизнь с солдатами, труды и лишения в полевых условиях, вне толстых стен кабинетов.

Что касается искусства, то с 1893 г. Краснов добавил к публицистике активную литературную деятельность. С детства Краснов испытывал влечение к писательству и военной службе, оно складывалось из всех обстоятельств его жизни, у него не было какой-то особенной «встречи в горах с кретином», побудившей начать писать, как у Бунина. Первой его книгой стал сборник «На озере» СПб., 1893 г. (переиздание 1895 г. словарь Брокгауза и Эфрона ошибочно отнес к перу отца, Николая Ивановича, как и еще два следующие книги Петра Краснова), состоявший из повести «На озере» и рассказов «Кошечка и лошадь», «Софочка», «Этакая прелесть» и «Конфектное создание»…

Рассказ «Софочка» дан в необычном для позднего Краснова изложении от первого лица: в будущем оно используется только в мемуарах и, разумеется, в статьях за любые годы, но не в художественных произведениях. Краснов раскрывает читателям малоизвестную им обстановку военного училища, характер отношений между юнкерами, их внутренний мир и драматические переживания, обусловленные религиозными и нравственными свойствами души. Главный герой рассказа «Софочка» — фельдфебель Земсков встречается позднее в романе «В житейском море», как и Дальгрен. Возлюбленная рассказчика Яковлева именуется чаще Лидией, а однажды — Лидией Федоровной; происходящие события перекликаются со знаменитыми «Павлонами».

Написанный в ноябре 1894 г. «Ваграм» заслуживает куда большего доверия, чем Щепкин, для прояснения обстоятельств вылета Краснова из Академии. Написан рассказ легко, весело, энергично. Без малейшей обиды и огорчения, не как у Деникина. В главном герое рассказа, посвященного «академикам-неудачникам», поручике Попове, невозможно не узнать молодого Петра Краснова: на лекциях он разглядывает однокурсников, пялится в окошко, дворик занимает его более, чем не актуальный Александр Македонский. В аудитории скучно: «Лучше и здоровее командовать теперь в строю». Попов много думает о невесте — ни о чем другом и не хочется. Ему советуют забыть о ней, а то провалится на экзамене. Так и вышло: выпал билет № 8 про «Ваграм», а Краснов… то есть Попов, помнит сказанное о сражении с австрийцами в 1809 г. невестой Верой, как он ей объяснял этот билет, стоя за самоваром, как вошел и помешал денщик… Попова также отвлекал соседний ответчик про Петра I (экзамен сдавали по двое). И он ляпнул про пережившую республиканские смуты молодую армию царя Наполеона.

«— Что?!

— С республиканской армией царь Наполеон…»

Попов за оговорку получает 5 баллов и вместо Академии Генштаба его ждет эскадрон, шашечные приемы, рубка чучел, словесность для солдат, а главное — ждет любящая невеста: «Что Академия! Что Ваграм! Любовь сильнее всех вас — и любовь победила» [94].

Наступил последний год Царствования Александра III Миротворца. 13 лет назад гибель Царя-Освободителя не принесла нужных революционерам результатов. Ожидаемых народных мятежей не последовало, организаторы преступлений подверглись казни и осуждению, «Народная воля» разбита. Слово Льву Тихомирову, работавшему вместе с народовольцами и близко их знавшему (А. Желябов учился годом младше его по классу гимназии): 1884 год — «заключительный момент ликвидации прежних революционных сил. Новых не являлось им на смену… Вера в возможность переворота исчезла, да исчезло и мнение в отношении надобности такого переворота. Император Александр III сумел вызвать в России высокий подъем национального чувства и сделаться представителем национальной России. Он достиг также упорядочения государственных дел. Не изменяя образа правления, он сумел изменить способ правления, и страна при нем стала с каждым годом сильнее развиваться и процветать» [81]. Реформы Александра II составили важную ступень совершенствования Монархии, и характерные различия между политикой Николая I, Александра II и Александра III не должны вносить сомнения в существовании их преемственности. Александр II осуществил задуманное его отцом с особенностями личных предпочтений. Александр III не отменял созданного в предыдущем царствовании, а корректировал курс по полученным результатам и с большим национальным уклоном. Считающиеся прозападными реформы Царя-Освободителя на самом деле являлись шагами к допетровскому состоянию: земство и самоуправление, суды присяжных, освобождение крестьян и т. д. При этом с годами происходила эволюция типа монархической власти: Александр II в значительной степени отошел от абсолютизма, Александр III довел его до чистого Самодержавия; он «обладал благороднейшим… — царским сердцем… Как семьянин, Он был образцовым семьянином; как начальник, образцовым начальником, образцовым хозяином, Он каждую копейку русского народа берег, как самый лучший хозяин. У Него слово никогда не расходилось с делом… Он понимал, что многочисленная Императорская семья должна служить своей частной, общественной и государственной жизнью для подданных» (С. Ю. Витте). Личный пример в этих отношениях выгодно выделил Александра III из числа царствовавших до него. Символично, что именно Александр III возродил традицию русских Царей носить бороду, ею он обзавелся на войне 1877–1878 гг., и впоследствии утверждал: «Каждый правитель должен принимать все меры для того, чтобы избежать ужасов войны».

Русское экономическое чудо Николая II не было неожиданным рывком, оно было подготовлено той самой политической линией Императоров XIX века. Значительные темпы роста наблюдались и при Александре III, а именно:



За 1880-е гг. возникло 383 акционерные компании, вдвое больше чем за предыдущее десятилетие [5]. В царствование Николая II эта тенденция только усилилась. Монархическое Государство нашло свой ответ на поношения в феодализме и отсталости. Последние Императоры блестяще продемонстрировали миру, насколько современным и успешным может быть монархический строй к XX веку.

Что важно, в пылу государственной работы, столкновений симпатий и антипатий, государственных интересов и личных порывов, верхи монархического государства помнили и напоминали друг другу о важности особенностей Самодержавия. Когда Д. Толстой настаивал на назначении Шувалова председателем и узнал о личной неприязни к нему Александра III, то прямо высказал Царю — в деле назначения на государственные должности нельзя руководствоваться личными отношениями: «Ваш дед, император Николай, не любил гр. Уварова и, несмотря на то, 16 лет держал его министром народного просвещения, и то был лучший наш министр просвещения». В свою очередь, государственный секретарь A. A. Половцов тому же графу Толстому внушал, что «правительство самодержавного государя не имеет ничего общего с председательством Тьера или Греви, министерством 4 сентября или 13 мая», которые не признают свою связь с предшествующими премьерами и правительствами, — а есть правительство системного и последовательного — Самодержавного развития. В то же время они постоянно помнили о значении Наследника. В 1884-м часто обсуждали предстоящее совершеннолетие (16 лет) и выбор наставника для Цесаревича. К. П. Победоносцев высказывался о программе Даниловича и существующей строгости выполнения плана образования, также заботился, чтобы Цесаревичу была дана возможность видеть как можно больше государственных людей. Императору Александру Третьему он напоминал, как для покойного Николая Александровича (старшего брата Александра III) перед совершеннолетием устраивали репетиции приема дипломатического корпуса с необходимостью должным образом обсудить различные темы. Когда наставником был назначен Победоносцев, у него расспрашивали о первых уроках с Наследником, которого он стал готовить к принятию присяги, толкованию Основных Законов Российской Империи. Победоносцев хвалил способности Наследника и отмечал педантичность прохождения им установленного курса занятий [68].

И, безусловно, главным носителем понимания Самодержавия был сам Император, убежденный, что религиозно-нравственная основа Царской Власти не может быть реформирована, как и не может устареть, как не устаревает вера, честь и честность. Вопреки огромному количеству выдуманных о нем анекдотов, выставлявших Александра Третьего за малообразованного алкоголика, он ни разу не был пьян, а больше всего любил квас. До 1881 г. Александр Александрович 15 лет состоял членом Государственного Совета, и, будучи Императором, не утверждал ни одного важного решения без Г. Совета и обсуждения со специалистами. Кроме постижения механизма государственного управления, он много занимался историей и был деятельным участником Русского Исторического общества…

20 октября в Ливадии в 14 часов 15 минут Всероссийский Император Александр III скончался. К этому времени Наследник Николай Александрович был всесторонне подготовлен к Царскому служению, но смерть отца была неожиданным и сильным ударом. Его растерянность в первые дни занятия Престола приводят единственным «доказательством» нетроноспособности Государя, потому что других доводов нет. Только потеря отца и понимание исключительной тяжести работы Монарха вызвали эту начальную растерянность, и новый Государь справился с ней и успешно приступил к исполнению своего высочайшего долга. На первом докладе новому Императору министр Иностранных Дел Н. К. Гире был «очарован его величеством: очень умный, любезный, сметливый. Государь попросил министра не возбуждать вопроса об отставке, так как не может без него обойтись. «Я ничего не знаю. Покойный государь не предвидел своего конца и не посвящал меня ни во что»» [54]. Продолжение записи Ламздорфа поясняет, что нарочитые «ничего» и «ни во что» относятся к МИДу: о секретном соглашении с Францией в России знали только 3 служащих министерства и Александр III. Николай II сразу же взял себе на изучение документы по соглашению.

Одним из основных преимуществ Самодержавного типа монархической власти является его система Престолонаследия, которая, в отличие от президентских выборов, не ищет подходящего правителя, не выбирает (значит, и не может ошибиться в выборе), а создает всеми имеющимися средствами и силами лучшего правителя. Популярны упреки в опасности такой передачи Наследнику, независимо от его талантов и способностей, но в подобных утверждениях не учитывается, что подготовка Наследника превышает уровень готовности любого кандидата в президенты, не обладающего опытом государственного управления; кроме того, Престолонаследие не передает власть кому бы то ни было по старшинству в Династии, главным назначением династической системы при Самодержавной Монархии является передача власти лучшему, наиболее приближенному к идеалу правителю. В случае же рождения неспособного править (шансы на что чрезмерно малы), такой и не будет править, т. к. не будут соблюдены все монархические принципы и правила.

Соблюдение этих принципов Николаем II началось с началом воспитания, а регулярные занятия последовали с 8 лет. К совершеннолетию общеобразовательный курс (отличавшийся большей широтой курсов истории, живых иностранных языков и перечня естественных наук) генерал-лейтенанта Даниловича был завершен, и Наследник приступил к пятилетнему курсу высших наук, который преподавали самые выдающиеся ученые Российской Империи. Помимо очень многих правовых отраслей теории государства Цесаревич изучал каноническое право, историю Церкви, богословие, финансовое право, статистику, политэкономию, международное право, политическую историю, военную статистику, военную историю и стратегию, военно-юридическое право, боевую подготовку войск, военную географию, фортификацию, службу Генерального штаба. Последний блок воинских наук преподавали Г. А. Леер, М. И. Драгомиров, H. H. Обручев, Ц. А. Кюи. Химию Цесаревичу преподавал брат А. Н. Бекетова — Николай Николаевич Бекетов, выдающийся химик. Соответственно по каждой специальности преподаватели были министрами, лучшими учеными, профессорами и академиками, что делало будущего Императора исключительно и превосходно образованным человеком. Курс наук был закончен в Его 21-летие, тогда же последовало назначение Цесаревича в Государственный Совет. Качеству усвоения знаний немало способствовала отмеченная К. П. Победоносцевым педантичность — то есть тщательность и пунктуальность выполнения заданий и обучения, строгое следование распорядку дня. Этими качествами Государь обладал во все годы своего правления, дни которого если и не были расписаны по минутам, как в годы обучения, то оставались строго регламентированы.

Эти же качества делали Его прирожденным офицером: соблюдая традиции и воинские уставы, Цесаревич требовал того же от других и высоко ценил с честью носящих мундир русского офицера. Со строевой службой и войсковым бытом Он знакомился в Лейб-Гвардии Преображенском полку, и, по воспоминанию сослуживца, «был подлинным отцом-командиром, заботившимся о своих подчиненных — как офицерах, так и солдатах; о солдатах же в особенности, так как любил их всем своим русским сердцем. Его влекла к ним их бесхитростная простота, что было основной чертой его собственного характера. Наследник Цесаревич не только интересовался их питанием и условиями их казарменной жизни, но и их домашними делами, жизнью и нуждами их семей и помогал им в нужде» (Зубов). Другой свидетель службы Николая Александровича: «Цесаревич усердно исполнял свои военные обязанности. Умилительно было видеть, как Он по должности батальонного командира в Преображенском полку занимался с унтер-офицерами своего батальона, подготовляя их в зимнее время к полевым занятиям. По закону, это была обязанность батальонного командира, и вот, можно было видеть, как Цесаревич два раза в неделю, сидя у большого стола, окруженный всеми унтер-офицерами своего батальона, также сидевшими вокруг того же стола, обучал их полевому уставу, обороне и атаке, полевому инженерному делу и прочему на планах и картах. Это, разумеется, производило большое впечатление на унтер-офицеров и на всех солдат полка» (Епанчин).

Тогда же Императрица Мария Федоровна писала Ему: «Никогда не забывай, что все глаза обращены на тебя, ожидая, какие будут твои первые самостоятельные шаги в жизни. Всегда будь воспитанным и вежливым с каждым, так, чтобы у тебя были хорошие отношения со всеми товарищами без исключения, и в то же время без налета фамильярности или интимности, и никогда не слушай сплетников» [6]. Эти принципы тоже укладываются во все поведение Императора Николая И, не позволявшего себе резкостей по отношению к своим подданным и доверявшего только установленным фактам, а не массе сплетен, через которые на Него безуспешно пытались влиять. Успехи Императора Николая II и Его пренебрежение к «общественным деятелям» и интеллигенции вызвали у них настоящую ненависть. Опаснейшим из оружий, имевшихся у интеллигенции против Царя, было слово, и они вовсю употребили его. Именно они приговорили Николая II к «слабоволию», хотя трудно представить более упорного Государя. На секретном заседании Совета Министров в августе 1915 г. князь Н. Д. Щербатов заявлял: «Мы все идем дальше. Мы всех себя считаем неспособными, если целых три недели не можем сломить упорства Царя» [3, Т. 18], а Г. Е. Распутин — генералу Курлову: «Иногда целый год приходится у прашивать, Государя и Императрицу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства» [51]. Подобных заявлений о непреклонности Николая II и его сильной воле можно найти предостаточно, в пример многим и многим воспоминаниям лиц, близко не знавших Николая II и совсем отдаленных от Его Особы. Доходило до абсурда: в одних и тех же воспоминаниях Николай II то боялся ответственности и прятался за чужими спинами, то не терпел, чтобы его заслоняли, и якобы этим объясняется отставка Витте, отчуждение Столыпина и смена Вел. Кн. Николая Николаевича на посту Верховного Главнокомандующего. Совмещали слабоволие и упрямство. Одни видели «доброту и благородство натуры» и неспособность править. Другие, напротив, писали, что у Николая II хватало ума, но недоставало сердца (А. Ф. Кони). Использовали все самые противоречивые средства, чтобы очернить Императора [59].

Монархическая система подготовки Наследника к Престолу воспитала в нем качества, соответствующие основной идее Православного Самодержавия, в которой Монарх является представителем нравственно-религиозного идеала нации. Николай II глубоко верил в свой священный долг Царствования, не позволяющий никому передоверять свою власть, — личную и тяжелейшую ответственность. Самостоятельно претворяя в жизнь свои намерения по совершенствованию России, он продолжал единую политическую линию Императоров XIX века. С. Ю. Витте «редко встречал так хорошо воспитанного человека», как Государь Николай Александрович. Николай II не облекал свою волю в суровость обращения с подчиненными, а следовал требованию: «самообладание должно быть признано за необходимый царственный принцип» [80].

Imperare sibi maximum imperium est. — Власть над собой — высшая власть.

Император продвигал свою волю с непереубедимым упорством в тех решениях, которые он считал принципиальными, независимыми от практических знаний лиц, пытавшихся изменить Его решения. Одна эта известная сторона характера показывает твердость Монарха, клевета на которого доходила до самых позорных пределов. Лучшим образом убежденных врагов Монархии характеризует канонизация Николая Александровича Зарубежной Русской Церковью в 1981 г. и Русской Православной Церковью в августе 2000 г. Оппоненты обычно отвечают, будто эти деяния характеризуют одну РПЦ, или будто канонизировали только за мученическую кончину и поведение после 1917 г. Достаточно указать им, что Император Александр Второй тоже перенес мученическую смерть от террористов, но не был прославлен Церковью, — по той единственной причине, что он не был Святым. Синодальная комиссия занималась изучением всей жизни Государя, прославление Святыми Его и Его Семьи стало возможно только после долгого расследования. Сравнение формулировок указывает на большую точность прославления 1981 г. Потом, протоиреем Александром Шаргуновым были собраны сборники «Чудеса Царственных Мучеников» и «Новые чудеса Царственных Мучеников», и эти чудеса исцеления верующих и явления Их Ликов продолжают происходить вновь и вновь. Православные священники говорят, что Господь неслучайно много лет привлекает внимание к Святой Царской Семье, и выражают надежду, что это символ грядущего восстановления в России Самодержавной Монархии.

Николай II достиг наибольшего приближения к идеалу власти, живому воплощению идеи Христианской Монархии. Однако в то время Святой Император был мишенью всех противонациональных, антигосударственных сил. Сопроводившую Коронацию трагедию на Ходынском поле 1896 г., разумеется, идейные враги Монархии использовали на полную мощность, умножая количество погибших и обвиняя в произошедшем самого Императора. Поле, предназначенное для празднеств, действительно не было подготовлено к безосновательной панике и давке, в которой повинна толпа, но никак не Николай И, в устроении торжества не участвовавший. После отменить бал французского посольства Его разубедили Великие Князья, Вдовствующая Императрица и министры совместными усилиями. Такова была необходимость международного престижа и жестокий церемониал. Для примера, в Лондоне 1867 года, когда отмечали 50-летие вступления на престол королевы Виктории, погибло 4 000 человек, но эти жертвы не повлияли на распорядок торжеств [Анри Труайя «Николай II» М.: Эксмо, 2003]. В том же Лондоне, по данным за 1902 г., из-за скоплений на улицах погибало в год до 150 пешеходов, а получали ранения свыше 8 тысяч.

Давка на Ходынском поле была спровоцирована самой толпой, выдумавшей слух, что всем подарков не достанется. Количество жертв по официальным данным составило 1 282 человека (по др. максимум 1 400). С демократических и советских позиций принято подчеркивать падение престижа Монархии в глазах народа, но у монархистов это событие вызвало честное и искреннее сожаление: «Многие переживали, со слезами на глазах просили простить их, «неразумных», испортивших «такой праздник»» [6].

К 1896 г. Краснов подготовил и выпустил книгу «Атаман Платов». Санкт-Петербург и 1896 г. — выходные данные этой книги и еще трех: «Донцы. Рассказы из казачьей жизни» (будут переизданы в 1909 г.; с иллюстрациями), «Донской казачий полк сто лет тому назад», «Казаки в начале XIX в. Исторический очерк». Эти книги — результат долгой работы с военными архивами. Краснов углубился в изучение истории Русской Армии и Войска Донского.

«Донцы. Рассказы из казачьей жизни» охватывают последние века.

1-й рассказ «Не люба» (СПб., январь 1894) основан на принятой тогда процедуре развода. Действие идет после бунта Разина. На станичной площади объявляли о женитьбе, на сборе и разводились, прилюдно объявляя: «Не люба!» Впрочем, в рассказе угроза развода разрешается с благородной помощью влюбленного (без полной взаимности) в жену погрязшего в долгах мужа.

2-й «Терпи казак» (СПб., январь 1894) о подготовке похода на Индию при Императоре Павле. О мечте стать атаманом. «Бригадный Денисов будет, али Краснов, не упомню», проскальзывает в рассказе. «Войску Донскому поручено было великое, но и трудное дело: уничтожить Англию, разгромивши ее индейские владения». Цареубийство остановило поход, обессмыслило его жертвы, но спасло остальных.

3-й «На питерской службе» (СПб., апрель 1894) о влюбленности в девушку в Петербурге при жене на Дону.

4-й «Казак Голованов (быль)». Д. Николаевка, август 1894.

5-й «Денщик (Ей)» — посвящение Л.Ф.Б. снято за неактуальностью инициала Б. Рассказ об отношениях с офицером, возникновении привязанности при совместной жизни. Автобиографичен. 21.8.1893, С.-Петербург. Здесь Краснов показывает положительную сторону службы денщика при движущей им христианской любви. Однако принудительный характер превращения «нашего безответного солдата в няньку, горничную, кухарку, прачку, в раба офицерской семьи» вызывал осуждение Краснова: «Это, конечно, нехорошо. И были из-за этого недоразумения, писались громовые статьи, строгие приказы, но требования жизни сильнее приказов, убедительнее статей и денщику офицерской семьи ни у нас, ни за границей не избежать не подходящей для солдата обязанности нянчить детей». Краснов написал об этом, наблюдая на океанском пароходе в Бенгальском заливе, как за 20-ю детьми следили французские матросы и один денщик [93, с. 507].

«П. Н. Краснов писал: «Пропасти между офицером и казаком не было. Всякий казак мог дослужиться до офицера, всякий офицер не чуждался общества казаков, проводил время в их кругу, принимая участие в их играх» (П. Н. Краснов. Казаки в начале XIX в. Исторический очерк. СПб., 1896, с. 15). В действительности было не так. В казачьих частях, как и во всей царской армии, царил крепостнический дух. Мордобой, свирепые расправы» [ «Сыны донских степей» Ростиздат, 1973, с. 50–51]. Суть Краснов передал верно, сообразно с личным опытом и первичными источниками. Советские историки, сознательно искажавшие сведения об условиях казачьей службы, в своем грехе обвиняли П. Н. Краснова. Нельзя выдвинуть претензию, что Краснов не уделил достаточно внимания «мордобою», сопутствующему крепостническому духу любой армии, с любой демократией и в любой эпохе. Краснов в статьях, печатавшихся в «Русском Инвалиде» за 1901 г., напоминал: «Лучше, если солдат знает твердо, что физиономия его неприкосновенна, потому что он носит имя знаменитое» [93, с. 147].

Знаменитым имя солдата звалось в своде военных постановлений, следовательно, в Русской Императорской Армии уважительное отношение к солдату всецело зависело от личной сознательности каждого военнослужащего. Так, генерал Ф. А. Келлер преследовал избиение солдат одинаково в мирное и военное время, зовя его беззаконным, а потому — преступлением, и отдавал виновных под арест и суд [ «Граф Келлер» М.: Посев, 2007, с. 1083].

В одной своей более поздней книге Краснов отмечает, что атаман Платов, считавшийся человеком образованным, по обнаруженному им в архивах, писал безграмотно — в то время на Дону сложно было получить образование. Свою фамилию он неизменно писал «Платоф», но это другой случай — особого упрямства. Роман из жизни донских казаков «Атаман Платов» (ура, переиздан в 2008 г.) больше роман о любви, чем о Платове. Результаты изучения Красновым различных архивов видны по эпиграфам к главам и сопутствующим тексту примечаниям. В X главе под эпиграфом «Терпи казак — атаманом будешь» (пословица, относимая и к П. Н. Краснову) он ввел в роман эпизод о своем прапрадеде. Эпизод известен по «Военным запискам» Дениса Давыдова: Платов заступился за И. К. Краснова, назначенного Ермоловым в легкий отряд подчиненным младшему по чину генералу И. Г. Шевичу. Правитель дел атамана Платова Смирной предлагал возражать, но Платов отвечал: «Оставь Ермолова в покое, ты его не знаешь, он в состоянии сделать с нами то, что приведет наших казаков в сокрушение, а меня в размышление» [19]. Этот ответ Платова и предшествующие ему слова Ермолова П. Н. Краснов целиком поместил в свой роман ко времени незадолго до Отечественной войны. В записках А. П. Ермолова, начальника Главного штаба 1-й Западной армии, отмечено воздание справедливости И. К. Краснову: в августе 1812 г. генерал-майору Шевичу было приказано, «пройдя Вязьму, выйти на дорогу к Духовщине и подкрепить генерал-майора Краснова, дабы дать обозам и тяжестям 1-й армии пройти в Вязьму» [25].

В романе «Атаман Платов» очень много от увлечений Краснова. Он сделал главного героя своим двойным тезкой, дал похожую фамилию (Коньков) и посадил на коня, золотистого, как Град, дабы оспорить Шопенгауэра («Мир как воля и представление») и показать, что если не у всех животных, то у лошадей есть память, и они живут не одним настоящим. За пределы научного знания выбивается Краснов, приводя примеры людей со сверхъестественными способностями вроде отвода глаз.

Когда-то «впервые понял Коньков, что ни славные победы в минувшие войны, ни историческое прошлое Дона в глазах некоторых людей ничего не значили», — для монархиста это было обидно. Уже в 1896 г. Краснов неоднократно употребляет титул Войска Донского «Всевеликое», который ему предстоит восстановить в Гражданской войне. Объясняя «капут» Наполеона, Краснов формулирует несовместимость идеи всемирной монархии с национализмом, выражая понимание особенностей Самодержавия. «Русские были слишком разнородны с немцами и французами», чего нельзя сказать о русских и казаках: хотя казаки отличают себя от русских, они русские в главном — в душе. Все казаки, как русские, — православные, стоят за Россию и честь Царя.

Хотя «Атаман Платов» — самый первый художественный исторический роман П. Н. Краснова, могу засвидетельствовать, что он пользуется успехом у современных читателей. Даже те, кто никогда не слышал о Петре Краснове как о писателе и атамане, читали его первый роман с увлечением, залпом. Спустя 111 лет достоинства романа впечатляют тех, кто не мог спроецировать свое отношение к личности Краснова на его книги за отсутствием всяких пристрастий.

«Донцы. Рассказы из казачьей жизни» — 219-страничная книжка, посвящение которой Л.Ф. Б. А. Смирнов назвал неразрешимой загадкой: последний рассказ сборника датирован 21 августа 1893 г., а третий инициал не сходится с известной фамилией супруги будущего генерала.

С фамилиями Лидии Федоровны и в самом деле можно запутаться. Доктор Ирина Вербицкая сообщает нам, что баронесса Грюнейзен происходила из немцев, несколько поколений живших в России. Именно эту фамилию знает Смирнов: «Грюнейзен», добавляя, что она дочь действительного статского советника. В некоторых биографических справках фамилию пишут Грюнезейн и даже Грюняй-зен. А. Смирнов знает, что у Лидии Федоровны был первый брак, но фамилия мужа ему не известна, оттого он и не может раскрыть загадку Л.Ф.Б., а все просто: первым мужем Лидии Федоровны Грюнейзен был Гуго Карлович Бак-мансон, долгожитель (17.4.1860 — 19.11.1953), швед, за «Провожатого» (1899) батально-жанрового характера получивший звание художника. Его кисти принадлежит «Шведская церковь» — дом евангелистской церкви на Малой конюшенной улице, портрет астронома Ф. А. Бредихина (1831–1904) за 1897 г., это вскоре после произнесения им речи о величии личности Незабвенного Николая I. Дальше несколько запутывает «Книга брачных обысков церкви Лейб-Гвардии казачьего полка. 1895–1897», чье содержание известно от М. Ю. Абрамова, председателя военно-исторического клуба в Ростове-на-Дону.

«Обыск брачный № 159. 1896 год июня 30-го дня. Жених — лейб-гвардии Атаманского полка сотник Петр Николаевич Краснов, 26 лет, православный, проживает в казармах полка, 1-м браком. Невеста — бракоразведенная жена капитана Александрина — Лидия Федоровна Бак-мансон, 33-х лет, лютеранского вероисповедания; разведена после 1-го брака, проживает — СПб, Саперный пер., дом № 19-й».

Обыск говорит не о том, что она была женой еще и капитана Александрина, капитан — это Краснов, а Александрина — второе имя Лидии. К количеству фамилий Лидии Федоровны, справочные данные определяют Л.Ф. по мужу Бакмансон, а по сценическому псевдониму — Александрова. Лидия Федоровна была известной камерной певицей, но выход замуж за офицера полка вынудил ее оставить профессиональную сцену в угоду полковым традициям. Ради Краснова она бросила не только мужа-художника, но и большую сцену. Но с тех пор она много выступала в частном кругу, устраивала музыкальные вечера для друзей и знакомых, на окраинах Империи, где ее таланты были особенно востребованы русскими, и даже для Царской Семьи. Сопровождая мужа в путешествии по Азии, она пела в Хабаровске 21 октября 1901 г., на балу в честь дня восшествия на Престол Государя. «Проезжавшая через город случайно петербургская концертная певица Л.Ф. Бакмансон пела в пользу образовательных средств Гижигинской округи Приморской области, Богом забытой округи. Хабаровские старожилы со времен г-жи Леоновой не слыхали хорошего пения. Можете поэтому представить, что с ними было, когда они услыхали Л. Ф. Но знаете, что им больше всего понравилось? «Отворите мне темницу» Рубинштейна. Требовали повторения — певица повторила» [93, с. 148]. Еще Краснов вспоминал выступление его любимой, очень темпераментной певицы Л. Бакмансон уже после Японской войны, на концерте с романсом «Раненый Орел» Цезаря Кюи [45, Кн. 2, с. 109].

Возвращаясь к брачной книге, надо отметить, что обычно дату рождения Лидии Федоровны указывают 22.04.1870 г., и это значит, что ей тогда было 27 лет, или же эмигрантские данные не верны. В таких случаях месяц и день заслуживают большего доверия, чем год. 1863-й более правдоподобен и потому, что тогда она по возрасту приближается к художнику Бакмансону, больше времени уделяется первому браку. На фотографиях Краснов кажется моложе ее, хотя по фото всегда сложно судить о настоящем возрасте.

Долгое время я считал, что Петра Николаевича и Лидию Федоровну свела судьба посредством помещенных рядом афиш на Литейном и Невском, как это описывается в романе «Единая-Неделимая», где певица Тверская поет любимый романс Лидии Федоровны «Северная звезда».

Афиши были помещены следующим образом: «Concours hippique. Концерт Надежды Алексеевны Тверской».

Супруги сильно влияли на интересы и занятия друг друга. Кавалерист увлек Лидию Федоровну выездкой лошадей, и она всюду стала сопровождать его верхом, разделять его увлечения и познания. А Петр Николаевич стал большим знатоком опер и начал в своих статьях помещать развернутые суждения о них [93].

На своем прославленном Граде вплоть до 1897 г. Краснов постоянно скакал на конных состязаниях между офицерами в Михайловском манеже и не раз брал призы. На стоверстных пробегах Краснов бывал вторым, а на скачках последним, такие были особенности Града. Зато Град великолепно прыгал и запоминался даже без конкурсов на парадах, маневрах и смотрах своим золотым отливом. Когда Краснов клал на Града золотой из своего жалования, монета полностью сливалась с шерстью. За это Града знал весь Петербург и знал Государь Николай II, посещавший Михайловский манеж много раз еще до воцарения и Коронации, и после тоже. Из дневника Николая И, 25 февраля 1896, воскресенье: «Встали, как всегда, в 8 1/4 ч. Читал. В 11 ч. поехали в Аничков к обедне и завтраку. Затем в два часа отправились в Михайлов[ский] манеж на concour hippique; после полуторачасового сидения вернулись на каток». Государь был «замечательным кавалеристом» (A.A. Мосолов) и мог по достоинству оценить Краснова-конника.

Из особой любви к своей лошади Краснов даже возьмет ее имя за основной псевдоним: «Гр. А.Д.». Краснов стал постоянным сотрудником «Русского Инвалида», вошел в редакцию «Вестника русской конницы», печатался в «Военном сборнике» и «Разведчике» (первый частный военный журнал). Из гражданских изданий: «Петербургский листок», «Петербургскаягазета», «Новоевремя», «Новоеслово», «Новый мир», «Биржевые Ведомости» и журнал «Нива» с приложениями.

В романе «Единая-Неделимая» наездник, взявший приз на скачках, знакомится со знаменитой певицей Тверской.

Отдавая хвалу этому литературному персонажу, Краснов раз сравнил ее с Бакмансон (которая давно не поет), а потом ввернул, что в исполнении «Барно» Гуно Бакмансон пела лучше Тверской, которой не хватило силы голоса. Другие роли Лидии Федоровны перечислены в справке: «арт. оперы (меццо-сопрано), камерная певица. В 1890–1892 гг. солистка моек. Большого т-ра. Партии: Полина и Миловзор («Пиковая дама»); Зибелъ, Паж Урбан, Азучена, Нэнси. С 1893 выступала в камерных и симф. концертах в Петербурге, Киеве (1899–1900), Харькове (1901), Казани (1910) и др. городах. В ее камерном репертуаре — произв. А. Алябьева, А. Варламова, А. Гурилева, М. Глинки, А. Даргомыжского, М. Мусоргского, А. Бородина, Ц. Кюи, М. Балакирева, А. Рубинштейна, Н. Римского-Корсакова, П. Чайковского, А. Аренского, А. Гречанинова, А. Скарлатти, Дж. Перголези, Ф. Шуберта, Р. Шумана, Ф. Листа, И. Брамса, Э. Грига, Ж. Бизе, Ж. Массне, Г. Берлиоза, К. Сен-Санса, а также рус., укр., франц., итал., испан., нем., норе. нар. песни». Можно специально выделить датские народные песни — Лидия Федоровна пела романсы и песни Ц. А. Кюи Вдовствующей Императрице Марии Федоровне. Цезарь Кюи был не только профессором столичной Военно-инженерной Академии, специалистом по фортификации, преподававшим Цесаревичу Николаю Александровичу, но и композитором, автором многочисленных опер и романсов.

Офицер Порфирий Чеботарев (не тот с казачьим шатром, пока не полковник) посылал художника Бакмансона после его развода в Болгарию для написания картины. Сын этого Чеботарева раскрыл, как познакомились супруги Красновы: встретились в Санкт-Петербургской Академии искусств, где Краснов посещал какие-то курсы. Но я уверен, где-нибудь, да не обошлось без совпадения афиш.

История любви Краснова и его супруги поражает исключительной верностью и по ней может сравниться с подлинно великой историей любви Николая Александровича и Алисы Гессенской. Важно, что Цесаревич, согласно Основным Законам, мог жениться только на православной Высоконареченной Невесте. Это было обязательным требованием, чтобы Их Дети и Наследник в особенности, воспитывались в православной вере и смогли соответствовать нравственно-религиозному идеалу Монархии. В Русской Монархии неправославный Государь был невозможен, и этот же закон означал, что Наследник должен обеспечивать охрану веры носителей Верховной Власти, и если он не может переубедить принцессу принять православие до брака, то он недостаточно силен в вере и не соответствует требованиям православного правосознания, а значит: или не может жениться, или теряет права на Престол [28].

Менее важно сохранение Лидией Федоровной лютеранского вероисповедания, все же Петр Краснов не престолонаследник, и его супружество имеет сугубо личное, а не общегосударственное значение. То же самое касается печального факта, что у Красновых не было детей.

Чтобы Краснов мог положить на Града золотой, уже на 1897 г. приходится первая крупная реформа Императора, проведенная Его министром финансов — С. Ю. Витте. Тем меньше есть оснований называть ее реформой Витте, что подготавливалась она еще позапрошлым министром финансов Н. Х. Бунге, затем И. А. Вышнеградским (им же продвигалась идея винной монополии, см. его записку «О задачах…», 1886). Противников денежной реформы было достаточно много: в общем собрании Государственного Совета, в заседаниях Императорского Вольно-экономического общества; посол и премьер-министр Франции пытались разубедить Государя насчет целесообразности ее проведения. Так называемое общественное мнение страны, печатные издания склонялись к критике проекта. Однако Николай II2 января 1897 г. в качестве председателя особого заседания финансового Комитета повелел начать осуществление реформы. Спустя 15 лет, уже будучи политическим противником Царя, Витте написал в своих злобных мемуарах: «В сущности, я имел за себя только одну силу, но силу, которая выше всех остальных — это доверие Императора, а потому я вновь повторяю, что Россия металлическим золотым обращением обязана исключительно Императору Николаю II». Неустойчивость валютного курса вызывала повышенную плату за иностранные товары и капиталы, а также зависимость получаемых при экспорте прибылей от спекуляций. По проведению реформы значительно упрочилось внутреннее и внешнее финансовое положение. Как и всякая реформа, и эта вызвала первоначальные потери, обусловленные затратами на переход к новой системе, но главное заключалось в перспективном значительном воздействии на всю государственную экономическую структуру, создавшую всесторонний подъем, названный русским экономическим чудом.

После Священного Коронования Их Императорских Величеств негус Абиссинии (иначе — император Эфиопии) Менелик II выслал письмо и подарки Николаю II. Абиссинский посол добрался до Петербурга в августе и 22 числа в 14 ч. был принят Государем. В следующем году было принято послать в Абиссинию чрезвычайную миссию, во главе которой был поставлен Петр Михайлович Власов. Действительный статский советник Власов много лет исполнял должность консула в Иране и Иерусалиме, считался специалистом по Востоку. Желая произвести впечатление на Менелика, П. М. Власов ходатайствовал о включении в посольство представителей офицерского корпуса. О возможности попасть на другой континент Краснов узнал только 23 сентября, но успел добиться своего. Военный министр Куропаткин прикомандировал к миссии начальником конвоя в 20 казаков Лейб-Гвардии Атаманского полка сотника Краснова, а также Лейб-Гвардии Измайловского полка поручика К. Н. Арнольди, Лейб-Гвардии стрелкового батальона поручика Ю. В. Каховского, полковника Генерального штаба Л. К. Артамонова. Последний должен был составить военно-статистическое описание Абиссинии.

Советский историк И. И. Васин пишет: «В феодально-раздробленной Эфиопии» <…> отсутствовал строгий и четко определенный порядок престолонаследия <…>. 20 октября 1887 г. интервенты заключили секретный договор с могущественным феодалом Эфиопии Менеликом, в то время правителем Шоа, который искал благоприятного случая, чтобы захватить престол» [13], и когда в бою с махдистами погиб Иоанн IV, негусом стал Менелик И. 2 мая 1889 г. посол Италии граф Антонелли подписал с Менеликом «Уччиальский договор о дружбе и торговле между королевством Италии и Империей Эфиопия», а в августе 1896-го договор был расторгнут итальянцами, и их заставили покинуть страну (итальянцы хотели исказить 17-ю статью договора, представив Абиссинию протекторатом короля; Менелик исключил ст. 17, оставив договор в силе, но итальянцы разорвали соглашение). В 1895 г. Италия «закрепилась» в Африке и начала наступление на Абиссинию. И потерпела поражение от войск Менелика — «кочующих таборов», солдат с семьями и имуществом на ослах и со скотом. У абиссинцев именование итальянцами стало ругательством. После всего этого Абиссиния обратилась к России, которая прежде отказывалась признавать договор Италии с Менеликом, равно как и ее протекторат над Абиссинией. С последней Россию связывала близость веры — восточное христианство.

Краснов вынужден проститься с Лидией Федоровной и отправиться в первое долгое путешествие. В пути Краснов вел подробный «Дневник Начальника Конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии», который будет опубликован по возвращении.

14 октября 1897 г. конвой выехал по железной дороге из Петербурга.

19 октября миссия отплыла из Одессы на пароходе «Царь».

20 октября, вечер — первая прогулка по Константинополю.

24 октября экскурсия в Афинах.

26 октября прибытие в Александрию.

29 октября Суэцкий канал и Порт-Саид.

9 ноября прибытие в порт Джибути.

Прохаживаясь по песчаным улицам, Краснов постарался изучить обе части Джибути: левую сторону с европейскими каменными зданиями, где близ пристани стоял двух-этаж-ный губернаторский дом Леонтьева, и правую сомалийскую из хижин из дерева и глины. Обойти Джибути, писал Краснов в «ДНК», можно было за полчаса; изучение быта скрашивало убийственную скуку. Русский Конвой разбил лагерь в пяти верстах от Джибути по дороге в Харар и стал ожидать.

29 ноября. «Верблюдов!.. Верблюдов!.. Я думаю, никто так жадно не желал, не ожидал так страстно верблюдов, как мы эти дни. Ведь было сказано, что они придут в субботу, то есть сегодня, что условие заключено…, но верблюдов не было. Напрасно смотрели вдаль, принимая поднятую ветром пыль за пыль от стада, напрасно люди конвоя торопливо раскладывали багаж по тюкам, снося их в чистую площадку бивака, — верблюдов не было. Только тот поймет это страстное ожидание каравана, это стремление выбраться как можно скорее, кто просидел в бездействии целых три недели на биваке, среди песков пустыни, кто пил плохую воду, погрязал по щиколотку в песке, спал на походной кровати, накрывшись простынею, а днем изнемогал от жары, с трудом передвигаясь и увязая каждый раз в раскаленной почве, — кто делал все это, сознавая, что это даром потерянное время». Позже Краснов пришел к выводу, что в Африке можно или научиться терпению, или потерять последнее.

Только в 9 утра 1 декабря появились 104 верблюда с черными верблюдовожатыми. Следующие дни ушли на загрузку верблюдов и договоры о гонорарах проводникам. 7 декабря выступили в Харар и добирались по Сомалийской пустыне с невероятными усилиями, включая три перехода без капли воды. По пути казак Любовин заболел желудком, а в ночь на 9 декабря Краснов заблудился в пустыне, уйдя стрелять местных коз по имени диг-диг. В одиночестве и без Полярной звезды, «этого компаса северного кавалериста», Краснову стало жутко, он сел на камень и решил переждать ночь, с заряженным ружьем на случай приближения леопардов и гиен. Однако быстро понял, что в лагере его потеряют, представил, какая там будет тревога, и решил пойти по наиболее вероятному направлению (из ориентиров со всех сторон лежали совершенно одинаковые горы). Посчастливилось встретить сомалиек и сомалийцев, и с их помощью найти казаков, уже шедших разыскивать Краснова. 24 декабря миссия прибыла в центр харарского округа Абиссинии (страна делилась на округа, округа на отделы). Пережив всю тяжесть похода, перечувствовав африканскую природу, он записывает в дневник: «Жизнь кипит в этой благодатной стране, кипит жизнью, а не нервами, кипит действительностью, а не вымыслом неврастеничного декадентства. Вот куда, на этот ручей Белау, посылать нервнобольных, чтобы жизнь мирная, как колебания маятника, погасила порывы страстей, чтобы ровная природа, тишина высоких гор уняла жар крови».

Только 4 февраля 1898 г. конвой добрался до столицы Абиссинии — Аддис-Аббебы. Здесь их встретил выстроенный в каре личный корпус Менелика в 6 тысяч негров. В столице Менелик получил подарки от Русского Императора. Следующие три недели конвой миссии знакомился с Аддис-Абебой, инструктировал корпус Менелика, проводил ученья. Конвою настал час сыграть не только охранную роль, но и представительную, как эффектный эскорт русского посла в «далекой чужой черной Африке» [41]. 28 февраля на смотре джигитовку начал сам начальник конвоя, промчавшись стоя на двух лошадях. За ним начали манежную езду казаки. «Джигитовка произвела… потрясающее впечатление на негуса. Еще в начале он все восклицал «остя гут!», потом и этого не делал, только за голову хватался и смотрел, смотрел жадными, любопытными глазами за каждым жестом, каждым движением казаков». На следующий день Краснов был удостоен офицерским крестом Эфиопской звезды 3-й степени, после чего он должен был срочно возвращаться в Россию с секретными бумагами. «Впереди Россия, прекрасная и величественная, ни с чем несравнимая, впереди родина, родной язык, родные лица, славный полк. Несколько дней напряжения, несколько дней лишений, голода и жажды, а там опять привычная атмосфера, комфорт европейца, который начинаешь ценить, только проживши пять месяцев под полотном палатки, только загоревши под жгучим солнцем, только узнавши, что такое плохая вода» [40]. Самостоятельно Краснов проделал этот же путь в 1000 верст до Джибути на муле за 11 дней, и еще через 19 был в столице Российской Империи, где был награжден орденом св. Станислава 2-й степени, французским орденом почетного легиона, и произведен в подъесаулы. Кроме наград и впечатлений, Краснов заработал в этой экзотической миссии ревматизм, который давал о себе знать в последующие годы [93, с. 69].

Оценивая положение Абиссинии, П. М. Власов 1 марта 1898 г. написал: «Самым опасным противником последней [Эфиопии] продолжает оставаться третья соседка — Англия, для коей Эфиопия должна послужить не целью, а главным источником или средством для создания широкого развития и укрепления ее колониального могущества на африканском материке, которым она стремится всецело завладеть для себя, постепенно вырывая колонии из рук прочих держав»[13].

Понимание опасностей колониальных войн и будущих войн за передел уже поделенного мира привело к имеющему огромное историческое значение обращению к иностранным державам 12 августа 1898 г. и созыву международной мирной конференции в Гааге на следующий год. Впервые была предложена, именно Русским Государем, идея мирного совершенствования и сожительства держав, недопущение разрешения конфликтов путем военных столкновений, неизбежно крупномасштабных при достигнутом уровне вооружений. Идея заключалась в том, что «Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами вооружений являются при настоящем положении вещей целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств». Для Запада разоружение было неприемлемым, и предложение Николая II не было принято.

Помимо вручения наград, Краснову в 1898 г. предоставили возможность прочесть в Гатчинском дворце доклад об экспедиции, в присутствии Великого Князя Михаила Александровича (Цесаревичем тогда еще был Георгий Александрович) и Великой Княжны Ольги Александровны, и им будет посвящено издание «Казаки в Африке. Дневник Начальника Конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии» сначала в 1898-м в «Военном сборнике», потом в 1899,1900,1909 гг. (под названием «Казаки в Абиссинии»). «Дневник», как видно по переизданиям, шел нарасхват и позволил Краснову выделиться. Подъесаул вернулся к исполнению должности полкового адъютанта.

В конвой из 20 казаков было назначено 6 атаманцев: трубач Алифанов, урядник Авилов, казаки Демин, Кривошлы-ков, Архипов и Крынин (разных сотен). Василий Архипов был казаком, вместе с Щедровым прославившимся смелостью: сопровождая полковника Артамонова, они переплыли воды Белого Нила, пренебрегая количеством крокодилов по соседству, приведя в восхищение абиссинцев. В Царском Селе в 1899 г. (они вернулись позже Краснова) Государь особенно интересовался крокодилами, расспрашивая казаков. Казаки получили серебряные медали «за усердие», а от Императорского Русского Географического Общества серебряные медали «за самоотверженные заслуги», которые обычно доставались только ученым.

С 21 февраля 1896 г. в командование Атаманским полком вступил Константин Антонович Ширма, при нем ата-манцы участвовали в проведении коронационных торжеств. «Генерал-майор Ширма принял полк в то время, когда на кавалерию, и особенно на казаков, было обращено серьезное взимание. В 1896 г. в казачьих полках был введен самостоятельный аллюр — намет, соответствующий галопу регулярной кавалерии. От казаков потребовали осмысленного маневрирования лавой, чистого равнения, стройных движений в сомкнутом строю и полной тишины и внимания во фронте» [37].

Краснова при этом не оставляли в покое: в 1898 г. его отправляют в Казанскую губернию «для выяснения нужд крестьян, пострадавших от неурожая». Краснов «подготовил обстоятельный доклад о первоочередных мерах для борьбы с голодом и был отмечен «высочайшей» благодарностью» (В. Н. Королев). Как-то это не вписывается в перечень задач атаманца, ведь напрашивается, что это брат Петра Краснова Андрей Николаевич — нужды крестьян по его части. Г. Щепкин, первый биограф Краснова, пишет об ответственной командировке в пострадавшие губернии. «С присущей ему энергией Краснов не только быстро выясняет катастрофическое положение пострадавших от недорода, но и представляет обстоятельный доклад необходимых мер для борьбы с надвинувшимся голодом и первый экзамен на общественной ниве был П.Н. [Красновым] блестяще выдержан» [Г. Щепкин «Донской Атаман» Новочеркасск, 1919, с.4].

Я оставил Андрея Краснова на пути в тропики, в 1892-м году от Рождества Христова. Тогда на свои «очень скудные средства» (!) А. Н. Краснов сумел проплыть: «Одесса — Порт-Саид — Коломбо — Сингапур — Япония — Китай — Сахалин — Япония — Батавия (Джакарта) на острове Ява — Сингапур — Коломбо — Суэц — Одесса». Скудные средства позволяли устроить эту кругосветку, а вторую в 1895-м в сопровождении географической экспедиции по поручению удельного ведомства. Полные очерки о первом путешествии были изданы в Петербурге, 1895: «По островам Дальнего Востока. Путевые очерки». О втором: «Из колыбели цивилизации. Письма из кругосветного путешествия» СПб.: Типография М. Меркушева, 1898. — 658 с.

Автор трогается в очерке «Под тропиками Азии» с того, что начала исполняться давняя мечта детства, 22 сентября 1892 г. на пароходе. Далее Ява, Ява и Ява — культура, одежда, религия, география, этнография. Между делом и ботаника. Читать довольно интересно. «Читатель из краткого описания моего мог убедиться, что тропики с ядовитыми змеями, непроходимыми кишащими тиграми, джунглями и величественными девственными лесами мало-помалу отходят в историю, уступая место культуре, и свирепые дикари сменяются трудолюбивыми земледельцами, пока кроткою жертвою европейской эксплуатации, но, кто знает, быть может, в скором времени и членами общечеловеческой цивилизации. Вопрос об эмансипации яванцев назревает, и о нем уже говорит местное общество» // «Исторический вестник», 1895. Вып.1. «Из поездки на Дальний Восток Азии» — заметки о растительности, интересные для географа-эволюциониста. Остров Ява пройден с севера на юг. // «Землеведение», 1894 г. «Черты тропической растительности Зондского архипелага по наблюдениям на острове Ява» // Записки Харьковского университета, 1894. т.1. В «Русских тропиках» Андрей Краснов показывает, что «тропики» не обязательно совпадают с поясами и параллелями по жаре и влажности, это климатическое понятие. В этой статье он обращает внимание на Батумскую область, единственную в Российской Империи, соответствующую условиям субтропиков. «Кто хочет видеть, как гниют камни, тот должен ехать в Батумский край» // «Исторический вестник», 1895, Вып. 2. — твердые породы переходят в глину. Отсюда А. Н. Краснов нацелится на создание субтропического ботанического сада в Батуми [35].

В 1890 г. уже в качестве профессора географии Харьковского университета А. Краснов публикует «Материалы к флоре Полтавской губернии», пишет «ботанико-географический очерк» к последнему выпуску «материалов к оценке земель Полтавской губ.», автором других сводных глав к которым был профессор В. Докучаев. Путевые очерки А. Н. Краснова помещались в ежемесячном журнале «Книжки недели» с 1893 по 1897 год, иногда в одном номере с литературной и эстетической критикой Платона Краснова, также постоянного автора данного журнала. Статьями Андрея Краснова «На краю отечества» и «На острове изгнания» пользовался Антон Чехов при написании художественно-публицистического исследования «Остров Сахалин» [А.П. Чехов «Остров Сахалин» М.: Советская Россия, 1984, с. 130, 346].

А. Н. Краснов уже в 1887 г. печатал в «Книжках недели» статьи по этнографии. За 1897–1898 гг. Андрей выпустил двухтомные «Чайные округи субтропических областей Азии» — об условиях выращивания чая в Японии, Китае, Индии, Цейлоне. Нужный мне 1898-й год отмечен также чтением А. Н. Красновым публичных лекций «по агрономии и основным для нее наукам». Согласно рекламе, 20 ноября 1898 г. состоялись лекции в сельскохозяйственном музее (Соляной городок, вход с Фонтанки). Лекции дополняли обширные коллекции Докучаева, Краснова и с/х музея [23]. А еще в 1898 г. Андрей Краснов женился на Анастасии Николаевне Радаковой, дворянке, бывшей сельской учительнице, и они отправились в свадебное путешествие по четырем континентам, с добавлением к Азии САСШ, Мексики и Египта. Будто бы ему и не до крестьян Казанской губернии.

В 1898-м выходит книга Петра Краснова «Ваграм. Очерки и рассказы из военной жизни», а еще первое издание «Атаманской памятки». Второе выйдет в Петербурге в 1900 г.: «Атаманская памятка. Краткий очерк истории Л.-Гв. Атаманского Его Высочества Государя Наследника Цесаревича полка 1775–1900» — итог изучения Красновым истории своего полка. Написан он в особом стиле изложения известных исторических событий, который можно назвать простонародным или казачьим (крестьянским — по аналогии с приказом Корнилова, который Краснов обвинит в фальши: написан не по-крестьянски). Вероятно, Краснов специально писал так, стараясь сделать более понятными причины ведения внешних войн Российской Империи.

Тот же стиль и умысел угадывается в его книге «Суворов. История генералиссимуса, князя Италийского, графа Рымникского Александра Васильевича Суворова для юношества, народа, солдат и народных чтений» СПб.: изд. худ. — лит. Журнала «Отдых» 1900, 98 с. 20 мая книга раздавалась как подарок Петербургской Городской Думы успешно окончившим учение в начальных училищах.

На основе недавних африканских впечатлений Краснов пишет рассказы «Терунешь» — 1898 и «Аска-Мариам» — 1900. В «Терунешь» рассказчик, подобно Краснову, спустя год после женитьбы вынужден оставить супругу и ехать в Абиссинию, а в «Аска-Мариам» главный герой во сне видит Абиссинию, которую никогда раньше не знал и не видел, и отправляется в погоню за призраком в страну канделябровидных кактусов. Кроме Африки, рассказы сводит тема трагической межрасовой любви. Они будут выпущены под общим названием «Любовь абиссинки» в новом веке в 1903 г. и переизданы в Петербурге в самом начале 1904-го. В приложении к журналу «Нива» в разделе Библиография (книги, поступившие в редакцию для отзыва) дается такое описание книжки стоимостью в рубль: «Главное произведение этого сборника «Любовь абиссинки», конечно, еще памятно нашим читателям. Не менее им памятен и рассказ «Ришесс». Симпатичный талант автора проявляется и в других его рассказах, которые с удовольствием будут прочитаны ввиду их разнообразия и занимательности» [92, № 1, стлб. 365].

В 1899 г. в «Русском Инвалиде» «почти непрерывно» печатались «Записки степного охотника» П. Н. Краснова (Г. Щепкин «Донской Атаман»). Тогда же с предисловием А. Н. Краснова и под его редакцией в двух частях вышла в типографии И. Д. Сытина книга Беттани и Дуглас «Великие религии Востока»: брахманизм, индуизм, буддизм, джайнизм, зороастризм, митраизм, парсизм и др. Ими Андрей Николаевич заинтересовался во время последнего кругосветного путешествия, составляя подробные описания сути религий и форм их влияния на народы.

XIX век разбросал семью Красновых по разным дорогам, разделил по городам и судьбам. Отец знаменитых братьев, Николай Иванович Краснов, покинул Санкт-Петербург в 1891 г., когда был отставлен со службы с производством в Генерального штаба генерал-лейтенанты. Он уехал жить в Таганрог, где был избран почетным мировым судьей Хоперского округа. 1 сентября 1900 г. его не стало. Петр Николаевич ездил в Таганрог на похороны отца, после чего отбыл в Крым.

В последние месяцы 1900 г. многие пытались подводить итоги уходящему столетию. По-своему сделал это в «Кончине века» Михаил Осипович Меньшиков («Новое время»). В декабре 1900 г. он обратил внимание на влияние века на человеческие души. Он писал, что материализм приводит к пессимизму, «вне инстинкта Божества нет поэзии, нет благородства, нет стремления к истине и достоинству жизни» [51].

«В истории социализм, под другими именами, действовал и всегда приводил к всеобщему рабству. Стоит вспомнить древние или средневековые республики», — написал Меньшиков о моде на «новое» политическое направление социализма, и дал характеристику демократическому устройству:

«Толпа имеет психологию низшего типа. Если это существо, то существо неуравновешенное, маниакальное, способное иногда на хорошие порывы, но гораздо чаще — на безумства… Вместо того, чтобы обеспечить общую безопасность, толпа наталкивает на преступления… Душа толпы — страсть, и на разумное решение она не способна. Истина — плод обыкновенно одинокого гения, обретающего ее в глубоком сосредоточении духа. Толпа, напротив, — вся — рассеяние, вся — поверхность. Она сосредотачивается лишь в ощущении, и тогда порывы ее неудержимы. Это свойство толпы загубило древние демократии».

«Психология толпы не имела бы значения, если бы толпа не предъявляла своих державных прав. К сожалению, XIX век выдвинул толпу как власть и подчинил ее психике отдельную личность». XX век заплатит за это.

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Начало века было отмечено возобновлением республиканского террора. 14 февраля 1901 г. был застрелен министр Народного Просвещения Н. П. Боголепов. 2 апреля 1902 г. застрелен эсером министр Внутренних Дел Д. С. Сипягин. Назначенный на его должность В. К. Плеве в 11 утра 6 апреля 1902 г. произнес речь в память об убитом герое: «Имя Дмитрия Сергеевича, незабвенное ныне в летописях министерства внутренних дел, вызывает представление о государственном деятеле, самоотверженно служившем Государю и беззаветно преданным коренным основам русской жизни. Он обратил свое служение в подвиг и запечатлел этот подвиг своей кровью» [88, 25 апреля 1902, № 91]. Плеве был личным другом гр. Д. Толстого; он докладывал Императору Александру II о следствии по преступлениям террористов, взрыву в Зимнем дворце и не только. О его назначении газета «Новости» писала: «Новый министр внутренних дел отлично знаком с государственным механизмом и всесторонне подготовлен к занятию того высокого поста, на который он призван Высочайшею Волею. В.К. фон Плеве всюду вносит с собой строгую законность, всесторонне знакомство с предстоящими обсуждению вопросами, уважение к чужому мнению, спокойствие, гарантировавшие доведение до конца». Многие другие газеты также сообщали об исключительной опытности Плеве, который стал новой мишенью убийц.

Одним из недостатков Плеве была склонность применять излишнюю силу и бороться запретами. При подобных проступках министра необходимой сдерживающей стороной выступал Государь. Так, Плеве собирался отменить Русское Собрание, но в итоге передумал и стал его членом, потому что Государь был хорошего мнения о Русском Собрании и назвал его полезным и нужным явлением. Русское Собрание создали первые 40 учредителей в октябре 1900 г., ставя своей целью отстоять от иноземного культурного поглощения русский язык, культуру, письменность, духовные ценности и быт. На первом заседании присутствовало 120 членов, в 1902-м числилось 910, а годовой членский взнос составлял 10 рублей (з/п заводского рабочего в среднем 20 р. в месяц). В Русское Собрание входили такие личности, как генерал H. H. Сухотин, доктор богословия Т. Н. Буткевич, М. Ф. Таубе, начальник переселенческого управления A. B. Кривошеин, протоиерей И. И. Восторгов, В. М. Пуришкевич, историк Д. И. Иловайский, художник Н. К. Рерих, издатели A. C. Суворин и И. Д. Сытин, А. И. Дубровин, П. А. Крушеван, Б. В. Никольский, М. В. Родзянко, В. В. Шульгин, Л. А. Тихомиров, Б. В. Штюрмер, шталмейстер и сенатор A. A. Римский-Корсаков [32]. Действительным членом Русском Собрания состояла графиня С. Д. Толь. Кроме действительных, были почетные и пожизненные члены.

В понимании важности отстаивания особенностей русского государства с ними сходился С. В. Зубатов, бывший начальник московского Охранного отделения. Он считал Самодержавие национальной формой правления, обеспечившей развитие России и ее достижения. Без Монархии он не видел возможности существования России, и часто доказывал эти положения на исторических примерах. Для того чтобы бороться с разрушительными революционными течениями, нужно устранить причину недовольства, и важно прежде убедить рабочих, что Царь надпартийный и внеклассовый правитель, заинтересованный в благосостоянии своих подданных, поэтому рабочим нужно вести диалог с властью, а не идти на конфликт с ней и на революционное разрушение, которое может только отнять, но не дать и не улучшить. Идеологом профессионального, умственного и нравственного, а не революционного рабочего движения был Лев Тихомиров. Контрпропаганда давала определенные результаты, наибольшее влияние рабочие организации Зубатова завоевали в 1902 г., но потом глава профессионального рабочего движения и министр Внутренних Дел вступили в конфликт (в нем был замешан Витте, метивший на пост Плеве). Всегда печально, когда лучшие, талантливые люди не могут ужиться друг с другом из-за особенностей характера. Примерами служат генералы 1812 г., Зубатов и Плеве, Коковцов и Сухомлинов, Деникин и Краснов.

В 1903 г. Зубатов был уволен, что не изменило его убеждений. В марте 1917 г., узнав об отречении Императора Николая Второго, Зубатов застрелился [3. Т.15. ген. А. И. Спиридович «При царском режиме»]. Что касается Плеве, то его террористы взорвали бомбой, когда он ехал для проведения доклада Государю. 15 июля 1904 г. Николай II записал в своем дневнике: «В лице доброго Плеве я потерял друга и незаменимого министра вн. д.». В то же время смертные приговоры вынесли виленскому и харьковскому губернаторам, а 6 мая 1903 г. был убит уфимский губернатор Богданович.

Работа над профессиональными рабочими организациями была оставлена, хотя о ней продолжал писать Л. Тихомиров, противопоставляя социализму христианские идеалы. Он подавал записки генералу Д. Ф. Трепову, а позже П. А. Столыпину [82].

Прямой мерой по улучшению жизни рабочих и защите их прав стало принятие ряда законов. Со 2 июня 1903 г. владельцы предприятий стали нести прямую ответственность за несчастные случаи с рабочими, обязательную плату пособий на лечение, страхование на случай болезни; было введено нормирование рабочего дня (максимум 11,5 часов, потом будет установлен предел в 10 часов), а с 10 июня был установлен порядок выбора фабричных старост для общения с работодателем и властями. Такое рабочее законодательство оказалось самым передовым в мире. Уровень безработицы в России 1900–1910 гг. был на порядок ниже, чем на Западе, всего 1–2%, в то время как заработки русских рабочих (для 1913 г. уже 30 руб.) по покупательной способности уступали только американским. Расчет этого произвел и доказал советский академик Струмилин [67].

Даже перед революцией рабочий год в России составлял 250 дней, а в Европе около 300. Поэтому если в рабочем вопросе у Российской Империи были недоработки и причины для неудовольствий и забастовок, то лучшего положения в мире не было, может, за вычетом Америки.

В такой стране жил подъесаул Краснов и работал на умножение ее сил. Несколько раньше состоялось его знакомство с полковником А. А. Поливановым, редактором «Русского инвалида». Эта газета, которой Краснов дал большинство своих статей, была основана в Петербурге П. П. Пезаровиусом в 1813 г., весь доход от нее назначалось передавать жертвам недавней войны: раненым, инвалидам, вдовам и сиротам. В самом крупном романе П. Н. Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени» есть XXVI глава пятой части, которая была опубликована в самом первом издании, в 1921-м г., а в 1922-м убрана автором [45]. Исключенная глава содержит характеристику «Русского инвалида» и Поливанова, который сыграет в истории России несколько зловещую роль. Понять его поможет эта глава [44]:

«С новым царствованием появились новые люди. Военным министром стал Куропаткин, назначивший Поливанова главным редактором газеты «Русский инвалид» и журнала «Военный сборник». Газетка была маленькая, захудалая, без читателей. Печатались в ней приказы о производстве, назначениях и наградах, помещались сухие, казенные, по трафарету составленные, описания парадов, смотров и маневров, которые никто не читал, и статьи технического или военно-исторического содержания И газета, и журнал были узко казенными, и в нарождавшейся тогда русской прессе с ними не считались. Но для Поливанова это было поле деятельности. В какой-нибудь год он так расширил «Инвалид», так углубил его программу, что с ним стали считаться в русской и заграничной прессе. Ставши редактором «Русского инвалида», Поливанов не только вывел в люди газету, но и сам лично вошел в круг русских газетных деятелей. Поливанов стал мостом между военной кастой и общественными деятелями. Та внутренняя политика, которая нарождалась в те дни в русской прессе, стала отражаться и в «Русском инвалиде».

Вот как. Рассказанное о Поливанове очень важно, и надо будет потом вернуться к содержанию исключенной главы для его характеристики и вскрытия связи с общественными деятелями. Пока для нас важно, что Поливанов поднял «Русский инвалид» и сделал ее любимой газетой Государя, читавшего ее постоянно.

В 1901-м г. Краснов, один из тех, кто поднимал с Поливановым качество газеты, еженедельно размещает фельетоны о жизни Русской Армии. Несколько августовских фельетонов о красносельских маневрах, под заглавием «Трое в одной палатке», особенно понравились Императору Николаю II, который сказал Военному министру Куропаткину, что хотел бы узнать о жизни армии в недавно занятой Манчжурии, «как описывает Гр. А.Д. в фельетоне «Трое в одной палатке»» [24, с. 547].

Согласно Высочайшей воле, в сентябре П. Н. Краснов отправился на Дальний Восток. В этот раз Лидия Федоровна не пожелала расставаться с супругом-путешественником и 7 сентября выехала с ним из Петербурга. 17 сентября они были в Иркутске. Этот город Краснов назвал началом Азии и столицей Сибири. Здесь и далее он начинает сравнивать увиденное со всем, где был раньше. С пустынями Африки, бесподобным заливом Ялты, чересполосицей Литвы, донскими степями, кавказскими горами, ярким Каиром и широким Константинополем.

Владивосток он нашел красивее Севастополя, Пекин — грандиозной древней столицей, способной удивлять непривычной красотой, широтой и величием. Красновы объехали Маньчжурию, в которой построенную Россией Китайскую Восточную железную дорогу охраняли сотни казаков вольнонаемной казачьей стражи. «В Пекине, только что занятом войсками международного отряда, куда первыми в ворота ворвались восточно-сибирские стрелки и с ними казаки-забайкальцы 1-го Верхнеудинского казачьего полка, меня водил осматривать дворцы бравый урядник-забайкалец. Он совершенно свободно и бойко говорил по-китайски. Он был не победитель, но друг китайцев, и по его просьбе китайские офицеры показывали то, что было закрыто для других европейцев» [41]. Краснов подчеркивал, это борьба, а не война, — усмирение мятежа, защита железной дороги [38, с. 265].

Путешествие Краснова охватило Уссурийский край, Владивосток, Порт-Артур, Пекин, и продолжилось в Японии: Нагасаки, Йокогама, Токио. Таинственный знакомый Краснова (Карп Захаров?), оставивший воспоминания под псевдонимом Владикавказец, рассказывает о встрече в советском концлагере с Юрием Михайловичем Янковским, у которого Краснов останавливался с супругой около Владивостока. Кто-то из тех двоих перепутал дату — дело было не в 1904 г., поэтому в Японии Краснов смотрел не русских военнопленных, их тогда не было. На войну Краснов действительно поедет военным корреспондентом, но без супруги и не на острова, конечно же. В остальном Владикавказец рассказывает верно: Краснов ехал по поручению Государя, и после Японии совершил большое плавание до Индии и вокруг нее [Владикавказец «Пути-дороги» // «Русская эмиграция в борьбе с большевизмом» М.: Центрполиграф, 2005, с. 371].

Дмитрий Гурко в «Воспоминаниях генерала» рассказывает о встрече с Красновым в Токио. Д. И. Гурко — тот самый, что выпускался вместе с Деникиным и пользовался расположением Сухотина. Если на слово поверить Д. Гурко, он и П. Краснов на встрече в Токио договорились раскрыть правду русскому обществу о могуществе японских вооруженных сил, но зловредный министр Куропаткин не дал напечатать статью Д. Гурко, назвав пугалом изображение им японской армии, и запретил печатать Краснова после первой такой статьи. Тут надо следовать главному правилу историка: никому не доверять и все проверять.

Особенно важно понять Краснова через логику событий общегосударственного значения. Японцы, последние годы усиленно готовящиеся к войне с Россией, не стали бы показывать русским военным «туристам» ничего существенного. В одном лишь Токио, между беготней по магазинам и осмотрами храмов, Д. Гурко наблюдал смехотворную кавалерию, но хорошо обученных и смышленых пехотинцев. Совершенно не понятно, что нового мог «внушить» русскому обществу Дмитрий Иосифович, и какое пугало он мог сделать из этих пехотинцев и англоязычных офицеров. Да, англичане усиленно снабжали Японию деньгами, оружием и военными инструкторами, неудивительно, что Д. Гурко мог пообщаться на английском с японскими офицерами. В конце декабря 1903 г. в России опубликовали взятые из английской печати слова английского министра Нормена, несколько лет преподававшего в военных школах Японии. Нормен сообщил о безупречной организации армии и хорошей подготовке малосообразительных и безынициативных японских офицеров. А почти сразу после этого стало известно, что на днях через Варшаву проехал американский журналист, специально командированный на театр не начатой русско-японской войны. Заодно с американскими газетами в начале войны были уверены в европейских посольствах. Русский Главный штаб и без Дмитрия Гурко в 1903 г. располагал свежими донесениями полковника Ванновского, полковника Генерального штаба Адабаша, подполковника Самойлова, капитана 2 ранга Русина. Только часть из докладчиков была осведомлена о японских резервных войсках [52].

Младший сын героя русско-турецкой войны, на плакате с которым был изображен Н. И. Краснов, Д. Гурко подстраивается под общественное мнение, задним числом во всем на свете обвинявшее министра Куропаткина. Маршрут Дмитрия Гурко совпадал с путем Краснова: из Владивостока в Японию, оттуда прямым рейсом в Шанхай, английскую крепость Гонконг, жаркий Сайгон, Сингапур и Коломбо. Во все упомянутые города заедет и П. Краснов. Во Владивостоке Дмитрий получил последние известия об отце — он тогда был здоров. В середине декабря Д. Гурко на пароходе прибыл в Нагасаки. Фельдмаршал Иосиф Гурко заболел инфлюэнцей в январе 1901 г. и умер 15 числа. Телеграмму о смерти отца Дмитрий получил в Сингапуре. Встреча с военным писателем Красновым, печатавшимся в «Р. инвалиде», будто бы состоялась почти сразу после Нагасаки.

Общепринятые эмигрантские биографические данные генерала Головина и капитана Орехова датируют поездку Краснова по Азии осенью 1901, а не 1900 г. Тут нет ошибки. Труд Краснова «Борьба с Китаем. Популярный очерк столкновения России с Китаем в 1901 году» был закончен 18 декабря 1900 г. с пометкой С.-Петербург, и одобрен цензурой 14 апреля 1901 г. Очерк ставил задачу объяснить народу причины и обстановку событий в Китае, их значение для России, характер и смысл участия русских в дальневосточном конфликте. Очерк написан довольно быстро и не претендовал на полноту описания (121 стр.), в отличие от работы «У стен недвижного Китая», готовившейся непосредственным участником основных событий 1900 г. Д. Г. Янчевец-ким на протяжении трех лет. «Борьба» Краснова нигде не указывает на присутствие автора в описываемых местах. Зато «По Азии» говорит о путешествии с сентября 1901 г. по март 1902-го [93].

В заблуждение вводит название очерка Краснова, содержащего данные исключительно на 1900 г. Кроме того, на ложный след может навести упоминание Краснова о показанном ему «только что» занятом Пекине, то есть сразу после 1 августа 1900 г. На Пекин, как и на Токио, имеется самоличное опровержение Краснова: его рассказ «Труп» подписан: 20 сентября 1900 г., Ялта. Он входит в сборник крымских рассказов Краснова «Поездка на Ай-Петри» Берлин, книгоиздательство «Литература»: о супружеской измене, призраках, ощущении чего-то страшного потустороннего, о самопожертвовании матери в пользу единственного сына, столичного гвардейца. Как в «Донских рассказах» Шолохова можно увидеть ростки будущего «Тихого Дона», так и крымские (плюс петербургские 1899 г.) робкие, не искусные мотивы Краснова в преображенном виде вольются в шедевральный роман «В житейском море».

Перед отъездом Краснова пугали опасностью длительного путешествия по Азии. Он отмахивался: скорее на Невском проспекте прибьет отвалившейся штукатуркой, собьет извозчик или трамвай. А если в пути встретится открытый враг, то «не зря пятнадцатый год обучаюсь стрельбе и рубке». Но самое опасное происшествие случилось с Красновыми на пароходе «Успех» по пути из Харбина до Хабаровска. Амур в 10-х числах октября мог замерзнуть со дня на день, и Красновы согласились пойти на пароходе с не отапливаемыми каютами. 11-градусный мороз в каюте заставил греться с помощью ведра с углем. Посреди ночи Краснов проснулся от головной боли.

«Такие неопределенные грезы витали в голове, так было хорошо всему телу, что несколько мгновений я лежал в сознании, что отхожу в вечность и не шевелился. Мне было все равно… Но вдруг страшная мысль поразила меня. Ведь если угорел я, и уже умираю, то К., у которой стояло ведро, должна была угореть еще больше, если я умираю, то она умерла быть может. Ее надо спасти. Эта мысль вернула мне сознание; я сделал нечеловеческое усилие и поднялся. Но сейчас же упал. Руки и ноги мне не повиновались. И опять мысль, что в двух шагах от меня отходит в вечность молодая, прекрасная женщина, громадный талант, полная изящества и грации и, что мой долг спасти ее, вернуло мне силы». Краснов дополз до двери, распахнул ее, и вышиб замок с каюты своей жены. Очнувшись, та рассказала, что ей снилось: «Ах, мне было так хорошо… Я была в Петербурге… Пела… Мама моя, мама его были…».

Краснов в статье перед отъездом обещал писать одну правду. Однако он скрыл, что К. — это его жена и на протяжении всего пути выдумывал различные предлоги, почему же они путешествовали всюду рядом. Это литературное озорство не отражалось на правдивости наблюдений и носило сугубо личный характер, точнее, призвано было снизить необходимость вдаваться в описание личных отношений с ней, а также это позволяло без стеснений раздавать ей комплименты.

После Хабаровска приехали во Владивосток, потом знакомились с Уссурийским краем, Порт-Артуром, Пекином. После знакомства с Китаем возвращение в Порт-Артур и отъезд в Японию на 14 дней.

В эпопее «От Двуглавого Орла к красному знамени» Краснов вспоминал, как в 1901 г. стоял сутки в Гонконге: шатался по городу воскресным днем, а вечером вернулся на пристань, где наблюдал возвращение на военные суда матросов разных стран: «Подошла английская команда. Пьяно-распьяно. Вид растерзанный. Куртки разодраны. Офицера не слушают. Посели на катер. Гребут невпопад, ругаются, весло упустили, тут же блюют, — срам один смотреть. Пришли французы. Не лучше. Ну, правда, больше веселости у них, но тоже долго и шумно размещались, нестройно уселись красные помпоны, а гребли — одно горе. Я думал и до корабля не дотянут. Немцы молча, угрюмо расселись, но гребли, как на военном катере гресть не полагается. И вот, гляжу, подходит наша команда с канонерской лодки «Сивач». Беленькие матроски, белые шаровары до пят, чистые фуражки. Ну тоже, — нетрезвые. Сели молча. Офицер скомандовал, разобрали весла. «На воду!» — знаете — я встал восхищенный. Ведь пьяные же были! А как гребли, как шли — одно загляденье» [45, с. 496]. Это не единичный случайный пример отличительных особенностей русских. Упомянутый в «Борьбе с Китаем» Петра Краснова корреспондент Дмитрий Янчевецкий в июле 1900 г. был свидетелем совместного взятия миллионного Тяньцзиня несколькими отрядами разных наций. Из них только русские не занялись грабежом, насилием и принуждением китайцев, от мальчиков до стариков, к рабскому труду [Д.Г. Янчевецкий «1900. Русские штурмуют Пекин» М.: Яуза, Экс-мо, 2008, с. 347]. Также и в Пекине русские отряды занимались охраной порядка в своих кварталах, а не поисками в окрестностях столицы отрядов боксеров для их истребления, как европейцы, японцы и американцы. Русские выполнили миссию, вызволив из плена посольства, первыми войдя в Пекин, очистили город от мятежников и, по приказу Государя Императора, избегали «всякого лишнего кровопролития». Отводом войск из взятого ими Пекина русские доказали отсутствие у них завоевательных и карательных целей. Напротив, по приказу Императора Николая II, зимой 1901 г. в разоренном Пекине тысячи китайцев, умиравших на улицах, получили теплую одежду и ежедневное питание [П.Н. Краснов «Борьба с Китаем» СПб.: Издательство газеты «Русское чтение», 1901, с. 61, 70].

На юго-востоке азиатского континента Краснов также посетил Шанхай, Сингапур, Коломбо, Калькутту, Агру, Бомбей — прибыл в Индию. Об этом была написана книга «По Азии. Путевые очерки Манчжурии, Дальнего Востока, Китая, Японии и Индии», изданная в 1903-м после окончания помещения путевых очерков в «Русском инвалиде». Книга посвящена Его Превосходительству Военному министру А. Н. Куропаткину. Издана при пособии Военного министерства в расширенном формате с 18-ю иллюстрациями академика Самокиша, 53-мя цинкографиями по фотографиям, двумя картами [93].

Для Государя был составлен особый доклад. Раньше, в «Дневнике Начальника Конвоя», Краснов методично давал оценку боевых качеств турков, греков, абиссинцев — по внешней боевитости, дисциплине, типу оружия, породе лошадей. Те же наблюдения он проделывал в Азии, а также на границе с Турцией и Персией — очерки «В сердце Закавказья».

После возвращения Краснов попадает на большие маневры под Курском в качестве ординарца министра Куропаткина. Алексей Куропаткин тоже выпускник Павловского военного училища, до августа 1878 г. начальник штаба при дивизии Скобелева, кумира детства П. Н. Краснова. На маневрах войск четырех военных округов Куропаткин возглавил «Южную армию», начальником штаба взял генерала Сухомлинова. Южная армия отлично показала себя и выделилась хорошей боевой подготовкой [76]. Замеченные недочеты с критикой лишнего писания в штабах, увлечения кавалерией единоборством в ущерб иным задачам, замечания по обороне и тактике Военный министр представил в обширном докладе [52].

Эти неизменные доклады, венчающие каждое дело, показывают устремленность эпохи. За ходом проведения маневров наблюдал Государь Николай II. В Курске, принимая депутацию от крестьян, 29 августа 1902 г. Он сказал им: «Весною в некоторых местностях Полтавской и Харьковской губерниях крестьяне разграбили экономии. Виновные понесут заслуженное наказание, и начальство сумеет, Я уверен, не допустить на будущее подобных беспорядковПомните, что богатеют не захватами чужого добра, а от честного труда, бережливости и жизни по заповедям Божиим. Действительные нужды ваши Я не оставлю своим попечением».

И заверение не было пустопорожней агитацией, как у демократов перед выборами. Перед этим словом Государя Особое совещание 1899–1901 гг. провело исследование экономического положения центрально-черноземных губерний. Одновременно с весны 1899 г. работала комиссия В. И. Ковалевского и с ноября 1901 г. — комиссия В. Н. Коковцова об экономическом состоянии центра. Сверх перечисленного, в январе 1902 г. Государем было утверждено Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности под председательством Витте, деятельном участии министра земледелия A. C. Ермолова и «ключевой роли» A. A. Риттиха [16]. Упомянутые в Курске крестьянские грабежи произошли после данных учреждений, с середины марта 1902 г. Дальше, уже летом, забота властей о крестьянах выразилась в созвании губернских и уездных комитетов о нуждах с/х промышленности. Итоги их работы были подведены в начале 1903 г. Подавляющее большинство уездных и губернских комитетов обосновали необходимость ликвидировать общину или облегчить возможность выхода из нее. Таким образом, власть заблаговременно готовила необходимые меры по разрешению земельного вопроса, тщательно готовилась к реформам. Как показывает опыт, нет ничего более худшего, чем неподготовленные, непродуманные и поспешные реформы, ломающие установившийся порядок, хороший или недостаточно, но не устанавливающие новый, не создающие жизнеспособную, не искусственную систему. Для понимания личной сознательности и роли в происходящем Государя, следует указать на воспоминания бывшего президента Франции Э. Лубэ, 1910 г.: «О русском Императоре говорят, что Он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский Император Сам проводит Свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У Него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их Он трудится беспрестанно. Иной раз кажется, что что-либо забыто. Но Он все помнит. Например, в наше собеседование в Компьене [в сентябре 1901 г.] у нас был интимный разговор о необходимости земельной реформы в России. Русский Император заверял меня, что он давно думает об этом. Когда реформа землеустройства была проведена, мне было сообщено об этом через посла, причем, любезно вспомянут был наш разговор» [61]. Лубэ избрал президентом в 1899 г. блок левых партий, поэтому в монархических пристрастиях он никак не может быть обвинен. По случаю нового 1902 г. Николай II и Эмиль Лубэ обменялись поздравительными телеграммами и благодарностями за посещение Франции, Николай II назвал ее «прекрасной, дружественной страной», а 9 мая 1902 г. Петербург, весь во флагах, встречал французского президента, который возложил меч на гробницу Императора Александра Третьего [88]. Атаман Краснов в 1918 г. напомнил союзникам об этом дне, желая убедить их: «Долг платежом красен» [3, Т.5, с. 283].

Необходимость ставки на личную инициативу в сельском хозяйстве была выяснена, и в манифесте 26 февраля 1903 г. было приказано принять меры к отмене круговой поруки в общине и изыскать способы для облегчения выхода крестьян из нее. Если столичная печать выразила желание насаждения в России хуторских хозяйств, то в Сибири это было воспринято как иллюзия, — более близко к осуществлению и целесообразнее переселение на окраины, где более чем достаточно земель, а развитие путей сообщения позволяет осуществить массовые переезды [88, 9 апреля 1903 г.]. Целым рядом указов Императора от 12 августа до 9 ноября 1906 г. была основана новая аграрная политика, и оба направления были реализованы.

Возвращаюсь к Петру Николаевичу. Бывший ординарец Куропаткина пишет работу «Большие Курские маневры», зимой получает новую командировку на границы Персии и Турции, которые объезжает от поста к посту. Литературное отображение этого — очерки «В сердце Закавказья» в газете «Русский инвалид» за 1902–1903 гг. Петр Краснов как путешественник догнал старшего брата Андрея, а самое главное, много прибавил в жизненном опыте, для писателя это особенно важно.

В 1903 г. Краснов печатал в «Военном сборнике» очерки «Боевая подготовка сотни» (Г. Щепкин). Деникин пишет, что, по мнению частной военной печати, статьи и рассказы Краснова выдавали «большее знание столичное и гвардейской жизни, нежели армейской». Разумеется, раз Краснов служил в Лейб-Гвардии Атаманском полку, то такую жизнь и описывал, а будет и армейская, и пограничная. Главного героя рубрики Краснова «Вторник генерала Бетрищева» Деникин зовет alter ego Краснова, и приводит его слова: «В дворянине — офицере сидит больше смелости, больше решимости, он меньше боится ответственности. По самой природе своей испокон веков дворянин — слуга Государя и Отечества. В нем поэтому больше готовности служить не за страх, а за совесть. Благодаря обеспеченности чужим трудом, он менее или совсем не сребролюбив. Он мог развить в себе те деликатные качества рыцаря, которые в офицере необходимы». Для уточнения мысли автора надо привести следующее выражение Деникина: Краснов смущал армейскую среду статьями с восхвалением «дворянской армии «Войны и мира» в противовес современной армии разночинцев купринского «Поединка»…» [21]. Скорее ко времени «Войны и мира», нежели к XX веку, относится обеспеченность чужим трудом дворянина по сравнению с другими сословиями. Во всех своих рассказах и романах, изданных как в Российской Империи, так и в эмиграции, Краснов рассказывает об обеднении дворянства, которому осталось жить только на жалованье, заработанное своим трудом на государственной службе. Именно так служил Краснов и основная часть офицерского корпуса, кроме самой обеспеченной элиты. Именно дворянство обозначает название романа «Опавшие листья», в котором Краснов пишет о рыцарях двадцатого числа (дня выдачи жалованья).

В романах Краснов писал о финансовых трудностях офицеров, которые сам время от времени переживал. Дополнительным заработком для него служило размещение статей. «Я пописывал в газетах, и мои «новеллы» в «Биржевых Ведомостях» за скромною подписью П. Николаева весьма ценились Станиславом Максимилиановичем Поппером и оплачивались — шутка сказать! — по две копейки за строчку!.. Я мечтал пятидесяти лет (после пятидесяти — какой же может быть кавалерист!..) выйти в отставку и стать ни больше ни меньше, как Русским Майн Ридом!» [П.Н. Краснов «Старая Академия» (1932)]. Только в «Биржевых Ведомостях» Краснов зарабатывал не менее 20 рублей (ту же пресловутую зарплату рабочего начала века), а жалованье составляло 60 рублей, три зарплаты. Псевдоним Гр. А.Д, судя по всему, Краснов использовал только в «Русском инвалиде». Другими псевдонимами (для других газет?) были П. Лидин в честь супруги и П. Чернов [Г.П. Струве «Русская литература в изгнании» М.: Русский путь, 1996]. Может быть, черный цвет нравился Краснову больше цвета революционных знамен, с его фамилией только в Красной армии и служить, а не становиться символом Белого сопротивления…

В качестве Гр. А.Д.-а Краснов не «пописывал», а был лучшим военным публицистом, по мнению Государя. Антон Деникин помимо Краснова, из лучших авторов «Русского инвалида» называет Лагофета, Н. Бутовского, Г. Елчанинова (псевдоним — Егор Егоров), В. Сухомлинова (Остап Бондаренко). Сколько в «Русском инвалиде» ни писал Деникин (И. Ночин), разбавляя тон официального благополучия, никогда не был затронут цензурой, хотя писал на «рискованные» темы (кроме одной статьи, которую запретил лично Военный министр Сухомлинов).

Тогда же свою первую славу завоевал другой лидер Русской контрреволюции, Александр Колчак. «На днях вернулись в Петербург, после 25 лет путешествий в полярных странах, члены русской полярной экспедиции, под начальством барона Э. В. Толя, — командир яхты «Заря» лейтенант ФА. Матисен и лейтенант А. В. Колчак с 9 человеками команды «Зари»». Колчак больше не упоминается в хронике экспедиции, Матисен — постоянно. «Таким образом, несмотря на все попытки и усилия командира «Зари» лейтенанта Матисена, ему не удалось снять с островов работавшие там партии ученых, и начальник экспедиции барон Э. В. Толь, астроном Ф. Г. Элберг и старший зоолог АА. Бялыницкий-Бирюля [замысловатая фамилия] должны будут возвратиться на материк по радио» [88, 31 января 1903 г.]. В связи с поисками барона, когда он не вернулся, главным будет упоминаться лейтенант Колчак.

Со своей стороны, республиканцы продолжали как вооруженный, так и информационный террор. Они с жаром критиковали «зубатовщину», в 1903 г. множили вздор о том, что власти устроили Кишиневский погром. Е. А. Ефимовский напоминал: «Достаточно ознакомиться с докладом международной анкетной комиссии, с разрешения Императорского правительства изучавшей обстановку и данные по поводу Кишиневского погрома, чтобы убедиться, что обвинение правительства в устройстве погромов есть результат политического бреда или злостной пропаганды» [26]. Складывая все поведение республиканского лагеря и его печатных органов, приходится делать вывод об информационной войне, которая последовательно велась против Российской Империи людьми, желавшими видеть страну устроенной по западноевропейскому образцу.

Уместно будет указать: С. Витте отрицал, что проводимые им реформы носят западный характер. Оставляя Министерство финансов, он говорил, что 11 лет силился сделать финансовую систему под стать XX веку и русскому государственному строю. Итогами на время его ухода стали цифры ожидаемых гос. доходов за 1904 г.: 1 982 844 493 р., из свободной наличности 195 792 562, всего 2 178 637 055 р.

«Несмотря на обильный выпуск золотой монеты в народное обращение, суммы золота государственного банка и государственного казначейства увеличились по сравнению с концом предшествующего года на 130,5 миллиона» [88, 4 января 1904 г., № 3611].

Смета железнодорожного движения на 1904 г. выглядит следующим образом:

Пассажирского движения 9 300 тысяч поездо-верст

Товарного 10 000

Хозяйственного 910

Всего 20210 тысяч поездо-верст

[88,18 сентября 1903 г., № 3526]

По всей России шло бурное развитие промышленности и хозяйства. В Иркутске (75 тысяч жителей) за 1901 г. электрический трамвай принес в городскую смету 16 500 рублей, компания электрического освещения уплачивала 15 000. В Саратове в 1903 г. проектируется электрическое освещение. В Красноярске к началу 1914 г. установили 490 электрических фонарей, 2 300 лампочек, провели водопровод и телефон, работали три кинотеатра, городской голова планировал запустить трамвай в 1918 г., но революции на десятилетия отложили этот план. Из 1 000 русских городов в 1911 г. пятая часть имела водопровод и телефон.

Рост русского влияния на Востоке сталкивался с противным усилением Японии, для которой вопрос о влиянии в Азиатско-Тихоокеанском регионе был преобладающим и судьбоносным, не то что для России. Отказываться от собственных достижений в этом крае в угоду японским требованиям Россия не могла себе позволить, пока оставалась великой державой. На протяжении всего 1903 г. Россия вела переговоры с Японией, предлагала достойные обоих государств компромиссы. Недаром в декабре 1903 г. по поручению своего правительства японский консул поднял на губернаторском обеде во Владивостоке тост за Императора Николая II, а американский представитель назвал Его апостолом мира; на новогоднем приеме в Зимнем дворце Государь снова заверил, что сделает все возможное для сохранения мира. Однако мир не был целью Японии: вскоре она разорвала дипломатические отношения и начала войну без официального объявления. Фрагментом республиканской информационной войны здесь служит возложение вины за объявленную России войну на лесные концессии на Ялу, на Безобразова и вымышленную или произвольно взятую фразу Плеве. Однако при рассмотрении дела оказалось, что «нет более убогого взгляда на вопрос, чем взгляд буржуазных радикалов, сводивших все дело к концессионной авантюре на Ялу». Пишет это советский историк в журнале «Красный архив», не сомневаясь: «концепция об авантюризме различных придворных клик является не только недостаточной, но и убогой» [61]. Ученые в первое советское время, до введения ряда сталинских обязательных фальсификаций, во многом позволяли себе быть честными, при сохранении непременной классовой направленности тона и пересказа. С этим мы столкнемся около жертв 9 января, а в особенности в главе «Честное слово генерала». Со своей стороны, «Япония не останавливалась ни перед чем для подчинения себе Кореи. Она не остановилась даже перед убийством руками своих солдат супруги корейского короля, сопротивлявшейся всю жизнь японскому влиянию. И скоро все государственное хозяйство Кореи, вся ее жизнь очутились в руках иноземцев. Все коммерческие сношения Кореи с иностранными рынками велись только при посредстве японских банков» [1].

Вопреки воспоминаниям сына фельдмаршала, когда Краснов был в Японии, ему не дали ни осмотреть батареи, ни фотографировать. В предисловии «По Азии» Краснов скромно зовет свою работу бледными очерками, крохами «быстролетной разведки». Он не предупреждает общество о японской опасности, а передает мнение целого парохода, что военное дело — не для японцев. Так сказал французский миссионер, проживший 10 лет в Японии, в этом же Краснов убеждал как собеседников, так и читателей в феврале 1902 г. [93, с. 467]. Предвоенное русское мнение «никогда, никогда макаки не посмеют полезть на нас» Краснов добросовестно передает в романе «Погром» [99, с. 9].

Перед знакомством с Японией, в С.-Петербурге, Краснов собирался посмотреть «на людей будущего, на способных, энергичных, ловких японцев»; казаки на Иркутском вокзале рассказали ему о штурме Пекина: «японцы, действительно молодцы; бравые солдаты и хорошие вояки»; в Порт-Артуре Краснов написал о диком фанатизме и зверстве японцев, их жажде крови, убийств; в Пекине ему нахваливали японские заимствования у Европы при собственном их самомнении. В бою «злы ужасно, настоящие маленькие зверьки. Все у них аккуратно, храбрость дьявольская» [93, с. 1, 34, 278, 326]. Может создаться впечатление, что Краснов действительно запугивает общество. Однако ж Куропаткин такие статьи не запрещает. Их не одна, а несколько. Тут Краснов передает чужие отзывы о японцах, но сам он в бою японцев не видел, и его собственная разведка привела к противоположным выводам. Лучше всех родов войск Краснов разбирался в кавалерии. Изучая лошадей, он пришел к самым удручающим для Японии выводам: «Боже мой — это лошадь! Морда касается земли. Она точно так устала, что готова упасть и нюхает землю» (в Нагасаки); в Японии почти не встретить лошади, осмотр школы езды и 1-й кавалерийский полк в Токио показал узкогрудых, низких медленных лошадей — лучших в Японии. По сравнению с ними даже забайкальская лошадь стала казаться идеальной. Да и японцев Краснов тоже нашел людьми слабыми.

Разведка не удалась, и с началом войны Краснов был склонен недооценивать японцев, подобно очень многим (см. о «дикарях»: [71, с. 37]). Очень многие и Краснов не учитывали главного — английский фактор. Хотя в «Борьбу с Китаем» Краснов вписал мнение о японцах как о славных солдатах, шустрых, маленьких и дошлых, полвека назад диких: «Поди ж ты. Немцы должно или англичане их научили». Следуя мысли, которую германский император Вильгельм II выражал в письме 5 марта 1901 г.: «Если Англия и Япония будут действовать вместе, они могут сокрушить Россию… но им следует поторопиться, — иначе русские станут слишком сильными», 17 января 1902 г.

Япония и Англия подписали союзный договор. Василий Галин: «До войны Англия, Франция, США и Германия поставили Японии 80 броненосцев, крейсеров и др. крупных военных кораблей водоизмещением более 800 тыс. т. Сама Япония построила только 3 минных крейсера. Англия и США в апреле и ноябре 1904 г. предоставили Японии займы на сумму 50 млн и 60 млн долл. под 6 % годовых под залог доходов с таможен. В марте и июле 1905 г. с участием германских банков Япония получила два займа по 150 млн под 4,5 % под залог доходов от табачной монополии. Кредиты Японии дала даже союзная России Франция. Всего иностранные займы покрыли свыше 40 % всех военных расходов Японии. В годы войны почти все тяжелые орудия, огромное количество военно-морского вооружения, включая пушки, торпеды и даже подводные лодки, были получены Японией из-за рубежа. Вновь, как ив 1878 г., против России выступили все страны Европы» [16]. И как в 1854 г. Одна Япония, без помощи всей Европы, не имела никаких шансов. Другой исследователь, Михаил Назаров, через «Еврейскую энциклопедию» указывает еще одну крупную сумму: банкир Яков Шифф, один из самых тяжеловесных финансистов США, предоставил Японии займ в 200 млн долларов, и препятствовал размещению русских займов у других фирм [М.В. Назаров «За кулисами «русской» революции» // Э. Саттон «Уолл-стрит и большевицкая революция» М.: Русская идея, 2005, с. 307].

В 1854 г., когда объединенная Европа безуспешно уговаривала шведского короля Оскара вступить в антирусскую коалицию, он ответил: «Я смотрю на теперешний кризис, как на последний протест Европы против возрастающего могущества России» [77]. Император Вильгельм указывает на ту же самую причину перед Японской войной.

Вот как описывал томский корреспондент встречу войны: «Улицы полны народа; все идут и поют гимны «Боже, Царя храни», «Коль славен» или кричат ура, ура, ура! Мне, несмотря на мои немолодые годы, не приходилось еще ни видеть, ни переживать такого взрыва патриотизма.

Помню я объявление войны Турции за братьев-славян, помню сборы и отправление на театр военных действий добровольцев, помню встречи возвращавшихся из Турции наших полков, везде были восторженные манифестации, но чтобы манифестации продолжались с полудня до позднего вечера — это пришлось мне видеть в первый раз» [88, 13 февраля 1904 г., № 3644].

Краснов отправился в качестве военного корреспондента «Русского инвалида» на свою первую настоящую войну. В пути на Дальний Восток впервые пересеклись параллельные кривые Краснова и Деникина. Они попали в один Сибирский экспресс с адмиралом Макаровым, генералом Ренненкампфом (отличившимся в борьбе с Китаем), художником Верещагиным. Деникин: «От «Русского инвалида» — официальной газеты военного министерства — ехал подъесаул П. Н. Краснов. Это было первое знакомство мое с человеком, который впоследствии играл большую роль в истории Русской СмутыЮ, как командир корпуса, направленного Керенским против большевиков на защиту Временного правительства, потом в качестве Донского атамана в первый период Гражданской войны на Юге России; наконец — в эмиграции и в особенности в годы Второй мировой войны, как яркий представитель германофильского направления. Человек, с которым суждено мне было столкнуться впоследствии на путях противобольшевистской борьбы и государственного строительства.

Статьи Краснова были талантливы, но обладали одним свойством: каждый раз, когда жизненная правда приносилась в жертву «ведомственным» интересам и фантазии, Краснов, несколько конфузясь, прерывал на минуту чтение:

— Здесь, извините, господа, поэтический вымысел — для большего впечатления…

Этот элемент «поэтического вымысла», в ущерб правде, прошел затем красной нитью через всю жизнь Краснова — плодовитого писателя, написавшего десятки томов романов; прошел через сношения атамана с властью Юга России (1918–1919), через позднейшие повествования его о борьбе Дона и, что особенно трагично, через «вдохновенные» призывы его к казачеству — идти под знамена Гитлера» [20].

Деникин здесь накладывает на Краснова все свое отношение к нему за целые десятилетия соперничества. Как потом окажется, вымыслы Главнокомандующего на Юге России во многом превосходили заблуждения атамана, которому в первую очередь честность в статьях и романах позволила завоевать любовь и признание читателей и критиков. Ведомственные — поливановские — статьи Краснова были в какой-то степени заказными, но поэтика вымысла явно не может относиться к ним, а только к художественным произведениям. Характерный образчик представляет написанная до войны повесть «В манчжурской глуши» [92, № 1, апрель].

Тщетно было бы искать в этой повести красную нить вымысла и обиженную правду. Краснов писал об офицере, вернувшемся в Петербург из Манчжурии, о сражениях казаков с хунхузами, о возлюбленной этого офицера, недолго увлекавшейся М. Горьким: ей показалось, что сила и настойчивость, а значит, и будущее, за горьковскими подонками общества, но рассказы офицера о происходящем на Дальнем Востоке, преодолении опасностей, борьбе настоящих сил прогресса, дали понять: сила героев Максима Горького — «жалкая, босяцкая, никому, кроме их самих, не нужная сила». Предсказав замирание горьковских страстей (В. В. Розанов в августе 1914 г. констатировал литературную смерть Горького), Краснов остался верен себе и коснулся переселения душ и спиритизма. Главному герою он предоставил право назвать спиритизм чушью, и глупостью верчение столов. Но, как подмечено в «Книге духов», — и все-таки они вертятся. Безусловно, спиритизм не столь чист и божественен, как представляется новым евангелием у Кар-дека Аллана или Артура Форда, зачастую он даже опасен, судя по тем примерам, которые мне привелось слышать от разных людей.

А в повести Краснов приводит следующее рассуждение:

«Когда я служил в полку, я присутствовал однажды на экзамене в полковой учебной команде. Священник, расспрашивая экзаменующихся о Ветхом Завете, задал, между прочим, одному солдату из хохлов, вопрос, правда ли, что когда гремит гром, то, как верит простой народ, Илья пророк катается на колеснице. «Никак нет, — отвечал солдат. — Никак это невозможно. — Да почему ты так думаешь? — А вот почему. Можно ли подумать, чтобы святой Божий Илья стал заниматься такими глупостями, как скакать на колеснице и грохотом ее пугать людей. — Так и я вам скажу — можно ли подумать, чтобы души умерших людей стали заниматься такими глупостями, как вертеть столы, писать фразы на никому не понятном языке, стучать и тому подобное…» Почти так же рассуждала полвека назад самоуверенная фрейлина А. Ф. Тютчева: факты проявления духов «слишком очевидны, чтобы их можно было оспаривать», им нет научного или рационального объяснения, и «в таком случае спрашиваешь себя, почему эти проявления так глупы». Дневник Тютчевой, в коем рассказывается об участии в спиритических сеансах семьи Императора Александра II, о поведении духов и о многом другом, впервые был опубликован в 1928–1929 гг.

Семен Франк в 1916 г. выделился научным исследованием о сущности человеческой души. В нем философ иронизирует над верой в любезность духа Наполеона или апостола Павла, будто бы снисходящего до общения с желающими, и предполагает, что спиритическая способность написать нечто, о чем лично-предметное сознание человека не знает или чего не ожидает, есть проявление собственного внутреннего душевного состояния «за пределами нашего бодрствующего сознания» [86]. Представители монархического поколения как будто не сталкивались с опасностями спиритических сеансов, и Франк даже советует сомневающимся провести простое экспериментальное исследование. Он уверяет: ежели четыре или пять трезвых и здравомыслящих лиц (желательно с участием женщин) сядут вокруг небольшого стола, положив на него ладони, и прождут 5-10 минут, то в 9 из 10 случаях получат «движения» стола. Франк наблюдал не только глупые проявления, как Тютчева и Краснов, он отмечает «изумительно-проницательные слова и фразы». Все это говорит о разнообразии природы спиритизма, который, впрочем, для С. Л. Франка и П. Н. Краснова служил лишь вспомогательной темой к основной. В основу повести «В манчжурской глуши» Красновым вновь была положена вечная тема настоящей любви.

Современная Джульетта, 18-летняя «барыня» поехала с Сашей в названную глушь. Известие об этом вызвало переполох на посту, а привело к преображению холодной полуразвалившейся фанзы — для себя прежде не старались ни чистить, ни строить, ни украшать. Молодая пара проходит через испытание любви в тяготах пути и жизни в глуши (явно использован опыт путешествия «По Азии», когда Краснов писал статьи о пользе полковых дам на окраинах [93, с. 263]). Адя встречает также искушение веры, соблазнение отрицанием греха: «Грех, Адель Филипповна, создали люди, глупые, трусливые, боящиеся смерти. Все, что может человек взять из жизни, пусть берет теперь — дальше ничего не будет — нирвана, небытие», — убеждает Арцимович, дает ей читать «Без догмата» Сенкевича, Эдгара По и «о Будде… Вы, как никак, в стране буддистов». Если для понятия нирваны в буддизме есть различные трактовки, и Арцимович может быть не совсем точен, то понятия греха буддизм не знает и даже демонстративно отрицает. Адя страдает, замыкаясь на себе, не находя дела, пока ей не помогают понять, что именно здесь, куда более чем в Петербурге, важны ее дела по хозяйству, ободрение, просвещение, общение, поддержка связи с Россией. Здесь дела приносят ощутимую пользу, а в высшем свете заняты только тем, чтобы «убить скуку», для чего этикет придуман. Адя поняла, что «не подготовленной кинулась в житейское море», и друг устраивает им 6-месячный отпуск в С.-Петербург. Он уверен, «они не вернутся», хотя обещают это. Героическая романтика повести сформулирована в утверждении: «Из мелочей создается и самая жизнь. И подвиг жизни не в презрении этих мелочей, а в победе над ними».

За десять лет писательских опытов, в сравнении хотя бы со сборником «Донцы. Рассказы из казачьей жизни», Краснов заметно продвинулся с владением пером. Тогда местный казачий колорит подавался несколько неуклюже. Теперь заметен приятный контраст — легкое и плавное повествование, чувственная сила сентиментальности.

Деникин: «В поезде за двухнедельное путешествие мы все перезнакомились. И потом, по приказам и газетам, я следил за судьбой своих спутников. Погиб адмирал Макаров и чины его штаба… 8 марта он прибыл в Порт-Артур, проявил кипучую деятельность, реорганизовал технически и тактически морскую оборону, а главное, поднял дух флота. Но жестокая судьба распорядилась иначе: 12-го апреля [н. ст.] броненосец «Петропавловск», на котором держал свой флаг адмирал Макаров, от взрыва мины в течение 2-х минут пошел ко дну, похоронив надежду России.

Ген. Ренненкампф в позднейших боях был ранен, один из его штабных убит, двое ранено: Кравченко [журналист и художник от газеты «Новое время»] погиб в Порт-Артуре: большинство остальных было также перебито или переранено.

Поезд наш отмечен был печатью рока…» [20].

Краснова и Деникина рок тоже настиг, но после.

Если верить А. Смирнову, то Петр Николаевич рисковал погибнуть на броненосце «Петропавловск», куда его лично пригласил командующий Тихоокеанским флотом С. О. Макаров. Броненосец подорвался на мине, из 705 человек погибло 636, спаслись командир Н. М. Яковлев и Великий Князь Кирилл Владимирович. Согласно Смирнову, от смертельной опасности Краснова уберегли лошади — Фаталист и ЛореЛея. Град был уже не молод, чтобы ехать с ним на войну. Выяснилось, что «купленные» лошади должны будут прибыть на следующий день после отплытия «Петропавловска», и Краснов остался на станции [71, с. 39]. В романе «В житейском море» их можно найти в Красном Селе при главном герое на скачках и в строю. Фаталист и Лорелея — литературно очень, похоже на Краснова. Он дал им имена за свойства характера: Лорелея — нервная, чуткая, стройная красавица, Фаталист (в романе под именем Дамокл) — мощный, флегматичный [38, с. 193]. Доверяя роману «Вжим» больше, чем Смирнову, я полагаю, Краснов не купил названных лошадей, а отправил другим поездом.

Если историю с приглашением Макарова Смирнов не выдумал (а он может!), не понятно, при чем здесь обмолвка Смирнова «по пути на фронт» и прощание до встречи в Порт-Артуре. В Порт-Артур адмирал Макаров благополучно прибыл 24 февраля, а флагманский «Петропавловск» взорвался на мине 31 марта. Дальше, судя по книге Краснова «Русско-японская война: Восточный отряд на реке Ялу. Бой под Тюренченом» СПб.: Изд. Всероссийского национального клуба, 1911, — он тогда находился на реке Ялу, естественной границе Манчжурии и Кореи. Вероятно, точного места прикомандирования Краснов не имел, и мог принять приглашение Макарова, а потом оказаться на «Петропавловске» или в осажденном Порт-Артуре. Зато можно не сомневаться в подлинности случая, спасшего другого будущего генерала, знавшего Краснова и Деникина. 31 марта 1904 г. Дмитрия Гурко лично (сколько таких предложений разослал адмирал?) вызвал к себе С. О. Макаров, но извозчика, которой должен был его отвести, перехватил В. Верещагин [17]. В очерке Г. К. Графа о В. К. Кирилле Владимировиче сообщается о попытках адмирала Макарова отговорить Верещагина от участия в морском сражении. В декабре аукцион картин, оставшихся от Верещагина, был отменен — всю коллекцию приобрел Государь Император.

В романе об этой войне Краснов осуждает распыление Львом Толстым и художником Верещагиным опасной заразы непротивления злу. Это «чисто китайское» учение — настоящая «желтая опасность» для России, удел старости и дряхлости [99, с. 17]. Тут П. Н. Краснов сходится с Д. С. Мережковским, который в сборнике статей «Грядущий хам» за 1906 г. также объявляет главной желтую опасность «не извне, а внутри», в европейском позитивизме: «Разрез наших глаз прямой, но взор начинает косить, суживаться». С той разницей, что Дмитрий Мережковский делал акцент на угасании религиозного чувства и мещанстве в культуре, а Петр Краснов дополнительно беспокоился о последствиях этого учения для Императорской Армии и обороноспособности России [Д. Мережковский «Больная Россия» JL: Издательство Ленинградского университета, 1991, с. 18].

К середине марта на Ялу был сформирован обязанный защищать границу Восточный отряд во главе с начальником 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады Николаем Кашталинским, 9 апреля его сменил генерал-лейтенант М. И. Засулич. H. A. Кашталинский 1 ноября 1905 г. заслужит Орден Св. Георгия 4-й степени, в августе 1916 г. — 3-й ст. Доблестный Георгиевский кавалер будет убит психически больным солдатом в 1917 г.

К концу марта на другом берегу Ялу появилась армия генерала Куроки. Английский журналист Ян Гамильтон писал, что результат сражения на Ялу, которого ожидала вся Азия, был предрешен семикратным превосходством японцев на решающем участке. На всем фронте 18 000 русских противостояли 45 тысячам [61], есть разные подсчеты относительно фронта от 40 до 52 тыс. Краснов отмечал томительное ожидание вражеского наступления и угнетающую директиву не принимать бой, только задерживать неприятеля и отступать. Японцы начали первую атаку после безлунной ночи 17 апреля. Согласно аттестации, боевое крещение Краснов принял в апрельской рекогносцировке у Куандесяна, а у деревни Дону он даже командовал авангардом [34].

В бою под Тюренченом был ранен священник Стефан Щербаков, шедший с крестом во главе Восточного отряда (за что пожалован орденом св. Георгия 4-й ст.). Против 36-тысячной армии барона Куроки генерал Засулич имел 6000. Его шесть батальонов против 32-х японских сражались 10 часов, и впечатлили Куроки своим геройством.

11-й и 12-й Восточно-Сибирские стрелковые полки Куроки принял за 2 дивизии и был поражен, узнав после боя о числе врага. Русские потери составили около 2 200 (или около 2 400) солдат и офицеров. Заканчивая отдельное повествование о сражении на Ялу, Краснов пишет о павших героях: «Да не умрут в памяти Родины их подвиги и страдания! Да не забудется и высокий подвиг полковника Лайминга с его смелым 11-м Восточно-Сибирским стрелковым полком, твердо помнившим великую заповедь Христову: больше сея любве никто не имат, да кто душу свою положит за други своя…» За участие в этом бою Краснов заслужил орден Святой Анны 4-й степени «За храбрость». При всем этом, японцы перешли через границу реки Ялу, и русские отступали, согласно директиве командующего маньчжурской армией Куропаткина. Тогда как публика на другом краю России с самого начала войны критиковала его, погибший В. В. Верещагин имел другое мнение: «Берегите Куропаткина, как зеницу ока, хотя бы по той причине, что другого такого Куропаткина нет» [88].

Многое можно было поставить в упрек Русской Армии, но, зная военную историю, можно найти все то же самое, без предумышленной политизации, в любой войне. По-настоящему беспристрастный просмотр истории войн дает четкое представление, что в любой войне по обеим сторонам оказываются «бездарные генералы», «недальновидные распоряжения», непредусмотрительность и неподготовленность. Исключения бывают разве что у недолговечных милитаристских режимов, но не у тех, чье основное содержание государственной жизни не военное, а мирное и творческое. Примеры тому мы найдем в тщательном разборе европейских колониальных войн, крымской, японской, Первой, Второй мировой — по обеим сторонам фронта, ведь всегда готовятся к прошлой войне, если готовятся вообще. Например, если политизация Истории заставляет восхвалять прогрессивную Европу по сравнению с «отсталой» Россией Николая I, то при тщательном рассмотрении подетально, оказывается, например, что «вооружение и у англичан, и у французов было хорошее, хотя у англичан усовершенствованные ружья были более равномерно и повсеместно распространены, чем у французов. Что было плохо у англичан — это военное невежество, неподготовленность к новой войне. Они остались при приемах XVIII в. Офицеры были кастой, покупавшей за деньги (и за большие деньги) свои офицерские патенты, специальная военная их подготовка в подавляющем большинстве случаев была равна нулю. Храбрость офицеров, хладнокровие их в опасных случаях были на большой высоте, но тем более было жаль французским генералам, что и офицеры, и солдаты английской армии часто гибнут от полной военной безграмотности своего начальства» [77]. Напомню, реальную выслугу лет в России потребовал Павел I, задолго до середины девятнадцатого века. А вот как писали сами англичане: «Когда событие, которое Чарльз Непир так давно предвидел, в самом деле произошло, когда вызывающее поведение самодержца наконец вынудило нас воевать, эта война застала наш флот в состоянии неподготовленности, которое он так часто предсказывал. Правда, в наших гаванях в то время было много великолепных судов, но эти суда были неподходящего типа для имевшегося в виду предприятия, а когда при самых напряженных усилиях они наконец были подготовлены к отплытию, — то да позволено будет спросить: где же моряки, которыми должен был быть снабжен этот превосходный флот? Эти суда были пустыми бараками без солдат, с которыми, по одному случаю, сэр Чарльз Непир так удачно сравнивал их» (генерал-майор Эллис Непир). «Неудача в Крымской кампании была злостно преувеличена русской интеллигенцией», — писал профессор Зызыкин. Вся объединенная Европа не смогла взять Севастополь, только Южную часть города. «Но надо же принять во внимание отдаленность военных действий от центра при отсутствии железных и всяких других дорог. Так что русские успели выставить только 110 000 ч. при наличии 170 000 союзных войск, при правильном морском подвозе».

Даже при давней тенденции к очернению русского облика, европейской прессе приходилось признавать высокие качества Русской Императорской Армии. Корреспондент газеты «Дейли Ньюс», сопровождавший «английские войска в Крыму, описывает сосредоточение английского экспедиционного корпуса в Варне, десант его в Евпатории, сражение при Альме, обложение Севастополя, давая несколько иной облик Николаевской России, чем тот, который полагалось изображать по надолго упрочившейся интеллигентской формуле.

На каждом шагу он изображает неумелость, невероятную небрежность, нераспорядительность, неподготовленность военных и гражданских английских властей. Он пишет о потрясающем отсутствии какой-либо санитарной организации. На поле сражения при Альме, в свежую сентябрьскую ночь, погибали без всякой помощи тысячи раненых английских солдат. С горестью добавляет английский автор, что помощь эта была бы оказана им, если б поле сражения осталось за русскими, имевшими в своем распоряжении надлежащую военно-медицинскую силу. Мы, русские, казались автору образцом умелости, толковости, ловкости, благоразумия и заботливости. Всякий раз, когда он негодовал на беспорядок среди англичан, он всякий раз противопоставлял ему русский порядок. Ведь русские на его собственных глазах создали совершенно из ничего могущественную крепость и защищали ее не только с великим мужеством, но и с огромным искусством» [28]. Кроме Кавказа, на котором приходилось удерживать 200-тысячную армию, огромное количество войск оттягивала опасность австрийского нападения и даже прусского, а также балтийского десанта. В 1855-м г. целых 300 000 солдат были сосредоточены в защиту Финляндии, столицы, Курляндии и русского Севера. Обе Балтийские кампании англичан, 1854 и 1855, закончились полным провалом, ничего не принесла атака на Петропавловск-на-Камчатке [77].

Эти примеры показывают, насколько бессмысленно пристрастное использование материалов военной истории для политических обвинений и партийной агитации. Изучение истории войн важно, но на основании ошибок или недоработок в узкой области воинского искусства невозможно возводить приговор системе, ибо так можно приговорить любой политический строй.

Гораздо более прискорбно наблюдение Е. С. Боткина, в письме жене:

«Ляоян, 16 мая 1904 г., воскресенье.

…Удручаюсь все более и более ходом нашей войны, и не потому только, что мы столько проигрываем и столько теряем, но едва ли не больше потому, что целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга, что мелкие расчеты становятся выше понятий об Отчизне, выше Бога…». Краснов в «Русском инвалиде» писал: «Все было сделано для тела солдата и ничего для души» [61].

В мае военный корреспондент Краснов участвовал в боях на Феншуйлинском перевале, после чего переводится в штаб генерал-адъютанта Е. И. Алексеева, где в то время решается вопрос о том, следует ли армии идти на выручку начинающейся осаде Порт-Артура или это слишком опасно, как возражал Куропаткин Стесселю. Спор был представлен на арбитраж Государя. «При этом выяснилось, что, хотя состав Манчжурской армии и возрос к этому времени до 108 батальонов, а через неделю должен был достигнуть 117 батальонов, и в то же время не имелось никаких серьезных признаков решительного наступления значительных сил противника со стороны Феншуйлина, — ген. Куропаткин все-таки не признавал возможным назначить для наступления к Артуру единовременно более 32-х батальонов. Находя такие силы недостаточными для столь серьезной операции, а дальнейшие пререкания с ген. Куропаткиным напрасною тратою времени, г.-а. Алексеев обо всем этом всеподданнейше донес Государю Императору. В ответ он удостоился получить указания: 1) что участь П.-Артура, действительно, возбуждает серьезные опасения, 2) что для отвлечения от него удара нужно принять самые решительные меры, и 3) что переход Манчжурской армии к активной деятельности является вопросом вполне назревшим. Предоставляя определение необходимых средств и способов к осуществлению этого власти ген. — адъют. Алексеева, как главнокомандующего, Государь Император Высочайше повелел передать в то же время ген. — адъют. Куропаткину, что ответственность за участь П. Артура, возлагается им всецело на него» [1].

Вопреки Высочайшим указаниям, Куропаткин отправил только 32 батальона во главе со Штакельбергом, поручив тому не вступать в решительный бой, но оттянуть на себя побольше сил противника. Краснов проделал с ними путь до Вафангоу, где 1–2 июня произошло столкновение с генералом Оку. Потери достигли 3 500 чел., и Штакельберг отступил.

В воскресенье 11 июля Государь отметил в дневнике качество труда Краснова за все предыдущее и самое недавнее время: «За чаем по обыкновению читал вслух интересные статьи Краснова в «Рус. инвалиде». Ценность приведенного отзыва заключается не только в том, что его дал Император, но и безотносительно к личности сего читателя — в немногочисленности известных мнений всех остальных читателей о часто просматриваемых ими статьях Краснова.

A. C. Гершельман в эмиграции вспоминал, как в его семье «газетные сообщения из армии читались вслух по вечерам и слушались нами с жадным интересом. Особенно любили мы корреспонденции П. Н. Краснова. Во время русско-японской войны он был военным корреспондентом, талантливо и живо описывал бои и переживания его участников. Несколько его очерков были посвящены боевой деятельности моего отца, генерала С. К. Гершельмана. Его дети гордились справедливыми характеристиками Краснова стойкости войск и достоинств военачальника» [ «Верная гвардия» М.: Посев, 2008, с.458].

К мемуарам А. И. Деникина можно добавить воспоминания Б. А. Энгельгардта. «С Красновым я познакомился еще в молодые годы, когда он еще не брал пера в руки.

Мы вместе участвовали в конных состязаниях». Сразу требуется поправка: Борис Александрович родился в 1877 г., в силу чего никак не мог познакомиться с Красновым до его первых писательских опытов и публикаций.

«Когда я лежал раненый в Ляоянском госпитале, Краснов зашел навестить меня. Как раз в этот день мне попался в руки номер «Русского инвалида» со статьей Краснова, в которой он описывал небольшую стычку на Феншуйлин-ском перевале. Я принимал в ней непосредственное участие и, пожалуй, лучше, чем кто-либо знал все ее подробности, так как оставался на поле боя с самого его начала до поздней ночи, в то время когда наш отряд после внезапного нападения японцев на наш бивак отошел на 10–12 км. Между тем Краснов описывал эту стычку чуть ли не как блестящую победу.

У нас с ним завязался по этому поводу литературный спор: я находил, что писать нужно только чистую правду, приводя заветы Льва Толстого: «Герой же мой, который всегда есть и будет прекраснее — Правда…» (Севастопольские рассказы). Краснов утверждал, что газетные статьи — не роман, что они имеют агитационное значение и в них нужно преподносить публике лишь то, что может ободрить, поднять дух» [ «Вопросы истории», 2008, № 7, с.70].

Сразу бросается в глаза близость поднимаемой Энгельгардтом проблемы с главным из записанного Деникиным о Краснове в 1904 г.

«Путь русского офицера» впервые был издан в Нью-Йорке в 1953 г., и Энгельгардт, закончивший свои записи к марту 1953 г. не мог успеть их прочесть. И едва ли смог сделать это позднее — начальник Отдела пропаганды Добровольческой Армии эмигрировал с белыми, но с установлением Советской власти в Латвии оказался арестован и остался в СССР, где доступ к книгам Деникина мало у кого имелся. Устанавливаемая независимость очень похожих суждений Деникина и Энгельгардта заставляет серьезно отнестись к записям последнего и, при сравнении, убедиться в силе неприязни Деникина, заставившей его в США написать о Краснове хуже, чем в СССР — Энгельгардт.

Корреспондент Краснов тоже участвовал в боях на том перевале и имел право рассказать свою правду войны. Проблема не в поэтическом вымысле — Краснов и не думает о нем, споря с Энгельгардтом о «чистоте» преподносимой правды — ведь она у каждого своя. Разные люди, с непохожими убеждениями и системами ценностей, увидят разное в одном и том же событии. Беря упомянутого JLH. Толстого — ведь по скольким конкретным историческим событиям, прижизненным ему, Толстой предлагал «правду», несхожую с пониманием значения происшествия его современниками. П. Н. Краснов не принадлежал к типу либеральных офицеров вроде Апушкина, чьей «правдой» чаще оказывались бесконечные разоблачения, осуждения [11], и, говоря уже о интеллигентской манере вообще, — неудачи, провалы и поражения, преступления и халатности. Краснов видел свое военное задание не в подрыве, а поднятии духа, укреплении чувства долга, понятий о Вере, Царе и Отечестве. То есть, Краснов видел и целенаправленно решал проблемы, замеченные Е. С. Боткиным в Ляояне.

Кстати говоря, верноподданный доктор Боткин, после революции оставивший своих родных ради Царской Семьи, упоминается в романе «Погром», он определенно виделся с П. Н. Красновым на войне [99, с. 205].

О нахождении у следующей горячей точки войны — Даши-чао, рассказал спустя год другой военный корреспондент, В. А. Апушкин, будущий генерал, как и Краснов.

«Год назад. 18 июля 1904 г. Памяти графа Ф. Э. Келлера (из записной книжки военного корреспондента).

Это был жаркий день — в прямом и переносном смысле. Манчжурское лето было в полном разгаре. С бездонного ясного, сверкающего неба на наши головы, словно расплавленное золото, лились потоки солнечных лучей… Было жарко, душно, знойно…

А мы с П. Н. Красновым еще накануне вечером решили в этот день ехать на аванпосты…

— Доедем до самого передового поста и постараемся взглянуть на Дашичао, где еще не так давно мы были хозяевами, — говорили мы, прощаясь.

И утром этого злополучного дня, воскресенья, ставшего для многих и во главе их для графа Келлера воскресеньем в жизнь новую, вечную, — съехались <…>. Мы выехали бодрые, веселые. Долго ехали мы, мирно беседуя о злобах дня вдоль полотна железной дороги, стальной лентой уходящей в то запретное уже для нас Дашичао…

Слева, где-то в горах, погромыхивало.

Хотя боя и ждали мы ото дня на день, но это грохотанье мы приняли за раскаты грома грозы небесной… и мы ее благословляли. Уж очень было знойно и душно!..»

Апушкин после 16 ч. получил солнечный удар и потерял сознание. Где-то вблизи и в то же время солнечный удар под Дашичао получил и Дмитрий Гурко [17].

Самое время сопоставить достоверную запись о Петре Николаевиче с запоздалыми вымыслами его противников. Князь Авалов в эмиграции написал: «П. Н. Краснова я знаю давно, еще в японскую войну, в начале 1904 г., когда я лежал раненый в окопе у дер. Саймадзы, генерал, в то время подъесаул, в качестве военного корреспондента, для удобства — в сопровождении своей жены, объезжал тыловую полосу, заносил в свою корреспондентскую книжку заметки и посылал их по разным газетам. По-видимому, еще тогда генерал предпочитал проливать чернила, а не кровь. Помню — его называли за все вольные и невольные писания «краснобаем»» [Авалов П.М. В борьбе с большевизмом. Гамбург, 1925, с. 422].

Право, не знаю в каком окопе лежал раненый Авалов, но суждения его не отличаются ни правотой, ни логикой. Спрашивается, если Авалов лежал в окопе на линии фронта, то как он мог познакомиться с Красновым в тыловой полосе? Достоверно известно, что Лидия Федоровна не сопровождала мужа, это и немыслимо, зная какие опасные участки боев занимал военный корреспондент Петр Краснов. Авалов, как видно, не читал заметок Краснова. Отсылались статьи в одну газету — «Русский инвалид», откуда перепечатывались другими газетами без участия автора. Пустое многословное красноречие такого не заслужило бы.

Любопытство вызывает лишь оговорка о невольных писаниях Краснова — явный намек на выполнение ведомственных заданий.

Апушкин узнал, как очнулся: «То, что мы с П. Н. Красновым принимали за грозу небесную, было грозою земною.

Японцы по всему фронту перешли в наступление, и везде, кроме 1-го корпуса, шел горячий ожесточенный бой…

Как и что — еще было не ясно, но шепотом уже передавали друг другу зловещий слух:

— Начальник восточного отряда, граф Келлер, убит.

Это была страшная, печальная новость.

Не скажу, чтобы граф пользовался большим авторитетом как полководец — дела под Хояном 21 июня и 4 июля не способствовали его упрочнению <…>, но графа все любили как человека и начальника <…>. Войска видели его везде и всегда: на биваке — рядом с собою, среди коновязей и палаток; на походе — среди колонн, на коне; в бою — под огнем. Его несомненное личное мужество еще больше подчиняло его обаянию людей». Гордо шедший впереди отряда, он попал под разорвавшийся снаряд. Осколками было нанесено более 30 ран. (Вл. Апушкин в Р. инв. [88, 3 августа 1905 г. № 4127]).

Граф Ф. Э. Келлер ушел на войну добровольцем. Узнав, что Япония напала на Россию, он оставил должность генерал-губернатора Екатеринославской губернии, чтобы, не дожив полмесяца до 55-летия, геройски пасть под Даши-чао. Другой граф, погибший вблизи от П. Н. Краснова, тоже был добровольцем — 17-летнего графа Канкрина никто бы на фронт не мобилизовал (призывали тогда с 21 года), а он тоже погиб, в качестве ординарца при бароне Маннергейме в Мукденском сражении. Других 17-летних добровольцев, не графов, задерживали на железной дороге по пути на восток и отправляли домой.

И в то время, как герои отдавали жизни за Отечество, другие пользовались тем, что силы Империи направлены на внешнего врага, и наносили удары по России изнутри. Бывший министр финансов Витте распространял сплетни о «Безобразовых» и в июле 1904 г. считал: «Как политик я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали бы руководящие с. — петербургские круги слишком заносчивыми… России следует испытать еще несколько военных неудач». Одними словами желание неудач России не ограничивалось: 3 июня был застрелен финляндский генерал-губернатор Н. И. Бобриков; 15 июля, незадолго до генерал-лейтенанта Келлера, был убит террористом министр Плеве. В портфеле Плеве был найден доклад с выдержками из частной переписки о том, «что Витте состоит в самом тесном общении с русскими и заграничными революционными кругами», но кроме общения и высказываний враждебности по отношению к Царю, у Плеве никаких серьезных доказательств не было. Коковцов пишет: «Не подлежит, однако, никакому сомнению, что Плеве отлично знал, как отзывается Витте о Государе, какие питает к нему чувства и насколько не стесняется входить в общение с явно враждебно настроенными к Государю общественными кругами. Но, вероятно, в его распоряжении не было неопровержимых доказательств действий Витте определенно тенденциозного характера. Плеве воспользовался бы своим влиятельным положением, для того чтобы обезвредить Витте или по крайней мере раскрыть государю глаза на него, ведь он знал лучше всех, как велико было нерасположение государя к Витте» [33]. И даже при таком раскладе Государь пренебрегал личным нерасположением, пока Витте оставался полезным для государства. С августа 1903 г. Витте был председателем Комитета министров.

Дневник Императора: «30-го июля. Пятница. Незабвенный, великий для нас день, в кот. так явно посетила нас милость Божья. В 11/4 дня у Алике родился сын, кот. при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро — для меня по крайней мере. Утром побывал как всегда у Мама, затем принял доклад Коковцова и раненного при Вафангоу арт. офицера Клепикова и пошел к Алике, чтобы позавтракать. Она уже была наверху и полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет слов, чтобы уметь достаточно благодарить Бога за ниспосланное нам утешение в эту годину трудных испытаний!» Кроме милостей, дарованных манифестом назавтра всей России, в самый День 30 июля Император назначил Цесаревича Шефом 12-го Восточно-Сибирского стрелкового полка.

Суббота, 14 августа 1904 г. «Иркутские губернские ведомости», № 3813:

«Корреспондент «Русск. инв.» Пл. [настоящая опечатка] Краснов набрасывает картину положения дел в японской армии за последние месяцы борьбы.

Что делалось в японской армии в эти вторые два месяца кампании — май и июнь — мы точно не можем сказать, однако, как те дырочки в занавеси, в которые, как балетные корифейки на публику, заглядывала наша кавалерия, давали возможность полагать, что у японцев не все было хорошо.

Среди пленных, раненых и убитых японцев попадались мальчишки 14–16 лет и старики: государство ставило последние резервы. Японцы, отчаянно лезшие на русских первое время, наступавшие в образцовом порядке, как на параде, отступавшие с полным хладнокровием — стали нервнее относиться к огню, стали выпускать зря массу патронов и снарядов и при малейшей неудаче стали бегать.

22-го июня наша конница (3 эскадрона приморского драгунского полка и 1 сотня пограничной стражи) была двинута к городу Сеньючену. Японцы заняли сильную позицию, действовали пулеметами, но под напором наших бросили ее, оставив первое время даже и пулеметы и в беспорядке бежали. Только прибытие подкреплений к ним не дало нашим драгунам забрать пулеметы. Мы потеряли двух лошадей убитыми, 1 драгуна убитым и 4-х ранеными, 1 драгуна японского 4-го кавалерийского полка взяли в плен живым, другого раненым.

Этого раньше не было.

После дела под Пуландяном, где казаки впервые работали пиками, японцы прониклись страшной ненавистью к казакам и раненым казакам приходилось плохо. Одного раненого казака японцы, взяв за ноги и за голову, раскачивали и ударяли спиной о скалу, пока он не умер. Многие раненые под Вафангоу были найдены с пробитыми камнями головами. Японское правительство официально заявило, что это слухи, распускаемые русскими нарочно, чтобы вооружить против Японии европейские державы. Однако изуродованные и израненные японцами трупы были на позиции под Вафангоу сфотографированы, и фотографии эти хранятся у начальника санитарной части армии генерала Трепова [Ф.Ф. Трепов-мл., старший сын генерала Ф. Ф. Трепова, в которого стреляла одна знаменитая террористка]; кроме того, там же, под Вафангоу, был об этом составлен протокол, под которым подписались английский и французский военные агенты.

Этого тоже в начале войны не было.

После Вафангоуской битвы в армии Оку замечается постоянное передвижение с места на место. Сеньючен чуть не ежедневно переходит из рук в руки. Разъезды часто бывают сбиты с толка приходом и быстрым уходом японцев из деревни. Входя на место японских биваков и квартир, наши разведчики находили отхожие бивачные места и некоторые фанзы залитыми кровью — дизентерия охватывала все более и более японскую армию.

Хвастливые донесения японских генералов о победах над русскими стали скромнее, — они начали отдавать должное стойкости нашей армии, указывать на трудности доставшейся победы, самые действия становились менее решительными.

А у нас в это время солдаты говорили: «Что ж он! Его бить можно свободно, кабы под Вафанговым приказ не вышел отступить — он бы бежал. Палит зря — только пужает».

Артиллеристы, освоившиеся со скорострельной пушкой, познали, что она много выше японской по своим баллистическим качествам, и брались теперь «заклевать» шрапнелями любую японскую батарею. Жаждали хорошего боя под руководством командующего армией и были уверены в победе…

И эта уверенность явилась после вафангоуского боя, ославленного, как победа японцев, после занятия Далинского перевала и приближения японских небольших отрядов к Мукдену и Ляояну!..»

В пятидневном генеральном сражении под Ляояном, начавшемся в середине августа, П. Краснов принимал участие в составе X армейского корпуса генерала Случевского.

Хотя теперь Русская Армия обладала численным преимуществом и принесла противнику более тяжелые потери, чем понесла сама, из-за нерешительности и ошибок командования последовало очередное отступление — к Мукдену. В XII главе Ч. 2 романа «От Двуглавого Орла к красному знамени» Красновым дается краткий пересказ кампании от самого начала до Ляояна включительно — пересказ издалека, напротив тому, как писал Краснов-корреспондент, Краснов-очевидец. Дело в том, что его главный герой Саблин не поехал на войну, по настоянию супруги. Пересказ этот интересен, характеристичен и не бесспорен…

Чудная манчжурская осень встречала отступающую армию красками неба, звезд и полей. Корреспондент Краснов с увлечением описывает природу, некогда восхищавшую Пржевальского, порядок отхода, разработанный офицерами Генерального штаба, столь нелюбимыми в те дни Армией, считавшей ненужным этот тяжелый фланговый марш отступления, оставление Ляояна. Точно к первым холодным сентябрьским дням и холодному северному ветру в Армию прибыли подарки солдатам и офицерам от Государыни, которые совпали также со службой молебнов в полках и объявлением предстоящего наступления.

«Становилось холодно. Цыганский пот давно прошибал меня. Я сел на лошадь и поехал домой. И у нас получили подарки. Товарищ мой, Капитон Капитонович, уже одел фланелевую рубаху. Легкомысленный человек — он встретил холодную манчжурскую осень без теплой одежды. И многим-многим эти подарки Государыни Императрицы Александры Феодоровны пришлись как нельзя более кстати. Кто не запасся теплым платьем, веруя в южную широту Манчжурии, кто надеялся, что война окончится до холодов, кто потерял свои вещи, когда под напором японцев отходил с передовых застав, а тут подкрались холода. Так незаметно и решительно подошли они. Еще третьего дня мне странно было думать о теплой одежде, а сейчас поздней ночью я пишу эти строки, и рука с пером коченеет, и ноги застыли и болезненно ноют.

В офицерском мешке помещались — мягкая фланелевая рубашка, марлевый бинт, 3 носовых платка, чулки, 1 фунт чая, 1 фунт сахара, коробка печенья, кофе или табак (в одних кофе, в других — табак), русско-японский толмач, карандаш, бумага, конверты, клюквенный экстракт и лимонная кислота. Где бы все это офицеру достать? Экономическое общество гвардейского корпуса — благодетель Манчжурской армии, но вагоны его стоят в Мукдени и их штурмом не возьмешь — нужна правильная осада и подвигаться к ним нужно тихой сапой, а для этого надо много времени <…>. Но главное и тут было в том, что это Царицыны подарки. Я видел старых капитанов, которые, стоя на коленях в низенькой палатке, благоговейно разглаживали рубашку. А сколько раз мне предлагали скромные товарищи табачку Царского и, узнав, что я не курящий, угощали Царским чаем…» [39].

Как говорил П. Н. Краснов исполняющему обязанности главного полевого интенданта действующей армии генерал-майору К. П. Губеру, офицеры не получали отдельного казенного пайка и питались вместе с солдатами. В анонимной книге Апушкина еще упоминается П.Н.К. с рассказом об оставлении реки и станции Хайчен 18 июля после совещания Куропаткина с Штакельбергом [11, с. 86, 100].

В 1936 г. Краснов вспоминал, как осенью 1904 г. при штабе X армейского корпуса перед сражением на реке Шахе ветер дважды вырывал карту из рук и уносил с позиции. Генерал Случевский решил зайти в сарай. Где потише. Едва они сделали 200 шагов, как в место, где перед этим стояли, угодили 4 шимозы. Это спасение от смерти Краснов не считал случайностью, т. к. до того места ветра не было (П. Н. Краснов «О чуде (личные переживания)» с. 4).

Сражение на реке Шахе длилось с 22 сентября до 4 октября, его остановил только ливень. А. Н. Куропаткин, по новому требованию Императора, начал наступление против армии маршала Ойямы (170 000) для помощи осажденному Порт-Артуру. У Куропаткина 100 тысяч из 200 оставались в резерве. Стороны понесли большие потери, и сражение закончилось установлением позиционного фронта на 60 км. Данные о потерях разнятся, обычно указывается 42 тысячи наших раненых и убитых и 20 у островитян (Деникин пишет о равных потерях по 40 тысяч, Апушкин — по 59 тысяч). Краснов это сражение провел, как и другие, под пулями и снарядами, а этот бой был самым ожесточенным из всех предыдущих. Краснов записал и его не с позиций расположения войск, числа и тактики, а как фронтовой корреспондент, передающий России, как выносил русский солдат эту войну. Все то, о чем давно рассказывал ротный командир Кольдевин про самоотверженность воина, спасение солдатами из-под пуль раненых офицеров, преодоление страха смерти — все это Краснов теперь видел своими глазами и писал о жизнях, честно отданных за Веру, Царя и Отечество.

Перелом в войне не настал, желанной победы не достигли после многих суток беспрерывных боев. Позиционная война на какое-то время заставила скучать. «Привезут газеты недели за две, в разбивку, скачками. Сначала схватятся, начнут читать. Читать при свете огарка, часто лучины, в тесном кружке, за занавесью из палатки, прислушиваясь к тому, что делается впереди, на передовых постах и в секретах. В землянке дымно, угарно, за занавесью мороз уже сковывает сырую землю. Там слышен сдержанный говор. Люди собираются к походной кухне на обед. Все сидят за свечою, теснятся друг к другу и читают. И вдруг статья «О победимости России». Какой-нибудь публицист доказывает, что Россия может быть побеждена — ну хотя бы Японией.

— Господа, что же это? — скажет кто-нибудь и улыбнется сквозь слезы…

— Охота вам возмущаться, Семен Николаевич! — один напишет, что Россия победима оттого, что она велика, другой подсчитает наши финансы и скажет, что эта война будет длиться тридцать лет и нам нужно завоевать Корею, Манчжурию, Шантунг и Сандвичевы острова, третий, напротив, напишет, что нам ничего не нужно. Сидеть бы за Уралом и не «рипаться» не в свое дело…»

Краснов имеет в виду полемику между гр. Л. Л. Толстым и М. О. Меньшиковым: первый в связи с этой войной замахивался на всемирное владычество России (в 1854 г. А. Ф. Тютчевой оно тоже померещилось [84]) в будущем, ибо созданием Империи Русские доказали: они сильнее всех народов планеты и потому Россия непобедима. Однако Меньшиков парировал, что Россия не только победима, но даже «есть самая победимая из стран»! Оказывается, «свирепствующая» русская цензура позволяла не только публиковать во время войны такие выводы, но и обосновывать их тем, будто русский народ «нищий, невежественный, одичавший до равнодушия», недоедающий и перепивающий, больной и безземельный! В сентябре 1904 г. редактор и литературный критик Р. И. Сементковский спокойно заметил, что оба неправы в бесплодных философствованиях [92, № 3, стлб. 333–336]. В отчете 1906 г. Куропаткин не прошел мимо статей, во время войны подрывавших доверие к офицерам и особенно выделил Меньшикова. Офицеры, которых огульно обвиняли в отсутствии совести, пьянстве, разгильдяйстве и лени, не щадя жизни отдавали свои жизни, защищая Россию. Процент потерь офицеров к их среднему наличному числу был на 10 % выше, чем тот же показатель у нижних чинов. Нравственный уровень, недостойный Русского офицера с ноября 1904 г. по сентябрь 1905 г. показали всего 19 человек и были удалены из действующей Армии [52].

Клевета желала убедить в обратном.

«— А мы читай! — возмутился Семен Николаевич. — Мы люди простые. Привыкли уважать печатное слово. Мы ему верим. Мы по газете учимся. Вот ведь что!»

Действительно, вот ведь… как воздействует печать на сознание, приемы информационной войны интеллигенции против Отечества не поменялись даже с наступлением настоящего врага, который убивает не словом. Мало того, они вступили с этим врагом России во взаимовыгодное сотрудничество! Полковник Матоир Акаши вошел в связь с террористкой В. Засулич и через нее с В. Лениным, считавшим что «дело русской свободы и борьба русского пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия». В мае 1904 г. В. Д. Бонч-Бруевич попросил помощи у японской социалистической газеты «Хэймин Симбун» для переправки с.-д. агитационных материалов русским военнопленным. Японская газета опубликовала предложение Бонч-Бруевича, а в начале 1905 г. предоставляла для пленных «меню» в 50 различных брошюр и прокламаций. Воспользовавшись «удачным моментом» нападения Японии на Россию, РСДРП значительно усилила антимонархическую агитацию: выпустила более 200 отдельных изданий против войны тиражом в 1,2 млн экз. 1/3 из них — доля «Искры» (до конца 1904 г.). Они сеяли ветер, а буря настигла всех. Пока правил Государь, Россия была единой и неделимой, и только немногие террористы-революционеры меняли верность Отечеству на преступления и измены. И они хотели, чтобы такими же революционерами стали все — все народы Российской Империи. Когда им это удалось, Краснов и его соратники по Японской войне ощутили последствия на себе или становились их причиной.

В. А. Апушкин, получивший солнечный удар под Даши-чао, в марте 1917-го сделался главным военным прокурором русской армии, членом ЧСК Временного правительства по расследованию действий министров, устроителем демократизации армии: отмены военно-полевых судов и смертной казни, — участник печально известной Пол ивановской комиссии; вступил в Красную армию и остался в СССР, где преследовался с 1930 г. и умер в заключении в 1937-м. Генерал: П. И. Мищенко, которого высоко оценивали Краснов и Деникин, выдающийся военачальник Русско-японской войны наряду со Штакельбергом, Самсоновым и Ренненкампфом, в 1917 г. демократическим правительством был отстранен от командования корпусом, но сохранил веру в превосходные качества русского солдата до 1918 г., покончил с собой в Дагестане, когда большевики при обыске отобрали у него погоны и награды. Ренненкампф в том же году будет убит красными. Не один поезд с Деникиным, целая Россия была отмечена роком предательства через революцию.

Войска с наступившими холодами закопались в землянки. После прошедших боев наступило время отдыха и награждений отличившихся из тех, кто выжил. Краснов заслужил орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. На время прекращения военных действий (японцы обходились как по расписанию, вечерними обстрелами, наши редко отвечали на этот бесполезный огонь) Краснов взял отпуск и вернулся в Петербург. Проезжая через Харбин, столицу Манчжурии и будущую столицу русской эмиграции в Китае, Петр Николаевич не оставляет труд военного корреспондента. Сделанный им очерк в доработанном виде войдет в Т.2 «Года войны» относительно декабря 1904 г., а в «Иркутские губернские ведомости» — 4 марта 1905 г., № 4003. Раздел «Наша печать»:

«Талантливый корреспондент «Р. инв.» г. Краснов описывает Харбин и его жизнь в последнее время.

Перед вокзалом — площадь и череда электрических фонарей, уходящих в туманную даль. Там раскиданы по широким улицам широко задуманного города то маленькие одноэтажные постройки железнодорожного поселка, то громадные дворцы правления восточно-китайской дороги, штаба пограничной стражи, торговые ряды и дома местных крезов. Но больше пустырей, по которым то прокатится «российский» извозчик на паре с пристяжкой, то проедет китаец на тяжелой, безалаберно запряженной арбе. Все у основателей Харбина, его устроителей и хозяев было задумано по петербургскому образцу, и одного им не хватило в рецепте изготовления маньчжурского Петербурга — это гения Петра.

То — кучки больших многоэтажных домов, первоклассный ресторан и гостиница, то — полуземлянки-полубараки госпиталей, то — казарма за каменным и железным забором, то — лачуги, то — просто пустырь, неогороженный даже забором. В это военное время сотни госпиталей всевозможных общин и отрядов ютились рядом с зимним садом Колхидой, цирком Боровского, опереткой, драмой и просто кабаками. Святые сестры веселились рядом с куртизанками самого веселого пошиба, и один и тот же поезд привозил часто одних умирать и страдать от ран, других веселиться, памятуя девиз: «Мертвый мирно спи во гробе, жизнью пользуйся живущий!» И от этого происходило много эпизодов, полных грусти и смеха, разыгрывавшихся то в драму, то в водевиль. Молоденькую и хорошенькую жену офицера, приехавшую к своему смертельно раненному мужу, принимали то за певичку из Колхиды и разбивали двери гостиницы, в которой она остановилась, а некрасивую и пожилую куртизанку считали за «порядочную» и сторонились от нее и долго она не могла найти клиентов.

Бродишь по Харбину, присматриваешься к его жизни и понять не можешь, что это такое… Точно «пир во время чумы». Вот небольшая, разношерстная команда запасных с ружьями построилась у госпитальной часовни, в которой виднеются два просто заколоченных гроба, а мимо несется с дикими вскриками компания в енотовых папахах, извозчики нахлестывали лошадей, и накрашенные девицы, рыжая и черная, визжат на всю улицу. Эти встретили утро и мчатся куда-нибудь сорвать тоску и усмирить разгоревшиеся страсти…

Вот за печальной колесницей идет, рыдая, молодая вдова, а из окна, обнявшись с офицером, глядит полураздетая американка из штата Бердичев. И смотрит мутными глазами на эту печальную процессию офицер и думает: «Сегодня ты, а завтра я». И еще страстнее, еще горячее целует холодные щеки и накрашенный губы дорогого предмета…

Там из палаты несут в операционную тяжелораненного, и он немолчно стонет и плачет, чуя беду; и плачут две сестры, провожая его на болезнь и страдания; и тут же третья, жена офицера, счастливая приездом мужа, приехавшего на несколько дней с позиции; взволнованная, с сияющими счастьем глазами, шепчет слова любви…

…Сегодня ты, а завтра я…».

В более раннем очерке Краснов сравнивал Мукден с Москвой, теперь — Харбин с Петербургом. Сравнение справедливо: по приказу Императора Николая II в маньчжурских болотах из китайского поселка возник город, ставший теперь красивым шестимиллионным гигантом с небоскребами. Запроектировали его в Петербурге, лес для первых церквей привезли из Вологды. Строился он со скоростью, сравниваемой с социалистическими рекордами 30 лет спустя.

С невероятной быстротой возводились дома, причем, многоэтажные. К 1917 г. в Харбине проживало 100 тысяч русских — больше, чем китайцев.

Куропаткину очень не нравились корреспонденции из тыла Армии, но упрек он справедливо адресовал журналистам, оставшимся жить в тылу [52]. Краснов, разделявший с войсками все тяготы и переживания, заслужил его одобрения. Все написанные очерки составили два тома книги «Год войны. 14 месяцев на войне», с дополнениями и перестановкой для взаимосвязи очерков, а также с небольшой стилистической правкой. Сравнивая вышеприведенный талантливый очерк с его книжным вариантом, можно заметить незначительные исправления: восточно-китайская железная дорога правильно названа Китайской Восточной (принято сокращение КВЖД, на ее постройку России потратила сотни миллионов рублей золотом), убраны тире после «то» во втором абзаце, раскавычен фразеологизм пир во время чумы. То есть, текст Краснов потом дорабатывал для книжного издания. Раньше книгу под названием «Год войны» о 1877 г. написал В. И. Немирович-Данченко, корреспондент при Скобелеве, отправившийся на войну и в 1904 г. Многие очерки Краснова из «Русского инвалида» и Немирович-Данченко из «Русского слова» вместе печатались в выпусках сборника «Наши казаки на Дальнем Востоке» в 1907 и 1910 гг. Статьи с Японской войны составили последнюю книгу Немировича-Данченко «Слепая война», хотя Василий Иванович дожил в эмиграции до 18 сентября 1936 г., а его творческое наследие по объему сравнимо с трудами Краснова или Амфитеатрова.

За неполный год войны 1904-го Император присутствовал при отправке воинских частей из многочисленных городов России и принимал у себя отличившихся на фронте: выживший командир «Петропавловска» Н. М. Яковлев, генерал Случевский перед отправлением на войну с X корпусом, раненый под Вафангоу артиллерийский офицер Клепиков, офицеры «Варяга».

3 января 1905 г. Государь принял Краснова в Царском Селе, записав в этот день: «Утро было занятое, погулять не успел. Завтракали: д. Алексей и д. Сергей, приехавший сегодня из Москвы по случаю оставления им генерал-губернаторства и назначения главнокомандующим войсками Моек. воен. окр. Сделал с ним хорошую прогулку. После обеда он уехал обратно. Приняли атаманца Краснова, кот. приехал из Манчжурии; он рассказывал нам много интересного о войне. В «Рус. инвалиде» он пишет статьи о ней».

После опубликования Дневника советской властью республиканцы даже на личных записях Императора стали возводить свои оскорбления на автора, который не для них делал краткие записи и не должен был везде ставить пометки, рода: «вы только не подумайте, что запись о Марии Федоровне и сожаление о жертвах 9 января равнозначны, это далеко не так…» По такому шаблону, Государь не имел права записывать, что в день гибели гр. Ф. Э. Келлера стояла хорошая погода. Монархофобы все готовы использовать для подтверждения своей клеветы, хотя логично, что при том объеме работы, которую выполнял Император, он не мог, даже если бы вдруг хотел, записывать все государственные дела и вопросы, которые Он решал, поэтому в Дневник чаще попадали невинные развлечения и встречи. Интересно, что Д. Волкогонов, ознакомившийся с содержанием дневника Брежнева, пришел к выводу, что в сравнении с ним Николай Второй Шекспир. Случаи с упоминаниями П. Н. Краснова уникальны тем, что Государь, постоянно и много читавший, никогда больше не отмечает ни одного публициста, как Краснова 11 июля 1904 г. и 3 января 1905 г. Во всяком случае, ни одного за годы Дневника, опубликованные издательствами «Полистар» и «Орбита» в 1991 г., которые есть в моем распоряжении.

Согласно A. A. Смирнову, следующие дни Краснов проводил с супругой в Москве. События 9 января прошли мимо него, а для мифологизации общественного мнения они сыграли огромную роль. Республиканцы спешили пользоваться неудачами войны. Основанный в Швейцарии в июле 1903 г. «Союз освобождения» к сентябрю 1904 перебирается в Париж. Совещания революционеров проводили: основатель новых масонских лож профессор М. М. Ковалевский, И. И. Петрункевич (будущий член ЦК к.-д.), Н. Н. Львов, князь Д. И. Шаховский, В. Я. Богучарский, С. Н. Прокопович, П. Д. Долгорукий, П. Милюков и П. Струве, Е. Азеф, Чернов, Натансон, а также представители польских, латышских, армянских, грузинских, финских, еврейских сепаратистских группировок. Парижское совещание вынесло резолюции об «уничтожении самодержавия», замене его «свободным демократическим строем на основе всеобщей подачи голосов» и о «праве национального самоопределения» народностей Империи. В ноябре трое масонов из «Союза освобождения» — Кускова, Прокопович и Богучарский встречаются с Гапоном и согласовывают с ним последующие действия, 7 января Гапон последний раз совещался с масонами-«освободителями». События развиваются строго последовательно. В конце декабря создается многотысячная забастовка на Путиловском заводе, распространившаяся на многие другие предприятия, парализуя оборонную промышленность в разгар военных действий. Организаторами забастовки явились Г. Гапон и П. М. Ру-тенберг. Количество бастующих с 15 тысяч 4 января к 8 января было доведено до 111 тысяч. Провокация 9 января была запланирована идеально: рабочим представили петицию с требованиями чисто экономического характера, не задевая политику; распространили слух о желании Царя видеть рабочих, и что в 14 часов 9 января Он будет ждать их на Дворцовой площади. Духовный сан Г. Гапона и обращение к Царю подразумевали крестный ход, поэтому были взяты иконы и царские портреты, с революционным митингом несовместимые. Гапон отправляет 8 января письмо министру Внутренних Дел: «…Рабочие и жители Петербурга разных сословий желают и должны видеть Царя 9 сего января. Пусть он выйдет, как истинный Царь, с мужественным сердцем к своему народу и примет из рук в руки нашу петицию…» Ставка была беспроигрышной: в случае неявки Николай II «порвет» свою связь с народом, а если выйдет, — то окажется во власти толпы, и все гарантии о неприкосновенности Его личности перестанут что-либо значить. Наступило 9 января. День предполагаемого цареубийства.

Революционеры задели и мужество, и Самодержавие, и безопасность, лишь бы выманить Николая II, но Царь не явился хотя бы потому, что находился в Царском Селе все эти дни. В то время, как поверх обещанных экономических требований революционеры представили:

«Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.

Немедленное объявление свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии.

Ответственность министров перед народом и гарантия законности правления.

Отделение церкви от государства…» — требования, не имеющие никакого отношения к нуждам рабочих, и за не-достающимся самоопределением народностей точь-в-точь повторяющие резолюции республиканского «Союза освобождения». Императору собирались подать петицию об отмене Монархии, ибо ее нет при свободе действий революционеров, несоблюдении законов о наказуемости за терроризм, нет Монархии без единства с Церковью и чисто демократическая несбыточная мечта — ответственность министров перед народом. Монарх лишается своей Верховной власти, а значит, и смысла своего существования. Властям крестный ход был представлен именно как требование «долой самодержавие», по данной петиции. Разумеется, 300 тысяч участников шествия, рвущихся к Дворцовой площади, надо было остановить. Противодействие воинских частей воспринималось, как попытки не пустить к Царю. Возглавлявший шествие Гапон постоянно повторял толпе: «Если нам будет отказано, то у нас нет больше царя».

В рамках единого плана еще до первых выстрелов по сопротивляющейся толпе в других районах столицы (Выборгская сторона, Васильевский остров, шлиссельбургский тракт) выступления происходили открыто с красными флагами и незавуалированными лозунгами «долой самодержавие» и «да здравствует революция».

Когда на толпу не подействовали просьбы разойтись и холостой залп, последовали настоящие выстрелы: вооруженные войска обязаны «по долгу службы и в силу закона не подпускать к себе толпы ближе 50 шагов без употребления оружия» (П. Г. Курлов). Убито было 130 человек и 300 ранено, но центр города удалось отстоять. Организатором провокации, Рутенбергом, были приготовлены боевики с бомбами и оружием. Если бы Николай II появился к толпе, то был бы тут же убит.

Для подтверждения количества жертв трех залпов можно обратиться к «Красной Летописи» за 1922 г., где в результате произведенного расследования подтвердилось, что число погибших не более 150–200 [61]. Республиканской печати выгоднее было сочинять о тысячах (можно представить, сколько же залпов надо дать по толпе, при сохранении ее неподвижности, чтобы получить выдуманные цифры, и надо знать, как сильно это представление отличается от реальной обстановки), которые в годы расширения приемов фальсификации попали в БСЭ.

Вздорные штампы антиисторического содержания используют до самого последнего времени. Красноярский к.и.н. проф. В. Г. Курдюков: «Царское правительство, исчерпав все средства для предотвращения революции, пошло на преднамеренное кровавое злодеяние. 9 января 1905 г. по приказу царя Николая II у Зимнего дворца было расстреляно мирное шествие трудящихся Петербурга» («Сибирь в революции 1905 года», Красноярск, 2006, с. 13). Неудивительно: этот советизированный профессор заявляет, что патриотизм нужно воспитывать «на примерах нашего славного революционного прошлого»! Материалы цитируемого «юбилейного» сборника особенно отличаются немотивированной, нездоровой ненавистью к Монархии при прославлении терроризма, Курдюков отнюдь не редкое исключение.

Переходим к моральному значению произошедшей трагедии. Как в случае с «Ходынкой», принято говорить о падении престижа Монархии и подталкивании к революции, но оба эти вывода относятся к классическому интеллигентскому внушению механических парадигмаидальных клише, не позволяющих взглянуть на ситуацию непредвзято и отключающих работу собственного сознания. Зашоренность принятого воззрения на «кровавое воскресенье» затмила реальное событие дня, которое, будучи перенесено за пределы силы действия ритуальной предубежденности к отдельно взятому времени, приобретает совсем иное значение. Для большей наглядности, можно перенести действие в наше время, тогда Дворцовую площадь (где Гапон обещал явить Царя народу) сменяет Красная площадь. Дальше следует добавить происходящую в это время войну, за противника вполне можно оставить Японию. Наши дни, идет война с Японией, а в столице забастовка: 9-го числа в шествии приняло участие 300 тысяч (для нашего времени надо помножить число на коэф. за выросшее столичное население — в 10 раз). В общем, эта громадная толпа собирается и идет к Кремлю. Толпу пытаются остановить, но уговорами сделать это не удается. Остается применять силу.

Еще необходимые поправки на разность времени: в 1905-м не было резиновых пуль, слезоточивых газов, электрошокеров и прочих «безобидных» средств разобраться с толпой, оружие было одно. Так можно ли в данном случае, 9 января 2005 г., говорить о преднамеренном приказе стрелять в этот день: надо будет или нет, но преднамеренно (по Горькому) — стрелять и все. Только клиническая монархомахичность интеллигенции способна допустить такое в своем выдумывании 9 января. Исключительно ситуацией в опасном участке определяется необходимость стрельбы, а вовсе не приказом из «Кремля».

Теперь очевидные вопросы: как следует относиться к бастующим во время войны массам? Как относиться к интеллигенции, которая в 1856-м радовалась неудачам Русской Армии и точно так же поступала в 1905 г.; и к чему ведет нелепость заштампованного интеллигентского мышления, извращающая реальные события и забывающая гораздо более страшные трагедии? Для интеллигенции «кровавое воскресенье» и «долой самодержавие» равнозначно, притом, что расстрелы демонстраций рабочих с детьми на Западе, в Соединенных Штатах (1871 г.), почему-то не приводили к лозунгам: долой демократию — это варварский и бесчеловечный режим…

4 февраля 1905 г. был взорван Великий Князь Сергий Александрович, Георгиевский кавалер Русско-турецкой войны. Убийцу, не согласного на помилование, казнили по ст. 100: «Виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных законами основными образа правления или порядка наследия престола или на отторжение от России какой-либо ее части наказывается смертной казнью» и по ст. 105: «Виновный в посягательстве Императорского Дома наказывается смертной казнью», кроме как за участие в убийстве и знание о его умысле [88].

В середине февраля Гапон встречался с Лениным. Гапон «толковал о необходимости перебросить в Петербург контрабандой значительное количество оружия и о том, что они с Рутенбергом будто что-то в этом направлении подготовили» (слова Луначарского).

Краснов к тому времени уехал обратно на фронт, к окончанию затишья на позициях перед новым генеральным сражением.

«Жизнь — всегда жизнь, и человек так мудро создан, так устроен, что ко всему скоро привыкает, со всем осваивается. В этих полухолодных фанзах, где третий месяц живут офицеры, возле позиций, на которых некоторые дивизии потеряли до 2 000 человек, где часто из-под разрыхленной земли торчит крест, грубо сколоченный из поленьев, где есть уже и маленькие кладбища в десять, двадцать крестов, где природа бесконечно уныла, где нет ни одного мирного жителя, живут мелкими событиями, ищут радостей жизни в мелочах, в полученной из дома посылке, в письме, дорогом, переносящем в ту счастливую обстановку беспокойной России, наконец в общении друг с другом. Взрослые, больше люди, занимающие видное положение, стараются развлечься шутками, каламбурами, вызвать тот здоровый смех, без которого тут не проживешь и без которого затоскуешь и потеряешь способность работать.

Сяокишинпупцы, — pardon, сознаюсь, что такого слова ни натощак, ни при дамах не выговоришь, но оно тем не менее есть, соседи с Тудасюдапупцами, и не только соседи, но и друзья. Притом, по соседству, Сяокишинпупцев посещает сестра Лухманова. «Та самая, которая» так прекрасно пишет, отлично и умно говорит и украсит живым и светлым умом своим любое общество. Тудасюдапупцы вступили в связь по летучей почве и послали Сяокишинпупцам «открытку» с изображением Кавальери и надписью: «Ночь прошла беспокойно, озлобленных нет, температура 80». Сяокишинпупцы в долгу не остались. Их карточка с изображением принадлежностей дамского туалета свидетельствовала о том, что «охотники проникли вглубь неприятельского расположения».

Много смеялись по этому поводу в Сяокишинпупском «гранд-отеле», где отлично закусывал кислой капустой и малороссийским салом красивый краснощекий молодой генерал, г-жа Лухманова, полковник Ц., капитан и немецкий корреспондент, учившийся тут же и русскому языку» [39].

Началось Мукденское, долгожданное, и снова несчастливое сражение. В связи с его началом промазали дружно и А. Смирнов, и его редактор. Смирнов с чего-то вдруг отнес описание встречи с бароном Маннергеймом и гибели вольноопределяющегося гр. К. И. Канкрина к «Русскому инвалиду» за 30 января 1905 г., а редактор Смирнова заметил, что по мемуарам барона он принял участие только в «малозначительной» перестрелке перед Мукденским сражением, следовательно, пересказ Смирнова надо оставить на совести Краснова. Если быть точным, Карл Маннергейм написал о столкновении с японской кавалерией в 2–3 эскадрона из армии Ноги, при проведении разведки с заданием не ввязываться «в длительные бои». Восстанавливая честное имя Петра Николаевича, недоумеваю, откуда Смирнов взял 30 января: как во 2-м томе «Года войны», так и по справочникам (которые Смирнов не использовал по всей своей книге, и многое потерял), «перестрелка» эта состоялась 19 февраля, причем, Маннергейма спас Талисман — его призовая лошадь. Мало того, именно за этот бой, где Маннергейм понес серьезные потери, он был досрочно произведен в полковники. Краснов передает слова барона, что граф Канкрин успел получить рану и заслужить георгиевский крест за время службы, и называет Маннергейма хорошо ему знакомым молодым подполковником.

За 19 февраля Краснов описывает еще одну будущую знаменитость вместе со смертельно плохими распоряжениями других:

«Молодой, краснощекий, с рыжеватой бородкой полковник весело руководил боем, ведя жестокую перестрелку с врагом. И вдруг приказание отступать. Стрелки плакали, уходя из редута, и целовали землю, орошенную кровью их товарищей офицеров и солдат. А несколько дальше 18-й стрелковый полк генерального штаба полковника Юденича выжидал атаки японцев. И когда они показались, он обстреливал их таким редким огнем, что они, уверенные, что до редута далеко, или что редут занят лишь небольшой партиею охотников, шли смело вперед, и, когда они подошли на 50 шагов, полковник Юденич открыл такие жестокие «пачки», что японцы стали полосами ложиться от наших выстрелов и тут же, на глазах защитников редута, они складывали из трупов бруствера и залегали за ними. Но наш огонь был так силен, что и за убитыми собратьями своими не могли держаться японцы и бежали, не взявши ни одного нашего укрепления.

Ни один окоп наш не был с боя занят японцами, но отовсюду мы отошли по приказанию.

Ах, эти отступления! Японцы сбрасывали с себя шинели и в одних куртках бежали за нашими солдатами, посылая им пули в спину. Запасные, плохо обученные солдаты переставали верить в свою силу, и части расшатывались. Всюду снились охваты и обходы, численность японского войска представлялась громадной. И части, недавно верившие в скорую победу, в наступление, занятие Ляояна, задумывались и считали, что хорошо будет и то, если им удастся удержаться на своих позициях, не сдать окопы и редуты. Войско было хорошо накормлено, оно было даже излишне тепло одето, все было сделано для тела солдата и ничего для духа. И нужно было удивляться, с какой стойкостью выносили наши войска эту трепку нервов во время отступлений, с неизбежным растаскиванием складов и сжиганием имущества на миллионы рублей» [39].

На следующий день Краснов встретит высокого худощавого капитана Довбор-Мусницкого, тоже будущего генерала, чью помощь Краснов будет ждать в октябре 1917 г. под Петроградом. Довбор-Мусницкий поднимет мятеж против Советов только в январе 1918 г., польский корпус потерпит поражение, однако генерал стал главнокомандующим польской армии в ноябре 1918 г. В романе «Погром» присутствуют капитан Довбор-Мусницкий, генерал и раненый полковник с той же фамилией [99, с. 206].

Время и место встречи с П. Н. Врангелем не установлено, о ней Краснов не писал, но и с Врангелем познакомился где-то там.

Смерть часто была рядом. Когда шрапнельная пуля почти задела голову Краснова, он убедился, что в самом деле слышишь свист пуль, которые не попадут в тебя, а свиста той самой — не слышно… [39]. На войне «узнают цену» жизни, понимая ее хрупкость. Близость смерти лишает человека отношения к жизни, как к чему-то неотъемлемому [99, с. 283].

Поражение и отступление подвигли Краснова на поиск причин и формулировку выводов из пережитого. В марте он пишет, что при вине главнокомандующего кавалерийской разведки, и даже пыли 24 февраля 1905 г., решающее значение имело, что для Японии это была подлинно народная война, вся страна желала этой войны, готовилась к ней и делала все для поддержки фронта. Поэтому перед Японией пал Китай с его 400-миллионным населением. А в России, — недоволен Краснов, — офицерский состав не считался элитой общества по сравнению с престижем инженеров или присяжных поверенных, что не могло не сказаться на войне. В Японии не было того, о чем писал Краснов в «Годе войны», а Куропаткин в своем отчете: «Равнодушие России к той кровавой борьбе, которую они вели в чужой стране за малопонятные интересы, не могло не поколебать сердца даже сильных воинов… Представители революционных партий чрезвычайно энергично принялись за работу, чтобы увеличить наши шансы на неудачи… Возникла целая подпольная литература, имевшая целью расшатать доверие офицера к своим начальникам, доверие солдата к офицерам, доверие всей армии к правительству». Русская Армия вела войну не за свои интересы, а в защиту России от напавшего на нее врага. Война эта была несчастливой, но даже и так японцы не могли победить Россию. В середине марта, после Мукдена, «военное ведомство Японии приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион йен».

«Точные указания на то, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, царская охранка получила из записки Циллиакуса, «изъятой» агентом Мануйлова из чемодана Акаси в середине мая 1905 г. «Японское правительство при помощи своего агента Акаши, — пояснял содержания записки Мануйлов, — дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, то есть 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4 000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4 000 фунтов (100 000 франков)». Кроме эсеров («Б.К») в качестве получателей крупных сумм в документе фигурировала Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров ( «О» ), ППС («Б-Р.») и Финляндская партия активного сопротивления («Г.» >[62]. Для сравнения можно добавить, что в октябре 1904 г. равную сумму в 100 000 франков негус Менелик передал на нужды раненых русских солдат.

В Швейцарии в середине июля 1905 г. «Усилиями Деканозова и Во [Евгений Во, анархист] было закуплено около 25 тысяч снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн. патронов». Правда, с переправкой возникли проблемы.

Деньги на антирусскую революцию шли из многих других зарубежных источников. Террорист Савинков писал, что от американских миллионеров революционные партии получили на оружие миллион франков. По данным американского меморандума 1918 г. (памятная записка для правительства), в то время американские деньги получали Брешко-Брешковская, Чайковский, Милюков, почти все партии брали японские деньги, некоторые получали английские [63].

К 1911 г. была опубликована стоимость «революции» по данным «Лондонской Еврейской хроники»:

Пожертвовано

в Германии 1 150 000 р.

В Англии 1 493 410

В Америке 7 757 760

Итого антирусская «революция» обошлась в 14 251 170 р. [91, 28.1.1911].

Раздел «На войне»:

«Иркутск. 30 марта. «Миг вожделенный настал — окончен мой труд многодневный»… 10 марта, на станции Гунчжулин я получил предписание: с получением сего отправиться к месту постоянного моего служения.

Как ни привязался я к армии, как ни любил я по самой природе своей, дикой и непоседливой, бродячую жизнь, опасности и пир смерти — я был доволен тем, что служба моя как писателя кончалась, и начиналась снова столь обожаемая мною служба в строю. Уже слишком много было на этой службе. За каждую строчку, что за строчку, за каждое слово дай отчет. Мало кто понимал, что я пишу.

Они ждали от меня истории войны»… а он писал, как сражаются и умирают на войне солдаты. А. Н. Куропаткин, провожая Краснова в строй, пожелал такого же успеха в строю, как в литературе. «Память о милостивом внимании [Куропаткина] будет всегда священна для меня» [88] При Империи Краснов сдержал обещание, издав в 1915 г. роман «Погром», который последовательно оправдывает Куропаткина за пережитые Армией неудачи. Краснов ставит Куропаткина рядом со Скобелевым, напоминает о неисполнении его указания вооружить и укрепить Порт-Артур.

Один из главных героев, Шримс, после многих отступлений, продолжает считать Куропаткина великим человеком. «Алексей Николаевич получил невыполнимую по существу задачу. Мы легко можем критиковать и осуждать его, но если нет войска, если нет снарядов…». Общество, «избалованное победами во все войны», требовало ненужного, опасного наступления. Куропаткин не мог справиться со «слишком» великим делом, а о нем распускали гнусные сплетни об измене и полоумии… Даже на самой последней странице романа Краснов отпускает сожаление о Куропаткине — он вынес весь погром на своих плечах. Это его судьба, а не вина. Не забыт и Император. «Бедный Государь! Мы не оправдали его доверие» [99, с. 409].

Фаталист и Лорелея довезли Краснова до Харбина из Гунчжулина, сделав 282 версты за 8 дней. «Война разорила меня», средств держать двух лошадей больше не было. Краснов тяжело переживал расставание с лошадьми в Харбине. Фаталист попал к любителю лошадей, Лорелея продана на конский завод есаула Кенике. «Когда-нибудь для ваших детей я опишу войну так, как лунными ночами рассказывала про нее Лорелея Фаталисту, а я подслушивал. В их терпеливом, лошадином страдании есть что-то святое…»

«Мне довелось описывать самые тяжелые минуты жизни русской армии. Отступления, неудачи отступления. Это наложило на меня тяжелый отпечаток, боль в сердце стала частой — я не в силах более писать».

«Я возвращаюсь в первобытное состояние. И после тяжелой, но и величественной жизни войны, после океана страстей, мне дорогие казармы кажутся тихой пристанью. И почему-то вспоминается мне сказка о рыбаке и золотой рыбке; после многих мечтаний я опять стою в прежней своей бедности над разбитым корытом.

Будто и не было ничего.

Прочтите и вы — и забудьте мой неясный слог, мои бледные очерки, плохие характеристики — будто и не читали ничего и не видели этой тяжелой картины страданий России с февраля 1904 года по апрель 1905 г.

П. Краснов» [88].

Столь трогательно и с присущей ему скромностью Петр Николаевич прощался со своими постоянными читателями. Иначе выглядит последняя, сорок девятая глава двухтомника «Год войны». В ней Краснов пишет о фронте после его ухода: надеялись на 2-ю Тихоокеанскую эскадру Рожественского, на нового главнокомандующего ген. Линевича; приходившие из России полки снижали дисциплину, как и вести о беспорядках, и вера в победу таяла.

Краснов не писал, что и Япония победить Россию не могла. Чисто физически она не могла этого сделать и не менее чем Россия, в условиях усиления внутренних беспорядков, нуждалась в мире. Обе воюющих стороны воспользовались предложением Т. Рузвельта. В России писали 16 июля: «Можно сказать без преувеличения, что Государь доверяет ему [Витте] в известной степени честь России, достоинство Своей великой державы. И современники, и история будут судить его строго, разбирать подробно все условия его миссии. <…> Перемирие будет в высшей степени выгодно японцам и в высшей степени не выгодно нам <…>. Между тем мы знаем, что настоящая мобилизация прошла очень спокойно и правильно по всей России. Очевидно, в русском народе поднялось чувство опасности <…> несчастья не сломили его» [88, № 4113].

В ответ на подобную телеграмму оренбургского духовенства Государь 18 июля заверил: «Русские люди могут положиться на меня. Я никогда не заключу позорного или недостойного Великой России мира» [61]. Тогда же Государь на докладе графа Ламздорфа обозначил свои условия: «Я готов кончить миром не мною начатую войну, если только предложенные условия будут отвечать достоинству России. Я не считаю нас побежденными, наши войска целы, и я верю в них» [33], далее Он был согласен на уступки в Корее — «это не русская земля», категорически не допускал плату контрибуций и ограничения вооруженных сил на Дальнем Востоке.

О ходе ведения переговоров часто докладывал Императору В. Н. Коковцов, и хотя революционер Бурцев писал Витте в Портсмут: «Надо уничтожить самодержавие; а если мир может этому воспрепятствовать, то не надо заключать мира», Витте руководствовался требованиями Императора, сказав об уступке Сахалина, что «уступка каждой пяди земли, не составлявшей к тому же повода к войне, являлась бы признанием России побежденной. Основным же положением переговоров о мире, прочном и почетном, является сознание, что Россия во всей совокупности ее государственных сил и средств не побеждена» [1]. Несмотря на уступку половины о. Сахалин, «24-го, 25-го и 26-го августа, в Токио, толпа разнесла редакцию официозной газеты «Кокуминь», сожгла дом министра внутренних дел и несколько полицейских сторожевых будок, сбросила с пьедестала статую маркиза Ито, забаррикадировала улицы, перегородила мосты проволочными заграждениями, разрушила несколько христианских храмов, в том числе и православный, убила 10 христианских миссионеров и выдержала несколько кровопролитных стычек с войсками и полицией» [!] — так велико было возмущение в Японии результатами войны, которые стоили ей столь дорого.

Русско-японская война, давшая примеры знаменательных подвигов за Веру, Царя и Отечество, в партийных и революционных целях задолго до ее окончания стала называться исключительно позорной. Такой взгляд нельзя назвать даже одной стороной медали, он не отражает половины содержания войны, несчастливой и неудачной. Говорить о позоре после стольких подвигов и самоотверженных усилий оскорбительно по отношению к тем, кто сражался, защищая Отечество от напавшего врага. Подрывать дух Армии, сотрудничать с Японией, как делали революционеры — да, это позорно, и этот позор должен быть виден с обеих сторон медали… Подвиг «Варяга», можно сказать с точки зрения субъективного наблюдателя, а не историка, сейчас затмил подвиг победоносного брига «Меркурий». Героическая оборона Порт-Артура не сделала того же самого относительно Севастополя, многого не хватило, но немаловажно то обстоятельство, что Порт-Артур, в отличие от Севастополя, был полностью окружен врагом. Оборона Порт-Артура несомненно прибавила славу Российской Империи и мужеству ее защитников.

Об одном из них Краснов написал «Памятку о русских героях. Смерть рядового 284-го пехотного Чембарского полка Василия Рябова». Рябов был 33-летним запасным солдатом из Пензенского уезда. Японцы схватили его во время разведки. Перед казнью Рябов сказал: «Готов умереть за Царя, за Отечество, за Веру». В честь этого русского героя в 1904 г. Краснов написал «Памятку», а позднее был снят документальный фильм «Подвиг Василия Рябова».

Краснов спрашивал: «Услыхала ли Русь святые его молитвы? Услыхала ли она молитвы этих сотен тысяч Рябовых, что ежедневно, в девятом часу, обратившись лицом на далекий восток, молятся Отцу Небесному и ждут своего случая, чтобы также безропотно сложить свою голову за Веру, Царя и Отечество?.. Слышите ли вы их молитвы там, в своем родном и милом далеке?!» [39, с. 26].

Как будто в отрицание, в замену этого и множества других подвигов, в России были организованы беспорядки, общая цена которых составит 3 миллиарда рублей (при государственном бюджете в 2.3 миллиарда), 2 000 сожженных усадеб, сотни убитых монархистов. Все отрицательные человеческие качества проявились в этот период: падение веры, пренебрежение к закону, зависть, ненависть и их воплощение — революция и терроризм. Потребление алкоголя выросло на 20 %. Противомонархические силы устраивают по местам революционные республики: Новороссийская республика, Красноярская, в Ростове-на-Дону — «Придунайско-черноморская республика», «Александровская демократическая республика» в г. Александров, «Люботинская республика» на станции Люботин, г. Харьков. Читинская республика продержалась дольше всех, 2 месяца (там революционеры захватили военные склады). Убивают офицеров в форме, полицмейстеров, урядников, сельских старост и даже священников — всех представителей Монархии. Ответное Правое движение, создание Союза Русского Народа сделало мишенью революционного насилия отделения СРН и других патриотических организаций. Князь Д. О. Бебутов, соучредитель новых масонских лож, в своих воспоминаниях рассказал о передаче Азефу 12 000 рублей для убийства Николая И. Савинков считал вопрос об убийстве Царя решенным: «Для нас это вопрос не политики, а боевой техники». И даже считал, что Царя убить надо и в случае запрещения на этот счет ЦК с.-р. Был план, по которому будущий убийца должен был закончить столичное военное училище и совершить преступление во время обязательного производства в офицеры лично Государем. «Партия потратила впоследствии не менее времени и гораздо больше сил на цареубийство, но безрезультатно», — сокрушался Савинков.

Святой Иоанн Кронштадский весьма проницательно указал на сущность и опасность происходящей революции 1905 г.: «В последнее время Русское Царство сделалось царством неслыханных и нечаянных ужасов — мятеж крамольников опустошает Русскую землю, и «злодеи угрожают сокрушить престолы сильных» (Прем. Сел. 5, 24) и на место их хотят воссесть сами…

Что же было бы с Россией, если бы эти «самодержцы» воцарились в России?

Не забудьте, что этими «самодержцами» стали бы и инородцы, и иноверцы, враги России и веры Православной, которые намереваются лишить церкви исконного благолепия, небоподобного Богослужения, лишить их имуществ и свободы и совсем закабалить и русских, и веру их, а свои «веры» сделать господствующими…» [67, с. 210].

Это определенно про «самодержца» Керенского и инородцев вроде Троцкого, насаждавших коммунистическую веру, атеизм и разрушение церквей. Бронштейн-Троцкий возглавлял Петербургский совет рабочих депутатов вместе с Носарем-Хрусталевым и Гельфандом-Парвусом.

С 10 октября обездвиживает Россию забастовка ж/д рабочих. 13 октября Николай II поручает Витте возглавить Совет Министров и установить порядок. С. Витте отказывается принять назначение, если не будет принята его программа о гражданских правах и народном представительстве. Железнодорожная забастовка не прекращается. Николай II предлагает Николаю Николаевичу полномочия диктатора, но Великий Князь выдвинул угрозу покончить с собой, если программа Витте не будет принята. «Почти все, к кому я обращался, отвечали мне так же, как и Витте, и находили, что другого выхода нет. Тем не менее решение принял совершенно сознательно. Я отлично понимаю, что создаю себе не помощника, а врага, но утешаю себя мыслью, что мне удастся воспитать государственную силу, которая окажется полезной для того, чтобы в будущем обеспечить России путь спокойного развития, без резкого нарушения тех устоев, на которых она жила столько времени», — комментирует Царь свой манифест 17 октября ближе к концу года. Республиканцы же нисколько не поменяли свой настрой. П. Милюков, прочитав манифест, вечером 17 октября выступил с речью: «Ничего не изменилось, борьба продолжается». В Тифлисе на рабочем митинге то же самое, но более радикально, высказал И. Сталин: «Что нужно нам, чтобы действительно победить? Для этого нужны три вещи: первое — вооружение, второе — вооружение, третье — еще и еще раз вооружение». А для этого трижды нужды деньги, Наполеон выражался более точно. Единство Милюкова и Сталина тем более наглядно, что они представляли единый республиканский фронт против Российской Империи: при всех партийных различиях демократическая республика была общей целью как социалистов, так и либералов. Либеральный и социалистический лагерь объединяли не только цели, но и источники финансирования. Сибирский банк финансировал Горького на издание большевистской газеты «Новый мир» и журнала «Анналы». Савва Морозов — «Искру» и школу революционеров на о. Капри. По воспоминаниям Корнея Чуковского, Л. В. Собинов, внук крепостного и солист Императорских театров с 1897 г., финансировал издание журнала с карикатурами на Императора и сам писал революционные стихи.

Сомневаясь, что финансовая поддержка забастовок и подвоз «огромного количества оружия» из-за границы осуществляется непосредственно иностранными правительствами, министр иностранных дел Граф В. Н. Ламздорф утверждал: «Революционное движение входит в расчет каких-то заграничных капиталистических организаций. По агентурным сведениям, массовый ввоз оружия производится в значительной степени с европейского континента через Англию <…> Наиболее откровенные публицисты социально-революционного направления уже теперь, не стесняясь, выражают надежду, что русское противоправительственное движение есть только как бы прелюдия именно к общеевропейскому социальному перевороту, который между прочим стремится совершенно уничтожить монархический строй в современной Европе. <…> Невозможно не видеть во всем вышеперечисленном лишь отдельные проявления осуществления общего, угрожающего далеко не одной России революционного плана, сущность которого по формуле известного Либкнехта, состоит в водворении в политическом строе республики, в экономическом — социализма и в религиозном — атеизма» [66].

Вероятно, не только этим объясняется наличие за октябрь-декабрь 1905 г. 1590 крестьянских восстаний. Их называют продолжением крестьянских беспорядков 1902 г., вызванных неурожаем. В огромной Российской Империи с ее особыми климатическими условиями недород в различных регионах время от времени создавал серьезные проблемы, которые удалось окончательно разрешить к началу второго десятилетия XX века. Прежде, например, на неурожай 1891–1892 гг. Цесаревич Николай Александрович, председатель комиссии по борьбе с голодом, истратил на нужды крестьян 4 миллиона рублей — все свое наследство от бабушки [50]. В «Новогодних думах» 1897 г. Лев Тихомиров писал: «В старину бывали годы, когда целые города и области вымирали от голода, а «строй» жил и развивался, никому даже в голову не приходило, чтобы из-за этого можно было изменять его. Почему? Потому что жив был идеал, для которого люди жили и ели и создавали свои государства. У них была идея, способная вдохновлять, давать терпение и утешать [79]…» Когда республиканцы разлива П. Лаврова (и других парижан 1891 года) приписывали неурожаи монархическому строю, они выворачивали наизнанку анекдот: как учит наша партия, газы при нагревании расширяются. Не строй вызывал неурожаи, а азбучная истина: Россия находится в зоне рискованного земледелия. С постепенным расширением сети путей сообщений недород в отдельных губерниях перестал быть страшен — его легко ликвидировали подвозом из других регионов [61].

1 590 крестьянских восстаний не совпали с умножением стачек, терроризма республиканцев, убийств представителей власти — они были следствием их, спровоцированы и вызваны анархистами, либералами и бастующими. Очевидно, что без них восстаний не последовало бы, подобно тому, как грабежи и беспорядки 1917 г. были вызваны свержением Императора. В случае с 1905 г. февральским воззваниям мятежников и насильственному захвату центральной власти равносильна волна терроризма и призывов Милюковых и Сталиных.

Опытная революционерка Е. К. Брешко-Брешковская в книге о происхождении революции утверждала: «Если проследить распространение нашей политической пропаганды на карте и сравнить ее с развитием революционного движения среди крестьянства, то можно заметить поразительное совпадение двух этих процессов» [7, с. 269–270]. Спровоцированные крестьянские восстания в своей сути были только разрушительными, инфернальными. Сожжение и истребление ничем не могло улучшить положение крестьян, а только усугубить их положение. Одним из многих необоснованных штампов советской и преемственной ей историографии является тезис, будто результат японской войны и крестьянские восстания вынудили правительство осуществить «столыпинскую» реформу. «Курский» отрывок о земельном вопросе показывает недостоверность этого клише, одновременно давая представление о Самодержавной системе дело- и законопроизводства. Независимо от крестьянских поджогов чужого имущества Императорская власть последовательно работала над разрешением земельного вопроса и опередить подлинные экономические и хозяйственные тенденции развития страны не могла.

Василий Галин, автор серии «Тенденции» в Т.1 повторяет еще один расхожий штамп — будто из-за поздней отмены крепостного права в 1861 г. Россия отстала на 50 лет от Европы, и это было одной из причин революции. В. Галин, превосходно справляясь со множеством либеральных мифов эпохи информационной войны против Монархии, к сожалению, не торопится вскрывать мифы советские. Даже притом, что в «Тенденциях» даны другие, гораздо более обоснованные и более реальные, чем неосязаемые 50 лет, причины революции 1917 г., в других частях книги показано, что отставания нет — при внушительном объеме «Тенденций» они не избежали некоторых внутренних противоречий в изложении, тезисах и частных выводах. Пятидесятилетнее отставание выдумано так же, как «последствия» Японской войны или «последствия» Крымской.

1856 г. тоже воспринимали как вынужденный, поворотный и запоздалый шаг к реформам. Склонность к упрощению почему-то заставляет историков считать, что мир развивается революциями (советская позиция) либо реформами (демократическая). Русская Монархия жила понятиями живого естественного развития, не путем периодических рывков. Слово «реформа» впервые попало в русские словари только в 1806 г., в значении реорганизации армии.

То, что сейчас принято подразумевать под крепостным правом, было установлено не Борисом Годуновым, а Петром I — до него крестьян можно было продать только с землей, тогда не имеет особого значения, кому принадлежит крестьянин, если он ничем не обделен. Именно Петр фактически лишил крестьян всех гражданских прав, при нем было значительно увеличено податное время, налоги по сравнению с 1680-м годом выросли в три раза. Это было что-то вроде «индустриализации» с «коллективизацией» — нарушение и без того успешного экономического развития, насильственное строительство заводов, рытье каналов, обирание населения, бесправность его для более удобного проведения эксперимента.

Уничтожив Самодержавие, Петр на десятилетия закрыл возможность исправить свои ошибки и восстановить права крестьян. Век дворцовых переворотов, фаворитизма и гвардеекратии заранее исключал возможность ущемления дворянской власти — власти не монархической. С Императора Павла монархическая власть стала набирать силу и независимость от дворянства и гвардии, но Павел был убит, а правление Александра I было неудачным в плане экономики. Достаточно указать, как падал экспорт зерна:

1817 г. 143,2 млн пудов

1820 — 38,2

1824 — 11,9

И падал государственный доход:

1820

г. 475,5 млн руб., дефицит бюджета 24,3 млн

1822 г. 399,0 млн руб., дефицит бюджета 57,6 млн [8]. Проводившего неудачную политику гр. Аракчеева Николай I давно не терпел и сразу по воцарении удалил. Император Николай I правил 30 лет, как обещал инок Авель, и за время его «средневековья» прирост населения составил 16 миллионов. Общий объем экспорта вырос с 75 до 230 млн рублей, ввоз с 52 до 200. Ширилась и внутренняя торговля: число крупных ярмарок превысило 1700 (всего 5620). Оборот самой крупной, Нижегородской ярмарки, составил в 1852 г. 57,6 млн руб. А весь годичный оборот внутренней торговли составлял 900 млн руб. К середине века действуют до 20 машиностроительных заводов, с середины 30-х гг. бум легкой промышленности. С 1825 по 1860 гг. количество промышленных предприятий выросло от 4189 до 15338, а рабочих стало 565 тысяч. С 1835 г. закон обязал заключать письменные договоры о найме рабочих и вести документацию по оплате их труда. Паровые машины в производстве впервые стали применяться еще при Павле I, а в 1850-х гг. паровыми машинами были оснащены 18 % предприятий, и на них производилось 45 % всей продукции. Первый пароход жители столицы видели на Неве еще в 1815-м. В 1850-х пароходное судоходство наблюдалось по Волге, Днепру, Волхову, Неве, северным озерам. В 1860-х только по Волге насчитывалось более 350 пароходов. Протяженность железных дорог до 1000 верст [15]. О золотом веке русской культуры известно: исключительный расцвет в литературе, книгоиздании, театральном искусстве, живописи, музыке, скульптуре и архитектуре, науке (Лобачевский, Пирогов, Якоби, Зинин и прочие). Перечисленное не позволяет идеализировать Царствование Николая I, многого другого, что тогда происходило, это не отменяет. А отменяет дурацкие обобщения республиканцев о «несостоятельности» административного устройства и военно-политической «катастрофе» в Крыму [69,77].

Никакого перелома в 1856 г. не было и в отношении крестьян. Как хроника работы власти за 1899–1903 гг. показывает, что вся подготовительная работа была проделана без участия Столыпина, так и в Царствовании Николая Павловича объясняются причины и следствия. Вот что пишет в современном научном исследовании Леонид Выскочков:

«По свидетельству П. Д. Киселева, датированному 1856 годом, мысль о необходимости уничтожения крепостного права не покидала императора на протяжении всего царствования, а «шестидесятник» Н. В. Шелгунов эту же мысль выразил в ироническом контексте: «Император Николай I каждый год начинал освобождение крестьян» Впервые крестьянский вопрос оказался в повестке дня, точнее программы работы Комитета 6 декабря 1826 г., хотя слухи об освобождении крестьян активно распространялись с самого начала воцарения Николая Павловича <…> Польское восстание 1930 г. не только прервало активную работу Комитета 6 декабря, но и способствовало распространению слухов о «воле» <…> Следующий период активизации в этом направлении начинается в середине 30-х гг. и продолжается до 1842 г. Затем, с небольшим перерывом, крестьянский вопрос вновь стал основным в повестке дня николаевского правительства в середине 40-х годов, хотя «галицийская резня» польских помещиков в соседней Австрии была уже предвестником революций 1848–1849 гг., вновь приостановивших разработку проектов реформы. Даже в «мрачное семилетие» 1848–1855 гг. мысль об освобождении крестьянства не оставляла государя.

Трудность поставленной задачи состояла в том, что в отличие от реформы в остзейских губерниях при Александре I Николай Павлович считал невозможным безземельное освобождение крепостных, которое привело бы, по его мнению, к пауперизации большей части населения. Начальник штаба Корпуса жандармов и главноуправляющий III Отделением на статью П. В. Еленева в 1861 г. подчеркнул, что, по свидетельству многих лиц, заветной мечтой покойного императора было освобождение крестьян с землей. Более того, А. Е. Тимашев считал, что только польский мятеж помешал обнародованию уже подготовленного манифеста. По свидетельству компетентного рецензента, «необходимость быть на страже против революционных движений, начавшихся в 1846 г., остановила правительственные работы, относящиеся к этому предмету и возобновленные с наступлением спокойствия. Эти работы велись деятельно перед Крымской войной. Еще в январе 1855 г., за месяц до кончины, Николай Павлович в беседе с председателем Департамента законов Государственного совета Д. Н. Блудовым говорил, что не желал бы умереть, не завершив великого начинания, но не допустит «увольнения» крестьян без земли» [15].

В качестве испытательного полигона перед осуществлением реформы служила земельная реформа, проводимая русской администрацией в Дунайских княжествах после турецкой войны 1828–1829 гг. Императору Александру II досталось почти все готовым. Его комитет по крестьянскому вопросу стал 11-м за 40 лет. Предыдущие 10 были тайными, что их значимости отнюдь не уменьшает.

Восприятие Государя Николая I за страшилище — традиция Герцена и «Народной воли». Как убийство Александра II осчастливило террористов, так и воспитавший их Герцен был вне себя от радости от смерти Императора Николая I, отмечая шампанским эту «великую новость».

Они же лепили чудище из крепостничества, но и здесь ошибка — уход в крайности. Можно взять иллюстрацию из 1841 г., когда агроном Ф. Унгерн-Штернберг писал: «Напрасно стали бы заключать, глядя на гумна, заваленные хлебом, пожираемые временем и мышами, что наше сельское хозяйство цветет. Хлеба, точно, много; но это изобилие достигло крайности, и происходящая от этого малоценность главного произведения хозяйства до того доходит, что крестьянин, владеющий шестью десятинами казенной земли, с трудом только уплачивает казенную подать, ничтожную по сравнению с податью, взимаемой в других государствах, и притом сам имеет такое содержание, которого и самые пламенные патриоты не могут не находить дурным» [8]. — Очень показательный пример. Разностороннему рассмотрению проблемы поможет Н. Волков-Муромцев: «Я был воспитан считать крепостное право пятном позора на щите русского правительства. А тут вдруг бывшая крепостная мне говорила: «Вдруг всех выкинули на свои собственные средства. Это хорошо, графиня всем помогает, но многие этого не делают, только рады были от ответственности избавиться. Да графиня помогает и тем, которым не нужно, часто говорю ей: «Надувает вас Ерем», граф всегда разбирал, нужно или не нужно».

Стал думать. Крепостное право, ясно, было плохо. Не всякий помещик смотрел за своими крестьянами. Стал спорить. Но Ольга Семеновна разрушала мои возражения. Она соглашалась, что крепостное право было далеко от идеальной системы. Соглашалась, что не все помещики были, «как ее князь». Но отвечала: «Не выкидывают целую корзину грибов, оттого что в ней два-три гриба с червяками».

Читая позже историю того времени, я не раз вспоминал ее: для многих — таких, как Лорис-Меликов, великий князь Константин Николаевич, Милютин, это все была теория, они не думали о благосостоянии крестьян, лишь хотели показать себя либералами. Для большинства помещиков это было спасение. Времена переменились, ответственность помещиков за благосостояние крестьян по Павловским законам их разоряла, а тут само правительство пришло на помощь».

Уточнение приведенных данных и умозаключений требует отдельного труда, однако как частный пример, из которых следует составлять представление об эпохе, рассказ Волкова самодостаточен. Изумительные случаи из жизни рассказывали и революционеры. Е. К. Брешко-Брешковская проходила по делу 193-х вместе с Софьей Андреевной Ивановой (1856 г.р.) и не удержалась от рассказа о ее происхождении. Отец С. А. Ивановой был сыном богатых немцев, но бежал в Николаевскую Россию и юношей поступил в солдаты под фамилией Иванов. Он выслужился до капитана и нажил 8 сыновей и 3 дочери! Все сыновья пошли в кадетский корпус, а одна из дочерей попала в социалисты [7, с. 141]. Сколько бы ни находили случаев трагических, остается несомненным: упрощенные стандарты, по которым крепостное право только бесчеловечное, Крымская и Японская войны только позорные, а революция не иначе как неизбежная, далеки от исторических реалий и грубо подменяют Историю в угоду партийным догматам.

Ф. М. Достоевский писал о действительном значении раскрепощения:

«Эти учителя наши, европейцы-то, швейцары-то эти все благодетельные, научившие нас освобождать крестьян, они-то почему у себя там в Европе ничего не освободили, да не только с землей, а и просто в чем мать родила, и это повсеместно. Почему в Европе освобождение произошло не от владетелей, не от баронов, не от помещиков, а восстанием и бунтом, огнем и мечом и реками крови? А если освободили где без рек крови, то везде и повсеместно на пролетарских началах, в виде совершенных рабов. А мы-mo кричим, что научились освобождать у европейцев! «Окультурились, дескать, а перестали считать мужика за собаку и каналью». Ну а почему же во Франции, да и повсеместно в Европе, всякого пролетария, всякого ничего не имеющего работника — до сих пор считают за собаку и каналью, — и уж в этом, конечно, вы ас поспорите. Нет-с, освободили мы народ с землей не потому, что стали культурными европейцами, а потому, что осознали в себе русских людей с царем в голове» («Дневник писателя», апрель 1876).

Основной характеристикой, которую следует дать русским дворянам при восстановленном Самодержавии, будет: они разорялись. Они постоянно разорялись, если и была какая-то основная тенденция в «дворянской» (или помещичьей, как неуклюже и неодобрительно о ней пишут) России, то именно в этом, и ничто не могло остановить процесс. В 1850-е гг. в России числилось 103 тысячи дворян-помещиков, из них 41 % имел менее 20 крестьянских душ (ревизия 1859 г.). За 30 лет Царствования Николая I задолженность помещиков выросла в 4 раза и достигла 425 млн рублей [15]. Эта тенденция и сделала возможной передачу земель крестьянам. Выплата выкупных платежей за землю не остановила тенденцию разорения, согласно записке минфинансов 7 апреля 1897 г. [75], долги землевладельцев составляли:

У помещиков не оставалось выбора — только продавать свои земли.

И все это происходило постепенно, без революций и переворотов, согласно Достоевскому и выражению Государя Николая I в сентябре 1845 г.: «Я никогда не препятствую натуральному ходу вещей и, конечно, смело могу сказать, что мы осмотрительно идем вперед без крупных перемен или сильных переворотов. Этим Россия может похвалиться перед другими державами» [15].




Нет сомнений, что настоящие тенденции, определявшие монархическую политику, не имели никакой связи с личными желаниями обладания властью Милюкова или Сталина, и с объяснениями, которые оба давали Истории. Ни 1856-й, ни 1906-й не были поворотными — политический курс Русских Государей не ставил эксперименты, не собирался делать спринтерские броски ко всеобщему счастью — все социальные проблемы нельзя решить за год или за один президентский срок…

Давали о себе знать финансовые трудности. В 1881 г. госдолг превышал полтора миллиарда рублей (при госдоходе 653 млн), однако Александр III сократил сумму выкупных платежей для крестьян на 12 млн рублей, в 1882 г. учредил крестьянский банк, в 1887-м отменил учрежденную Петром I подушную подать (еще минус 70 миллионов ежегодно, 1 р 15 коп. — 2 р 60 коп. с носа собирали) — потери возмещал косвенными налогами, и в 1889-м достигнул сбалансированного бюджета. А отсюда уже недалеко до разработки аграрной политики Императора Николая II.

Забастовки и восстания 1905 г. не были обусловлены ухудшением экономического состояния: война вызвала повышение налогов всего на 5 %. В ноябре 1904 г. московские хлебопекарни подняли цены на фунт ржаного хлеба с 1/4 копейки аж до 1/2 копейки. Требуемый 8-часовой рабочий день втайне проектировался по поручению Государя еще с 1896 г., но не мог быть введен в силу экономических причин — обогнать время было нельзя, но власть делала все возможное в пределах, не нарушающих экономические законы — всякий антинаучный популизм дорого обходится стране.

Поэтому неудачная война и трехмиллиардный ущерб от анархии и поджогов не заставили пойти на реформы, а только усложнили задачу властям; стоит удивляться, каким запасом прочности обладала Российская Империя, чтобы после затрат на войну, на преодоление смуты, после потери лучших кадров, убитых террористами (за 1906–1909 гг. террористы убили 5 946 должностных лиц, есть более крупные цифры на этот счет) суметь достигнуть высот экономического развития — война и революция только снизила уровень достигнутого в «русском чуде».

Особое внимание надо обратить на значение Манифеста 17 октября 1905 г. Либералы с самого начала искажали и преувеличивали его смысл, одновременно считая его недостаточным для своих возжеланий власти. Манифест был обещанием выработать новый порядок избрания в Думу и даровать «незыблемые основы гражданской свободы», что и было сделано в издании новых Основных Законов Российской Империи 23 апреля 1906 г. Не Манифест, а Основные Законы определяли порядок управления Империей, права и обязанности российских подданных. Манифест 17 октября одинаково и Троцкий, и либералы назвали конституционным. Термин конституция имеет два смысла — 1) оно выступает как иностранное слово, по-русски означающее Основные Законы. Понятно, что в этом смысле конституция в России не появилась — она и до 1906 г. жила на твердых положениях Основных Законов. Зачем заменять их, как это сделано в Российской Федерации, а до этого в СССР, словом конституция — не понятно. 2) значение при конституционной монархии, когда единоличная Верховная власть уничтожается: монарх или не правит совсем или ему оставлена часть функций исполнительной власти (дуалистическая монархия). Ничего подобно в России не произошло, в начале первой главы о «О существе Верховной Самодержавной власти» установлено: «ИМПЕРАТОРУ Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть. Повиноваться власти Его, не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает». При монархии Верховная власть принадлежит Государю — единоличному правителю. В республике — всему народу. Как власть народа в республике, так и власть Императора не может быть внешне ограничена, подконтрольна, разделена [80]. Этим Верховная власть отличается от власти управительной, которая как в монархии, так и в республике, разделяется на ветви исполнительной, законодательной и судебной властей. В конституционной монархии Верховной Власти нет вообще. 23 апреля 1906 г. не было ограничения Верховной власти (что означает ее упразднение), а установлено в ст. 7: «ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственною Думою». Следующие статьи со всей ясностью устанавливают порядок отношений между законодательной, исполнительной и Верховной властями:

«8. ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ принадлежит почин по всем предметам законодательства. Единственно по Его почину Основные Государственные Законы могут подлежать пересмотру в Государственном Совете и Государственной Думе.

9. ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР утверждает законы, и без Его утверждения никакой закон не может иметь своего совершения.

10. Власть управления во всем ее объеме принадлежит ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ в пределах всего Государства Российского. В управлении верховном власть Его действует непосредственно; в делах же управления подчиненного определенная степень власти вверяется от Него, согласно закону, подлежащим местам и лицам, действующим Его Именем и по Его повелениям».

Подробный разбор Основных Законов дан в юридическом исследовании H. A. Захарова «Система русской государственной власти», 1912 г. Захаров описывает историческое развитие монархической власти, ее идеи и юридического содержания, а также характеризует положение каждой из ветвей власти и власть Самодержавную. Также внимания заслуживает самое полное юридическое исследование профессора П. Е. Казанского «Власть Всероссийского Императора», 1913 г.

Либералы же восприняли созыв Государственной Думы как введение конституционной монархии! Учрежденная Дума с первых минут показала свои главные устремления: «Долг чести, долг совести требует, чтобы первое слово, сказанное с этой трибуны, было посвящено тем, кто свою жизнь и свободу пожертвовал делу завоевания русских политических свобод. Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу» (к.-д. И. И. Петрункевич). Взамен монархической законности первой Думе нужна была безнаказанность за преступления. На фоне этого требования равенства всех перед законом становились фикцией. Но им было мало. Дума желала: ответственного перед Думой министерства, упразднения Государственного Совета, отмены смертной казни, принудительного отчуждения земель и т. д. Законосовещательные функции Г. Думы не представляли угрозы монархической власти, но, став штабом революции, она не только приблизилась к Императору, поднявшись из пропаганды низов и из тайных собраний, она получила возможность вести пропаганду на всю страну как официальный государственный орган через публикации своих речей, заседаний. Очерченные Основными Законами функции не устраивали партии.

В. Д. Набоков: «Мы должны заявить, что не допустим такого правительства, которое намеревается быть не исполнителем воли народного представительства [революционных и противомонархических решений], а критиком и отрицателем этой воли. Выход может быть только один: власть исполнительная да покорится власти законодательной». Не обладая даже законодательной властью, они с самого начала ставили целью получить в свои руки власть над всей страной.

Провозглашение Думы не имело того положительного значения, как окончательное утверждение гражданских свобод. Еще до 17 октября власть отменила ссылку в Сибирь (1900), недоплаченные выкупные платежи, недоимки, отменила телесные наказания во всех случаях, где их еще предусматривал закон, провозгласила свободу совести (первый день Пасхи 1905). Дискриминационные законы в отношении казаков окончательно были отменены в 1874 г. 17 октября 1905 г. был завершен длительный процесс, не волшебством одного дня. Об этом процессе писал Лев Тихомиров: «Всякий, кто в своем суждении основывается на точных фактах, не может не видеть, что наше государство, руководимое неограниченным Самодержавием монархов, неуклонно, из поколения в поколение, развивало гражданские права своих подданных и расширяло область свободы их действий. Но осуществление этого встретило в наши дни совершенно те же препятствия, которые задачи свободы встречали и встречают по всему миру, вследствие революционной подмены в самом понятии свободы, превращаемой в простую распущенность. Собственно только на этой почве лозунг «свобода» стал элементом разрушительным, и — что составляет характерную черту «освободительного движения» с первой французской революции — объявил войну одновременно и Царю, и Богу» (Моск. вед. 1912. № 227. [82]).

Наличие прав человека ни в коем случае не является привилегией демократии, вся разница между двумя вечными видами власти, монархии и демократии, в государственном устройстве. В демократии права человека, законность, могут также нарушаться (и нарушаются), как в диктатуре или монархии, — эти нарушения — извращения для любой власти.

Характерный пример приводит В. Н. Ламздорф, директор канцелярии МИДа в дневнике от 20 декабря 1889 г. о заседании Государственного Совета, на котором Цесаревич выступил против ограничений гласного судопроизводства.

«Итак, в общем собрании проект министра внутренних дел, о котором было известно или предполагалось, что его одобряет Государь, не мог пройти вследствие большинства в один голос, и это был, может быть, голос наследника престола, потому что он голосовал с теми, которые отвергли проект. Эффект необыкновенный! Сильное впечатление. Великие князья Михаил и Владимир, бывший министр юстиции Набоков и даже такие люди, как Аба-за и Солъский, сочли нужным голосовать «за». Узнав о неожиданном решении цесаревича, некоторые как будто сконфужены и стараются оправдаться тем, что вопрос якобы не имеет большого значения. К довершению всего по окончании заседания наследник подходит к графу Пале-ну и говорит ему комплименты по поводу произнесенной им прекрасной речи. При этом рассказе меня охватывает волнение, такое волнение, что я чувствую, как у меня сжимается горло и подступают слезы. Какое счастье, если этот молодой великий князь обладает характером, имеет уже свое мнение и мужество его отстаивать, и особенно если он доступен тому, что справедливо, честно, смело и бескорыстно. Гире [министр Иностранных Дел] говорит, что положительно считает его таковым и что Россия будет многим обязана моему старому другу Хису, который неустанно стремился внушить своему августейшему ученику чувство моральной независимости и благородства и выработать в нем твердость характера. Слава Богу!»[53]. Цесаревича Николая Александровича никак в демократы и либералы записать нельзя: честность, законность и открытость необходимы для Самодержавия, как и для любой власти.

Из-за принадлежности Верховной Власти всему населению демократию отличает от Монархии выборный принцип: выборы партий в парламент, выборы президента (особенно для РФ). Партии не имеют места в монархическом устройстве государства, потому что они разделяют нацию на части, предлагают действия на пользу своей группе избирателей, чтобы оправдать свою популярность, и они не соответствуют монархическим требованиям профессионализма. Полярность в сути монархического и демократического устройства теряется в народном представительстве через партии. В Монархии главным является не количественное желание, а действительная необходимость тех или иных решений, о которых народ судить отнюдь не всегда способен. Император прекрасно понимал эти положения, и потому упорно отказывался от предложений такого народного представительства.

Если в основу демократии положен выборный принцип, то в основу монархии принцип профессионализма. Исторически монархизм имеет более древнее происхождение и более естественное, нежели либерализм. Органическая демократия не пережила античный период и ее возрождение в Европе спустя многие столетия было механически спланировано сперва на бумаге в идеале, а потом осуществлено ценою многочисленных потрясений, революций и общеевропейских войн. Теоретическое, то есть научное обоснование монархической власти носит иной характер, оно было основано на анализе опыта цивилизаций, и по факту реально свершившихся событий были выявлены закономерности и фундаментальные обоснования.

Однако для первого анализа видов власти достаточно сведений было и у величайших философов Древней Греции, основателей политической науки. Основной упор, который у них можно встретить относительно требований к политике и власти, является обязательный профессионализм. «Если конечной целью всех наук и искусств является благо, то высшее благо есть преимущественно цель самой главной из всех наук и искусств, именно политики» — слова Аристотеля. Другой известнейший философ объясняет возможность принадлежности к политике: «Толпа ни в коем случае не может владеть никаким искусством… и если вообще существует царское искусство, то ни множество богатых людей, ни весь народ в целом не в состоянии овладеть этим знанием… Правление большинства во всех отношениях слабо и в сравнении с остальными [видами власти] неспособна ни на большое добро, ни на большое зло» [65]. Жившие в демократическом государстве Платон и Аристотель относились к нему весьма критически; признавая, что оно не имеет должного управления, они не разделяли восторгов своих далеких потомков относительно идеалов древнегреческой демократии.

Наблюдения глубокой древности прекрасно сопоставляются хотя бы с выводами Краснова: «Коллегия — это разговор о вещах, до дела не относящихся» [98]. Рассказ Краснова «Баклановский суд» (1903) демонстрирует, как присяжные заседатели выносят не то решение, какое им самим нужно, так происходит и в «Воскресенье» Л. Н. Толстого, но П. Н. Краснов показывает, что именно скрывается за бестолковостью семи нянек у безглазого дитя. «Сколько голов — столько умов, а командует самый сильный и настойчивый». За сильным в коллегии идут все остальные, «как бараны». Причем ведет сильнейший не сколько в уме, а в подавляющей наглости или манипулятивных способностях.

Республиканские деятели политической науки строили свои теории на далеких от профессионализма основах: равенства, свобод, участия в политике народа и его будто бы лучших и вернейших представлениях о нуждах страны. Это совершенно противоречит воззрениям упомянутых философов, так же, как и их продолжателей, которыми явились монархисты. Тысячи лет спустя об абсурдности превосходства народовластия над профессионализмом писал Иван Ильин: «Подумать только: согласно догмату формальной демократии право голоса должно неотъемлемо принадлежать всем, кто прожил на свете необходимое число лет, кто не попал в сумасшедший дом и кто не осужден за тяжкое уголовное преступление с лишением прав. Все компетентны в делах справедливости, свободы, хозяйства, техники, семьи, школы, академии, церкви, суда, армии и национального спасения… Сомневаться в этом могут только «враги демократии», «реакционеры», «фашисты», «тоталитаристы» и прочие «подозрительные» или «отверженные» люди» («Наши задачи», 1951). Управление государством — исключительно сложное искусство, овладеть им весь народ не только не должен, но и не может.

Профессионализм в Монархии начинается непосредственно с Царя — максимально подготовленного системой Престолонаследия. С самого рождения начинается профессиональная подготовка Наследника, обеспечение его знаниями и обучение искусству. Никакое количество набранных голосов и подписей, никакая популярность и самые свободные, не фальсифицированные (и пр.) выборы не способны заместить вырабатываемых качеств правителя. Престолонаследие создает Государя с наилучшими качествами. Монарх — профессионал, у которого есть только одна цель — благо подвластных ему, без этого существование Царя лишено смысла. Профессионализм определяет также правительственный аппарат Монарха: насколько тот или иной служащий справляется с возложенными на него задачами, столь длительно он и будет исполнять свои обязанности, 4 года или 14, независимо от посторонних мнений на этот счет. Не состоящие на государственной службе граждане, в свою очередь, заняты своей профессиональной деятельностью и не влезают на чужие должности. В результате каждый занимается тем, что он умеет лучше всего. Политики — управляют. Представители других профессий — выполняют свое назначение. Политикам лучше знать, какие общие решения следует принять, профессионалы «низа» — лучше знают свои отдельно взятые нужды. При этом отдаления высшего искусства от других не происходит, постоянная связь между ними обеспечивает власть необходимыми знаниями.

Самодержавная Монархия подразумевает соборную форму представительства, ошибочно относимую к демократическим институтам. «Соборное начало имеет своим смыслом целостное действие какой-либо органической коллективности. Коллегиальная идея не имеет с этим решительно ничего общего, а выражает простое сотрудничество» (Л. Тихомиров. «Монархическая государственность»). Тихомиров особенно подчеркивал: «Не у одних врачей есть нравственный профессиональный долг, а решительно у людей всех занятий» [79]. Соборы работают не на постоянной основе и выбирают в них не по числу голосов, а по наилучшим профессиональным качествам. Эти качества и не что иное дает им право разрешать вопросы, — право лучших в своей области. Собор заканчивает работу сразу с решением конкретных задач и каждый возвращается к своему роду занятий. Ни один настоящий специалист не променяет дело своей жизни на постоянные заседания в какой-нибудь Государственной думе, чтобы решать проблемы, в которых он ничего не понимает. Соответственно, по разным специальностям созываются свои соборы.

Исключительное соответствие требуемым знаниям, искусству и профессионализму позволило Платону из трех установленных типов власти (монархия, аристократия и демократия) и трех их извращений (тирания, олигархия и охлократия) указать лучшим монархический: «Монархия, скрепленная благими предписаниями, которые мы называем законами, — это вид, наилучший из шести; лишенная же законов, она наиболее тягостна и трудна для жизни» [65]. Аристотель продолжает эту мысль: «Царская власть основана на тех же основах, что и аристократия: она покоится на достоинстве царя, или добродетелей его личной и его рода, или на его благодеяниях, или на всем этом вместе и на его могуществе. Царь должен наблюдать за тем, чтобы владеющие собственностью не терпели никаких обид, а народ ни в чем не терпел оскорблений. Тиран же не обращает никакого внимания на общественные интересы, разве что ради собственной выгоды. Цель тирана — приятное, цель царя — прекрасное. Поэтому тиран видит свое преимущество в том, чтобы преумножить свои средства; царь же главным образом — в преумножении чести» [2].

В христианскую эпоху это же самое будет обосновано: власть Монарха имеет религиозную основу. Ибо вера включает в себя обязательное достоинство, красоту, благодеяние и духовные ценности, а без них Монархия существовать не может.

В республике профессионализм Царской власти сменяется уравнительным принципом и волей большинства, без разницы, насколько благотворной она является. Понимание народа как носителя идеального разума является откровенно демократическим. Монархизм предполагает, что, приложив максимум усилий, можно приблизить к идеалу одного венценосного правителя, но привести к идеалу тысячи, а в современных условиях — многие сотни миллионов абсолютно невозможно. Признание народа за идеал — это лесть самообольщения или средство завоевать популярность. «Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаружил свое расположение толпе» (Платон). На этом основывается успех на выборах.

Исключительное отношение к Монарху исходит из соответствия его религиозному идеалу, что подготавливает система Престолонаследия наравне с предоставлением знаний и обучением искусству управления. В случаях, когда национальное сознание достигает состояния, достойного религиозно-нравственного идеала, народу также может быть придан ореол святости. Однако именно качества: веры, знания, стремлений относятся к идеалу, а не массовость высокоорганизованных существ с определенным гражданством. Народ меняется, в разное время и разными частями он может терять национальные ценности, а вышеупомянутые качества остаются в идеале независимо от накоплений духа и его обнищания, в любую эпоху.

Рассмотрение демократии с точки зрения профессионализма выявляет следующую ее особенность: ставка на свободу, социальную справедливость и всеобщие политические права никоим образом не предусматривает профессионализм, достигаемый постоянным выполнением обязательств. Как бы ни возвеличивали понятие свободы, она подразумевает отсутствие тех или иных ограничений. Свобода провозглашена относительно народа, и ему же предоставлено право выбора правителей, согласно собственным воззрениям. Способности выдвигающихся на президентский пост гораздо более сомнительны по сравнению с подготовленными династией. Население не может знать внутренних качеств кандидатов, оно основывает выбор на личных симпатиях и данных СМИ в ходе избирательной кампании и до нее. Большими возможностями повлиять на миллионные массы обладают партии и кандидаты с лучшими финансовыми возможностями, могущие охватить все десятки миллионов своей агитацией и более длительно и массово выгодно подать себя. К государственной пользе и настоящей политике, то есть искусству управления государством, эта гонка за голосами избирателей и последующая обязательная забота о своем рейтинге не имеет отношения. Рейтинг принуждает работать на популярность, в определенных случаях в обход государственных нужд, а смена переизбираемых партийных составов не дает удерживаться у власти людям, проработавшим продолжительное время и накопившим ценный опыт.

Демократия абсурдна в той степени, в какой нелепо выборное начало. Выборность имеет смысл в деревнях или полисах, — то есть где реально все друг друга знают и могут обоснованно решить, кому лучше отдать власть. Уже в Новгороде никакой демократии не могло быть, при большом числе жителей вечевая площадь всего на 400–500 человек. Когда дело касается сотен миллионов выбирающих, они не могут, никак не могут знать, что из себя представляют кандидаты и будут ли они следовать своим обещаниям. Голосуют за создаваемый СМИ образ — преимущество у тех, у кого денег больше, пиарщики смекалистее. С «обещаниями» и программами партий и того смешнее. И это нелепое выборное начало положено в начало конституции и всех демократий.

Часто приходится сталкиваться с утверждением, будто монархия порождает закулисные кланы. Однако демократия порождает кланы самым естественным образом: это партийность, это президентское выдвижение, это ставки на кандидатов, сгруппировка олигархии. Монархия же противостоит партийности и этому разделению на кланы. «Кланы» действительно возникали, но они были не монархическими, а монархоборческими — призванными бороться за влияние на Монарха, но носитель Верховной Власти — максимально независимая фигура (уж по сравнению с президентами, которые независимо прийти к власти не могут, они обязательно должны кому-то) и в своем обретении власти, и в проведении своей политики — он удаляет противостоящих его воле. Сюда же относится пример Николая II и других Самодержцев. Закулисные кланы были всегда, но с демократией, которая их естественным образом порождает, они не идут в сравнение. Фактически, ни одна партия не может действовать независимо: кто-то должен оплачивать ее предвыборную кампанию, «политическую» (т. е. пропагандистскую) деятельность, рекламу в ТВ, печати, радио, наружную рекламу и все ее подвиды, какие еще есть. Создать действующую партию со всеми отделами исходя из убеждений или одного желания творить добро — невозможно. Партии всегда создаются искусственно. Мы видели, как это делается за последние годы, так же происходит в любую эпоху. В первом случае партия создает и финансирует действующее правительство, и тогда в парламенте она дает правительству вести выбранную им политику. То есть, правительство тратит ресурсы и время, играя в демократию, для того чтобы делать все то же, что и без предвыборных погремушек и сбора галочек. В другом случае, кроме правительства, партия создает олигархию — тот слой капиталистов и промышленников, который через партии и парламент собственно и становится олигархией, демократия объединяет их через партии и дает возможность оказывать политическое влияние. В рассматриваемом случае создания партий и выдвижения кандидатов в президенты, в зависимости от обстоятельств:

А) Олигархия создает свое правительство (когда побеждает их президент или их партия в парламентской республике), и политика отвечает их нуждам и целям, на которые были затрачены средства для победы на выборах. Предыдущая правительственная партия буквально испаряется или находит нового спонсора.

Б) Правительству приходится входить в соглашение с чужой парламентской группой для проведения намеченной политики. В свою очередь, олигархия вынуждает у правительства нужное ей.

В любом из случаев партии сами по себе бессмысленны и бесполезны, лежат бременем на госбюджете и замутня-ют сознание граждан всевозможными фокусами. Третьей силы для создания сильной и влиятельной партии нет. Подлинно независимые и честные никому не известны и бессильны.

В этом заключается великая ложь парламента. Описание подготовки аграрных преобразований дает возможность сравнить самодержавную систему не только с насильственной коллективизацией, но и тем, как проводятся демократические реформы через парламент. Я не буду говорить, что созыв губернских и уездных комитетов по нуждам с/х промышленности «демократичнее» представительства через парламент — нет в демократичности положительных качеств — тот созыв гораздо более монархичнее.

По сути, эти комитеты были мини-соборами по конкретной профессиональной теме. При широте земельного вопроса профессиональное обсуждение на местах практичнее созыва одного большого столичного собора. Конечно, парламент не может сравниться с соборами по знаниям и эффективности работы. Для более наглядной оценки парламента, можно взять тот же земельный вопрос в его современном состоянии. Открыв хотя бы один Земельный Кодекс (или заодно Градостроительный, Лесной и другие) мы везде найдем указания: принят Госдумой тогда-то, одобрен Советом Федерации, редакции статей от таких-то а таких-то ФЗ, поправки, дополнения, отмены… — все эта тьма федеральных законов принимается Г. Думой большинством голосов депутатов. Даже не нужно иметь особенно глубоких знаний в этой области, чтобы понять полную неспособность парламента разработать все кодексы и законы. Даже если бы Г. Дума состояла не из профессиональных болтунов, школьных учителей, артистов и олигархов, а из 450 докторов наук, каждый доктор неспособен разобраться в законопроектах по всем областям жизнедеятельности страны, тем более олигархи и артисты, журналисты и учителя, которые, как и доктора наук, могут постараться вникнуть в суть сложностей каждой отдельной поправки или нововведения, только если специально изучат эту узкопрактическую область. Но 450 неспособны не только разработать эти законы, но и найти время на понимание острой необходимости именно такого отдельного федерального закона при их количестве и разнообразии (принимается 200–250 ФЗ в год! плюс сколько не принимается, но тоже рассматривается!). Одна земельная и землеустроительная область необъятна для парламента, а таких областей в законодательстве немало. И вот, яснее ясного, что разработкой кодексов и федеральных законов занимаются профессионалы по каждой области отдельно. Они просчитывают последствия, наблюдают за исполнением существующих законов, отыскивают закономерности и нужды. Чем же занимается парламент? Он, как в 1906–1917 гг., занимается только критикой правительства и профессионалов. Или, как сегодня, он принимает любые законы и любых министров, не думая и не разбираясь (но обязательно делая вид этого), не являясь самостоятельной силой. В таком случае, зачем нужен парламент? Если решают и изучают профессионалы, а 450 заседателей только для того, что их требует демократическая модель западных «гениев» и отечественных интеллигентов? Зачем ненужная видимость народовластия, если парламент ничего не значит, выборы — затратная игра в управление государством неспособной на это сотни миллионов, а президент по всем статьям уступает в качествах подготовленному Монарху? К чему непрофессиональный законодательный орган, керенствующий и восхваляющий себя, где только пролезают его представители, если при Царе есть уверенность, что каждый занимается своим делом: артисты на сцене, учителя в школах, олигархи… отстранены от законодательства. А Император и его профессиональная команда занимаются по своей специальности — непосредственно управлением государством.

Однако век назад отношение к парламенту было иным, интеллигенция ждала от него чудес и благоденствия, по западной указке она считала его самым прогрессивным учреждением. Вестернизированное сознание отказывалось видеть реальные качества парламента, его недостатки и крайне низкий уровень способностей. Сохранив Самодержавные полномочия, Николай II был уверен в успехе своего плана устроения России и своей устойчивости против демократических поползновений. Интеллигентская уверенность в целесообразности Г. Думы вносила в ее учреждение скрытый смысл о ее будущем. В случае если Дума будет приносить государственную пользу, вопрос отпадает. Но если раз за разом она обнаружит неспособность заниматься иной работой кроме революционной, тогда всем станет ясна мнимость потребности в ней Российской Империи, и будет возможно ее упразднение. События продвигались по второму пути. Впоследствии A. A. Мануйлов, профессор и министр просвещения Временного правительства, объяснял травлю П. А. Столыпина: «У нас в конституционно-демократической партии была тогда директива — отвергать все, что идет от правительства».

После возвращения в полк, в 1906 г. Краснов переработал свои очерки для книги, но в 1906 г. сумел издать только первый том «Год войны». Издания второго тома пришлось ждать пять лет (в заключении Краснов объясняет, что задержка произошла не по его вине — войну хотели позабыть, издавать том 2 никто не хотел). Другого мнения был Государь, давший инструкцию по описанию неудачной войны: «Работа должна быть обоснованной исключительно на голых фактах… нам умалчивать нечего, так как крови пролито больше, чем нужно… героизм достоин быть отмеченным наряду с неудачами. Неизменно нужно стремиться к восстановлению исторической истины во всей ее неприкосновенности» [60]. Это недопущение идеализации, стремление к правде особенно выделяется на фоне советских фальсификаций в каждой войне, когда пропагандой и подлогами историки занимались заодно с правителями советского государства. Труды по Японской войне непрестанно выходили и до 1911 г., в них разбирались допущенные просчеты и давалась научная оценка войны (Куропаткин, Апушкин, Свечин, Черемисов и мн. др.).

Труд Краснова как наблюдателя за душой Армии не часто касался общеорганизационных вопросов, но и в этой области сделаны замечания и предложения. «Год войны», изданный со множеством фотографий, рисунков, иллюстраций, карт и портретов, Петр Николаевич поднес Его Величеству и Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу, подобно тому, как раньше — «Атаманскую памятку» и «По Азии». Когда именно это происходило, не могу установить, но по другому случаю точно известен субботний день 14 января 1906 г. Дневник Императора: «Утром была метель, поэтому смотр атаманцев состоялся в экзерциргаузе в пешем строю. Они представились молодцами. Все дети присутствовали с Алике в ложе. Обносил маленького Атамана мимо фронта, он вел себя отлично». А вот как описал смотр Императора и Атамана всех казачьих войск П. Н. Краснов, командир 3-й (штандартной) сотни полка:

«Государь взял на руки Наследника и медленно пошел с ним вдоль фронта казаков. Я стоял во фланге своей 3-й сотни и оттуда заметил, что шашки в руках казаков 1-й и 2-й сотен качались. Досада сжала сердце: «Неужели устали? Этакие бабы! Разморились!» Государь подошел к флангу моей сотни и поздоровался с ней. Я пошел за Государем и смотрел в глаза казакам, наблюдая, чтобы у меня-то, в моей штандартной вымуштрованной сотне не было шатанья шашек. Нагнулся наш серебряный штандарт с черным двуглавым орлом, и по лицу бородача красавца вахмистра потекли непроизвольные слезы. И по мере того, как Государь шел с Наследником вдоль фронта, плакали казаки и качались шашки в грубых мозолистых руках, и остановить это качание я не мог и не хотел…»

Казаки защищали Государя, Наследника и Россию от анархии и терроризма. «Просвещенная общественность» за это обзывала их опричниками — чего еще от нее было ждать?

«Дома в России меня ждала кипень нелепой, дикой, безобразной российской смуты. С места пришлось становиться в ряды борцов за правду, отстаивать Россию от наглого набега революционной толпы.

Это тяжелое смутное время я описал в двух романах: «Потерянные» и «Элла Руллит» («Потерянные» напечатан в газете «Свет» за 1907 год, «Элла Руллит» помещена во II том моих повестей и рассказов)» [39].

В списке изданий Краснова к 1915 г. значатся сборники «Элла Руллит» и другие рассказы, «В Манчжурской глуши» и другие рассказы (стоимость 1 рубль). Только они подходят под вышеназванное описание двух томов повестей и рассказов. Там же указаны без датировки «Рассказ депутата Федорова» (20 коп.) и «Затмение», рассказ (20 коп).

В 1915 г. выйдет и роман о войне с Японией «Погром»; не датированный, он был написан еще во время войны, когда Краснов составил «полуфантастический образ молодого офицера Шримса» [88, № 4093]. «Погром» стал продолжением повести «В Манчжурской глуши». Все главные герои той повести: Саша, Адя, Иванов, Арцимович, а также новые персонажи — Шримс и его возлюбленная Роза — на себе переживают военный погром. Половина из них гибнет. Но Россия живет дальше, даже не заметив далекий погром, разбивший столько жизней [99].

Борьба за правду велась Красновым как словом, так и делом. Все лето Л.-Гв. Атаманский полк провел, водворяя порядок в Лифляндской губернии.

6 мая 1907 г., в день рождения Императора Николая II, Краснов поместил в «Русском инвалиде» статью «Чего войска ожидают и чего желают от молодых офицеров», где суммировал слышанное и замеченное «в годы скитаний моих» за 1901–1906 гг. Самым важным Краснов назвал любовь. «Они должны быть благоговейно преданы Государю и Его Семье, быть влюблены в Россию и действительно готовы за них каждую минуту отдать жизнь». Любовь к солдату и святому военному делу должна сочетаться со способностью надлежащим образом командовать и начальствовать. Краснов приводит 12 пунктов необходимых новому поколению знаний и умений по уставам и картам, телеграфу, радио и телефону, стрельбе и лошадям, маневрированию и фехтованию [ «Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания» М.: Русский путь, 2000, с. 332–335].

В сборник «Мир тайн» попал не датированный рассказ из русско-японской войны «Темною душною ночью» о девушке, которая не успела выйти замуж за солдата-добровольца, погибшего от японской пули, и осталась одна растить от него сына, отдавая ему всю себя. «Когда мне приходится приносить ей на переписку рукописи, я переступаю порог ее чистой комнаты, как порог храма» [98, с. 173].

Кроме повестей и рассказов, Краснов написал в 1906 г. статьи о русской коннице и «О строевом командовании казачьим полком», где Петр Николаевич на основании опыта строевой службы и наблюдений за Японскую войну, выразил свою позицию о воспитании, обучении и маневрировании. Статьи в «Военном сборнике» вызвали критические отзывы, на которые Краснов желал отвечать не словом, а действием.

Подготавливая себя к нелегкой должности командира полка, в качестве которого только и возможно было доказать свою правоту, Краснов в 1907 г. поступил в отдел наездников Офицерской кавалерийской школы (высшее кавалерийское учебное заведение Российской Империи), чем вызвал новые пререкания за выбор кавалерийского, а не казачьего отдела. С 1 октября начинался курс для 50 поступивших офицеров. Обучали верховой езде, дрессировке лошадей, тактике и истории конницы, кузнечному, ветеринарному делу и даже подрывному и телеграфному. В двухгодичном курсе перемежались летние упражнения по разведке, съемке и тактике с зимней манежной выездкой. Окончив школу с отличием, Краснов был оставлен в ОКШ в должности начальника казачьего отдела.

Аграрная реформа Императора Николая II была законодательно проведена в промежуток от роспуска 1-й Думы до созыва 2-й. П. А. Столыпин только 24 апреля 1906 г. стал министром Вн. Дел. План аграрной реформы был подготовлен до него, приняты предварительные законы и манифесты. Столыпин был исполнителем, а не разработчиком преобразований: с 24 апреля долго пришлось бы ждать пока план будет готов, а до 1906 г. саратовскому губернатору Столыпину высокий пост не светил, он сам был удивлен предложением Императора и в начале не соглашался его принять, пока не получил прямой приказ. Как финансовую реформу, так и аграрную мог провести только Император — в Г. Думе и Г. Совете было слишком много сторонников общины. Справа ее защищали как национальное достояние и орган единения, не различая долговременность действия от соответствия монархическим принципам, которые требовали качеств личности на всех уровнях иерархии Государства — личной ответственности, творческого служения, выраженного через совершенствование разнокачественного, а не искусственного уравнивания. Слева в общине видели социалистический институт и не хотели его упразднения.

Столыпин, не будучи автором реформы (авторство принадлежит Императору, A. B. Кривошеину, упоминавшемуся A. A. Риттиху), заставил всех признать в себе крупного государственного деятеля и усмирителя революции. На либералов, однако же, произвела впечатление не его готовность работать на благо родины, не труды в министерстве и законопроекты — они увидели в нем внешне сильного лидера, способного произносить громкие речи. Как ни курьезно, говоря о «гении» Столыпина, обычно не разбирают вопросы, которые он решал (хотя обязательно приписывают ему аграрный проект), но описывают видную фигуру и любимые парламентариями речи — постоянно: «не запугаете», «вам нужны великие потрясения», «20 лет мира»… Как мы убедимся впоследствии, чем лучше человек говорит речи и смотрится внешне, тем более он для думцев популярен, признан и важен.

Характерно, как носилась публика с Думой, надеясь на конституцию, и как мало внимания она уделяла работе учреждений соборного типа. В 1906 г. при наказном атамане Н. И. Михайлове для урегулирования земельных отношений с Высочайшего разрешения была созвана Кубанская Рада.

Желая видеть в Раде собор, а не парламент, Император обязал атамана закрыть Раду, если она будет заниматься не казачьими землями. 420 казаков 11 дней без устали, даже ночью, занимались постановкой и разрешением насущных аграрных задач. Председатель Рады отмечал необычайную эффективность такой постановки дела. Причем, когда он же стал председателем фракции казаков в Государственной Думе второго созыва, фракция себя совершенно не проявила. Разница в результативности объясняется разностью принципов организации и действия монархического собора и либерального парламента.

20 февраля 1907 г. произошло открытие 2-й Думы, а последнее заседание — уже 2 июня 1907. Депутат 2-й Думы С. Булгаков, подобно многим русским философам, прошел путь от безбожия и революционности к Вере и Царю. Знаменитый сборник «Вехи» (среди авторов которого С. Булгаков), сочтенный предательством основной частью интеллигенции и открытием другой частью, ничего нового в себе не содержал — в нем несколько либералов, разобравшихся в реальной жизни, в том, какова революция и до чего она способна довести, написали многое из того, что монархисты повторяли и доказывали с прошлого века до последних лет. В «Автобиографических заметках» прот. Сергий Булгаков, пишет о своем участии во 2-й Думе (избран по Орловской губернии): «Нужно было пережить всю безнадежность, нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне, тешившего самые мелкие тщеславные чувства. Я не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Госуд. Думы» [9]. Краснов писал в 1909 г., что в 1 и 2 Думы попали враги России, заботившиеся о своем личном счастье [42].

Необходимость давать постоянный идейный и информационный отпор противомонархическим партиям привела к созданию патриотических организаций, гораздо более крупных, нежели элитарное Русское Собрание. О первом проекте издателя «Московских Ведомостей» Грингмута писал князь Мещерский в «Гражданине»: «Я бы понял партию монархистов, если бы в России не было Монарха, но создавать или даже помышлять создавать партию монархистов в России, когда Царь Самодержавный, слава Богу, здравствует, только потому, что есть кружки антимонархистов — это значит наносить оскорбление и Монарху, а народу! Чтобы встать во главе монархистской партии, надо забыть, что глава ее — русский Царь». Так можно было писать в мае 1905 г., но после всего произошедшего дальше необходимость неправительственной силы для противостояния революционному напору стала очевидна. Самодержавие не обладало репрессивным аппаратом для подавления народной смуты — Армию к такому специальному аппарату отнести нельзя, он существовал только в воображении страдавших за свои преступления революционеров. В 1905–1907 гг. необходимо было народное патриотическое движение, которое явило себя в Союзе Русского Народа.

Этот Союз, подобно Краснову, считал себя борцом за правду. СРН имел огромное значение, как новый информационный ресурс в защиту Самодержавия. Хотя И. Р. Шафаревич пишет, что номера «Земщины» и «Русского Знамени», которые он видел, были низкопробны, и это подтверждается многими источниками, можно показать, что так было не везде. В Красноярске с 1907 г. начинает издаваться газета местного отдела СРН «Сусанин», под лозунгом «Страха не страшусь! Смерти не боюсь, лягу за Царя, за Русь!» Цена 5 копеек за номер и в 1907-м и в 1914 г. Качество этой провинциальной газеты превосходит все ожидания. 1-й номер 1-го года издания начинается со слов: «Б беде познаются друзья, молвит народная мудрость». Служить вторым эпиграфом или поэтическим переложением этой мудрости на язык лозунгов может прилагающийся к № 2 Ответ на марсельезу:

Отрешиться от старого мира

Недостойно родных сыновей.

Им довольно кровавого пира,

Омрачившего мир наших дней.

И поется безумная песня

Ради моды на улицах вслух.

В русском сердце печально и тесно,

И скорбит в нем Сусанина дух.

Хулиганство, кощунство и злоба

И разнузданность модных людей

Развращает все сердце народа

И погибнет в крови он своей.

Так долой ваше красное знамя

И безумную песню долой!

Оттого-то кровавое пламя

Над печальною русской землей.

Если Русь в старину собиралась

Единеньем народа с Царем,

Если Царское слово раздалось, -

Так к нему мы с надеждой пойдем.

И во имя завета Христова

Обновится родная земля:

Для врагов будет грозною снова

Под верховной рукою Царя.

Священ. А. Девятов.

На красноярском примере мы можем увидеть, какую задачу взял на себя Союз Русского Народа. Из следующих материалов «Сусанина», которые можно отнести к программным, будут цитаты Наполеона: «Четыре враждебных газеты гораздо опаснее 100000 человек неприятельской армии в открытом поле», Екатерины И: «Нельзя бороться пушками с мыслями», да и Клемансо можно добавить: «Нельзя делать рабочих рабами, но нельзя также сделать их тиранами». «Сусанин» взял на себя обязанность идейной борьбы, количественно, увы, не равной. Против Российской Империи выступало больше чем 4 газеты, намного больше…

Красноярский отдел объяснял СРН «как центр, как фокус, объединяющий в себе лучшие мечты и пожелания русского народа, [который] теперь особенно и неустанно должен работатьни при полной победе, ни тем более после поражения — союз не должен ослаблять степени напряженности и энергии своей культурной деятельности» [независимо от результатов выборов].

Не один «Сусанин», большинство провинциальных газет держало марку, перепечатывая работы лучших публицистов, общероссийские и иностранные новости. Фельетоны писали превосходные!

№ 5 Четверг. 22 февраля 1907 г. «Егор проучил барина».

В ответ на ведение республиканской пропаганды:

«— Так по-твоему, барин, мы все равны. Бога — нет! Царя и начальства не надо! Всю земли поровну поделим? Так и я тебе равен? Снимай шубу, вынимай кошель

— Побойся Бога, — завопил барин неистовым голосом, — есть ли у тебя крест на груди

— Нишкни только! Я-те сейчас поприкончу. Слышь: снимай шубу и давай деньги. Коли Царя и властей не надо, коли Бога нет, так неча их и поминать, а мы с тобою — равны.

Обезумев от страха, барин послушно, дрожащими руками, стал доставать деньги и снимать шубу

— Да полно тебе трястись, как осиновый лист! На тебе твои деньги и шубу. Мне они не нужны. Да побожись, что наперед простых людей с толку сбивать больше не будешь, что не надо Царя и начальства, что нет Бога…» (Степанов).

Трагизм революции заключался в том, что те продолжили сбивать народ с толку, и тот по-настоящему отобрал шубы, деньги и жизни: «Бога нет, Царя не надо, мы урядника убьем, подати платить не будем и в солдаты не пойдем», — трансформировалась частушка в 1917 г. В 1905–1907 гг. она была такой: «Мы урядника убили, станового мы убьем; никого мы не боимся, с песнью в каторгу пойдем» [3, Т.8]. Настоящее бесовство. Разница между частушками весьма знаменательна.

№ 15 Воскресенье. 1 апреля 1907 г.

«Своим отказом выразить порицание убийствам и насилиям Дума обнаружила свое нравственное ничтожество и совершила тяжкое преступление; эта Дума вносит в страну нравственное разложение и одичание».

А П. Н. Краснов нигде не оставлял революционные насилия без порицания, говоря: «смута, почему-то называемая освободительным движением», напоминая о грабителях, опорожняющих кассы почтовых чиновников, и о военных — защитниках порядка от бандитов-освободителей [98].

Со своей стороны:

«За один только год практической работы по объединению русских сил — достигнуто многое, весьма многое. Один «союзрусского народа» насчитывает более 800 провинциальных отделов, располагает 100 органами печати и 15 миллионами зарегистрированных членов».

— Ответ на «реки крови и слез».

№ 36 Воскресенье. 2 сентября 1907 г.

«Какое же государственное устройство способно защитить трудящиеся классы и сдерживать несоразмерное обогащение немногих?

Наилучшим строем является республика… Вся история на протяжении тысячелетий доказывает совсем обратное. Республиканский строй всегда приводил к господству капитала, и только единственная монархическая форма правления способна была защитить народные массы от гнета буржуазии.

Великий Рим упразднил республиканский строй именно потому, что он привел к полному порабощению всего народа небольшим сословием патрициев. Древний мир не знал таких колоссальных земельных имуществ, какие являлись в последний период Римской республики. Народ вознегодовал, и республика превратилась в империю…

Известно ли нашим невеждам, что и в данную минуту нет нигде такого чудовищного скопления капиталов в руках буржуазии, как в республике Соединенных Штатов? Там уже насчитываются десятки миллиардеров, доход которых в год достигает 100 000 000 рублей! В один день эти богачи получают около 300 000!.. Трудящиеся классы там стонут от экономического угнетения их со стороны капитала. Уже правительство Соединенных Штатов весьма серьезно озабочено этим социальным злом и намерено бороться с ним. Рядом с тем нигде, как в этой же «свободной» республике, туземцы не преследуются и не истребляются с самой свирепой нечеловеческой жестокостью…

Французская буржуазия с евреями во главе чувствует, что явись сегодня популярный и мужественный генерал — и от республики следов не останется. Упразднения ненавистному сельскому населению республиканского строя до такой степени страшатся капиталисты, что ввели в конституцию воспрещение возбуждать даже вопрос в парламенте об изменении государственного строя…

Итак, сопоставлять монархизм с реакционностью могут только инородцы, враждебные России, или вполне невежественные люди.

Прогресс заключается в таком усовершенствовании монархического строя, и только монархического, при котором между ними не могли бы стать ни корыстолюбивые, тщеславные и властолюбивые демократы, ни поддельное народное представительство».

Союз Русского Народа пытался принимать участие в предвыборных кампаниях:

№ 42. Суббота. 19 сентября 1907 г.

«Изменник, кто уклонится от Царского зова, он играет на руку врагам России, что идут сплоченными рядами, свирепые и жестокие, упоенные кровью и злобой… Граждане, пока Верховный Вождь земли русской не изверился еще в народное представительство, не должны и мы терять веру в него (представительство) и впадать в уныние и бездействие, несмотря на неудачу первых двух Дум… Подадим свой голос за кандидатов Союза Русского Народа!» Есть определенные свидетельства, что Император Николай II, даровав Г. Думу, хотел сделать из нее полезное для страны учреждение не в парламентском смысле. Монархисты хотели помочь ему в этом, но выборная система давала именно поддельное, партийное представительство, а не народное.

№ 47 Суббота. 20 октября 1907 г.

«Перст Божий.

Виленская газета «Морская волна» отмечает следующее знаменательное сопоставление:

Три раза подвергался Государь смертельной опасности во время путешествий. Сопоставляя названия местностей, где происходили катастрофы, мы из начальных букв видим, Кто хранит Царя:

Борки

Отсу

Ганге».

Среда. 13 февраля 1908 г.

«Пока национальная печать в России организуется, налаживается, не мешает обратить внимание на следующее обстоятельство. Есть в России уже организованная огромная национальная сила. Эта сила — русское правительство. Оно — плоть от плоти и кость от костей великого народа православного. Его первая задача и смысл существования — защищать и отстаивать русскую самобытно сложившуюся государственную жизнь и лежащие в ее основе идеалы народные». Черносотенцев враги называли революционерами справа, и они часто давали к тому повод, нападая на правительство с другой стороны, однако делалось это не всегда и не всеми. Для провинциальной печати это не так характерно.

№ 227. Вторник. 22 декабря 1908 г.

«75-летие русского народного гимна.

Недаром, как известно, Герцен порицал наш народный гимн, видя в нем одно из могучих средств укоренения и распространения идеи монархизма в России… Пережил наш национальный гимн и безумные, кровавые дни антинациональной революции, жалкое убогое бессилие и полная разобщенность которой с русской народной душой, между прочим, очень ярко выразилась в том, что она, эта, с позволения сказать «русская» (?!) революция не могла создать для себя ни одной оригинальной самобытной песни, пробавляясь только одними бездарными пародиями на чужие революционные гимны… Переживет наш чудный, истинно народный гимн и все народные беды, угрожающие мощи великой России, переживет потому, что он, этот гимн, так же могуч и бессмертен, как могуча и бессмертна воплощаемая им идея единения Царя с народом.

Надо было иметь не только выдающееся музыкальное дарование, но и глубоко русскую душу, проникнутую горячей верой в самые священные идеалы русского народа и пламенной любовью к Державному носителю этих идеалов, чтобы создать такое вдохновенное произведение, в величаво-торжественных звуках которого с дивной мощью воплощена идея русского Царского самодержавия» (Старобельский).

Четверг. 13 августа 1909 г. № 127

«Прав был русский депутат в Думе союзник Н. Е. Марков, когда в своей речи выразил, что союзники не желают кадетам лучшего вождя, чем Пинхус Милюковер. Человек (и партия его), сочиняющий «выборгские крендели»; человек, разъезжающий по заграницам с целью опорочения родины, — такой человек достоин самого глубокого презрения, но и только. С таким вождем «кадеты» нам не страшны. Их нужно презирать, над ними можно лишь смеяться! Да, представьте сами — Пинхус Милюковер — «президент России» (Националист).

Это о Павле Милюкове, возглавившем партию к.-д., она же партия «народной свободы». Заметно, что все касающееся предвыборных кампаний и межпартийной борьбы — нечто неприятное в любом веке. Во взаимной перебранке СРН и либеральных партий монархисты напирали на то, что «при негласном и фактическом руководстве партий Гессенов, Винавера, Пергамента, недалекий и самовлюбленный Милюков стал ловким орудием в руках умных и хитрых иудеев. С тех пор Пинхус Милюковер начинает откровенно вредить России и наносить ей удар за ударом». 1917 г. показал: монархисты были правы почти во всем.

Монархическое мировоззрение противостояло революционному не в силу отсталости или лени, а для защиты от разрушений своих созидательных усилий.

В 1907 г. «Сусанин» писал: «Дума наша справедливо названа «главным штабом революции»; настоящая наша Дума на три четверти революционное гнездо, где о созидательной не может быть и речи, и думать нечего; каждый день ее речей страница нового позора в скрижали истории России… Их цель одна — захват власти» [№ 13. 25 марта 1907 г.]. «Самодержавный Государь, по неисчерпаемому милосердию своему щадил преступную Думу, надеясь, что депутаты социалисты одумаются и, для блага народа, примутся за плодотворную работу» [№ 35. 25 августа 1907 г.].

Но те работать не желали. Прошло пять лет.

«Сусанин» 25 июля 1912 г.: «У леваков была полная возможность выполнить если не все обещания, раздаваемые рабочим перед выборами, то хотя бы часть их. А что получили рабочие от этих Дум? Почти ничего. — Все три Думы с пеной у рта требовали амнистии политическим преступникам, проливавшим, как воду, русскую кровь, требовали помилования грабителям, по ученому называемым экспроприаторами — только экономические нужды России были ими забыты. Из этого достаточно ясно видно, что левым интересы рабочих так же дороги, как прошлогодний снег».

«Московские ведомости» (№ 176 1912 г.): «Нет ни одного класса народа, который не убедился бы уже на практике, что Госдума защитой его интересов не занимается. Все, что у нас делалось для крестьян, рабочих, промышленников — делалось по инициативе правительства. Если Дума обращала самостоятельное внимание на духовенство, то именно против его интересов. Вообще ни один класс народа не может видеть в ней своего представительства и своей защиты» [89].

Им будет отпущено еще 5 лет. Бездеятельность и склонность к разрушению будет ужасать все более.

Еще ближе к Краснову подбирается «Сусанин» в защите Русской Армии.

Вторник. 2 февраля 1910 г. № 14.

За то, что «Армия смело приняла вызов и ни на одну пядь не отступила от своих славных позиций: ведь она защищала святую веру и священную Царскую власть… в бесчисленных листках и газетах, коими он обладает, как собственностью, революционный кагал принялся травить армию, стараясь вызвать в русском обществе презрение к воинскому званию, к офицерству. Мобилизованы были все силы: Горький и Андреев, Арцыбашев и все литературные жидки — вроде Айзмана, Муйжеля, Юшкевича и пр. Куприн особенно и специально занялся этим почтенным делом. Сюжеты из военной жизни стали обыденными, появились целые серии военных рассказов. Но странно — кто бы из военной среды не выводился — все оказывались людьми какого-то низшего нравственного уровня. Офицеры и командиры в рассказах выводились непременно и прежде всего дураками, людьми невежественными, ничего непонимающими, а кроме того, они являлись еще пьяницами, развратниками, насильниками и т. п. Солдаты какими-то бесчувственными зверями, казаки — людоедами, чуть ли не дьяволами» (И. Сибиряк).

Краснов, не будучи невежественным пьяницей или развратным дураком, лучше мобилизованных в атаку на отечественную Армию писателей знал, чем она является на самом деле. Судя по всему, с Куприным он познакомился тогда, заочно, по печатной полемике. Вспоминая о ней в эмиграции, Краснов писал: на упреки, что полк «Поединка» в реальности никогда не существовал, Куприн мог парировать: это художественный вымысел, потрудитесь воспринимать полк, каким его пожелал создать автор.

Информационная атака оплевывания Армии не давала представления о настоящей военной проблематике того времени. Один из конкретных недостатков приводит Деникин в «Старой армии»: воспитание юнкеров в сознании долга и дисциплины не дополнялось, так сказать, преддипломной практикой в среде нижних чинов. Недоставало образования по части педагогики и психологии. Военная печать обсуждала необходимость прохождения практики в войсках перед выпуском, но ее не ввели. А шаг был бы — прогрессивней некуда. По данным Елчанинова на 1912 г., этого желал сам Государь Император.

Деникин вспоминал: «Вообще, русское военное законодательство, карательная система и отношение к солдату были несравненно гуманнее, нежели в других первоклассных армиях «более культурных народов». В германской армии, например, царила исключительная жестокость и грубость. Там выбивали зубы, разрывали барабанные перепонки, заставляли в наказание есть солому или слизывать языком пыли с сапог… Об этом не говорила возмущенно не только пресса, но и официальные приказы. В течение одного, например, 1909 г. вынесено было 583 приговора военными судами за жестокое обращение начальников с солдатами <…>. Далеко нам было до такой «культуры»!» [20, с. 92].

Когда в 1908 г. М. О. Меньшиков призвал остановить бегство офицеров из Армии, Краснов откликнулся под именем Гр. А.Д. с просьбой не бояться вызванного неудачами и травлей ухода офицеров со службы — их сменят более достойные, верные, не показные патриоты. «Из солдатской среды» выйдут новые фельдмаршалы. Краснов знал, чем ему угрожает будущее: «Военная и офицерская служба — это прежде всего подвиг. Это отречение от самого себя, это тернистый путь, часто заканчиваемый терновым венцом мученика. Но зато в ней много поэзии, много такого обаяния, что заставляет служить ей, несмотря на все ее невзгоды» («Русский инвалид», 1908, № 73).

В авторский сборник «Мир тайн» в 1913 г. вошли рассказы Краснова «Маленькая подвела» о потере лошади (Дудергоф, 1908 г.) и «Клодина уходит» тоже о лошадях, о передаче выезженных лошадей из запасных в действующие полки (Широкая Балка, 1909 г.) [98].

В 1908 г. Петр Краснов пишет необычный для себя рассказ, действие которого происходит в далеком прошлом без участия русских. Вселенскость выбранного сюжета позволила Краснову сопоставить его с текущим временем. Рассказ «Сотник гроба Господня» о Страстях Христовых, чьих свидетелем, согласно Евангелию, был римский сотник при Правителе Иудеи. События в Иерусалимском дворце переданы без самовольных фантазий или новомодных трактовок с изъятием их антисемитского смысла, когда вина за Богоубийство накладывается исключительно на римскую власть, и казнь объясняется «революционной» деятельностью Иисуса Христа, поскольку на крестах казнили политических преступников [напр. Айзек Азимов «Римская империя» М.: Центрполиграф, 2006].

В Священном Писании подробно объясняется, как именно создавалась видимость этого. Точно следуя Евангелию, Краснов повествует, как иудеи, полные ненависти, опасались совершать Преступление своими руками. Понтий Пилат говорил им: «Возьмите Его и по закону вашему судите!» — А злобная толпа иудеев требовала казни по римскому обычаю, клеветала: «Он хулил Бога. Он говорил, что он разрушит это царство. Он запрещал народу платить подати. Он называл себя Царем. Распни! Распни его». Пилат, поговорив с Иисусом Христом, сказал, что «никакой вины не находит в этом Человеке» [98, с. 156]. Понтий Пилат принял несколько попыток спасти Христа, «ибо знал, что предали Его из зависти» (Мф. 27:18). Однако, «видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы» (Мф. 27:24). Это знаменитое умывание рук кем-то умышленно, кем-то невольно по внушению, часто толкуется неверно в духе безусловного осуждения, при забвении о толпе иудеев, вынудившей его так поступить. Правильно видеть здесь трагедию правителя, вынужденного поступаться своей совестью под давлением толпы, во избежание опасностей смуты. Об этом прямо говорит Евангелие. Неудивительно, что в Эфиопской Церкви Понтий Пилат причислен к лику святых. Неверно будет также думать, будто Евангелие не дает политических идеалов. Ключевой пример с Пилатом, а также множество других мест, определенно указывает на обязанности правителя служить делам добрым и защите населения согласно нравственному закону. Напротив, самое тяжкое преступление совершается, когда «Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие» (Мк. 15:15). Явственно видно осуждение народоправства, поправшего стремление единоличной власти к правде. «И отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25).

В 1909 г. Краснов выпускает труд «Картины былого Тихого Дона» — родословную казачьей славы. Начиная от первых античных упоминаний о Доне (Танаисе), через принятие монархии в 862 г. и христианства в 988 г. к 1500 г. от Рождества Христова, когда в русских летописях впервые появляется название казаков. «По-татарски и по-турецки гозак или гузак, значит легковооруженный конный воин, воин без доспехов, без кольчуги, без шлема… Таковыми и были первые казаки». В книге дается описание быта, первых набегов и противостояния татарам, взятия Казани и покорения Сибирского царства для России. Много труда потратил Петр Николаевич на изучение истории донских казаков, чьи судьбы неизменно были связаны с Россией. Заполняя широкое историческое полотно преданиями и баталиями, Краснов изучал материалы, которые лягут в основу многих исторических романов, созданных его пером в будущем (особенно о казаках: «С Ермаком на Сибирь», «Все проходит», «Снами Бог»).

«Картины» Краснов писал с 1907 г. в Новочеркасске, по поручению наказного атамана A. B. Самсонова. Они изданы областным правлением Войска Донского. Как и «Атаманская памятка», книга написана для народа, доступно и поучительно. «Картины былого Тихого Дона» одновременно и летопись казачества, и научное исследование, и историософское, при нарочитой простоте письма. Краснов неуклонно дает понять, что только мужество, стойкость, патриотизм, Вера и Верность позволили выстоять казакам, России — пережить все набеги и смуты. Те, кто отступал от Престола, обрекали себя на бесславную гибель и увлекали за собой нестойких. Верность и самоотверженное служение принесли казакам всемирную славу. В том же Краснов видел ее сохранение и приумножение. Будущий донской атаман был прав — изменив Престолу, казаки подверглись моральному разложению, а потом — физическому истреблению. Эпическая, казаковедческая, историософская работа Краснова заканчивается на роли донцов в преодолении смуты 1905–1907 гг. Со всей убежденностью выступает Краснов в последней, 86-й главе «Картин», обличая обезумевшую молодежь, бессмысленное сожжение имений и хлеба на корню, террористов с бомбами. «Не один казак пал жертвой людской злобы и ненависти, не один вернулся домой калекой на всю жизнь, но казаки своими смелыми, справедливыми действиями заслужили общую любовь русских людей. Городские и сельские общества, патриотический союз русского народа подносили полкам и сотням иконы и письма, в которых превозносили честную службу донцов и называли их спасителями Отечества. 24 января 1906 г. Государь Император, видевший усердную службу донцов, изволил пожаловать войско Донское высокомилостивой грамотой».

«Вдумчиво проследим картины былого Тихого Дона и найдем в них высокие примеры, достойные подражания. Слава Тихого Дона, глубокая вера в Господа Бога и Его милосердие, беспредельная преданность Государю, горячая любовь к нашей матери России и воинская доблесть — вот то, к чему должны стремиться всеми силами, не щадя ни жизни, ни имущества своего!.. И да поможет нам в этом Господь Бог!».

Верность Краснова резала глаза либералам, один из которых даже поставил в упрек Краснову верноподданный слог не только относительно царствующего Государя, но и всех предыдущих и даже (вот ужас-то) относительно Императора Павла! Более обоснованным был бы упрек в восторгах по адресу Петра I (донские писатели — такие, как Ф. Крюков, С. Арефин, Р. Кумов негативно относились к его деятельности по отношению к Дону), но для западников он неприкасаем. В том же 1909 г. М. О. Меньшиков в статье «Завет Петра» подробно расписал, что перенос столицы стал трещиной между властью и народом, а помощь была оказана не отечественной, а заграничной промышленности — теперь стало дешевле закупать товары в Лондоне, Амстердаме или Гамбурге, чем в Москве и Киеве. Потому приоритет обрабатывающей промышленности из-за Петра I был заменен добывающей, и преобладание экспорта сырья поставило нас в положение эксплуатируемой колонии Европы [57]. Так называемое европейское просвещение стало духовным пленом России, подражательством и отказом от собственной мыслительной работы. Меньшиков по этому поводу писал то же, что и все национальные мыслители: «Давно уже стало избитым, что поэты не создаются обучением — они рождаются. Но никому еще не удавалось внушить массам, что культуре нельзя научиться, что ее нельзя «усвоить», «перенять», «унаследовать», что ее можно только создавать, творить свободным напряжением индивидуальных сил» (Г. Флоровский, 1921 г.) — можно быть беременным только собственным ребенком, как говорил Заратустра. У Меньшикова то же непонятное стеснение перед интеллигентской традицией касательно Петра, как у Тихомирова — оба, разнося «гениальные реформы», продолжают называть его гениальным реформатором — ведь так принято! Подумаешь, и без Петра Россия прогрессировала по-своему и естественно, Алексей «свято оберегал национальные учреждения наши», отечественная наука носила преимущественно прикладной характер; причем, и до Петра в Россию приглашались пушкари, литейщики, военные специалисты — шел научный и профессиональный обмен, но не самоубийственный культурный, — подумаешь, зато Петр — выучил Россию воевать! Поскольку за Полтавой 1709 г. последовал Прут, недопустимо говорить о достижении какой-то особой выучки, достижении качественного нового уровня по сравнению с армией, при Алексее Михайловиче одержавшей судьбоносную победу над Польшей и лишившей ее доминирования в Восточной Европе. Под угрозой пленения в Прутской катастрофе Петр предписал дипломатам, если понадобится, не только отдать Турции все завоеванное на юге, но и все плоды побед на Карлом XII на севере, а также Псков, к обретению коего Россией Петр не имел отношения! Турки не догадались, как много Петр готов был отдать, однако скорее Прут, чем Полтава, подытожил «гениальную» деятельность Петра.

Меньшиков в том же 1909 г. неприятно удивлял «прогрессивным» осуждением черносотенцев, точь-в-точь по либеральному шаблону: «Бросьте афишировать вашу преданность старому отжившему строю. Не будьте большими католиками, чем сам Папа. Признайте, что старый строй, приведший страну к краху [!], перестал быть национальным. Дума гораздо более национальна, чем приказной строй с безответственностью бюрократии. Как политическая партия, правомерно действующая в рядах других организаций, вы можете стать реальной силой, но для этого вам нужно догнать жизнь, далеко ушедшую вперед и оставившую вас далеко позади».

Ничего, способного заменить приказной строй, ни одна демократия так и не придумала, только умножила в разы число бюрократов. Как ни крути, должностное лицо, действующее в рамках закона, гораздо более стеснено и ответственно, нежели парламентские болтуны, обсуждающие и голосующие. Партийные болтуны не отвечают за решение, которые они принимают — ведь исполнение спускается на этих самых «бюрократов», чиновников то есть. Важнее всего соблюдение законности как чиновниками, так и всеми гражданами, а даже тут думская неприкосновенность развязывает руки, не просто так все идут в депутаты, не для каторжной работы над законопроектами.

Выше я уже отметил, что 3-я Дума, по сравнению с разогнанными, особой пользы России не принесла. Строй остался каким был, термин «Думская монархия» отражает непомерное тщеславие депутатов, но не действительную роль Г. Думы в Российской Империи. 3-я Дума не бунтовала так открыто, как предыдущие, но непременную критику правительства не сбавляла. В. Н. Коковцов в мемуарах дает хорошее представление о том, как его, профессионала самого высокого класса, без конца донимали безответственные критиканы в стенах Таврического дворца. Россия переживала огромный экономический подъем, но что бы ни докладывал министр финансов, Думе все было плохо и все не ладилось. Дума не определяла общегосударственную политику, а была только ненужным довеском к самодержавной системе, отнимая у министров драгоценное время на разъяснение принятых решений и планов. Контрпроекты Думы были плохо обоснованы, критика малограмотна, но партийные обязательства требовали огульного осуждения правительства. Все упиралось в профессионализм — проблема не в том, что в Г. Думу выбирали не тех людей, проблема в абсурдности учреждения, неспособного все знать и уметь. Грязь межпартийных сражений, предлагаемая Меньшиковым, не стоила того, чтобы за ней гнаться.

Еще про выборную власть:

Среда. 27 апреля 1910 г. № 43.

Из 26 миллионов франков, собранных палатой депутатов (8 млн), подпиской во Франции (8), со всех стран и от иностранных монархов (10) на поддержку пострадавших от наводнения французов, «правительство израсходовало на помощь пострадавшим всего 1,5 млн франков. Итак, прогрессивная Франция дает наглядный образец, как г.г. прогрессисты, под покровом либеральных фраз и захваченной власти, распоряжаются с государственными деньгами, с пожертвованиями, вызванными искренней любовью и жалостью. Франция, отказавшаяся от веры в Искупителя мира, делается вселенским позорищем, и наглость безбожников, стоящих у кормила правления, издевается над лучшими порывами человеческой души.

И вот вдумчивые наблюдатели свидетельствуют, что во Франции «неизбежно восстановление монархии»: «Монархизм — не партия, это убежище», — сказал Делафос. В дни счастья о монархии не думали, но наступили тяжелые времена, и образ монархии является перед французами, как спасительный ковчег, под покровом которого Франция найдет спасение от бурь и невзгод».

Не одни французские монархисты исповедуют такое убеждение: немецкая газета «Кгеиzzеitипg» говорит: «Переворот в будущем неизбежен, и конечно, французы восстановят короля, а не Бонапартов: французская империя — это дитя революции». Французская империя и революция стоят рядом.

Что особенно ненавидят французы, — это строй парламентаризма, созданный империей. Орианы, между тем, намерены положить конец парламентской политике и восстановить завет великого прошлого, по которому «король является единственным представителем монархического принципа Франции». Многочисленные партии и фракции перестанут тиранить Францию с восстановлением власти короля; все силы нации окрепнут в общем патриотическом порыве служения Отечеству.

Наши отсталые «прогрессисты» все-таки мечтают о прелестях парламентаризма, который явственно вырождается в господство плутов и мошенников. Такие мечты могут лелеять или невежды, не знающие действительности, или тонкие и своекорыстные дельцы. Но опыт Франции наглядно говорит, что и тех, и других надо подальше держать от общественных дел и в особенности от общественных касс».

Воскресенье. 20 ноября 1911 г. № 99.

«В России, по последним данным, 435 818 чиновников (включая сюда и волостных старшин, и сельских народных учителей и учительниц, и телеграфистов, и телефонистов, и почтальонов и т. п.). При народонаселении нашем в 160 миллионов, это составляет 0,2 %, т. е. один чиновник у нас приходится почти на 400 душ населения». В СССР число чиновников выросло в разы: в 1923 г. — 1,5 млн госслужащих, по сообщению Сталина, а в 1924 г. 1,2 млн. В Российской Федерации сейчас будет один чиновник на 100 душ (а то и больше, и это без телефонисток и учительниц). На 1 января 1911 г. в Англии (без колоний) насчитывалось 255 000 чиновников, на 45 млн — 0,56 %, 1 на 176 душ. Во Франции 968 000 чиновников при народонаселении 39 млн — 1 на 40 человек!

Государственные долги на 1912 г.:

Франции — 11,1 млрд руб.

Германии — 9.4

России — 9.0

Англии — 6.9

Италии — 4.8

Испании — 3.5

Японии — 2.6

Австро-Венгрии — 2.0

Португалии — 1.7

Китая — 1.2

Турции — 0.9

Долги прочих государств в отдельности не больше 0,5 млрд руб.

Российская Империя пережила революционные последствия. Вопреки широкомасштабным разрушениям развитие страны достигло небывалых результатов. По прогнозам европейских экономистов, испытывавших не симпатию, а сильную обеспокоенность, если развитие России будет развиваться теми же темпами, (то есть будет сохранен единый монархический курс, начатый в XIX веке), то Россия будет доминировать в Европе как политически, так и финансово-экономически. Оппозиция самодержавной власти пыталась именно сбить этот темп, предлагая и проповедуя альтернативные политические планы. Вражда с Монархией оправдывалась патриотизмом, но велась не в интересах России, а ради обретения своей власти, по далеким от национальных основ идеям. Русская Монархия по темпам экономического развития вышла на первое место в мире. Показатели в индустрии после Александра III увеличились в 4–5 раз, на столько же — общая производительность труда. В продовольственной сфере последовательный рост привел к тому, что в 1913 г. в России было выращено злаков на 1/3 больше, чем суммарно в Аргентине, Канаде и США. Россия поставляла на мировой рынок 50 % яиц, обладала половиной мирового поголовья лошадей. По распределению мирового капитала, помещенного в процентные бумаги государственных внутренних и внешних займов и частных акционерных предприятий, на конец 1910 г. Россия занимала пятое место в мире, то же, что и по объему промышленного производства. В других областях жизни: если среди призванных на военную службу в 1900 г. неграмотные составляли 51 %, то в 1914 — только 27 %. В армии был больший процент образованных, т. к. она сама представляла собой большую школу народного просвещения, где ежедневно на преподавание тратилось несколько часов. По всему населению в 1897 г. был 21 % грамотных, а в 1914 г. 43,5 % [69]. По данным переписи 1911 г., на Империю приходилось 100 295 училищ и в них 6 180 510 детей от 6 до 16 лет, — одна начальная школа на 1 625 жителей и один учащийся на 26 жителей (впятеро лучший результат по сравнению с 1855 г.) [89, № 178]. За 20 лет Царствования было построено более 10 000 православных храмов и 250 монастырей, было канонизировано больше святых, чем за весь XIX век. Затраты на народное образование выросли в 8 раз, число рабочих в 2,5 раза до 5 млн. Государственный бюджет вырос в 3 раза от 965 млн руб. за счет увеличения доходности государственных предприятий, при самых низких в мире налогах. Народный доход увеличился в три раза до 24 млрд рублей, сумма вкладов населения в сберегательных кассах — в 7 раз. Во столько же раз увеличили свой основной капитал кредитные кооперативы. Наблюдался непрерывный активный торговый баланс.

Темпы и достижения столь грандиозны, что все обвинения Империи в отсталости недобросовестны. Если взять те же произвольные 50 лет, то получается, что русские должны были быть на Луне еще при Николае II. Успехи в научной сфере можно перечислять столь же долго, как и экономические. Первый в мире многомоторный самолет Сикорского, мировой рекорд скорости русского крейсера «Новик» — 37,3 узла, великие ученые по всем наукам, Серебряный век русской литературы, — все это Российская Империя Николая Второго.

Г. Щепкин писал, что уже в 1908-м, по окончании Офицерской кавалерийской школы, Краснов стал лучшим донским конником и инструктором, в качестве которого в 1910 г. он с генералом Ширмой, помощником генерал-инспектора кавалерии, объехал Донское, Оренбургское, Терское и Уральское казачьи войска, проверяя занятия на учебных лагерных сборах и докладывая в инспекцию. В 1909 г. П. Н. Краснов производится в войсковые старшины (казачий подполковник), на Пасху 1910 г. в обход старшинства «за отличие по службе» — в полковники (отсюда начинается совпадение с общеармейскими званиями). С последним назначением Краснов вынужден расстаться с гвардией, теперь он причислен к Войску Донскому и получил армейский мундир. Осталось получить полк.

Помощник начальника ОКШ генерал-майор Д. П. Багратион дал на Краснова следующую аттестацию: «Службу знает отлично, относясь к ней с увлечением, а потому представляет для подчиненных прекрасный пример, проявляя строгую требовательность, беспристрастие и заботливость. Отлично знает быт офицера и нижнего чина. Подробно изучил самобытный уклад казачьей жизни. Здоровья отличного. Хороший манежный ездок и превосходный, неутомимый, лихой наездник в поле. Очень развитой, способный и в высшей степени любознательный, талантливый штаб-офицер, не только интересующийся военный делом, но и проявляющий к нему исключительную любовь. Много раз бывал за границей… Знает иностранные языки. Следя за военной литературой, принимает в ней видное участие; за свои талантливые статьи давно отмечен крупными авторитетами.

Работоспособность и энергия его, разумная инициатива строевой деятельности исключительные, почему всякое поручение исполняется этим штаб-офицером превосходно и с оттенком высокого воинского духа. Прекрасный семьянин, чужд кутежей, азарта и искания популярности. Рассудительный, тактичный, настойчивый, с сильной волей и характером, пользуется авторитетом у сослуживцев и подчиненных. Бережливый к казенному интересу, одарен организаторскими способностями. Выдающийся штаб-офицер этот достоин возможно скорейшего выдвижения по службе и назначения командиром казачьего полка вне очереди» [34].

Что перечисленное в этой аттестации записано не для проформы, а отражает реальные достоинства, будет видно из всех последующих действий Краснова — полковника, генерала и атамана.

В 1910 г. Краснов по-прежнему занят в казачьем отделе ОКШ, редактирует «Вестник русской конницы», работает в комиссии по выработке кавалерийских уставов и инструкций (при участии генералов Дистерло, Залесского и полковника В. В. Бискупского). Постоянных «Вторников» в «Русском инвалиде» тоже никто не отменял: Краснов должен был писать на ведомственные темы по особым заданиям от Поливанова.

«Эта моя работа в «Русском инвалиде» (а иногда по очень боевым вопросам вне приходилось писать такие статьи и в «Новом времени») была нужна Военному министерству для подготовки общественного мнения для принятия того или иного предложения министра. Она была нужна и для «комиссии по обороне» Государственной думы, и для самой Думы. На «вторниках у генерала Бетрищева» какие-то вымышленные мною люди обсуждали вопросы, а через несколько дней по этим вопросам приходилось говорить в Думе или комиссии по обороне, и неизвестный Г р. А.Д. невольно подсказывал решения, благоприятные Военному министерству».

Необходимые материалы по каждой специальной теме Краснову предоставлял A. A. Поливанов, а иногда даже прямо диктовал Краснову в своем кабинете на Малой Итальянской улице, что и как должно быть написано во «Вторниках». Для пущей объективности, Поливанов также часто предоставлял Краснову съездить и посмотреть что-либо самому, или поговорить с нужными лицами. Круг личных знакомств Краснова рос, достигался особый уровень знаний об Армии по специальным министерским документам и докладам. Постоянным читателем Краснова был Император Николай II, который ставил на прочитанных статьях пометки, как на министерских докладах. 19 января 1910 г. Государь принял Поливанова, вернувшегося из поездки на Дон. Поливанов подтвердил известные Царю благоприятные результаты, достигнутые при распределении казачьих земель. Император ответил: «Да я знаю, хотя только из статей Краснова, который пишет красно» [A.A. Поливанов «Из дневников и воспоминаний. 1907–1916» М., 1924, с. 93].

О Поливанове будет подробнее в другой книге, дабы теперь лишний раз не отклоняться очень далеко от прямой линии жизни в сторону богатого околокрасновского окружения.

В 1910 г. Краснов издает в Петербурге новую книгу «Российское победоносное воинство. Краткая история русского войска от времен богатырей до Полтавской победы (1709). Посвящается унтер-офицерам и урядникам всех родов оружия. Для чтения в семье, школе и войсковых частях». Издание редакции журнала «Вестник русской конницы» СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1910. История Краснова раскрывает для солдат значение Армии в судьбе России. Примеры из далекого прошлого объясняют происхождение современного строя, величины и могущества Империи и русской нации. Краснов оправдывает дворянские привилегии воинскими подвигами и самоотверженностью принадлежавших ко княжескому двору. Он неустанно находит общее между всеми прошлыми войнами и недавней Японской. Исподволь Краснов проводит воспитательную работу по ликвидации и предотвращению опасных последствий либеральной информационной войны. Размышляя о нашествии монголов в эпоху удельной раздробленности, Краснов вспомнил «о тех безумцах, которые и в наши дни мечтали из единой Российской Империи создать целый ряд самостоятельных государств — Финляндию, Польшу, Южно-русский край, Кавказ и другие. Такой произвольный раздел России неизбежно привел бы к слабости и покорению ее сильными соседями» (с. 53). Когда революционерам удастся разорвать единство Империи, устранив Государя, атаман Краснов приложит все усилия для объединения названного ряда самостоятельных государств и восстановления независимости России.

9 мая 1910 г. Государь Император завтракал во дворце с приглашенными офицерами ОКШ — по случаю столетия лошадиной академии. На следующий год Краснов и офицеры кавалерийской школы снова получили приглашения на завтрак в Александровском дворце. Хотя Краснову нездоровилось, он «затянулся в мундир и поехал в Царское Село». Государь хорошо помнил столь лестно ценимого Им сотрудника «Русского инвалида», наездника и строевого офицера.

«По окончании завтрака Государь обошел стол и направился к генералу Михневичу, сидевшему с моей стороны. Проходя мимо меня, Государь взял меня за руку выше локтя и подвел к Михневичу.

— Николай Павлович, — сказал Государь, — когда же вы дадите Краснову полк?

— Сколько мне известно, Ваше Величество, — отвечал генерал Михневич, — полковник Краснов не числится в кандидатах на полк.

— Надо, надо ему дать полк — сказал Государь, отпустил мою руку и пошел из столовой» [47].

Поворчав для приличия, что думать надо будет после занесения в кандидатский список, Михневич не стал противиться Высочайшей воле, да и не имел нерасположения к Краснову, своему любимому ученику в Павловском училище (капитан Михневич читал там лекции по военной истории). Исполнение веления Государя поддерживал командир Гвардейского корпуса генерал Безобразов и все тот же Поливанов, помощник Военного министра с правами товарища (то есть заместителя, товарищами в досоветском и внеслужебном значении они не были, 1912 г. будет особенно нагляден). Министр Сухомлинов знал Краснова с курских маневров и часто навещал ОКШ, начальником которой был в 1886–1898 гг. Вражда с Поливановым не должна была особенно располагать министра к Краснову. 12-й Донской казачий полк уплыл от него к офицеру по кандидатскому списку. Потом уплыл 8-й Донской полк. Через неделю для Петра Николаевича нашли 2 полка — в Чите или Даурии — в Забайкалье. «Я имел очень много против», — вспоминал Краснов свои мысли на вопрос барона Дистерло: «Ты ничего не имеешь против?». Однако Н. И. Краснов еще в детстве наставлял: «На службу не напрашивайся и от службы не отказывайся». Потому полковник Краснов оставил при себе неудовольствие и ответил согласием. «Чем труднее условия, тем интереснее работать». Послезавтра на пути домой из офицерского собрания Краснова нашел генерал-майор Дистерло с деловым предложением. Полковник А. М. Крымов, читавший лекции в ОКШ, просил Краснова взять 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеевича полк (на границе с Китаем), который дают Крымову, взамен 1-го Читинского полка. Читинская гимназия нужна была детям полковника Крымова. Краснов согласился на размен. Разумеется, для этого нужно было согласие Императора. Николай II, как и Краснов, вошел в положение Крымова и учел его пожелание.

«Назначение это меня далеко не удовлетворяло, но опять-таки — «от службы не отказывайся». Воля Государя Императора была для меня священна, а эта воля была, чтобы я командовал сибиряками», — вспоминал генерал Краснов в 1939 г.

Перед отъездом Краснов сделал несколько визитов и получил советы по будущей службе у генералов Кондзеровского и Павлова, а в Ташкенте у главнокомандующего Туркестанским военным округом генерала Самсонова, недавнего донского атамана. Самсонов обещал поддержку при каких-либо трудностях. Кроме организационных, первое время ожидали психологические трудности — в полку не были довольны, что уже который раз донца назначают их командиром. Исследователи казачества называют 1-й Сибирский Ермака Тимофеевича полк самым прославленным полком Сибирского казачьего Войска. A. B. Шишов: «Это была конная часть первой очереди». Однако Краснов должен был много сделать с полком, чтобы привести его в соответствие своим требованиям. В 1910-м полк был растянут по границе с Китаем постами в несколько человек, организация полка хромала в силу многих внешних причин. Поэтому еще один знаток казачества, С. В. Денисов, замечал, что именно работа Краснова сделала 1-й Сибирский полк «всегда и только выдающимся».

Краснов стал организатором, сумевшим поднять моральный дух полка, улучшить материальное положение и устроить жизнь в захолустье важной и интересной для всех. Начал он с внешней выправки, неукоснительного следования уставным правилам и нормам, выранжировал полк по мастям, улучшил кормление и содержание лошадей, было выписано много новых лучшей породы. Эти мероприятия, закрепляемые постоянными ученьями и маневрами, поднимали состояние полка на новую высоту. Краснов передавал свой выдающийся опыт конника и строевого офицера. Певица и «спортсменка» Лидия Федоровна устраивала культурные вечера и скрашивала однотонную жизнь на границе. Петр Николаевич был отправлен командовать полком у подножия горы Хан-Тенгри, обследованной его братом Андреем летом 1886 г. 6995 метров Хан-Тенгри долго считались высочайшей вершиной Тянь-Шаня. Д. И. Иловайский в книге «Становление Руси» о Чингисхане написал, что Тенгри — небо, почитаемое монголами за верховное божество.

В создании образцового полка Краснову очень помогали офицеры. Уже тогда свои способности показали Леонид Артифексов, Вячеслав Волков, Борис Анненков, Иван Красильников, Иван Калмыков. Волков и Красильников в 1918 г. арестуют в Омске Директорию, передадут власть Колчаку и погибнут с его властью в 1920-м — Красильников умер в Иркутске от тифа, Волков застрелился, опасаясь красного плена. Дочь Волкова, Мария, станет выдающейся поэтессой русской эмиграции и напишет пронзительные стихи о казачьей трагедии 1945 г. В 1940 г. в Харбине, вспоминая время командования Красновым 1-м Сибирским полком, она назовет время перед войной красновским для Джаркента: «Личность этого крупного человека сначала заполнила собой все уголки жизни подчиненного ему полка, затем объединила всю бригаду, благодаря общему соревнованию в области скакового спорта, и наконец подняла вообще культурный уровень скромной жизни захолустного гарнизона».

Анненков и Калмыков — те самые знаменитые сибирские атаманы времен Гражданской войны. В целом весьма одобрительно отзываясь об Анненкове, в одном месте Краснов замечает: «Анненков требовал тяжелой руки и, когда остался без управления, — свихнулся». Под управлением Краснова Анненков был одним из лучших, если не лучшим офицером полка, его называли любимцем Краснова, и Петр Николаевич не мог опровергнуть этого.

Тем временем профессор Андрей Краснов выпустил книгу о Кавказе, где описывал горы, города, ледники и перевалы, советуя, как лучше организовать путешествия и давая справки геологам и натуралистам. Он считал, что каждый образованный русский человек для наилучшего знания своего Отечества, должен хоть раз в жизни побывать на Кавказе, там есть грандиозные красивые ландшафты, каких не найти в Швейцарии [А.Н. Краснов «Натуралист на Кавказе» Пятигорск: Электро-Механическая типография К. К. Кибардина, 1910].

России полковник Петр Краснов не давал забывать о себе публикациями последнего романа «В житейском море» в «Русском Инвалиде» за 1911–1913 гг. В отдельном издании время написания указывается май-сентябрь 1911 г. — до сего можно отследить судьбы Краснова и Грендаля, выпускников Павловского военного училища, в Ламбине и Дальгрене. Дальгрен поступил в Академию Генштаба и уговаривал отправиться туда же Ламбина, доказывая, что Академии нужны талантливые офицеры, с Божьей искрой. Но Ламбин отвечал, что именно поэтому ему место в строю. Как и другие романы Краснова, этот вопиюще автобиографичен. Начиная с выпуска из военного училища, отражение его личной судьбы видно сразу в нескольких действующих лицах, но «жизни людские не повторяются», и во всем житейском море не найти одинаковых. В числе главных действующих лиц — 4 офицера (замаскированные павлоны); как особый персонаж, в повествование вводится легенда «Русского инвалида» — генерал Бетрищев. И его дочь. Этот «романъ въ двухъ частяхъ» по художественному исполнению и смысловому наполнению едва ли не самый лучший из всех, когда-либо написанных Красновым.

Пусть тогда его не заметили вне военной среды, как и прочие книги Краснова, но «В житейском море» ничуть не хуже тех романов, которыми будет зачитываться все Русское Зарубежье и которые удостоятся переводов на все европейские языки. По сравнению с эмигрантскими произведениями, монархические («дореволюционные») книги Краснова написаны не по памяти, в отдалении времени и пространства, сюжеты и обстановка взяты непосредственно из жизни. В эмиграции известность донского атамана служила явным довеском к литературным талантам генерала, но подлинные художественные достоинства не прибавляются от новых орденов, званий и государственных заслуг. Особенно популярным Краснов стал в эмиграции, но в Российской Империи писал в некоторых отношениях даже лучше. Писал о настоящей России, еще без сожаления потери, изгнаннической ностальгии, пристрастности, анахронического смещения проблем. В эти счастливые годы никто не мог отнять целую Россию у тех, кто ее любил. Объяснение названию романа и назначению всей писательской работы Краснова можно найти в дневнике его училищного поэта, Надсона, 1876 г.: «Я поставил себе цель сделаться романистом; я не знаю, достигну ли я ее или нет, но во всяком случае надеюсь, что мои наблюдения принесут кому-нибудь пользу, хотя это и будет одна капля в широком просторе житейского моря (преглупая фраза, не правда ли?)». В «море жизни» Краснов видел «хаос валов и гребней» и в 1904 г. (повесть «В манчжурской глуши»). Такое море упоминается в главнейших творческих вершинах Краснова, романе «Погром» и повести «Фарфоровый кролик», в нем следует видеть авторское мироощущение. Роман «В житейском море» — ключевое произведение П. Н. Краснова, необходимое всем желающим понять его личность и Российскую Империю, в которой он жил.

Из других книг Краснов выпускает «Записную книжку Первого Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка» (1911), «Донцы и Платов в 1812 году» (СПб.: Издательство «Сельского Вестника»,1912) с гордым описанием битвы у Колоцкого монастыря и смерти генерала Краснова 1-го: «Умел хорошо драться старый казак, а в этом бою показал он, что умел хорошо и умереть». П. Н. Краснов звал подражать им в подвигах и бескорыстном служении.

Без Краснова в те годы обошлось обсуждение законопроекта об изменении устава о воинской повинности. В Думе «докладчик Протопопов, указав, что отбывание воинской повинности у нас значительно легче, чем у наших соседей, что действующий закон 1874 г. до того устарел, что наступила крайняя нужда в его пересмотре, подчеркивает, что требуемые новым законом жертвы гораздо меньше, чем то, что можно было предположить; падают они, главным образом, на состоятельные интеллигентные классы. Крестьянству же закон приносит некоторые облегчения, получающиеся от понижения контингента новобранцев и введения общеимперской разверстки», плюс льготы по семейному положению [90, 2.12.1911].

«Петербург. В собрании армии и флота состоялось торжественное празднование столетнего юбилея «Русского инвалида». Собрались, во главе с министром, все представители военного ведомства, главных военных управлений, частей войск, ученых и других обществ и печати. После молебствия редактор «Инвалида», генерал-майор Беляев, прочел краткий исторический очерк, затем телеграмму Его Величества: «Поздравляю редакцию «Русского инвалида» с юбилейным днем столетнего существования газеты и желаю ей дальнейшего успеха на пользу дорогой Мне армии. НИКОЛАЙ». Чтение телеграммы и тост за Государя встречены громовым «ура» и звуками гимна. Затем следовало чтение адресов депутаций в числе свыше 80. Депутация ведомства военного и морского духовенства благословила редактора иконой…. Беляеву Высочайше пожалован подарок с вензельным изображением Имени Его Величества, старшему помощнику редактора — Владимир третьей степени» [90, 5.2.1913].

19 февраля 1913 г. Джаркент праздновал вместе с Россией 300-летие воцарения Дома Романовых. Был дан парад всем частям гарнизона. Тогда каждый год Россия переживала общенациональные юбилеи — 50-летие освобождения крестьян, столетие 1812 года, теперь праздник Династии.

«Сусанин». № 1356. Воскресенье. 17 февраля 1913 г.

«Недавно некоторые из депутатов заявили, что в праздновании юбилея Дома Романовых они не видят ни смысла, ни надобности, и развязно кощунствовали на эту тему с думской трибуны. Это были так называемые «трудовики», которые поистине с царским трудом и терпением работают на вред и погибель Отечества».

«Дивный Царь и дивны дела Его! Наши потомки, читая историю дней наших, оценят дела этого великого из Монархов и только они увидят Его во весь рост. Смотрите, какое тяжкое иго несет наш венценосец Державный, какие великие испытания и заботы? Что мы сделали, чтобы облегчить Ему путь, указанный Провидением? Какова наша сыновняя помощь? Мы послали людей для облегчения Монарху тяжкого бремени правления, и люди эти, вместо помощи увенчали царственную главу тернием, об одежде его метали жребий и ругались Ему».

Противостояние республиканцев Верховной Власти не ослабевало. Не желая видеть национальный праздник 19 февраля 1913 г., первые называли историческим событием, событием дня, которого все трепетно ждали, — амнистию политическим преступникам, приуроченную к празднику Царского Дома.

Борьба Г. Думы с правительством принимала настолько резкие формы, что в октябре 1913 г. Император в переписке с министром Вн. Дел Н. Маклаковым предусматривал роспуск Думы и объявление обеих столиц на положении чрезвычайной охраны. Ожесточенную борьбу с Монархией вместе с Думой продолжала либеральная печать. «Прогрессивный» «Омский вестник» упражнялся даже в стихах:

Город темный, город грязный,

Весь, как сетью, ты покрыт

Тьмой притонов безобразных,

Где разгул и зло царит…

И дальше по всем улицам у них одни притоны, трактиры и дебоширы. Подборка новостей не далеко ушла:

— Эпидемия самоубийств среди учащейся молодежи.

— Ужасы жизни (зверское убийство душевнобольных).

— Самоубийство в карцере». Все 3 абзаца раздел «По России» называется.

Но приходилось печатать и совсем другое.

На 1 миллион населения самоубийств в год:




Данные из статьи доктора Гордона, № 5 «Русской мысли», 1912.

Однако без комментариев либералы не оставили даже красноречивые цифры, сославшись на то, что в России, должно быть, плохой подсчет. Имея возможность писать обо всем и как угодно, либеральный лагерь не сбавлял обвинений правительства в раскидистой реакции и средневековье. Зная, как теперь прижата печать, можно только представить, что осталось бы от демократии, если бы у президента Путина или Медведева взрывали родственников и застреливали министров. А Монархии удавалось переживать это тяжелое время, не закручивая гаек и не меняя курс.

Как показывает отчет о работах переселенческого управления за 1912 г. ни в одной области после убийства Столыпина не последовало спада или прекращения работ. Расходы переселенческой сметы в 1912 г. составили 26 261 618 руб. (а с доп. ассигнованием кредита на выдачу домообзаводственных ссуд — 27 561 618), более сметы 1911 г. на 1 267 972 руб. Наибольшее увеличение расходов пришлось на дорожное дело. Вдвое, до 1,9 млн руб., вырос ссудный кредит на общеполезные потребности (церкви, школы, с/х предприятия), врачебный кредит усилен на 723 тыс. руб., достиг 4,5 млн. На 140 тыс. руб. увеличивается финансирование учреждений, заведующих водворением переселенцев. Было открыто 58 медпунктов, всего их 376. Открыто 22 ветеринарно-фельдшерских амбулатории. Новых дорог за Уралом строилось 1691 верста, достраивалось 2 517 верст. Проведены изыскания для сооружения новых дорог в протяженность 46456 верст. Содержалось и по возможности ремонтировалось 6096 верст старых дорог. На 1916 г. намечено составление полной почвенно-ботанической карты Сибири. В 1911 г. обратно в европейскую Россию вернулось 68 619 душ, в 1912 г. — 32 736. Ходоками и переселенцами за 1912 г. зачислено 240 515 душ (77 989 семей) [64].

«Омский вестник». 29 марта 1914 г. № 70

«Переселенческое движение нынешнего года обещает быть довольно крупным. Во-первых, прошлый год дал громадное количество ходоков, осматривавших участки, во-вторых, цифры на этот год показывают, что половина переселенцев идет без проходных свидетельств, т. е. не посылая предварительно ходоков. Таким образом, если ведомство рассчитывало на 300 000 переселенцев, то в действительности число их может дойти до полумиллиона. Очевидно, там, в России, есть какие-то основательные причины для этого подъема».

«Хозяйство переселенцев, в среднем, на родине состояло из 2,4 десятин посева и 0,6 десятин сенокоса, в Сибири оно расширилось до 5,4 десятин посева и 6,1 дес. — сенокоса <…>. При выходе с родины средний переселенческий двор имел наличных денег и другого имущества на сумму 239 рублей, в Сибири же соответствующая цифра определяется в 466 рублей. Таким образом, переселенцы доходами от своего хозяйства в Сибири не только покрыли все свои путевые издержки по переселению, но и увеличили почти вдвое тот капитал, который имели на родине» [64]. После такого говорить о земельном вопросе, как о причине революции, не приходится. Земельный вопрос решался через переселение и повышение урожайности с уже имеющейся земли. Ничего нельзя сказать о свернутости реформ или об отсутствии результата. Последовательный рост показывают цифры. В 1900 г. было приобретено с/х машин на сумму 28 млн руб., в 1913 г. — на 109 млн. Искусственных удобрений в 1900 г. ввезено 6 млн пудов, в 1912 г. — 35 млн пудов. Урожайность полей поднялась с 30–40 пудов с десятины до «52,7 пуда с десятины, озимой пшеницы — 61 пуд., ячменя 59 пуд., овса 54,5 пуд. (Статист. Ежегодник. 1914 года)». Средний ежегодный сбор всех зерновых в 1913 г. достиг рекорда в 5,4 млрд пудов. «Средний годовой сбор картофеля, составлявший в 60-х гг. XIX в. около 200–250 миллионов пудов, в пятилетие 1911–1915 гг. составил 1 433 миллиона пудов. Площадь посевов сахарной свекловицы в 60-х гг. XIX в. составляла около 100 тыс. десятин, в 1913–1914 гг. около 700 тыс. десятин. Чрезвычайно быстро росла площадь посевов хлопка в Туркестане (производство хлопка-сырца в 1914 г. достигало 34 млн пудов, посевная площадь превышала 400 тыс. десятин (Статист, ежегодн. 1914 года, отд. VII, стр. 40) (В 1890 г. русский хлопок составлял 24 % всего переработанного за год хлопка, в 1900 г. — 38 %, в 1910 г. — 51 %.)» [69].

Таким образом, представление Столыпина за всемогущего спасителя, без которого все рухнуло, полностью несостоятельно, и на Столыпина нельзя навесить все достижения России. Критики могут себе позволить замечания: Россия отставала от США по числу научных работников в 3 раза, а по числу химиков в 12 раз. Однако лукавое и антинаучное утверждение: «применительно к истории нет источника более коварного, чем статистика» [10] надо опровергнуть самым решительным образом. Ничто не расскажет лучше, что представляет из себя государство. А вопреки тому, что пишет без единой цифры Булдаков, Россия не уступала Америке 1 место по производству с/х культур, рост урожайности превышал темпы народонаселения, душевое потребление мяса росло и т. д. и т. д. Статистика не оставляет шансов критикам Российской Империи. Поэтому-то для борьбы с Монархией использовали клевету. В информационной войне убийство евреем Богровым статс-секретаря Столыпина использовалось для представления убийства заказным со стороны монархической власти. Эту нелепость те же самые люди соединяли с признанием того, что перед 1 сентября 1911 г. Столыпин стал политическим трупом. Очевидно, что заказное убийство по политическим мотивам бессмысленно.

К декабрю 1912 г. в Джаркенте Краснов закончил повесть «Фарфоровый кролик». Ее можно назвать снимком Санкт-Петербургского общества. Краснов поднимает самые остросоциальные темы, осмысляя весь лично-столичный жизненный опыт с монархических позиций. Первопричину современной расшатанности умов он видит в недостаточном воспитании. В повести 4-летний Женя Репин не получает представлений о России, Царе и Вере. Из него родители не формируют сильного честного волевого человека, подавляют его душевные порывы и достоинство своим безразличием и самоозабоченностью под маской опеки. Воспитательница француженка называет всех русских варварами и прославляет Францию: «Париж — столица мира. Из Франции вышли все герои». Иностранные гувернантки, обучая с детства чужим языкам, нанесли невероятный вред национальному самосознанию. Они же заражали неверием.

Ребенок испытывает чувство любви не к Богу, Царю и России, а к фарфоровому кролику, общается наедине с ним, а не с Богом.

В кадетском корпусе с Женей учатся двенадцатибальники, то есть, отличники, «Белов и Тальгрен» (Краснов и Грендаль). Из корпуса в пехотное училище «по убеждению пошел» только «первый ученик» Белов. Репин идет туда не идейно, лишь бы куда-то пристроиться. Это многими разделяемое безразличие укрепляется в чтении популярных и авторитетных писателей. «Крейцерова соната» Льва Толстого разрушила в Жене любовь к матери, сделала все скучным и тусклым. «Иногда, под влиянием Шопенгауэра и Толстого, он думает, что ничего нет. Нет веры, нет Бога. Нет государства». Только любовь дает Жене волю, побуждает учиться, действовать. Ему помогает фельдфебель Белов. Другой циник и атеист, Ворофикин, который «упивался Марксом», а вместо «Анны Карениной» читал туже «Крейцерову сонату», перейдя от военного обучения в университет, находит у студентов отсутствие интереса к науке. Там «мне стало жутко», — объясняет он свое возвращение в Армию, на этот раз сознательное. Когда начались забастовки и сходки, солдаты и офицеры вступили в защиту общественного порядка. «Все перевернулось во мне. Я понял, что я должен быть с ними, с этими воспитанными, честными сынами народа — с солдатами. Я ушел из университета совсем другим человеком». Краснов довольно точно передает последствия отрезвления смутой, тогда многие сделали дрейф от революции к монархизму.

Однако для Жени Белова испытание любовью оказывается непосильным. Любовь не взаимна, а значит, неисправимо несчастна. Поддержка со стороны могла бы его спасти, но окончательный разрыв бросает его в отчаяние одиночества и приводит к трагедии. «Ушел бедный Женя Репин, не вынеся контраста своей жизни с той, которую полюбил. Женя Репин, бледный и тихий безвольный мальчик, болезненно самолюбивый. Неужели и он подобен ему?» — спрашивает себя герой повести «Волшебная песня». Изданная вместе с «Фарфоровым кроликом», она служит его смысловым, но не сюжетным продолжением (Кисловодск, сентябрь 1913).

«Волшебная песня» построена на контрасте с «Фарфоровым кроликом». Вместо Петербурга — далекая среднеазиатская окраина. Но и здесь возникают те же главные чувственные и умственные проблемы выбора вектора действия. Краснов смыкается с революционным отрицанием смысла жизни в 20-м числе получения жалования, но отвергает революцию, утверждая смысл не в разрушении, а в творчестве и подвиге. Бездействие означает разложение. «Передовое сословие России, цвет русского народа, погибло за карточным столом» (о дворянстве). Карты сушат мозги, отнимают время, портят дружбу. Но даже преодолевая опасности праздности, карт, алкоголя или соблазна сдаться перед трудностями службы, можно потерять голову из-за волшебной песни любви. Вспыхивает любовь казачьего офицера к замужней аристократке. Ее тянет в Петербург, она не может оставаться на месте его службы, и взаимность, даруемая ему, не полна. Она не собирается разводиться, хотя говорит, что любит, отдается ему и зовет уехать с нею. «Волшебная песня звучит близко, близко, счастье сулит оно, но счастье непрочное, счастье обманчивое. Заставь ее замолчать, победи искушение». Слепая, обреченная любовь требовала единства вопреки всем личностным отличиям и психологической несовместимости. «Победа воли и победа долга пели в нем торжественный гимн, и гимн этот звучал властно, могуче, торжественно громко и заглушал больные, стонущие звуки волшебной песни».

Хватающие за сердце, прекрасно написанные повести П. Н. Краснова демонстрируют альтернативы решения судьбоносных личных и общественных вопросов. Сделанный им социальный портрет Империи, всего либерально-атеистического подкопа под основы христианского порядка, и спасительных охранительных тенденций монархистов, позволяет понять смысл происходящих в России событий перед Великой войной и происхождение самоубийственного крушения Безумной революции.

Джаркент и стоянка на границе с Китаем попадут в романы Краснова «Амазонка пустыни», «Опавшие листья», «Выпашь». После достижений в должности командира 1-го Сибирского полка, Петру Николаевичу предложили сначала должность помощника начальника ОКШ (в связи с уходом Багратиона), потом — 10-й Донской полк. Краснов в ноябре 1913 г. с сожалением покидал Джаркент. 10-й Донской генерала Луковкина полк располагался в г. Замостье Холмской губернии, на границе с Австрией. На новом месте пришлось налаживать отношения с офицерами по одной схеме с предыдущим полком: особыми знаками внимания и знаками отличия (в 10-м полку привыкли к прежнему командиру, к тому же их не устраивал гвардеец). Через Алексея Карпова, знакомого атаманца, Краснов достал копии наградных дел полка из Лефортовского архива, и издал книжку «Памяти подвигов Донского казачьего Мельникова 5-го полка. Его потомки 10-й Донской казачий генерала Луковкина полк 1812-1814-1914». Иллюстрировал памятку художник Н. С. Самокиш (он же иллюстрировал «Атаманскую памятку» и «По Азии»), автор цветного шаржа: фронтовой корреспондент Краснов, летящий на ядре с пером против японцев. Шарж этот висел в кабинете у Краснова, который называл Самокиша своим другом [85].

В 1913 г. у Краснова вышла книга «Мир тайн. Повести из таинственной жизни и мистических явлений». В основу ее легла повесть «В Манчжурской глуши» (печатающаяся уже в третий раз). Мистические явления она косвенно затрагивает. Из остальных произведений только последние два рождественских рассказа относятся к мистике: «Окровавленные руки» о вечере у генерала Бетрищева с явлением призрака этих кровавых рук по рассказу кубанского офицера и «Рождество под Араратом» с галлюцинацией вкуса. «Среди всех ужасов современных открытий, в этой бездне микробов, в которой мы положительно купаемся, есть что-то вечное, что спасет нас и сохранит. И символом вечности этого была елка» [98, с. 238].

В те годы потусторонние темы привлекали многих писателей. Г. И. Чулков в 1921 г. написал рассказ «Голос из могилы», включавший описание спиритических сеансов, способности через напряжение психической энергии влюбить, убить и временно вернуть из мертвых. В 1916 г. С. М. Городецкий построил рассказ «Тайная правда» на случаях извещения умершими близких людей о произошедшем с ними в момент смерти. Призраки являлись действующими лицами в рассказах М. А. Кузьмина, Ф. К. Сологуба, З. Н. Гиппиус времен Ихмперии, и есть много иных примеров увлечения писателей мистикой и чудесами, чаще на религиозных мотивах, чем научно-фантастических. Так проявлялось неприятие материализма. (См. сборник «Новеллы серебряного века» М.: Терра, 1994.)

Приближение войны слабо ощущалось в России. В начале 1914 г. обещали вторую всероссийскую перепись на 1 января 1915 г. (на это предполагалось израсходовать 11 36 847 руб.). Совсем другое в Германии:

«Омский вестник». 1 марта 1914 г.

«Берлинская ультраконсервативная газета «Post» в обширной статье стремится доказать, что Россия относится враждебно к Германии и что война между этими государствами неизбежна. По мнению газет, Германия не должна, как это было в 1870 г., ждать вызова, а напротив, ей следует взять на себя инициативу военных действий. В таком духе статья появилась и в «Vossisclie Zeiting»: «Тетка Фосс» считает войну с Россией неминуемой». — В Германии правительственная печать готовила общественное мнение к задумываемой войне. В России отвечали вариациями на тему, что Россия хочет мира, но готова к войне.

«Омский вестник». 9 марта 1914 г.

«Благоприятная оценка финансового положения России в связи с теми уверенными и спокойными заявлениями, которые были сделаны военным министром и другими представителями правительства, произвели очень выгодное впечатление на депутатов. По словам ПП. Барка, наша свободная наличность достигает в данный момент колоссальной суммы в 500 миллионов, в то время как государственные доходы продолжают систематически увеличиваться. Министр финансов сказал, что поступления в прошлом 1913 г. превысили поступления предшествовавшего 1912 г. на 39 миллионов, и что за истекшие месяцы этого года государственные доходы неуклонно продолжали возрастать».

Вопреки преемственной советско-демократической агитационной традиции, французские займы и инвестиции не создавали зависимости России от Франции, Российская Империя не играла подчиненной роли в союзе и не находилась на краю пропасти. Это доказано и французскими историками. Они же признали, что Россия до войны была 2-й державой в Европе после Германии и все более усиливалась [63, с. 40–43].

«Сараево, 15-6. При проезде утром эрцгерцога с супругой на торжественный прием в ратуше, в автомобиль была брошена бомба, отброшенная эрцгерцогом, но взорвавшаяся, когда автомобиль проехал дальше, и ранившая двух лиц свиты, ехавших в следующем автомобиле, а также шесть человек из публики. Преступник, Кабронович Тре-бинья, арестован.

После приема престолонаследник с супругою продолжали поездку.

Гимназист 8 класса Принцип, из Грахова, ранил из браунинга эрцгерцога в лицо, герцогиню — в живот. Раненые перенесены в Конак [здание правительственного учреждения], где вскоре скончались.

Убийца арестован.

Толпа пыталась расправиться с обоими преступниками.

Убийца эрцгерцога — Гаврило Принцип, 19 лет, родился в Грахове, учился в Белграде. На допросе Принцип показал, что он по националистическим мотивам давно намеревался убить какое-либо высокопоставленное лицо. Увидев в автомобиле герцогиню Гогенберг, преступник мгновение колебался, но затем дважды выстрелил. Принцип отрицает наличность сообщников» [90, 17 июня 1914 г., № 128].

Два покушения в один день не были устроены независимо. Как сообщает генерал Воейков, белградская полиция весной 1914 г. хотела выселить Габриновича (Каброновича) не только из столицы, но вообще из Сербии, но Габринович обратился к австрийскому консулу, и тот взял его под защиту и предоставил право проживания в Белграде. Не менее подозрительной была скоропостижная смерть в Белграде русского посла в Сербии Н. Г. Гартвига, смерть в кабинете австрийского посла в тот же самый день, 15 июня. В Белграде Н. Г. Гартвигу поставили памятник — единственному из иностранцев.

А. Хитлер записал в «Моей борьбе»: «Рука божья, историческая Немезида, захотела, чтобы эрцгерцог Франц-Фердинанд, смертельный враг австрийских немцев, был подстрелен теми пулями, которые он сам помогал отливать. Ведь он-то и был главным покровителем проводившейся сверху политики славянизации Австрии!» Если рука «Немезиды» здесь сомнительна, то благожелательное отношение к России убитого эрцгерцога общеизвестно. По отзыву Э. Людендорфа, он «никоим образом не был другом Германии», а в 1913 г. заявлял: «Я никогда не стану вести войну с Россией. Я готов принести много жертв, чтобы избежать такой войны» [50].

Убитый боснийским террористом эрцгерцог был защитником Сербского Королевства, на которое устроители всемирной войны возложили вину за убийство. Члены революционной организации «Молодая Босния», организовавшие убийство, считали себя идейными последователями террористов-народовольцев, воевавших против Русского Самодержавия. Наличие прямых связей не доказано, но именно революционерам со всего света была выгоднее всего Мировая война, именно они выиграли от нее, захватив повсюду власть и капиталы. Однако сын убитого наследника Максимилиан Гогенберг считал, что Франц-Фердинанд был убит агентами немецкой секретной службы, т. к. его политика при воцарении стала бы крушением планов Вильгельма II [63, с. 9–12].

Учитывая сотрудничество Германии с революционерами против России и Великобритании в Великую войну, мнение сына Франца-Фердинанда может иметь реальную основу. Но и Англия курировала международное революционное движение, в том числе и антирусское.

Россия сделала все для восстановления справедливости по отношению к суверенному государству, подвергшемуся австрийской агрессии, но вместо поддержки со стороны Германии Россия получила отвержение всех предложений мирного урегулирования конфликта.

Со стороны Антанты только Англия объявила войну, не получив вызова.

15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, которая не объявляла ей войны.

19 июля Германия объявила войну России, которая не объявляла ей войны.

21 июля Германия объявила войну Франции, которая не объявляла ей войны. Наконец только лишь — 24 июля Австро-Венгрия объявила войну России, которая не объявляла ей войны. Император Франц-Иосиф почти 70 лет удивлял мир неблагодарностью по отношению к России.

Через неделю после начала войны с Австрией Краснов заслужил георгиевское оружие, взяв с боем железнодорожную станцию города Любич, со взрывом ж/д моста и станционных построек. С 6 августа Краснов в составе 19-го армейского корпуса участвует в Томашевском сражении. Русские были нацелены на город Томашев, где располагался штаб австрийского корпуса, а австрийское командование окружило 19-й корпус. Б. Кузнецов, советский военный исследователь, отмечает плохое взаимодействие между частями 19-го корпуса. В частности, получив задачу занять шоссе Замостье 12 августа, полковник Краснов принял за окопы противника укрепления 3-й гренадерской дивизии; в этом разобрались в штабе. Из донесения на следующий день:

«Командиру 19-го армейского корпуса 1914 г. 13 августа 6 ч. 50 мин. № 14 Из д. Соболь.

Сегодняшнего дня обстановка была следующая: подходя в 10 час. утра к д. Пеняны, увидел, что по дороге из Верщица на Подлецов идут пехотные колонны. Спешил полк севернее д. Пеняны и, выставив пулеметы на позицию, начал обстреливать с дистанции около 11/2 в. эти колонны. Они сейчас же залегли и, укрываясь кладбищем, стали разворачивать цепи. Выяснил, что их около батальона. Завязав с ними перестрелку и прикрепив их пулеметами к кладбищу, отошел к д. Гопке. Около 1 часа дня обнаружил наступление густых цепей, шедших в 8 линий одна за другою со стороны Воля Городецкая, через высоту 124 в лес, имея направление на Гродыславице. В то же время из Пеняны на Гопке пошла пехота. Снова спешил полк и удачно обстрелял пехоту пулеметным огнем. На сей раз мне ответило 2 пулемета противника, а когда я стал отходить в лес, что северо-восточнее Гоп-ке, то по мне стала стрелять артиллерия. Из Пукаржева было отлично видно, как большие массы пехоты занимали Гопке, как переезжала артиллерия и как на холм выехал крупный начальник со знаменем и большим конвоем. В 3 час. 50 мин. дня артиллерия стала обстреливать нас и я отошел, преследуемый артиллерийским огнем 8 орудий, на Чертовец; здесь я вошел в связь с начальником 38-й пех. дивизии ген. — майором Прасоловым, который сообщил мне, что он отходит на позицию на высоты северо-западнее Чертовчика и приказал прикрыть его левый фланг, ставши у Соболи. Потери мои — одна лошадь убита и одна ранена ружейным огнем и два казака легко ранены шрапнелью. Потери австрийцев много больше». «Противник в настоящее время стоит в колоннах между Гопке и Вулька Пукаржевская. Полагаю, что там не менее дивизии. Весь день в стороне Телятина, Новоселки до 6 час. вечера слышна сильная орудийная канонада. Полковник Краснов» [Б.И. Кузнецов. «Действие частей 19-го армейского корпуса во встречном бою 26–27 августа 1914 г.» (по новому стилю)]. И еще в тот же день:

«Командиру XIX Армейского корпуса. 1914 г. 13 авг. 10 ч. вечера № 149 д. Дубина.

Карта 2 в. в дюйме.

Австрийская пехота с батареей, силою не менее бригады с 8 орудиями подошла к д. Пукаржев. Между Пукаржевом и Чертовцем оставили непрерывную цепь постов пеших, которые окопались. Бригада г. — лейт. Прасолова отошла в Провале. Я занял Тышевцы (Дубину), наблюдая Клятвы и Соболь, с рассветом попытаюсь войти в связь с 7 пехотной дивизией и усилю разведку на Пукаржев, Лащов и Телятин. Полковник Краснов».

За боевые отличия именно в этих августовских сражениях, продолжавшихся до 18 числа, когда донские казачьи дивизии разбили австрийцев и спасли корпус от окружения, Краснов получит повышение в ноябре. На ноябрь пришлись бои под Дзвоновицами, где был рукопашный бой и удалось взять около тысячи пленных за три дня. В ноябре 1914 г. П. Н. Краснов производится в генеральский чин.

Бури войны приблизили Петра Николаевича к смерти и славе. Последний вал житейского моря поднял его до высшего командного состава Русской Императорской Армии, став достойной наградой за двадцать пять незаурядных лет службы России и усилив возможность будущего влияния Краснова на судьбы Отечества. Сформировав личность генерала Краснова, эти годы определили всю его дальнейшую жизнь, до конца проникнутую идеалом жертвенного подвига: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Евангелие от Иоанна 15:13).

БИБЛИОГРАФИЯ

1) Апушкин В А. Русско-Японская война 1904–1905 г. М.: Образование, 1911.

2) Аристотель. Политика. М.: Мысль, 1997.

3) Архив русской революции. М.: Терра, Политиздат, 1991–1993. Т. 1–22.

4) Бейлин И. Г., Парнес Б А. Андрей Николаевич Краснов. М.: Наука, 1968.

5) Боханов А. Н. Император Александр III. М.: Русское слово, 1998.

6) Боханов А. Н. Император Николай II. М.: Русское слово, 1998.

7) Брешко-Брешковская Е. К. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М.: Центрполиграф, 2006.

8) Брюханов Б А. Заговор графа Милорадовича. М.: ACT, 2004.

9) Булгаков С. Автобиографические заметки. Париж: YMCA-PRESS, 1991.

10) Булдаков Б. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН, 1997.

11) Б А. [Апушкин]. Куропаткин. Из воспоминаний о русско-японской войне. СПб.: Русская скоропечатня, 1908.

12) Балишевский К. Сын Великой Екатерины. М.: ИКПА, 1990.

13) Васин И. И. Политика капиталистических держав в Эфиопии (80–90 годы XIX века). М.: Наука, 1974.

14) Вернадский Б. И. Труды по истории науки в России. М.: Наука, 1984.

15) Выскочков Л. Б. Николай!. М.: Молодая гвардия, 2006.

16) Галин В. В. Война и революция. М.: Алгоритм, 2004. Тенденции. Т.1.

17) Генералами рождаются. М.: Русское слово, 2002.

18) Гумилевский Л. И. Вернадский. М.: Молодая гвардия, 1988.

19) Давыдов Д. В. Военные записки. М.: Гослитиздат, 1940.

20) Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: Современник, 1991.

21) Деникин А. И. Старая армия. Офицеры. М.: Айрис-пресс, 2005.

22) Дневники Императора Николая II. М.: Орбита, 1991.

23) Докучаев В. В. Сочинения. Т.8. Работы и выступления. Переписка. М.: Издательство Академии наук СССР, 1961.

24) Душа армии. М.: Русский путь, 1997.

25) Ермолов А. П. Записки 1798–1826. М.: Высшая школа, 1991.

26) Ефимовский Е. А. Статьи. Париж, 1994.

27) Захаров Н. А. Система русской государственной власти. М.: Москва, 2002.

28) Зызыкин М. В. Царская власть в России. М.: Москва, 2004.

29) Иванов В. Ф. Русская интеллигенция и масонство. М.: Москва, 1999.

30) Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Переписка. 1884–1894 годы. М.: Русское слово, 2005.

31) Казаки. СПб.: Золотой век Диамант, 1999.

32) Кирьянов Ю. И. Русское собрание 1900–1917. М.: РОССПЭН, 2003.

33) Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Минск: Харвест, 2004.

34) Королев В. Н. Старые Вешки: повествование о казаках. Ростов н/Д: Кн. Изд-во, 1991.

35) Краснов А. Н. Под тропиками Азии. М.: Географгиз, 1956.

36) Краснов П. Н. Атаман Платов. Биркин В. Н. Осиное гнездо. М.: Вече, 2008.

37) Краснов П. Н. Атаманская памятка: Краткий очерк истории. Ростов н/Д: Ростиздат, 2005

38) Краснов П. Н. В житейском море. Пг.: В. Березовский, 1915.

39) Краснов П. Н. Год войны. Т.2. СПб.: Издание газеты «Русское чтение», 1911.

40) Краснов П. Н. Казаки в Абиссинии. Дневник Начальника конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии в 1897—98 году. СПб.: Тип. Исидора Гольденберга, 1900.

41) Краснов П. Н. Казаки, их прошлое, настоящее и возможное будущее. Казаки. Ротный командир Кольдевин. // «Дон», 1997.

42) Краснов П. Н. Картины былого Тихого Дона. // История донского казачества. Очерки истории Войска Донского. М.: Эксмо, Яуза, 2007.

43) Краснов П. Н. Опавшие листья. Екатеринбург: УТД Посылторг, 1995.

44) Краснов П. Н. От Двуглавого Орла к красному знамени. Екатеринбург: УТД Посылторг, 1995. Т. 1–3.

45) Краснов П. Н. От Двуглавого Орла к красному знамени. М.: Айрис-пресс, 2005. Кн. 1–2.

46) Краснов П. Н. Павлоны. // «Бежин луг». 1994. № 3–5.

47) Краснов П. Н. Русско-японская война. На рубеже Китая. // П. II.Краснов. Атаман: Воспоминания. М.: Вагриус, 2006.

48) Краснов П. Н. Терунешь. Аска Мариам, 1900.

49) Краснов. Платон. Сенека, его жизнь и философская деятельность. СПб., 1895.

50) Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб.: Нева, 2003.

51) Курлов П. Г. Гибель императорской России. М.: Захаров, 2002.

52) Куролаткин А. Н. Русско-японская война, 1904–1905: Итоги войны. СПб.: Полигон, 2003.

53) Ламздорф В. Н. Дневник 1886–1890. Минск: Харвест, 2003.

54) Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М.: Международные отношения, 1991.

55) Лесин В. И. Атаман Платов. М.: Молодая гвардия, 2005.

56) Масонство в его прошлом и настоящем. М.: ИКПА, 1991. Т. 1–2.

57) Меньшиков М. О. Выше свободы: Статьи о России. М.: Современный писатель, 1998.

58) Надсон С. Я. Стихотворения. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1898.

59) Николай II. Воспоминания, дневники. СПб.: Пушкинский фонд, 1994.

60) Новые Мученики Российские. Джорданвилль, 1949.

61) Ольденбург С. С. Царствование Николая И. М.: ACT, 2003.

62) Павлов Д. Б., Петров С. А. Японские деньги и русская революция. // Тайны русско-японской войны. М.: Прогресс, 1993.

63) Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории. М.: Наука, 1994.

64) Переселение и Землеустройство за Уралом в 1912 г. СПб.: Переселенческое Управление Главного Управления Землеустройства и Земледелия, 1913.

65) Платон. Государство. Законы. Политик. М.: Мысль, 1998.

66) Платонов О. А. Загадка Сионских протоколов. М.: Алгоритм, 2004.

67) Платонов О. А. Покушение на русское царство. М.: Алгоритм, 2005.

68) Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. 1883–1886. М.: Центрполиграф, 2005. Т.1.

69) Пушкарев С. Г. Россия в XIX веке (1801–1914). Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1956.

70) Сахаров Вс. Русское масонство в портретах. М.: АиФ Принт, 2004.

71) Смирнов А. А. Атаман Краснов. М.: ACT, 2003.

72) Смолин М. Б. Тайны русской империи. М.: Вече, 2003.

73) Солоухин В. А. Время собирать камни. М.: Правда, 1990.

74) Степанов С. А. Черная сотня в России (1905–1914). М.: Росвузнаука, 1992.

75) Суворин А. С. Дневник. М.: Новости, 1992.

76) Сухомлинов В. А. Воспоминания. Минск: Харвест, 2005.

77) Тарле Е. В. Крымская война. М.: ACT, 2005. Т. 2.

78) Татищев С. С. Император Александр И, его жизнь и царствование. М.: ЧАРЛИ, 1996. Кн. 1–2.

79) Тихомиров Л. А. Критика демократии. М.: Москва, 1997.

80) Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. М.: Айрис-пресс, 2006.

81) Тихомиров Л. А. Тени прошлого. М.: Москва, 2000.

82) Тихомиров Л. А. Церковный собор, единоличная власть и рабочий вопрос. М.: Москва, 2003.

83) Толь С. Д. Ночные братья. М.: Москва, 2000.

84) Тютчева А. Ф. При дворе двух Императоров. М.: Захаров, 2002.

85) Чеботарев Т. П. Правда о России. М.: Центрполиграф, 2007.

86) Франк С. Л. Предмет знания. Душа человека. М.: ACT, Минск: Харвест, 2000.

87) Шафаревич И. Р. Трехтысячелетняя загадка. М.: Экс-мо, Алгоритм, 2005.

88) «Иркутские губернские ведомости». 1902–1905.

89) «Обская жизнь». Новониколаевск. 1912.

90) «Омский вестник». 1911–1914.

91) «Сусанин». Красноярск. 1907–1914.

92) Литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива». СПб.: А. Ф. Маркс, 1904. № 1,3.

93) Краснов П. Н. По Азии. СПб.: Тип. Исидора Гольденберга, 1903.

94) Краснов П. Н. Ваграм. Очерки и рассказы из военной жизни. 2-е издание. СПб.: Русская Скоропечатня, 1909.

95) Краснов П. Н. Донцы. Рассказы из казачьей жизни. 2-е изд. СПб.: Русская Скоропечатня, 1909.

96) Краснов П. Н. Российское победоносное воинство. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1910.

97) Краснов П. Н. Донцы и Платов в 1812 году. М.: Типография Т-ва И. Д. Сытина, 1912.

98) Краснов П. Н. Мир тайн. Повести из таинственной жизни и мистических явлений. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1913.

99) Краснов П.Н. Погром. Роман из русско-японской войны. Пг.: В. Березовский, 1915.

100) Краснов П. Н. Фарфоровый кролик. Волшебная песня. Пг.: В. Березовский, 1915.









Оглавление

  • «ПЕРВЫЙ» СРЕДИ НЕРАВЕНСТВА
  • ОТЦЫ И ДЕДЫ
  • ЮНОСТЬ МОНАРХИСТА
  • ОФИЦЕР ЦАРСКОЙ АРМИИ
  • ДВАДЦАТЫЙ ВЕК
  • БИБЛИОГРАФИЯ