1937 год (сентябрь 2007) (fb2)


Настройки текста:



Русская жизнь
№11, сентябрь 2007

1937 год

* НАСУЩНОЕ *
Драмы

Сердюков. Несостоявшаяся отставка министра обороны Анатолия Сердюкова, который подал президенту соответствующий рапорт с формулировкой «учитывая близкие родственные связи» (как известно, Сердюков женат на дочери премьера Виктора Зубкова), стала самым ярким эпизодом многодневного сериала «смена правительства». Оснований верить (как, впрочем, и оснований не верить) в то, что отставка Сердюкова - это действительно отставка, не было никаких. Назначение Виктора Зубкова председателем правительства лимит на сюрпризы исчерпало, и удивляться каким бы то ни было кадровым решениям Владимира Путина теперь просто неприлично.

Другое дело, что сама формулировка «близкие родственные связи» выглядит странно. Во-первых, по закону министр обороны подчиняется не премьеру, а президенту, в родстве с которым Анатолий Сердюков не замечен, а во-вторых, то, что в былые времена называлось кумовством (или трудовыми династиями), в нашей стране сегодня, мягко говоря, процветает. Новым тому подтверждением стало назначение жены министра промышленности Виктора Христенко Татьяны Голиковой на освободившуюся после отставки Михаила Зурабова должность главы минздравсоцразвития. О детях министров на топ-менеджерских должностях в госкомпаниях и говорить не приходится, таковых у нас без счета.

К тому же Сердюкову уже приходилось бывать подчиненным Зубкова: когда нынешний премьер возглавлял налоговое управление Петербурга, его зять работал в питерской налоговой инспекции номер один, напрямую подчинявшейся ведомству тестя. На этом фоне принципиальность Зубкова и Сердюкова выглядела излишне показной и какой-то ненастоящей. Можно было рассуждать о том, что таким экзотическим способом президент готовится передвинуть Сердюкова на какую-нибудь другую должность, но все оказалось еще прозаичнее. Продемонстрировав нетерпимость к пересечению родственных и служебных связей, Зубков и Сердюков просто подстраховались от возможной критики в свой адрес.

В самом деле, кто рискнет злословить по поводу зятя и тестя, если те сами проявили готовность пожертвовать карьерой одного из них ради репутации другого.

Тема родства в судьбах премьеров путинской эпохи всплывает, между прочим, не впервые. Весной 2004-го, рекомендуя Михаила Фрадкова на должность главы правительства, Путин сказал, что на него «произвело приятное впечатление» то, что младший сын Фрадкова Павел учился в Суворовском училище, а не занял «теплое местечко». Впечатление, вероятно, было настолько приятным, что старший сын экс-премьера Петр стал чемпионом России по теплым местечкам - от вице-президентства в Дальневосточном пароходстве до топ-менеджерской должности в ВТБ. Вероятно, тот же принцип сработал и в отношении Сердюкова. В российской власти ритуалы и аппаратный этикет перевешивают все остальное.


Шершунов. Если бы костромской губернатор Виктор Шершунов погиб в те времена, когда глав регионов выбирали прямым голосованием и страна состояла из «красного пояса» и прочих местностей неуверенной лояльности, немедленно поползли бы слухи о том, что зловещая рука Кремля убрала с политической сцены непокорного регионального лидера.

Но губернаторов уже три года (13 сентября была очередная годовщина) как убирают гораздо более гуманно, через процедуру «постановки вопроса о доверии». К тому же Шершунов хоть и сидел в своем кресле достаточно долго - 11 лет, - никому особенно не мешал и даже перешел из КПРФ в «Единую Россию». Поэтому его гибель в автокатастрофе на 76-м километре Ярославского шоссе - это, как ни грустно будет конспирологам, просто гибель человека в ДТП, и если губернаторское звание погибшего и располагает к каким-либо политическим дискуссиям, то только к дискуссиям о нужности или ненужности мигалок или милицейских кортежей.

А так - ну что, все мы под Богом ходим. Покойтесь с миром, Виктор Андреевич.


Сычев. Вести в одиночку войну с целой партией, даже если это всего лишь СПС, чертовски интересно и приятно. Опубликованная в «Русской жизни» № 9 статья «Святой» об Андрее Сычеве и попытках политтехнологов СПС использовать его трагедию в предвыборной кампании положила начало большой общественной дискуссии о границах дозволенного в политической борьбе. Купить у юного инвалида право на использование его имени в рекламных, по сути, целях - ход, конечно, сильный, но все-таки слишком неоднозначный даже для такого деятеля, как глава предвыборного штаба СПС Антон Баков.

Разразилась трехнедельная перебранка (Антон Баков по поводу включения Сычева в тройку предвыборного списка СПС говорил, что искалеченного солдата подставили «журналисты, особенно Кашин»), было сказано много злых слов, а точку в споре поставило заявление лидера молодежного движения «Да» и видной деятельницы СПС Марии Гайдар, которая потребовала от «новых лиц в руководстве партии» (то есть Бакова) оставить Андрея Сычева в покое. Лидеры СПС были вынуждены предъявить общественности справку за подписью лечащего врача, согласно которой «по состоянию здоровья больного его участие в предвыборной кампании в Государственную Думу не рекомендуется, так как дополнительная психологическая и физическая нагрузка могут привести к ухудшению здоровья». Очевидцы рассказывают, что у Бакова после такого поражения полопались сосуды в обоих глазах, и мы ему в каком-то смысле даже сочувствуем.

Таким образом, вопрос об участии в выборах наконец-то снят, однако будущее Сычева менее туманным от этого не сделалось. Не вызывает сомнений, что семья солдата, согласившаяся на его предвыборную эксплуатацию за незначительное денежное вознаграждение (изначально речь шла о 6 тысячах рублей в месяц), без посторонней помощи вряд ли справится с реабилитацией Андрея. Что будет с парнем дальше, вопрос открытый.


Усманов. Прозвище «шопоголик», очевидно, навсегда прилепилось к бизнесмену Алишеру Усманову: он действительно одержим покупательством. Футбольный клуб «Арсенал», авторские права на советские мультфильмы, СМИ без счета (вот-вот объявят о продаже Усманову русских «Форбса» и «Ньюсвика»). В середине сентября Усманов сделал еще одну, может быть, самую громкую покупку: приобрел антикварную коллекцию Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, выставленную на аукцион «Сотбис». Коллекция (ее оценивали в 26-40 млн долларов), включающая полотна Серова, Репина, Григорьева, Рериха, должна была уйти с молотка, но Усманов сорвал торги - купил всю целиком. Будет ли покупка передана государству, до сих пор непонятно (глава Федерального агентства по культуре и кинематографии Михаил Швыдкой говорит, что это совсем не важно и что нужно бороться с советским стереотипом, согласно которому искусство обязательно должно быть госсобственностью), но шедевры в любом случае окажутся в России, причем - это уже объявлено - в общедоступных музеях.

Понятно, что мы имеем дело с очередными «яйцами Вексельберга» (выражение стало нарицательным: так называют любой жест любого олигарха, демонстрирующий его лояльность и выглядящий попыткой откупиться), но ничего плохого в этом все-таки нет. Российские миллиардеры, как известно, умеют тратить деньги только в двух направлениях - либо на Куршевель, либо на «социальную ответственность». Второй вариант в любом случае симпатичнее, так что в наших глазах имидж Усманова заметно улучшился.


Габала. Эффектная инициатива Владимира Путина, предложившего этим летом на саммите «большой восьмерки» альтернативу американским планам развития систем ПРО в Восточной Европе в виде совместного использования российской РЛС в Габале (Азербайджан), как нетрудно было предположить, безжалостно забалтывается на болотистом уровне заместителей министров и генералов второго эшелона. Американская делегация во главе с генералом Генри Оберингом осмотрела РЛС в Габале и пришла к выводу, что эта станция устарела и не может заменить радар, который американцы намерены установить в Чехии. В качестве компенсации Оберинг предложил присоединить Габалу к восточноевропейскому району американской ПРО, но на это уже не может пойти Россия, потому что одно дело - альтернатива планам США и совсем другое - расширение этих планов под видом сотрудничества.

О чем вся эта история говорит непредвзятому наблюдателю? Да ни о чем. Просто очередной повод обратить внимание на то, что эффектные публичные инициативы и реальная мировая политика существуют в разных, никак друг с другом не связанных плоскостях. Ну и радар в Чехии, конечно, все равно будет. Вы сомневались?

Рафтеры. 25-дневная эпопея со спасением российских рафтеров, пропавших в Китае во время сплава на реке Юрункаш, которую еще никому не удавалось пройти полностью, почти закончилась. Возможно, когда этот номер «Русской жизни» выйдет в свет, спасатели найдут и последнего туриста, Дмитрия Тищенко. Пока его поиски продолжаются, а спасенные рафтеры уже стали героями первых газетных полос и выпусков теленовостей. Вся страна теперь знает, что эти люди провели три с лишним недели в нечеловеческих условиях без еды и воды. Скоро герои вернутся на родину.

В России наших дней ремейк на ремейке сидит и ремейком погоняет. Совсем недавно Москва встречала экспедицию «Арктика-2007», торжественно покорившую Северный полюс на спускаемых аппаратах «Мир». Ни дать ни взять папанинцы двухтысячных (один из них, депутат Госдумы Груздев, собирается стать первым российским космическим туристом - и, если это получится, его можно будет называть не только папанинцем, но еще и гагаринцем).

Рафтерам из Китая тоже нетрудно найти советский прототип - солдаты с Сахалина Зиганшин, Крючковский, Поплавский и Федотов, которых в 1960 году унесло на неуправляемой барже в открытый океан, где они и проболтались без провизии 48 суток.

Но как все-таки ремейки отличаются от оригиналов! Кто рискнет назвать арктическую экспедицию депутатов или приключения рафтеров подвигом? Если люди - от скуки ли, от желания ли себя прорекламировать каким-нибудь экзотическим способом - увлекаются экстремальным спортом, к этим людям можно относиться по-разному, но об их героизме говорить не стоит. Чтобы не обесценивать сильные слова.


История. В Госдуме готовится законопроект, предполагающий уголовную ответственность за «попытки пересмотра итогов Второй мировой войны». Логика депутатов ясна: в Европе сажают в тюрьму за отрицание холокоста, Украина законодательно канонизировала официальную версию голодомора, Франция приравняла к холокосту геноцид армян 1915 года, почему бы и нам не придумать что-нибудь эдакое. В предвыборный сезон количество популярных законопроектов традиционно зашкаливает, а что может быть популярнее, чем борьба с происками врагов, которые покушаются на святое.

Предвыборные обстоятельства оставляют надежду на то, что, когда закончится думская кампания, об этом законопроекте, как и об остальных инициативах, направленных на привлечение избирательских голосов, можно будет забыть.

Если в Европе сажают отрицающих холокост, это совсем не значит, что и у нас должны сажать за отрицание чего-нибудь. Дело не в предмете отрицания, дело в самом принципе, позволяющем вычленять отдельные эпизоды истории человечества (которая вся - источник многообразных толкований чего угодно как угодно) и выносить их за пределы дискуссионного пространства. Историю нужно обсуждать, об истории нужно спорить, и если где-то в Европе существуют законы, запрещающие спорить об истории, тем хуже для Европы.

Есть, например, Суворов-Резун, заслуженный пересматриватель итогов Второй мировой, большой, судя по всему, негодяй. Но недоверие к этому негодяю должно возникать (оно, кстати, и возникает) у общества само собой, а не из страха перед уголовной статьей. Тем более что вместо страха она, скорее всего, даст эффект запретного плода, с которым ни один кодекс не справится.


Правительство. Правительство Виктора Зубкова оказалось правительством Михаила Фрадкова. На своих должностях остались и первые вице-премьеры Иванов и Медведев, известные в определенных кругах под названием «преемники», и просто вице-премьеры Жуков и Нарышкин, и силовые министры, и даже министр культуры Александр Соколов, которого в последние дни перед переназначением почти открыто называли бывшим министром. На своих должностях остались все. Алексей Кудрин, которого тоже называли в числе потенциальных отставников, мало того что остался в правительстве, так еще и стал вице-премьером.

Те же, кто пришел на смену все-таки отставленным Михаилу Зурабову и Герману Грефу, отличаются от них только полом (оба новых министра - женщины) и фамилией, в остальном же Татьяна Голикова и Эльвира Набиулина те же Зурабов и Греф, суровый финансист и либерал-рыночник соответственно. Политологи могут счесть появление двух женщин в правительстве намеком на то, что следующим президентом будет Валентина Матвиенко, но политологам после возвышения Виктора Зубкова веры уже нет (впрочем, им и раньше веры не было).

Единственное назначение, в котором есть хоть какая-то интрига, - это возвращение в Москву Дмитрия Козака, который возглавит министерство регионального развития вместо Владимира Яковлева. Козак действительно засиделся в Ростове, но трудно было представить, что его карьера обретет настолько причудливую траекторию. Наименее престижное из всех существующих министерств, до сих пор служившее местом ссылки для Владимира Яковлева, вряд ли можно назвать тем, о чем мечтал Козак, и, вероятно, в ближайшие месяцы мы будем наблюдать за тем, как он пытается вырваться из этой странной опалы.

К тому же совсем не понятно, зачем потребовалось освобождать место президентского полпреда на Кавказе именно сейчас, когда в этом регионе и так происходит нечто очень похожее на приближение новой большой войны.

И это, пожалуй, гораздо важнее, чем персональный состав нового правительства.


Сочи. Знаменитый Эрик ван Эгераат проектирует для Сочи искусственный остров. «Остров Федерации», контур которого повторяет очертания России на карте мира, намоют к Олимпиаде напротив Малого Ахуна Хостинского района Сочи. Размеры будущего острова 2,5 на 1,5 км. На острове построят 10 тыс. жилых домов.

Предсказать, что жизнь Сочи до 2014 года станет сущим адом, было несложно, но масштабы сущего ада способны потрясти людей даже с самым богатым воображением. Многочасовые пробки на дорогах, практически не снимаемое милицейское оцепление на Курортном проспекте, регулярные «общегородские выходные», во время которых жителям Сочи не рекомендуется появляться на улицах без спецпропусков, и прочие прелести, с которыми сопряжено превращение города в третью столицу России.

Россия действительно заслужила Олимпиаду, к тому же валить все на игры-2014 было бы не очень честно: по-хорошему, все российские города, включая Москву, стоит на год-другой освободить от людей и, радикально помыв, почистив и перестроив, привести в пригодный для человеческого обитания вид. Только вот людей девать некуда - людоедская поговорка про лес и щепки до сих пор правит бал.

Когда закончится Олимпиада, над городом Сочи можно будет повесить транспарант с надписью «Тот ураган прошел, нас мало уцелело». Но до этого дня еще шесть с половиной долгих лет. Жителям Сочи стоит пожелать мужества и стойкости. Национальный престиж требует жертв.


Олег Кашин

Лирика

***

В интернет-кафе - две женщины категории «за сорок»; судя по мелькающим в разговоре аббревиатурам, приехали в Москву на какие-то курсы повышения квалификации. Интернет освоили недавно и девически радуются, когда волшебный «Яндекс» выдает ответ на запрос.

Смотрят они, однако, сайт по недвижимости.

- Кутузовский проспект, это где Брежнев жил. Двести пятьдесят пять тысяч, ойеоо… Да у нас дворец хрустальный за такие…

- Ну прям - дворец. А что за единица?

Мне:

- Не подскажете, единица после доллара что означает?

Смотрю: $1 255 000.

- Означает она, увы, миллион.

Женщина начинает нервически застегивать и расстегивать сумку.

- Миллион долларов. И еще двести пятьдесят пять тыщ сверху?

- К сожалению.

- А милиция куда смотрит? - спрашивает она скорее с горечью, чем с гневом. - Двести пятьдесят - такая большая наценка, как у вас это разрешают вообще?

***

Как скоро вместо заявления об увольнении по собственному желанию будут писать прошение об отставке?

***

Перебранка в блогах. Известная писательница из Перми живет в коммуналке, просит социальную квартиру: бьет сосед, глумится милиция плюс болезни, операции, возраст. Известная писательница из Москвы советует ей прекратить театр, завести адвокатов, начать сбор денег на жилье. Пермячка: «Бога у тебя нет!» Москвичка: «Войди в правовое поле!» Это диалог даже не сытого с голодным, но двух чужестранок на хорошем русском языке - настолько разные миры стоят за ними. Но почему на фоне беспомощных жалоб риторика права всегда кажется чуть ли не блатной лексикой?

***

Сантехник перед уходом жался и мялся. «Сколько еще?» - спросила я, взяв в руки кошелек. «Нет, мне хватит… Вы мне травки не отсыплете? - кивнул он на капроновый мешочек с лавандой. - Моя женщина в белье кладет, очень любит, я бы ее порадовал…» Пока отсыпаю, объясняет: «Я ей каждый день приношу. То игрушку, то открытку. Болеет, потому что ей скучно без меня. А скучно, потому что болеет. И детей нет, потому что болеет. Такая диалектика!»

Но как это хорошо - «моя женщина»! Поди, слушал стихи Заболоцкого в исполнении певца Муромова М. Мой сосед, впрочем, долгие годы был уверен, что это Илья Резник, и, выпимши на ноябрьские, благодарил Резника за «великий стих» прямо в экран «Рубина», подвывал «Я склонюсь над твоими коленями», вытирал кулаком дорогую мужскую слезу. Жены у него не было.

***

На авиабилетах стали писать после фамилии «г-н» и «г-жа». «Мишель Байстрюк, г-жа». Зачем? Пол - самая зыбкая категория, в общественных туалетах то и дело возникают казусы «Вы дверью ошиблись» - «На себя посмотрите». На Лесной улице видела поп-звезду Зверева: шел на высоких платформах, тихо жмурился, надеюсь, страдал.

***

Отчего же так неловко читать про состоявшийся в Лондоне благотворительный футбольный матч «команд звезд шоу-бизнеса Англии и России в пользу детей, больных лейкемией». Собрали 150 тысяч долларов - святое дело. Приехали несколько десятков русских: звезды, политики, олигархи, их жены и, наверное, подруги. Но и на самый беглый взгляд расходы на мероприятие (билеты явно не эконом-класса, отели, прием в модном ресторане) на круг значительно превышают прибыток. (Вспоминается другого масштаба русский благотворительный бал в Лондоне два года назад, роскоши фантастической; тогда олигарх, кокетливо именующий себя капиталистом-идеалистом, на пожертвованиях истеблишмента отбил миллион долларов, затраченный на волшебную ночь. Тоже «детушкам» ушло - в фонд Раисы Горбачевой, а сколько удовольствия!)

Принцип российской великосветской благотворительности «прогуляю десятку, чтоб рубль подарить» становится слишком вызывающим. Вот и билеты на матч продавались за сущие копейки, по 15 фунтов, и купили их всего 400 зрителей, часть из них - наши соотечественники. Кто же поверит, что в стране, где много таких богатых, щедрых и заботливых взрослых, умирает так много детей.

***

Главрыбначальник рассказывал в интервью, почему в магазинах нет отечественной рыбы. Я узнала, что у нас плохой закон, в пользу иностранцев и в ущерб отечественному промысловику, что норвежскую семгу кормят мясокостной мукой и что рыба - стратегическая безопасность страны. Потом я варила ребенку суп из тунца консервированного, мэйд ин Таиланд, и с уважением думала об уникальном начальническом таланте: сказав много, не сказать ничего. И еще о том, как хороши, как свежи были карпы в нищем советском детстве, а сейчас они успевают до того состариться в аквариуме Бутырского рынка, что стыдно рубить им головы.

***

Как страшно жить: елецкая газета «В родном краю» объявила конкурс «Открытка президенту», посвященный дню рождения В.В. Путина. Детям от 5 до 16 лет предлагают нарисовать поздравительную открытку для именинника. Лучшие работы будут отправлены на областной конкурс.

Странно, что проигнорировано текстовое содержание открытки. Ведь самое главное все-таки - светлые пожелания, от чистого сердца, простыми словами. Или одические рати от елецких детишек будут востребованы отдельным конкурсом? Очень хочется почитать.

***

Только собралась обрадоваться прецеденту - четыре года, пусть и условно, получил районный судья в Амурской области за вынесение неправосудных приговоров, - как прочитала уточнение: «Неправосудные решения по 39 гражданским делам, повлекшие тяжкие последствия в виде причинения материального ущерба государству в особо крупном размере». То есть государство опять себя отбивает. А когда же будут судить судей за причинение ущерба частным лицам, за незаконные конфискации, за неоправданно высокие сроки, за приговоры невиновным.

Дмитрию Медкову с Кубани, осужденному за убийство сестры (которая через три года оказалась живой и здоровой), сейчас выплачивает полмиллиона рублей не судья, а Министерство финансов. Снова никто не виноват, миром правят какие-то темные природные силы, ни имен у них, ни фамилий, ни должностей, ни лиц.

***

Федеральная комиссия признала самой патриотичной молодежь Ставропольского края. Дело не столько в неистовстве «казачьей педагогики», сколько в близости горячих регионов. Это, как говорила ставропольская знакомая, «мобилизационное чувство: здесь родина всегда в опасности».

***

- Остановись, я кому сказал, остановись немедленно!

На Страстном останавливаются сразу трое прохожих. Оборачиваются. Молодой человек на ходу орет в мобильник:

- Остановись, потом будет поздно! У него будет моя фамилия, обещаю!

Старуха чертыхается и, дождавшись, пока кричащий поравняется с ней, весело выплевывает:

- Папппаша!


Евгения Долгинова

Анекдоты
В указанном тазу

В Амурской области 27-летняя жительница города Свободный приговорена к трем годам лишения свободы за убийство новорожденного ребенка. Свою вину в содеянном подсудимая как на предварительном следствии, так и в судебном заседании признала полностью, пояснив суду, что совершила данное преступление в связи с тяжелой жизненной ситуацией.

Женщина, уже воспитывавшая малолетнего ребенка, проживала со своим отцом и двумя младшими сестрами. 28 апреля около полуночи у нее начались схватки. Она загодя налила воды в таз и поставила его на веранду, где и родила мальчика. Когда роды завершились, молодая мама утопила ребенка в указанном тазу. Далее она, взяв лопату и таз с мертвым ребенком, пошла в огород, где выкопала небольшую яму, в которую вылила воду вместе с ребенком. Затем закопала новорожденного, вернулась в дом и легла спать.

Подсудимая ранее не была судима, не состоит на учете в психоневрологическом диспансере, положительно характеризуется по месту работы.

Убийства новорожденных их собственными матерями, увы, не редкость. Как правило, такие убийства совершают женщины опустившиеся, алкоголички. Раз в криминальной хронике мелькнул сюжет о том, как беременная дама сидела за столом в веселой компании, выпивала, затем почувствовала схватки, отлучилась в кухню, там по-быстрому родила, выбросила ребеночка в мусоропровод и спешно вернулась к столу, чтобы продолжить, судя по всему, интересную беседу.

Здесь же все не так.

Не упоминается ни склонность к выпивке, ни состояние алкогольного опьянения во время убийства. Не одна-одинешенька на белом свете: есть отец, ребенок, сестры. Работает.

Можно предположить, что убийство хладнокровно планировалось заранее. Все прошло без аффектов, криков и т. п. Приготовила таз с водой, родила, утопила, вынесла, выкопала яму, вылила туда воду с трупиком (пословица «Вместе с водой выплеснули ребенка» обрела в данном случае кошмарную буквальность). Закопала.

И пошла спать.

Может, это была защитная реакция психики: после тяжелых потрясений люди, бывает, спят чуть ли не сутками. А может, просто такой человек, такой склад характера. Задумала, сделала, пошла спать с чувством выполненного долга. Как у Платонова:

«Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.

- Естество свое берет! - заключил Пухов по этому вопросу.

После погребения жены Пухов лег спать, потому что сильно исхлопотался и намаялся».

Какая- то была «тяжелая жизненная ситуация». Может, тотальная бедность, переходящая в нищету (отец-инвалид, малолетние сестры, копеечная зарплата). Может, что-то личное (отец угрожал выгнать из дому и т. п.). Загадка. Если она не пропащая алкоголичка и вообще в своем уме, не понятно, что могло заставить эту женщину совершить то, что она совершила. И после этого спокойно уснула.

Какой бы ни оказалась отгадка, она в любом случае будет страшной.

Слесарь в рабстве

В начале сентября сотрудники центра «Т» оперативно-розыскного управления ГУ МВД России по Сибирскому федеральному округу задержали жителя Новосибирска, выходца с Кавказа, подозреваемого в похищении человека. При досмотре у него было изъято оружие: помповое ружье 12-го калибра и пистолет ИЖ-79, а также патроны к ним. Не исключено, что подозреваемый действовал не один.

10 августа с одной из новосибирских станций технического обслуживания был похищен мастер-механик. 18 суток рабочего держали взаперти в подвале, заставляли чинить автомобили. В один из дней его привезли в Криводановку, чтобы он отремонтировал очередной автомобиль. После того как автослесарь выполнил работу, его начали избивать. Мужчина чудом вырвался и добрался до города Обь, где попросил помощи.

Сам по себе факт захвата человека в рабство сегодня, к сожалению, не очень удивляет. «Крепкие хозяйственники» (чаще всего, скажем так, южного происхождения) периодически позволяют себе подобное. С точки зрения людей (?) такого типа другой человек, если он не «свой», - не человек, а голая функция. Некий механизм, который может что-то делать: копать, таскать тяжести или, например, ремонтировать автомобили. И зачем, спрашивается, этому механизму платить за работу, когда можно его похитить, избить, запугать, запереть в сарае и кормить гнилой картошкой. Особенно эффективна эта нехитрая схема, если налажены контакты с местной милицией (а они в большинстве случаев налажены).

Обычно жертвы современных рабовладельцев оказываются в роли сельскохозяйственных или строительных разнорабочих. Но здесь мы имеем дело с новым явлением: в раба превратили квалифицированного, судя по всему, специалиста. Можно предположить, что в хозяйстве много машин, может быть, целое автопредприятие, ремонтных работ невпроворот, а тут жизнь свела с настоящим мастером, вот удача-то, и мастер становится рабом.

Если в обозримом будущем эта тенденция продолжится, российское общество столкнется с такими феноменами, как раб-инженер, раб-экономист, раб-юрист, раб-копирайтер. Или, допустим, раб-химик. А что, очень нужная профессия в определенном сегменте экономической деятельности. Рабы всякие нужны, рабы всякие важны.

Удар обувью

В районе станции Барабинск на Транссибирской магистрали опасную травму позвоночника получила юная спортсменка. Родители пострадавшей обратились с заявлением в новосибирскую транспортную милицию, сотрудники которой приступили к расследованию чрезвычайного происшествия.

В пассажирском поезде Новосибирск-Адлер на соревнования по водному поло в Анапу следовала новосибирская команда подростков. Дети расшалились и даже к 23 часам не смогли успокоиться. Несмотря на неоднократные замечания тренера по плаванию, сопровождавшей команду, юные ватерполистки продолжали беситься. Тогда тренер сняла с ноги обувь и ударила ею шаловливую девочку 13 лет. Обувь была с толстым каблуком, который травмировал позвоночник девочки. Диагноз оказался неутешительным: перелом сегмента крестца.

В настоящее время дело передано в правоохранительные органы Новосибирска.

Большая группа детей в поезде дальнего следования - это ужасно. Особенно если ехать далеко. Особенно если это подростки.

Они орут, визжат, пищат.

Они бегают по вагону туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, бесконечно, неостановимо.

Они не просто бегают по вагону, они бегают по вагону с дикими воплями.

Они дерутся.

Они ругаются матом.

Они рассказывают мерзкие, похабные анекдоты и реагируют на рассказанные анекдоты мерзкими смешками или диким ржанием.

Они пристают друг к другу.

Они шутят на сексуальные темы.

Они разбрасывают вокруг себя мусор.

Они роняют на пол фрагменты пищи и тут же давят эти фрагменты ногами.

Они слушают при помощи плееров и мобильных телефонов, но так, чтобы всем было слышно, свою отвратительную подростковую музыку.

Они дерзят взрослым.

Они говорят ужасные, чудовищные глупости своими неприятными подростковыми голосами.

Они курят и иногда выпивают.

Они не в состоянии угомониться.

Они не понимают слов.

Они не понимают резких, грубых слов.

Им вообще все по барабану.

И измучившемуся взрослому человеку, отвечающему за это неуправляемое стадо баранов, остается только снять со своей ноги обувь и этой обувью хорошенько дать по заднице самой неуправляемой отроковице.

Конечно, ужасно, что дуреха получила такую серьезную травму. Но, право, перед нами тот случай, когда можно посочувствовать не только потерпевшему, но и преступнику.

Потому что большая группа детей в поезде дальнего следования - это ужасно.

Веселая старость

Наркополицейские Приморья перекрыли канал поставки опия из города Артем во Владивосток и ликвидировали организованную преступную группу, специализировавшуюся на сбыте наркотика. ОПГ состояла из трех человек с четко распределенными ролями. Преступный бизнес возглавлял 38-летний житель Владивостока. Он наладил поставку опия из Артема, вовлек в незаконный оборот наркотиков двух наркозависимых лиц, собирал деньги и лично контролировал весь процесс.

Его доверенное лицо, 44-летний наркоман с многолетним стажем, исполнял роль курьера. Он закупал в Артеме опий в количестве до 50 граммов за одну поездку, а также ангидрид уксусной кислоты, необходимый для ацетилирования опия. Наркотики провозились в рейсовом автобусе. Конечным звеном преступной цепочки была 60-летняя гражданка, употребляющая наркотики с 2002 года. Именно к ней на квартиру курьер отвозил товар, а она продавала опий и ангидрид потребителям.

В настоящее время три члена преступной группы ждут суда. Им предъявлено обвинение в сбыте наркотических средств и ядовитых веществ в крупном и особо крупном размере.

Довольно трудно заняться чем-то принципиально новым в 55 лет. Тем более достичь в этом деле успехов, стать в нем профессионалом. Правда, у некоторых получается.

Рассказывают об одном пожилом японце (дело было, кажется, в 70-е годы прошлого века). Выйдя на пенсию, дедушка решил в качестве невинного хобби заняться дзенской медитацией. Прежде он был обыкновенным клерком и ничем подобным не увлекался. Но упорный и дисциплинированный дедушка постепенно втянулся в процесс, и у него стало получаться. Прошло несколько лет, и пенсионер стал одним из самых авторитетных в Японии мастеров дзен. Несмотря на возраст.

55- летняя жительница Владивостока тоже, можно сказать, победила свой возраст. Трудно представить, через что надо переступить, что в себе переломить, чтобы в такие лета подсесть на наркоту. Это ведь тот возраст, когда новых ощущений уже не хочется, наоборот, они вызывают невыразимый ужас. А вот поди ж ты.

Интересно, как эта бабушка… э-э… в общем, принимает наркотики. Внутривенно? Шарит иглой по своему старческому дряблому предплечью? Забивает косяк? Как-то еще? (Вариант нюхания кокаина отбросим как совсем уж фантастический.)

44- летний хронический наркоман, входивший в разоблаченную ОПГ, -явление тоже довольно редкое, но по уникальности оно явно не дотягивает до старушки-«торчка», вдобавок приторговывающей «дурью».

Перефразируя известный анекдот, это не ужас, а ужас-ужас-ужас.

Спутал с кабаном

Уголовное дело по факту убийства сотрудника милиции расследуется следственным управлением Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по Воронежской области.

29 августа в прокуратуру Новохоперского района поступило сообщение о том, что в приемное отделение центральной районной больницы доставлен Владимир Чеботарев, 1973 года рождения, с огнестрельным ранением в живот. В ту же больницу с огнестрельным ранением правого бедра поступил Сергей Худов, 1966 года рождения.

Проверкой установлено, что Чеботарев, Худов и их знакомые Задачин и Костин охотились на кабана в посадках подсолнечника. Худов и Чеботарев двигались по полю навстречу своим знакомым. Костин, услышав шум и предполагая, что тот создается движущимся в его сторону кабаном, выстрелил из принадлежащего ему ружья, заряженного картечью. В результате Чеботареву было причинено огнестрельное ранение в живот, от которого он впоследствии скончался. Худов был ранен в правое бедро.

Александр Костин подозревается в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 109 УК РФ («Причинение смерти по неосторожности»).

Один человек погиб, другой, возможно, останется калекой. Из-за чего? Из-за развлечения. Есть такое развлечение «для настоящих мужчин»: охота.

Отдохнуть от городской суеты. Подышать свежим воздухом. Расслабиться. Полюбоваться закатами, рассветами. Слиться, так сказать, с природой. Походить, побегать. Пострелять. И еще пострелять. Много раз пострелять. Завалить кабана. Завалить лося. Завалить медведя. Завалить Владимира Чеботарева, 1973 года рождения, сотрудника милиции.

Потом отметить это дело, что называется, обмыть трофеи. В процессе обмывания рассказывать, перебивая друг друга, охотничьи истории. В общем, охотники на привале.

Поскольку в данном случае завалили не кабана, а Владимира Чеботарева, обмывание не состоялось. Вместо водочки и историй - растерянность, тупое тягостное недоумение.

Поохотились, развлеклись. Слились с природой. Отдохнули от городской суеты. Возможно, Александру Костину теперь придется отдыхать от городской суеты довольно долго.

Что- то символичное есть в том, что Костин принял Чеботарева за кабана. Охота, когда ей предается ради развлечения городской обыватель, -занятие зверское.

Домой в тюрьму

В Новосибирской области сотрудники транспортной милиции задержали молодого человека, совершившего угон с целью обрести на зиму теплое место. С таким необычным мотивом преступления столкнулись сотрудники линейного ОВД на станции Карасук, в дежурную часть которого поступило сообщение из соседнего Баганского района об угоне грузового автомобиля со станции Савкино.

Злоумышленник пробрался в гараж дистанции пути, откуда угнал грузовой автомобиль ГАЗ-53, покатался на нем и бросил машину в окрестностях одноименного села.

Оперативники вычислили и задержали преступника, который пояснил, что совершил угон специально для того, чтобы сесть в тюрьму. Молодой человек 21 года был ранее судим за кражи, жил один на окраине села, не работал. Зимовать без дров и денег на оплату электричества бывший зэк не хотел. В один из вечеров парень выпивал с соседями, и в ходе разговора у него возникла идея совершить преступление, чтобы его снова направили в место лишения свободы под теплый кров с регулярным питанием. Для этого он угнал машину, а остатки бензина в бензобаке, около 40 литров, слил и продал.

В итоге возбуждено уголовное дело сразу по двум статьям УК РФ: за кражу и угон. Угонщику и вору грозит по совокупности 10 лет лишения свободы.

Для кого- то воля желанна, а кому-то от нее одни неприятности. Как, например, этому 21-летнему пареньку. Вышел он на волю, и что? Денег нет, работать то ли не хочется, то ли работы нет, а может, криминальная романтика не позволяет: «впадлу работать». Скоро зима, суровые сибирские морозы, дров нет, электричество вот-вот отключат за неуплату. Да и вообще одни проблемы. Все непонятно. Куда идти, что делать -неизвестно. Разве что с соседями выпивать.

А соседи подкалывают: что, Ванюха (Серега, Петька, Андрюха и т. п.), дров-то заготовил? Как зимовать-то будешь? Как пингвин в Антарктиде? Ну ничего, зато на воле. Да что мне эта ваша воля! На зоне-то, если подумать, получше будет. Светло, тепло, кормят. Ребята нормальные. Подъем-отбой, все по расписанию. Ни о чем думать не надо. День прошел, и ладно. Ну и сел бы опять, делов-то. Чего мучаешься.

Идея! Сесть! На зону! Туда, где, по словам киногероя, макароны дают. Чисто перезимовать. А потом обратно на волю. По весне-то оно на воле лучше будет. А сейчас надо что-нибудь этакое сотворить, отмочить, отчебучить. «Преступление совершу!»

Среди преступников, как и среди представителей других профессий, довольно много дураков. Наш персонаж относится именно к их числу. Этому идиоту не пришло в голову ничего лучше, чем совершить целых два преступления, и довольно серьезных. Все, наверное, автоматом получилось, как-то само собой. Шел, гулял, увидел машину в станционном гараже, огляделся, никого нет, сел за руль, поехал, какой же русский не любит быстрой езды, покатался по селу, как Петруша на тракторе, выехал за околицу. Чисто машинально слил бензин, чего добру пропадать, продал, деньги, наверное, пропил с теми же соседями.

Этот в высшей степени разумный, рассудительный юноша не додумался до той простой мысли, что его как рецидивиста упекли бы надолго даже в том случае, если бы он украл какую-нибудь мелочь вроде зонтика или буханки хлеба. И не подсказал никто, в том числе сердобольные соседи. Теперь будет сидеть несколько лет, судя по всему. И несколько зим. Глупость штука дорогая.

Смерть из-за сумки

Девятнадцатого сентября на пульт дежурного ЛОВД на станции Болотное в Новосибирской области поступило сообщение о том, что на остановочной платформе Кошево грузовым поездом смертельно травмированы два пешехода. Прибывшие на место происшествия сотрудники ЛОВД выяснили, что погибшие переходили пути в неустановленном месте.

Как оказалось, пострадавшие - пожилые дачницы, 90 и 70 лет - торопились на электропоезд. Бабушки шли с участков с полными сумками урожая: у каждой было по тележке с овощами. Выходя к железнодорожному полотну, старушки решили сократить дорогу.

По словам очевидцев, одна из потерпевших была уже у остановочной платформы. Но, увидев, что подруга не в силах перетащить тележку через рельс, вернулась ей на помощь. Видимо, продуктовая сумка за что-то зацепилась, так как женщины копошились с ней в течение нескольких роковых минут и слишком поздно обратили внимание на приближающийся грузовой поезд.

В 150 метрах от места, где погибли женщины, установлен переходной настил, которым они могли воспользоваться.

Как это все до жути зримо. Две бабульки, надсадно дыша, тащат тележки с колесиками. Колесики то и дело застревают в земляных и асфальтовых неровностях, запинаются о камешки, запутываются в траве. Тяжко и муторно бабулькам тащить тележки, будь они неладны. А что делать. Урожай. Святое дело. Надо.

Ноги больные, сил нет, тележки тяжелые. До перехода далеко, туда сто пятьдесят метров и обратно столько же, далеко, тяжело, ох, тяжело. А станция вот она, совсем рядом. Пойдем, может, на переход. Ох, давай здесь перейдем, а если поезд, да ничего, видно же, поездов нет, если что - заметим. Сил нет до перехода тащиться.

И конечно, при перетаскивании тележки через пути где-то там эти проклятые колесики застряли, да еще и сумка, наверное, наклонилась или вообще упала, и урожай выкатился из нее, Нинка, ну что ты там, где ты там есть, ой, да сумку не могу перетащить, колесо застряло, ох, ну что же ты, ну давай помогу, давай, ты сюда ее тащи, а я наверх, ох, ну что ты будешь делать, упала, ничего, ничего, давай, отцепляй ее, а я потяну… Увлеклись, да и глуховаты, наверное, и не услышали поезда, а поезд - такая штука, которая не может сразу остановиться, как, например, машина, у него большой тормозной путь, и машинист ничего не может сделать, ему остается только зажмуриться…

Этим бабушкам кто-то должен был помочь. Должны были найтись люди, которые бы могли и хотели взять на себя транспортировку тележек с урожаем. Например, дети. Или внуки. Или соседи. И тогда бабушки были бы живы, пили чай с вареньем, приготовленным из того самого урожая, и вели за чаем свои неторопливые однообразные старушечьи разговоры.

Но таких людей, увы, не нашлось.

Предложение убийства

В Курской области расследуется уголовное дело по факту убийства 11-летнего сына учительницы музыкальной школы Солнцевского района Ольги Глотовской.

По версии следствия, 29 августа около 22 часов 41-летний житель деревни Зуевка Солнцевского района Олег Глотовский, находясь в состоянии алкогольного опьянения, предложил своей жене Ольге совершить убийство ее малолетнего сына. Супруги считали, что мальчик растет непослушным и мешает им нормально жить. Глотовский грозился бросить женщину, если та не согласится с его замыслом. Глотовская нашла сына на улице в компании друзей, привела его в дом и оставила наедине с мужем. Глотовский стал наносить пасынку заранее приготовленными молотком и двумя ножами множественные удары по туловищу, шее и голове. Смерть мальчика наступила от обильной кровопотери, множественных (более 50) колото-резаных ран тела.

После совершения убийства Глотовские положили труп мальчика в мешок, вынесли в сад, расположенный за двором дома, и спрятали в кустах малины. Вернувшись в дом, Ольга Глотовская смыла следы крови на полу в зале, вымыла молоток и ножи.

По данному факту прокуратурой Солнцевского района возбуждено уголовное дело по ст. 105 ч. 2 п. «ж» УК РФ («Убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору»). Супруги Глотовские задержаны и с санкции суда заключены под стражу. В ходе следствия проверяются обстоятельства и мотивы нанесения Олегом Глотовским телесных повреждений 16-летней дочери Ольги Глотовской, после чего его действиям будет дана правовая оценка.

Сухой язык милицейских сводок иногда поражает. Такие бездны порой разверзаются за этими скучными канцелярскими оборотами.

Вот, например, слово «предложил». Простое, безобидное, в сущности, слово. Один человек что-то предложил другому. Например, муж предложил жене убить ее сына.

Как он сделал это предложение? Каким был этот разговор? Какие слова он говорил? Трудно себе это представить, даже невозможно. Слово «предложил» переводит всю ситуацию в плоскость театра абсурда, и диалог представляется примерно таким.

Муж: Жена, предлагаю совершить убийство твоего сына. Твой сын совсем нас не слушается, мешает нам нормально жить. Если мы избавимся от него, нам станет гораздо лучше. Исчезнут многие проблемы. Начнется новый, светлый этап нашей совместной жизни. А если ты не примешь мое предложение, я оставлю тебя, ибо терпение мое на исходе.

Жена: Пожалуй, ты прав. Мой сын действительно не слушается нас и создает массу проблем. Это печально, но, похоже, другого выхода нет. Я принимаю твое предложение.

В дальнейшем поведении матери также присутствует что-то зловеще-абсурдистское. Спокойно пошла на улицу, нашла сына, повела собственного сына на убой.

Петенька, иди, папа хочет с тобой поговорить.

Преподавательница музыкальной школы.

Что она, интересно, преподает?

Фортепьяно? Сольфеджио?


Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *
Михаил Розанов Остров Воркута

Труды и дни зека-аристократа


Перед вами фрагменты, по-видимому, первых опубликованных на русском языке воспоминаний узника ГУЛАГа. Мемуары «Завоеватели белых пятен» напечатаны в 1949 году в журнале «Посев», а через два года - отдельной книгой в одноименном германском издательстве. Их автор Михаил Розанов родился в 1902 году, был журналистом во Владивостоке, затем перешел китайскую границу и работал на КВЖД, в 1929 году был арестован и более 11 лет провел в ГУЛАГе - в ленинградских «Крестах», на Соловках и в Ухто-Печорском лагере. В 1940 году выпущен на свободу, в начале войны пошел на фронт. Во время Великой Отечественной Розанов попал (или сдался - мы уже не узнаем) в плен, оказался в Германии, потом в Америке. В 1987 году, незадолго до смерти, посетил Советский Союз в качестве туриста и написал книгу о Соловецких лагерях.

Столица белых невольников

В дни ежовщины Воркута пережила самую жуткую трагедию за весь период существования печорских лагерей. Командированный из Москвы энкаведист Григорович со своей комиссией творил следствие, суд и расправу над каждым, кого НКВД даже в лагере считало опасным. В тот период тут было около 6 тысяч заключенных, среди них много видных троцкистов, партийно-советских сановников и участников последних массовых голодовок зимой 1935-36 годов. В бараках отучились спать, поминутно ожидая очередного вызова кого-нибудь к Григоровичу. Нервы у всех напряглись до предела. Партия за партией под усиленным конвоем уходили на кирпичный. Некоторых на самолетах отправили в Москву, чтобы, допросив еще раз, рассчитаться с ними на месте - в подвалах Лубянки. Опасаясь восстания, Григорович вызвал на Воркуту Усть-Усинский взвод охраны.

Кирпичный завод превратился в гигантскую камеру смертников. Мало кто считал себя виновным, но почти каждый надеялся на помилование.

Как это произошло, никто толком не знает, и рассказывать о том не хочет даже спустя два года. Страх тех дней не рассеялся и поныне. Слова совсем скупы. «Вызвали с вещами. Построили во дворе, сказали, что на рудник. Дали команду. Вышли за ворота. Спустили в лощину. - Рассказчик боязливо оглядывается, хотя мы стоим на пустой дороге, и шепотом продолжает. - Вдруг с обеих сторон косогора стрельба. Пулеметная и винтовочная… Всех уложили. Сколько? Кто их считал! Охрана три дня ходила их закапывать. Наверно, несколько сотен. Вон там, несколько правее…» Как все просто! Вывели и ухлопали. Все! Среди этих несчастных находился и мой первый наставник в лагерном планировании - Натан Исаакович Левин, до лагеря начальник планово-экономического управления Наркомзема РСФСР, осужденный в 1934 году якобы за шпионаж. Мы вместе работали в 1935 году в Усинской водной группе. В начале зимы 1935 года, прощаясь со мной - я тогда переезжал в Покчу, а Левин на Воркуту начальником планового отделения, - он сказал:

- Ну, вы еще все переживете, а со мной счеты кончены.

- Полно! У вас здоровье не хуже моего.

- Не в том дело, - прервал Левин. - Я не выйду из лагеря. Тут со мной и покончат. Я слишком много знаю, чтобы жить. Зачем им рисковать? Они допустили ошибку - они исправят ее. Прощайте!

По старой лагерной привычке я постеснялся задать вопросы, но из прежних бесед и случайных фраз я давно понял, что Левин как европейски образованный специалист не раз участвовал в секретных правительственных комиссиях по разработке различных государственных проблем на много лет вперед. Как-то он обронил застрявшую по сей день в голове реплику: «Ну, это только цветики! Подумаешь, событие - лейтенанты вместо товарищей-командиров! Придет время, удивят еще больше. Прошлой весной мы уже об-суждали, во что лучше реорганизовать наркоматы: в департаменты на французский образец или в министерства на прежний русский. А вы лейтенантам удивляетесь!»

Через два года сбылось предчувствие Левина: он слишком много знал!

Я взглянул на Урал. Во впадине над белой пеленой чернели очертания кровавого завода. Не попаду ль и я туда?

А бежать с Воркуты некуда. До первого деревца двести километров, до первой станции тысяча сто… За непроходимой тундрой - непролазная тайга. Легче с Соловков вплавь добраться до материка, чем с Воркуты пешком до железной дороги. Надежная тюрьма без стен! Твори, что хочешь! Кто узнает, тот промолчит. Прошлой зимой трое решились на побег. Достали лыжи, продукты, компас и в пургу скрылись из лагеря. Но куда уйдешь? Самолет отыскал черные точки в отрогах Урала. Взвод охраны на лыжах догнал их и без никаких пристрелил на месте. Летом тем более пути отрезаны. Куда ни ступишь, всюду воды по колено. Встревоженные стаи тундровой птицы сразу открывают беглеца. Тучи комаров и мошкары за несколько дней высосут всю кровь. Облепят сонного, вопьются, и не откроешь больше глаз. Нет уж, отсюда не убежишь!

…На Воркуте я повстречался с заместителем председателя Верховного Совета Коми Республики, у которого бывал в 1937 году при командировке в Сыктывкар. Теперь судьба уравняла нас - оба вредители.

- Ну и режимчик! - признался он. - А я-то думал, что заключенные живут почти так, как вы, когда были в Сыктывкаре. Верите ли, за пять лет службы не осмотрел ни одного лагеря! Да и когда?! Помнится, я вам в Сыктывкаре во всем помог.

- Да. Именно поэтому я постараюсь кое-что сделать для вас.

- О, пожалуйста! Я не против физического труда, но в таких условиях он быстро меня убьет. Отвык, знаете, и ослаб. Ведь вам знакомо следствие…

Через неделю вторая персона в республике подметала коридор в нашем бараке и еще издали встречала меня поклоном. О люди, люди!…

По утрам мимо барака с инструментами на плечах молча и строем проходили бесчисленные бригады шахтеров, строителей и дорожников. За ними на белом снегу оставались розовые пятна. Это цинготники сплевывали слюну с кровью из размякших синих десен. В лазарет принимали больных лишь с резкой формой цинги, когда ноги опухали и появлялись злокачественные пятна. Остальные еще могут работать!

Сегодня в Воркутскую тюрьму под усиленным конвоем погнали около двадцати заключенных. Всю ночь по лагерю шныряли работники 3-го отдела и охраны, вызывая из бараков людей по уже готовому списку. Носились слухи, будто 3-й отдел раскрыл подготовку крупного диверсионного акта - взрыва центральной силовой станции, после которого остановились бы до лета все монтажные и эксплуатационные работы. Рассказывали, что в районе силовой станции и на чердаке управления лагерем нашли спрятанными несколько мешочков с аммоналом и пироксилиновые шашки. Тревожная обстановка чувствовалась и в управлении. Кто знает, может, вот-вот и сюда явится 3-й отдел, чтобы схватить намеченных жертв.

Большинство не верили в это дело. Слишком уж фантастично: диверсия на Воркуте! Да разве НКВД пропустит в концлагерь способных на этот шаг! Он рассчитывается с ними на месте, в своих подвалах. Нескольким диверсантам, допустим, удалось сохранить свою жизнь. Неужели они настолько безумны и легкомысленны, чтоб пойти на подобную диверсию?!

Двадцать диверсантов!… Когда же сумели они договориться о таком деле, если тут даже другу не доверяют сокровенных мыслей? Все загнаны в свое внутреннее подполье и боятся оттуда показать себя.

Двадцать диверсантов!… К чему бы привел этот жест отчаяния? К новым десяткам невинных жертв и к усилению и без того тяжкого режима для тысяч прочих заключенных. Диверсия повредила бы не большевизму, а нам, его жертвам. Явный абсурд! Сам 3-й отдел по своей инициативе или по указке сверху выдумал или спровоцировал диверсию, чтобы, с одной стороны, заслужить награды за бдительность, с другой - иметь повод к еще большим строгостям и зверствам. Старый метод!

Однако работать в такой атмосфере мучительно: черт их знает, что еще состряпают они в 3-м отделе! Душевная стойкость слабеет день ото дня. Уж слишком угнетающе действуют на психику и бесконечная белая однотонность тундры, и пурга, и эти розовые пятна, и ночные аресты. Снова, как в Покче, после приговора ненависть к режиму оттесняется страхом перед ним. Страх, оказывается, глушит ненависть, когда она бессильна проявить себя. Подавленный страхом не способен сопротивляться.

Тает воля, а с ней и организм. Видно, придется сложить кости на Воркуте. А вдруг пересмотрят мое дело? Надо вырываться!

Из плена в плен

Сентябрь 1940 года. Наступает конец навигации.

Один за другим вверх по Усе и Печоре медленно тянутся караваны барж. На пристани Усть-Усы - Содом и Гоморра. Причалы забиты баржами. Идет лихорадочная перегрузка.

К пристанскому дебаркадеру пришвартовывается еще один пароход.

- Эй, представитель Воркутпечлага! - слышится голос диспетчера. - Принимайте ваш груз! Плановое время для разгрузки и очистки два часа. Не задерживайте баржу!

Я протиснулся к борту дебаркадера и взглянул на «груз». В барже оказались люди, но в состоянии, которое ошеломило меня. Из нескольких сотен человек только малая часть стояли, а остальные сидели и лежали в самых странных позах: на корточках, на коленках, на боку, на спине. На многих лицах лежала печать страшных физических страданий, другие глядели безучастно и тупо.

От этой массы скорченных тел поднимался и бил в голову какой-то отвратительный смрад, словно под самый нос поднесли протухшую рвоту алкоголика. Так не смердит даже тюремная параша.

Нижние доски бортов и края днища забрызганы желтой слизью с красными пятнами. Я догадался - этап страдал кровавым поносом, спросить о причинах не решался. По бортам палубы, на корме и носу прогуливалась охрана в форме вооруженной конвойной стражи НКВД. С нею разговор был плохой. Откормленные, тупые, они не вступали в беседы и знали только своего начальника. После московской Пролетарской дивизии конвойная стража была самой надежной и послушной из всех родов войск НКВД. Кто попался к ней в руки, тот не уйдет от ее глаза и пули. Каждый конвоир был до фанатизма воспитан в ненависти к заключенным, считая каждого из них за чудовищного преступника: вора - за бандита, «агитатора» - за отчаянного террориста. Едва ли кто кроме НКВД смог создать подобную систему воспитания беспредельной звериной злобы к арестанту. Конвой время от времени покрикивал на людей:

- Не высовывать голов над баржей!

- Эй, в углу, сесть на корточки!

Вслед за этой отрывистой бездушной командой конвоир немного поднимал штык винтовки, будто намереваясь направить в трюм пулю или пронзить штыком непослушного.

Все заключенные были одеты в форму Красной Армии: в зимних шапках, фуфайках, валенках и шинелях. Преобладали красноармейцы, но встречались взводные и лейтенанты. Знаки различия как-то противоестественно выделялись на этой груде тел. Лейтенант Красной Армии в такой клоаке!… Защитники родины, измазанные испражнениями!… Вон еще один, схватившись за живот, перешагивает через тела, торопясь к борту…

Случайность? Головотяпство? Едва ли! У НКВД достаточно опыта в обращении с этапами. Нет, не случайность, а какая-то садистская продуманность!

Уже давно шептали, что скоро и в наш лагерь привезут бойцов и командиров Красной Армии, побывавших в финском плену. Но пока что этапы «освобожденных» пленных проплывали дальше по Печоре. Их везли на Кожву, на строительство железной дороги, в другой лагерь. Для Воркутпечлага это был первый этап.

- Граждане! - раздался окрик конвоира. - Потрудитесь отойти от борта. Здесь охраняют изменников родины!

В голосе конвоира звучит гордость от сознания особой ответственности за особо важных преступников. Как же: попали в плен… Тягчайший грех! Изменили социалистическому отечеству! Не пустили в себя пулю! Теперь загадили всю баржу.

Но ждать повторного приказа не следует! Мы очищаем дебаркадер. Уполномоченный 3-й части, прискакавший по вызову начальника конвоя, о чем-то тихо беседует с ним в сторонке. Вскоре показался лагерный конвой и все шесть подвод транзитного лагеря. Началась «выгрузка».

- Кто еще может сам подняться наверх?

В барже молчание. Перед выстроенными рядами вышел уполномоченный.

- Согласно полученным документам, вы обвиняетесь в нарушении военной присяги - вы сдались в плен врагу. До суда Воркутпечлаг рассматривает вас как следственных заключенных. Согласно закону, оставшиеся на вас знаки различия подлежат удалению.

Уполномоченный еще раз провел взглядом по рядам и приступил к «технической работе». Один рывок, и отлетает лейтенантский квадратик… С высокой горы глазеет группа усть-усинских зырян. Они привыкли уже к лагерным этапам, но на сей раз выдалось необычное зрелище. Молча поглазели, молча разошлись. Науку молчания усвоили не только в центре, но и на Печоре.

Пересчитанная партия тронулась в транзитный лагерь. Пришла очередь поработать санитарам. От баржи к подводам засновали носилки. Мест было мало, а больных много.

- Так не управимся и за пять оборотов, - решил комендант. - А ну!

И он приказал санитарам переложить живые мешки не вдоль, а поперек телег. Приказано - выполнено. Ослабевшие головы и коленки бессильно свесились по бокам телег. Обоз тронулся в путь, к пересыльному лазарету. Скрип колес по кочкам тундры смешивался со стонами больных. Лагерь принимал на себя заботу о новом пополнении.

Вечером я забежал к нашему фельдшеру.

- Видали новеньких?

- Как же! В таком жутком состоянии встречаю первый этап.

- Что с ними?

- Кровавая дизентерия.

- С такой молодежью?! Отчего? Эпидемия?

- Нет. Рассказывают, что в пути морем от Архангельска до Нарьян-Мара они получали четыреста граммов хлеба и по две селедки, а воды - лишь кружку на двоих. Дорогой поднялся шторм. Вместо трех суток плыли неделю. Из трюмов к воде на палубу не выпускали, а от селедок поднялась такая жажда, что люди кинулись на морскую воду. Поделали из портянок веревки, привязали к ним котелки и ну черпать морскую воду через иллюминатор. Вот и подорвали желудки.

- Поправятся?

- И это возможно… народ молодой.

Но люди поправлялись плохо. Каждый день из лазарета нагружали полную подводу трупов. Добрых десять процентов, если не больше, пережили войну и плен, но не выдержали этапа. Остальных вскоре угнали в экспедицию по разведке на уголь и нефть, на Инту - приток Усть-Усы, где нет ни бараков, ни леса. Инта проходит по тундре.

Как- то в ноябре того же 1940 года по вызову начальника Усинского транспортного отделения Воркутпечлага захожу к нему в кабинет с дислокацией замерзших грузов. В кресле против стола начальника сидел неизвестный мне военный в чине капитана.

Подав таблицу, я молча стал сбоку, ожидая вопросов. Без всякой цели окидываю взглядом стол и замечаю толстую кипу хорошей бумаги с типографским текстом. Я прочел на верхнем листе:


ПРИГОВОР

Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики выездная Сессия Военной Коллегии Верховного Суда РСФС- в закрытом заседании от __ в __ лагере, рассмотрела дело по обвинению __ в нарушении военной присяги и, руководствуясь статьей 193 пункт__ Уголовного Кодекса РСФСР, военная сессия приговорила __ заключению в лагеря на __ лет и __ лет поражения в правах. Начало срока 19__ конец 19__.

Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Председатель

Члены


«Так этот капитан и есть, значит, председатель сессии», - подумал я.

Начальник отделения, пробежав таблицу, бросил мне:

- Хорошо. Теперь я занят. Зайдите в четыре часа.

В конторе уже знали, что сегодня прилетел самолет с членами военного суда и что они вскоре уезжают на Инту. Все стало ясно… За какую-нибудь неделю «провернут» все четыре сотни «дел». Теперь всюду у нас царствует закон. Сталинская конституция закрепила за каждым гражданином ССС- право на суд. Без суда - ни-ни! Власть во всем пошла навстречу, чтобы облегчить и ускорить судопроизводство: дала судьям самолет, снабдила их текстом приговора. Остались пустяки - спросить и записать фамилию, чин, номер части и вставить номер статьи и срок. За десять минут готов законный арестант. По конституции, по образцовой конституции!

Такие же выездные сессии и, несомненно, с такими же точно приговорами уже действовали на территории Севжелдорлага. Каждому пленному обеспечивался 5-8-10-летний срок в концлагерях. Исключений не было. Стандарт, данный свыше, есть стандарт!

Я снова вспомнил слова секретаря Ленинградского обкома и члена Политбюро Жданова из его выступления в 1935 году на октябрьской партийной конференции ВКП(б). «Пришло время, - говорил он, - потребовать от Наркомата иностранных дел изменения тактики уступок и молчания в разрешении международных проблем. Советский Союз стал одной из решающих сил на международной арене. В словах наших дипломатов мир должен чувство силу и мощь СССР».

После удара в спину Польши нападение на Финляндию было следующим пробным шаром большевистской агрессии. Бессарабия и Прибалтика умножили лавры Красной Армии. Миру показывалась сила и мощь СССР.

Там, в Москве, творили активную историю большевизма, а тут, на Печоре, во славу и укрепление его люди погибали в мучениях.

«Буржуев» привезли

По вязкой осенней дороге из Усть-Усы к Усинскому пересыльному пункту Воркутпечлага плелся новый этап. Тут заполнят на него лагерные «паспорта» (формуляры и карточки), установят категорию трудоспособности, научат рассчитываться и стоять в строю, а главное, прогонят через вошебойку - от которой подохнут завозные вши, чтобы освободить место лагерным. Через недельку зашлют кого куда, глядя по возрасту и здоровью: молодых и сильных - в лес, хилых - в лагерные сельхозы.

Оставив в покое таблицы, мы вышли на крыльцо нашего транспортного отделения, примыкавшего к воротам пересыльного пункта.

- Давай, подтягивайся! Не отставай! - неслись знакомые возгласы конвоя. - Тут с вас жир-то спустят!

«Московские, - подумали мы вначале, но, услышав незнакомую речь, догадались: - Балтийцы».

- Вон на того посмотрите, Михаил Михайлович, который в кожаном пальто. Какой товар, какой покрой, а? Сразу видно: заграничная работа. Пожалуй, и за две тысячи не купишь.

- Ну, не поднимайте цен, Игнат Андреевич! Бьюсь головой, что пальто завтра же сплавят в Усть-Усу и отдадут за три сотни. Не забывайте - в четвертом бараке ожидают отправки пятьдесят уголовников. Шпана не пропустит такого редкого случая. Ночью с этапа аж перья посыплются. Пусть простится с пальто…

- Ах, какая шляпа! Чистый фетр! А фасон! Вот бы такую для мужа. Михаил Михайлович, душенька, вы в лагере живете. Сходите в этапный барак, спросите, может, этот гражданин согласится продать ее. Я готова дать все что угодно: деньги, масло, сахар. Такая шляпа!… Обещайте, сейчас же обещайте!

- Вероника Александровна! - с укором отвечаю я жене нашего юрисконсульта, бывшего заключенного. - Откуда вы взяли, что я занимаюсь такими делами? В этой области не специализировался. - И, наклонившись к ее уху, тихо добавил: - Кто ж о таком деликатном поручении говорит во всеуслышание?! Экая вы неосторожная! Ладно. Приготовьте фунт масла и буханку белого хлеба. Устрою, хоть и не люблю этих комбинаций. Не ваши бы пирожки для меня…

Я опять отошел к перилам.

Этап, с нашей точки зрения, выглядел действительно по-буржуйски: сколько хороших пальто на меху, шерстяных костюмов, желтых солидных ботинок, кожаных перчаток! Какие изящные чемоданчики! На некоторых, правда, уже висели потрепанные советские «семисезонки», на одном из-под коверкотового пальто предательски выглядывали наши ватные шаровары. Товарообменные операции с додачей буханки хлеба начались… От этапного пайка с непривычки волком взвоешь и с радостью за ломоть хлеба стянешь с себя последние брюки. Кончились, видно, балтийские жиры. Рады и советскому хлебушку.

Ворота пересылки закрылись. Этап прошел. Мы снова сели за работу. Никому и в голову не пришло обменяться друг с другом своими мыслями, навеянными приходом людей из другого мира. Все мы были старые лагерники, умудренные опытом как можно меньше делать глупостей. У каждого своя голова на плечах, и за всех кричит в бараке радио: «Население Балтики восторженно встретило приход советских дивизий. На многотысячных митингах в Таллине, Ковно, Риге приняты приветственные резолюции вождю народов товарищу Сталину…» Хватит с нас! Не любо, говорят, не слушай, а врать не мешай.

В этапном бараке некуда стряхнуть вошь. На полу под столом - всюду расположились «буржуи», обмениваясь первыми впечатлениями от знакомства с практическими успехами нового для них строя.

Знакомая картина! Бывал в этаких передрягах! Осторожно переступая через людей, добрался до цели. Владелец шляпы на корточках, прислонившись к столбу, дожевывал остатки хлебного пайка, разостлав на коленях носовой платок, чтобы крошки не сыпались на пол. Во время оно так поступали ради чистоты, а тут с иным расчетом - не растерять бы крох. Этапный паек хлеба в этом 1940 году урезали до 400 граммов, а с голоду он всякому кажется еще меньше. Вот люди и дрожат над каждой крошкой.

«Шляпа», заметив, что я неспроста остановился, поднял на меня глаза:

- Вы говорите по-русски?

- А что вам угодно? - с легким акцентом спросил он.

- Откуда вас привезли?

- Из Латвии. Ригу знаете? Из Риги.

«Шляпа» замолк, углубившись в охоту за крошками. Делал он это «технически». Сжав между пальцами первые крохи, он прижимал их к новым, и те прилипали к ним. Хлеб был мягкий, и вскоре «шляпа» подобрал все остатки. Операция «приема этапной пищи», как официально называют завтраки и ужины, закончилась. Обедов в лагере не заведено, в обед надо работать!

- Долго ехали? - начал я прерванный разговор.

- Шесть недель. А почему вас это интересует? Кто вы?

Пришлось удовлетворить справедливое любопытство, смешанное с опасением: «А не агент ли?»

- О, я старый лагерник! Через три месяца исполнится десять лет.

Лед недоверия таял.

- Десять лет?! И выдержали?

- Как видите. Мне удалось.

- А другим?

- Кому как. В конторе при крепком организме можно привыкнуть.

- А на общих работах?

- Там несколько труднее, - слукавил я.

- Вы как думаете, неужели нас продержат по десять лет?

Я оглянулся. Все окружающие с какой-то робкой надеждой смотрели на меня, будто мой ответ может укрепить веру в жизнь или заглушить ее. И снова я сознательно слукавил.

- С какой стати?! Вас взяли только в порядке предосторожности. Укрепят в Латвии новое правительство, организуют все на советский лад, а тогда распустят и вас. Как долго ждать? Ну, два, может, три года? - кто знает? Вас же не застигли с оружием в руках?

- Что вы?! Мыслимо ли?! С оружием?! Нас в постелях застали, оттуда и забрали…

- Ну, тогда определенно недолго ждать свободы…

Я вновь оглянулся. Как наивны, если не сказать глупы, все порядочные люди! Поверили! По печальным лицам пробегали отблески внутреннего оживления. Вот так же точно когда-то верил и я, что мой срок только на бумаге. Еще семь лет назад надежда сопротивлялась трезвому разуму. Отчасти, может быть, именно поэтому я еще и жив. Пусть же и они утешаются ею!

- По вашему внешнему виду у нас заключили, что вы капиталисты, буржуи, как говорят здесь.

- Ах, какой вздор! Среди нас не наберется и десяти собственников. Одна интеллигенция: врачи, адвокаты, архитекторы, инженеры. Богатые до прихода вашей армии убежали в Германию либо уплыли в Швецию.

- Выходит, что рабочих и крестьян НКВД не трогало?

- Это вам так кажется по составу нашего этапа. Рабочих и крестьян отправили с другими эшелонами. Сказали, что едут на поселение вдоль какой-то новой железной дороги на Севере, но точно никто не знает.

- Ну, это отсюда недалеко. Всего в ста двадцати километрах. Там действительно строится новая дорога, и открываются поселки высланных с Запада. А за что же трудовой-то народ в вагоны заперли?

- За то же, за что и нас. Одни в «Крестьянском объединении» состояли, другие хотели восстановить социал-демократическую партию, закрытую Ульманисом. Думали…

- Когда много думают, мало толку выходит, - прервал я. - Тут перед вами проходил этап западных украинцев-галичан, в котором находился один помещик со своим батраком. Спрашиваю батрака: ну как, мол, доволен ты советской властью? «Ничего, - говорит, - власть подходящая. У богатых землю отняла и бедных ею наделила. На собрания нас зовет, голосовать просит. Одного не понимаю: почему пану дали три года, а мне восемь? Хоть бы поровну, не так бы обидно». - «За что же восемь лет?» - спрашиваю. «Да собрание, - отвечает, - у нас было. Приехал на танке красный оратор и давай расхваливать советскую жизнь. Всего-то, мол, вдоволь, всюду техника, всюду машины, тракторы, работать легко и радостно, и у вас, мол, так будет. А я возьми да и скажи: нам, говорю, передавали, что у вас ничего нет, и нечем даже паразитов бить. Мы их, отвечает, трактором давим! Ну, народ и поднял оратора на смех. Тот опомнился и насчет гребешков стал объяснять, что их-де в достатке и что он не понял. А вечером меня и взяли»… Вот видите, какие бывают случаи. Помещик молчал - три года, батрак спросил невпопад - восемь лет… У вас есть еще время присмотреться и приспособиться к новым условиям. Учитесь не попадать впросак. Лагерь - хорошая школа. Умудрит каждого. Старайтесь, пока вас не разослали по отдельным командировкам, защищать друг друга, не то через неделю лишитесь собственной одежды.

- Неужели администрация отбирает?

- Нет! Администрация действует в рамках закона. Она грабежами не занимается. А вот уголовники, те не пропустят случая. Тут их рядом с вами целый барак.

- Что же делать?

- Проявить стойкость. Пустить силу против силы.

- Мы же не хулиганы, чтобы драться!

- Иных средств нет.

- А если пожаловаться администрации?

- Бесполезно. Пока будут разбираться да отыскивать воров, все вещи уже очутятся за лагерем. Попробуйте, наконец, обменять вещи на продукты. По крайней мере, хоть что-нибудь да получите за них.

Возвращаясь, за углом соседнего барака в темноте ночи я заметил шушукающихся уголовников. «Бражка» не спала и вела «организационную подготовку», распределяя «роли». Я уж по личному опыту Покчи и соловецких этапов знал, как это произойдет. Зайдут в полночь в барак пятеро с ножами в руках и тихо скажут: «Не бойтесь. Лежите. Не тронем. Мы только осмотрим», - и в полной тишине общего страха начнут шарить, отбирая все, что им понравится. А у дверей двое, с ножами, как стражи НКВД, зорко следят за малейшим движением. Пусть-ка кто посмеет пикнуть! Через час уголовники скроются, а их подручные, мелкие воры, нагруженные ограбленным, перелезут через забор и к утру вернутся из Усть-Усы с деньгами, водкой и «жратвой». Комендатура получит свою часть.

Жалобы? Одна комедия! Только в обед начнут бесплодные обыски. Все следы уже заметены. Где нужно - подмазано, кого приметили, того уже в лагере нет. Техника лагерных грабежей достигла высокого искусства. Каждый это знает и потому молчит. Двадцать процентов уголовников держат под террором восемьдесят процентов морально чистых людей. Три процента уголовников-блатарей держат в слепом повиновении и страхе остальные девяносто семь процентов преступного мира. Ну чем не копия большевистского государственного строя? Не так ли политбюро держит в подчинении партию, а партия с НКВД - в страхе всю страну?

- Уважаемые сослуживцы! - говорю я в бараке. - Бражка-то готовит налет на новеньких.

- Ну и пусть. За нас никто не вступался! - раздались голоса.

- Да и следует их расшерстить! - послышался из угла голос дневального, башкира-колхозника. - Ишь как разодеты! Буржуи! - с ненавистью, будто выплюнув, крикнул старик. - Двадцать лет ели, пили и носили, что понравилось, а мы в лаптях спину гнули!

- Какие тебе «буржуи»? Там почти такая же интеллигенция, как мы здесь.

- «Такая же!» - криво ухмыльнулся десятник по заготовке дров Корюшкин. - Когда ты носил такое пальто, или костюм, или ботинки, как у них? Впрочем, ты ведь тоже одного с ними поля - заграничный, китайский, оттого и заступаешься. Мы такой одежды и во сне не видели! «Интеллигенция»! Мы - да, интеллигенты, но советские, скромные. Держится на плечах костюм, не разъезжается - и миримся. А у них роскошь. Они о себе думали, а не про то, как мы живем. Не жаль! Не жаль! - выкрикнул с каким-то внутренним огнем обычно угрюмый Корюшкин.

Я понял: cтал на ноги тот конек зависти, на котором прикатил Октябрь с его комитетами бедноты и вооруженным рабочим контролем над хозяином. Старое нержавеющее оружие натравливания одних на других! Вот ведь как долго держится в людях! Третий десяток лет!

Кое- кто, может, и вступился бы за новеньких, но все молчали. Большинство нашей интеллигенции -я это чувствовал без слов, - в душе презирая, ненавидя большевизм, вместе с тем не питало симпатии и к своим коллегам из иного мира.

Наступившее тягостное молчание прервал голос с койки инженера Буртасенкова.

- Ложись-ка лучше спать, Михаил! Без нас обойдется. Знаешь, я сегодня немножко «зарядился» в Усть-Усе, у знакомой зырянки. Ну, приласкал ее легонько… Скучно. «А вы, - говорит она мне, - эту нынешнюю партию в контору-то не сажайте! Жирны как боровы! Пускай, - говорит, - попробуют наших морозов да нашей работы. Морды-то, как в театре, - буржуйские, и одеты, как в картинках не сыщешь. Я, - кричит, - четыреста трудодней заработала, в грудях молока для ребенка нет, и всю жизнь маюсь, а они у себя, видно, лишь танцевали и с девками лапались. Чего такую погань возят? Что они тут наработают? Только корми их!…» Видишь, как народ рассуждает? Ложись да обдумай это на койке.


Текст печатается по изданию: Покаяние: Мартиролог. Т. 8 Ч. 2. Сост. Е.А. Зеленская, М.Б. Рогачев. - Сыктывкар, 2006.

Иван Толстой Апрель в Париже, зима в Москве

Судьба русского Гершвина


Ослепительные костюмы, экстравагантные галстуки, цилиндры, неизменные белые перчатки, привычки ловеласа и прожигателя жизни - так историк русской музыкальной эмиграции Виктор Юзефович описывает поэта и композитора Владимира Александровича Дукельского, веселого и беспечного человека, отличавшегося «своеобразной аффектацией независимости», прямотой и резкостью суждений.

В историю симфонической и балетной музыки он вошел под своим настоящим именем, но большая слава ждала его как Вернона Дюка - автора легкой песенки «Апрель в Париже» (1932), которая, выйдя за пределы бродвейского мюзикла «Шагай чуть быстрее», отправилась гулять по свету: с середины ХХ века ее исполняли многие звезды мировой эстрады - Уайлд Билл Дэвис с оркестром Каунта Бейси, Элла Фитцжеральд, Телониус Монк, Хулио Иглесиас, а сейчас она звучит в репертуаре Дениз Перье. «Апрель в Париже» вошел в десятку лучших песен в стиле ритм-энд-блюз 1956 года, а в 1985-м - в Зал славы «Грэмми».

Дукельский родился 10 октября 1903 года на маленькой белорусской станции Парафьяново, где его мать, не доехав к мужу - железнодорожному инженеру, разрешилась от бремени. Семья все время переезжала - из Николаева в уральский Кунгур, оттуда в Крым, куда вела их профессия отца, пока не осела в Киеве, где десятилетний музыкальный вундеркинд был принят в консерваторию без экзаменов. Его кумиром, а затем и многолетним наставником стал Сергей Прокофьев.

В 1918-м консерватория была окончена, а в 1919-м семья бежала пароходом из Одессы в Константинополь, где Дукельский подрабатывал аккомпаниатором и художественным руководителем в клубе «Русский маяк», созданном американской благотворительной организацией YMCA. Здесь Владимир Александрович познакомился с Борисом Поплавским. Верные традициям Серебряного века, друзья создают недолговечный константинопольский «Цех поэтов», каких (в подражание главному -петербургскому) было в ту пору много - бакинский, два тифлисских, юрьевский, ревельский, берлинский, парижский.

Затем в жизни Дукельского случились странствия, серьезные занятия музыкой и неожиданный успех, о котором он сам рассказывает в публикуемом ниже интервью 1955 года. За рамками беседы полностью остался Дукельский-поэт. Стихи Владимир Александрович писал всю жизнь, но напечатать их решился только в возрасте 59 лет, когда его к этому подтолкнул его большой друг и сосед по Калифорнии поэт и критик Владимир Марков. Он же написал предисловие к первому сборнику Дукельского «Послания», посвященному памяти Бориса Поплавского. Маркову не нравилось, что композиторская карьера его старшего товарища плохо знакома парижским эмигрантам, а о поэтическом даре не подозревает вообще никто.

«Достаточно упомянуть, - писал Марков, - что музыка его печаталась и исполнялась Кусевицким; что среди его сочинений можно найти очаровательную оперу „Барышня-крестьянка“ по Пушкину и кантату „Конец Санкт-Петербурга“ на слова Ломоносова, Державина, Пушкина, Тютчева, Кузмина, Ахматовой и Маяковского, что не одна из его музыкальных комедий была боевиком на Бродвее… что он написал уйму статей на музыкальные темы; что он - председатель общества по воскрешению забытой музыки; что его балеты Le Bal des Blanchisseuses и Lady Blue поставлены Роланом Пети в Париже. Музыкант, испробовавший в своей области все, теперь вторгается в литературу. Композиторы, баловавшиеся поэзией, не редкость в России: стихи (неважные!) писали и Глинка, и Чайковский, и, наверное, не одни они. Но когда композитор выступает со сборником стихов в печати, да еще далеко не в начале своего жизненного пути, то это факт уникальный. Еще более уникально, что это стихи оригинальные, с техническим блеском и пестро-праздничные, что особенно бросается в глаза на фоне русского поэтического зарубежья».

Последними словами Марков метил в «парижскую ноту» - распространенное умонастроение, близкое в основном молодому поколению поэтов круга Георгия Адамовича, со ставкой на лирический дневник, тоску, безнадежность и человеческий документ. Действительно, ничего более противоположного унылой «ноте», чем франтоватые стихи калифорнийца, не сыскать.

В последние годы имя Дукельского начинает мелькать в историко-мемуарных публикациях, а полтора года назад в интереснейшем исследовании «„Евразийское уклонение“ в музыке 1920-1930-х годов» Игорь Вишневецкий уделил Владимиру Александровичу немало страниц, основанных на его богатом вашингтонском архиве.

За шесть предсмертных лет Дукельский выпустил еще три поэтических сборника, ездил в Европу, знакомился с парижанами, производил на них впечатление «делового американца», отправлял нуждающимся посылки с брюками и пальто, завоевал симпатии одних (Юрия Иваска, Ирины Одоевцевой) и кривые усмешки других (Георгия Адамовича, Юрия Терапиано).

Несмотря на удачную бродвейско-голливудскую карьеру, Дукельского постоянно тянуло в русскую среду: с середины 50-х годов он регулярно принимал участие в программах «Радио Свобода» (до 1959-го называвшегося «Радио Освобождение»), причем в самом неожиданном качестве: то готовил репортаж об ученицах нью-йоркского женского колледжа, то переводил стихи Роберта Фроста, то рассказывал об изобретателе электронного микроскопа Владимире Зворыкине.

Осенью 1965-го Дукельский с последней женой, певицей Кей Маккрэкен, посетил мюнхенскую штаб-квартиру «Свободы», где записал двадцать радиопрограмм по истории американской музыкальной комедии.

В 1969 году Дукельского не стало. Он скончался 19 января на операционном столе от остановки сердца во время повторной операции на легких.

Предлагаемое интервью было записано в 1955 году в Нью-Йорке сотрудниками «Радио Свобода» Викторией Семеновой и Михаилом Коряковым. Запись звучала один раз, тогда же в 50-е. Расшифровка публикуется впервые. На архивной пленке слышны шумы громадного города.


Иван ТОЛСТОЙ

- Я родился на окраине империи, но музыкальное воспитание получил в Киеве, куда мы переехали к деду после смерти моего отца. Мне было девять лет, когда я начал брать уроки игры на фортепьяно. Затем, после года занятий у Любомирского, известного тогда в Киеве музыкального педагога, я поступил в класс Рейнгольда Морицевича Глиэра, который теперь - один из самых знаменитых композиторов и музыкальных деятелей в России. Он тогда был директором Киевской консерватории и пользовался популярностью не только как композитор, но и как дирижер. В течение трех лет, то есть уже после Октябрьской революции и до отъезда нашего - моей матери, моего брата и моего в 1920 году, - учился по композиции у Глиэра и по фортепьяно у Болеслава Леопольдовича Яворского, тоже известного музыкального деятеля, который, насколько я знаю, проживает в Москве. После этого мы очутились в Одессе, где я взял несколько уроков у тогдашнего директора Одесской консерватории Витольда Малишевского, одного из композиторов так называемой беляевской плеяды.

Затем пошла константинопольская эпопея, и во время моего пребывания в Константинополе (мне было лет шестнадцать-семнадцать) я случайно услышал несколько фокстротов, которые меня поразили своей ритмической свежестью. Тогда это было самое начало джаза, и музыка Ирвинга Берлина, Джорджа Гершвина и некоторых других композиторов только начала завоевывать признание за пределами Америки. В числе этих композиций была пьеса, вернее, песня Гершвина Swanee. Это был onestep, исключительно курьезный, гармоническая оригинальность которого произвела на меня огромное впечатление. Я принялся подражать американской музыке. Конечно, подражания мои были в высшей степени элементарными, но я вскоре понял, что в этом есть какая-то сила, какой-то потенциал, который в будущем мне может оказаться полезным.

- Это были первые ваши работы как композитора?

- Это были мои первые работы как несерьезного композитора. Я до этого написал экзаменационную работу в классе Глиэра - струнный секстет - под большим влиянием Глиэра и Глазунова, затем ряд романсов. То, что пишут все молодые композиторы. Я пробовал заниматься оркестровкой, довольно неудачно. Но в области так называемой легкой музыки, которую я до того совершенно не переваривал, это было первое.

- И вскоре после этого вы из Константинополя переехали в Америку?

- В 1922 году мы - моя мать, мой брат и я - переехали, так как мы работали у американцев в «Русском маяке». Это был клуб, который был устроен для русских беженцев YMCA. В Нью-Йорке я оставался меньше двух лет, до 1924 года. Моя же семья осталась здесь (в Нью-Йорке. - Ив. Т.). Моя мать продолжала свою работу, брат поступил в Массачусетский технологический институт. В Нью-Йорке я познакомился с целым рядом современных композиторов - и американских, и иностранных, например, с Каролем Шимановским, очень большим польским композитором. Это был очаровательнейший человек, меня с ним познакомил знаменитый пианист Артур Рубинштейн.

Кроме того, я подружился с Гершвином, который был тогда в самом зените славы. И первая работа, за которую я получил деньги, - это переложение для рояля соло Rhapsody in Blue Гершвина. Затем в 1924 году я сделал ряд аранжировок его музыки для ревю «Скандалы Джорджа Уайта», в том числе и самого известного номера, до сих пор находящегося в репертуаре многих радиостанций, - Somebody Loves Me. Параллельно с этим я написал фортепьянный концерт для Артура Рубинштейна, который ему очень понравился. И он настойчиво мне посоветовал вернуться в Европу, в Париж, поскольку именно там способны оценить новые таланты. Я отправился в Париж в марте или апреле 1924 года. С тех пор все, что связано с этим городом, неизменно вызывает у меня восхищение. Ему посвящена самая известная моя песня April in Paris, о нем я написал книгу, недавно вышедшую, - «Паспорт в Париж».

Попав в Париж, я был представлен Дягилеву. В этот момент он очень нуждался в новых силах, так как поссорился с Сергеем Сергеевичем Прокофьевым из-за провала балета «Шут». А Игорь Федорович Стравинский тесно сотрудничал с Идой Рубинштейн. Все это совершенно не нравилось Дягилеву.

- Стравинский жил тогда в Париже?

- Он не только жил в Париже, но он стал французским подданным, и его последний, самый удачный балет, «Свадебка», произвел сенсацию именно в год, когда я приехал. На следующий год, между прочим, я играл партию одного из четырех роялей в Лондоне на премьере «Свадебки». Послушав мой фортепьянный концерт, Дягилев сказал, что я должен написать для его труппы балет. И вместе с молодым поэтом и секретарем Дягилева Борисом Евгеньевичем Кохно, который до этого написал либретто «Мавры» Стравинского, а затем еще целый ряд балетных сценариев, мы поехали в деревню Vilaine sur Seine и там сочинили большую часть балета «Зефир и Флора». Премьера состоялась в начале 1925 года в Монте-Карло, затем были спектакли в Париже, в Лондоне, и везде принимали очень благосклонно. Танцевали прекрасные артисты: Долин, Алиса Никитина и совсем тогда еще молодой Сергей Лифарь. Но, несмотря на хвалебные рецензии и большое удовлетворение от успеха, я пришел к заключению, что жить на деньги, заработанные балетами или симфониями, совершенно невозможно.

Композитор в Европе и Америке (о положении дел в России не знаю), если он не исполнитель-виртуоз, или не дирижер, или, в самом крайнем случае, не педагог, прожить на заработок от серьезной музыки не в состоянии. Наоборот, сочинение серьезной музыки - чрезвычайно дорогое удовольствие. Например, для того, чтобы написать симфонию, нужно истратить не менее тысячи, а порой полутора тысяч долларов. Потому что, не говоря уже о покупке бумаги, партитуру нужно переписать, нужно расписать партии, что, как всякому музыкальному деятелю известно, стоит очень больших денег, так как здесь юнионы (профсоюзы. - Ив. Т.) не позволяют нарушать положение о минимальной оплате. А минимум - это два с половиной доллара за страницу. А симфония обыкновенно не менее пятисот-шестисот страниц, вот вам больше тысячи. А для того чтобы показать эту симфонию разным дирижерам, нужно несколько экземпляров партитуры.

Так что я столкнулся с большими экономическими трудностями. Притом, что получать от Дягилева тысячу франков в месяц в те времена было сравнительно неплохо. И тут я вспомнил о своих занятиях джазом. В Лондоне, после успешной премьеры моего балета, моей музыкой заинтересовались многие продюсеры. Чарльз Кохран, известный импресарио, заказал мне музыкальную комедию и заплатил совершенно небывалый для тех времен аванс - пятьсот фунтов. Даже и сейчас сумма неплохая, и, конечно, меня пленила возможность продолжать карьеру в этой сфере. Музыка моя тогда была довольно элементарной, легкой, однако пользовалась спросом. И в течение трех лет я писал для музыкальных комедий и оперетт в Лондоне.

- Тогда наряду с Владимиром Дукельским появился Вернон Дюк?

- Это произошло тоже не без участия Джорджа Гершвина. Сергей Кусевицкий, известный дирижер, был также и издателем, владельцем «Российского музыкального издательства» в Париже. Там печатались Рахманинов, Метнер, Стравинский, Прокофьев. И когда мой балет «Зефир и Флора» получил хорошую прессу, Сергей Александрович предложил мне пожизненный контракт, в соответствии с которым я нигде больше не имел права печататься, а они бы печатали всю академическую музыку, что я писал. За балет заплатил он мне довольно прилично и оговорил в контракте, что я не имею права писать музыку в другом жанре под фамилией Дукельский. Тогда Гершвин сказал: «Что может быть проще? Мы срежем окончание, и получится Дюк». Вернон придумался тоже очень легко. Имя Виктор, скажем, имеет франко- и англоязычную версии, Викентий - тоже, это будет Винсент. А Владимир существует только в русском языке. И мы искали такое имя, которое, как и мое, не имеет иноязычной параллели. И получился Вернон Дюк. И я, таким образом, превратился в двух композиторов в одном лице.

- Как вы думаете, почему в Советском Союзе не исполняется ваша музыка? Она ведь известна во всем мире.

- Я думаю, что меня знают отчасти, не зная, кто я такой. Дирижер Фительберг, ныне покойный, в Варшавской филармонии в 1931-м или 1932 году исполнял с большим успехом мою Вторую симфонию. Так вот, эта симфония была исполнена в России, а предварительно одобрена Союзом советских композиторов, о чем мне сообщили, как это ни странно, Прокофьев и Мясковский. Затем, я уверен, что Утесов и другие поставщики джаза в Россию играли фокстроты Вернона Дюка, думая, что это просто какой-то другой Дюк Эллингтон, потому что одно имя походит на другое. У меня, кстати, есть такое сочинение - «Небесная хижина», написанное в духе негритянской музыки. Оно было поставлено в Нью-Йорке в 1940 году с Этел Уотенс. В 1945-м «Метро-Голдвин-Майер» сделала по нему очень удачную картину. Так некоторые даже подозревали, что я совершенно не русского происхождения, а на самом деле негр. А друзья стали меня звать Вернон Дюк Эллингтон.

- А что касается Союза, то, по всей вероятности, им не хочется говорить, что за рубежом живет такой талантливый русский композитор, иначе пришлось бы объяснять, почему он не на родине.

- Я постоянно читаю журнал «Советская музыка», и там, конечно, обкладывают как нужно и Стравинского, и всех зарубежных композиторов российского происхождения. Но свое имя я там никогда не встречал.

- Среди ваших сочинений есть «Апрель в Париже», «Осень в Нью-Йорке». Кажется, неплохое название для новой работы - «Зима в Москве».

- Пока я этой работой еще не занимался. Но будем надеяться, что когда-нибудь я доеду и до «Зимы в Москве».


Подготовка текста Ивана Толстого

Елена Говор Назовем дочь Коалой

Из Австралии в ГУЛАГ

В 1935 году философ Павел Флоренский в письмах из Соловецкого лагеря рассказывал двум своим детям истории о далекой стране. «Дорогая Тика, Мику я писал о путешествии из Австралии. А тебе напишу о самой Австралии. Уже лет 30 тому назад это была самая культурная из стран, виденных моим знакомым, а видел он весь свет кроме Африки…» Знакомый - это, вероятно, сокамерник Флоренского Евгений Гедлин, который когда-то исходил всю Австралию со скаткой за плечами.

В 1952 году Владимир Кабо, студент МГУ, отбывавший десятилетний срок в Каргопольлаге, получил посылку из Москвы с книгой «Австралийские аборигены». Читая ее во время ночной работы в плановой части, он решил, что если когда-нибудь выйдет из лагеря, займется изучением духовной культуры аборигенов. Пятьдесят лет спустя в Австралии вышла его монография «Ванджина и икона: искусство аборигенов и русская иконопись». Вдохновлялся Кабо и работами Павла Флоренского, сохраненными его детьми.

По мере того как «Мемориал» извлекает из небытия имена репрессированных, растет и австралийское население ГУЛАГа. Десятки людей; возможно, сотни.

Александр Леонидович Ященко много путешествовал по пустыням Центральной Австралии. Там, около озера Эйр, в 1903 году он охотился вместе с аборигенами из племени диери, учился добывать воду из корней растений, разжигать костер трением деревянных палочек. В 1955 году Владимир Кабо, выйдя из лагеря, выбрал в качестве темы дипломной работы описание этнографической коллекции Ященко, хранившейся в Музее антропологии и этнографии. В Горках под Москвой он разыскал дочь путешественника Веру Александровну Никифорову, сохранившую рукопись воспоминаний отца о путешествии по Австралии. Эта встреча положила начало возвращению научного наследия А.Л. Ященко из забвения.

Но вся правда о трагедии семьи Ященко стала известна только сейчас, благодаря сведениям, собранным его правнучкой Марией Александровной Ященко и краеведом Виктором Баландиным. После революции Александр Ященко, блестящий ученый, который мог бы составить гордость любого европейского университета, предпочел остаться в России. Он поселился в заштатном городке Сергач под Нижним Новгородом, стал школьным учителем и половину своего дома отдал под антропологический музей. В ноябре 1937 года его арестовали, а в январе 1938-го расстреляли. Незадолго до этого были арестованы его сын и зять.

Этнографическую коллекцию сотрудники НКВД выбросили в ближайший овраг. М.А. Ященко пишет: «Его книгами два дня топили городскую баню, а часть спалили в костре». Чудом уцелевший дневник ученого недавно был переведен на английский, теперь его читают внуки аборигенов, у которых Ященко гостил.

Писатель- натуралист, социал-демократ и теософ Александр Усов покинул Россию после революции 1905 года; он принимал участие в работе партийной школы на Капри, встречался с Горьким, Лениным, Плехановым и Луначарским. В 1912 году отправился в Австралию, написал книгу рассказов об австралийской фауне под псевдонимом Чеглок (разновидность степного ястреба). Вернувшись в Россию после революции, Усов поселился в Лазаревском около Сочи, где построил Дом Солнца -теософский ашрам. Первый раз его арестовали в 1930 году по делу анархистов-мистиков, второй - в 1938 году и тогда же выслали на Север. Не дожидаясь нового ареста, Усов однажды ушел с поселения и умер где-то в лесах.

К основателю экспериментальной педагогической психологии Александру Петровичу Нечаеву судьба оказалась сравнительно более милостива. Он посетил Австралию в 1914 году и был так воодушевлен успехами ее молодой демократии, что, возвратившись в предреволюционную Россию, выступал с лекциями «В свободной Австралии» от Самары до Вологды и Петербурга. В середине 1930-х он был арестован и выслан в Семипалатинск.

Первые реэмигранты из Австралии появились в России вскоре после Февральской революции. Временное правительство выдало сотням политических изгнанников бесплатные билеты на родину. После Октябрьской революции многие из этих людей были репрессированы. Анархиста Ивана Абламского арестовали уже в 1921 году, выпустили на свободу, затем снова арестовали и расстреляли в 1938-м. Эсер Борис Таранов-Сквирский по возвращении вступил в компартию, сделал успешную дипломатическую карьеру и тоже был расстрелян.

Весьма колоритна фигура Александра Михайловича Зузенко, моряка, рубщика сахарного тростника, журналиста, революционера. Он покинул Австралию в 1919 году не по собственной воле: его депортировали за то, что он во время демонстрации в Брисбене поднял красный флаг. Австралийцы в ответ на это разгромили русский квартал Брисбена; эти события вошли в австралийскую историю под именем бунтов красного флага. Вслед за Зузенко выслали его юную беременную жену Цецилию. В Турции они воссоединились, там же родилась их дочь Ксения, а вскоре семья перебралась в Одессу.

В 1990 году аспирант Эрик Фрид приехал в Россию и разыскал там Цецилию. Она рассказала, что в апреле 1938 года Зузенко арестовали по обвинению в шпионаже и через четыре месяца расстреляли. Эрик был, вероятно, первым иностранцем, которого за многие годы увидела Цецилия. Во время интервью она поначалу была очень сдержанна. «Прошло так много лет. Я все забыла. Александра Зузенко нет уже пятьдесят два года». Потом она вспомнила реплику мужа: «Я не удивлюсь, если мы проснемся однажды утром, а у нас будут развеваться фашистские флаги. Это же фашизм, то, что у нас происходит». Вскоре после этого разговора он ушел на работу и не вернулся.

Интервью было закончено, но камера продолжала работать и зафиксировала последние слова Цецилии. «Эрик, знаете, почему я так смело говорю, почему я так вам все рассказала? Потому что я без ног… Они уже ничего со мной не сделают». Через несколько месяцев Цецилия умерла. История революционера, уничтоженного соратниками, России сейчас не интересна, но австралийцы Зузенко не забывают: недавно историк Кевин Уиндл издал книгу о нем.

Анархо- коммунист Сергей Яковлевич Алымов стал популярным советским поэтом-песенником. О своей прежней жизни Алымов молчал. Но теперь мы знаем, что в 1911 году он бежал в Австралию с сибирской каторги. «Был грузчиком, землекопом, лесорубом, работал на скотобойнях, рыбачил, занимался архитектурой и сотрудничал в русской и австралийской прессе, где печатал стихи, рассказы, статьи на русском и английском языке», -писал он в автобиографии. Его ранние стихи эмигрантского периода разбросаны по страницам русских газет, издававшихся в Австралии. В 1917 году Алымов намеревался вернуться на родину, но задержался на девять лет в Харбине, где выпустил три поэтических книги. В 1926 году он наконец вернулся в Советский Союз, был арестован и отправлен на строительство Беломорканала. Там печатался в лагерном журнале «Перековка». Освобожден досрочно. Вскоре вся страна запела его песни «Вася-Василек», «Хороши в саду весной цветочки» и прежде всего «По долинам и по взгорьям». Правда, автором первого варианта текста этой песни является другой лагерник, Петр Парфенов. Алымов отредактировал его неумелые вирши.

Самую многочисленную группу гулаговских австралийцев составили крестьяне и рабочие, потянувшиеся после окончания Гражданской войны через дальневосточные порты на родину. По приблизительным оценкам, в то время Зеленый континент покинули не менее трети австралийских русских, украинцев и белорусов, и многие из них закончили свой жизненный путь в лагерях. Не вполне ясно, почему они возвращались: ведь Австралия тогда считалась раем для рабочих, государством с самой справедливой в мире социальной системой. Отчасти это объясняется тем, что в большинстве они были не настоящие иммигранты, а люди, приехавшие в Австралию на заработки. Многим так и не удалось здесь закрепиться, а после октябрьского переворота и «бунтов красного флага» отношение ко русским в Австралии стало подозрительным, им не давали работу, да и тоска по родине, естественно, сказывалась. Алиса Чеховская, родившаяся в Австралии и вывезенная в Россию ребенком, вспоминает: «Я маму как-то спросила, когда была уже взрослая: „Чего тебе не хватало в Австралии?“ Она говорит: „Снега, черного хлеба и кислой капусты“» В 1923 году Татьяна Чеховская, вдова с четырьмя детьми, приехала из Брисбена на Дальний Восток навестить родителей, но обратно выехать не смогла. В 1938-м ее старший сын Эдуард был арестован и больше не подавал о себе вестей. Сестра Эдуарда Алиса сумела вернуться в Австралию только в 1980 году, после долгих мытарств. Здесь с помощью австралийских властей она выяснила, что ее брат был расстрелян через пять месяцев после ареста.

В 1924 году группа крестьян-реэмигрантов отплыла в Россию из Кэрнса, который тогда еще не являлся фешенебельным курортом. Федор Баскаков, возглавлявший эту группу, десять лет проработал в окрестностях Кэрнса на плантациях сахарного тростника и в шахтах. Едва добравшись до России, несколько членов группы попытались вернуться обратно в Австралию, но было уже поздно. Они отправились в Кирсанов, город на берегах реки Иры, в коммуну имени Ленина. Им повезло: это была образцовая коммуна, в которой собрались многие реэмигранты и иностранцы. Они привезли сюда свой заграничный опыт хозяйствования, и коммуна процветала. В нее возили на экскурсии почетных гостей СССР, например, Бернарда Шоу. В 1937 году начались аресты коммунаров, арестовали и Федора Митрофановича Баскакова. В 1939-м его освободили. О том, что происходило с ним в застенках КГБ, он никогда не рассказывал. У его сына Гарибальди сохранилась лишь одна реликвия, билет члена австралийской компартии, выданный Федору в 1924 году.

Бывали и счастливые исключения. Василий Грешнер, сын начальника нижегородского охранного отделения, убитого эсерами в 1904 году, попал в Австралию моряком, австралийским героем вернулся с фронтов Первой мировой, с конца 1920-х прокладывал линии электропередач в Новой Гвинее, а в 1932-м отправился в Россию повидать мать и родных. «Друзья считали меня сумасшедшим, - пишет он. - Они говорили, что даже мой иностранный паспорт не спасет меня, если органы дознаются, кем был мой отец». Грешнер завербовался как специалист-техник на новое золотопромышленное предприятие под Семипалатинском и в конце концов был арестован. Описание психологического поединка Василия со следователем принадлежит к самым сильным страницам воспоминаний Грешнера. Не зная, что известно следователю, узник утверждал, что его отец был военным врачом. А ОГПУ вело свою игру: неожиданно Василия выпустили и направили работать на местный мясоперерабатывающий комбинат, надеясь, что он будет сотрудничать с органами. Во время очередного посещения Семипалатинского ОГПУ Грешнер столкнулся там со своим товарищем по работе, который заменял временно отсутствующее начальство. Тот посоветовал Грешнеру «немедленно бежать отсюда и никогда не забывать о своем русском опыте; он также предостерег меня, чтобы я никогда не рассказывал о том, что со мной случилось и что я увидел в России, если я не хочу повредить моим родным в Москве». Годы спустя, записывая воспоминания в своем домике под Мельбурном, Грешнер так и не решился указать полные имена людей, встреченных им в СССР.

О Корал Митяниной я прочитала лет двадцать назад в воспоминаниях Веры Шульц, встретившей Корал в 1938 году в Таганской тюрьме. «Мое внимание привлекла мальчишеская фигура светловолосой молодой женщины, очень интеллигентной, с лукавинкой в светло-зеленых глазах». Жена русского, она приехала с ним в Москву. Арестовали обоих. «И как же велика была ее вера в непогрешимость нашей великой страны! - пишет Вера. - Они с мужем ни в чем не виноваты, и это не может не выясниться. А если они погибнут до этого, то страна вместо них воспитает и сделает людьми их сыновей». Веру подвела память: у Корал осталась дочь, а не сыновья. Все остальное верно. Мне удалось узнать начало этой истории, разыскать семью Корал. Ее девичья фамилия Сатклиф, она родилась в Англии, в детстве переехала в Австралию, где повстречала русского паренька, выросшего в Сиднее, Виктора Митянина. В 1932 году с группой «друзей Советского Союза» они отправились в Москву. Подруга, посетившая Корал в 1934-м, вспоминала, что жили они в одной комнате, занимались преподаванием английского языка и ни малейшего желания покинуть Россию не выказывали. Тоска Корал проявилась только в одном: дочку, родившуюся в Москве, она назвала Коалой. Вскоре связь с Митяниными прервалась, и лишь в конце 40-х Корал дала родным знать, что с ней все в порядке, она работает в Сибири. В 60-е годы ее британские родственники сумели добиться разрешения на приезд Корал в Англию. «Она очень серьезно относилась к подписке, которую дала, и ничего не рассказывала нам, - пишет ее племянник. - Она говорила, что работала в Сибири, выехав туда вместе со своим предприятием во время войны. И она не сказала, как погиб ее муж».

Сходная судьба у Мельниковых из Старой Руссы. Петр и Виолетта были арестованы в октябре 1937 года и в декабре расстреляны. Виолетта Виктория Менде родилась и выросла в Северном Квинсленде. Ее историю, как и сотни других, подробно рассказать до сих пор некому.

Канберра

* ДУМЫ *
Дмитрий Ольшанский Здравствуй, Чертаново

1937 год как торжество демократии


Когда мы ломали Иверскую часовню, многие говорили: «Хуже будет». Сломали - лучше стало. На Садовом кольце вырубили деревья, стало лучше, товарищи (смех, аплодисменты).

Из речи Булганина


Современный русский пейзаж приводит меня в отчаяние. Я не люблю его, у меня не получается его полюбить, как ни стараюсь. Кем и зачем он был создан, проклятый этот пейзаж?

Промзона, вытянутая, как гроб баскетболиста, безнадежного цвета забор, автостоянка и снова промзона. Стогодовый барак без крыши и окон с надписью «Спецтерритория № 14. Не входить». Блочно-бетонные двадцатиэтажные избы, вокруг которых прохаживаются недоросли, лузгают «семки» и лениво переговариваются. На стенах приветствия: «Колян, дай в рог!», «Саня, дай в бубен!», «Спартачи, умрите», «Ждите, Гитлер придет». По бесконечному проспекту еле тащатся пузатые маршрутные такси. От метро всего семь остановочек, вы почти и не заметите, ну правда же, у нас все, как в центре. Кстати, метро: по ногам зазевавшихся едут сумки на колесиках, напротив сидящая наштукатуренная Акулина читает Акунина, рядом с ней пожилому мыслителю с потрепанным чемоданом снится нечто державное - на коленях у него покоится основательный том «Сталин. Красный Царь и его Святая Опричнина».

Выходя на улицу, переступая через канаву, уворачиваясь от рекламных листовок, за углом натыкаешься на километровую стройку. Реставрация памятника через снос с последующей реконструкцией, но вы не горюйте, здесь уже через месяц будет многофункциональный вертеп, - обещает с доски объявлений прораб. Далее - много афишных листов с нехорошо ухмыляющимися юмористами, и еще губернатор, поперек себя шире, пророчит собственное переизбрание. Биография еще обязательнее, чем рожа: деревня, совхоз, ПТУ, армия, пять лет монтер, замначальника, замзамначальника рангом повыше, малый бизнес, средний бизнес, дети, порядок, мораль и медаль. Кто его знает, он, может быть, недурной человек. «Пробивной и рукастый».

В такси перевозчик заводит тягучие, напрочь лишенные ритма радиопесни. Содержание их неизменно: герой, тонкой душевной организации джентльмен, только что вышел из колонии строгого режима и протяжно грустит под наяривающий гамму недорогой синтезатор. За окном улица имени позабытого генерала почти сияет: к столбу приделана крутящаяся, мигающая огоньками электродоска. Она извещает о премьере фильма с актрисой по фамилии Заворотнюк, о надежных кредитах в новооткрывшемся банке «Джон Ло Траст» и о том еще, что какой-то верзила с маленькими, злыми глазками, то ли «предприниматель», то ли просто «человек, верящий в будущее России», сможет нам это будущее сполна обеспечить.

В этом у меня нет ни малейших сомнений.

И раздумываю я о другом: кто, когда и во имя чего подменил то отечество, которое можно было любить? Кто расставил везде вместо церкви, усадьбы и кладбища трактор и танк, а после них офис и банк? Кто так ретиво избавился от русского рая (каменный низ, деревянный второй этаж, резные наличники, мезонин, яблоневый сад за домом), водрузив на его место всю эту адскую машинерию - ЖЭК, тюрьму, бизнес-центр, учреждение, охраняемый склад, общежитие, лестницу, неизбежно ведущую на тринадцатый, Богом забытый этаж, где можно прочесть все напутствия про рог и бубен. Насладились? Тогда вам на два пролета повыше. Там изложена правда про Гитлера и футбол. Авторы этих строк живут где-то поблизости, только вот кто их сюда поселил, а все, что было до них, - уничтожил?

Невыносимую русскую современность, равно и мусорную, и мещанскую, и горделиво-торжественную, породили тридцатые годы. Именно им принадлежит авторство того быта, того ежедневного материального слоя, в гуще которого мы живем до сих пор. Именно в ту эпоху случилось главное, страшное, непоправимое, то, что хуже, важнее и масштабнее «социализма», «коммунизма», «революции», «империи», смены властей, войн, идеологий и прочих исторических этикеток. Событие номер один в жизни нашей бедной России: обвальное перемещение сельского жителя в города. Быстрое освоение им нового места с вытеснением прежних обитателей (известное как «сталинизм» и «репрессии») и создание принципиально новой реальности («массовой» и «демократической»), в которой все бывшие люди - выброшены уже навсегда, и не из-за политики, а просто потому, что их крайнее меньшинство. И в самом деле - ты кто такой здесь, баклан, если тебя так трагически мало, че моргала выкатил, если ты статистически мизерабелен? Ну а так называемый «Сталин» - лишь псевдоним демократии.

Кто же мог сопротивляться ее приходу? Все прежнее русское общество, все герои всех авторов русской словесности, все действующие в здешней истории до 1929-37-го одушевленные личности, все вообще грамотные и горожане - целиком уложились бы в самый ничтожный процент, 3-5-7 от общинного, бескрайнего, избяного. Франкоговорящий жандарм, нигилист, поп, помещик, человек Достоевского, ссыльный, министр, либеральная барыня, бомбометатель-студент, офицер, гимназист, господа охранительных взглядов, прогрессивные господа и, конечно, самоубийственно мнящие себя народом господа-большевики - все они, взятые вместе, с точки зрения бетонной избы все равно что мелкий осколок бутылки, разбитой вчера пацанами. Хрустит себе знай под ботинком. Раздавили - и не заметили.

Все в России становится на места, если помнить о том, что мы живем в мире ушедших в город селян. В их изрядно мутировавших, но все же - общинах, хищно громоздящейся вокруг супермаркета слободе, где извозчик с приказчиком нарядились «губернатором» и «предпринимателем» (а до того - офицером войск НКВД и первым секретарем). Смысл открытых процессов времен Дяди Джо открывается ровно в том же сословии. Мужички, как известно, любили изобличить вредителя дохтура, негодяя в пенсне, отравившего всех коров под предлогом лечения. Позже им был предложен спектакль с аналогичным сюжетом, только вместо коровы фигурировал поезд, пущенный под откос, подлый взрыв в цеху, полном девчат, и отравленный вождь. Двурушников горожан изничтожили с гневом священным и благородным. «Красный Царь и Святая Опричнина» свое дело сделали: их питомцы отныне повсюду - чиновники в баньке, клерки в банке, красотки, учителки, выпущенные из колоний строгого режима певцы и неведомые мне «спартачи». Пять ненужных процентов сгинули, на их месте вытянутая, как гроб, промзона.

Промзона, кстати, большей частью заброшена. Трактор и танк заржавели. Смысл цивилизации, существовавшей ради выплавки стали и чугуна, много лет как утрачен. Ее прямые наследники, выметающие остатки особняков во славу многофункциональной клоаки, также протянут недолго. Но и это не утешает. Что теперь можно поделать с этим хмурым, тяжелым, ровно серым пространством искусственных городов, неживой индустрии, армии ушастых сирот, с этой блочно-бетонной околицей мнимой деревни? Слушать разговоры про «выборы», «власти», «законы» смешно - ну, уйдет один пробивной и рукастый монтер, его сменит другой, вместо «верящего в будущее России» будет «русский с верой в будущее» или «будущий верующий», все одно. В любом случае радиоприемник, юмор, «семки», тетки в окошке, решительные мужички, безнадежного цвета забор и спецтерритория № 14 без крыши и окон останутся там же, где были. Везде. Дом с резными наличниками и яблоневый сад не воскреснут.

Делать нечего, нужно терпеть и привыкнуть. Но если бы я только мог воспринять все, что здравствует и процветает, - я любил бы, и радовался, и не причитал. Божий мир, даже реставрированный через снос с последующей реконструкцией, должен быть благ, и он благ, просто я не умею увидеть. Ведь Господь не прораб - все, что создано, даже лестница в общежитии и футбол, для чего-то существенного понадобилось Ему и должно нас устроить. Мне хотелось бы знать этот замысел - и за что так ужасно погиб дом и сад под настырным напором бетона. Я пытаюсь смириться и полюбить тот единственно данный мне русский пейзаж, каким его сделали до сих пор длящиеся тридцатые годы.

Но пока у меня ничего не выходит.

Дмитрий Быков Матрица 37

Самоистребление - норма жизни

Главный пункт приговора Советскому Союзу - то, что он рухнул от крошечного горбачевского послабления после брежневского застоя, но устоял после хрущевского разоблачения. То, что СССР - покаялся за 1933-й, 1937-й и 1949 годы, простил сам себя и даже пережил период ни на чем не основанного оттепельного оптимизма.

А ведь организованный голод и репрессирование десятой части населения - в два приема, между которыми была еще война, - достаточный повод для революционного переворота в любой стране. У нас же разоблачение перегибов (так трогательно обозначались репрессии в учебниках истории и юбилейных постановлениях) вызвало небывалую симфонию народа и государства, оттепельный восторг с порывом благодарности к партии, нашедшей в себе силы покаяться.

Минуло 70 лет с начала Большого террора, но этот мрачный юбилей никем не отмечен. Вышел, правда, сериал Н. Досталя «Завещание Ленина», но он - к столетию Шаламова, по другому поводу, да и о другом. В 1937 году страна окончательно разделилась на тех, кто сажал, и тех, кто сидел: две эти армии стали численно сопоставимы. По самой грубой статистике, за время ежовщины (в 1937-м и 1938 годах) взяты полтора миллиона человек, расстреляны не меньше четверти этого количества. Такого размаха самоуничтожения не знала ни одна революция и ни один контрреволюционный реванш, если не считать камбоджийского опыта, в процессе которого был уничтожен каждый пятый. Но в Камбодже существуют музей Туол-Сленг, пусть и снятый с государственного финансирования, - вероятно, самый страшный музей мира - и мемориал на Полях смерти. В России нет ни одной экспозиции, посвященной эпохе массовых репрессий, даже и памятника настоящего нет: не считать же мемориалом Соловецкий камень. А какой музей мог получиться из Лубянки! Наверху выставка достижений советской власти от танка Т-34 до первого космического корабля. А внизу, в подвалах, полная и подробная хроника жертв, которыми эти достижения оплачены. Но в 1991 году было не до того, а потом Лубянка восстала, как Феликс из пекла. Когда-то эту строчку сочинила Новелла Матвеева, но кто же думал, что строчка окажется пророческой?

Массовые аресты, ссылки и казни бывали в истории почти любого народа; случались они и в новейшее время, не только в варварском средневековье. Уникальность России не в том, что с ней это произошло, и даже не в том, что это приняло такие масштабы (хотя и маоистскому Китаю времен культурной революции до них далеко). Уникальность в том, что сегодня мы вспоминаем об этом как о норме. То есть ничего страшного, так и надо было. Иначе не получается.

У нас- де была история, великая и в победах, и в ошибках. Самоистребление времен Гражданской -общая победа: каков масштаб! Самоистребление времен сталинского реванша - еще один рекорд. Все это теперь повод не для покаяния, а почти для гордости: эк же мы сами себя. Никто другой так не сумеет, кишка тонка. Многие всерьез утверждают, что иначе не выиграли бы войну, не мобилизовали население, не подняли отечество из руин… Все правильно, мы молодцы.

Эмма Герштейн описывает человека, которого палач следователь подвергал запредельным унижениям. Потом, в бериевскую оттепель, человека выпустили, и он встретил следователя на улице. Завернули в рюмочную. Следователь разоткровенничался: «Да я знал, что вы невиновны». Человек спросил: «А что же вы тогда меня две недели голодом морили, а потом тарелку супа сапогом придвинули, в этот суп харкнули и смотрели, как я его ем?» Следователь задумчиво ответил: «Знаете, увлекаешься…» Они мирно допили водку, никто из них в стакан соседа не харкнул, и разошлись почти дружески. Таких историй было много. И следователей своих встречали, и конвоиров, и доносчиков. Любопытная статистика: около 80% арестованных в годы ежовщины сели по доносам, по инициативе снизу. Расстрельные и арестные цифры не навязывали, а спускали в соответствии с творческой активностью масс. Активность развернулась такая, что из полутора миллионов арестованных миллион двести человек были оклеветаны соседями, друзьями, коллегами. По возвращении Юрий Домбровский встретился с тем, кто его посадил. Глянув в насмерть перепуганные глаза, сказал: «Да ладно, пойдем лучше выпьем». И выпили. «Убить я его не смог», - признавался Домбровский.

В чем тут штука? В патологической доброте Домбровского? Не похоже, особенно если вспомнить его стихотворение «Меня убить хотели эти суки…». Как во время войны тихие обыватели (говорят, прежде всего бухгалтеры) вдруг превращаются в героев-полубогов, несгибаемых и профес-сиональных вояк, так и во время репрессий люди толпы становятся профессиональными страдальцами и профессиональными палачами. Выбор - дело сугубо добровольное, но третьего не дано. А потом, когда все заканчивается, они опять просто люди и переглядываются в изумлении: что это было?

Пароксизмы самоуничтожения настигают нацию регулярно: раз в сто лет, иногда чаще. И это, в общем, норма; то есть так мы к этому относимся. У нас не история, а механизм воздержания от нее, гениальная система самосохранения. Тут кажущийся парадокс, но на поверку ничего парадоксального нет: чтобы сохраниться в неизменном виде, нужно периодически самоуничтожаться. Упрощать культуру, разрушать социальные институты, сокращать население. Вроде как подстричься, ничего страшного.

Где ужас, с которым читали «Архипелаг ГУЛАГ», где слезы, сквозь которые смотрели сцену из «Покаяния»: женщина, рыдая, обнимает бревно с последней меткой, вырубленной мужем? Где искреннее отторжение самой возможности многолетнего, истового, кафкианского бреда, выпавшего нам на долю? Сегодня тридцать седьмой год воспринимается массами как естественное звено исторической цепи. Разговоры о том, что с нами иначе нельзя, ведутся уже в открытую.

Самое интересное в русских репрессиях 1937 года - их абсолютная немотивированность. Каждый слой общества считал, что метят именно в него: крестьянство - что истребляют земледельцев, партийцы - что Сталин вырубает под корень ленинскую гвардию, даже чекисты - что арестовывают в основном чекистов. Про интеллигенцию нечего и говорить, она всегда воображает себя главной мишенью. На самом деле брали всех без разбору, вопреки каким бы то ни было критериям. У меня в «Оправдании» высказана догадка: не «потому что», а «для того, чтобы». (Кстати, сходная мысль посетила Александра Кожева.) Но и эта гипотеза, увы, несостоятельна, потому что приписывает смысл тому, в чем смысла нет. Во Франции уничтожали аристократию и противников террора, в Германии - евреев и коммунистов, в Камбодже - горожан с высшим образованием. Везде критерий наличествовал и соблюдался, только в России торжествовала непредсказуемость. Впрочем, один критерий был, чисто ситуационный: те, кто успел донести раньше, сажали тех, кто собирался донести позже или вовсе не хотел доносить. И это единственное осмысленное основание, разделяющее страну на два класса - сажающих и сидящих. Все прочие разделения в нашем обществе, по большому счету, условны. При первом же сигнале сверху социум принимается структурироваться по этому образцу, добровольно, радостно, с опережением. Плюхается в привычное болото оргиастического самоистребления. Одним играть врагов народа, другим изображать его слуг. С полным сознанием обоюдного вранья. Сейчас уже и играют-то спустя рукава, третий сорт не брак. Даже особо не заморачиваются поиском доказательств, инсценировками, разветвленными теориями заговора: да, Вышинский старался, но он был романтик, а мы теперь прагматики. Нам главное - результат, а процесс - тьфу.

И это не вызывает в обществе никакого негодования. Более того: мы все время твердим, что хватит уже, честное слово, бить себя пяткой в грудь и каяться перед Западом. Зато у нас не было нацизма и мы не жгли напалмом вьетнамские деревни. Я понимаю трудности, с которыми сталкиваются авторы новых учебников истории: им ведь надо выдумать какой-нибудь смысл. А смысла нет, и как можно требовать от школьников, чтобы те усваивали уроки, когда главный пафос русской истории как раз и состоит в их, уроков, неизвлечении и неусвоении?

У нас сейчас вроде все хорошо, стабильно, репрессии пока не носят массового характера, хотя лента новостей суровеет с каждым днем: вот у банка лицензию отняли, вот журналиста на взятке поймали, вот налоговика ущучили. Начинают с тех, кого общество ненавидит, чтобы оно одобрило тенденцию, а там уж можно шерстить и само общество. Ноу-хау старое, как сама Россия, и отлично проработанное: хочешь сажать писателей - начни с РАППа, хочешь сажать подчиненных - начни с начальства. Точки перехода никто на радостях и не заметит.

Итак, все тихо-мирно, богато-вкусно. На дворе нечетный век, мы отдыхаем от потрясений четного, все происходит по мягкому, николаевскому варианту. (Николай, конечно, подмораживал страну, но в Сибирь ссылал не миллионами, а сотнями.) Откуда же нарастающее ощущение мерзости и тошности происходящего?

Кажется, я понял, откуда. На менеджерском волапюке это называется актуализацией национальной матрицы. А по-русски - воспроизводством национальной модели развития с попутным отказом от всех других рецептов. Такая мы страна. Не умеем стать другой. Пробовали, и у нас не получилось. Следовательно, будем жить, как раньше, но с иным выражением лица. Раньше стыдились, теперь гордимся. Вместо общенациональной депрессии девяностых - общенациональное ликование нулевых.

Так- то оно так, девяностые в самом деле были очень депрессивны. Но столь тошнотворны, как нулевые, не были, и объясняется это очень просто. Тогда мы еще не провозгласили себя венцом всех совершенств, а свой вариант развития -единственно подходящим, и теплилась все-таки надежда на то, что трудности временны, проблемы преходящи, а за далью непогоды есть блаженная страна.

Ключевая черта нулевых - безальтернативность. Всего и вся: истории, идеологии, персонально президента. Всякая попытка отступления от «национальной матрицы» заканчивается большой кровью и полным отсутствием денег. Вы этого хотите? Опять хотите национального унижения? Раскачиваете лодку? В таком случае вы несогласный, и с вами будет поступлено по всей строгости ОМОНа. Если же вы не поборник обнищания и унижения родины по образцу двадцатых и девяностых, то, вероятно, согласитесь поступать в соответствии с лозунгом момента: «Лопай, что дают».

В том и заключается пафос нулевых: мы таковы, каковы мы есть, и другими не будем. Любой, кто советует измениться, желает нам плохого и вдобавок посягает на наши ресурсы. Отсутствие надежды - основная причина тошнотворности нашей гламурной эпохи. Ведь если невозможны перемены, исчезает и представление о добре и зле. Какие там добро и зло в условиях отсутствия выбора? Именно полную утрату критериев, катастрофическое обрушение планки мы и наблюдаем: в телевизоре господствует Петросян, в прессе гламур, в Чечне Рамзан Кадыров, и все это норма. И тридцать седьмой год норма. А массовые репрессии - не исключено, что они ожидают нас опять, хоть и в не столь впечатляющих масштабах, - единственно допустимый вариант развития. Потому что это наша родина, сынок. Здесь ничего не зависит от частного выбора отдельной личности. Она может выбрать только между «сажать» и «сидеть». Альтернатива небогатая и нисколько не способствующая нравственному совершенствованию.

«Актуализация национальной матрицы» - прежде всего прощание с этикой. Подмена ее государственной необходимостью и традицией. Апология этой традиции уже содержится в чрезвычайно беспросветном документе под названием «Русская доктрина». Его лейтмотив все тот же: что бы с нами ни творилось, это наша судьба. Очередной сеанс возвращения из истории в природу происходит на наших глазах, и, боюсь, нынешнее возвращение окончательно.

При этом все все понимают. И про воровство, и про коррупцию, и про тупость единомышленников. Но ничего не хотят менять. Такой вот прагматизм: не изменять себя (это все равно невозможно), а приспосабливаться к тому, каков ты есть. Поначалу подобная стратегия утешает, зато потом вгоняет в такую тоску, что куда там 1993 году. Ведь это ужас, если иначе не будет НИКОГДА. Это кошмар, если 1937-й и 1917-й - НОРМА. Глядя в голубые глаза нынешней власти, мы видим там спокойную констатацию такого положения вещей.

Можно все, и никому не стыдно. Критерии упразднены. В 50-60-е либералы с легкой руки Зиновия Паперного шутили: «Тридцать седьмого года не было. Но будет». Сегодняшний вариант гораздо страшнее: «Тридцать седьмой год был. И что?»

А ничего. На это нельзя ответить адекватно, поскольку любые другие варианты кроме матричного чреваты утратой суверенитета. В том и заключается наш суверенитет (самое модное слово 2000-х), что мы признаем над собой особые законы, отличные от законов, по которым живет человечество.

Вот уж подлинно - нулевая эра.

Дмитрий Бутрин Правители мира

Размышления у парадного подъезда бизнес-центра


Не верьте тому, что обладатель скромного по нынешним богатым временам автомобиля Mazda, подъезжая в урочный час на приметный лишь чудакам краеведам переулок в Замоскворечье к крыльцу офиса без таблички, в котором ему предстоит провести следующие десять часов, приближающие его к отпуску (а в стратегической перспективе - к менее приятным вещам, а именно к старости), думает о деньгах и бездуховен, как бывает бездуховна лишь винная пробка. Да, сейчас этот вполне еще молодой выпускник физтеха, в середине 90-х подававший большие надежды на факультете, поднимется на третий этаж, открывая все двери перед собой магнитной карточкой-пропуском (вопреки заблуждениям непосвященных, карточка эта обычно может открыть и кабинет босса, все карточки одинаковы, - другое дело, что она же и зафиксирует это в высшей степени неуместное передвижение в пространстве), и начнет делать то, что внешне выражается как телефонные переговоры, завершающиеся контрактом на пару миллионов долларов.

Партия нефтепродуктов из порта Находка двинет себе тихим ходом в порт Пусан, сопровождаемая десятками разговоров по мобильному телефону и сотнями документов - частью официальных, а частью двуязычных: английский-русский, иногда все вместе - «руслиш». Иной, нагрянувший-таки язык, ей-Богу, не стоит того, чтобы над ним иронизировать: многие реалии того, чем герой занимается, действительно не нуждаются в переводе на литературный русский, бид есть бид, а леверидж есть леверидж. Если вы не знаете, что это такое, не тяните правую бровь к борозде на лбу, примерно совпадающей с той извилиной коры головного мозга, что отвечает за иронию. Во-первых, вы делаете это слишком медленно и нарочито. Во-вторых, он-то, в отличие от вас, хотя бы приблизительно, но знает, кто такой Флоренский, - было дело на третьем курсе. В-третьих, начав об этом разговор еще на лестнице офиса, он уже начал то, ради чего пришел в офис: его слова двигают косную материю из точки А (Находка) в точку Б (Пусан, а может быть, Гонконг, а может быть, Охотск), производя в мире изменения.

Можете мне верить, можете не верить. В офис ходят не за деньгами, не за автокредитом и не за женским счастьем филологини (а ныне HR-менеджера) Люси, имевшей неосторожность выйти замуж за будущего предателя физики твердого тела и теперь вовсе не спешащей в собес за материнским капиталом. Границу, отделяющую бизнес от всего остального, люди пересекают ради власти. Власти не тиранической, не основывающейся на бумагах, не желающей регалий (на значительной части офисов в Москве, как и на этом, нет табличек, если вы заметили) и вообще не замечаемой большей частью сограждан. Но эта власть есть, и она неоспорима.

Вы вот сейчас по дурной своей привычке, незаметно подцепленной в 1977 году от второклассницы Веры, грызете шариковую ручку, будучи заранее не согласны: какая такая власть, кто они такие, все эти люди, продавшие первородство благородного умственного или инженерного труда за бизнес-ланч в японском стиле? Они те, кто предопределил путь этой самой ручки - с глубины в 4 км под Салымским болотом нефтью по трубопроводу на нефтеперерабатывающий завод (экономическая география, 9-й класс), затем легкой фракцией на ближневосточный химический комплекс (где куется исламская угроза православной парадигме), затем голубым пластиком в бывший Кантон (ау, интеллигент, как сейчас называется этот город?), затем в контейнере миллионной партией в Котку (это где?). Потом уже фирма «Анаксимандр Стилус» продает его ООО «Мидас», хозяин которого не испытывает счастья от жизни в Воронеже, хотя и богат, еще десяток операций - и вот вы имеете удовольствие портить зубы, как восьмилетний мальчишка.

Кто строил эту дорогу, какой-нибудь граф Клейнмихель, упоминающийся в списке Forbes между строк? Нет, милый Ваня. И чеченский буровик, сбежавший в Салым в 1992 году, тут тоже, в общем, не власть, как и его русский коллега. Власть имеет скорее вот этот человек: курд, родившийся в Кабуле, учившийся сначала в Москве, потом в Манчестере, работавший сначала на Северном море, потом на Сахалине, потом в Москве, потом опять в Лондоне, женившийся на русской и теперь управляющий значительной частью нефтедобывающего подразделения британского нефтяного гиганта в России. Имя его я назову, но вы не поверите: Шуан Бабан. Это для вас звучит странно, а для них, перешедших по ту сторону бизнеса, - имя как имя, в офисном мире никому нет дела ни до личной истории, ни до корней. У нашего выдуманного физтеха такой авантюрной биографии нет, и не важно. Они двигают мир - словами и порождающим их мыслительным процессом, и меня это не перестает удивлять до такой степени, что я впадаю иногда в ребячество, хлопаю себя по ляжкам и ору: «Ай, молодца!» Хочу быть таким же, право слово. Или не хочу. И словами крестьянина, впервые в жизни увидевшего пакет стерилизованного молока, поясню, что же за границу все эти люди перешли.

Английское слово enterprise не различает предприятия коммерческого и некоммерческого: это в широком смысле предприятие чего-либо осмысленного и по задуманному плану, от похода в магазин до многопрофильного холдинга с головной компанией на острове Мэн, что в Ирландском море. В современном же мире «предприниматель» (тонкости о наемных менеджерах и собственниках не так важны - в таких вопросах это условности) берет на себя ответственность за то, как будет устроен вверенный ему кусок материального мира в будущем, что с ним станется. Эта ответственность и дает ему ту власть, о которой речь. Деньги, социальный статус, некоторый снобизм и глуповатая уверенность в себе - это лишь то, что к ней прилагается, и то, что безуспешно пытаются оторвать от нее социалисты всех мастей. И эта ответственность, полагаю, очень и очень тяжела. В тот момент, когда ты соглашаешься не просто выполнить свою работу, а сделать ее осмысленно и с полной ответственностью за результат (слава Богу, немногое, что нам досталось полезного от СССР, советская трудовая этика, этому помогает), ты перешел границу. Всем вокруг повезло, ты работаешь в офисе.

Разумеется, спрашивать у этих людей о том, чувствуют ли они себя тайными повелителями пружин, из которых состоит вселенная, имеющая, как известно, форму пружинного матраса, контрпродуктивно (хорошее слово, пытавшееся одно время прижиться в руслише, но не прижившееся: слишком оно суггестивное). Человек, работающий в офисе, вообще не поймет, о чем это вы, в чем пойнт. Но власть в мире, где, по гамбургскому счету, лишь структура информационных потоков имеет значение, все равно на него давит - хотя в московских офисах костюм-тройка, этот батискаф для снятия давления, уже не в моде, все больше рубашки без галстука в продольную полоску. Управлять значит знать, как устроен мир. Не почувствовав, как в результате твоих действий меняется вид улицы, где ты застраиваешь два квартала семнадцатиэтажками, не понять, что мир меняется чьими-то решениями и действиями. Почувствовав это - невозможно не отравиться. Говорите, власть - наркотик? Именно. Умение понимать и даже чувствовать, почему, вследствие какого набора действий людей Россия, которую мы наблюдаем вокруг, раз в три года меняется до неузнаваемости, и есть отрава офисных клерков, она же пища офисных богов. Да нет, конечно, я не хочу сказать, что все они поголовно ее алчут. Кто не алчет, просто не имеет перспектив карьерного роста, констатирует HR-менеджер Люся. Перспективы имеют немногие, остальным - деривативы: от надоедающей даже ее носителям спеси «успешного менеджера» до хобби, от свободы ночного клуба до творчества Кьеркегора. А иногда так просто ролики и кино не для всех, а для пятнадцати миллионов - 10% населения, между прочим, не так уж и эксклюзивно.

Я видел людей, съевших этой ответственности в той мере, в которой она превращается в яд. Они бывают баснословно, сказочно умны; проблема лишь в том, что за пределами офисного гетто этого не видит почти никто, поскольку у них нет ни времени, ни желания демонстрировать свой ум кому-либо без рабочей необходимости. Они способны думать и жить в ритме, который неподготовленного человека просто ослепляет - вы в состоянии планировать время с точностью до 15 минут пять лет подряд? Они немногословны (эта немногословность бросается в глаза, если не видеть человека несколько лет) и очень, очень корректны в словах. Они работоспособны в такой степени, что обычному человеку порой просто не объяснить - да и неудивительно, потому что обычный человек перестает быть обычным, когда достаточно точно понимает, чем именно эти люди занимаются. Они, когда у них появляется свободная минута, становятся очень отзывчивы и по-человечески красивы. Разумеется, речь идет о призраке предпринимателя, идее субъекта, но не о реалии.

У этой медали есть и оборотная сторона. Прежде всего, они аморальны, как аморальна любая эффективность. Мораль защищает интересы большинства, тогда как «интересы большинства» - это термин, которого не может быть в операционном наборе человека, занимающегося делом. Равно как и «интересов меньшинства», и еще десятков слов, вокруг которых ломаются копья. Как правило, они аморальны и сами по себе: «рефлексировать» на руслиш - это «париться». Они скрытны и склонны закрываться: страшно порой беседовать с соседом по бизнес-классу о музыке Пендерецкого, которую он знает лучше тебя. Они практически все, без исключений, конформисты самого неприятного сорта - умные и совестливые. Нет, им не легко перемещаться из кресла начальника департамента в компании в кресло замначальника департамента в министерстве. Им это очень неприятно, но они делают вид, что все нормально, и перемещаются. Кроме того, их пресловутая эффективность в 90% случаев - не новейшее приложение новой теории управления, а common sense, известный и нашим бабушкам как здравый смысл; хвалить ли людей за то, что они не дураки? Скорее ругать остальных за то, что дураки, и себя самого заодно: был бы умный - получил бы MBA.

Они, наконец, порой склонны делать глупости, которые ни один вменяемый простой человек не позволит себе никогда: читают бизнес-литературу, ездят отрываться в Таиланд, изучают каббалу, практикуют пилатес, наконец, изредка пытаются выяснить у человека, с которым знакомятся: а сам-то ты, братец, понимаешь, как устроен этот мир, отчего все так? И получают в ответ то, что и сами знают: мир непознаваем, да и как может быть познаваемо то, что имеет форму пружинного матраса? Знай свой шесток, управляющий.

Но и это проходит, в голову лезут глупости о том, что читаешь роман Хейли, а все сложнее, контрагенты не подводят, обыватели Тулы знакомятся с широкополосным интернетом, медицинской аппаратурой от Siemens, позволяющей спасти жизнь, но не душу, и дурацкими книгами модного писателя, которыми даже жизнь не спасешь, а также обретают банкомат, магазин IKEA, детские игрушки, за которые я бы тридцать лет назад сделал что угодно, не исключая убийства, и деньги, которых вечно не хватает, но и то хорошо на новой работе, что хозяева толковые люди. Это снаружи, а внутри - растущая EBITDA и отличный квартальный PL, новое сладостно травящее знание, успешное поглощение конкурирующей конторы, через три года с ужасом осознаешь, что понимаешь в том, что ты делаешь: удовлетворение и профессиональная гордость, движущаяся вперед жизнь, - кто подобен холдингу сему?

Окончание, конечно, наступает - обычно через пять-семь лет. Человек, увы, несовершенен, и рано или поздно я вижу их, бледных и немного более разговорчивых, перешедших в новое состояние (обычно они владельцы своего бизнеса размерами между средним и мелким), очень уставших, хотя уже пару лет как не у дел, не способных выдержать и пятую долю ритма, в котором они меняли мир, в течение вечера, и все так же отравленных. Они были у власти, они сделали то, что получилось: да можно ли управлять миром, не сильно заботясь о его совершенстве? Вы сейчас живете тем, что они делали, и тем, что делают те, кто входит в офис, паркуя свой пока скромный автомобиль и говоря по телефону какие-то невероятные слова на незнаемых языках.

Думаю, им нужно быть благодарным. В конце концов, они, как и вы, не ведают, что творят.

Михаил Харитонов Хозяйничающий субъект

Российский бизнесмен в поисках себя

I.

Это было где-то в середине 90-х, ближе к дефолту. Погоды стояли демисезонные, доллар стоил шесть рублей с какими-то копейками, а меня занесло на праздник к знакомым. Делали свадьбу. В гнездышке новобрачных бушевал ремонт, с рестораном что-то не срослось, так что пили у родителей невесты, в старорежимных советских хоромах на Соколе. Багровели шторы, кровоточил палас. Стол украшали тазы салатиков, рыбная нарезка, итальянское вино и крымское шампанское. В серванте, среди кустящихся хрусталин, сидел каменный Дзержинский с отрешенным лицом тибетского святого.

Гости делились на старых знакомых и новых, с работы. Старые шли «так», в чем и с чем придется. Новые были в костюмах и хрустели дорогими букетами. Новобрачному подарили дартс и газовый пистолет, невесте принесли какие-то «пробники». Я тогда не знал этого слова, оказалось, духи в масенькой скляночке, невеста нюхала и ахала. Потом пили водку под звонки мобильных. Когда очередной знакомец жениха пил за родителей, у него зазвенело под мышкой, и тост закруглился в трубку словами: «Але-але? Ты че это, Сереженька? Может, подъехать и звизды дать?» Рядом ела икру рыжеволосая дева аж с двумя трубками: в одну она время от времени говорила по-английски, в другую устало материлась.

Постепенно мобильники стихали, а водка действовала. Между старыми и новыми людьми завязывались разговоры. Мужик, обещавший Сереженьке звизды, рассказал анекдот про «новых русских». Анекдот понравился: «новых русских» не любил никто. Потом кто-то стал вспоминать, как он ездил в Армению, и там его поили настоящим шустовским коньяком. Рассказ понравился: коньяк любили все. Лед тронулся. Даже рыжая с трубками включилась - и оказалась вполне ничего.

Под конец вечера я не удержался и спросил у Сереженькиного собеседника, чем он, собственно, занимается. То есть чем они все занимаются.

- Воруем, - охотно объяснил товарищ. - Ну, бюджетные всякие дела.

В этом не было рисовки, вызова или, упаси Бог, надрыва. Простой ответ на простой вопрос.

Я кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

II.

Происхождение российского бизнеса напоминает историю мидян: оно темно и непонятно, и это лучшее, что о нем можно сказать. Но все же копнем на полштыка, аккуратненько, чтоб червяки не полезли.

Бизнес (то есть деятельность, имеющая целью получение прибыли) имел место всегда и везде, даже в Советском Союзе. В самые глухие года гражданам нужно было покушать, выпить, обуться-обшиться и все такое, и всегда находились другие граждане, готовые посодействовать в этом за небольшое вознаграждение.

Нижним уровнем бизнеса, его дном, можно было считать торговлю продуктами питания начиная с южной плодоовощи, находившейся в руках кавказцев, и кончая самогоноварением, запрещенным, но повсеместным. Выше слоился сектор полулегальной услуги: портные-надомники, парикмахеры по знакомству, репетиторы, книжные спекулянты, доставалы театральных билетов и прочее в том же роде. Где-то рядом обитала фарца, то есть нелегальный внешторг, «джинсы и пластинки». Были цеховики - подпольные производители. Существовали также всякие маргинальные занятия, имеющие отношение к деланию денег, черный рынок услуг и товаров - нумизматика, сутенерство, колдовство, аборты, каратэ, иконопись, много чего еще. Люди, жившие такими занятиями, - иногда обаятельные, чаще неприятные, но всегда знающие, почем фунт лиха и умеющие работать без разрешения, «плюя на паучьи права» - были плоть от плоти советской системы и исчезли вместе с ней. Сейчас уже не осталось того человеческого типа, он вымер, как мамонт.

Настоящие дела начались в Москве и Петербурге где-то в середине перестройки. Кооператоры делали майки с Лениным и пирожки с опарышем, печатали Фрейда и Толкиена, а также обслуживали граждан в мочеполовой сфере: расцвели по всей Руси платные сортиры и видеосалоны с «Эммануэлью» и «Греческой смоковницей». На эти работы шел опять же совершенно определенный тип, проживший недолго: «человек, поверивший в перестройку», прохиндей по мелочи, лох в главном. Травя клиентов порнухой и пирожками с падалью, он, дурилка картонная, питал ведь надежды на будущее, в котором ему грезились книгоиздательские империи, свободные университеты и небоскребы, как в Америке. Такие люди охотно давали интервью перестроечным газетам, трясли миллионами «заработанного» и просили «дать им работать еще».

Под прикрытием этой прослойки шла иная жизнь, где торговали краденой «гуманитарной помощью», вывозили в загранку ценности, а также пытали и убивали за прайс. Этим занимались всякие «общественные организации» - те самые «спортсмены и ветераны», которые в дальнейшем сыграли немалую роль в обустройстве рынка криминальных услуг. Следующий слой составляли те, кому коммерсы были вынуждены платить за инфраструктурные и организационные услуги: официальные хозяева площадей, сдаваемых под нелегальные склады, руководители производств, принимающих цветмет, и прочая вполне официальная публика, ставшая частью новой экономики. Эти интервью не давали, а имели больше, чем карнавальные кооперативщики. Отдельной строкой шел рэкет, но тогда это была именно отдельная строка, а не определяющий фактор.

Настоящие же деньги образовывались от незаметных постороннему глазу операций - скажем, по обналу, то бишь превращению советских «безналичных рублей» в товары (например, в компьютеры) или сразу в нал. Эта деятельность подтачивала систему почище всякой «гласности». По стране стоял хруст: невидимые короеды грызли сухое дерево советской системы, превращая ее в труху.

Бурлило и клокотало до начала 90-х, когда «совок», подточенный короедами, рухнул. Наивных кооператоров задушили налогами и рэкетом, мелкое жулье повымерло или влилось во всенародное челночно-мелкооптовое движение. Тут-то стало ясно, что все предыдущее было не воротами в светлое рыночное будущее, а разминкой перед тараканьими бегами. Таракашки побежали, таща на себе баулы с китайскими тряпками и польской косметикой и проклиная все на свете. Выгодополучателями же оказались другие люди, те, кто умел обращаться с активами. Именно это умение на сей раз оказалось критически важным, так что сливки кооператоров, директора институтов и, скажем, бывшие минфиновские работники оказались равно востребованными в этом качестве и дружно потрусили в одной упряжке. Приватизация влила в те же ряды старые советские кадры - «директоров», ставших легальными владельцами собственности, но, как правило, уже имевших опыт использования таковой в разных целях: наблатыкались за перестройку.

Нарисовался новый типаж: человек с ворохом бумажек в кармане. Бумажки довольно часто рисовались от руки или печатались на лазерном принтере. Главным стало умение оформить все как надо и договориться с кем надо, и надо было еще знать, как оформить и с кем на самом деле договариваться. При этом никто (включая госчиновников) не знал точно, что можно присваивать, а что нельзя, но всем хотелось успеть чего-нибудь урвать. В результате сверхсекретные военные объекты сдавались под складские площади, вертолеты продавались на вес по цене лома и так далее. Сейчас тертые люди вспоминают те былинные времена с кривой усмешкой: сколько ж тогда было возможностей, упустили, прощелкали, эх-ох. Зато как погудели.

Но веселье-то шло не просто так. Во-первых, чиновники всех уровней, включая самый верх, имели со всех процессов свою долю, а то и непосредственно участвовали в качестве хозяйничающих субъектов. Во-вторых, идеологически: был взят курс на уничтожение «совка», и раздербанивание его материальной составляющей приветствовалось - как разрушение вражеской территории. Ценилось именно производимое бизнесом разрушение, в нем-то и была идеальная составляющая процесса.

И, конечно, разноцветная вакханалия была лишь внешним слоем, веселой пеной над подводными финансовыми потоками. Система попила и раздербана родилась вместе с самой российской бюджетно-финансовой системой, в одном флаконе. Разные люди сели на разные ее места, начиная с низового уровня, где разворовывались тощие рубли социалки, и кончая самым верхом, где с золотой вилочки вкушали кредиты Международного валютного фонда и Всемирного банка. Хозяева дорогих московских кабаков внимательно читали газеты: сразу после очередного транша выручка обычно возрастала в разы. Еще больше имели заграничные кабаки: пильщики предпочитали профукивать добытое в России бабло за бугром. Кстати, профукивание бабла за бугром считалось признаком лояльности к существующему политическому порядку, так что «где надо» смотрели на это с одобрительным прищуром. Оно и сейчас осталось: отсюда и бесконечный куршевель, уже обрыдший, но почему-то нужный.

Как относились тогдашние деловые люди к тому, что они делают? Ожидаемый ответ - «со здоровым цинизмом». «Да, ворую, и что? Мне нравится, денег много, какие проблемы?» Такие были - более того, задавали тон. Однако большинства они не составляли. Цинизм в активной позиции, идеология сверхбестии, право имеющей, - вообще довольно редкая штука. Куда больше было циников пассивных, голубеньких глазом. «Да, все воруют, мне лично это не нравится, но таковы правила игры, а у меня мама больная, нужно зарабатывать». Это, кстати, не ирония: про больную маму как причину обращения к торговому делу я слышал несколько раз от ушлых и тертых дядек, профессиональных пильщиков (один так даже в прямом смысле занимался пиломатериалами). Другие ссылались на детей: «Для них стараемся». Это было почти правдой: детишек в этих кругах принято любить, в отличие от работы. Иные же просто старались загнать нехорошие вопросы о сути своей деятельности поглубже в подсознанку. Пособлял им в этом единственный продукт, который тогда производился в России в товарных количествах. Поднявшиеся переходили с нее, родимой, на вискарь или сразу на коньяк. Непьющие бизнесмены в 90-е, впрочем, встречались - те, которые успели зашиться. Кое-кому от болей в душе помогало умеренное воцерковление. И наконец, суровые души бизнес-дядей согревала мысль о перспективе уезда на хрен. В ту пору высшей и последней стадией обогащения стала считаться финансовая эмиграция, то есть срыв крупного куша и последующее бегство на Запад. В нормальную страну, под защиту закона, где не нужно будет воровать, а можно честно проживать наворованное.

В этом смысле интересна функция так называемого криминала. Братва играла в тогдашнем бизнес-мире очень своеобразную роль, сравнимую, пожалуй, с ролью заградотрядов при военных действиях. Если б не братва, коммерсы, утолив первый денежный голод и немного очухавшись, могли, пожалуй, заняться чем-нибудь душеполезным: например, вложить деньги в долгоиграющее, но не прибыльное на первом этапе дело, попытаться начать производство чего-нибудь. Но сверхвысокий криминальный налог, то есть необходимость платить «крыше» (и периодически «попадать») делал любую конструктивную деятельность невыгодной по определению.

С другой стороны, за бизнесом присматривало государство. С теми же целями - не дать ему стать общественно полезным явлением. Налоговый пресс и безумное законодательство плющили всех, кто пытался заняться хоть чем-то помимо мародерства и проедания выручки. При этом самым высоким был налог неофициальный - тот, что должен был заносить коммерс госчиновникам как выкуп права на жизнь и дальнейшее мародерство. И самым страшным было не законодательство как таковое, а система правоприменения. Поэтому, в частности, строгой границы между собственно бизнесом, криминалом и государственным участием во всем этом безобразии не было даже в проекте. Милиции фактически запрещали трогать бандюков (а разрешили бы - тогдашняя милиция свернула бы им шеи за месяц), можно было только завидовать и учиться искусству крышевания и разборок. Хотя самой лучшей школой этого дела стала Чечня, постоянно действовавший источник пополнения кадров криминалитета - в основном кавказского, но и славянского тоже.

Система в химически чистом виде существовала до 1998 года, когда грянул дефолт. Каковой стал не столько крахом системы, сколько ее логическим завершением вроде отделения первой ступени ракеты. От конструкции что-то отваливается с шумом и вонью, но это не потому, что конструкция плоха: так запланировано. Разумеется, кое-кого зашибло, но и это входило в программу.

После дефолта включился иной режим функционирования. Во-первых, стало экономически целесообразно что-то производить - простое и незатейливое, но уже и это было удивительно. Простаивавшие заводы потихоньку прочухивались, и оказалось, что деньги можно делать не только на водке, но и, скажем, на дешевом пиве или даже на макаронах. Ну и не забудем самое главное: подорожала нефть. Отчего в стране завелось кое-какое благосостояние.

Что дальше? Да ожидаемые, в общем-то, вещи. Чиновники присвоили себе самые выгодные бизнесы либо заставили их номинальных владельцев делиться по полной. Государство поглотило криминал, милиция и органы научились у бандитов техникам крышевания и прочей премудрости и взяли на себя их труды. Бандиты не исчезли совсем, но сильно сдулись. Зато надулся класс людей, на которых в лихие 90-е не обращали особого внимания, - обслуга коммерсов, превратившаяся в «менеджеров» разного уровня, включая топ-. Не имея доли и работая на дядю, эти люди научились устраиваться не хуже дяди. И так далее; описывать сложное внутреннее устройство этой сферы было бы долго.

III.

Но все это прошлое. Сколько бы мы ни накопали червяков, всегда можно сказать, что это было, да сплыло. Кто помянет, тому глаз вон.

В таком случае что собой представляет нынешний российский бизнес? В смысле - чем занимается современный российский бизнесовый чел на своем рабочем месте и как он понимает смысл своей деятельности?

Начнем с того, как в бизнес приходят. Не с улицы: времена, когда любой нахал мог открыть частную лавочку, прошли безвозвратно. То есть лавочку-то открыть можно, оформляй ПБОЮЛ в «едином окошке» и вперед. Просто на этом нельзя ничего заработать. Это не бизнес, а самозанятость, клевание зернышек, которыми нельзя накушаться досыта. В тех же сферах, где водятся реальные деньги, за ними строго присматривают. Самозахват тут невозможен, должны пустить. Казалось бы, самое простое - пристроиться на работу к крупняку и там карабкаться по служебной лестнице, а потом заняться делами самому, ну или вырастать в топа. Но на работу в настоящее доходное место - ой, непросто. Образование и способности тут играют роль, но не определяющую. Значима семья: папа возьмет сына к себе в офис и будет учить. Иногда помогает старая дружба семьями: самого друга на работу не возьмут (опыт тут накоплен огромный, нельзя брать друзей на работу), а вот сына друга или тем более дочку могут и пригреть.

Но не будем драматизировать, не все двери закрыты, ищущие иногда обретают. Сейчас какой-нибудь ученый специалист по тому-сему с опытом и дипломом бизнес-скула может стоить очень дорого и даже стать главной расходной статьей своей конторы. Повысилась цена хорошего образования: востребованы сложные западные технологии ведения дел. Правда, вjobывать придется по-черному, десять-пятнадцать часов в сутки плюс какие-нибудь командировки к черту на рога. Но все-таки.

Теперь - зачем люди идут в бизнес? Банально: это единственное занятие, приносящее деньги. Подчеркиваем, единственное. В России. В других странах человек может жить хорошо, работая пожарным, врачом, сочинителем скрипичных квартетов или даже преподавателем эстетики в университете. Здесь все эти люди обречены либо нищенствовать, либо заниматься тем же самым бизнесом, только в извращенной форме. Пожарник - это не тот, кто тушит пожары, а тот, кто вымогает деньги у магазинщика, угрожая закрыть его лавочку под предлогом несоблюдения правил пожарной безопасности. Учитель - не тот, кто учит, а тот, кто сидит в приемной комиссии или принимает выпускной экзамен за мзду. Врач приторговывает «биологически активными добавками» и прочим шарлатанством. А сочинитель скрипичных квартетов подхалтуривает для эстрады, сочиняя мелодийки к гнусным песенкам, от которых тошнит. Чем так, лучше уж бизнес, то же самое, но хотя бы честно. Заниматься гадостью - так за хорошие деньги и без кривляний.

Почему гадостью, спросите вы. Ведь можно же получать удовольствие от сложной напряженной жизни делового человека. Радость от решения сложных, нетривиальных задач, коими изобилует бизнес. Счастье быть нужным: в конце концов, бизнесмены двигают мир, меняют его лицо.

Да, меняют. Но как?

IV.

Вот он едет на своем «ламборгини», «бугатти», «мазерати», феллини-антониони, да хоть на летающей тарелке - ну, в общем, на чем теперь у них там принято передвигаться. Хозяйничающий субъект или помощник хозяйничающего субъекта, он едет хозяйничать.

Он едет по центру Москвы. Где каждая вторая машина - тоже вся из себя летающая тарелка, и все они черные и серебристые, и звенят и гудят от натуги, ожидая в бесконечной всетверской-всеарбатской пробке. И он ждет тоже. Хорошо, если пробка плановая, тогда хотя бы примерно известно, когда попустит. Но может быть и внеплановая - скажем, «начальник» погулять выехал, или глава национальной республики заехал в Кремль за данью, или там шествие какого-нибудь молодежного движения. А он будет стоять и звонить по платиновой virtuшке контрагентам: «Извините, задерживаюсь, стою в пробке, это же Москва». Африканские нравы дикой страны, да. Отчего не другие, не африканские? Он-то знает отчего, но с нами не поделится.

Он застрял около пивного ларька, где торгуют дрянным пивом, выпускаемым на российском заводе иностранцами. Такое пиво нельзя пить людям, но можно пить русским. Из чего делается это пиво и что в нем содержится? Он кое-что слышал, но сам он пьет другое пиво, для людей, а нам он портить настроение не будет.

От не фиг делать он разглядывает унылый ряд офисных стекляшек, воткнутых на месте старых, хороших, человеческих домов. Стекляшки уродуют город, но город не жалко, он и без того резаный, уродливый, чего уж теперь-то. К тому же новоделы долго не простоят, потому как ставили их с нарушением законов божеских, человеческих и сопромата. Что там с фундаментами и скоро ль пойдут трещины по фасаду? Он-то может узнать, скоро ль, но ему это не интересно: у него есть недвижимость в маленькой европейской стране, где строят на совесть.

Еще можно включить радио. Там гнусные песенки и такие же новости в промежутках. Его контору собираются подписать на финансирование медийной программы для электората, ох, это хорошие деньги, которых жалко, но придется их отдать, ничего не поделаешь, требование идет с самого верха. Сколько придется отдать? Он знает сколько, и его тошнит при одной мысли об этом.

Но вот попустило, он снова едет. Рессоры у его летающей тарелки мягкие, но все же на паршивом московском асфальте его качает. Московский асфальт, он такой, да, - сколько ни клади, все горбатый. Почему он такой? Он знает почему, но нам не скажет.

Наконец он добирается до родного офиса, где люди и бумаги. Там он подпишет кое-какие документики по строительству очередного жилкомплекса, поинтересуется акциями пивзавода, перетрет вопрос с мэрскими насчет дорожного покрытия, побеседует с представителем главной партии страны на тему финансового участия в проведении некого важного мероприятия, курируемого этой партией. От всего этого у него образуется какое-то количество денег. Часть он переведет на счета в европейскую страну, где у него недвижимость, часть потратит в очередной поездке в другую страну, неевропейскую, но вольнонравную, где он снимает напряжение, кое-что спустит сегодня вечером за коньяком.

Впрочем, рассеянно думает он, листая бумажки, коньяк уже не тот, не берет больше, не радует; хотя, конечно, дело не в коньяке, дело во мне, я устал и теряю темп, слишком много всего было, хватит, хотя нет, не хватит, сын учится в Оксфорде, у него такие расходы, мне надо как-то снимать напряжение. Может быть, попробовать кокс.

Борис Парамонов Невыразимое

Обломов и история

Солженицын не дает себя забывать: напечатал резюме о февральской революции. Уроки Февраля, некоторым образом в пандан к Троцкому с его Октябрем. Как всегда, есть смешное: царских генералов обвинил в подверженности либеральному мифу. Видимо, ему трудно представить себе человека (людей) растерявшимся. Нечеловеческая самоуверенность, не проходящая с годами. Так и надо, в пророке должно быть смешное, но нас, смеющихся над лысиной Елисея, сожрет медведь. Пророк смеется последним. Вернее, плачет, как Иеремия.

Пророк, в точности по Бергсону, существует во «времени», в «длительности», то есть на глубине бытия, а не в «пространстве», не выброшенным на поверхность. Когда же он туда выбирается, то спотыкается и падает. Отсюда смех, самая сущность смеха. Это вроде бодлеровского альбатроса. В английском есть идиома albatross, означающая досаду, ненужное препятствие, «дырку в голове». История для Солженицына - этот самый альбатрос. Сам он живет в «длительности», то есть в вечности.

Пример: его призыв, предостережение, почти мольба - ограничить потребление, засорят и убьют землю товары! - неоспоримы, их даже не пророчественность, а здравый смысл ясны едва ли не каждому. Но - как? Как остановить эту махину? Как ограничить производство и потребление в современной экономической системе? Уничтожить систему? Уже пробовали…

На таких примерах понимаешь, что принципиальных проблем нет, любая проблема - техническая, вопрос средств, а не целей. Принципы - самое легкое, вроде веры в Бога, их достаточно провозгласить. Решают, делают - только техники, спецы.

Но, глядя назад, в кошмарно сбывшееся прошлое, Солженицын выступает именно как «техник»: какую дивизию куда двинуть в феврале 17-го и как воспользоваться телефоном-телеграфом.

Надо повторять об историке, пророчествующем назад?

Солженицына-пророка всегда выручал Солженицын-писатель, СЛОВЕСНИК. Фразы у него вернее мыслей.

«Стояла Россия веками - и дремалось, что ее существование не требует настойчивого изобретательного приложения сил. Вот так стоит - и будет стоять».

Но Солженицын не хочет ее в вечности оставить. Солженицынская собственная настойчивая изобретательноть в сущности не русская, его активизм не русский. В нем Штольц мешает Обломову. И это мешает ему как писателю, не дает ему быть гениальным, развернуть гений. А ведь только гений мог написать приведенную фразу. И гениальное в ней - слово «дремалось».

Ошибка? - рок! - что Россию пытались разбудить, и ведь разбудили. Отнюдь не с Солженицына, а хоть с Петра отсчитывая.

А пробуждение бытия - всегда катастрофа. Сартр: «Мир рождается в обвале бытия, производимом сознанием».

Россия - не страна, не часть света, не шестая и не седьмая, как нынче; Россия - это бытийная целостность. Сказать проще - само бытие. В нем никогда ничего не происходит, то есть происходящее не имеет значения, критерия, точки отсчета, не говоря уже об оценке. Чтобы нечто происходило, чтоб была история, нужен человек, то есть сознание, фиксирующее все эти катаклизмы. Везувию безразлично собственное извержение, как младенцу запачкать пеленку. Бытие - это именно дрема (ставлю солженицынские точки над «е»). Происходившее в допетровской России шло вне сознания, сартровского (в сущности гегелевского) «ничто». Это было вне ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ: очень удачное в русском языке сочетание смыслов гносеологического (разум, мышление, сознание) и социального («прослойка» - и «сознательность»).

Поскольку интеллигенция остается русской, на выходе из бытия она приобретает модальность обломовщины.

Очень хорошо написал об Обломове А. Генис:

Ольга и Штольц «существуют в сегодняшнем дне, в истории. Обломов же пребывает в вечности, бесконечной, как смерть…

Мир требует от человека быть не полноценной личностью, а только частью ее - мужем, чиновником, героем.

Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так. С их точки зрения, Обломов - мертв. С его - смерть и жизнь сливаются воедино, между ними нет строгой границы - скорее промежуточное состояние: сон, мечта, Обломовка».

Но «просто человеком», то есть целостной, а не отчужденной социально личностью, Обломова считать нельзя. Он вообще не человечен, он бытиен. В его наличии - подлинная философема, основной философский вопрос по Камю, вопрос о самоубийстве. Обломов блестяще решает его, не прибегая к самому акту. Он спит, дремлет.

О каком- то американском интеллектуале сказали: конечно, он Гек Финн, но он не уплыл на плоту, а остался у вдовы. Обломов прибился бесхозным плотом к вдове Пшеницыной.

Но русская дрема имеет высокий синоним в европейской духовности: аполлонический сон. Это все то же бытие, но уже как произведение искусства.

Поэтому разговор нужно с Обломова перевести на Гончарова.

«Обломов» как книга, при всех сомнениях в первоклассности автора, - самая важная книга русской литературы, важнее «Войны и мира». Там история хотя и отвергается как состояние неподлинное, но все же есть. Кутузов хотя и победил Наполеона неделанием, но все же победил. А Обломову и раненным под Аустерлицем не нужно быть, чтобы видеть небо Андрея Болконского. Больше того: это небо ничем не отличается от земли. Это «бытие».

«Небокопы», как говорил, кажется, Крученых.

Конечно, Обломов - не просто плод паразитического барства, как нас учили в школе (да и сейчас, должно быть, учат), а национальный архетип. Это русский, у которого слишком много родины, он не может отделиться, отделаться от матери-земли, не только рождающей, но и поглощающей. Диван, с которого не в силах подняться Обломов, - это Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня. Святогор-богатырь не сильнее земли, это она его сильнее. В России для того, чтобы быть активным, нужно быть злым. Активный русский не любит России: таковы два русских титана активности - Петр и Ленин. И к ним (парадоксально?) подверстывается Солженицын (злой?). Добрый русский - как раз Обломов, он лежит и спит; или Платон Каратаев, который, в сущности, и не добр, а просто ко всему на свете равнодушен. Его «круглость» у Толстого - целостность бытия, «неразличенное единство».

Остальные же русские - в промежутке между Обломовым и Солженицыным - ни то ни се.

Активность Солженицына духовно им не осознана, он ведь в глубине не русский, даже не старовер, а немец, и не Штольц, а пуританин. Результатом его активности должен быть «капитализм». Но в России сейчас не капитализм, а черт знает что, и значит, Солженицын оказался в ней не востребован. Он Россию не итожит.

А Гончаров итог подвел, потому что, даже уйдя из Обломовки и совершив кругосветное путешествие, он в ней остался. Он сделал из России «новеллу» - в формальном смысле Шкловского: дифференцированное кольцо. Сменив стихию, он остался в бытии и даже еще глубже ушел в него: вода - первоначальнее земли. Кругосветное путешествие оказалось проекцией в материнскую утробу, в околоплодные воды.

Гончаров - безвредное («русское», «самобытное») воспроизведение Петра. Он великий писатель воды русской и дедушка русского флота.

Синтез земли и воды, их (отнюдь не рубенсовский!) союз - «пух». Да будет земля тебе пухом, Илья Ильич!

«А берег опустевшей гавани Уж первый легкий снег занес. В самом чистом, самом нежном саване Сладко ли спать тебе, матрос?»

Этот матрос, на борт не принятый, - с фрегата «Паллада».

Вера Павлова, которую должен любить Солженицын, потому что она пишет пословицами, дала исчерпывающий образ русскости: «По воде летать ползком».

Пишет о любовнике, а получается о России.

Союз стихий - это и есть бытие.

Интересной была встреча Гончарова с Японией. Он ее покровительственно жалеет, снисходит с высот Англии и России. Бить японцев жалко. И неуж на них ружья тратить? Лопарями обойдемся. Лопарь, поясняет Гончаров, - толстая морская веревка.

Интересно, что бы сказал Гончаров, доживи он до Цусимы?

Сами вы лопари! И ружей-то когда надо не оказалось.

Но это и значит, что русские - не «героический» народ, не рыцари активности. Русские побеждают только тогда, когда на них нападают активные рыцари. Россия их хоронит в себе, в снегу, в земле, под чудским льдом. В ней тонет все, как в пуховой - обломовской! - перине. Это Розанов написал, у которого «русская идея» - «ничево!». То есть обойдется, «ништяк». Рыцари, «мужи» - голова, но головой вертит шея - жена. Немец в России скинет прусский сапог и влезет в обломовскую туфлю. Забавное литературное совпадение: К. Федин написал в тридцатых автобиографическую повесть «Я был актером» - как его интернировали в Германии в 1914 году. Для прокорма преподавал русский язык отставному генералу, и тот, читая «Обломова», поражался именно этой детали: Обломов, спуская ноги с дивана, не глядя попадает в туфли.

А что тут особенного? Я тоже попадаю.

«Империя» в России - не историческое, а природное явление: растекание воды по ровной поверхности. Случай Гончарова: что земля, что вода. В сочетании - «каша».

Гончарова многие считают посредственным писателем, но «Обломов» - замечательный если не роман, то ПРОЕКТ: написать роман о том, как не вышло романа, причем слово «роман» взято омонимически: не просто Ольги нет, а книги нет, она не произошла. Истинный роман без героя, не то что ахматовская поэма.

И даже без антигероя - Обломов просто нуль.

Еще Генис:

«Гончаров оставляет читателя наедине с нулем - символом круглого, цельного мира Обломова. Этот нуль, находя себе соответствие в композиции книги, напоминает и об идеальном - в континентальном климате - совершенстве годового круга, и о букве „о“, с которой начинаются названия всех романов Гончарова».

Принимая это наблюдение, не нужно забывать и раньше сделанное - о трех «об».

У Руссо была теория происхождения языка: язык начинается с появления согласных, одни гласные - это пение, а не язык, и люди, живя в Раю, были птицами. Как мы ни любим Россию, она все-таки не Рай и мы не птицы, а скорее кроты. Для языка необходимо сопротивление материала. Нужно «землю рыть».

Так что же такое гончаровские «об»?

Обрыв - это «обвал» сартровский, в котором сознание, внося в бытие ничто, рождает мир.

Обыкновенная история - Россия в истории, которая (история) по определению не может быть обыкновенной, а всегда уникальна, единично-событийна. Это «буря-непогода», а не просто погода, хроника, а не вечность.

Обломов - это русский человек, все-таки выброшенный в историю, как ни сопротивлялся, как до сих пор ни сопротивляется. Это - я, уехавший в Америку и делающий вид, что ничего не произошло. А ведь происходит. Вот этот текст, к примеру, пишу. Различаю неразличенное единство Обломова, двигаюсь по диалектическим ступеням к конкретной тотальности, замыкаю сюжетное кольцо.

Получается не просто Россия, а Россия плюс я: как момент различения, дифференциации, несовпадения.

Иван Киреевский писал:

«Логическое сознание… схватывает предмет не вполне, уничтожает его действие на душу. Живя в этом разуме, мы живем на плане вместо того, чтобы жить в доме… Покуда мысль ясна для разума или доступна слову, она еще бессильна на душу и волю. Когда же она разовьется до невыразимости, тогда только пришла в зрелость. Это невыразимое, проглядывая сквозь выражение, дает силу поэзии, музыке и прочему».

Прочее - это я.

На старом добром русском «невыразимые» означало подштанники.

Розанов говорил: литература - мои штаны.

Мне она еще ближе.

* ОБРАЗЫ *
Олег Кашин Куда уходят менты

В гостях у отшельника

I.

От Угличского льнозавода давно осталось одно название, но на судьбах жителей поселка Отрадное, некогда построенного специально для рабочих этого предприятия (десяток пятиэтажек в семи километрах от Углича), это никаким трагическим образом не сказалось. Просто на работу теперь приходится ездить кому в Углич, а кому и в Ярославль. Развилку дорог на Отрадное и льнозавод маршрутка с отрадненцами проскакивает не останавливаясь, но если бы водитель по какой-либо причине притормозил, внимательный пассажир мог бы заметить слева под кустом трехлитровую банку с молоком. Банка оставлена для местного батюшки, который должен был забрать ее еще утром, но почему-то не забрал. А если пойти по тропинке, которая начинается как раз от этого кустика, километра через полтора выйдешь на опушку с маленькой избой, баней, поленницей и собачьей конурой, из которой выглядывает маленькая и потому агрессивная дворняжка - слава Богу, на привязи.

Хозяина не видно, но если крикнуть «Леша, Алексей!», через минуту-другую из леса выйдет мужчина в офицерском кителе без погон, брюках с лампасами и резиновых сапогах. Не спрашивая, кто ты и зачем пришел, поздоровается и не без гордости поведет тебя по своим владениям.

II.

Его зовут Алексей Борисович Лебедев. Следующей весной ему исполнится пятьдесят. Когда-то он был милиционером - участковым в селе Ордино, километрах в десяти от этой опушки.

- В милиционеры я пошел после армии: служил в погранвойсках в Эстонии, на острове Сааремаа. Сам отсюда, и когда после своей деревни оказываешься, по сути, за границей, начинаешь задумываться о том, почему у тех же эстонцев культура выше, чем у нас. Почему у них пьяных нет? Почему у них чистенько все и красивенько? Я, наверное, тогда всю нашу систему и возненавидел, и как вернулся в родные края, не было уже мне покоя.

На завод не пошел, устроился в милицию, пограничников брали кинологами, и несколько лет, уже не помню сколько, я проработал кинологом в районе. Собаку кормил на свои деньги, постоянно по этому поводу ругался с начальником отдела майором Назаровым, но все без толку. Потом не выдержал, сдал собаку в отдел, перевелся в опера. Был опером, когда в Москве начался путч. Увидел по телевизору Ельцина на танке, взял оружие и поехал в Москву его защищать. Добрался до Ярославля, там меня завернули, отвезли в отдел, передали на руки Назарову. Наказать меня никто не решился, гражданская позиция все-таки, но в отделе за Ельцина был я один, а остальные все за коммунистов. Начали мне мешать. Однажды дело секретное пропало: я его должен был отправить в областной архив, а оно исчезло. Вкатили мне неполное служебное соответствие, дело потом нашлось, а неполное соответствие с меня так и не сняли.

Перевели в участковые, но я и там с системой общий язык не нашел. Допустим, была у меня разнарядка: столько-то народу в ЛТП отправить. А я же вижу, что пользы от этого никакой. Одного вылечили, так он таким скотом стал, что уже через месяц жена и родной сын его топором разрубили на куски и в озеро бросили. И я честно начальству говорил: не нужно никого в ЛТП отправлять. Потом ЛТП закрыли, так что в итоге я прав оказался.

III.

Весной 1992 года старший лейтенант Лебедев уволился из милиции и зарегистрировал крестьянское хозяйство, получил в пользование 6 гектаров лесной опушки под Отрадным. Жена, Алевтина Рюриковна, говорила, что эти крестьянские хозяйства - обман и чепуха. Наверное, была права. Фермером Алексей стать не сумел, и даже не столько по своей вине, сколько потому, что участок оказался так себе, болото да лес, причем деревья вырубать не разрешало лесничество, на которое справка о праве землепользования из райадминистрации никакого впечатления не произвела. Алевтина все капала на мозги: ищи, мол, работу, не то заберу детей и уйду. Алексей ее не слушал, а однажды отправился на рыбалку, возвращается - ни жены, ни детей, ни вещей.

Алевтина с сыновьями Борей и Женей уехала жить в деревню к сестре Алексея. Но в деревне не было работы (Алевтина по профессии швея), через неделю вернулась, говорит: давай квартиру делить.

- Я этой грязи не захотел. - Алексей машет рукой, показывая куда-то в сторону Отрадного. - Погрузил свои вещи на детские саночки и ушел в лес. Десять лет уже прошло с того дня. Десять с половиной.

IV.

В разладе с женой Алексей теперь винит себя.

- Это ж тоже ментовская система: все с бабами шляются, ну и я шлялся. Алевтина страдала, а я этого тогда не понимал. Сейчас (год, может быть, назад) я перед ней покаялся, мы помирились, и с ребятами я снова начал общаться. Можно сказать, только теперь по-настоящему себя отцом почувствовал. Только теперь, когда одному двадцать четыре, а другому двадцать пять. А когда мы вместе жили, я про них ничего не знал, не знал даже, что они из дому однажды убегали, не хотели в семье жить. Это мне Алевтина рассказала. А сама она живет с другим мужиком, но они меня иногда к себе пускают, то чаю попить, а то и заночевать, если в лесу совсем уж холодно. Я ее спрашиваю: может, он тебя обижает, может, прогнать его или просто проучить? Но она говорит, что все нормально. А я все эти годы без женщин. Может быть, в конце концов с кем-нибудь и сойдусь, но пока мне и одному хорошо. А женщина мешает с природой в гармонии быть.

Гармония с природой началась не сразу. Первые две зимы Алексей жил в вырытой им на своем участке землянке. Ловил рыбу, но с переменным успехом, и когда несколько дней подряд не было еды, случались голодные обмороки.

- Интересное ощущение: идешь, идешь, а потом ничего не помнишь и в себя приходишь, только когда тебя снегом начинает заметать. Страшное было время. В тот год метели были сильные, так даже кастрюли, которые я с собой привез, замело, я их только весной нашел, уху варить было не в чем. Пару раз хотел повеситься, но не решился все-таки. В первую весну посадил рожь, думал, хлебом себя обеспечу, но дальше каши дело не пошло. Оказывается, хлеб самому печь - это особое умение нужно, у меня его нет. Кроликов разводил, но их всех лисы передавили. Я с лисами здорово воевал, четверых убил, а кроликов не спас. Потом освоился, избушку построил, яблони посадил. Просто раньше у меня веры не было, а потом появилась.

Алексей говорит о вере, но он не сектант. У себя в лесу, говорит, хочет построить Божье Царство, - и в этом состоит главное его разногласие с батюшкой, с которым они, конечно, дружат, но всегда спорят, потому что православие Лебедев считает обманом. Сам себя он называет толстовцем, но не потому, что читал Толстого, а потому, что считает себя на него похожим: «Тоже босиком хожу и тоже сам все делаю».

V.

- На третью осень собрал орехов, продал на рынке, купил козу, на руках ее сюда притащил. Коза была ужасная, непослушная, в загоне жить не хотела, уж я ее и привязывал, и бил - все никак. А у меня собака была, кавказская овчарка, Сэм. Смотрел-смотрел Сэм, как я с козой мучаюсь, и однажды, когда она опять из загона убежала, поймал ее и за ухо в загон притащил: сиди, мол. Она послушалась. С тех пор так и было, зову козу домой, а собака бежит и ее за ухо тащит. Но в какой-то момент коза решила, что она самая хитрая. Однажды кричу «Домой!», а она к Сэму бросается и ну ему морду лизать. Лижет, лижет, он довольный, и козу вроде как уже неудобно ему обижать. Я снова «Домой!», а пес лежит на спине, лапы поднял: мол, он тут ни при чем. А вообще умный он у меня был. Когда голодно было, сам ходил в Отрадное, и себя кормил, и мне откуда-то хлеб приносил. Потом оказалось, что у ребятишек отбирал, но они не в обиде, я их за это орехами угощал. Орехи у меня хорошие. По-моему, это какой-то особый сорт фундука, но я не уверен, напиши - просто орехи.

Теперь коз уже целое стадо. На зиму, говорит Алексей, чтобы не умереть от голода, нужно четыре козы, «вегетарианство красивая сказка, на вегетарианстве в лесу не проживешь». В избе на панцирной кровати козьи шкуры, на них спит, ими же и укрывается.

Коров разводить так и не решился, корове нужны теплый хлев и хорошее питание, а козы всю зиму могут по лесу скакать, и кормить их проще.

VI.

Вокруг дома несколько молодых яблонь, пасека в пять ульев, маленький огород со свеклой (ее козы едят), картофельное поле; туда каждый год приходят кабаны и все съедают («Кабан - это как трактор, пройдется по полю, ни одной картофелины не пропустит»), поэтому картошки у Лебедева нет. Зато есть собственноручно вырытый пруд, в котором Алексей разводит карасей и который приходится вручную чистить граблями.

- Предупреждаю: трусов на мне нет. - Желая показать, как он чистит пруд, Алексей снимает китель, брюки, портянки. - Одни трусы у меня, выходные. Их ношу, если к Алевтине в гости иду, вдруг ночевать останусь.

С разбегу прыгает в воду, делает несколько кругов по пруду, потом берет грабли и начинает выгребать со дна гниющие водоросли. Вода уже холодная, и после водных процедур нужно еще побегать, а потом - тридцать отжиманий.

- Никогда не думал, что к старости моржом стану. Зато простуды не мучают, и вообще со здоровьем все в порядке. Самое страшное было, когда ногу этими же граблями пробил насквозь. Стала нарывать, ходить не мог, думал, гангрена будет, но ничего: разрезал ножом, две недели поливал мочой и выздоровел. А больше не болел никогда ничем. В первое лето, бывало, ходишь босиком и ногу порежешь, но теперь у меня подошвы толстые стали, загрубела кожа, так что все нормально.

VII.

Возле избы кучей свалены пластиковые бутылки из-под растительного масла. Значит, хозяйство все-таки не совсем натуральное, что-то приходится покупать.

- Да, за маслом, хлебом и солью в магазин хожу. Если деньги есть, иду в магазин, если нет, не иду. Вот сейчас у меня есть деньги, рублей сто, наверное. За яблоки выручил. Хотя яблоки у меня редко берут, в основном орехи: вот их все, кому предлагаешь, с руками отрывают.

Спрашиваю, сколько денег Алексей выручает за орехи. Обижается.

- Да нисколько, так отдаю. Это только если кто сам предлагает десятку или пятерку, беру иногда. А вообще всегда так отдаю.

VIII.

В прошлом году приходили люди из районной администрации, предлагали оформить участок в собственность. Алексей отказался: «Мне собственности не надо, я сам собственность Божья». А когда ему сообщили, что он рискует однажды обнаружить на своей опушке строителей, которые начнут возводить какой-нибудь коттеджный поселок, рассмеялся визитерам в лицо: какие, мол, коттеджи в этой дыре. Но если землю все-таки отнимут, переберется поглубже в лес: будет уже проще, чем десять лет назад.

- А к людям точно не вернусь. Я им не нужен, они мне не нужны. Никакого конфликта, все так, как и должно быть.

В Отрадном Алексея знают все, но в гостях у него бывают немногие: священник, участковый (с участковым особой дружбы нет, просто ему по должности положено) и пожарный. Китель и брюки как раз подарок пожарного. Еще была шинель, но Алексей ее порезал на портянки.

IX.

Безымянная рыжая кошка, живущая у Алексея, сейчас сыта, и пойманная ею где-то мышь съедена будет нескоро. Пока кошка откусила мыши одну лапку, мышь пищит, катаясь по земле, а кошка играет с ней: то подкинет в воздух и поймает на лету, то забросит лапой метра на полтора вперед и догонит прыжком. Алексей смотрит на кошку, потом ему это надоедает, и он давит мышь сапогом. Писк прекращается, кошка хватает мертвую мышь зубами и убегает в кусты.

X.

Чем приветливее взгляд Алексея и чем веселее его голос, тем осязаемее становится ощущение неприятной тайны, которая у этого человека наверняка есть. Бывший милиционер, отшельником живущий в лесу, - идеальный герой фильма ужасов. Допустим, пять студентов, трое парней и две девушки, едут в Углич. Ночью на пустынной дороге машина глохнет, парни по очереди ковыряются под капотом, но все без толку. Одна из девушек вдруг замечает под кустом нечто белое. Ну конечно, банка молока. Пьют молоко, идут по тропинке в чащу. Видят избу, баню, поленницу. Заглядывают в окошко избы, а там…

Золотая пуговица с двуглавым орлом отражается в зрачке испуганной студентки. Запекшаяся кровь на граблях. И орехи, орехи.

Пруд вычищен. Алексей, не одеваясь, идет с граблями к стогу и, чтобы согреться, ворошит сено. Короткий член подрагивает в такт движению граблей. За орешником заливается собака.

Аркадий Ипполитов Чемоданы Курта Швиттерса

Прорыв в космос коммунизма

Пролог

Мой дед был писатель. Вообще-то это его никак не характеризует, так как то, что он был писатель, знал только он. Близкие (у него их было крайне мало) тоже знали, что он считает себя писателем, и этим практически исчерпывалась его писательская деятельность, а также мера его известности. Я помню, - видел я его всего один раз, когда мне было шесть лет и меня отправили на мучительный месяц к бабке с дедом в большой провинциальный город, где они жили, - что он вставал рано утром, садился за машинку и часа два на ней стукал, в семейных синих трусах и мятой майке, обтягивающей его внушительное брюхо. Затем он готовил завтрак, обед и ужин, слонялся целый день по квартире все в тех же семейных синих трусах и иногда выходил в магазин, для этого надевая обширные тренировочные штаны. Так я его и запомнил, и до сих пор он в моем сознании встает как олицетворение эпохи позднего Хрущева - раннего Брежнева, эпохи моего детства, которое я ненавижу.

Кроме того, что он был писателем, он еще был мужем моей бабки, советской стервы и доктора исторических наук в педагогическом институте большого провинциального города. Она была сухая, очкастая, долговязая и объездила весь мир, от Кубы до Австралии, по каким-то своим коммунистическим путевкам-командировкам. Когда мне было пять лет, из одной из своих поездок она привезла для меня бежевое пальто, запомнившееся мне очень хорошо, так как я меланхолично сжевал у него воротник во время прогулок, за что меня сильно отругали. С сожранным воротником я и впитал тягу к западной культуре, так что бабка все же поучаствовала в моем воспитании; вторым ее подарком, последовавшим еще через пять лет, была рекламная брошюра о Вене, до сих пор мною хранимая, с фотографией ежегодного бала в венской Опере. Оказавшись в Вене много лет спустя, я понял, что она взяла ее в гостинице, и тогда же понял, что в глубине моего подсознания дед и бабка олицетворяли для меня советскую родину, неизбывно отягощая это подсознание ощущением летней жары, подчеркнутой синевой сатиновых трусов, неопрятностью хрущевской квартиры, которой придавали интеллигентность полные собрания сочинений Маркса, Плеханова, Ленина и Драйзера, продавливавшие полки, и полной невозможностью вырваться за пределы пустыря, поросшего лебедой и золотыми шарами и располагавшегося за домом, где я должен был гулять.

Впрочем, позже, вскоре после Вены, я понял и то, что с моей советской родиной не все так просто. Дед все же был автором одного романа, написанного им в конце 20-х и затем уничтоженного, роман назывался «Рот фронт», о немецком рабочем движении. Дед, оказывается, ездил в Германию для сбора материалов и там общался с немецкими леваками и вообще был надеждой пролетарской прозы. В 29-м это общение уже никоим образом не приветствовалось, гранки романа пошли под нож, и моя сообразительная бабка, загодя почувствовав, куда дует ветер, моментально убралась из Москвы в провинцию на кафедру истории в пединститут, а деда отправила на Дальний Восток в действующие войска, где он даже поучаствовал в разгроме Квантунской армии. Все расправы над германскими шпионами благодаря этому их миновали, бабка стала звездой местного значения, уважаемой идеологиней, пишущей удивительно бездарные методички. Дед вернулся только в конце 40-х, застав бабку беременной моим дядей. Отец же мой был отправлен в общежитие в Москву в четырнадцатилетнем возрасте и, как я знаю, с тех пор не сказал бабке ни слова. Он вообще очень мало говорил.

Дед признал новенького сына, вышел на пенсию и зажил жизнью Мастера около своей Маргариты. Месяц этой жизни я наблюдал в шестилетнем возрасте, так как потом видел бабку только мельком и перед самой ее смертью, когда был выгнан из комсомола, получил от нее письмо с уведомлением о разрыве всех отношений, на самом деле никогда и не существовавших. Все подробности я узнал от своего кузена-милиционера, сына того самого новенького сына, увидев его в первый раз в жизни после того, как он неожиданно меня разыскал, зная, что я чем-то там таким занимаюсь, и попросил посмотреть дедовский архив, сваленный в чуланчике его папаши, чью квартиру после смерти последнего он собирался продать. Он не знал, выкинуть ли ему какие-то старые чемоданы с разными непонятными бумагами, и просил в них разобраться. Против моего кузена я ничего не имел, и нежелание быть уж полным подлецом по отношению к «крови» пересилило во мне нежелание куда-либо ехать, так что я оказался около крохотного чуланчика смутно знакомой хрущобы перед четырьмя старыми фибровыми чемоданчиками явно нерусского происхождения.

Ignis

«В геенне пламя нашей науки», In Gehenna Nostrae Ignis Scientiae, - гласила подпись под старой гравюрой, изображавшей дородную Семелу на пылающей кровати, широко расставившую ноги и явно испускающую дух, в то время как стоявший рядом Меркурий запустил ей руку в вагину, вытаскивая наружу эмбрион чрезвычайной уродливости. Грязная и рваная гравюра была сплошь наклеена на лист картона, а вокруг нее располагались различные, на первый взгляд хаотично разбросанные вырезки из книг на латыни, иврите и других экзотичных языках. По-разному повернутые и перевернутые, состоящие то из нескольких фраз, то из одной заглавной буквы, они образовывали причудливый орнамент, потом вдруг составлявший стройную композицию. Где-то поверх текста или на пустых местах между вырезками оказывались вписанными отдельные слова, причем чаще всего повторялись названия трех городов, Праги, Милана и Лиона, европейских столиц черной магии, с бесконечными вариациями шрифтов и правописаний. Тексты, насколько я мог понять, мешали старые алхимические трактаты о силе огня с выдержками из учебников химии и физики, астрономическими таблицами, исследованиями солнечных лучей. На втором листе из того же чемодана вырезки из учебников по истории рассказывали об аутодафе, с изображениями осужденных в длинных балахонах и колпаках, корчащихся на кострах крошечных фигурок, старой ведьмы, вырезанной по контуру из репродукции известной картины Бальдунга Грина. Потом шли листы с вулканами, с рассказами о самосожжениях, среди которых привлекал внимание текст на русском из дореволюционной газеты, о хлыстах, с изображениями старых и новых пушек, артиллерийских взрывов и столкновений комет. На одном листе четко было написано выразительным шрифтом ар-деко по-немецки: «„Чистота“ и „огонь“ на санскрите обозначены одним словом», - а далее следовали различные рассуждения о пытках огнем и история жены брамина, сжигающей себя на погребальном костре мужа. На другом, под абзацем, вырезанным из De bello Gallico Юлия Цезаря и повествующим о том, как друиды в плетенках из ивовых прутьев сжигали людей и животных, следовали различные описания ада на всех языках, центральным из которых был кусок из Данте. Заканчивалось все утверждением «Брахма есть огонь», Марсом, Моисеем, Илией, архангелом Михаилом с пылающим мечом, рассуждением о сошествии Духа Святого в виде огня на апостолов и английским текстом о том, что знак Ян мужественен, светел и беспощаден. Внизу готической вязью от руки было подписано: «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Aqua

Гравюра, украшавшая первый лист этого чемодана, изображала тонущего Леандра, увлекаемого в бездну наядами под управлением Нептуна, и вдалеке - Геро, прыгающую с башни в пучину моря, с подписью: Album Quae Vehit Aurum, «То несет белое золото». Геро неуклюже перевернулась в воздухе вверх тормашками, и на плечи ей была приклеена фотография с головкой модной толстощекой девицы в аккуратной стрижке и маленькой шапочке. Вокруг роились мелкие, набранные петитом сообщения из газет всего мира об утопленниках, причем около каждого карандашом оказалась методично проставлена дата. Следующий лист повествовал о кораблекрушениях, и середину его занимал быстрый и схематичный набросок огромного разломанного корабля, погружающегося в воду, с подписью большими буквами TITANIC. Вокруг корабля были разбросаны мелкие точки, отмечающие тонущих. Центр другого листа занимал большой кусок греческого текста, видимо, платоновское рассуждение об Атлантиде, вокруг которого группировались на совсем уже не ясных мне языках каллиграфически выписанные фразы и абзацы, из которых единственной более-менее читаемой была латинская строчка из Овидия о Тритоне, всплывшем после потопа. Отдельными сюжетами послужили Ганг, Янцзы и Амазонка с их картографическими портретами, покрытыми штриховкой, отмечающей разрушения, и целыми историями с миллионами жертв от древности до наших дней. Поверх одного листа из угла в угол шла надпись Die heilige See, а под ней, набегая одно на другое, сообщения о преследовании еретиков. В нижнем левом углу стояла строчка из Евангелия от Иоанна: «…кто жаждет, иди ко Мне и пей». Воды горькие, воды мертвые обозначались Мертвым морем и исследованиями глубин океана, перемежающимися цитатами из книг пророков Исайи и Ионы. Черно-белая фотография с картины Каспара Давида Фридриха «Корабль во льдах» была подписана триграммой k?an, означающей бездну, и сопровождалась рассуждением о том, что вода - стихия холода и женственности, мрака и тишины, взятым из китайской философии. Затем следовала оппозиция - рассуждение о том, что вода есть жизнь, стихи о ливнях и хлябях, набросок какой-то пустынной местности с вырастающим прямо из нее словом DER SUMPF («Болото») и под ним - рисунок матки и схема пребывания зародыша в плаценте во время внутриутробного развития. Заканчивалось же все картинкой с «Потопом» Леонардо да Винчи и подписью: «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».

Terra

Вокруг здоровенной барочной бабы, державшей в руках довольно тощий рог изобилия, неприлично переплетаясь, ползали по абсолютно голой земле толстощекие младенцы, казавшиеся почему-то крайне грязными из-за обильно наложенных на них черных теней. Trium Elementorum Receptaculum Recondo Aurifoalinam, «Я скрываю убежище трех элементов, несущих золото», - а из рога изобилия на скудную землю сыпались мелкие изображения танков и броневиков, похожих на лобковых вшей, пририсованные к гравюре тонким грифелем. Рассыпаясь по земле, они подбирались к кувыркающимся младенцам и задирали свои хоботки. С гравюры они переползали на белый лист, закручивая причудливые брачные хороводы, заползая друг на друга в садистском сладострастии, и постепенно их контуры растворялись в повторенном мелким шрифтом сотни раз слове das Erde, das Erde, das Erde, все более и более мельчающем к краям листа. Другой лист занимало изображение огромного черного квадрата, написанное глухой черной тушью, и под ним читалось: «Земля есть субстанция универсальная, Prakriti, хаос первичный, материя, первой отделенная от вод, если верить Книге Бытия». И ниже: «А если не верить?» (ABER DAS GLAUBE ICH NICHT). И еще ниже: «Земля имеет форму квадрата, ограниченную своими четырьмя горизонтами. Поэтому и империя китайская есть квадрат, разделенный на квадраты и центром своим квадрат имеющий, Ming-t?ang, квадрат квадратов». Потом на отдельном листе глянцевой сияющей бумаги четким и красивым почерком было выведено гигантское слово DER SELDSTMORDER, «Самоубийца». В левом верхнем углу была наклеена вырезанная по контуру крошечная фигурка Меланхолии из репродукции гравюры Дюрера и под ней удивительно изящно, тончайшим шрифтом набросано:

Brivemente sara risposto a voi.
Quando si parte l'anima feroce
dal corpo ond'ella stessa s'e disvelta
Minos la manda alla settima foce
(«Ответ вам будет дан немногосложно.
Когда душа, ожесточась, порвет
Самоуправно оболочку тела,
Минос ее в седьмую бездну шлет»).

А далее шли бесконечные листы с различными типами могил - от пирамид, мавзолеев и курганов до ужасающих фотографий генуэзского и миланского кладбищ с их китчевыми надгробиями. На одном особо выдающемся, с бюстом усатого надутого мужчины в окружении крылатых и грудастых дамочек, сидел пририсованный скелет и курил сигару. Прямо по фотографии жирно было начертано Omnia Amor Vincit («Любовь побеждает все»). Последним был лист с пустынями и вырезанным «Воскрешением из мертвых» Луки Лейденского с подписью: «Я взглянул, и вот, конь вороный, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

Aer

Воздух представлял Юпитер, восседающий на орле, держащем в лапах бандероль с надписью Aurefica Ego Regina («Я золото творящая королева»), а внизу лежала крошечная Даная, похожая на выпотрошенную курицу, и на нее низвергался поток золотого дождя. Под картинкой крупными буквами было подписано MAL?ARIA («Дурной воздух») и следовало рассуждение о том, что воздух есть элемент мужественный и оплодотворяющий, активный и деятельный. Затем, как в калейдоскопе, мелькали бесчисленные упоминания об ураганах, смерчах, вихрях и тайфунах, и против каждого стояло какое-нибудь мужское уменьшительное имя, по большей части англо-американское вроде Джонни, Денни, Микки и Робби. Сообщения выплывали из набросков воздушных водоворотов, и иногда вместе с ними появлялись фигурки ангелов с мечами и трубами, один даже с саксофоном, чем-то похожие на скомканные бумажки, несомые ветром. А потом птицы, множество птиц, то злые птичьи глаза над хищными клювами, то когтистые лапы, то целые стаи морских птиц, маленькая падающая с ног фигурка человека, а над ней кружащееся темное облако пернатых, и похищение Ганимеда, Александр Македонский, возносимый орлами, первый летательный аппарат Леонардо и летательный аппарат Татлина, улыбающийся Райт около своей машины, тупые морды дирижаблей, парящие на крыльях летучих мышей люди Гойи, евангелист Иоанн, оседлавший орла, как детскую лошадку, и роскошный набросок с коршуна, выклевывающего печень Прометея с композиции Рубенса в Вальраф-Рихардц-музеуме в Кельне. Постепенно птиц становилось все меньше, и все больше различных типов самолетов всех национальностей, то летящих, то стоящих на земле, то сфотографированных после авиакатастроф. Предпоследний лист, испещренный изображениями взрывов, был украшен надписью «Воздух есть начало любого созидания и любого плодородия, промежуточная связь меж огнем и водой, и он есть первая буква lam имени божественного, - гласит мудрость измаилитов». Заканчивалось же все коллажем из фотографий рядов военных машин на безбрежном аэродроме с надписью LUFTWAFFE, отчеканенной поверх изображения, и подписью: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертой частью земли - умерщвлять мечем и голодом, и мором и зверями земными».

Эпилог

Чтобы понять, что передо мной находится, мне не обязательно было искать подпись, довольно часто мелькавшую на отдельных листах: Das Merzwelt. Kurt Schwitters. В том, что это настоящие коллажи Курта Швиттерса, у меня не было сомнений где-то с третьего листа первого чемодана. Не было сомнений и в их происхождении, так как все выстраивалось в очень четкую картину: дед во время своего пребывания в Германии наладил связи с немецкими леваками и даже вел переговоры о посещении тамошними коммунистами и сочувствующими Страны советов. Я точно знал, что дед побывал в Ганновере, где, наверное, и встретился с Швиттерсом, тогда испытывавшим интерес к русскому авангарду и подумывавшим о поездке в Россию а-ля Вальтер Беньямин. Слава Богу, у него хватило ума поехать в Англию, а не в Россию, но эти четыре фибровых чемодана должны были стать своего рода подарком советскому народу, презентирующим Merz в СССР. Дед, к счастью, сообразил, что советскому народу Merz не нужен, но чемоданы по свойственной ему барахольности прикопал, хотя все остальные документы, связанные с немецкой поездкой, честно сдал в органы. В своих синих семейных трусах он просидел на этом сокровище полвека, и теперь уже никто не узнает, отдавал ли он себе отчет, что у него хранилось.

Впрочем, мне не было дела до семейных переживаний. Швиттерс создал другую проблему. С каждым новым листом, появлявшимся из чемодана, передо мной с все большей ясностью вырастали миллионы. Сколько именно миллионов, было не совсем понятно, также не было понятно и как эти чемоданы обменять на миллионы, и что делать с кузеном-милиционером, которому чемоданы вообще представлялись хламом, подлежащим ликвидации. От подобных размышлений голова распухла, взор потух, и я весьма естественно промямлил, что для полной ясности мне нужно забрать чемоданы в Москву, чтобы с ними «поработать». Невинный кузен ничтоже сумняшеся отпустил меня с миром и со Швиттерсом, и всю дорогу в поезде я ломал голову над проблемой: как быть и что делать. Устроить выставку в ГМИИ и подарить их Антоновой, удовольствовавшись славой вместо денег и увековечиванием деда? Тоже мне альтруизм в стиле «Рот фронт». Предложить Свибловой? Или Церетели? От Свибловой особых денег не жди, Церетели уж больно одиозен. Может, толкнуть через Стеллу мужикам из бизнес-класса? Грубо. Поговорить с Ником Ильиным по поводу Дойче-Гуггенхайма? Дойче Банк ради Швиттерса может в Москве и выставочный зал отгрохать.

Раздираемый соображениями столь же радужными, сколь и мучительными, я приехал в Москву и в первый же вечер проболтался своей подруге, опытной тусовщице из молодых. Этому чудному созданию, полугламуру-полубогеме, было все едино, что Швиттерс, что Шмиттерс, что Мерц, что Херц, но история ее живо заинтересовала, она прощебетала что-то кому-то по мобильнику, потом еще, а потом сказала, что мне будут звонить утром. Утром позвонили и назначили завтрак в «Галерее».

Как описать этот завтрак? Я не только вспотел, но, кажется, поседел. Холодная жесткая любезность столь явно указывала на то, что я залез не туда, где мне следует находиться, что, придя домой, я с огромным облегчением обнаружил, что чемоданов нет. Зато жив. Все в квартире было без малейших изменений, только в ящиках стола, куда я их засунул, чемоданы отсутствовали. Нет и не было, и пропал прорыв в космос с хрущевского двора моего детства, залитого асфальтом, сквозь который пробивались лебеда и мать-и-мачеха невыносимо жолтого, как пишет Блок, цвета.

С тех пор я пристально слежу за аукционами, но Швиттерс пока нигде не всплыл. Так что я начинаю забывать про Швиттерса и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то Ignis, то хлопанье крыльев Aer, то мое возвращение в поезде, когда мне казалось, что я везу с собой целый мир. А еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что я еще найду Merzwelt, что он где-то меня ждет, и что мы встретимся.

Швиттерс, где ты?

Анатолий Азольский Иосиф и его братья

Историческая небыль


I.

Громада собора не давала ветру разгуливаться, дома же на Ильинке и Солянке заслоняли редких ночных прохожих от снега, сделав дорогу к вокзалу приятной прогулкой после утомительных и бесплодных заседаний; на шапке-ушанке развязаны тесемки, в карманах длинной шинели нашлись рукавицы. До смены всего пять минут, Иосиф перебежал через пути, чтоб не опоздать. Бригада встретила его дружелюбными насмешками, Иосифа здесь любили и помогали чем могли, зная, что их товарищ и брат по классу тянет на себе больную жену и трех детей; левая рука искалечена царским режимом, днем подрабатывает где-то курьером, в Мосторге висят дешевые пальто, а ходит все в шинели, однажды выразился так: «Я солдат партии».

На станции Москва-товарная встретила его эта бригада. Подошедший вскоре нарядчик повел ее к месту работы, бригадир не поддался уговорам и твердо стоял на своем: от пакгауза до отведенных им вагонов - вдвое больше указанной нормы, пора повысить расценки и удлинить обеденный перерыв. Нарядчик молчал, а бригадир и бригада ждали, что скажет Иосиф: этот чудесный грузин славился своей прямотой и справедливостью. Опережая его, кто-то заговорил было робко о недопустимости капиталистической эксплуатации, но с тем большей убежденностью прозвучали слова Иосифа.

- Труд в нашей стране давно стал делом чести, доблести и геройства. За работу!

Распределились: трое в вагоне, столько же в пакгаузе, остальные подставляют спину под мешки и носят их; каждые полчаса смена: те, что перетаскивали мешки, станут принимать их в пакгаузе, соответственно спрыгивают на землю товарищи из вагона, на их места забираются грузчики, у кого плечи заныли. Не совсем так, как предписал нарядчик, но Иосиф - с одобрения коллектива - сказал, что трудовой ритм не догма, а руководство к действию.

Работа спорилась, и как ни трудна была она, грузчики переговаривались, сообщая друг другу много любопытного, самое главное прозвучало на политинформации, провел ее бригадир на выкроенной пятиминутке. Угрозу империалистического окружения восприняли спокойно, веря в могущество страны; много интересного узнали из уст человека, из темноты пришедшего; человек просил помощи, поддержки, защиты у своих друзей по классу. Сам он, сказал человек, из другой бригады, проработал в ней четыре месяца, но затем отдел кадров обнаружил его принадлежность к оппозиции, троцкист он в прошлом, чего не скрывал при поступлении на работу, а теперь эти перестраховщики спохватились и выгнали его, лишили права на труд. «Выручайте, братцы! - взмолился лишенец. - Возьмите к себе!»

Это было возмутительно, и бригада недовольно зашумела. Раздавались голоса: «А куда раньше смотрели?»

Взоры всех обратились к грузчику Иосифу, который всегда давал мудрые советы. А он сейчас медлил, разминал папиросу, чтоб набить табаком трубку. Подозвал к себе бывшего троцкиста, поинтересовался, с какого уклона, правого или левого, сверзился тот в антипартийную группировку. Потупив взор, бывший фракционер признался: в годы Гражданской войны был машинистом поезда, на котором Троцкий мотался по России взад и вперед, руководя фронтами и создавая Красную Армию…

Не успел классовый брат докончить, как грузчики возмущенно загудели: да как он смеет так говорить, ведь Красную Армию создавал товарищ Сталин!

Лишь Иосиф молчал, разглаживая усы и тепло смотря на бывшего фракционера.

- А сам ты, товарищ, не бывал в штабном вагоне Троцкого?

Нет, нет и нет, - отрицал тот. Он всего лишь машинист, а что в вагонах делалось - так это его не касалось. Самого Льва Давыдовича видел издалека, а результат такой: из грузчиков поперли, жену и детей пока не трогают, да они и в деревне, никто не знает где, но слухи-то разные…

Иосиф думал, переминаясь с ноги на ногу: была у него такая привычка. Пыхнул трубкой и нашел верное решение. Бывшего троцкиста в бригаду принять, но, чтоб впредь не случались подобные бюрократические мерзости, надо попросить ВЦИК ввести в анкеты, которые заполняются при приеме на работу, пункт с таким примерно содержанием: «Примыкал ли к антипартийной группировке? Разделял ли взгляды Троцкого и когда?»

Все одобрительно зашумели. Кое-кто очарованно смотрел на Иосифа.

- Но, - продолжил Иосиф, - надо учитывать материальные интересы семей бывших троцкистов, они ни в коем случае не должны страдать. Сын за отца не отвечает. То есть надо позаботиться о семьях. Пусть поэтому раскаявшиеся троцкисты заранее указывают членов своих семей, их адреса, где проживают в данный момент. А мы напишем письмо, Так, мол, и так: выражая интересы трудящихся, просим впредь при поступлении на работу…

Вскоре подошло время обеденного перерыва. Собрались в пакгаузе, вокруг стола, каждый выложил на него взятое из дома. Самым скудным оказался обед Иосифа: всего граммов триста московской полукопченой колбасы, жареный цыпленок да пучок трав, без которых ни один уважающий себя грузин не возьмет в рот мясного, и столь же обязательная для грузина оплетенная бутыль вина. У сидевшего напротив товарища еда побогаче: глечик со сливками да окорок по-тамбовски размером в три кулака, что отнюдь не вызвало завистливых взглядов соседей, потому что они принесли с собой не менее аппетитную пищу. У одного несколько котлет в ладонь толщиной, у другого отварная курица и круг колбасы, третий приволок гуся и балык, но больше всех порадовал бригаду Тарас, к нему из-под Умани приехали родичи, еле уместились в пятикомнатной квартире, не с пустыми руками, кабанчика преподнесли и два полупудовых шмата проперченного сала с прожилками. Хлеб у всех был свежайший, куплен по дороге на смену, да и как не быть такому хлебу отменным: из всех деревень рапортуют о богатом урожае, закрома родины заполнены до отказа…

- Жить стало лучше, жить стало веселей! - подвел итог Иосиф под аплодисменты братьев по классу, которые вполголоса запели его любимую песню «Сулико».

II.

Пока бригада сытно обедала, вышедшая из дома вслед за Иосифом женщина побродила по центру Москвы, вернулась на Моховую, постояла несколько минут в раздумчивости, чтоб принять верное решение, и медленно пошла по Тверской. У высокого дома в Гнездниковском остановилась и долго стояла. Набралась мужества, поднялась на третий этаж и позвонила. Дверь сразу открыл по-военному одетый мужчина, словно он - в три часа утра - ожидал прихода этой женщины, мягкого, ненавязчивого обаяния которой не могли скрыть ни темнота, ни одежда.

- Товарищ Генрих! Приношу извинения: я, кажется, разбудила вас.

- Отнюдь нет, товарищ Надежда, - любезно ответствовал хозяин квартиры, невольно оглядев себя в зеркале. Все на нем было ладно - гимнастерка, бриджи, сапоги, прочая амуниция. - Позвольте, я помогу вам… - Он поспособствовал гостье снять пальто. - Я весь внимание. Прошу в мой кабинет.

Товарищу Надежде был предложен мягкий стул. Она нервно закурила, папироса дрожала в ее тонких пальцах.

- Хочу задать вам прямой, как коммунист коммунисту, вопрос: это вы ведь осуществляете наблюдение и контроль за безопасностью членов ЦК и правительства?

Страдание выражало лицо человека с ромбами в петлицах.

- Не обижайте меня, товарищ Надежда! Какой, пардон, то есть извините, контроль? Какая безопасность? Ведь контроль и наблюдение - это запрещенные законом и социалистической моралью вторжения в частную жизнь советского гражданина! Да и… Ничто ведь не угрожает жизни членов ЦК! И никто! Сам народ стоит на страже их.

- Я знаю и понимаю это, товарищ Генрих. Но и вам надо понять меня. Под наблюдением я понимаю нечто иное. Я, - замялась товарищ Надежда, - женщина, и во мне еще бродят презренные мелкобуржуазные страстишки. И я, признаюсь в этом с горечью, я… я начинаю испытывать ревность. - Вся в стыду, товарищ Надежда опустила голову. - Да, ревность, как это ни странно, и я готова перед партийной организацией, перед всем народом понести ответственность за наличие в себе этого позорного чувства. Но не перед мужем. Он очень вспыльчив. Вам ведь известно, кто он. И я обязана сказать вам, что…

Товарищ Генрих почтительно наклонил голову, давая тем самым согласие выслушать горькую, но так необходимую большевику правду.

Воцарилась гнетущая тишина. Большие грустные глаза товарища Надежды в упор смотрели на товарища Генриха.

- Дело в том, - скорбно вымолвила она, - что мой муж по ночам… - голос ее совсем ослабел, - уходит из дому.

- Куда? - подался вперед товарищ Генрих.

- На Курский вокзал, - прошептала товарищ Надежда и потупила взор.

- А какой поезд он там встречает? - вкрадчиво осведомился товарищ Генрих. - И кого он ждет на перроне?

- Он… он… - замялась Надежда. - Он там работает грузчиком!

Ошеломленный товарищ Генрих откинулся в кресле. Но вскоре пришел в себя.

- Успокойтесь, товарищ Надежда. Ничего мелкобуржуазного в ваших опасениях нет, но ревность в данном случае неоправданна. Многие члены ЦК и правительства в свободное от непосредственных занятий время трудятся на производстве. Киров, к примеру, по ночам запускает токарный станок в мастерской трамвайного депо. Емельян Ярославский по субботам чистит в синагоге нужник. Но я услышал что-то о ревности…

- Да! - призналась товарищ Надежда, густо покраснев. - Дело в том, что… - Она боролась с собой. - В том дело, что… На том же вокзале работает грузчицей одна солистка Большого театра - в порядке укрепления смычки между рабочим классом и мастерами культуры, и она способна… Кроме того, там же помогают разгружать уголь балерины того же театра…

Товарищ Генрих был государственным деятелем, он смотрел в глубь явления, в корни его.

- А какова зарплата грузчиков?

- Они получают не хуже колхозников - восемьсот рублей в месяц, не меньше. А муж мой, во главе государства стоящий, двести пятьдесят, сам себе такой оклад выдумал. Я понимаю, конечно, что восемьсот рублей плюс двести пятьдесят - вполне хватает на нашу семью, трое детей все-таки.

- А сколько получают балерины за выгрузку угля?

Товарищ Надежда в горестном недоумении вздохнула.

- Точно не знаю, но одно могу утверждать: им сверх тарифа за что-то приплачивают. Товарищ Генрих, вы влиятельный большевик. Не можете ли вы подсказать кое-кому - надо рабочим урезать зарплату, чтоб не было соблазна… Вы понимаете, о чем я говорю?

- Понимаю, понимаю… - Удрученный товарищ Генрих погрузился в раздумья. Продолжил не сразу. - Если б знали вы, с какой светлой грустью вспоминаю я детство и юность свою. Отцу-аптекарю помогал толочь порошки в ступе, бедным помогал, иногда бесплатно отпуская лекарства… Да что там говорить… Товарищ Надежда! - Голос его окреп. - Аппарат у меня малюсенький, людей нет, и за синагогой смотреть, и за депо, и за вокзалом - да тут разбросаешься. Давайте так: как только ночью муж ваш покинет дом - вы сразу мне позвоните. Да вообще звоните, мало ли что, балерины путаются под ногами, солистки разные… Только не звоните из Кремля, лучше из автомата на Ильинке, деньги на телефон я выделю вам и дам под расписку. Договорились?

III.

Один из грузчиков, со смаком хлебавший густые щи из котелка, обглодал затем индейку, вытер губы бумажной салфеткой и с удовлетворением заметил, что, к счастью, кое-кто лишен у нас права на высококалорийную пищу, разных там уголовников кормят из рук вон плохо. Другой грузчик, поглощавший пышные сырники со сметаной, вспомнил: вот вчера дневная бригада разгружала вагон, а рядом - заключенные в товарняке, так ребята сбросились и дали заключенным кое-что из еды, не подыхать же им.

Сидевшие за столом не одобрили, однако, зряшного хлебосольства дневной смены, многие даже возмутились: да разве можно так пособничать, преступники есть преступники, пусть несут наказание по всей строгости законов, нечего их подкармливать! Гул начал стихать, когда Иосиф поднял свою покалеченную руку. Он, не одну тюрьму прошедший, был другого мнения. Советские все же люди в товарняке том были, советские! Оступились, временно потеряли нравственную стойкость, но - исправятся же! Перекуются, как многие на строительстве Беломорканала. Правда, инициативу сотоварищей из другой бригады поддерживать не стоит, но тех, кто поделился пищей с ними, - надо поощрить в приказе, надо бы узнать их фамилии и сообщить администрации. А узнает и сообщит…

Иосиф оглядел товарищей по классу, и чуткий взгляд его остановился на бывшем троцкисте, которого и обязали составить список тех из дневной смены, кто проявил сострадание к социально близким. Споров и возражений не последовало, а тут и начальство пришло, попросило выйти на работу в выходной день. Все согласились. Потом начальники отозвали Иосифа в сторону, повели речь о том, что не пора ли ему вступать в ряды ВКП(б), но тот сослался на то, что еще не искоренил в себе недостатки. Да и справедливо ему указали не так давно, что слишком большую власть он взял в бригаде. А то, что груб…

- Да, я груб с врагами рабочего класса, - с достоинством подтвердил Иосиф, милосердие и доброта его были всем известны. Не так давно один из недоперекованных Беломорканалом втесался в их бригаду, порол разную чушь, кто-то уже закатывал рукава, чтоб набить клеветнику морду, но вступился Иосиф, сказал, что у товарища нервы сдали, и он через знакомую медсестру положит его в кремлевскую больницу, там кого угодно подлечат.

Переносом последнего мешка кончилась дружная, на благо народа и партии работа.

Уже светлело. Иосиф шел по Солянке к центру. Начиналось новое утро страны.

От автора.

В 30-х годах прошлого века известный британский политолог и социолог Гарольд Джозеф Ласки (1883-1950) посетил Советский Союз. Будущий член, а затем и председатель исполкома лейбористской партии осмотрел места заключения и пришел в восторг. Он писал: «Все заключенные заняты нормальной производственной работой, и все получают заработную плату. Они имеют право на выходные; им щедро дозволяются посещения; их привилегия писать и получать письма практически не ограничена и не подвергается цензуре. Ни у кого из тех, кому довелось увидеть русскую тюрьму и сравнить этот опыт с посещением тюрьмы в Англии, не оставалось сомнения в том, что преимущество целиком на стороне русских».

Он же ознакомился с бытом советских людей, а британскому обществу рекомендовал брать пример с русских, с их незыблемых прав: свобода личности превыше всего, а скромность вождей поражает. В частности, Гарольд Ласки привел потрясающий факт: Иосиф Сталин по ночам разгружает вагоны, трудом приобщаясь к морали рабочего класса.

Прекраснодушный Гарольд не собрал документальных свидетельств о трудовой деятельности И.В. Сталина вне стен Кремля. Возможно, откроются когда-нибудь архивы, и мир узнает правду о Великом Вожде. Пока же биографы помалкивают, а в обширной сталиниане так и не нашлось места для вдохновенных поэм и романов о ночных приключениях знатного кремлевца. Вокзальные труды Вождя просятся на экраны телевизоров, они станут основой сериалов, и какие, подумать только, коллизии намечаются, какие якобы случайные встречи могут иметь место!

Факт, донесенный Гарольдом Ласки до миллионов людей планеты, только на первый взгляд кажется невероятным. По здравом размышлении его следует признать абсолютно правдивым, поскольку он объясняет многие странности И.В. Сталина и загадочные зигзаги руководимой им страны.

Все биографы, к примеру, талдычат о министрах, генералах и директорах, которые сидят по ночам у аппаратов связи и ждут рыка вертушки и гневного голоса Вождя. Да, телефоны, это верно, во все годы раззванивались на Урале и в Сибири, но ведь - разница часовых поясов, Сталин-то давал указания вечером по московскому времени. А по ночам он отлучался на стройки первых пятилеток, во время войны же покидал с темнотою Кремль, пробирался на фронт и там руководил боями местного значения. Потому и не выехал вместе с правительством в Саратов при октябрьской панике 1941 года, ведь оттуда добираться до передовой много сложнее. И немцев вообще допустил до окраин Москвы, чтоб быстрее преодолевать расстояние от Ставки до первой линии обороны. А слоган «За Сталина!», с каким в годы войны поднимались бойцы в атаку, родился по недоразумению. В воспетую поэтом темную ночь, когда только пули свистят по степи, красноармеец Сталин получил легкое ранение, остался лежать, истекая кровью, на нейтралке, и когда наши бойцы стали выскакивать из окопов, чтоб вытащить его оттуда и оказать первую медицинскую помощь, то на стенания разных политруков «Да куда вы прете без приказа, черти драповые?!» отвечали дружно: «За Сталиным! За Сталиным!» Окончания творительного падежа с течением времени сглотнулись - и родился знаменитый клич «За Сталина!».

Сведения же о том, что Сталин время от времени появлялся в окопах Сталинграда, крайне сомнительны, Верховный побаивался самолетов. Слухи о ночных вылазках красноармейца Сталина просочились, тем не менее, в массы, как ни замалчивало ближнее окружение его отлучки, и весь народ, не желая подвергать Вождя опасности, тщательно скрывал от врага его настоящее местоположение. Так, одна партизанка, схваченная немцами и пытаемая ими, на вопрос, где сейчас Сталин, ответила: «Он всегда на боевом посту!» Что касается кочевавшего по фронтам присловья «Сталин с нами», то, есть надежда, историки колыхнут архивы и отчитаются перед нами от всего сердца и с чистой совестью.

Стоит внимательно всмотреться в последние дни и ночи бывшего грузчика Иосифа - и сразу обнаружится правота Гарольда Джозефа Ласки. Сталин к концу своего правления определенно захотел тряхнуть, так сказать, стариной и хотя бы одну ночь посвятить работе на конвейере автомобильного завода его имени. Или, чего проще, побывать на станции Москва-товарная. Не потому ли им был, впервые за все годы, отдан охране - ночью 28 февраля 1953-го - приказ ни в коем случае не заходить к нему без вызова? Не мог не знать к тому же Иосиф, что его братья по тогдашнему классу, то есть бригада членов Политбюро, все до единого точат ножи на него и давно уже не страдают щепетильностью товарища Генриха.

Многие открытия ждут нас. Разрешится, к примеру, стародавний спор историков, которые до сих пор терзаются вопросом: а где же был И.В. Сталин в самую для него и государства решающую ночь 25 октября по старому стилю? Абсолютно достоверно только следующее: в штабе революции, каким был Смольный, Сталина никто не видел. Питерские исследователи склоняются к тому, что в ту ночь Иосиф гонял в подвале Смольного чаи с истопником, бывшим матросом, даже фамилию приводят. Москвичи уперлись в куртуазные манеры бывшего тифлисского кинто и переносят его в квартиру Аллилуевых, где ждет его не дождется юная школьница, румяная, аппетитная и целомудренная Наденька, будущая товарищ Надежда, крайне заинтригованная большевиком с героическим прошлым; кавказский говор ночного гостя, члена ЦК, приятно волнует ее…

Пора с этими спорами кончать. Ни в подвале Смольного, ни в квартире Аллилуевых Сталин не был, потому что в ту ночь на Финляндском вокзале он разгружал вагоны.

* ЛИЦА *
Враги и дети

Сталинские репрессии в воспоминаниях очевидцев



Владимир Кристапович Кантовский, 83 года


Мои родители Кристап Вильевич и Елена Григорьевна Кантовские старые большевики, участники Октября. Думаю, это повлияло на мой арест и прямо, и косвенно. Во-первых, старых большевиков тогда арестовывали в большом количестве. Во-вторых, воспитание привело к тому, что в последние школьные годы я прочитал столько работ по истории и философии, сколько потом не читал уже никогда: и Ключевского, и Клаузевица, и Меринга, и Тарле, и Маркса, и Каутского, и Гегеля, и просто стенограммы съездов. Мы с друзьями пытались разобраться в том, что делается в стране. Пришли к выводу, что никакого социализма нет, что в ССС- существуют эксплуатация и прибавочная стоимость. Только если раньше прибавочная стоимость шла в карман капиталисту, теперь она идет в государственную казну и в значительной мере разбазаривается в силу бесхозяйственности. Выводы преступные и вполне злодейские. Впрочем, в то время мы считали, что это отход от ленинских норм, который произошел в начале двадцатых. Ведь после Гражданской войны Ленин был уже совершенно больным человеком и почти ни на что не влиял. С учителями мы это не обсуждали, только между собой.

Однако среди учителей выделялся преподаватель истории Павел Артурович Дуковский. Он учил школьников искать причинную связь событий, а их сюжетное описание не считал знанием предмета. Это неоднозначно оценивалось его коллегами и, конечно, учащимися. В январе 1941 года началась его травля на районных совещаниях.

В это время уже забрали моих маму и папу. Папе дали в итоге три года, по тем временам это считалось просто конфеткой. А мама вообще просидела месяц и вышла на свободу в пересменок между Ежовым и Берией. Берия тогда хотел продемонстрировать, что с ежовщиной покончено, и некоторых выпустил. Потом, правда, родителей посадили снова.

Что касается Дуковского, я считал своим долгом писать письма в его защиту. Писал в «Учительскую газету», в райком комсомола; безрезультатно. Дошел до первого секретаря райкома партии, побеседовал с ним, он обещал прислать ревизора. Тот приехал и после посещения нескольких уроков по истории очень высоко отозвался об уровне преподавания. Это было в начале марта 1941 года. А 16 марта Дуковского арестовали.

Впоследствии мне, хотя и с большим трудом, удалось пробиться к его делу. Историка обвинили в том, что он с недоверием отзывался о пакте Молотова-Риббентропа. И еще заявлял, что нашим пропагандистам следовало бы поучиться у церковников, у тех, мол, значительно лучше получается. Что говорить: преступные замыслы. Была такая казуистическая формулировка «террористические намерения», то есть реальной подготовки не было, но была резко выраженная нелояльность. Даже вскользь брошенная фраза «Будь он проклят» под эту статью подпадала.

16 апреля я написал в нескольких экземплярах и разослал ученикам школы письмо, где были такие строчки: «Павла Артуровича нет с нами уже месяц. Его более счастливые преемники третью неделю извергают на наши головы потоки: один - громко, другой - тихо, но все - сладкоречия. Они учат нас не истории, а учебнику истории. Ясно, что если про эпоху Петра III кроме таких выдающихся „исторических“ событий (достойных „исторических“ людей типа Ноздрева), как казнь крысы и насильственное переодевание монаха в европейский костюм, сказать ничего нельзя, то нам делать нечего. Они боятся, что мы будем думать дальше, чем полагается. Из этой боязни вытекла необходимость ареста Павла Артуровича… Знайте: потенциальная энергия, скрытая в нашей мысли, обратится в кинетическую, которая всей своей мощью обрушится на всяческие темные, косные силы (подлинник этого документа находится в архивно-следственном деле № 0544865 по обвинению Кантовского В.К. за 1941 год. - Ред.)». Вот вам и статья.

И за мной пришли. К следователю меня потащили сразу после начала войны, 30 июня. Обвинение написали, конечно, по шаблону. «Является участником антисоветского молодежного формирования, распространяет среди учащихся письма антисоветского содержания». В итоге - десять лет. Антисоветская деятельность. Спасибо, хоть терроризм не пришили.

Следователи были разные. Известных фамилий только две. Один - начальник отдела Рублев, он громко звучал в 1953 году, когда начали громить КГБ. А второй - прокурор Дорон. Эти люди зарабатывали себе звездочки, но, кажется, верили в свое дело.

Хотя мне в тот момент было всего семнадцать лет, я уже твердо знал правило: «Чистосердечное признание смягчает вину и увеличивает срок». Поэтому упорно ничего не подписывал. Трудно ли было стоять на своем? Да, непросто. Там всякое творилось. Били, правда, мало. Но могли, например, поместить в бокс: часов шесть-семь в нем стоишь, а сесть невозможно. В заключении главной проблемой был голод. Голод 1942-43 годов здорово почистил советские лагеря. Но я вытерпел, зато повстречал там много интереснейших людей. Например, эсера-боевика Федора Марчадзе, который до революции участвовал в «эксах» вместе с самим Сталиным. Когда рассказывал об этом, так и говорил: «Мы с Сосо…»

Мой тюремный маршрут: Малая Лубянка - Таганка - этап в Сибирь - Омская тюрьма. Свыше пятидесяти человек в камере. Кусок хлеба, две миски баланды. Ни одной прогулки за почти полгода. Мало кто остался в живых, выйдя в лагерь сибирской зимой. Я получил десять лет по решению ОСО, но мне повезло, я уцелел. Этот период моей жизни отражен в повести Норильского «Черный треугольник», в свое время не принятой «Новым миром». Зимой 1941-42 годов я заболел цингой и воспалением легких. Чудо случилось к концу года: пришло решение ОСО о замене десяти лет ИТЛ на пять лет с отправкой на фронт. Это было в ноябре, а в январе я уже был на Северно-Западном фронте, в штрафной роте. В это время готовилась операция по ликвидации Демянского плацдарма немцев. Наша рота перед началом наступления выполняла разведку боем, то есть должна была имитировать достаточно крупное наступление, чтобы вызвать на себя как можно больше огня и раскрыть огневые точки противника. Из такой переделки живыми выходят только очень везучие люди (в первый раз я встретил уцелевшего штрафника в 1989 году). Я получил тяжелое ранение, у меня был раздроблен левый локтевой сустав. Это называлось «искупил вину кровью». После нескольких месяцев госпиталей с открытой раной и рукой на перевязи я вернулся в Москву и сразу пошел учиться в МВТУ имени Баумана. Проучиться мне удалось, с перерывами на пребывание в госпитале, два года. И вот в 1945-м победном году они вспомнили, что по приговору 1941 года срок у меня должен закончиться в 1951 году, а я отчего-то на свободе разгуливаю. Непорядок. Арестовали, подержали восемь месяцев на Лубянке, немного в Бутырке… и оформили через трибунал новый срок. Шесть лет ИТЛ плюс три года поражения в правах. И (поверьте, я не рисуюсь) приятным сюрпризом было, что не десять лет, а шесть.

Два раза меня снимали с этапа в новые спецлагеря, но в 1949 году я попал ближе к Воркуте, в Абезь, на инвалидную подкомандировку. Получил номер Ы-299. Там прожил до конца 1951 года. Встречал много интересных людей - скажем, известного теперь русского философа Карсавина. Играл с ним в шахматы.

Говорят, что дешевый труд заключенных был выгоден для индустриализации. Но, хотя я сам один из создателей этой индустрии (строил, например, завод подводных лодок в Северодвинске), у меня в этом уверенности нет. Труд з/к крайне малопроизводительный. Когда я в школьные годы интересовался политэкономией, твердо усвоил из Маркса, что рабский труд менее выгоден, чем труд крепостного, а труд крепостного - чем труд наемного рабочего. Теперь взгляните на указ от 26 июня 1940 года. В соответствии с ним запрещался самовольный уход с работы или прогул, за них давали год лагеря. А прогул - это, например, опоздание на двадцать пять минут. По сути, крепостное право. Я всегда критиковал советскую модель с позиций ортодоксального марксизма. А сейчас не знаю, колеблюсь. Узловое понятие марксизма, нарастание классовых противоречий, в Европе ХХ века срабатывало плохо. Я видел, как в середине и конце века нищий рабочий класс приобретал автомобили.

В 1956 году меня реабилитировали. Прокурор вызвал, пару раз побеседовал, поговорил с какими-то свидетелями. Потом про меня даже сняли фильм и сразу положили его на полку. Он сегодня находится в Росфильмофонде. Однако антисоветская статья долго давала о себе знать. Я считался крупным специалистом в насосном машиностроении, но на конференции меня особо не пускали, в загранкомандировки начал ездить только в восьмидесятых. В девяностых мне как реабилитированному была дана прибавка к пенсии. Четыреста рублей. Но потом ее забрали, потому что по новым законам инвалиду войны она не положена. Вообще-то денег мне хватает, не в них дело. Но девушка, которая выписывала мне эти суммы по новым правилам, не знала, куда глаза девать.



Эсфирь Самойловна Умановская, 84 года


Мы жили в Маньчжурии. До сих пор вспоминаю детство и каникулы на концессии «Восстрой» в начале тридцатых. Там строилась Китайско-Восточная железная дорога, которую протянули из СССР через Маньчжурию до Харбина. Она находилась в совместном советско-китайском управлении. Трудились на этом строительстве советские рабочие, а мой отец работал там управляющим. В Маньчжурии практически в одном месте жили две диаспоры, советская и эмигрантская, которые, конечно, не соединялись. Но во время войны все эмигранты были на стороне СССР. Эмигрантов потом депортировали в Сибирь, однако не расстреливали и не репрессировали. А вот кавэжэдинцев с их красными паспортами и советским гражданством расстреливали и сажали безжалостно. Считалось, что они, поскольку жили в Китае, наверняка были завербованы китайской разведкой.

Все несчастья начались после того, как мы вернулись в Советский Союз. Перед отъездом папины друзья упорно отговаривали его: «Не делай этого, ты всех погубишь!» Но брат и сестра уже уехали, и нам оставалось только последовать за ними. Какое-то время мы жили в печально известном городе Новочеркасске близ Ростова-на-Дону, где папа купил небольшой дом.

В тридцать седьмом забирали многих, кто был за границей или имел там родственников. Пришли и за нашим папой, но увидели, что брат и сестра тоже дома, и послали одного из своих за новыми ордерами на арест. Там шлепнули какие-то подписи, он быстро вернулся, и в итоге забрали нас всех. Маму оставили потому, что она лежала в глубоком обмороке и выглядела так, будто вот-вот умрет. Она потом оправилась, однако на улицу я ее не выпускала, боялась, что схватят.

Фамилия у главного следователя была очень подходящая: Орел. Он ходил по комнатам, выдвигал ящики, но смотрел бегло, формально. Видимо, понимал, что ничего не найдет. И только когда на глаза Орлу попалась хорошая импортная готовальня, он взял ее и положил в карман куртки. Он казался мне воплощением дьявола. Думала, что когда я вырасту и встречу этого человека, обязательно его убью. Но получилось иначе. Потом я узнала, что Орел сам загремел на нары, когда Ежова сменил Берия. Причем попал он не куда-нибудь, а в камеру, где сидели его бывшие подследственные. Те очень обрадовались такому подарку судьбы и ночью растерзали его. Так что этот человек получил свое сполна.

Но тогда, в тридцать седьмом, я ходила по разным инстанциям в надежде узнать, что с папой, братом и сестрой. Мне никто ничего не говорил. Мне же было всего четырнадцать лет, и я надеялась, что это ошибка и их выпустят. Наивная была. Пока их не отправили по этапу, носила передачи, причем покупала самые дорогие папиросы, «Казбек». А дежурный, забирая то, что я принесла, шепнул мне: «Покупай дешевое курево. Дорогое заберут надзиратели». Однажды меня нашел человек, сидевший с папой в одной камере; его посадили за анекдот. Выйдя из тюрьмы, он пришел ко мне в школу и сказал: «Их страшно пытают. Им придется признать все обвинения». А обвиняли их в связях с китайской разведкой и шпионаже против СССР.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я вместе с мамой уехала на Урал, проучилась несколько лет в тамошнем Учительском институте, а в 1947-м мы перебрались в Москву.

В конце пятидесятых начался пересмотр многих политических дел. Мы послали в органы запрос, результатом которого стала полная посмертная реабилитация моих родных за отсутствием состава преступления. Нам выдали справки об их смерти, однако причины смерти указали выдуманные. Утверждалось, что отец умер в 1944-м от разрыва сердца, а брат и сестра погибли под бомбежкой в 1942-м. Но позднее военная прокуратура установила, что на самом деле их расстреляли через несколько месяцев после ареста, 25 марта 1938 года. Потом мы узнали, что папу, брата и сестру держали целыми днями в каменном мешке, где нельзя было даже сесть. От этой пытки страшно болели и разбухали ноги. В конце концов папа подписал чистосердечное признание, хотя понимал, что подписывает себе и своим детям смертный приговор. Буквы в его подписи расплылись: вероятно, он плакал. Мама, узнав о гибели мужа и детей в 1966-м, слегла и больше не смогла двигаться.



Евгений Федорович Сиротинин, 76 лет


Моя семья по отцовской линии из прибалтийских немцев, так что многие ее представители пострадали сразу по двум основаниям. Мой дед был латышским стрелком, и 23 сентября 1937 года его забрали, 1 ноября вынесли приговор по пятьдесят восьмой, а 3 ноября расстреляли в Бутово. Затем пришла очередь отца, уже как этнического немца. Когда началась война, нас с мамой отправили на станцию Ковровская под Москвой, а отец остался в Москве, продолжал работать на заводе «Оргоборонпром». К нам он приезжал пару раз в неделю, привозил продукты и все необходимое. А в начале сентября в назначенный день не приехал. Мама сразу догадалась, в чем дело, и стала ходить по московским тюрьмам. Недели через две выяснилось, что он арестован как враг народа.

30 сентября приехала машина НКВД, уже за нами; объявили, что нас ссылают. Собрали несколько сотен таких московских немцев на Казанском вокзале, погрузили в вагоны и повезли в Карагандинскую область, в 5-е поселение.

Первая весточка от отца пришла в июле 1942 года. Из его письма следовало, что он находится в ИТК № 5 в Татарии. А летом 1943 года пришло извещение о том, что он умер в лагере.

К тому времени мы уже обжились в лагере для ссыльных. Жили в саманных домиках с земляным полом, в комнате пятнадцать метров на две семьи, работали в колхозе. Еды было очень мало, постоянно хотелось есть, как сейчас помню это вечное чувство голода. Порядки были суровые, больше трех нам собираться не разрешали.

Зато люди в лагере были замечательные. Например, нашими соседями были Елена Александровна Уборская, жена телохранителя Ленина, и академик Литвинов. Многому хорошему я, конечно, ребенком у них научился. Но запомнились и неприятные эпизоды, связанные с тамошним контингентом. Помню, печка у нас погасла, и мама послала меня за огнем к сосланным кулакам. Они дали мне три уголька, а взамен потребовали какую-то мамину вещь. С чеченцами еще не удавалось дружить, и взрослые нас всегда предупреждали, чтобы мы к ним не ходили.

Чуть позже нам начал помогать дедушка, мамин отец. Он еще до революции был правой рукой купца Кузнецова, а в двадцатые годы возглавил в уругвайском Монтевидео советскую фирму «ЮжАмТорг», и у него остались какие-то связи; мама моя, кстати, окончила университет в Буэнос-Айресе. И вот дедушка стал нам в середине сороковых посылать продуктовые посылки. Но многие продовольственные товары нельзя было отправлять просто так; помню, как-то от дедушки пришла посылка с плюшевым мишкой. Я обрадовался, стал сразу с ним играть, а мама взяла и взрезала ему живот, и оттуда сахарный песок посыпался. Из него мы на Новый год понаделали карамельных петушков, а мишку зашили. Елка у нас всегда была из саксаула.

В Москву из ссылки мы вернулись в ноябре 1953-го. Квартиру, в которой мы жили до 1941 года, у нас отобрали, и потому мы поселились у дедушки, во флигеле кузнецовского дома на проспекте Мира. В комсомол меня не принимали, на хорошую работу тоже. Я пошел работать на завод «Каучук».

Так сложилась судьба, что я еще раз попал в места своей ссылки, когда добровольцем отправился на целину. Ехали мы туда из Москвы семнадцать суток, за это время в поезде умерли пять человек. По приезде троих убили местные. Каким-то проклятым оказался этот Казахстан.

В 1999 году меня признали репрессированным, прибавили девяносто восемь рублей к пенсии. А в 2004-м приняли новую редакцию закона «О реабилитации», и надбавку отменили.



Бухтиярова Галина Анатольевна, 76 лет


Я родилась в Баку. Мой отец Тищуков Анатолий Степанович был начальником железнодорожных путей Закавказского округа. В 1937-м его забрали. Привезли в НКВД и говорят: «Вы участвовали в заговоре против секретаря ЦК партии Азербайджана Багирова, сейчас вас допрашивать будем». Он: «Да вы что!» Через пару дней они говорят маме: «Приходите в НКВД и уговорите его дать показания». Он, конечно, отказывался.

Месяцев пять они с ним мучились, а потом сказали: «Вы все равно будете осуждены. Но если не сознаетесь, получите высшую меру, а сознаетесь - поедете в лагеря. Выбирайте». В конце концов он им что-то подписал. Но поставил условие: свидание с женой. Свидание ему дали. И когда мама пришла, он ей сразу сказал: «Зина, я отсюда не выйду. Сделай все, чтобы сохранить Галю».

Уже взрослая, я обращалась в прокуратуру. Там мне выдали справку о том, что папа умер в 1943 году, но позднее пришла другая: «Расстрелян на месте в городе Баку». Где именно расстрелян, я так и не поняла.

Прошло немного времени после ареста отца, и они вновь явились к нам с обыском. Соседей вызвали как понятых, перерыли бумаги, ничего не нашли, но почему-то забрали все фотографии. И говорят маме: «Поскольку он признался в участии в заговоре, мы теперь имеем полномочия арестовать вас как жену врага народа. Дочь вашу тоже заберем, оставить не можем, у нас инструкции». Потом нас с мамой разделили, и меня, шестилетнюю, отправили в специальный приют для детей врагов народа. В приюте к нам начальники и охрана так и обращались: «Эй, вражина!» Воспитателей сначала не было, одни молодые, спортивные мужчины-энкавэдэшники. Попросишь что-нибудь, а они в ответ: «Успокойся!» И хлопнут дверью. Я все время врала, что хочу в туалет, думала: выйду и увижу маму. Меня провожали туда и обратно. Жили мы, дети врагов, в одной комнате несколько дней. Потом нас посадили в телячьи вагоны и отправили на Украину, в село Высокополье. Поселили в доме с узкими оконцами, который с трех сторон был обнесен высокой изгородью. С четвертой - глубокий обрыв, а внизу Днепр. Кругом, как во взрослом лагере, колючая проволока и солдаты; им запрещали говорить с нами.

На всех у нас была одна большая комната и один воспитатель, офицер НКВД с педагогическим образованием.

Он рассказывал о планах партии, сталинском гении и даже водил в кино. Убеждал, что мы, когда вырастем, станем настоящими коммунистами. В комнате были нары в два и три этажа. Общались мы по ночам, чтобы было незаметно. Мальчики и девочки в одной комнате. Каждый рассказывал про свою семью. А нам все время кричали: «Молчите! Меньше говорите!» Кормили ужасно. Бросали в комнату через дверь буханку хлеба, одну на всех. Мы разрывали ее на части. Дрались: «Оставь мне, оставь мне!» Когда нас выводили на улицу, мы ели даже траву. А еще выдергивали репу и ели ее немытой, это считалось лакомством.

Туалет был один на всех, он же служил карцером. Кого-нибудь закроют в нем в наказание, а остальные в это время в туалет не ходят. Карцером наказывали за шум, плохо убранную постель и плохую выправку в строю. Чуть двинешься, сразу: «Тищукова! Сейчас я тебя по морде! Стой смирно! Ты не дома!» Били в основном по голове специальной палкой с куском резины.

В 1941- м прямо в июне начались бомбежки. Нас собрали, вновь погрузили в телячьи вагоны и на большой скорости повезли на восток, в Урюпинск. Кормили здесь немного лучше, чем в Высокополье. Один раз в день давали баланду с макаронами и нечищеную картошку. Но на еду отводилось десять минут, и уходили мы всегда полуголодными. У меня отнялись ноги. Доктор пришел и говорит: «Галина, ничего страшного, скоро встанешь». А сам не верит. Но, как ни странно, это подействовало: меня действительно отпустило, и я встала. У нас были учителя, немцы Поволжья, которые особенно упирали на немецкий язык. Говорили: «Вам это очень пригодится». И все время пугали: «Вот придут фашисты, они уже близко». Кругом бомбили. Потом, когда немцы приблизились, мы бежали из Урюпинска. Нас везли на поезде. Налетали самолеты, наши или немецкие, не знаю. Как-то последний вагон полностью разбомбили, от него осталась одна яма. Переждали войну на Южном Урале, в районе Перми. Когда война закончилась, я уже вела более или менее нормальную жизнь. После 1953 года, как и все остальные, добилась реабилитации отца.



Нелли Ильинична Язвицкая, 76 лет


Мой папа Ковригин Илья Степанович в 1927 году приехал с мамой и моей младшей сестрой в город Черемхово Иркутской области из китайского Харбина по сталинскому призыву. А я родилась в 1931 году. Папа работал на угольной шахте инженером, в 1935-м вступил в партию.

Я помню, что уже осенью 1937 года отец всегда держал наготове узелок со сменой белья. В то время он, приходя домой, с горечью рассказывал, как его прорабатывали на партсобраниях, и даже однажды принес местную газету, где говорилось, что все возвратившиеся из Харбина на самом деле белые. Далее шел длинный перечень фамилий харбинцев на их шахте.

Вечером 11 декабря 1937 года постучали в дверь. На пороге двое в форме. Папа все понял, встал и взял свой узелок. Потом обнял нас и попрощался. Но перед тем, как посадить его в воронок, квартиру нашу обыскали и изъяли какие-то папины бумаги и документы.

Позже я узнала, что с шахты забрали две трети инженерного состава и вообще технической интеллигенции. А донос на папу написал начальник отдела кадров, он сам этого не скрывал, хотя при встрече с мамой стеснялся ее и опускал глаза.

После Нового года, 3 января, к нам пришли из НКВД, описали все имущество и забрали нашу двухкомнатную квартиру. В нее тут же заселились двое мордатых энкавэдэшников, я это хорошо помню: если папу забирали интеллигентного вида люди, то эти двое явно были из деревенских. Наша квартира вообще не давала покоя простым рабочим с шахты, они-то все жили в бараках. Поэтому даже дети рабочих дразнили меня «буржуйкой». Получил квартиру какого-то репрессированного инженера и тот начальник отдела кадров.

Поселили нас в дощатом сарае, а морозы в те дни стояли под минус сорок. Неделю мы были в нем, уж не знаю, как выжили, а потом нам дали комнату в девять метров в тех самых бараках, вместе с рабочими. Мама пошла работать счетоводом на шахту, но ее там продержали недолго, уволили как жену врага народа. И мы вынуждены были уехать в деревню Зима. Позже, в 1942 году, после пятилетнего срока за антисоветскую агитацию, к нам в деревню приехала мамина сестра тетя Юля, тоже из харбинских. Тогда же там организовали бесплатную столовую для детей, чьи отцы ушли на фронт. А меня в столовую не пускали, и деревенские ребята меня дразнили хлебом: у них он есть, а у меня нет.

Мама постоянно посылала запросы в инстанции о судьбе отца. И только в 1947 году ей один раз ответили: «Выслан в отдаленные северные лагеря без права переписки». В 1957-м отца реабилитировали. Тогда же выяснилось, что он был осужден Воронежским трибуналом по пяти пунктам пятьдесят восьмой статьи и расстрелян.

Детства, конечно, у меня не было, с десяти лет я вынуждена была работать в колхозе. А пошла я по стопам отца: закончила Московский горный институт, работала на угольных шахтах в Тульской области.

В 1993 году государство сделало нам, детям репрессированных, подарок: выдало два месячных оклада такого размера, который получали наши родители перед посадкой. Мне выдали двести шестьдесят рублей. Помню, этих денег хватило только на два батона хлеба. Принесла я их домой, но ни кусочка съесть не могла, только смотрела на этот хлеб и плакала.


Записали Павел Пряников и Евгений Клименко.


Редакция благодарит сотрудников общества «Мемориал» за помощь в подготовке материала.

Евгения Пищикова Суровая нить

Внучка создателя Трехгорки Вера Ивановна Прохорова о старых деньгах, новых богачах, страхе и стойкости


I.

Какое у Веры Ивановны родство! Что за история у ее семьи! Василий Васильевич Прохоров, совершенно набоковский персонаж, взял в жены девицу Верочку Зимину из известной орехово-зуевской текстильной династии, и состояние его достигло размеров эпических. Близкий приятель артиста Качалова, поклонник Московского Художественного театра, он летал на спектакли из своего подмосковного имения на собственном аэроплане. Пионер русской авиации. Анисья Николаевна Прохорова вышла замуж за Александра Ивановича Алехина, известного земского деятеля. Их сын - шахматист Алехин. А сколько в семье известных благотворителей. Константин Константинович Прохоров женился на Прасковье Герасимовне Хлудовой, наследнице знаменитой миткалевой династии из Егорьевска. Вместе они построили в Сыромятниках дом призрения бедных, начальное училище и женское ремесленное училище. Елена Прохорова вышла за Семена Ивановича Лямина, пайщика Товарищества Покровской мануфактуры, и основала в Москве детскую Иверскую больницу. Ближе к сегодняшнему дню? Пожалуйста. Мама Веры Ивановны - дочь московского головы Гучкова, крупнейшего общественного деятеля. В родне матушки - Боткины, Зилоти. Двоюродная сестра, Милица Сергеевна, была замужем за пианистом Нейгаузом. Словом, разветвленная, просвещенная, богатая семья. От которой мало что осталось. Осталась чужая Трехгорная мануфактура, осталась несгибаемая Вера Ивановна, остался Институт иностранных языков, в котором она проработала всю жизнь. А ей сейчас 89 лет.

- Я недавно видела телевизионную передачу, нечто вроде исследования образа жизни богатых людей, - говорит Вера Ивановна. - Героям, людям действительно далеко не бедным, задавались вопросы: какие у вас жизненные цели, как думаете распорядиться богатством. Ответы меня поразили: богатство - это цель, быть богатым модно. Герои говорили: почему бы нам не жить хорошо; мы всего добились сами; бедные просто завидуют. Одна из дам сказала: спонсорством мы не занимаемся, это не модно.

И что ж это они сами о себе говорят с такой непобедимой серьезностью, подумала я, - богатство да богатство? Почему бы не сказать попроще: «Я человек со средствами». И сразу многое станет понятно: богатство не цель, это средство. В том числе и средство помочь. Откуда такое себялюбие, такое отчуждение? Ну, стоите вы на более высокой ступени иерархической лестницы, однако это же не значит, что для вас смерти нет. Все смертны, все подвержены болезням и страданиям, сочувствие - суть жизни, а не мода.

Василий Иванович Прохоров, крестьянин (впрочем, переехав в город, он записался мещанином Дмитровской слободы), родоначальник текстильного производства, очевидно, был предприимчивый и крайне сообразительный человек. В 1771 году он завел свое дело. У него было модное (теперь уже можно сказать - всегда модное) предприятие: пивоварня. И была жена, простая женщина Екатерина Никифоровна Мокеева. А Екатерину Никифоровну удручало, что не может она молиться за успех мужнина дела, так как через него разоряется и спивается простой народ. В итоге Василий Иванович согласился с женой, в пятьдесят лет бросил пивоваренный торг и занялся новым для него и рискованным текстильным делом. И я все думаю: что же было в этих людях, чего совершенно нет в нынешних богачах. Они не менее сегодняшних желали благополучия себе и своим детям. Видимо, страхи разные. У них страх Божий, а сейчас самый главный страх неуспеха. Я видела портрет Екатерины Никифоровны, платочек по-крестьянски завязан. Дама, которая считает, что спонсорство не в моде, наверное, сочла бы, что выглядит она решительно негламурно.

Гламур - жуткое слово. Это для меня что-то вроде Вия. Внешний блеск, пышность, признание публики - и это все, чего следует желать в жизни?

- Вера Ивановна, - спрашиваю я, - а нынешний миллионер Прохоров не из ваших?

- Упаси Господь, нет. У них у всех какие-то случайные деньги. Впрочем, я знавала Березовского в его бытность юношей, он работал вместе с одним из моих племянников; так, пожалуй, в нем можно было отыскать качества, которые предопределили его дальнейшую судьбу.

- Какие же?

- Он был способный юноша с очень хорошим аппетитом.

- А как же духовная сила?

- Сила желания наличествовала. Помню, как он кожаными стенами и креслами, набитыми гагачьим пухом, восхищался, - на какой-то они были высокой конференции.

Нынешние богачи - материалисты, они отрицают Высшую силу, но верят в высшую силу вещей. У них есть специальное ругательное слово: лох. Это такой дурак, который не понимает, зачем богатому человеку десять яхт. Можно подумать, что человечество разделилось на две цивилизации, бедных и богатых, и уже никто никогда не поймет друг друга. Нет, Прохоровы были не такие.

II.

Вера Ивановна сурова, как нить, тянущаяся из прошлого. Через пропасть лет старое богатство смотрит на новое, залитое ослепительным светом моды. «О эти честные старые деньги, растущие двести лет, - писал Скотт Фицджеральд, - они скорее, чем титул, облагораживают семьи. Если бы не было старых денег, новые состояния развратили бы Америку. Если бы не было великих чикагских боен, черных огненных питсбургских заводов, конвейеров, от которых тянет старым злом и старым добром, мы бы точно были уверены, что деньги растут из воздуха и даются в наказание за грехи». В России нет старых денег, зато есть Вера Ивановна Прохорова, которая знает, как они взращивались. Они росли «в условиях взаимосвязи между общественным и личным богатством».

Трехгорка - безусловно, памятник социальной архитектуры. Не в том смысле, что вот были построены для рабочих дом отдыха и театр и выглядели достаточно привлекательно, со всей поэзией модного тогда красного фабричного кирпича, а в том смысле, что у социума есть своя архитектоника, и выстроено общественное здание мануфактуры было на диво грамотно.

- Мой отец Иван Николаевич Прохоров, - продолжает Вера Ивановна, - после революции был самими же рабочими выбран красным управляющим национализированной фабрики; а в восемнадцатом году его арестовали. За отсутствием денег отец выдал рабочим зарплату товаром, тканями. После недолгого допроса его приговорили к расстрелу. Приговор был любопытно сформулирован. Что-то такое: «Хищник-капиталист пытался ограбить рабочий класс; буржуй разграбил добро, буржуй подлежит расстрелу… всегда будем приговаривать к высшей мере тех, кто протягивает свои когти к народному добру». Отца формулировка позабавила; он написал на приговоре: «Прочел с удовольствием».

Однако рабочие Трехгорной мануфактуры хорошо учились в фабричной школе и соображали в политике. Они в тот же день организовали собрание, выбрали делегатов в ЧК, среди которых были коммунисты, и отстояли отца. После этого случая он консультировал мануфактурные артели, которые уже начали проявляться в преддверии нэпа. Но с рабочими связи не терял, равно как и они с ним. Мы жили под Москвой, в местечке Царицыно-дачное. По воскресеньям приезжали в гости рабочие в выходных костюмах, я их запомнила как дядю Лешу, тетю Фиму, дядю Петю. Папа делал крюшон, устраивались танцы.

Отец был прекрасным, любимым рабочими человеком. Но мне кажется, что и заслуги деда придали этой любви некоторую глубину. Каким блестящим финансистом был дед, каким обаянием был наделен! Какое счастье, что он умер в пятнадцатом году и не дожил до революции.

Первым приезжал он на фабрику и уезжал последним - а люди всегда уважают и понимают труд. Он не разрешал без своей визы ни увольнять рабочих, ни накладывать на них штрафы.

- Не слишком ли идиллическая картина? Возможно ли, чтоб между владельцем Трехгорки и рабочими не было некоторого конфликта интересов?

- Ну разумеется, все было. Был и девятьсот пятый год. Некоторые рабочие, знаете ли, получили настолько хорошее образование, что стали интересоваться революционным движением, посещать кружки. После неудачи пресненского восстания дед был приглашен в суд, где разбирались дела некоторых рабочих мануфактуры, ставших впоследствии крупными революционерами. Дед говорил на заседании: «Я ничего не знаю о факультативной деятельности этих людей, но они отличные рабочие!» Когда иные из них были осуждены (и не к расстрелу, надо сказать), дед принял их детей в заводской приют. Приютских детей каждое воскресенье привозили к нему на дачу. В наши дни, когда деда наконец перестали публично проклинать, в одной из газет появилась статья старого рабочего, девяностолетнего Ивана Крылова. Он был воспитанником приюта, вспоминал о том, как дети жили. Их обучали не только техническим навыкам, но и литературе, музыке. Летом у каждого в огороде была своя грядка. Каждый месяц возили в театр, они и сами играли в домашних спектаклях. Еще до войны дедушка получил орден Почетного легиона - именно за свое отношение к рабочим. Французская делегация была потрясена разнообразием форм социальной деятельности на фабрике. Пожалуй, в отношениях с рабочими моя семья проповедовала глубинное равенство. Девизом многих представителей прогрессивного купечества было слово «делиться». Это тогда было модно - делиться. Делились и дедушка, и отец, - но, возможно, для них было более важно понятие «причастность». В 1927 году, когда мой отец умер, рабочие несли его от церкви до кладбища на руках. Несли мимо фабрики. На ленте венка написали: «С тобою хороним частицу свою, слезою омоем дорогу твою». Они понимали, что такое целое и что такое часть, знали цену причастности.

А потом три года кормили нас с мамой. Помню, приезжали ночью, привозили муку, сахар. Три года мы жили на средства рабочих. Как только мама поступила на службу, она поблагодарила их и просила больше ничего не приносить: нэп уже кончался, рабочие могли пострадать за поддержку семьи капиталиста. Будущее показало, что мама была права. В 1937 году за отцом пришли.

- Как так?

- Очень просто. Вошли товарищи. «Нам нужен Иван Николаевич Прохоров!» Мама говорит: «Его нет!» Всполошились: «Как нет?! И где же он живет?» И тут мама с бесконечным злорадством ответила: «На Ваганьковском кладбище!»

Арестованы были многие из семьи Прохоровых, арестовали в конце концов и Веру Ивановну.

III.

- 17 августа 1950 года (я была в отпуске) мне неожиданно позвонили из института: вас ищут из Совета министров! Вероятно, им срочно нужен человек с хорошим английским. И точно, ищут. «Давайте встретимся, познакомимся, хорошие условия, интересная работа, Совет министров…» - «Слушайте, - говорю я, - осталось всего полмесяца до начала занятий, нельзя ли отложить встречу?» - «Речь идет лишь о знакомстве, нам срочно, прекрасные условия…» Пришлось соглашаться. «Хорошо, только ненадолго. Сегодня я занята, очень тороплюсь».

Я никого не предупредила, что ухожу; только оставила сестре записку: «Скоро вернусь». На встречу пришел молодой человек, штатский, вполне вежливый. Садимся мы в троллейбус, едем мимо «Националя», мимо Дома союзов вверх, к Лубянке. «Вот же Совет министров! Отчего мы не вышли?» - «Нам дальше!» Дальше останавливается троллейбус возле прекрасного дома на площади. «Нам здесь выходить». - «Это же НКВД! Почему вы мне раньше не сказали?» - «Да какая же вам разница?» Имеется в виду: какая разница, где работать, - ведь мне предложили вести курсы английского языка. Разница очень большая, однако объяснить истинную причину (нежелание иметь какое-либо дело именно с этой организацией) я не могу. Говорю первое, что приходит в голову: «У вас крайне секретная работа. Я не готова в полной мере соответствовать этому высокому уровню закрытости. Я могу потерять бумаги, например. Потом, у меня нет с собой паспорта». - «Ничего, я вас проведу».

Идем по центральной лестнице - ковры, цветы, пятый этаж. Кабинет. Дверь мне открывает опять же штатский и вежливый человек. Сопровождающий мой исчезает. Завязывается светская, даже элегантная беседа: трудно ли учить английский, тяжело ли добиться правильного произношения, какие учебники хороши? Время идет, два часа пролетели; мне пора домой. Говорю: «Вы знаете, я, наверное, все же не смогу здесь работать». Веселое удивление моего лощеного собеседника: «Как не сможете?» Между тем я ничего еще не подозреваю, ни о чем не догадываюсь. Вновь принимаюсь за объяснения. «У меня, как вы прекрасно знаете, происхождение, потом мой характер: все теряю». - «Ну что вы, Вера Ивановна, при чем тут происхождение! У нас условия очень хорошие, вам понравится! Прошу вас подумать. Мы вам позвоним». Смотрит на часы, встает, пожимает мне руку. Я беспокоюсь по поводу паспорта. Выпустят ли внизу? «Наш дядя Вася все устроит», - сказал мой собеседник с веселым смехом. И тут мне впервые стало как-то неприятно.

Появляется дядя Вася, угрюмый, лысый, и ведет меня вниз по другой, не парадной уже лестнице. Я бегу-спешу. А он мне, усмехнувшись: «Чего торопишься?» Внутри все растет неприятное чувство: происходит что-то не то. Но я абсолютно еще не понимаю, что уже арестована. Мне следователь потом говорил: «А вы вообще лишний месяц прогуляли. Ордер еще в июле был выписан». Наконец я вижу перед собой дверь, дергаю ручку и оказываюсь в ярко освещенной электричеством комнате. Это каптерка, казенное помещение для охраны, солдаты играют в домино. Увидели меня, окружили. Началась процедура ареста.

IV.

Легко понять, почему Вере Ивановне так помнится эта сцена. Как в неприятном сне: вместо ожидаемой улицы, выхода - залитая беспощадным электричеством казенная комната, каморка, вход.

Сам арест необъяснимо театрален.

- Два часа чистого театра, причем абсолютно бесполезного, потому что по сути дела я уже СИДЕЛА, - говорит Вера Ивановна. - Впрочем, мой следователь и потом обнаруживал если не артистизм, то чувство юмора. Например, когда мы с ним в первый раз встретились уже с разъясненными ролями, он спросил: «Ну, как вам, Вера Ивановна, камера?» Я ответила: «Ничего».

«Иногда аресты кажутся даже игрой, - пишет Солженицын в „Архипелаге ГУЛАГ“, - столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность?»

В «Архипелаге» перечисляются случаи изобретательных, лукавых арестов: кавалер приглашает девушку на свидание и везет на Лубянку; управленцу неожиданно дают в месткоме путевку в санаторий («Отдыхайте на курортах Северного Кавказа!») и арестовывают на вокзале с чемоданом отпускного барахла; веселого предпраздничного покупателя приглашают в отдел заказов гастронома, а там его уж заждались.

Вера Ивановна вспоминает случаи, известные ей. Историю встревоженной дачницы, например. Женщине сказали, что ее срочно вызывают с дачи домой. Та, как была, в домашнем летнем платье, бросилась в машину. Привезли же ее не домой, а в присутствие.

- У одной несчастной так остался ребенок маленький, - говорит Вера Ивановна. - Попросили выйти на минутку на улицу: пришло-де письмо на ее имя. Она подошла к машине - и все.

Скучали и придумывали себе развлечения? Множили растерянность, абсурд - чтобы клиент был податливее?

- Вера Ивановна, вас арестовали как дочку Прохорова, как внучку Гучкова?

- Нет, за антисоветские разговоры, по доносу. Пятьдесят восьмая, пункт первый. Следователь мне говорил: «Ну что, Веруся, клеветали? Эк вы попались! Надо ж такое сказать: „Жалко людей!“» Я ему отвечала: «А в чем попалась-то? Ну, жалко мне людей, и что с того? Я их к бунту, что ли, призывала?» Я не подписывала протоколов и признательных бумаг, но знала, что ничего в моей судьбе уже не изменится. Что б ни делала, все равно получила бы свою детскую десятку. Детскую - оттого, что в те годы это был самый маленький срок по пятьдесят восьмой статье. Тюремная и лагерная атмосфера пятидесятых годов отличалась от климата тридцатых и сороковых. С одной стороны, на Лубянке веселое оживление. Начинается страшнейшая антиеврейская кампания, борьба с космополитами. Ох, как веселились следователи по поводу того, что я русская: «И как это вы в лагере будете одна русская?» На радость работникам органов, очень много было арестованных евреев, а еврей - это вообще очень смешно. Потом, укрупняются Особлаги, срок появился новый, двадцатипятилетний. Те, кого сажали в пятидесятом, должны были выйти в семьдесят пятом: это ж какие многолетние перспективы, сколько работы, какие масштабные планы! С другой стороны, что-то в воздухе уже начало меняться, лагеря были все же не такие страшные, как в конце тридцатых. Я долгое время Шаламова читать не могла, настолько страшно то, что он пишет. Состав послевоенного лагеря: несчастные жены-повторницы, подросшие дети расстрелянных родителей, несчастные коммунисты - уже из тех, кто раз в жизни мельком видел Троцкого на собрании. Шестьдесят процентов лагерного контингента - Западная Украина, оуновцы, бендеровцы, крестьяне, пустившие партизан переночевать. В пятидесятом пошел поток «бендеровских жен», получавших десятку за недоносительство на мужа. В Литве и Латвии как раз началась коллективизация… Много было немцев: остатки Коминтерна и просто арестанты из восточной зоны, те, кто был побогаче. Им давали статью «измена родине», они все не могли понять, какой же именно родине изменили.

Оказалась я в Озерлаге. Тайшет, Братск, Красноярский край. Природа потрясающей красоты. Эти древесные купола, реки. Однако я по своей природе не приспособлена к физической работе, поэтому мне даже не пришлось притворяться. Было ли в лагере что-то просветляющее? Я не говорю о тоске, о разлуке с близкими, об уверенности в том, что свободы не будет никогда. Но лагерь давал примеры дружбы, свободу разговоров и возможность совместно праздновать религиозные праздники.

Трудно забыть лагерное Рождество. На Западной Украине обычай: в сочельник на столе должно быть тринадцать перемен блюд. И вот месяцами эти женщины экономили свои жалкие посылки - изюм, муку. Стряпали по вечерам, заранее пекли какие-то пирожки и прятали их в снегу. Проносили в барак елки; конечно, конвой отбирал, но ведь десятки женщин несли под полой бушлата эти елочки, и какое-то количество удавалось спрятать и пронести. Они стояли в рождественскую ночь, осыпанные слюдой (рядом был слюдяной карьер). А на столе было тринадцать перемен блюд. И всех звали к столу. Великая спасительная сила традиции, веры, уклада. Каркас человека и общества.

Это о том, что лагерь дал Вере Ивановне. А вот свидетельство того, какова она была в лагере. Майя Улановская (Вера Ивановна называет ее своей лагерной дочкой) писала в мемуарах: «Здесь, на 42-й колонне, я встретилась с Верой Прохоровой. Пришел очередной этап, и в столовую потянулось новое пополнение. Вера выделялась высоким ростом, шла, прихрамывая на обе ноги - обморозила в этапе. Из-под нахлобученной мужской ушанки глаза глядели задумчиво и отрешенно. Мне сказали, что она из Москвы, и я пошла вечером к ней в барак. Все в ней меня поражало, начиная с происхождения. Она была религиозна, и мне было легче понять с ее помощью высоту религиозного сознания. Я почувствовала в ней утонченность большой европейской культуры, которую получаешь по наследству. В юности Вера была комсомолкой, проклинала своих предков-капиталистов, за что, как она считала, и покарал ее Бог тюрьмой… С каким исключительным смирением и кротостью она переносила заключение! Я впервые столкнулась с особым явлением: добротой из принципа, которая была выше человеческих возможностей».

- Вера Ивановна, вы действительно были активной комсомолкой?

- Была. Мама и тетя говорили мне: не принимай все на веру, ты должна во всем разобраться сама. Но знаете, колоссальное значение имеет хорошая агитация. А она была поистине хорошая. Я до сих пор помню восторг и трепет первомайских демонстраций моей юности. Разумеется, как только начались повальные аресты, я прозрела, однако пережила еще одну волну патриотического подъема, в начале войны. Практически никто не пишет и не рассказывает о 16 октября 1941 года. Между тем для Москвы и для меня это был переломный день войны. То был день паники, хаоса. Горели «Ява» и «Большевичка». На помойках валялись стопки красных книг - учебников по истории партии. Люди бежали на восток, к шоссе Энтузиастов, кто в чем: я видела женщину, которая бежала с чайником, батоном и ребенком. А к Белорусскому вокзалу шли те, кто хотел оборонять Москву. Наши мальчики однокурсники и многие институтские преподаватели записались в ополчение. Ночью 17 октября мы случайно узнали, что состав, в котором они должны были добраться до фронта, еще не отправлен. В непроглядной тьме мы бежали вдоль состава и выкрикивали их имена. И они отозвались. Мы услышали: «Девочки, не бойтесь, мы вас защитим». Никто из них не вернулся.

V.

Вера Ивановна продолжает работать в Инязе, консультирует дипломниц и аспиранток. Живет она в маленькой квартире с двумя кошками. Кошек своих любит. Первое, что я от нее услышала, - рассказ о столкновении младшей кошки с соседской собакой. Все прекрасно в Вере Ивановне: высокий рост, осанка, поставленный преподавательский голос. Интонация совершенно джеклондоновская: «Пискун дрожал от ярости и страха; несчастный Том Джой рисковал остаться без глаз!»

Пискун - одна из тех мужественных кошек, которые обречены (во имя великой гендерной иллюзии) отзываться на мужское имя. Между тем разве жизненная стойкость - мужское качество? Женское, конечно. Уж Вере ли Ивановне не знать все о стойкости и жизнелюбии.

Павел Пряников Путь марксиста

Евгений Гнедин глазами дочери

1 декабря 1898 года в немецкой газете «Зексише арбайтер цайтунг» было напечатано объявление: «Сообщаем товарищам по партии о рождении крепкого, жизнеспособного врага государства, борца за освобождение рабочего класса от гнета капитала». Таким образом о появлении на свет своего сына Евгения оповещал Александр Гельфанд, известный читателям книг по истории под псевдонимом Парвус.

Евгений Гнедин стал видным советским дипломатом, прошел сталинские лагеря, в конце жизни вышел из КПСС и сблизился с диссидентскими кругами. Его дочь Татьяна, ученый-физик, в 60-х прославилась как писатель-фантаст.


- Татьяна Евгеньевна, вы родились в год смерти Парвуса, но наверняка отец рассказывал вам о нем.

- Конечно, много рассказывал, хотя жил рядом с ним только до четырех лет. Мать отца, моя бабушка Татьяна Берман с Парвусом рассталась в 1902 году, после переезда из Германии в Одессу. Но они продолжали общаться.

О роли Парвуса в русской революции написано много. Но мало кто знает о его научной деятельности. Например, о том, что именно он выдвинул идею энергетических денег, которые придут на смену денежным единицам с золотым обеспечением. Предугадал он и чрезвычайное значение нефти для экономики, ведь как энергоноситель ее, в отличие от угля, в те годы никто не рассматривал. Парвус настоятельно рекомендовал германским промышленникам вкладывать средства в разработку нефтяных месторождений по всему миру, в том числе и в России. Кроме того, Парвус первым выдвинул концепцию единой Европы; он полагал, что лидирующее положение в ней займет Германия, как теперь и случилось. Надо заметить, что России в этой системе отводилась роль полноправного члена, а не поставщика ресурсов и свалки промышленных отходов. Но главное - Парвус, наверное, единственный, кто в начале ХХ века верил, что пролетарская революция прежде всего произойдет именно в России. Ни Ленин, ни Троцкий до 1917 года в это не верили.

- И как раз тогда Парвус дал Ленину деньги на осуществление революционного проекта.

- Да, он был убежден, что только так можно остановить бессмысленную бойню в Европе. Он ясно понимал, что Германия будет разбита, а Россия ничего не получит от Англии за свою победу. План Парвуса был таков: революция начинается в России, перекидывается в Германию и Австро-Венгрию, а в результате из этих трех государств образуется ядро единой свободной Европы.

- Ваш отец тоже стал революционером?

- Ну, как сказать. Отец подал заявление о приеме в ВКП(б) только в 1931 году и до своего ареста оставался кандидатом в члены партии. До 1920 года он жил в Одессе, а когда в город вошли красные, отправился с продовольственным обозом в Москву. Здесь отец познакомился с Чичериным и начал работать в комиссариате иностранных дел. С Чичериным их сближало германофильство: они считали Германию естественным союзником ССС- и сопротивлялись антинемецким настроениям в руководстве. Помню, отец рассказывал, как в начале тридцатых генпрокурор Вышинский решил выслать из страны немецкого посла и часть дипмиссии. Чичерин, узнав об этих намерениях, написал какую-то записку и попросил Гнедина тотчас же передать ее Вышинскому, причем на улице. Отец поехал к Вышинскому домой, они вышли на улицу, прокурор прочел записку и побледнел. На следующий день немецкое посольство оставили в покое. Что там было написано, отец так и не узнал.

В 1924 году умер Парвус. Немецкий нотариус известил моего отца о том, что можно приехать и начать процедуру вступления в наследственные права. Гнедин обратился к Бухарину и получил у него разрешение на поездку в Германию. Нотариальная эпопея длилась три года. Все материальные ценности, которые унаследовал отец, он сдал советскому государству. Напряженная борьба развернулась за архив созданного Парвусом в Копенгагене института по исследованию причин и последствий Первой мировой войны, где хранились секретные правительственные документы стран - участниц войны и частная переписка государственных деятелей. Большая заслуга Парвуса в том, что после поражения Германии он вывез все это в Данию, иначе документы ушли бы в Англию и США. В конце концов отец смог добиться передачи архива в Москву в Институт Ленина. Несколько лет назад я решила полюбопытствовать, что стало с этим архивом. Оказалось, что уцелела в лучшем случае одна его треть, остальное пропало.

- Евгения Гнедина арестовали в конце тридцатых?

- Отца арестовали в ночь с 10 на 11 мая 1939 года. Два года он пробыл в тюрьмах - на Лубянке, в пыточной тюрьме Суханово, в Лефортово. Несколько раз его допрашивал сам Берия. Но, несмотря на пытки, отец не подписал ни одного протокола, никого не оговорил. Такая стойкость, как ни странно, его и спасла. Летом 1941 года ему объявили, что через несколько дней его будет судить тройка. А одним из руководителей системы троек тогда был старый большевик, латышский стрелок Ульрих, которого отец хорошо знал с двадцатых годов. Гнедин попросил у тюремщика бумагу, карандаш, написал Ульриху письмо о том, что его дело сфальсифицировано, и специально подчеркнул, что ни на одной бумаге нет его подписи. Тройка приговорила его к десяти годам лагерей, а не к расстрелу. На допросах от отца главным образом добивались компромата на Максима Максимовича Литвинова, бывшего министра иностранных дел, которого возненавидел Сталин. Насчет того, почему самого Литвинова не репрессировали, есть множество версий. Одна из них такова: якобы Сталин, несмотря ни на что, был ему благодарен за одну давнюю услугу. Еще до революции Сталин и Литвинов случайно оказались в лондонском порту, где бастовали докеры. Там они застали драку между забастовщиками и штрейкбрехерами. Последние как-то узнали, что два неожиданных визитера - русские социалисты. И полезли на них с кулаками. Сталин совсем драться не умел. И Литвинов взял на себя троих или четверых, а товарищу крикнул, чтобы тот убегал. В результате Литвинов попал в больницу с тяжелыми травмами, а Сталин остался невредим.

- Как сказался на вас арест отца?

- Нас сразу же уплотнили. Мы жили в доме в Петроверигском переулке, занимали три комнаты, так нам оставили только одну. Но старые друзья отца не отвернулись от нас. Ни Мархлевский, работавший секретарем у Парвуса, ни Илья Эренбург, который даже послал отцу в лагерь свою курительную трубку. Другом семьи стал князь Сергей Дмитриевич Мстиславский, известный деятель Февральской революции. Срок у отца закончился в 1949 году, но он оставался в ссылке еще шесть лет.

- После возвращения из ссылки ваш отец как-то переосмыслил коммунистическую идею?

- Отец продолжал считать себя большевиком и марксистом. При этом он был убежден, что историю делают не классы, а личности. Папа порывался снова заняться политической деятельностью, но ему этого не позволили.

* ГРАЖДАНСТВО *
Павел Пряников Arbeit macht frei?

Профессор Леонид Бородкин о лагерной экономике


- Существует точка зрения, согласно которой механизм ГУЛАГа был запущен потому, что стране требовалась послушная бесплатная рабсила для осуществления индустриализации. А политика, устранение оппонентов и конкурентов Сталина - побочный эффект процесса. Вы согласны с этим мнением?

- Причин возникновения ГУЛАГа две: политическая и экономическая, они неразделимы. Громкие политические процессы 1936-38 годов, истребление старой большевистской гвардии и интеллигенции диктовались стремлением привить обществу страх перед системой: это повышало ее управляемость. Таким образом, репрессии отчасти были явлением технократическим. Потом, когда конвейер по производству врагов народа заработал на полную мощность, возник вопрос о том, что с этой огромной человеческой массой делать. А еще в 1924 году был принят исправительно-трудовой кодекс РСФСР, где, в частности, говорилось: «Каждое исправительно-трудовое учреждение должно стремиться возмещать трудом содержащихся в нем заключенных затрачиваемые на них издержки, не теряя, однако, из виду исправительных целей». То есть с самого начала речь фактически шла о включении пенитенциарной системы в экономику страны.

ГУЛАГ как таковой возник в 1930 году, до этого в СССР - был один лагерь - на Соловках. Этот год - время «сталинского рывка». Именно тогда СССР - окончательно стал на мобилизационный путь развития экономики, нэп вместе с носителями его идей ликвидировали.

Как известно, экономика царской России накануне Первой мировой росла впечатляющими темпами - по шесть-семь процентов в год. Это было догоняющее развитие: Россия отставала от Англии примерно на сто лет, от Франции и Германии - на пятьдесят. Но более половины роста экономики обеспечивали иностранные инвестиции. В каких-то отраслях (например, в электротехнике или в металлургии на Украине) доля иностранного капитала приближалась к ста процентам.

А в двадцатые годы СССР - мог рассчитывать только на внутренние резервы, иностранные инвестиции занимали в экономике ничтожное место. При этом примерно к 1925 году мы почти достигли уровня 1913-го. Однако дальнейший рост был невозможен, поскольку отсутствовала база для индустриализации. И если бы государство захотело продолжать развитие в рамках нэпа, ему пришлось бы открываться миру, привлекать иностранные инвестиции. То есть неизбежно начался бы переход к социал-демократии. Понятно, что по политическим мотивам такой вариант отвергли, и был избран мобилизационный путь.

Для рывка требовались две составляющие: валюта и внутренний капитал. Валюту тогда можно было заработать только экспортируя хлеб. Но цены на зерно государство устанавливало директивным методом, они отставали от рыночных, и крестьянство продавать хлеб отказывалось. Потому и началась коллективизация: это был самый быстрый способ накопить зерно, чтобы затем вывезти его за границу.

Если валютный вопрос был хотя бы отчасти решен, то с внутренним капиталом возникли затруднения. Еще Витте, кстати, замечал, что в России никогда не было внутреннего капитала. Его могла обеспечить только репрессивная машина. Например, в конце двадцатых было решено развивать золотодобывающую отрасль: она рассматривалась как второй после хлеба источник валюты. Но вскоре власти сообразили, что завозить в Магадан или на Дальний Восток вольнонаемных чересчур затратно. В казне не было денег не только на золотодобычу, но и на металлургию, дорожное строительство, лесозаготовки и прочее. Сталинское руководство приняло решение развивать эти отрасли бесплатно, используя труд рабов. И до середины пятидесятых золото у нас добывали только зеки.

- То есть масштаб экономики ГУЛАГа сравним с масштабом «вольнонаемной» экономики?

- Нет, тот, кто допускает такие утверждения, плохо представляет себе реальную численность узников ГУЛАГа. Больше всего их было в 1946-48 годах: 2,5-2,7 миллиона, пополнение случилось за счет так называемых фашистских пособников. В остальные годы с 1937-го по 1955-й население ГУЛАГа составляло 1,2-1,5 миллиона. А в советской промышленности были заняты двадцать пять миллионов человек. В итоге на ГУЛАГ в среднем приходилось три процента валового национального продукта; в отдельные годы этот показатель мог вырастать до десяти процентов. Правда, надо подчеркнуть, что зеки были задействованы в капитальном промышленном строительстве, которое затем послужило базисом роста советской экономики. Например, тот же Норильский комбинат полностью возведен силами заключенных ГУЛАГа. В целом за время своего существования ГУЛАГ обеспечил строительство около тысячи промышленных объектов.

- Был ли такой труд эффективен?

- Несомненно, во главу экономической системы ГУЛАГА ставилась эффективность. Именно с этим была связана масштабная реформа ведомства в 1940 году. Тогда ГУЛАГ был разбит на двенадцать, а позднее - на пятнадцать и семнадцать главков. Каждый главк отвечал за тот или иной сектор экономики, а сам ГУЛАГ, если пользоваться сегодняшним языком, стал управляющей компанией.

Однако вопреки намерениям реформа 1940 года как раз резко снизила эффективность лагерной экономики, потому что отменила ряд стимулов для зеков. Например, в 1938 году по распоряжению Сталина ликвидировали так называемую систему зачетов. Суть ее заключалась в том, что при перевыполнении плана зек получал сокращение срока на тот самый день, в который был зафиксирован трудовой подвиг. 25 августа 1938 года, на заседании Президиума Верховного Совета СССР, посвященном этому вопросу, Сталин также предложил: «Нельзя ли дело повернуть по-другому, чтобы эти люди оставались на работе, - награды давать, ордена, может быть? А то мы их освободим, вернутся они к себе, снюхаются опять с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться».

Были отменены и другие меры, которые хоть как-то стимулировали труд заключенного. Скажем, в 1932 году для «особо отличившихся ударников из заключенных - строителей Беломорканала» был введен специальный жетон. Награжденный таким жетоном, в каком бы лагере он потом ни содержался, имел право на целый ряд льгот. Справедливости ради замечу, что политические редко имели возможность этими льготами пользоваться: в лагерях заправляли уголовники, они и получали, в том числе коррупционными методами (банальные взятки начальству), доступ к подобным благам. При проверке Темлага в 1934 году выяснилось, что на подсобно-вспомогательных работах заняты двадцать шесть процентов зеков при норме в десять с половиной процента. В отчете комиссии подчеркивалось, что «на лаптеплетении вместо имеющихся в лагере слабосильных были заняты здоровые лагерники». А ведь и такой труд мог вознаграждаться зачетами.

Известен приказ начальника ГУЛАГа Наседкина от 13 мая 1941 года. В нем, в частности, говорилось: «Сопоставление себестоимости сельскохозяйственной продукции в лагерях и совхозах НКСХ СССР - показало, что себестоимость продукции в лагерях значительно превышает совхозную». А тут еще вмешалась война - самые трудные годы для ГУЛАГа. Если посмотреть на график смертности зеков, мы увидим три пика. Первый - 1932 год, когда смертность повысилась до пятнадцати процентов, это было связано с голодом. Другой пик - 1947 год: семь процентов, и причиной снова был голод. А за 1942-43 годы от голода вымерла половина заключенных: 1942 год дал смертность 24,2%, 1943-й - 22,4%. В остальные годы уровень смертности не превышал двух-пяти процентов. Кстати, всего через лагеря в СССР - прошли пятнадцать-восемнадцать миллионов, скончались там полтора миллиона человек.

- Руководство государства, видя такие результаты, пыталось как-то исправить ситуацию?

- Меры начали принимать после 1947 года, когда оказалось, что ГУЛАГ не только не приносит прибыль народному хозяйству, но и требует серьезных бюджетных дотаций. А до 1947-го в инструкциях гулаговского начальства встречались вот такие циничные пассажи. «Надо всемерно создавать в лагерях такую производственную установку, при которой заключенные поняли бы, что в лагере они обязаны работать, и перестали бы рассматривать лагерь как дом отдыха, где можно, пользуясь плохими порядками, увиливать от работы и жить за счет государства».

В общем, метод кнута перестал действовать, пришлось прибегнуть к прянику. В июле 1948 года замминистра внутренних дел Чернышов в специальной справке писал о том, что ГУЛАГ надо переводить на рельсы гражданской экономики. А в ноябре министр внутренних дел Круглов направил в Совет министров докладную записку «О мерах по улучшению работы исправительно-трудовых лагерей и колоний». Он предлагал следующие способы стимулирования труда заключенных: сокращение срока наказания для хорошо работающих, создание для них лучших условий содержания, введение денежной платы за труд. Эти инициативы были одобрены, и уже 3 августа Круглов направляет Сталину отчет об итогах работы ИТК за первое полугодие 1949 года. В нем говорится: «Значительно повысилась производительность труда заключенных, укрепилась трудовая и лагерная дисциплина».

- Какую плату получали зеки за свой труд?

- Гарантированный минимум был десять процентов от зарплаты вольнонаемного за аналогичный труд. В ряде главков реальная цифра доходила до тридцати-сорока процентов. Среднемесячная зарплата была около двухсот пятидесяти рублей. Более того, зеки стали перечислять заработанное домой. Статистика только по одному лагерю, Воркута-Печорскому, показывает, что за второе полугодие 1951 года они переслали на волю шестьсот восемьдесят три тысячи рублей. Конечно, предпринимая подобные шаги, руководство исходило не из гуманистических соображений, а из расчета на то, что ударники на эти деньги смогут подкармливаться из тюремных магазинов и, следовательно, работать еще эффективнее.

В те же годы внедрялась практика фактической сдачи зеков в аренду на работы, выполняемые тем или иным министерством. Например, по данным на 1 января 1951 года, в лагерях содержались два с половиной миллиона заключенных, из них пятьсот семьдесят две тысячи использовались на контрагентских началах при выполнении работ другими министерствами.

Любопытен конфликт между высшими руководителями ГУЛАГа и начальниками отдельных лагерей. Первые были заинтересованы в неукоснительном выполнении плана, за которое головой отвечали перед Сталиным. Они же получали награды за успешный труд зеков. Поэтому руководство ГУЛАГа было заинтересовано в сохранении жизни и здоровья заключенных - опять же не из гуманизма, а по экономическим причинам. А у лагерной администрации такой заинтересованности не было. Единственным способом повышения личного благосостояния для нее оставалась коррупция. Я встречал в архивах весьма характерные сюжеты. Скажем, начальник лагеря отцепил один из шестнадцати вагонов с мясом, предназначенным для зеков, и продал мясо на рынке через местных барыг.

- Так все же: экономика ГУЛАГа доказала свою эффективность? Утверждение классиков о том, что подневольный труд не может быть более эффективным, чем труд свободный, было опровергнуто?

- Нет. Надо сказать, что после 1947 года положение зеков несколько улучшилось. Но эффективнее лагерный труд от этого не стал. ГУЛАГ сам себя не окупал и продолжал существовать на дотациях, которые все росли и росли. Например, по итогам 1954 года расходы превысили доходы на двести семьдесят миллионов рублей. Чтобы не допустить голода, руководство лагерей было вынуждено изъять у заключенных личные деньги на сумму сорок шесть миллионов рублей. А на 1955 год дефицит бюджета ГУЛАГа, если так можно выразиться, и подавно планировался в размере восьмисот пятидесяти девяти миллионов рублей.

Стремительно разрастался бюрократический аппарат, поглощавший все больше средств. Так, за десять месяцев 1954 года в ГУЛАГ поступил 329 501 документ, из его недр вышли 259 345 документов, а с учетом разосланных по периферийным отделам приказов и инструкций их количество превысило семьсот девять тысяч. Расходы на управление достигли десяти процентов от бюджета ГУЛАГа, еще двадцать пять процентов составили расходы на охрану лагерей.

- То есть одной из причин прекращения репрессий могло быть осознание руководством того факта, что с экономической точки зрения ГУЛАГ себя исчерпал?

- Да, это так. Вот простой пример. На всех объектах МВД доля вольнонаемных рабочих, не выполнявших нормы выработки, составляла 10,9%, а среди заключенных - 27,4%. Кроме того, к началу пятидесятых советскому руководству стало ясно, что индустриализация в СССР - фактически закончена, и наступает эра производительного труда, «экономики знаний», к которой ГУЛАГ приспособлен не был. Менее чем через три недели после смерти Сталина, 21 марта 1953 года, Берия (на тот момент руководитель МВД) направил в Президиум Совета министров письмо об изменении строительной программы на 1953 год. В нем предлагалось прекратить или полностью ликвидировать строительство ГУЛАГом двадцати двух крупных объектов, «не вызванное неотложными нуждами народного хозяйства». Ценою жизни миллионов людей план строительства мобилизационной экономики был выполнен. Фактически с этого момента началась ликвидация ГУЛАГа, хотя де-юре он существовал до 1960 года.

Евгения Долгинова Сильней симфоний и стихов

Город после ГУЛАГа

Издали думалось: тайга и тундра, гиблая, скудная земля. Но мы приехали в багрец и золото, и увидели высокий ковер нежно-голубого ягеля и карстовые озера с неестественно яркой бирюзовой водой, «цвет морской волны», так называлось это в детстве. Вызывающе, кричаще красивый лес - знали, где расстреливать. Вещественное наследие Ухтарского лагпункта ничтожно: доска, перекладина, яма, траншея, остатки фундамента. Евгения Зеленская, председатель ухтинского «Мемориала», показывает: здесь в землю была врыта бочка, где солили капусту; здесь была, по всему судя, мертвецкая. Вот полусгнившая перекладина - стоял барак…

На хрупкий лед одного из этих озер (Параськиных, как их зовут) - идеально круглого, как тарелка, отмеченного четой желтеющих берез, - по преданию, клали больных зеков и смотрели, кто потонет, а кто удержится. И это, кажется, единственная мифологема Ухтарки, места массовых расстрелов в 1937-38 году заключенных Ухтпечлага - главного управления всех лагерей на территории республики Коми.

Отец Бруни

Он сидит у «Печорнипинефти» - черный, новый, блестящий, чуть надменный, поза вольготная, на плечах, само собой, крылатка, а в руке книга. Тривиальная эмоция: «У чукчей нет Анакреона, к зырянам Пушкин не придет», - а вот пришел, в аккурат через сто лет после Черной речки. Он был создан за несколько ночей из гипса и кирпича, цемента, дерева, глины и - этого-то в избытке - колючей проволоки. С ума сойти от распоряжений истории, от бессердечных рифм ее: Пушкина в гробу одним из первых рисовал Федор Бруни, и ровно через век его потомок Николай Бруни, французский шпион и доходяга, собирал Пушкина в Ухтпечлаге. Там уважали культуру и вместе со всем цивилизованным миром отмечали столетие роковой дуэли. За памятник Бруни получил шикарную премию - недельное свидание с женой; рассказывают, что он не взял у нее копченое сало и сухари, велел везти обратно, будучи уверенным, что дети голодают (так оно и было). Вместо фотографии жена привезла его карандашный автопортрет.

Он прожил какое-то невероятное количество жизней, и каждая - блестящая. Николай Александрович Бруни - выпускник Тенишевского, полиглот и эсперантист, выпускник консерватории и солист филармонии, футболист, на Первой мировой - санитар-доброволец, потом военный летчик, кавалер трех Георгиевских крестов, потом - священнослужитель в нескольких церквах, в том числе и в Николы-на-Песках на Арбате (когда служил панихиду по Блоку, читал с амвона «Девушка пела в церковном хоре…»), и одновременно печник и столяр, потом - авиаконструктор и профессор МАИ. Мандельштам поминал его в «Египетской марке» (тоном довольно-таки пакостным: «„Николай Александрович, отец Бруни!“ - окликнул Парнок безбородого священника-костромича, видимо еще не привыкшего к рясе и державшего в руке пахучий пакетик с размолотым жареным кофе») и насмешливо отзывался о его стихах; ровесники и однокашники, они погибли почти одновременно. В 1938 году Бруни водил по Москве французского авиатора-коммуниста Жана Пуантиета с семейством, и Пуантиеты какую-то одежонку с плеч подарили его детям, ужаснувшись страшной нужде. Для пятьдесят восьмой достаточно. Когда Бруни уводили, он очень старался не хромать; человеку, у которого одна нога короче другой на семь сантиметров (последствия авиакатастрофы, в которой напарник погиб, а он чудом выжил, после чего, собственно, и стал священником), не хромать было трудно.

Но он был из прямоходящих, и он - старался.

Голова Ленина

«Старая Ухта» звучит гордо, почти как «мой Арбат», - часть города, отмеченная архитектурным усилием. Хозяин частной гостиницы везет меня в хрущевку, извиняется: «Зато - Старая Ухта». Он бывший инженер, теперь у него бизнес «квартиры посуточно», и, судя по джипу и евроремонту, бизнес удачный. Ухта, приросшая нефтегазовыми корпорациями, входит в полосу экономического кипения, кишит иномарками и командировочными, уже не хватает гостиниц, ресторанов и такси. Дежурно спрашиваю у хозяина, как он попал в Ухту. Как почти все здесь, отвечает. Дальше - сага, страшная и обыденная история. Такие истории здесь в запасе почти у каждого, их рассказывают спокойно, без слезы и патетики. С кем не бывало, да вот и у вас, наверное? И у нас. Обыкновенное дело.

В бабье лето и сухую погоду город буколически прекрасен: ели и березы, и плотные рябиновые ряды, и тепло идет от двухэтажных деревянных домов (застройка 30-40-х) с круглыми каютными окнами (местный проект), во дворах - бурьян, на центральной площади лошадь пощипывает газонную траву. Спрашиваю, как пройти к церкви, - показывают на торжественный театр сталинского ампира. Объясняют: «Большевики клубы в церквах открывали, а у нас наоборот - церковь в клубе. Раньше вообще крест был прямо на лире, теперь оставили венец лавровый». В парке (знаменитый детский парк в сосновом бору, гордость и сантимент всех горожан) стоит памятник Павлику Морозову. Павлик очень хорошенький, мрачноватый, серо-голубой. Ныне он называется «Мальчик, просто мальчик», а почему бы и нет. Другой пионер, разноцветный и в три этажа высотой, нарисован на стене Дома пионеров, и я не сразу понимаю, что он трубит в горн, а не сосет кока-колу.

Слово Ухтпечлаг (Ухто-Печорский лагерь) тоже кажется каким-то теплым, домашним. На месте высадки легендарной первой экспедиции ОГПУ, на берегу реки Ухты в 1974 году поставили памятник первопроходцам. Символика палаток, газовой трубы, нефтяного факела.

- Это первый памятник политзаключенным, установленный советской властью, - объясняет Евгения Зеленская. - Потому что девяносто девять процентов первостроителей - зеки.

Смотрим на другой берег Ухты.

- Видите голову Ленина?

То, что я приняла за сильно искривленное громадное колесо обозрения, оказывается наглядной агитацией. Эта контурная металлоконструкция - и в самом деле профиль Ильича. Ухтинцы еще помнят, как по голове Ленина пускали иллюминацию, и влюбленные, держась за руки, гуляли под этим светом, смотрели на реку, огни, на новый прекрасный современный город, выросший в непроходимой тайге усилиями энтузиастов и романтиков, жизни не пожалевших на то, чтобы на советских кухнях горел голубой огонек, да лилась-бурлилась бы нефть-кормилица - черная кровь земли.

Обоснование нефтеносности зырянского поселка Чибью сделал зек Тихонович (профессор-геолог с мировым именем) еще в Бутырской тюрьме, первая экспедиция ОГПУ вывезла спецов из Соловецкого лагеря на теплоходике «Глеб Бокий» в 1929 году. Поселок Чибью представлял собой пустынный высокий берег на реке Ухте с заброшенной нефтяной вышкой, поставленной еще в 1907 году Русским товариществом «Нефть». К жизни воззвав эти дебри бесплодные, город отстроили с кавалерийской стремительностью, но как они это сделали - все равно непонятно. В многочисленных мемуарах описано, как сотни километров тащили на руках пятисотпудовые крелиусовские буровые станки, как сутками расчищали, стоя по пояс в замерзающей воде, заросшие ручьи, чтобы смогли пройти лодки с разобранным на части оборудованием, как зимовали в палатках при минус сорока, - а все равно: не верится. Кажется, это был, среди прочего, еще и антропологический эксперимент советской власти, призванный доказать возможность невозможного, сверхвыносливость человеческой природы в условиях природы нечеловеческой.

Мороз- отморозок дозором

Меня, собственно, интересовал Йосема-Мороз Яков Моисеевич, начальник Ухтпечлага, чекист, авантюрист, одессит до мозга костей, красный директор с двумя классами образования, один из авторов ухтинского индустриально-экономического чуда.

У Якова Моисеича на фотографии - толстое, доброе складчатое лицо, а ведь он был молодым, в сущности, человеком, принял руководство в неполные тридцать и двух лет не дожил до сорока.

- Он такой гулаговский шиндлер, да? - приставала я к ухтинским мемориальцам.

- Он продукт своего времени, - отвечали они сдержанно. - Сложная, противоречивая личность.

Мороз и сам был - прошу прощения за тавтологию - тем еще отморозком. На Соловки он попал «за превышение полномочий» (застрелил рабочего) - а в Ухтпечлаг приехал уже с партийным билетом и чистыми документами, поди пойми как. Неукротимый Мороз вытаскивал наилучших специалистов из других лагерей и создавал им более-менее сносную - а по зековским меркам и просто роскошную - жизнь. Иные получали жилье и возможность выписать семью. Он гениально сыграл на двух, может быть, самых сильных потребностях человеческих, на двух жаждах: творчества и свободы. Фантастичность производственной задачи захватывала, а реальность досрочного освобождения или хотя бы просто расконвоирования обязывала к особенной настойчивости. Все, что было построено в Чибью, не могло быть создано под ударом прикладов: это требовало профессионального азарта, в чем-то - фанатического упорства. Спецы загорались идеями и масштабом, инженеры, вернувшись в бараки, продолжали за счет короткого сна чертить, считать и спорить.

«Был тут и знаменитый Мороз, заявлявший, что ему не нужны ни машины, ни лошади: дайте побольше з/к - и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Деятель этот был готов мостить болота заключенными, бросал их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток - у костра погреются! - без котлов для варки пищи - обойдутся без горячего! Но так как никто с него не спрашивал за „потери в живой силе“, то и пользовался он до поры до времени славой энергичного, инициативного деятеля, заслуживающего чинов и наград. Я видел Мороза возле локомотива - первенца будущего движения, только что НА РУКАХ выгруженного с понтона. Мороз витийствовал перед свитой - необходимо, мол, срочно развести пары, чтобы тотчас - до прокладки рельсов - огласить окрестности паровозным гудком» (Олег Волков, «Погружение во тьму»).

Его боготворили и ненавидели; его уважали за личный аскетизм и здравый смысл, его боялись и презирали - и все заслуженно. Каждый раз, читая про таких, как Мороз, сталкиваешься с мучительной личной необходимостью - совместить несовместимое. Потому что нельзя отменить реальность, в которой за какие-то четыре года в непроходимой тайге Заполярья, отрезанной от всех дорог (до Москвы добраться - минимум шесть суток), построили «Северный Баку» с многочисленными производствами и промыслами, своей авиацией и флотилией, с клубами и профессиональным театром, школами, стадионами и газетами, с техникумом и сангородком. Тот мир, в котором звучали сквозь тайгу кремлевские куранты, резвились «Семеро смелых», а Чук и Гек прятали коробку с пыжами и верили, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной.

Точно так же нельзя отменить иную реальность, где сожгли, будто в Хатыни, барак с сотней заключенных и поливали из пулеметов тех, кто выскочил из пламени. Где расстреливали целые этапы, где в поселке Абезь мучительно и тихо угасали философ Карсавин и искусствовед Николай Пунин, где пожилые амнистированные ученые - лучшие умы нефтехима и геологии - за десять минут вновь становились шпионами всех империалистических разведок, диверсантами и вредителями, где молодые и здоровые люди за три недели умирали от пеллагры, где убивали за луковицу или головку чеснока…

Администрация Ухтпечлага уверенно сознавала себя субъектом Большой Истории - кем-кем, а временщиками они точно не были. Уже в 1934 году украинский писатель Остап Вишня по заказу Мороза начал работу над сборником «Пять лет борьбы за недра тайги и тундры». Часть сборника составлял официоз, другую - мемуары первопроходцев (уже появилось почетное звание «старый ухтинец»), третья посвящалась заключенным-ударникам, нравственно и социально возродившимся в горниле социалистического труда. Вишня работал над сборником вместе с поэтом Рамзи, бывшим наркомом просвещения Узбекистана, и журналистом Евгением Лидиным (Барятинским), которого ненавидел. Заносил в дневник: «Он из князей. Дегенерат. Крысиное шелудивое лицо с редкими гнилыми зубами… Мразь, подлюка и стерва!» Можно лишь догадываться, как он кривился, когда писал о перековавшихся спецах, человеке-звере Бригермане и чистоплотных уголовницах с трудной женской судьбой. «А бурить куда сложнее, чем грабить. Значит, нашел он себя на этой работе, и как он бесконечно благодарен лагерям и людям за то, что человека из него сделали. Он колонизировался, с ним живет его жена, работница керосинового завода». Или: «Нервно смяв папиросу, продолжает Алексей Алексеевич: „Наверное, я поседел недаром, попав под молот революции, как соучастник грозненского процесса вредителей… Здесь, в Ухте, я понял, как рабочий класс перевоспитывает старое инженерство…“»

Сборник, впрочем, так и не вышел, а к середине 1938 года Ухтпечлаг перестал существовать, рассыпавшись на четыре лагеря, комиссия обнаружила долг в 28 млн рублей, вредители-ежовцы Мороз и главный инженер Юрий Максимович были арестованы и расстреляны, а в Ухту прибыл известный палач Кашкетин, в лагерях заработали тройки, начались знаменитые кашкетинские расстрелы, - начался настоящий тридцать восьмой.

Счастливое детство

В квартирах ухтинцев можно увидеть ноутбук и плазменный телевизор, гравюры XIX века в торжественных багетах и старинную мебель большого изящества и такой же хрупкости - вывозили в основном из Ленинграда, где у многих корни, бабушки, дедушки, родня (а сейчас обратный исход: дети едут учиться в Петербург). Уклад города был сформирован научно-технической, итээровской элитой, двумя потоками: зековским и спецовским (молодые специалисты приехали по распределению, здесь же и осели), они задавали тон и атмосферу. Евгения Зеленская рассказывает, что впервые услышала уличный мат, будучи уже в десятом классе, - и мальчик, который шел с ней, покраснел, ему было неловко.

И сейчас что-то осталось в воздухе - отголоски больших любовей и больших трагедий. В Ухте есть пара, воссоединившаяся через шестьдесят лет. Он отбывал срок на Севере, она - в Караганде. Кажется, она его не любила совсем, а полюбила в возрасте сильно за восемьдесят. Да так, что когда на одном из мероприятий молодая сотрудница поцеловала его в щеку - получила от нее длинный телефонный выговор. Есть дочь одного из харбинцев, тяжелого нрава женщина, не проявлявшая особенной нежности к близким при их жизни, но после их смерти почти поселившаяся на Загородном кладбище и состоящая в мистическом, что ли, общении с ушедшими. Двадцать лет она ухаживает за могилами репрессированных, ставит кресты, убирается, подметает: «все души милых - на высоких звездах», и с ними ей хорошо.

…Пишмашинки не было, и нам осталась чудесная каллиграфия безвестного писаря НКВД: кружево, вязь, тончайший узор. Но при этом: «архиолог» (наверное, от «архиважно»). Это из копии личного дела Григория Иосифовича Боровки, известного археолога и палеонтолога, сотрудника Эрмитажа. Исследование о судьбе Боровки написали юные историки-археологи из объединения «Ермак» при Доме пионеров. Руководитель кружка Татьяна Федотова - внучка репрессированного воронежского кулака, отбывавшего заключение на Печоре; окончив истфак в Перми, Татьяна вернулась в Ухту и уже почти четверть века организует детские исследования. Я смотрела их - это очень добросовестные, честные работы, напрочь лишенные демагогии и общедемократической риторики, которой непременно отличились бы столичные дети. Ермаковцы нашли ученика Боровки (он преподавал немецкий язык в техникуме), связались с исследователями из Эрмитажа и Академии наук, восстановили в подробностях картину его последних лет. Боровка был освобожден в 1940-м, но из Ухты не уехал - было много работы: преподавание, исследования, - и в сорок первом его арестовали уже как лицо немецкой национальности, а в сорок втором расстреляли.

«Дети 30- х годов говорят о школьных годах как о самом радостном времени в своей жизни, утверждают, что преподавание велось на высоком уровне. Некоторые уроки проводили специалисты, ученые, находящиеся в заключении. В классах было правило -хорошие ученики брали „на буксир“ отстающих. Дети вспоминают, что в Ухтинской школе у них были учебники и самые настоящие тетради». Это из другой работы ермаковцев, «Дети Ухты».

Про счастливое детство вспоминают и дети репрессированных. У журналиста Галины Тиктинской было счастливое детство, она говорит это уверенно. Оно прошло на знаменитом Асфальтитовом руднике, что в 50 километрах от Ухтпечлага, - одном из самых жестоких лагпунктов. Ее отец Гилель Тиктинский (на фото - демонический красавец), бывший экономист Апатитского комбината, после освобождения остался на руднике вольнонаемным и встретил юную зечку Абакумову, игравшую в спектакле «За тех, кто в море». Девушка была «фашистская подстилка» с Украины. Органы не скоро, но разобрались, что ее мать руководила Запорожским подпольным обкомом партии, и юная дочь ей, соответственно, помогала. Сразу после освобождения она вышла замуж за Тиктинского.

Галина рассказывает: она выросла в атмосфере бесконечного праздника и любви. В пятидесятые годы на руднике жили жадно и весело, азартно радовались самому факту существования, это была настоящая vita nuova, полная счастливых ожиданий и захватывающих планов на будущее. В страшнейшей нищете, когда и метра ситца было не достать, устраивали маскарады, елки, домашние праздники, музицировали, пели, читали стихи, вообще много читали, выписывали книги и толстые журналы, всевозможный «Новый мир» шел бесперебойно чуть ли не в каждый дом. Галина вспоминает плетеные бутылки армянского коньяка, как-то попадавшие в поселок, и застолья, и разговоры с гостями, и общий дух взаимовыручки и товарищества, не убитый, а, напротив, обостренный испытаниями.

Счастливое детство - только отцы умирали совсем молодыми.

Отец Галины - когда ей было десять лет. Дед Евгении Зеленской троцкист Сергей Галицкий - сорокапятилетним, через пять лет после освобождения и соединения с семьей.

Сомкните мудрые уста

Из глубины ухтинских руд Николай Александрович Бруни написал стихотворение «Декабристы».

…Сомкните мудрые уста,
Отдайтесь радости в страданье,
Пускай упрямая мечта
Созреет в северном сиянье.
Забудем счастье и уют
И призрак мимолетной славы,
Пускай нас братья предают,
Но с нами Данте величавый.
Сильней симфоний и стихов
Греметь мы будем кандалами,
И мученики всех веков,
Как братья старшие, за нами.
Пусть нам свободы не вернуть,
Пусть мы бессильны и бесправны!
Но наш далекий, трудный путь
Постигнет прозорливый правнук.
О, не оглядывайтесь вспять,
О, не заламывайте руки -
Для тех, кто любит, нет разлуки,
Так солнце может мир обнять!
Поселок Чибью, 1937

Бруни погиб ранней весной 1938-го, на Ухтарке. По одному лагерному преданию (Ирина Гогуа, бывшая узница Ухтпечлага, рассказывала Игорю Губерману), он шел на расстрел спокойно, с поднятой головой, - и пел псалмы. По другому, призвал всех приговоренных встать с колен и молился вслух. А третьи говорят: тихо, негероически загнулся от пеллагры. Но важно ли здесь «на самом деле»? Надо верить, что были псалмы.

* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин Сосед по крови

Китай и Россия: 350 лет плечом к плечу


При всей неоднозначности отношения сегодняшних россиян к Китаю, в качестве давнего военного противника они его не воспринимают. Помнят только Даманский, да и тот смутно. Между тем с Китаем мы воевали чаще, чем, например, с Францией или даже Германией.

К границе с Китаем Россию вывели северным сибирским путем казаки-землепроходцы. В 1604 году был основан Томск, в 1619-м - Енисейск, в 1628-м - Красноярск, в 1632-м - Якутск. В 1639 году русские достигли Тихого океана. И стали спускаться на юг, к Амуру.

Китай в то время переживал один из самых драматичных периодов своей истории: в страну вторглись варвары маньчжуры. Маньчжуров было всего 300 тыс., а китайцев - 300 млн. Тем не менее в 1644 году пал Пекин, где маньчжуры дали начало новой китайской императорской династии - Цин, хотя процесс покорения Китая завершился лишь в 1683 году захватом Тайваня.

Северной границей Китая была Великая стена, а Маньчжурии - так называемый Ивовый Палисад, система укреплений в 600-800 км южнее Амура. На необъятном пространстве между этой границей и Якутском жили местные племена, не подчинявшиеся никому. Маньчжуры изредка совершали на них набеги: захватывали пленных и собирали дань. И вот сюда пришли русские. Отряды казаков под руководством Пояркова и Хабарова начали активно осваивать земли по обоим берегам Амура. С местными племенами они обращались не очень вежливо, и те бросились искать защиты у маньчжуров, тоже грабителей, но по крайней мере привычных. Маньчжуров земли у Амура совершенно не интересовали, однако появление русских их обеспокоило. Поэтому, несмотря на продолжавшуюся кампанию усмирения Китая, они отправили войска на север.

В марте 1652 года около Ачанского острога (неподалеку от нынешнего Хабаровска) произошло первое в истории военное столкновение вооруженных сил Китая и России. Объединенному войску маньчжуров и местных племен численностью 2100 воинов противостояли всего 206 казаков. Русские одержали убедительную победу. Они потеряли убитыми 10 человек, противник - около 700. В течение нескольких последующих лет казаки ходили по Амуру, Уссури и Сунгари, контролируя не только весь левый берег Амура, но и часть правого. Это было совершенно неприемлемо для Цин. Отдавать ничейный бассейн Амура русским они не собирались и в 1682 году построили свою первую крепость на Амуре, Айгунь (ныне Хэйхэ напротив Благовещенска).

Дальнейшие события русско-китайского противостояния развернулись вокруг главного опорного пункта русских на Амуре, Албазинского острога (на территории теперешней Амурской области). Здесь размещался гарнизон, а рядом возникли крестьянские поселения. Албазин стал центром воеводства, в которое вошел весь Приамурский край, и главной мишенью маньчжуров. Уже в 1681 году цинские войска принялись прощупывать оборону Албазина.

Русские пытались вести с Пекином дипломатические переговоры. Этим озаботилась даже далекая Москва, притом что обмен информацией между нею и Дальним Востоком в то время был крайне затруднен. Китайцы вели переговоры в характерном для них стиле, исходя из концепции Срединного государства: все некитайцы воспринимались ими как варвары, обязанные платить императору дань и изъявлять ему полную покорность. Впервые узнав от русских делегатов о существовании Енисейска и Якутска, они предложили провести русско-китайскую границу рядом с этими городами, что увеличило бы территорию Китая раза в три. Переговоры немедленно зашли в тупик. В начале 1685 года император Канси издал ультимативный указ, требуя, чтобы русские «побыстрее вернулись в Якутск, который и должен служить границей». В Айгуни были сосредоточены более 15 тыс. солдат и 150 орудий. Большая часть этих сил в середине июня подошла к Албазину и начала его штурм. Гарнизон, которым командовал воевода Алексей Толбузин, насчитывал всего 450 человек без единой пушки. Взять острог штурмом противник не сумел, но и гарнизон был не в состоянии выдерживать долгую осаду. Толбузин договорился о свободном пропуске своих людей, в том числе детей и женщин, в Нерчинск (город в нынешней Читинской области). Туда удалось эвакуировать более 600 человек. Как только цинские войска покинули Албазин, нерчинский воевода Иван Власов принял меры по возвращению острога. Уже к концу августа Албазин снова стал русским. Весной 1686 года Канси приказал своим войскам захватить и Албазин, и Нерчинск. В июле пятитысячное войско противника с 40 орудиями опять подошло к Албазину, гарнизон которого составлял чуть более 800 человек (включая крестьян).

В самом начале осады от китайского ядра погиб Толбузин, и командование принял Афанасий Бейтон. Русские устраивали активные вылазки, нанося противнику серьезный урон. Однако к маньчжурам постоянно подходили подкрепления, и к октябрю их численность достигла 10 тыс. Русских же в Албазине к декабрю осталось около 150 (боевые потери не превысили 100 человек, но более 500 умерли от цинги). Тем не менее гарнизон не сдавался, и маньчжуры, потерявшие свыше 2,5 тыс. человек, вынуждены были начать переговоры (в Пекин как раз прибыло посольство из Москвы, направленное еще в конце 1685 года). В мае 1687-го вражеские войска отступили от Албазина. «Брестская крепость» на Амуре выдержала осаду, проявив беспримерный героизм.

Но в августе 1689 года Албазин был оставлен русскими, его укрепления уничтожены. Это стало следствием Нерчинского договора о русско-китайской границе. С русской стороны его подписали глава московского посольства Федор Головин и воевода Власов. Цинский посол, участвовавший в переговорах, подошел к Нерчинску с пятитысячной вооруженной свитой. У русских было втрое меньше войск, поэтому договор в значительной степени навязан им силой. Вдобавок русский, латинский и маньчжурский варианты документа не совпадали по содержанию, даже количество статей в них разнилось. Граница устанавливалась по рекам Аргунь и Горбица, а от верховьев последней - по вершинам Станового хребта до моря. Обмен картами осуществлен не был. В общем, юридическая ценность договора оказалась сомнительной. Однако в соответствии с ним Китай получил солидное приращение территории, о чем и доложили императору китайские чиновники: «Земли, лежащие на северо-востоке на пространстве нескольких тысяч ли и никогда раньше не принадлежавшие Китаю, вошли в состав Ваших владений». А вот как сегодня трактует события официальное издание Академии военных наук КН- «Военная история Китая» (1992). «Царская Россия, воспользовавшись Нерчинским договором, уступленный китайской стороной район к востоку от Байкала до Нерчинска включила в состав своей территории. Факты свидетельствуют, что царская Россия - агрессор, Китай - жертва агрессии. Китай в тех исторических условиях не мог не пойти на серьезные уступки, а царская Россия извлекла для себя серьезные выгоды». То есть, получается, это они уступили нам, а не мы им.

В начале XIX века положение цинского Китая катастрофически осложнилось: «опиумные войны» с Англией и Францией извне, масштабное восстание тайпинов изнутри. Земли, отнятые у России по Нерчинскому договору, за два без малого века никто и не попытался освоить. Там продолжали жить местные племена, а китайцев в Приморье и Приамурье, на площади почти 1 млн кв. км, обитало не более 3 тыс. Тем временем Россия, прочно утвердившаяся на Камчатке, начала обживать Сахалин и наведываться в Приморье с востока, где легального разграничения с Китаем, по сути, не было. Этот процесс подтолкнула Крымская война. У нас она ассоциируется почти исключительно с осадой Севастополя, однако англо-французский флот покушался и на другие окраины Российской империи, в частности на Петропавловск-Камчатский (в августе 1854 года). Вопреки десятикратному превосходству противника в артиллерии русские нападение отбили. Но постоянно контролировать столь отдаленные пункты крайне сложно. Русским был нужен Амур в качестве транспортной артерии для снабжения Камчатки. Кроме того, в Петербурге всерьез опасались, что Приморье захватят англичане и французы. Поэтому русские начали использовать Амур явочным порядком. Благодаря энергичным действиям генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева в 1858-м и 1860 годах были подписаны Айгуньский и Пекинский договоры, установившие российско-китайскую границу по Амуру и Уссури, где она проходит по сей день.

В начале ХХ века Цинская империя агонизировала. В ней развернулось восстание под руководством тайного общества Ихэтуань (в Европе бунтовщиков называли боксерами). Правящая династия сумела перенаправить гнев восставших на «дьяволов иностранцев» (которых сами же Цины в страну и допустили). Более того, власти стали поддерживать «боксеров», жестоко расправлявшихся с иностранцами и китайцами-христианами. Над иностранными посольствами в Пекине нависла непосредственная угроза. В мае 1900 года Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Италия, Россия, США, Франция и Япония направили в Китай свои войска. 1 августа Пекин был ими взят, осажденные посольства освобождены. Потери убитыми у союзников составили 84 человека, в том числе 21 русский. После этого Россия, в отличие от ее союзников, была втянута в настоящую войну - маньчжурскую.

В 1898 году Россия на условиях концессии начала строить через Маньчжурию Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), с помощью которой можно было «срезать угол» на пути из Забайкалья во Владивосток. Русский инженерно-технический персонал насчитывал более 300 человек, охранная стража, состоявшая в основном из казаков, к середине июня 1900 года - около 5 тыс. Все они стали объектами нападения «боксеров». С большими потерями русские пробились в главный город КВЖД Харбин. Атаке подверглась и территория самой России. 2 июля китайская артиллерия открыла огонь по Благовещенску, в ночь с 4 на 5 июля китайский отряд с 18 орудиями форсировал Амур близ устья Зеи.

Ситуация сложилась тяжелая. Более 90% русской армии находились в европейской части страны, Транссиб еще не был построен. Ограниченным силам русских предстояло и защищать собственную территорию, и спасать осажденный Харбин. Пришлось не только мобилизовать резервистов, но и раздать оружие населению. В ходе дальнейших событий ярко проявилось подавляющее превосходство русских войск над китайскими в боевой подготовке. Русские, существенно уступая противнику в численности, не проиграли ни одного сражения. 18 сентября был взят Мукден (Шэньян), что в целом означало окончание активной фазы войны. Общие потери русских в Китае убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести с лета 1900-го по весну 1901 года достигли 565 человек. Потери китайцев оценить сложно, но очевидно, что они превысили наши как минимум в 10 раз.

В 1924 году КВЖД из исключительной собственности России перешла в совместную собственность СССР - и Китая. Заметим, что уже к концу 20-х далеко не каждый мог ответить на вопрос «А что такое Китай?». Страну поделили меж собой так называемые милитаристы, то есть генералы (сейчас их назвали бы полевыми командирами), с помощью оружия почти бесконтрольно руководившие отдельными провинциями и подчинявшиеся центральному правительству в лучшем случае де-юре. В частности, весьма вольно чувствовали себя милитаристы в Маньчжурии. Положение усугублялось перманентной борьбой за власть между коммунистами и гоминьдановцами. СССР - активно поддерживал первых, власти Маньчжурии - вторых. В мае 1929 года китайцы захватили КВЖД и арестовали советский технический персонал железной дороги - более 200 человек. Мирные переговоры закончились, так толком и не начавшись. Пришлось воевать.

Мукденская армия маньчжурского милитариста Чжан Сюэляна насчитывала до 300 тыс. человек. Из них на границе с СССР - сосредоточились более 130 тыс. Численность Особой Дальневосточной армии (ОДВА) под командованием В. Блюхера составляла 18,5 тыс. человек, то есть в 7 раз меньше, чем у противника. Впрочем, в советской Дальневосточной (Амурской) флотилии было 14 кораблей, а в китайской Сунгарийской флотилии - 11.

Продолжавшаяся немногим долее месяца (с 12 октября по 20 ноября 1929 года) война разворачивалась в полном соответствии с традициями российско-китайских войн. ОДВА и Дальневосточная флотилия нанесли китайцам сокрушительное поражение. Советские войска безвозвратно потеряли 281 человека, китайцы - не менее 2 тыс. убитыми и более 10 тыс. пленными. Дальневосточная флотилия, не утратив ни одного корабля, полностью уничтожила Сунгарийскую флотилию противника. 22 декабря в Хабаровске было подписано соглашение, восстанавливавшее довоенный статус-кво КВЖД. Увы, победа оказалась практически бесполезной, поскольку Маньчжурия вскоре попала под контроль японцев. В марте 1932 года была провозглашена независимость государства Маньчжоу-Го, абсолютной марионетки Токио. После этого эксплуатация КВЖД стала невозможна (отношения между Советским Союзом и Японией сложились открыто враждебные), и в 1935-м СССР - продал ее маньчжурам за символическую сумму.

В период японской агрессии против Китая СССР - оказал ему полномасштабную военную помощь, включая прямое участие советских военнослужащих в боевых действиях. В августе 1945 года советские войска стерли в порошок японскую Квантунскую армию в Северном Китае. После этого они снабдили китайских коммунистов трофейным японским оружием, обеспечив тем победу в гражданской войне с Гоминьданом. Потом зацвела «великая дружба»: СССР - щедро вкладывал в Китай деньги и технологии. В какой-то момент Китаю этого показалось мало, и он потребовал у СССР - атомную бомбу. Мао Цзэдун всерьез хотел ядерной войны с империализмом. Он исходил из того, что население коммунистического блока больше, чем у стран НАТО, поэтому после Третьей мировой империалистов не останется, а коммунистов хоть сколько-нибудь да выживет. В первую очередь китайских коммунистов. Москве его идея не показалась здравой. И Пекин внезапно вспомнил о «спорных» территориях.

В 1964 году на консультациях насчет уточнения линии границы Китай официально заявил, что 1 540 тыс. кв. км его территории отторгнуты Россией по неравноправным договорам. В июле того же года Мао в беседе с группой японских социалистов сказал: «Примерно сто лет назад район к востоку от Байкала стал территорией России. С тех пор Владивосток, Хабаровск, Камчатка и другие пункты являются территорией Советского Союза. Мы еще не представляли счета по этому реестру».

За всю историю России никто не предъявлял ей столь масштабных территориальных претензий. «Великая дружба» стремительно сменилась холодной войной, которая ежедневно грозила перерасти в «горячую». Китайцы начали устраивать регулярные провокации на границе с СССР.

Надо сказать, что острова на Амуре и Уссури Пекинским договором 1860 года разграничены не были (кроме однозначно принадлежавших России Тарабарова и Большого Уссурийского). Де-факто большинство из них оказались под контролем России (СССР). В эпоху «великой дружбы» Москва и Пекин собирались урегулировать вопрос об островах, однако после того, как были предъявлены «счета по реестру», переговорный процесс заглох. И вот китайцы, вооруженные палками, барабанами и цитатниками Мао, мелкими группами до 1,5 тыс. человек стали прорываться по зимнему льду на советский берег. Наши пограничники получили замечательный приказ: «Китайцев на советскую территорию не допускать, оружие не применять». То есть им предлагалось драться на кулачках. До поры до времени благодаря естественному физическому превосходству советских военнослужащих драки заканчивались в нашу пользу, но вечно так продолжаться не могло. Попытки получить в Москве более ясные инструкции увенчивались лишь начальственными разносами. И за безответственность высшего командования закономерно расплатились простые бойцы.

Утром 2 марта 1969 года с советского наблюдательного поста на реке Уссури, расположенного напротив острова Даманского (китайское название - Чжэньбао, площадь около 1 кв. км), заметили передвижение группы из 30 человек с китайского берега к острову. Начальник заставы старший лейтенант Стрельников привычно поднял заставу в ружье. По льду Уссури на 4 автомобилях и 1 БТ- на остров отправились 32 пограничника. Они были уверены, что имеют дело с очередной провокацией и придется снова драться. О том, что на Даманском уже находятся в засаде 300 бойцов китайской армии, они не знали. Когда три пограничника во главе со Стрельниковым подошли к первой шеренге китайцев, те расступились, а вторая шеренга открыла огонь из автоматов. Одновременно был открыт огонь из засад на китайском берегу и на острове. Погибли 22 пограничника, причем некоторых раненых китайцы добивали в упор. Еще один был захвачен в плен и убит позднее.

Не выжили бы и остальные, если бы с соседней заставы на помощь не пришел старший лейтенант Виталий Бубенин с 23 солдатами на БТР. Его отряд ворвался в протоку между островом и китайским берегом, поверг китайцев в панику и уничтожил их командный пункт. Противник обратился в бегство. Бубенин был трижды ранен, 9 его бойцов погибли. Потери китайцев убитыми составили не менее 248 человек (столько было найдено трупов).

После этого инцидента Москва усилила пограничников армейскими частями. За спинами Иманского погранотряда, отвечавшего за остров, развернулась 135-я мотострелковая дивизия (МСД). Но днем 14 марта пограничники получили удивительный приказ: оставить Даманский. Вечером последовала противоположная вводная: занять Даманский. Однако за прошедшие часы его успели занять китайцы. Бардак наверху в очередной раз привел к трагедии. Выдвинувшаяся к Даманскому утром 15 марта группа пограничников на 4 БТ- попала под ураганный огонь китайцев и с острова, и с китайского берега. 135-я МСД, командиры которой наблюдали за происходящим, приказ вступить в бой из Москвы не получала. Потому что если воюют пограничники, это пограничный инцидент. А если в бой пошли армейские части, это уже война. И для чего тогда усиливали пограничников армейцами?

В середине дня командир Иманского погранотряда полковник Демократ Леонов не выдержал, буквально отнял у армейцев 4 танка Т-62 (на тот момент - новейших, строго секретных) и повел их к острову. Это был жест отчаяния. Головной танк, в котором находился Леонов, подорвался на мине, экипаж его покинул, а сам полковник был убит китайской пулей. Остальные три танка получили повреждения под огнем многочисленных китайских гранатометов и вынуждены были отойти.

Бездействие 135-й МСД становилось откровенно преступным. И приказ воевать наконец поступил. До сих пор не ясно, кто его отдал. Судя по всему, в Москве так и не созрели, инициативу проявило руководство Дальневосточного округа. На огневые позиции выдвинулись артиллерийский полк и реактивно-артиллерийский дивизион. 12 40-ствольных «Градов» дали всего один залп, десять минут поработали 122-миллиметровые гаубицы М-30. Стрельба велась исключительно по китайскому берегу, по главным силам противника, постоянно перебрасывавшимся на остров. После работы артиллеристов этих главных сил не стало. В атаку пошли мотострелки. Вместе с пограничниками они выбили китайцев, к которым перестали поступать подкрепления, с Даманского.

15 марта мы потеряли 17 пограничников и 9 мотострелков. Таким образом, общие потери советской стороны за два боя составили 58 человек. Свои потери китайцы хранят в тайне, но по ряду признаков можно сказать, что в целом они достигли 1 тыс. человек.

Заклеймив агрессора на уровне пропаганды, Москва впала в абсолютный пацифизм на уровне реальных действий. Китайцам позволили безнаказанно утащить на свой берег секретный Т-62, хотя это можно было предотвратить с помощью артиллерии. А в сентябре, всего через полгода после боев, пограничникам вновь приказали покинуть Даманский. И его опять заняли китайцы, на этот раз без потерь. При Горбачеве эта сдача была оформлена документально. Много чего сдал Михаил Сергеевич, но в данном случае он легализовал позор времен Леонида Ильича.

Теперь у нас с Китаем стратегическое партнерство. Правда, дезавуировать процитированную выше декларацию Мао о «счете по реестру» Пекин как-то позабыл. В 1989 году Дэн Сяопин заявил: «В результате заключения неравноправных договоров Россия захватила 1,5 млн кв. км китайской территории». Это и по сей день официальная китайская позиция. В изданном в 2002 году учебнике истории для средней школы написано: «В новой истории царская Россия - это государство, которое захватило и оккупировало больше всего территорий Китая». Почему стратегический партнер учит свое подрастающее поколение такому? Наверное, из сугубо стратегических соображений. Партнерских. И солдаты, расстреливавшие пограничников на Даманском (извините, на Чжэньбао), до сих пор считаются в Китае героями. А на острове теперь музей. Их боевой славы.

* СОСЕДСТВО *
Дмитрий Данилов Возможно обрушение фасада

Норильск. Промышленный рай с запахом серы


Говорят, Москва бьет с носка. Что-то подобное можно сказать и о Норильске. Только в другом смысле, не в московском. В том смысле, что Норильск с первых минут знакомства ошарашивает нетривиальными впечатлениями.

I.

Ил- 86 совершил посадку в аэропорту Алыкель, покатился по полосе, снизил скорость почти до нуля, но не остановился, а стал отклоняться вбок, к краю полосы. Возникли нехорошие мысли о так называемом выкатывании. Вдруг возьмет да и выкатится. В таких случаях ничего хорошего с самолетом и пассажирами не происходит. Но нет, не выкатился. Вместо выкатывания гигантский Ил лихо развернулся прямо на полосе, как какие-нибудь «жигули» на перекрестке, и бодренько порулил к аэровокзалу.

Выход в город - щель в сером заборе. Рядом с щелью надпись «Выход в город». Аэровокзал переживает реконструкцию, его уже частично облепили ярко-сиреневыми пластиковыми панелями, скоро он заработает на полную катушку, и выход в город примет более цивилизованные формы, а пока - просто щель в заборе.

За забором толпа людей. Встречающие и таксисты. Таксисты произносят слово «такси» с равными временными интервалами. Встречающие ничего не говорят, молча встречают. Бросаются в глаза относительная молодость толпы (бывалые сорокалетние таксисты выглядят в этой толпе почти аксакалами) и обилие лиц, явно указывающих на криминальные наклонности их носителей. Вот персонаж словно из сороковых или пятидесятых годов: кепка (не бейсболка), золотые фиксы, неброский пролетарский прикид с преобладанием черно-серых тонов. Про такого не скажешь «бандит» или даже «гопник», тут самое подходящее слово - «хулиган». Да, именно хулиган; в Москве этот типаж уже давно вытеснен бандитами и гопниками, а тут сохранился. Правда, в этой толпе он был один такой, в остальном преобладали бандиты, гопники, бывалые таксисты и обычные люди.

Таксист выруливал со стоянки минут двадцать. Он то и дело высовывался из окна, и тогда происходили примерно такие диалоги: ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди стоят, а ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди едут, ты, козел, где встал, не видишь, люди едут, а ты, козел, куда едешь, не видишь, люди стоят. И так далее, с незначительными вариациями. Все эти слова произносились сторонами без какого бы то ни было выражения, в них не было агрессии, злобы и даже досады, это были дежурные слова, примерно как в офисе утром сотрудники, встречаясь в коридоре, бросают друг другу на ходу «Привет», «Как дела?» и, не останавливаясь, идут дальше по своим офисным надобностям. Так и здесь: водители просто приветствовали друг друга словами «козел», «сволочь» и некоторыми другими, это был ритуал, и если не сказать в нужный момент «козел» или «сволочь», это будет, пожалуй, даже невежливо, все равно что не подать руки или нарочито отвернуться при встрече.

В конце концов как-то вырулили, проехали мимо скопления небольших аэропортовских домиков и выехали на трассу. Кругом тундра, в это время года представляющая собой относительно ровную буровато-зеленую поверхность с намеком на травянистость. Слева параллельно трассе - одноколейная железнодорожная линия. Вдоль железной дороги тянулась череда столбов, такие столбы предназначены для подвески контактной сети, но никаких проводов не было, вернее, раньше были, раньше здесь ходили электрички, а потом электрички упразднили, и провода сняли за ненадобностью, и столбы теперь стоят без проводов, бесконечный ряд столбов, уходящий вдаль, посреди буро-зеленой тундры, под облачным северным небом.

На горизонте показалось небольшое скопище современных высоких разноцветных домов. Дома выглядели довольно бодро и оживляли пейзаж. Но по мере приближения дома все меньше оживляли пейзаж и выглядели все менее бодро. Когда подъехали совсем близко, выяснилось, что дома - мертвые. В них никто не живет. В окнах нет не только стекол, но и рам. Брошенные дома. Таксист сказал, что это поселок Алыкель. Дома построили на рубеже 80-х и 90-х, здесь должен был быть расквартирован полк то ли истребительной, то ли бомбардировочной авиации, в домах должны были жить летчики, но перестройка и развал Союза смешали все карты, полк перевели куда-то в другое место, и дома так и остались пустыми и заброшенными.

Выехали на трассу Дудинка-Норильск. Опять тундра, серое небо и железная дорога с мертвыми столбами.

Мост через речку Амбарная. Вернее, три моста рядом, параллельно друг другу, но на разной высоте, как бы карабкаясь друг за другом по склону небольшого холма. Внизу мост, по которому мы едем. Вверху железный железнодорожный мост. Между ними деревянный мост, ветхий и перекошенный, по которому проложены примерно сто метров узкоколейного железнодорожного полотна. На этом обрубке стоит небольшой черный паровоз. Здесь раньше (до начала 50-х) проходила узкоколейка, и по ней ходили вот такие паровозы, потом построили нормальную железную дорогу, а узкоколейку за ненадобностью разобрали, оставили только этот стометровый кусок, и ветхий деревянный мост, и паровоз в качестве памятника.

Паровоз аккуратно выкрашен черной краской с вкраплениями белого и красного и выглядит, как новый.

В пролете железнодорожного моста, того, который сверху, висит белый транспарант с надписью «Добро пожаловать в Норильский промышленный рай». Правый край транспаранта подогнут, он не уместился в рамку, с самого края видно начало буквы «о», наверное, создатели транспаранта имели в виду «район», но получился рай, Норильский промышленный рай, и сразу стало понятно: сейчас что-то начнется.

Началось, собственно, вот что: местность справа от дороги, до того представлявшая собой плоскую равнину, вздыбилась горами, пусть и невысокими, и по мере нашего приближения к Норильску лавинообразно нарастала индустриальность.

Кайеркан, небольшой шахтерский город. Здесь добывают каменный уголь. Грузовая станция, несколько кварталов относительно современных домов. Рядом со станцией циклопическое промышленное здание из кирпича, выкрашенное прямо поверх кирпичной кладки в жуткий темно-зеленый цвет. От циклопического кирпичного здания в сторону дороги отходит наклонная галерея, тоже кирпичная и огромная, выкрашенная в жуткий светло-зеленый цвет. Раньше по галерее, видимо, транспортировалось нечто вроде угля. В стенах галереи имеются редкие слепые окна. При попытках представить, что там, внутри этой галереи, становится очень страшно. Не доходя до дороги, галерея заканчивается гигантской грудой битого кирпича, рядом экскаватор и бульдозер. Галерею, судя по всему, целенаправленно элиминируют при помощи экскаватора и бульдозера, эти мощные железные машины своими железными орудиями разрушают галерею, просто тупо фигачат по ней, разбивая на куски кирпичную кладку, видно, галерея утратила свое народно-хозяйственное значение, и ее теперь медленно приканчивают, как будто два хищных зверя отгрызают конечность у огромного, но беспомощного существа.

Что это, спрашиваю, такое. Галерея, после некоторой паузы отвечает таксист. Ломают галерею.

Ну да. Ломают галерею. Можно было и не спрашивать.

А это вот - надежда, говорит таксист, показывая на огромное скопление заводских корпусов, высоченных дымящих труб и бесконечно змеящихся трубопроводов. В смысле - надежда? Ну, завод так называется: Надежда. Что, прямо вот такое официальное название? Ну да, Надежда. И завод, и место это так называется.

Надежда. Рай и надежда. Какой рай, такая и надежда.

Проехали Надежду, и Норильский промышленный рай предстал во всей своей красе. Справа горы, темные, угрюмые. Тут и там заводы, множество заводов, кажется, они везде, и прямо по курсу, и справа, у подножья гор, и где-то вдали, из труб интенсивно валит дым различных оттенков серого, дым сливается с обрывками низко летящих облаков, серое небо, вдали светло-серой массой маячит Норильск, кругом ветвятся железные дороги. Это даже трудно назвать индустриальным пейзажем. Индустриальный пейзаж - неотъемлемая часть современной урбанистической среды, дело, в общем-то, обычное, даже если речь идет об огромных заводах-монстрах. А тут нечто другое. Какая-то совсем другая индустриальность, невероятная, запредельная, марсианская. Марс, на котором так и не зацвели яблони, зато дымят заводы и выплавляются цветные металлы.

Когда проезжали Медный завод, ощутимо запахло серой. И долго еще пахло, как будто где-то неподалеку зажгли миллион спичек и одновременно потушили. Чувствуете, серой пахнет, сказал таксист и, хохотнув, широко улыбнулся.

Эта улыбка, которую вряд ли когда-нибудь удастся забыть, стала последним поворотом кубика Рубика, последним элементом пазла, придавшим окружающей картине завершенность. Оставшийся путь до гостиницы промелькнул, как в тумане. Оперативная память переполнилась и уже не могла воспринимать городские виды Норильска. Какие-то улицы, дома. Гостиница. Ну вот, приехали. Спасибо, всего вам доброго. И вам тоже удачи.

II.

Войдя в гостиничный номер, поймал себя на мысли, что лучшим решением было бы пересидеть весь срок командировки здесь, в этом относительно уютном одноместном номере, просто сидеть или лучше лежать, читать книжку, переключать телевизор с первого канала на второй, а потом тихо смотаться в аэропорт и улететь в Москву, туда, где индустриальные пейзажи трогательны и патриархальны и где не пахнет серой.

Надо же, придет же такое в голову. Нет, надо немного отдохнуть, оклематься или, как некоторые говорят, очухаться и продолжить ознакомление с местностью.

Пока отдыхал и очухивался, пошел дождь, и знакомиться с Норильском пришлось под довольно сильным ливнем. Ну а что делать.

От гостиницы по Советской улице вышел на Ленинский проспект, главную магистраль города. Первое впечатление: город по-северному, по-заполярному суров и насторожен. Похожее ощущение возникает в Мурманске и Воркуте. Проспект и прилегающие улицы уставлены монументальными домами постройки 40-х -50-х годов. Некоторые подчеркнуто аскетичны, ничего лишнего. Другие, наоборот, украшены колоннами, карнизами и прочим декором. Почти все дома заметно обшарпаны: где-то отвалилась штукатурка, где-то неприятно темнеют подтеки воды. Заметил на стене одного из домов табличку «Осторожно! Возможно обрушение фасада». Поначалу воспринял это как некий курьез. На следующем доме - такая же табличка. И на других то же самое. Практически на всех старых домах написано про обрушение фасадов. Ну понятно. Климат. Снег, пурга, дикие морозы. Перепады температур. Влажность. Фасады не выдерживают, от них отваливаются куски штукатурки, элементы декора. Могут зашибить.

Обнаружил чудесную табличку на одном доме: «Осторожно, сосули!» И на некоторых других домах такие же видел, но гораздо реже, чем про обрушение фасадов. Наверное, фасады обрушаются повсеместно, а сосули свисают не везде, выборочно.

Народу на улице мало: дождь, да еще и выходной. Среди тех, кто все же изредка попадается навстречу, категорически преобладает молодежь.

Гвардейская площадь, большая и круглая, образована двумя полукруглыми зданиями и одним прямоугольным. Отдаленно напоминает площадь Гагарина в Москве, только поменьше.

Постоял на площади, огляделся. Вообще-то красивый город. Какой-то статный. Прямостоящий. Нехилый. Вызывающий уважение, несмотря на бросающуюся в глаза обшарпанность зданий.

Еще одна парадная площадь, Октябрьская. В отличие от Гвардейской, она квадратная, ее обрамляют два огромных помпезных здания, образующих как бы торжественные ворота города. Фасады обоих помпезных зданий находятся в катастрофическом состоянии. С площади открывается вид на озеро Долгое. На берегу озера мрачный остов недостроенной девятиэтажки, рядом аккуратненькая мечеть с толстеньким невысоким минаретом. Дальше вдоль берега - кварталы многоэтажных домов брежневской эпохи, так же, как и сталинские дома в центре, не отличающихся ухоженностью.

Раньше вдоль берега шла железнодорожная ветка, а на Октябрьской площади располагалась железнодорожная станция Октябрьская. Отсюда отправлялись электрички до аэропорта, Кайеркана и Дудинки. Потом электрички упразднили, станцию разрушили, железнодорожное полотно вдоль озера разобрали. На этом месте ничего не построили, осталась пустая полоса земли вдоль берега, кое-где еще виднеются шпалы и выстроились в ряд столбы без проводов - опоры бывшей контактной сети.

Долго стоял на берегу озера, смотрел на гору Шмидтиху, на Никелевый завод и окружающие его другие предприятия, сросшиеся в огромную заводскую массу, состоящую из корпусов, труб и миллиона трудноопределяемых крупных и мелких предметов. Несмотря на всю монструозность пейзажа, ощущение марсианскости незаметно сошло на нет. Да, неуютно, да, дождь, ветер и холодно, да, трубы дымят и, несмотря на дождь, пахнет какой-то гарью. Но окружающее перестало восприниматься как нечто чуждое и чужое. Нет, просто такой город. Очень промышленный. Здесь располагается компания «Норильский никель», крупнейший в мире производитель никеля и один из крупнейших в мире производителей меди. В «Норильском никеле» работает дикое количество людей, и все они живут в этом городе. Так что ничего марсианского.

Не хотелось уходить: пейзаж был странно привлекателен, он состоял из огромного количества разнообразных объектов, как природных, так и антропогенных, их было захватывающе интересно рассматривать, от горы Шмидтихи веяло мрачным величием, все это было, можно сказать, даже прекрасно, но дождь все усиливался, и пришлось уйти. Прошел мимо спорткомплекса «Арктика». Надо ли говорить, что фасад спорткомплекса… да, довольно обшарпанный. Здесь выступает мини-футбольная команда «Норильский никель», довольно сильная. В ее составе играет один бразилец. Интересно, как ему местный климат.

III.

На следующий день поехал в Дудинку, морской порт на Енисее. Это примерно в 80 километрах от Норильска. Поехал для того, чтобы увидеть Енисей и более подробно осмотреть те объекты, которые поразили меня накануне по дороге из аэропорта.

Практически сразу после выезда из города слева показалось строение, которое я накануне почти не заметил, проскочил в состоянии легкой прострации. Между тем это очень важное для Норильска строение - железнодорожный вокзал. Попросил водителя остановиться, вышел, посмотрел.

Огромное трехэтажное здание, построенное в 1953 году в лучших (или худших) традициях сталинской архитектуры. Помпезное, угрюмо величественное, одиноко стоящее. Сразу видно, что вокзал не действует. Действующий железнодорожный вокзал никогда не бывает так одинок. Вокруг него всегда люди, к нему в обязательном порядке примыкают какие-нибудь строения и строеньица. Даже если это самый что ни на есть мелкий провинциальный вокзальчик, рядом обязательно должен быть хоть крошечный газетный киоск или ларек с пивом и чипсами. Рядом с этим вокзалом не было никого и ничего. Плоская ровная земля, и на ней отдельно от всего стоящий огромный вокзал. На закрытых дверях табличка «Управление Норильской железной дороги». Бывший вокзал используется как учреждение, офис. За вокзалом видны железнодорожные пути, на них стоят множество товарных вагонов. Видно, что эти пути и вагоны не имеют к вокзалу никакого отношения.

Вокзал построили в расчете на то, что Норильск будет крупной станцией на огромной трансарктической магистрали, которая должна была протянуться за Полярным кругом через всю страну с запада на восток. Норильский участок построили раньше других для обслуживания горнометаллургического комбината. На вторую половину 50-х было запланировано соединение Норильской дороги с основной железнодорожной сетью Советского Союза. Но ничего из этого не вышло. После смерти Сталина великий проект был заморожен. Так Норильская железная дорога стала железнодорожным островом, куском, обрубком железной дороги посреди бескрайней тундры.

При этом Норильская дорога продолжала развиваться. К началу 70-х большинство линий электрифицировали, из Норильска в разных направлениях ходили многочисленные электрички, которые были главным местным транспортом: они, в отличие от автобусов, не зависели от погоды и курсировали строго по расписанию.

Потом наступили 90-е, образовался «Норильский никель». Электрички были объявлены нерентабельными и нецелесообразными. Маршруты стали закрываться один за другим, а в 1998 году норильские электрички ликвидировали полностью. Заодно было решено провести, так сказать, деэлектрификацию - случай поистине уникальный. Старая контактная сеть требовала ремонта, люди с экономическим образованием подсчитали, что ремонт обойдется слишком дорого и что дешевле эту контактную сеть просто уничтожить. Наверное, тут еще сказалась специфика «Норильского никеля» - компании было невыносимо видеть, как медь, ценный цветной металл, болтается себе на ветру, подвешенная на каких-то столбах. Провода сняли, столбы по большей части оставили, электрички и грузовые электровозы продали другим железным дорогам. Правда, Норильская железная дорога по-прежнему действует. Теперь по ней осуществляются только грузовые перевозки, довольно интенсивные. Люди ездят на работу и в аэропорт на автобусах и «газелях». Или не ездят, когда дорогу перекрывают из-за сильных метелей. О великом трансарктическом мегапроекте сегодня напоминает только огромный вокзал, одиноко стоящий в пустынном месте у дороги.

Ладно, едем дальше. Проехали благоухающий серой Медный завод, Надежду, Кайеркан с его полуразрушенной кирпичной галереей. То есть все то же самое, что и вчера. То же, да не то же. Все воспринималось теперь как-то по-другому. Возможно, сыграли роль солнце и ясное небо (для Норильска не такое уж частое явление). Но не только. Исчезло ошеломляющее ощущение пребывания на какой-то другой, возможно, враждебной, планете. Ну да, заводы, дымящие трубы, неприятные запахи. Нормальные такие заводы. Просто очень большие, и их очень много. Ну да, галерея страшного светло-зеленого цвета, хищные желтые бульдозер и экскаватор в нее вгрызаются, ну что же делать, сооружение отслужило свой срок, его разбирают, страшновато, конечно, все это выглядит, но жить вполне можно, можно, можно жить.

В общем, виды окрестностей Норильска утратили свою апокалиптичность, сохранив живописность. Только мертвый поселок Алыкель был по-прежнему призрачен и страшен, и по-прежнему страшно и тоскливо было смотреть в его пустые окна.

Хотел было написать про Дудинку и Енисей, но - нет, не буду. Иначе получится очередное «описание природы», а это ведь совершенно не нужно, из литераторов, в разное время описавших реки разной степени величественности, можно составить мотострелковый батальон, если не дивизию, стоит ли присоединять свой голос к этому оглушительному какофоническому хору. Енисей прекрасен, широк и велик - и все, точка. Если бы у меня было достаточно времени, я бы стоял и смотрел на Енисей часов пять или десять, но пришлось ограничиться примерно получасом и уехать назад в Норильск.

В третий раз проехал мимо мемориального паровоза на кривом деревянном мосту, мимо несчастной кайерканской галереи, Надежды, Медного завода, вокзала. Чуть ли не родными стали теперь для меня эти чудовищные по сути своей объекты.

Пошел гулять по Норильску. По Ленинскому проспекту, Пушкинской улице, мимо стадиона «Заполярник», мимо церкви Всех Скорбящих Радости. Тихий теплый воскресный вечер, тут и там гуляют парочки, на скамейках сидят группки молодежи - кругом практически одна молодежь, изредка попадается человек в зрелом возрасте, а пожилого человека за все время я встретил только одного, это был гражданин лет пятидесяти, у него было что-то с ногами, он передвигался с трудом, как-то боком и смотрел неподвижным взглядом перед собой, над ним смеялись мальчишки, а он никак не реагировал, возможно, он был глухой, трудно сказать. Других пожилых людей я в Норильске за два дня не видел.

У церкви ко мне подошли два улыбающихся мужика в пиджаках и галстуках. Здравствуйте, сказали мужики и заулыбались еще сильнее. Здравствуйте. Мы хотим предложить вашему вниманию брошюру, в ней рассказывается об актуальных проблемах современного общества, вот посмотрите, простите, какую организацию вы представляете, да понимаете, мы не заостряем внимание на организации, сейчас это не столь важно, вот посмотрите, в этой брошюре рассказывается о, и все же, ну, в общем, свидетели Иеговы, спасибо, всего доброго, до свидания.

Пересек улицу Кирова, свернул на Талнахскую, потом на Павлова, пройдусь по абрикосовой, сверну на виноградную, хотелось гулять и гулять по этим тихим строгим норильским улицам, не спеша вышел опять на Ленинский, пошел к площади Металлургов. Стало понятно и очевидно, что Норильск задумывался как очень красивый город, заполярный чудо-город, «город-сказка, город-мечта», как поется в одной довольно дурацкой песне, сияющий прекрасный город будущего, и это отчасти удалось. Только очень предвзятый человек может сказать, что суперпроект «Норильск» не удался, сам факт, что в таком совершенно не пригодном для жизни месте существует такой большой город с необходимой инфраструктурой и промышленностью мирового уровня, следует считать чудом и победой. Проблемы разве что с фасадом, фасад, то бишь внешний антураж, у города не особенно блестящий, не такой, как задумывалось, не выглядит он сияющим чудо-городом, недаром на домах везде висят таблички про обрушение фасада, да, с фасадом проблемы, и, конечно, с экологией, и еще очень жаль, что трансарктическая магистраль заглохла и электрички отменили.

На Ленинском около мэрии развлекается, как может, местная эмо-молодежь. Из магнитофона доносится громкая, но не особенно омерзительная музыка. Прошел еще пару кварталов, посидел на веранде летней кафешки.

Удивительно, но за эти неполные два дня я как-то привык к Норильску. Не то чтобы полюбил или там сроднился с ним, разумеется, нет, а вот именно что привык. Самую малость, но все же. Немного привык к его строгим улицам и красивым облезлым домам. К его диковатым индустриальным пейзажам. Промелькнула даже мысль, что если бы вдруг возникла необходимость провести здесь несколько месяцев, не больше, в длительной командировке, например, за хорошее вознаграждение, это не стало бы большой проблемой. Конечно, зимой здесь люто, но ничего, как-то, наверное, можно выжить, люди ведь живут. Здесь можно жить, да. Хотя лучше все-таки жить не здесь, а в более приспособленных для этого местах.

IV.

Перед вылетом из аэропорта «Алыкель» Ил-86 снова начудил: выехал на взлетку, проехал ее своим ходом из конца в конец, лихо развернулся прямо на полосе, как какая-нибудь «Волга» на загородном шоссе, потом остановился, врубил двигатели на всю катушку, разогнался и полетел в Москву.

В Домодедово купил «Спорт-Экспресс». Выяснилось, что в первом туре чемпионата России по мини-футболу «Норильский никель» продул ЦСКА со счетом 0:5. Почувствовал что-то вроде легкой досады, чему немало изумился.

Электричка ехала из аэропорта в Москву мимо зеленых лесов и полей. Надо же, деревья, высокие, с густой зеленой листвой. В Норильске с деревьями напряженка, вернее, их там вообще нет, то есть совсем. А тут - зеленые деревья.

Если кто скажет, что в Москве нечем дышать и вообще плохая экология, то он… в общем, он будет не прав.

* МЕЩАНСТВО *
Эдуард Дорожкин Партита для тяпки соло

Эволюция загородной жизни

Кто- то точно подметил, что с понятием «дача» по глубине может соперничать только понятие «Бах». Борис Пастернак, узнав от Лидии Чуковской о своем исключении из Союза писателей, задал один-единственный вопрос: «Как вы думаете, дачу отнимут?» Нобелевского лауреата, культового поэта, интересовала не судьба написанного и даже не будущее семьи, над которой очевидным образом нависла опасность. Страх за себя, за родных и за написанное был ничтожен по сравнению с ужасом от возможной потери дачи в Переделкине. «За забором сеет репу и бурак запредельный член Литфонда, Пастернак», -напишет потом Андрей Вознесенский, обосновавшийся по соседству, в бывшей фединской даче.

Любовь русского человека к даче поистине беспредельна и частенько запредельна - потому что иррациональна, неразумна и опасна. Писательский поселок в Переделкине - отличная иллюстрация той часто оспариваемой сейчас мысли, что А. П. Чехов был выдающийся знаток русской жизни и пророк похлеще Достоевского. Распиленный пролетарскими писателями на гектарные участки сосновый бор, принадлежавший вместе с главной усадьбой роду Самариных, - совершеннейший «Вишневый сад», только без признаков символизма. Вся дачная история России - история разрезания чьего-то чужого большого на свое, но маленькое. Процесс неостановимый, необратимый - и оттого, как ни горько это сознавать, он представляется абсолютно закономерным.

Первые «дачники» в современном смысле - истомленные городом лоботрясы, любители пленэра, прогулок при луне и сторонники теории, что на свежем воздухе лучше пьется, - появились как раз в чеховские годы. До того загородная культура за редчайшими исключениями была величественной, усадебной. Первые «дачи» были отчаянно похожи на барские дома - только с меньшим размахом. Примеры таких сооружений сохранились в Репине, один дом есть в Переделкине; часть таллинского Кадриорга застроена домами того времени с необъятными террасами, для пущей красоты остекленными разноцветными стеклышками.

Массовым дачное движение становится в 20-е годы. Государство, озабоченное вопросом, чем бы еще отметить выдающихся своих сынов, решает наградить их загородом. Для высшего партийного состава строится поселок Новь в Барвихе, выдающихся ученых и работников искусств отправляют куда подальше - на Николину Гору, еврейской культурной и научно-технической интеллигенции отдают Малаховку и Кратово, артисты селятся в Валентиновке. Так начинается советская дачная культура - одно из самых выдающихся явлений, рожденных советским строем, которое до слез обидно было потерять.

Дома были в основном деревянные: к срубу, собранному в лучших традициях русского зодчества, пристраивался второй этаж и бесконечные веранды, открытые и закрытые. На веранду вывешивался абажур с бахромой, дровами, полученными из сваленных здесь же, на участке, деревьев, топилась печка, в сарай, выкрашенный ядовитой зеленой краской, запирался велосипед с вечно заклинивавшим звонком, передававшийся из поколения в поколение. Важно отметить, что хорошая советская дача всегда стояла на лесном участке. Тем, кто порасторопнее, нарезали сосновый бор; тем, кто поплоше, - сосново-еловый, ну а всяким там ДСК «Планировщик» и «Снабженец» - уже с преобладанием лиственных пород. В этом дача, конечно, была прямым оппонентом дворянской усадьбе, стоявшей, как известно, на пригорке с видом на окрестные луга, леса и реки. Свои луга. Свои леса. Свои реки.

Невозможно вспомнить ни одного сколько-нибудь значительного государственного деятеля, военного, деятеля культуры, ученого или хозяйственного работника, который не жил бы на даче. Как? У вас нет дачи? Значит, жизнь пошла под откос, дала трещину, не задалась. Ради дач совершали преступления, подчас чудовищные: Вышинский репрессировал большевика Серебрякова единственно для того, чтобы завладеть его дачей на Николиной горе. Сейчас потомки палача и жертвы живут под одной крышей: по дачным поселкам тоже прокатилась волна реабилитаций, и выживших родственников снова принимали в члены кооператива.

В пейзажном смысле дачи сильно отличались от деревень. Высокие потолки, отсутствие огородов, какая-то некуркулистость, что ли, страшно диссонировали с традиционным сельским укладом. С деревенскими дачные дружбу не водили, но и до открытого противостояния не доходило. Благодаря дачникам строились дороги, проводилось электричество, газ, улучшалось «снабжение». Самый легендарный поселок той поры - Николина Гора, где собрался цвет мировой культуры и науки: достаточно назвать Прокофьева, Капицу, Туполева. Это сейчас главное семейство на Николиной - Михалковы, но так было далеко не всегда. Когда смотришь на старый план поселка, понимаешь, что размер дачи в советское время не зависел от величины таланта: талант давал только право на дачу, а дальше уж сам, как извернешься. В результате получалось, что участок композитора Старокадомского (и дом тоже) значительно больше прокофьевского. Николина Гора была еще и первым дачным поселком Подмосковья, где дачи начали под шумок сдавать, породив таким образом еще один тип дачника - дачника-съемщика. Некоторые семьи живут в съемных дачах из поколения в поколение и стали уже большими никологорцами, чем сами никологорцы.

Хрущев дал старт столь радикальному изменению представлений о даче, что само это понятие придется еще долго отмывать от чудовищных шестисоточных напластований. «Мы на даче» теперь обозначало: мы в грязи, на грядках, с лейкой, посыпаем нитроаммофоской капусту, которую пытается сожрать безобидная c виду белая бабочка. Пепин, «пятьсотграммовка», белый налив мешаются в моей памяти с розовой брикаделью (помидор), «Комсомолкой» (клубника) и поздней Владимирской (кажется, вишня; вся померзла). Самый шестисоточный цветок - астра. На первосентябрьской линейке детей с Николиной всегда можно было отличить от питомцев СТ «Железнодорожник»: никологорские приносили гладиолусы, купленные в соседних деревнях, а нищие шестисоточники - скромные астры, плод собственного тяжкого труда. Шесть соток - вот действительно постыдная страница нашей истории. Сколько здоровья угроблено на выращивание этого бессмысленного укропа, ревеня, на сбор колорадского жука в поллитровые банки и набор воды во все подходящие и неподходящие емкости в те два часа в неделю, когда воду включали. Гамак на этой, с позволения сказать, даче смотрелся непозволительной роскошью. Соседи, завидев такое, крутили пальцем у виска.

Новое время смешало все со всем. В полном соответствии с законами истории наследники гигантских академических участков, не наделенные талантами отцов, были вынуждены потихоньку отрезать кусочки своих владений представителям новой жизни. Жадность, вообще свойственная наследникам, на сей раз сыграла с ними совсем дурную шутку: в погоне за очень большими деньгами в качестве покупателей наследники сплошь выбирали совсем уж откровенных бандитов. Бандит приходил, безжалостно срезал 100 вековых сосен и ставил дом точно по контуру участка. Наследника, конечно, начинала бить истерика, но боржом пить было уже поздно: деньги потрачены, счастья нет. От обаяния старых дачных мест к сегодняшнему дню ничего не осталось. Тюремные заборы, колючая проволока, камеры видеонаблюдения и бандитские детишки на снегоходах. Утешает одно: сук под собой дачники срубили своими руками, веление времени, как в послереволюционные годы, здесь ни при чем.

Одновременно с раздербаниванием старинных дачных мест началось строительство новых поселений - коттеджных поселков. Это и не загородный дом в полном смысле слова, и не дача. Большинство так называемых коттеджей - расширенный вариант городской квартиры с туалетом при каждой спальне. «Зачем же при каждой?» - спросил я у владельца такого «идеального дома». «Пусть будет. Я рос в бараке, где был один унитаз на двенадцать семей». Что ж, это многое объясняет. В другом коттеджном поселке меня потрясли три очень странных дома - одноэтажные, вытянутые, с дверью, но без окон. «А, это миллионеры с Сахалина, - пояснил провожатый. - Они другой архитектуры никогда не видели».

И вот я мучительно решаю вопрос: неужели каждый теперь имеет право на дачу?

И слушать Баха - тоже?

Евгения Долгинова Как только в раннем детстве спят

Почему в моде ненависть к шести соткам

Если дача Бах, то сапоги - Пушкин. Все перепуталось, и странно повторять: астры - цветы не шестисоточные. Их рисовал Станислав Жуковский в 1912 году на вполне дворянской белой веранде, а романс «Астры осенние, грусти цветы, тихи, задумчивы ваши кусты» композитор Харито написал еще до Первой мировой, в аккурат после хризантем, которые отцвели уж давно, и исполнял в одном концерте. С дачей же в точности наоборот: уже к середине XIX века это было явление столь же массовое и демократическое, как, к примеру, самовар. У кого самовар золотой, у кого жестяной, а у кого и закопченный, но это уже подробности. Летний город позапрошлого века с его, мягко говоря, несовершенными коммуникациями отчаянно вонял, и повальное бегство горожан всех сословий на природу объяснялось не столько модой, сколько благими гигиеническими порывами.

Образ «величественной, усадебной дачи» можно отнести, пожалуй, к допушкинскому веку. Институт дачного найма возник уже при жизни солнца русской поэзии. Личное дачевладение было знаком особого процветания («Они теперь на даче. У них богатейшая своя дача». Достоевский, «Вечный муж», 1870). К середине века за город рванули мещане, и уже в 1863 году по ветке Москва-Серпухов пустили дачные («веселые») поезда, чтобы всякий мелкий служащий, «оставя беспокойство в граде», мог из присутствия поспеть к семейному ужину. Платформа Перловская под Москвой создана коммерческой инициативой купца Перлова, застроившего местность как раз дачами под съем. «А кто не мог одновременно платить и за городскую квартиру, и за дачу, выезжал за город со всем своим скарбом (а квартира на лето сдавалась…). Но считалось, что детей надо вывозить обязательно, чего бы это ни стоило» (из интервью Е. Фрикен). Или у Тэффи: «У нас начинают искать дачу в марте, когда еще снег лежал и ничего видно не было». И титулярный советник, и писарь, и мастеровой могли себе позволить дачу внаем - где дом, где избу с хозяевами, а где комнату: в предместье ли, в дачной местности или просто в деревне. И чиновники, и художественная интеллигенция от Репина до Гольденвейзера дачи снимали, и Ахматова родилась на съемной даче (избушке, как она потом ее назвала, может, и привирая; к столетию на месте «избушки» установили барельеф Анны Андреевны с такими длинными пальцами, каких она не имела отродясь). Имущественный ценз здесь был вторичен.

Дачное движение стало массовым (условно массовым) не в 20-е, а в 30-е годы. В 1927-м появилось постановление ВЦИК о дачных поселках. Таковыми предлагалось считать селения, где не более четверти проживающих занимались подсобным хозяйством. В таком поселке с укладом предместья, молочницами, старыми садами и близкой железной дорогой жили Тимур и его команда. Массового дачного строительства в дохрущевскую эпоху не было и быть не могло: страна строила совсем другие объекты, обыватель жил аскетически, радовался «Краковской», девушки чистили парусиновые тапки зубным порошком. «Веселые ребята» явно резвились на арендованной даче какого-то недорезанного; семья будущего академика Лихачева во времена его студенчества снимала дачу в Токсово, которую «нужно было использовать по полной» (Ленинград унаследовал дачеманию Петербурга). «Цеховые» поселки стали появляться в середине 30-х (Переделкино заложили в 1935-м), а обывателям, как встарь, оставался частный сектор - наемные комнаты, углы, деревни. Номенклатурные же дачи были не собственностью в строгом смысле слова, а частью соцпакета, элитного пайка, и прозвучавший в 1958 году вопрос Пастернака «А дачу отберут?» самым выразительным образом характеризует зыбкость и хрупкость имущественного сознания.

Ненависть к шести соткам - в особенности ненависть того, кто глядит с «На Рублевке», - кажется иррациональной и, пожалуй, заслуживает особого внимания. Нет бы радоваться: люди сорок лет выпускали социальный пар, вывозили детей из неволи душных городов, зимой худо-бедно имели витамин в маринадах и черносмородиновом желе. Нет, один и тот же лай: нерентабельность, черный труд, уродство, в грязи, в говне, колорадский жук. Эта интересная эмоция, похоже, сформирована не столько тоской по утраченной эстетике дворянского и советского дачного биг-стайла, сколько охранительными интуициями. В самом деле: эксперимент с шестью сотками был грандиозным покушением на миражи советского истеблишмента, на его (в войновичевском смысле) «шапку», на чувство сословной исключительности, особенно бережно пестуемое процветающей частью интеллигенции. Недвижимость перестала быть премией и статусной меткой, превратилась в предмет массового обладания, такой же, как холодильник ЗИЛ и телевизор «Рубин». Мелкие обыватели - инженеришка с учителкой да слесарь с контролершей - где интуитивно, а где сознательно эпигонствуя, занялись символическим присвоением чужих культурных образов.

Потому что - не грядкой единой. Люся с 1-го шарикоподшипникового не только трясла мясами да корячилась в голубых панталонах; к началу 80-х она, приметливая сволочь, розы принималась выращивать. У ограды сажала жасмин и белый шиповник, страсти виновник, покупала у кустаря плетеное кресло, набрасывала на него самовязаную шаль и ставила цветы на белую скатерть - выходил заемный интерьер. Не клеенка, селедка, газета, но, против всех и всяких правил, просторная терраса и летящая шторка. Как у благородных, ей-богу. Как у людей.

Едва по периметру вырастали кусты, чуть прикрывающие от соседей, появлялись и гамак, и журнал. Шестисоточник тасовал уклады: землю попашет - заляжет в гамак. В чем ужас и оскорбление: и розы, и мотыльки, бьющиеся в лампу, и душистые вечера, и сияние неба сквозь крону оказывались такими же, как на Николиной Горе, и «яблочной нежности навыки, скрип уключин по дачным прудам» (С. Гандлевский) становились не только доступными обыкновенному человеку, но и востребованными им. Сосен не было, так ходили в рощицу с пледами. Дети строили свою швамбранию, собирали гербарии, гоняли на велосипедах, заводили дачные романы. Гвоздику клали в маринад - ну точно как в Малаховке, грубый и матерчатый лист смородины годился и на чай, и на огуречную закрутку. Лирическая составляющая дачного уклада - собственно, самое драгоценное в его содержании, поэтическая его сторона - была самым вульгарным образом оприходована советским простонародьем, и всякий итээр, закуривая ночью на крыльце, теперь имел право подумать: «На даче спят два сына, как только в раннем детстве спят…» Эклектика уклада, беспардонное смешение стилей, размывание границ между низким «трудом на прокорм» и благородным прохладным «отдохновением» - вот то, чего не могут простить шестисоточникам.

А я вспоминаю, как на берегу дачного пруда, окруженного «участками», перед школьным выпускным пили от родителей тайком красное вино и зачитывали друг другу Кушнера. И затеряли его в траве - так и не нашли. Трава была очень высокая.


This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
13.01.2012

Оглавление

  • Русская жизнь №11, сентябрь 2007 1937 год * НАСУЩНОЕ * Драмы
  • Лирика ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Анекдоты В указанном тазу
  • Слесарь в рабстве
  • Удар обувью
  • Веселая старость
  • Спутал с кабаном
  • Домой в тюрьму
  • Смерть из-за сумки
  • Предложение убийства
  • * БЫЛОЕ * Михаил Розанов Остров Воркута
  • Столица белых невольников
  • Из плена в плен
  • «Буржуев» привезли
  • Иван Толстой Апрель в Париже, зима в Москве
  • Елена Говор Назовем дочь Коалой
  • * ДУМЫ * Дмитрий Ольшанский Здравствуй, Чертаново
  • Дмитрий Быков Матрица 37
  • Дмитрий Бутрин Правители мира
  • Михаил Харитонов Хозяйничающий субъект
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • Борис Парамонов Невыразимое
  • * ОБРАЗЫ * Олег Кашин Куда уходят менты
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • VIII.
  • IX.
  • X.
  • Аркадий Ипполитов Чемоданы Курта Швиттерса
  • Пролог
  • Ignis
  • Aqua
  • Terra
  • Aer
  • Эпилог
  • Анатолий Азольский Иосиф и его братья
  • I.
  • II.
  • III.
  • От автора.
  • * ЛИЦА * Враги и дети
  • Евгения Пищикова Суровая нить
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • Павел Пряников Путь марксиста
  • * ГРАЖДАНСТВО * Павел Пряников Arbeit macht frei?
  • Евгения Долгинова Сильней симфоний и стихов
  • Отец Бруни
  • Голова Ленина
  • Счастливое детство
  • Сомкните мудрые уста
  • * ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Сосед по крови
  • * СОСЕДСТВО * Дмитрий Данилов Возможно обрушение фасада
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • * МЕЩАНСТВО * Эдуард Дорожкин Партита для тяпки соло
  • Евгения Долгинова Как только в раннем детстве спят