Москва (сентябрь 2008) (fb2)


Настройки текста:



Русская жизнь
№34, сентябрь 2008

Москва

* НАСУЩНОЕ *
Драмы

Ингушетия

В газетных статьях с подробностями убийства владельца сайта «Ингушетия. ру» Магомеда Евлоева меня сильнее всего поразил один, наверное, самый незначительный эпизод - Евлоев, как известно, летел из Москвы в Магас одним самолетом с президентом Ингушетии Муратом Зязиковым и, как рассказал журналистам кто-то из друзей Евлоева, когда самолет приземлился, Евлоев отправил встречающим SMS-сообщение - со мной, мол, в самолете Зязиков.

Вот этот незначительный эпизод меня действительно поразил - он отправил эсэмэску. Обычный, в общем, способ коммуникации между современными людьми выглядит чем-то совершенно фантастическим на фоне всего остального, что происходило в тот день в Ингушетии. Евлоева схватили прямо у трапа, посадили в милицейскую машину и, как выяснилось позже, убили прямо в ней «непроизвольным выстрелом» точно в висок. Встречающие, впрочем, тоже времени даром не теряли - выбили стеклянные двери аэровокзала (жалко, кстати - в Магасе очень уютный и симпатичный новый аэропорт), побежали к милицейскому кортежу, милиция ответила автоматным огнем по ногам, потом погоня, в газетах писали, что друзьям Евлоева удалось, протаранив кортеж, захватить две милицейские машины, избить и обезоружить находившихся в них милиционеров - самого Магомеда Евлоева это, впрочем, не спасло, и на следующий день перед похоронами его тело принесли на митинг, и на митинге было объявлено, что род Евлоевых объявил кровную месть роду главы ингушского МВД Медова и, как сказал в одном из интервью друг покойного ингушский политик Магомед Хазбиев: «Вся семья Медова и лично Медов будут убиты».

В газетах пишут так: «Будут убиты», - отметил господин Хазбиев. Пишут с той же интонацией, с какой сообщают о какой-нибудь политической чепухе или о биржевых котировках. Это как в фильме «Город Зеро», когда Варакин видит в приемной голую секретаршу, зовет директора, тот высовывается из кабинета в приемную, смотрит: ну да, мол, голая, а что такого? Читая новости из Ингушетии, чувствую себя тем Варакиным. В России есть регион, живущий по каким-то чудовищным, нечеловеческим правилам. Регион, люди в котором похожи на нас с вами только тем, что умеют отправлять эсэмэски. Ты немеешь от ужаса, ты потрясен, а потом в приемную высовывается чья-то голова и говорит: «Ну да, а что такого?»

Признание

Россия признала независимость Южной Осетии и Абхазии. Скоро в Москве откроются посольства этих уважаемых государств, скоро российские картографические издательства выпустят новые карты, атласы и глобусы, на которых вместо одной Грузии будет уже три разные страны, а встречи лидеров этих стран Эдуарда Кокойты и Сергея Багапша с российским президентом теперь будут называться встречами на высшем уровне.

Остального мира, однако, эти новости никак не коснутся. В книжных лавках Европы так и будут продаваться карты с единой Грузией, президент США не приедет с государственным визитом в Цхинвал, а в Лондоне и даже в Минске не откроются абхазские посольства.

В принципе это даже приятно нам, детям империи, - когда твоя страна может позволить себе вот так вот экспериментировать с реальностью, создавая для себя и только для себя новый мир, который хоть и в деталях, но все же отличается от того мира, в котором живут Европа и Америка. Но тут главное - не увлечься конструированием этих новых реальностей, чтобы однажды не оказалось вдруг, что мы живем уже не в том мире, в котором живет остальная планета.

Главное - не увлечься, а поскольку чувство меры никогда не было нашей определяющей национальной чертой, то даже внешнеполитические успехи (не говоря уже о провалах) России сегодня могут вызывать только тревогу.

Никарагуа

Кстати, еще о признании Южной Осетии и Абхазии. Может быть, самым интригующим вопросом, связанным с этим признанием, был такой: какая страна первой последует за Россией и согласится с тем, что Цхинвал и Сухум (рубрика «Драмы», в общем, тоже признает независимость этих республик и потому использует осетинское и абхазское соответственно названия их столиц) - столицы независимых государств. Аналитики высказывали версии - Белоруссия, Венесуэла, Куба. Может быть, Казахстан. О Никарагуа не думал никто (впрочем, о Никарагуа вообще никто никогда не думает).

Между тем - удивительно, но именно эта страна, о которой в предперестроечные годы каждый день рассказывали ведущие передачи «Международная панорама», - именно эта страна вопреки всем прогнозам аналитиков первой вслед за Россией признала независимость двух бывших провинций Грузии. Об этом в специальном телеобращении заявил президент Никарагуа Даниэль Ортега Сааведра.

Понятно, что от мнения Никарагуа во всей этой истории зависит, прямо скажем, немногое, и новость о никарагуанском признании должна проходить в сводках событий недели под рубрикой «курьезы» - но все же это не только курьез. Даниэль Ортега, лидер Сандинистского фронта национального освобождения Никарагуа, уже был президентом этой страны в начале восьмидесятых. Это он прилетал в Москву к Брежневу и Горбачеву. Это в его времена советские школьники собирали подарки никарагуанским детям. Это сандинисты - те самые, которых когда-то поддерживал Советский Союз, - воевали в никарагуанских джунглях с проамериканскими контрас, и это об их борьбе Фарид Сейфуль-Мулюков рассказывал в передаче «Международная панорама».

Прошло двадцать лет. Закончилась история Советского Союза, а с ней - и власть сандинистов. Ортега ушел в глухую оппозицию, двадцать лет боролся за власть уже без поддержки извне и в прошлом году неожиданно для всех вернулся к ней. Новость о его возвращении российские СМИ подавали именно как курьез - в самом деле, мы о нем уже забыли давно, а он мало того, что жив, так еще и на выборах победил, с ума сойти.

Мы о нем забыли, а он, оказывается, не забыл. Можно не сомневаться, что этот (совершенно для него не обязательный, между прочим) шаг есть не что иное, как запоздалая благодарность - и за встречи с Брежневым, и за подарки школьников, и за «Калашниковы», которые Советский Союз поставлял сандинистам. И это, по-моему, безумно трогательно.

Хотя, конечно, когда из двух сотен стран мира Россию всерьез поддержала одна, да и та - Никарагуа, - от этого делается как-то не по себе.

Письма

Два документа, два открытых письма, опубликованных практически одновременно и посвященных одному и тому же - ситуации вокруг Грузии и бывших ее провинций, признанных Россией в качестве независимых государств. Одно письмо - либеральное, вот: «Бомбардировки Грузии и одностороннее признание „независимости“ Абхазии и Южной Осетии показали, чего на деле стоят разглагольствования российского руководства о международном праве»; «российское руководство утратило моральные основания для критики действий других стран, нарушающих международное право»; «неприкрытое желание Москвы откалывать куски территорий соседних государств» и тому подобные вещи - под этим письмом подписались Гарри Каспаров, Юрий Самодуров, Александр Рыклин и еще десяток участников оппозиционных движений.

Второе письмо - патриотическое, вот такое: «Считаем необходимым обратить внимание мировой общественности на то, что региональная война, развязанная марионеточным режимом Михаила Саакашвили против населения Южной Осетии, есть не что иное, как начало необъявленной войны, которую США и их европейские союзники развязали против России руками братского грузинского народа»; «Россия остается самым серьезным препятствием на пути к глобальному мировому господству США и установлению по всему миру нового тоталитарного режима под личиной „демократии“» и даже - «Люди мира! Люди доброй воли! Поднимите свой голос в защиту мира и справедливости на нашей общей земле!» Под этим письмом подписи Валерия Гергиева, Карена Шахназарова, Фазиля Искандера, Андрея Битова и нескольких других культурных и общественных деятелей.

Взять два письма, положить рядом, читать поочередно, сравнивая, какой из двух текстов более тошнотворен, а потом со словами: «Победила дружба» скомкать их, выбросить в мусорное ведро и еще раз убедиться в том, что не зря в любой серьезной организации - от армии до современных корпораций, коллективные письма к рассмотрению не принимаются.


Навальный

Есть такой Алексей Навальный - раньше он был аппаратчиком в «Яблоке», потом ушел в какую-то виртуальную националистическую организацию, параллельно с этим вел популярные некоторое время назад политические дебаты в московских клубах - в общем, такой человек, которого года три-четыре назад было бы корректно называть молодым политиком, а сейчас непонятно, как его называть, потому что и политики не осталось, и слово «молодежь» всех справедливо раздражает.

У Навального интересное хобби - несколько месяцев назад он купил несколько акций крупнейших российских нефтяных компаний, и теперь на правах миноритарного акционера скандалит с топ-менеджментом этих компаний по поводу нарушений, которых в их практике, судя по всему, действительно много.

Среди компаний, миноритарием которых является Навальный - «Траснефть». На днях Навальный проиграл «Транснефти» в Московском арбитражном суде - поводом для иска стали 12,4 миллиардов рублей, согласно годовым отчетам, потраченные компанией в 2006-2007 го- дах на благотворительность. Истец требовал от «Транснефти» объяснить, в чем именно заключалась эта благотворительность, представители ответчика заявляли, что компания имеет право не разглашать такую информацию, и суд с ответчиком согласился. Все понимающе улыбаются, и никаких особенных сомнений ни у кого нет, но куда именно делись деньги - так никто и не узнает. В самом деле - коммерческая тайна.

Я не знаю, зачем Навальному эти корпоративные войны. Наверняка есть в них какой-то малоприятный подвох, наверняка Навальным движет не только примитивное правдолюбие. Может быть, даже за ним маячат конкуренты «Транснефти», вашингтонский обком и масоны. Все может быть.

Но когда государственная компания по непонятным причинам тщательно скрывает, что это за благотворительность, на которую она потратила 12 миллиардов, это вызывает серьезные вопросы, и любой подвох не имеет никакого значения. Где деньги-то?

Оттепель

Две подряд внутримедийные новости, о которых в газетах пишут в рубрике «Политика», а не, допустим, «Телевидение».

Во- первых, в федеральный телеэфир вернулся, может быть, самый знаменитый ведущий новостей из «уникального журналистского коллектива» НТВ времен Владимира Гусинского Михаил Осокин. Теперь он ведет итоговый выпуск новостей на телеканале «Рен-ТВ» -не бог весть какой канал, но, по крайней мере, до сих пор и этого не было. Первый выпуск «осокинских» новостей 1 сентября начался с сюжета о гибели Магомеда Евлоева, сразу после него показали траурные мероприятия в Беслане - а по остальным каналам в тот день новости начинались с сюжетов о школьных линейках с участием первых лиц государства.

Вторая новость - вообще сенсационная. Легендарный Сергей Доренко, живой символ телевидения девяностых, который в последние годы мог общаться с аудиторией только в эфире «Эха Москвы», неожиданно стал главным редактором почти государственной news-talk радиостанции «Русская служба новостей», которая в последние годы, после прихода на станцию в качестве гендиректора члена Общественной палаты Александра Школьника, по унылости и ангажированности легко могла соперничать даже с самой программой «Время». Теперь программы «Время» не будет, будет Доренко.

Оттепель, оттепель! Это было невозможно еще полгода назад, а теперь - пожалуйста, Осокин в телевизоре, Доренко в радиоприемнике. Осталось только вернуть в эфир Евгения Алексеевича Киселева - и все, и тема свободы слова закрыта раз и навсегда, потому что никто уже не станет сомневаться в том, что она есть.

Но это - только на первый взгляд. При более пристальном рассмотрении сенсации сенсациями быть перестают. Осокин? Ну да, лично за Михаила Глебовича стоит порадоваться, но вечерний итоговый выпуск новостей на «Рен-ТВ» и до Осокина отличался свободомыслием, переходящим в либерализм, - рейтинги канала и выпуска новостей настолько невелики, что даже если показывать по «Рен-ТВ» Валерию Новодворскую, никаких устоев это не поколеблет. С Доренко все еще парадоксальнее - начиная с 8 августа он постоянно выступает с такими выспренними патриотическими комментариями по поводу ситуации на Кавказе, что Первый канал вполне мог бы выпустить его вести передачу «Однако» - разницы зритель бы не заметил. Так что вряд ли с Доренко «Русская служба новостей» превратится во второе «Эхо Москвы» - ну разве что рейтинги вырастут, потому что Доренко и в самом деле яркий ведущий. Но это, конечно, не оттепель.

…В 1950 году в авиакатастрофе в Свердловске погибла хоккейная команда советских ВВС. Традиции обсуждать авиакатастрофы в прессе в СССР тогда, как известно, не было, и о трагедии никто не узнал - на следующий день команда вышла на лед, и болельщики даже увидели знакомых игроков - трое хоккеистов, не попавших на погибший борт, были срочно доставлены в Свердловск, а вместо одного из погибших, Юрия Жибуртовича, на лед вышел его брат Павел, и комментатор называл его только по фамилии. Со стороны все выглядело так, что это та самая команда, - но только для тех, кто не разбирался в хоккее.

Не знаю, почему, но этот случай я вспомнил в связи с медиаоттепелью имени Осокина и Доренко.

Резник

Дзержинский суд Петербурга прекратил уголовное преследование лидера петербургского отделения партии «Яблоко» Максима Резника в связи с примирением сторон и отсутствием у потерпевших претензий к обвиняемому. Так закончилась история, длившаяся ровно полгода, - в начале марта Резника арестовали за то, что он избил двух милиционеров. Как было сказано в постановлении о возбуждении дела, Резник «начал бить одного из сотрудников милиции рукой по лицу, а затем и ногой - по ногам милиционера». Произошло все это у здания партийной штаб-квартиры в ночь на 3 марта, сразу после выборов президента России и накануне марша несогласных, который был назначен как раз на 3 марта.

Теперь милиционеры заявили, что претензий к Резнику у них нет. Поскольку версия об избиении активистом сразу двух сотрудников милиции с самого начала выглядела сомнительной, самое интересное здесь не то, почему потерпевшие вдруг простили обидчика, а то, почему теперь, спустя полгода, власть отказалась от преследования этого человека. И слово «оттепель», которое и так давно уже звучит вполне комично, снова вертится на языке.

Но в сторону шутки об оттепели. Случай с Резником в очередной раз демонстрирует, что практически любые действия государства и его правоохранительных органов логичнее всего воспринимать не с точки зрения «что там на самом деле случилось, и кто в этом виноват», а в совсем другой плоскости - «зачем прессуют этого человека и кто за всем этим стоит». Это относится не только к условно политическим делам вроде «дела Резника», но и к любым другим. И к делам об экономических преступлениях (вот сейчас идут обыски в «Евросети» - всем и так известно, что это очень загадочная компания, но кто всерьез рассматривает версию о том, что обыски начались потому, что прокуратуре вдруг стало известно о каких-то нечестных ее делах?), и даже к бытовым историям (см. сюжет с Антониной Федоровой из Новгорода, которую недавно присяжные признали виновной в попытке убийства собственной дочери). Словосочетание «правовой нигилизм» вошло в моду вполне заслуженно - мы все давно стали правовыми нигилистами, и вряд ли это можно исправить.


Олег Кашин

Лирика

***

Депутат Госдумы Федоткин попал в библиотеку. И увидел там «Народные русские сказки А. Н. Афанасьева». «Оглавление ряда из них и содержание вызвало у меня большое удивление. Даже в заголовках сказок для детей использовались грубые нецензурные выражения. Изображение на обложке имело непристойный, развратный характер. И все это выдается за русскую народную культуру», - рассказывает удивленный Федоткин. Рассказами он, впрочем, не ограничился. Депутат выступил в Госдуме с протокольным поручением комитетам по образованию и культуре создать комиссию по проверке народных сказок. «Нет сомнения, что такими сказками не воспитаешь ни чувство патриотизма, ни чувство порядочности», - говорится в его протокольном поручении. Фундаментальный научный труд А. Н. Афанасьева (1826-1871) представляется ему «пропагандой секса, насилия, нецензурных выражений и мата». Федоткин уверен: «наше русское, российское, коренное нещадно вычищается» в сказках.

Суммируем. Вычищая русское, коренное, А. Н. Афанасьев насаждает мат, надо полагать, некоренной для населения. Не знает русский человек слова «х. й», никогда им не пользуется, ему его ученый подбрасывает и выдает за народную культуру. Карикатурность ситуации так наглядна, что ее даже неловко комментировать. Да и сказки вне опасности. Наверняка депутаты, вооружившись словами, почерпнутыми у А. Н. Афанасьева, диалектично рассудили в кулуарах: «Совсем о. уел Федоткин, но п. здато пиарится».

История эта, однако, поучительна.

Источником антинародного разврата впервые выступил не продукт западного разложения, не какая-то «Гавриилиада», салонная и дворянская, вдохновленная чужим и чуждым Парни, - ей доставалось раньше, - а самое что ни на есть народное, пренародное: сказки А. Н. Афанасьева. А из этого следует, что ни что, решительно ни что не застраховано от плодотворного удивления депутатов. О сколько им открытий чудных готовит просвещенья дух, например, визит в любой крупный музей, где есть залы греческой архаики: ряды вздыбленных фаллосов, а на них ведь дети смотрят.

С комической безошибочностью выбрав труд А. Н. Афанасьева, то есть нечто заведомо невозможное для обвинений в антинародности, Федоткин перевернул ситуацию, обессмыслил термин. Как истинный художник-концептуалист, он спародировал всю деятельность коллег по депутатскому корпусу, которые добрый десяток лет ведут борьбу за нравственность. Сладострастно облизываясь, они насаждают свою слободскую мораль: делать можно все что угодно, говорить нельзя. Жопа есть, а слова нет; оно антинародно. Но, уже перевернув ситуацию, надо было идти до конца - раз слова нет, значит, жопы нет тоже; она антинародна, - и в протокольном поручении комитетам по образованию и культуре потребовать запретить не только сказки, в которых упоминается х. й, но и сам х. й как физическую субстанцию, ведь с его помощью «не воспитаешь ни чувство патриотизма, ни чувство порядочности». Кому он нах нужен?

***

У меня поменялся телефон, первые три цифры, остальное по-старому. Я выяснил это спустя две недели и совершенно случайно, набрав со своего домашнего чей-то мобильный, и там, на дисплее, высветился новый номер.

Я мог бы вовсе не выяснить этого и даже ничего не заметить. У меня есть мобильный, и вообще я большей частью на даче, и все это знают, - в том, что молчит городской телефон, нет ничего подозрительного. Гудок же идет. К тому же он не молчал. Звонили из службы соцопросов, любопытствуя, что я сейчас смотрю по телевизору, и какая-то фирма, торгующая недвижимостью, деланно извиняясь, если зря побеспокоила, выпытывала, не коммунальная ли это квартира, и не хочу ли я ее продать или, может быть, сдать, у нас самые лучшие цены, и клиенты только иностранцы, очень респектабельные люди. Обе девушки - и социологическая, и квартирная - знали новые цифры, а я - нет. Ни упреждающей бумажки со станции, ни торжественного извещения о том, что у Вас, мужчина, другой номер, так и не поступило. Никто, никто мне не позвонил - ни живым, ни даже механическим голосом, вообще никак. И сейчас все еще невозможно узнать про судьбоносную эту перемену: набирая старый номер, слышишь длинные гудки, как ни в чем не бывало, как будто никого нет дома.

А если б в моей квартире жил не я, а, скажем, не слишком молодая женщина со своей старухой-матерью? Сейчас сентябрь, бархатный сезон, последние теплые денечки. Живо представил, как дочь, подтянутая, окрыленная, уезжает в какую-нибудь Хорватию. Прочь из Москвы - все, все забыть, впереди две недели счастья! Нет, мама, ты мне не звони, я мобильный дома оставлю, трубку возьму, а симку там куплю, я за границей всегда так делаю, мы с тобой не Рокфеллеры, мама, это гораздо дешевле, хорватский номер, я сообщу его сразу, как прилечу. Прилетев, конечно же, первым делом бежит за симкой и звонит домой, день звонит, другой, третий, какой там к черту отдых, не выдерживает, срывается в аэропорт и посреди сваленных чемоданов сидит в потном зале ожидания, отечная, седая. И каждые десять минут набирает одни и те же цифры, но идут пустые длинные гудки. А мать сначала ворчит себе в удовольствие, ну надо же, чужая дочка звонит, интересуется, какую я смотрю телепередачу, а эта на юг упорхнула и забыла все, и в голове ветер. Но через день она уже мечется по квартире - так не бывает, сутки прошли, другие, а звонка нет, а телефон работает, гудок идет, и все, кому надо, дозваниваются, вот фирма недвижимости хочет снять нашу квартиру. Пусть. Пусть здесь живут хорошие клиенты, только очень респектабельные люди. И, перебрав все варианты, что дочь убили темной южной ночью, что она, не справившись с волной, утонула в море, разбилась в авиакатастрофе, которую скрывают от народа, мать отдает Богу душу.

***

Юрий Михайлович Лужков только кажется уникальным. Будем справедливы, все великие умы думают одинаково, и мэры других европейских городов, куда менее Москвы покалеченных, изничтожают гений места с похожим вдохновением и упорством. Взять хоть Рим, куда лучше сбереженный и уж точно оберегаемый, а все же.

Одной из самых знаменитых улиц Рима - виа Джулии - в этом году 500 лет, случилось с ней такое несчастье. По этому поводу Джулию привели в порядок: знаменитый занавес из плюща, падавший на нее с мостика, сбрили под чистую. Не одно десятилетие, а может, и столетие этот плющ вился, но юбилея Джулии не пережил, такой вот выдался «красочный подарок москвичам», как говорит в таких случаях Лужков. Занавес из плюща - гений места виа Джулия, к нему водили туристов, пинии - гений места Рима. Нигде больше нет таких прекрасных зонтообразных сосен. Сколько им лет? Двести, триста? Кажется, что две тысячи, три тысячи лет, что они были всегда, свидетели событий, живой анти-Фоменко. Уже за границами центра, на Флавиньевой дороге, имеется бульвар, из этих пиний состоящий. Главная местная достопримечательность. Больше не имеется. Огромные вековые деревья срубили под корень. Не все, через одно. Были пинии, стали пни. «И» отлетела, как душа из тела.

Трудно представить, что тридцать-сорок деревьев, сговорившись, в один день умерли. Наверное, возник какой-то архитектурный план, другой привиделся гений места. Интересно, почему с людьми так не поступают?

На улице Говерно Веккио, там, где римляне едят, я видел выходящую из кафе старуху. Стояла страшная жара, но старуха была в темно-синем, из плотного шелка, плаще до пят и в ботах. Под вуалью, среди глубоких морщин плавали глаза-озера. Старухе было лет сто, не меньше, но вся ее легчайшая фигура была исполнена какой-то испуганной девичьей грации. Она, очевидно, хотела незамеченной пробраться к себе домой. Старуху с заботливой ненавистью держала под локоть, думаю, что внучка, очень достойная дама лет шестидесяти, типичная евробюрократка: аккуратное свежевымытое каре, пиджак с золотыми застежками, лакированная сумка. С какой радостью она б срубила старуху под корень, чтобы остался только пень, одни боты, а над ними почтительно рассыпались бы сверкающие пуговицы.


Александр Тимофеевский

Анекдоты
Украл шпалы

Могойтуйский районный суд вынес приговор в отношении дорожного мастера Оловяннинской дистанции пути Забайкальской железной дороги Анатолия Мамонтова. Он обвиняется в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 160 и ч. 1 ст. 201 УК РФ (присвоение чужого имущества с использованием служебного положения; злоупотребление полномочиями).

В ходе судебного расследования государственным обвинением, представленным Борзинским транспортным прокурором Доржи Жамсоевым, было доказано, что в сентябре-октябре 2006 года Мамонтов присвоил 153 железнодорожные шпалы стоимостью более 53 тыс. рублей. Они были выданы ему для замены старых шпал на одном из участков действующего железнодорожного пути.

Злоупотребляя своим служебным положением, осужденный списал эти шпалы как уложенные и оформил документы на якобы произведенный ремонт железнодорожного пути. Кроме того, ему и рабочим была выплачена незаконно заработная плата на сумму свыше 28 тыс. рублей.

Похищенные шпалы Мамонтов хранил у себя и был задержан в январе 2008 года сотрудниками транспортной милиции при попытке их реализации.

В результате действий Анатолия Мамонтова был причинен имущественный ущерб ОАО «Российские железные дороги» в сумме более 81 тыс. рублей, а также создана реальная угроза безопасности движения поездов по неотремонтированному участку железнодорожного пути.

С учетом того, что Мамонтов еще в ходе следствия по уголовному делу в полном размере возместил причиненный железной дороге ущерб, суд назначил ему наказание в виде лишения свободы сроком в два года шесть месяцев условно с испытательным сроком в один год.

Осужденный свою вину признал полностью. Приговор суда вступил в законную силу.

Только я подумал, что давно нас не веселили своими гротескными преступлениями охотники за металлом - и вот повеселил охотник за деревом. Тот случай, когда преступление обретает оттенок комизма уже в силу самого предмета преступления. «Украл шпалы» - уже от самого этого словосочетания как-то невольно улыбаешься.

И другие обстоятельства тоже вызывают некоторое веселое удивление. 153 шпалы - 153 бревна двухметровой длины. Как он умудрился незаметно вывезти такой груз? Где и как он их хранил («хранил шпалы у себя» - хорошо звучит)? Как он их реализовывал? Объявление, может, дал? Продам шпалы, недорого, самовывоз. Продаются шпалы, новые, состояние отличное, недорого, торг. Или по личным каналам действовал? Слышь, Толян, тебе шпалы не нужны? У меня тут шпалы есть, могу продать. Классные шпалы, новые, ровные, красивые. Одна к одной. Недорого отдам, забирай сразу все - скидку сделаю.

А вдруг это были не деревянные, а железобетонные шпалы?

Мама, купи героин

Суд Мокшанского района Пензенской области огласил приговор трем жителям города Пушкино Московской области, причастным к незаконному обороту наркотических средств.

Осужденные состояли друг с другом в тесных родственно-семейных связях. Главарем клана был 31-летний Сергей Кудряшов. На время совершения преступления он находился в исправительном учреждении № 5 Пензы, где отбывал наказание за совершенные в 2006 году мошенничество и разбой. В начале текущего года Кудряшову потребовался наркотик, о чем он во время телефонных переговоров сообщил своей гражданской жене - Анастасии Щепетковой (1985 года рождения). На семейном совете было решено, что закупкой наркотика будет заниматься 55-летняя мать осужденного - Елена Кудряшова, работающая шеф-поваром детского сада «Колокольчик» города Пушкино, а ее сноха будет организовывать передачу посылок в исправительное учреждение.

Приобретенный героин, массой около семи граммов, и сильнодействующее лекарственное средство эфедрин (необходимый компонент для приготовления наркотического средства «винт») родственницы спрятали в продуктовой посылке. Героин упаковали в пакет с изюмом, а эфедрин - в большую пачку чая. Сумку с продуктовым набором Щепеткова передала знакомому мужа, который отнес посылку на Казанский вокзал Москвы.

«23 января около 17.00 ко мне подошел мужчина кавказской национальности и попросил взять с собою передачку осужденному, - пояснил в ходе следствия водитель пассажирского рейсового автобуса Москва - Пенза, в котором была впоследствии обнаружена сумка с наркотиком. - Я сказал ему, что такими вещами не занимаюсь. После чего он ушел, но вскоре вернулся и стал снова слезно просить меня оказать помощь…»

На посту ДПС поселка Мокшан Пензенской области указанный автобус был остановлен сотрудниками ГИБДД и досмотрен наркополицейскими пензенского управления ФСКН. Найденную посылку в присутствии понятых вскрыли и изъяли из изюма-чая запрещенные препараты.

Учитывая место жительства двух подозреваемых, в ходе следствия наркополицейским Пензы пришлось прибегнуть к помощи своих подмосковных коллег.

Кудряшов за совершение покушения на сбыт наркотических средств был приговорен к шести с половиной годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Его мать за пособничество в покушении на сбыт была приговорена к трем с половиной годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. Ее арестовали прямо в зале суда. Щепеткова также была признана виновной в пособничестве и приговорена к трем с половиной годам лишения свободы, но, учитывая наличие у нее трехлетнего ребенка, суд отсрочил ей приговор до достижения ребенком 14-летнего возраста.

Интересно, как проходил этот разговор? Как Анастасия Щепеткова разговаривала с 55-летней поварихой из детского сада «Колокольчик»? Вашему сыну нужны наркотики. Пожалуйста, купите героин вашему сыну. Ему надо. Ну, вы же мать, вы же понимаете. Купите героин Сереже, а я передам. Да конечно куплю, что же я, не понимаю разве, конечно, конечно, я для своего Сереженьки все сделаю. Кровиночка моя. Деточка моя ненаглядная. Куплю, куплю героин моему Сереженьке. Куплю Сереженьке герыча, куплю «бледного» сыночке моему.

И как она покупала эти наркотики, тоже трудновато представить. Как с барыгами договаривалась. Какие слэнговые наркоманские словечки употребляла при этом.

Вроде, уже давно пора перестать удивляться таким вещам, но все равно как-то удивительно.

Избила милиционера его жезлом

Жительница Нижнего Новгорода предстанет перед судом за нанесение побоев сотруднику ГИБДД милицейским жезлом.

По данным прокуратуры, 15 июня сотрудники ДПС задержали автомашину нарушителя правил дорожного движения.

В это время женщина, являясь очевидцем происходящего, ошибочно решив, что сотрудники милиции задерживают ее сына, подбежала к инспектору ДПС, выхватила милицейский жезл и нанесла им сотруднику ГИБДД несколько ударов по голове, причинив последнему побои.

В отношении злоумышленницы было возбуждено уголовное дело по ч. 1. ст. 318 УК РФ (применение насилия, не опасного для жизни или здоровья, либо угроза применения насилия в отношении представителя власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей) по факту применения насилия, неопасного для жизни и здоровья в отношении инспектора ДПС ОГИБДД ОВД по Приокскому району Нижнего Новгорода.

Санкция ч. 1 ст. 318 УК РФ предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до 5 лет.

С одной стороны - ужас как смешно. Женщина побила милиционера его собственным милицейским жезлом, «полосатой палочкой». С другой - противно. Противно в том плане, что в этой истории очень ярко вырисовывается женский типаж, очень, к сожалению, распространенный - «скандальная баба», «хабалка». С которой невозможно нормально разговаривать, которая при малейшем намеке на конфликт начинает истошно орать, мерзко ругаться и распускать руки.

- Ну ты, эй, ты, ты чего привязался, дурень!

- Гражданочка, вы не волнуйтесь. Мы сейчас протокольчик составим…

- Какой протокольчик! Я тебе щас такой протокольчик покажу! Э! Стой! Ты куда его повел?! Куда моего сына потащил?!

- Женщина, успокойтесь. Не кричите…

- Да это я еще не кричала! Я если кричать начну, ты от страха обделаешься! Куда моего сына забираешь?!

- Да никто никого никуда не забирает. Сейчас протокольчик составим, об административном правонарушении… Вы, главное, не волнуйтесь, никуда ваш сын не денется.

- Какое еще нарушение?! Ничего он не нарушал! Посадить моего сына хочешь?!

- Гражданочка, вы бы в машину сели, что вы тут раскричались. Сейчас протокольчик составим…

- Посадить! Сына моего посадить решил! Да я тебя…

- Гражданочка, успокойтесь…

- Успокойтесь! Ты у меня сейчас сам успокоишься!

Выхватывает у растерявшегося гаишника жезл, хрясь, хрясь.

И смешно, и противно. Смех и грех.


Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *
Белая, палевая, бледно-розовая и дикая

Градостроительные проблемы начала XX века

Точечная застройка, уничтожение исторического наследия, нарушения технических норм при строительстве, засилье коммерческой недвижимости - от этих проблем страдает сегодняшняя Москва. Но, судя по всему, эти проблемы для столицы - вечные. По крайней мере, сто лет назад они волновали горожан ничуть не меньше, чем сегодня. Доказательства - на страницах газет начала XX века.



«Московские ведомости», 3 июля 1911

Новые правила о жилищах


В городскую управу поступило от градоначальника предложение рассмотреть и прислать в Министерство внутренних дел к 1 августа нынешнего года свой отзыв о выработанном Министерством проекте положения о санитарных требованиях, которым должны удовлетворять вновь строящиеся здания и помещения, предназначенные для житья или временного пребывания людей в городах, имеющих 50 тысяч и свыше жителей.

«Положение» предусматривает нормировку высоты здания. Эта высота должна быть не больше ширины улицы. «Положением» требуется обязательное присоединение здания к водопроводу и канализации, если постройка находится в районе этих сооружений.



«Московский листок», 15 апреля 1912

Белые дома


Заявление гласного городской думы г. Фирсова о необходимости провести каким-либо образом в жизнь требование, чтобы владельцы многоэтажных домов окрашивали свои «небоскребы» обязательно в белый цвет, чтобы не затемнять владений расположенных против них домов, передано управой на рассмотрение юридического отдела.

Городские юристы признали заявление г. Фирсова заслуживающим поддержки городской думы.

Справка в строительных уставах дала, между прочим, одну интересную подробность. В прежних строительных уставах существовало требование, чтобы владельцы домов не «пестрили» улиц окраской своих домов. Даже больше: прежними уставами рекомендовались определенные цвета для окраски фасадов - белый, палевый, бледно-розовый, желто-серый, светло-серый, «дикий» и, наконец, «сибирка» с большой примесью белой краски. В позднейших строительных правилах параграфы об окраске были опущены.



«Русское слово», 23 мая 1912

Доходный дом

Сергей Яблоновский


Дом-дворец, роскошный, длинный, двухэтажный

С садом и решеткой…

Поэт говорил таким образом о доме графини Воронцовой-Дашковой - той самой, о которой несколькими десятилетиями раньше другой поэт писал:

Как мальчик кудрявый, резва,

Нарядна, как бабочка летом…

Но мы имеем в виду иной дом-дворец.

Красный, стоящий в глубине двора на Тверской, барский дом, охранявшийся двумя львами.

Дом, если хотите, был некрасив; львы, если хотите, напоминали больше псов, да и то изваянных в каменный период, но и некрасивый дом, и уродливые львы хранили в себе старинную гордую величавость.

Там, справа и слева красного дома, другие дома возносятся ввысь во много этажей, построенные для доходов, - этот не знает ни квартир, ни доходов, ни всего этого шума улицы: он - барин, он наживы не ищет, и самое слово «нажива», «доход» презирает наследственным презрением.

Там, справа и слева, дорожат каждой пядью ценящейся на вес золота земли, - он расположился в глубине огромного двора, подальше от улицы.

Может себе позволить эту роскошь.

И, оскалив зубы, враждебно смотрели на улицу два каменных льва, - на улицу, с ее беднотой, суетой, торгашеством, новшествами, домами в декадентском стиле.

Старые львы не признают никакого новшества. Они, как и «Английского клоба старинный верный член до гроба» Павел Афанасьевич Фамусов, не могут слышать равнодушно речей о новых постройках:

Не поминайте нам: уж мало ли кряхтят;

С тех пор дороги, тротуары,

Дома и все на новый лад…

Проносились десятилетие за десятилетием. Казалось, могут пронестись столетия, а старые львы, старый дом, старый огромный двор останутся по-прежнему недвижимые.

Последнее прибежище, в котором сохранился особый московский отпечаток…

Казалось…

И вдруг в одно прекрасное утро львы были потревожены смутной, казавшейся в то время невероятной вестью.

Стоя около них, дворники несли какую-то несуразную нелепость.

Рассказывали, что старый красный дом заслонит собою, - страшно и дико сказать, - дом с лавками, магазинами, конторами, черт знает с чем.

Услышав эти дикие вести, старые каменные львы еще больше оскалили зубы, но не поверили:

Лавкам заслонить собою Английский клуб?

Московский Английский клуб?

Нет, шутите, руки коротки!

Клуб, который помнит постоянным гостем в своих стенах самого Максима Петровича, - того самого, который выводит в чины и дает пенсии, который «не то на серебре, - на золоте едал».

Клуб, в котором проигрывались в карты не только колоссальные суммы и великолепные поместья, но и крестьянские души.

Клуб, в который пускали с исключительным разбором людей с белой костью и голубой кровью, которые слово «честь» понимали особливо и, не уплатив в двадцать четыре часа карточного проигрыша, пускали себе пулю в лоб.

Клуб, где слова «труд», «расчет», «интеллигенция», «честная бедность» звучат, как язык другой планеты. Может быть, все это и очень, дескать, хорошо, но к нам никакого касательства не имеет.

Клуб, над которым витают тени старой Москвы…

Могли ли поверить старые львы, в то, что явится купчишка и заслонит своими пошлыми магазинами старый аристократический клуб?

Что явится коммерсант, которого Максим Петрович отроду к себе на глаза не пускал и заявит:

- Мы, вашесиясь, вам будем столько-то и столько-то тыщ в год платить, а за это самое на вашем дворе, впереди вас, лавки поставим.

Да скажи он это действительно Максиму Петровичу, так с ним, чего доброго, удар бы сделался; он бы это за бунт счел и отправил бы дерзкого купчишку к градоначальнику.

Львы подумали, перестали скалить зубы и засмеялись.

В первый раз с тех пор, как стоят на своих каменных фундаментах.

- Ведь сочинят же этакую ахинею!

Они еще не кончили смеяться, как пришли люди и стали ломать старую решетку и рыть яму для закладки нового фундамента.

На лицах старых львов изобразился ужас.

Их самих сняли с пьедестала.

Правда, не навсегда.

Львов не только вернули обратно, но, к изумлению своему, они увидели, что рядом с ними находятся еще два таких же льва.

То есть таких же на непосвященный взгляд. Старые же львы чувствовали, что пришельцы им вовсе не братья.

Это были выскочки, парвеню: это были те самые купчишки, которые пришли и заняли места, насиженные родовым, старым дворянством.

О, если бы старые львы могли отвернуться от этих самозванцев! С каким удовольствием они уселись бы к ним хвостами!

Но они не властны были этого сделать.

Они сидели в тех же позах, с виду спокойные, но думали тяжкую думу.

Они понимали, что отныне нечего беречь им…

В самом деле, что такое родовое барство, если необходимо прибегать к доходному дому, если старый московский Английский клуб надо поддерживать первой и второй гильдии купцами?…

Исчезают зубры, немного приносит пользы дворянский банк, не спасают самые патриотические речи, и, наконец, сдается на капитуляцию последняя цитадель.

Московский Английский клуб.

Бедные, старые, отслужившие свой век львы! Отныне вы будете стоять по бокам «доходного дома»…



«Голос Москвы», 6 марта 1913

Дом Леонтьева


Императорское московское археологическое общество обращается ко всем любителям старины и нашего родного прошлого с просьбой содействовать сохранению одного из интереснейших памятников конца XVIII или начала XIX века - это дом, бывший Леонтьева, в Гранатном пер., в Москве. Дом этот достаточно прочный, отличается прекрасной внутренней отделкой и является характерным памятником своей эпохи; новый его владелец в скором времени предполагает этот дом сломать для постройки на его месте доходного дома; но, если бы нашелся покупатель, готовый сохранить этот памятник, то сравнительно за умеренную цену можно было бы приобрести это владение и тем сохранить художественный памятник прошлого, еще вполне пригодный для пользования им в настоящее время.



«Голос Москвы», 24 марта, 1913

Сапожники

Вл. Гиляровский


Хорошо, что дом А. Титова рухнул в самом начале строительного сезона.

Может быть, это и есть тот гром, от которого мужик перекрестится.

Может быть, хоть с этого года начнется в Москве надзор за возмутительными постройками, которыми наводняется столица.

Пора подтянуть участковых городских архитекторов и разъяснить им, что вся сила в них, что их обязанность серьезная, а не фикция, и пора опровергнуть утверждение, что их должность:

- Синекура, очень доходная и ровно ни к чему не обязывающая, что несение их обязанностей никакими инструкциями не связано, никакому контролю не подчинено.

Установилось мнение, что эти господа только портят строительные планы домовладельцев.

Является участковый архитектор к домовладельцу, и указывает ему нарушение строительного устава, и требует исправления.

Тот доказывает противное.

Начинают торговаться и сходятся к общему удовольствию.

И строит домовладелец, как хочется ему, а дальнейшего надзора уже нет. Нарушается на каждом шагу план, и этого не видят.

И только катастрофа или пожар раскроют злоупотребление, но виновных не найдут!

Покойный городской голова Н. А. Алексеев как-то крикнул в Думе:

- Разогнать!

И разогнал участковых архитекторов.

Бросил камень в тинистое болото, и камень на минуту очистил в одной точке воду, которая снова заплыла тиной.

Катастроф в Москве было много, но архитекторы, на стройках которых происходили катастрофы, продолжают свои работы безнаказанно.

Имена катастрофных дел мастеров известны.

Многие из них не ведут сами построек, а только подписывают за деньги планы, а работы производят на свой страх подрядчики или, еще того хуже, домовладельцы, не желая понять смысл крыловской басни:

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,

А сапоги тачать пирожник.

Но еще опаснее, когда сапожник самолично начинает воздвигать семиэтажные дома, как это выяснилось при катастрофе на Кисловке:

- Строил дом самолично сапожник Андрей Титов, тот самый, у которого уже недавно рухнул дом на Арбате, так же мерзко строеный, хуже интендантского сапога:

- Приклеен каблук!

- Бумажная подошва!

Вот как строилась эта вавилонская башня:

- Стройкой руководил сам домовладелец-сапожник Андрей Титов.

- Строили в морозы.

- Работы сдавались из экономии мелким хозяйчикам.

- Фундамент без бута. Цемент романский, а песок брали из тут же вырытых канав.

- Работа сдельная, наскоро.

- Плохой цемент и сырой кирпич.

- Весь материал дурного качества.

- Цемент употребляли только для формы.

- Кирпич, положенный вечером, можно было легко отнять утром.

- Столбы между окнами, утвержденные по плану в 1 арш. 12 вер., были 1 арш. 4 вершка.

- При постройке царил полный произвол.

- Деревянные балконы, облицованные для вида камнем.

- Из 10 кирпичей 1 хороший.

- Цемент оттаял!!!

- Трещина на протяжении всех этажей замазывалась, чтобы скрыть следы преступления!

- Нагоняли экономию во всем.

- В балках прогибы!

- С лета отстроенная и еще не высохшая часть дома должна быть заселена!

- Вместо земли на накаты валили московскую грязь.

Сам архитектор Н. Д. Струков сознался:

- Было допущено некоторое отступление.

И хочется его спросить:

- От чего отступление? От честного отношения к делу?

А эти фонари-балконы из дерева вместо камня - не та ли же самая подошва из бумаги вместо кожи?

Отступление от плана на каждом шагу. Кладка дешевая, так как за хорошую кладку и подрядчику надо дороже платить, а вместо цемента чертова тянушка из разной грязи! Она, конечно, плотно держит кирпичи при стройке в 15 градусов холода, замерзая сразу, а весной оттаивает и здания рушатся.

Разве этого не было?

Архитектор же делает меньше, чем Иван Александрович Хлестаков. Тот, бывало, говорил:

- Придешь в департамент и скажешь: «Это вот так, а это вот так!»

Архитектор же подъедет с переулка к стройке, остановится и задерет голову на седьмой этаж, а там сам хозяин ходит и распоряжается. Постоит, и поедет, потому «супротив хозяина нешто можно?»

Не видел архитектор треснувшей стены и полов, засыпанных сырой землей.

Строит сапожник дом, и никто его нраву не препятствует. Да и кто может препятствовать, ежели у домовладельца планы подписаны, а наблюдение за правильностью стройки - «вещь условная»!

Бывают случаи, что домовладельцы каждый этаж закладывают в кредитном обществе.

Сколько известно, и рухнувший дом Титова был заложен в кредитном обществе.

Что же делала архитектурная комиссия, принимая такой дом в заклад?

Чего смотрели архитекторы кредитки?

Мы знаем в Москве много новых огромных «доходных» домов, выстроенных на продажу, которые представляют собой ловушки и в которых в случае пожара будут сотни человеческих жертв.

И планы их были утверждены, и наблюдение за стройкой было, по заведенному порядку, т. е. фиктивное.

Представьте себе весь ужас, если бы рухнувший дом Титова был весь занят квартирами?! Или хотя если бы на час опоздал рухнуть, - тогда 200 рабочих были бы под развалинами. Это было бы второе кладбище на том же самом месте.

Дом А. Титова выстроен частью на старом кладбище, частью на подземных тюрьмах бывшего на этом месте дворца Ивана Грозного.

Рабочие, по счастью, уцелели от верного случая заселить старое кладбище.

А строители и наблюдатели забыли о тюрьмах, на развалинах которых воздвигалась эта

- Вавилонская башня!

Которую строили

Сапожники!



«Голос Москвы», 12 января 1913

Мотивы дня

Wega

Москва теряет прежний вид,
На старых улицах пестрит
Шикарный «стиль nouveau».
Но этот стиль убог, увы,
Держаться лучше для Москвы
Подальше от него!
Но пройден, пройден длинный путь,
Построек старых не вернуть;
Прогресс идет вперед.
Исчезла прежняя краса,
Растут махины-корпуса
Дающие доход.
Деревья рубятся в садах;
Звонят трамваи на углах;
И метрополитен
Былой Москвы меняя вид,
Быть может, скоро побежит,
Вокруг кремлевских стен.
Не будет в ней особняков;
Их окружив со всех концов,
Закроет ряд махин
Кремлевских башен кружева;
И станет старая Москва
Похожа на Берлин.
И потеряв свой прежний шарм
От многочисленных казарм
И длинных корпусов,
Гордясь дешевым щегольством
И разрастаясь с каждым днем
Средь своих садов,
Старушка примет новый вид,
Забудет старый, чинный быт
И, тешась новизной,
Пойдет к прогрессу налегке,
Как европеец в котелке
В три гульдена ценой!


«Голос Москвы», 8 января, 1913

Москва, теряющая свой облик

В. М.


Москва, с ее узорными церквами, пестрыми главами колоколен, с ее башнями и стенами, с низенькими домиками издавна выделялась среди других городов своей исключительной физиономией.

За последнее время эта физиономия быстро начинает изменяться. Растут многоэтажные безобразные, без всякого стиля, дома, похожие на гладкие ящики; разрушаются старые здания, - и сам собою напрашивается вопрос, - не угрожает ли Москве опасность потерять свой характерный, ни с чем не сравнимый облик, превратившись в обычный шаблонный город общеевропейского вида. Возможны ли какие-либо меры, чтобы задержать это обезличение, подобно тому, как это делается в Нюрнберге, где особыми установлениями запрещено строить дома иначе, как в готическом стиле, или же это обезличение является необходимым и логическим следствием современной культуры. Наконец, возможен ли возврат к русскому стилю, и что именно следует считать московским стилем?

По этому поводу наш сотрудник беседовал с целым рядом компетентных лиц.

Знаменитый художник В. М. Васнецов возмущен распространением нового стиля «Nouveau Empir? а» декадентского пошиба, который все больше и больше находит себе применение в ущерб развитию исконно русского зодчества.

Он находит, что основной задачей русских архитекторов должно бы явиться искание и выявление форм национального зодчества.

Хранитель Оружейной палаты В. К. Трутовский думает, что Москва теряет свое лицо.

- И мое мнение - это к худшему. Я не говорю, конечно, что следует сохранять самую старую Москву с ее узенькими улочками, с низенькими домиками, покривившимися подъездами и маленькими окошками, но существующие памятники поддерживать необходимо. И это, понятно, относится не только к монументам, но и ко всем тем уголкам, которые придают городу его особый колорит. Вот уже целых 20 лет из года в год я наблюдаю, как одни за другими исчезают древние дома, уничтожаются целые исторические кварталы, исторические обычаи, как, например, торг птицами на Трубной площади, и на душе становится как-то грустно. Конечно, в видах благоустройства, может быть, это и необходимо, но мне кажется, что когда появятся разные метрополитены, трамвай и проч., когда будут уничтожены такие исключительные по своему историческому значению места, как Хитров рынок, - Москва станет обыкновенным безличным европейским городом.

Председатель комиссии по городскому благоустройству Н. В. Щенков говорит:

- Москва должна принять европейский вид. Исторические памятники и здания, конечно, останутся, но теперешний азиатский характер города - все эти кривые улочки, неправильную планировку построек и странную окраску домов - необходимо уничтожить. Скоро Москва станет вполне европейским городом. В 1914 году будет повсюду проведено электричество, бульвары переделаны на заграничный образец, древесные насаждения на них увеличены, на безобразных площадях, вроде Кудринской, устроены великолепные фонтаны; мостовые будут перемощены.

Строитель музея Александра III архитектор Р. И. Клейн полагает, что Москва не в состоянии удержать старинный облик.

- Это крупный торговый центр, население которого с каждым годом увеличивается, квартирная нужда в котором растет, а земля дорожает. Волей-неволей дома должны тянуться в высоту, загораживая маленькие особнячки и поднимаясь выше церквей.

Архитектор Н. П. Машков, секретарь общества по охране археологических древностей, находит, что:

- Построек в настоящем древнерусском стиле, собственно говоря, вовсе нет. Есть, правда, отдельные случайно сохранившиеся здания, но это единицы, например Крутицкий теремок, старинный дом Юргенсона, здание гимназии на Покровке и некоторые казенные здания, вроде Опекунского совета на Солянке. Истинный московский стиль, в конце концов - Empire, в котором выстроен целый ряд барских особнячков, придающих Москве такой уютный и интимный характер. Какой характер примет московская архитектура? Весьма возможен поворот к русскому стилю. Рязанский вокзал, построенный академиком Щусевым, Медведниковская гимназия, Ярославский вокзал, Сергиевский приют на Девичьем поле содержат уже весьма любопытные мотивы новгородско-псковского зодчества.


Подборку подготовила Мария Бахарева

Ярослав Леонтьев В мир - бах

Судьба Якова Фишмана

Доктор химии

В субботу 6 июля 1918 года, около трех часов пополудни, в двухэтажном особняке сахарозаводчика фон Берга в Денежном переулке, вблизи московского Арбата, прогремел оглушительный взрыв… Пройдет немного времени, и Велимир Хлебников напишет в «Плоскости XVIII» поэмы «Зангези»:

Было проделано чудо жестокости,
Въелось железо человечеству до кости,
Пушки отдыхали лишь по воскресеньям,
Ружья воткнуть казалось спасеньем.
Приказ грозе и тишине,
Германский меч был в вышине.
И когда мир приехал у какого-то договора на горбах
Через три в пятой
Был убит эсером Мирбах.

Имя этого эсера, знакомца Хлебникова, Гумилева, Есенина, Маяковского, - Якова Блюмкина - сейчас вспоминают достаточно часто. Но сегодня речь пойдет не о нем, а о его тезке и земляке, оставшемся, как и положено профессионалу из спецслужб, за кадром всей этой истории. В отличие от Марии Спиридоновой (Алла Демидова), Прошьяна (Армен Джагарханян), Дзержинского (Василий Лановой) и самого Блюмкина (Вячеслав Шалевич), советские зрители не увидели кинематографического образа Якова Фишмана в фильме Юлия Карасика «Шестое июля» по одноименной пьесе Михаила Шатрова…

Яков Моисеевич Фишман родился в Одессе в 1887 году. В марте того же года старший брат Ленина, талантливый студент-химик, замеченный Менделеевым, Александр Ульянов, неудачно пытался выступить в роли «нового Кибальчича» в момент подготовки покушения на Александра III. Младший Ульянов, как известно, шел «другим путем» и вместо петли одного императора предпочитал денежные субсидии (хотя, как выясняется, не особенно значительные) от кайзера другой империи. За что и выразил соболезнование (объективности ради опять же заметим, довольно таки сдержанное) императорскому посланнику, убитому наследниками партии, к которой принадлежал его брат. Роль «нового Кибальчича» в июле 18-го сыграл недавний преподаватель Неаполитанского университета и будущий начальник Военно-химического управления РККА Фишман.

Земляк Блюмкина и Троцкого Фишман по окончании 2-й Одесской гимназии поступил на физико-математический факультет Новороссийского университета. Осенью 1905 года Фишман впервые появился в Петербурге, войдя в состав Совета рабочих депутатов, руководителем которого после ареста его первого председателя Хрусталева-Носаря, был еще один недоучившийся студент физмата того же Новороссийского университета Лев Бронштейн, превратившийся к тому времени в Троцкого. Одесские студенты не только пытались верховодить питерскими рабочими, но и учить их городской «герилье». Фишман, например, руководил боевой дружиной Порохового завода. Однако аресты «советчиков» случились прежде восстания. 18-летнему Якову посчастливилось избежать наказания, хотя в итоге ему пришлось возвращаться домой. В семье он нашел поддержку прежде всего в лице младшего брата Вениамина - будущего политкаторжанина и ярого эсера. В родных пенатах Яков, впрочем, без дела не засиделся и приступил к подготовке покушения на председателя местного отдела «Союза русского народа» графа Коновницына. Граф был племянником декабриста и внуком генерала, героя Отечественной войны 1812 года, ставшего при Николае I военным министром. По его почину для противоборства революционерам в Одессе с августа 1906 года начала формироваться Белая гвардия, разделенная на шесть сотен. Несмотря на сомнительную репутацию коррупционера и алкоголика, Коновницын сделался настоящим неформальным хозяином южнорусского порто-франко. Его боевики терроризировали не только еврейское население города и студентов Новороссийского университета, но и иностранных подданных. С именем Коновницына был связан международный скандал, когда в начале 1907 года в российский МИД обратились с нотами протеста итальянский посол и австро-венгерский консул, обеспокоенные тем, что имущество и жизнь иностранцев в Одессе подвергается постоянной опасности. Однако у графа и его подручных нашелся влиятельный покровитель - командующий войсками Одесского военного округа барон Каульбарс, и скандал оказался замят.

Соратники Фишмана по партии социалистов-революционеров несколько раз готовили покушения на Коновницына и Каульбарса, однако охранке удавалось их предотвратить. Тогда имевший репутацию серьезного боевика Фишман взял ликвидацию лидера черносотенцев на себя. Но в разгар подготовки этой акции он тоже был внезапно арестован. Правда, улик в отношении него (на то он и был опытным конспиратором) оказалось недостаточно, на суде его оправдали. После освобождения Фишман предпочел отправиться в Москву, где его избрали в состав Московского комитета партии эсеров. Но тут как раз во время партконференции нагрянула полиция, и в итоге Яков снова оказался в тюрьме - на сей раз уже всерьез и надолго. В 1908 году за принадлежность к террористической организации его отправили на поселение в Туруханский край. Советскому человеку, воспитывавшемуся если и не на «Кратком курсе истории ВКП(б)», так на знаменитой песне Юза Алешковского, нет надобности пояснять, что это такое.

В этих гиблых местах побывали не только Фишман и Сосо Джугашвили, но и многие другие революционеры, включая Якова Свердлова и лидера анархистов Льва Черного. Поздней осенью 1908 года здесь вспыхнул бунт ссыльных. Путь повстанцев, разоруживших и убивших нескольких стражников, сперва лежал на Туруханск, который они, захватив полицейское управление и пополнив силы за счет освобожденных политических и уголовников, содержавшихся в местной тюрьме, удерживали в течение нескольких дней. По дороге, в местечке Тунгуска бунтари останавливались на отдых в домике в селении Осиновка, где жил ссыльно-поселенец Фишман. Пытаясь двигаться в сторону Беренгова моря для побега в Америку, бунтари были настигнуты погоней в Хатанге. Часть из них была убита в бою, остальные приговорены к повешению и к вечной каторге. Хотя Фишман и не присоединился к затеянной ими авантюре, но по обвинению в содействии бунтарям его арестовали и этапировали в Енисейск, где он провел год под следствием в тюрьме.

В общей сложности в предреволюционное время Яков Моисеевич провел в заключении и в ссылке пять с половиной лет. Однако в июле 1911 года ему удалось удачно бежать - сначала в Китай, а затем, после длительного морского путешествия, в Италию. Здесь он поступил в Неаполитанский университет, подав в качестве удостоверяющего его личность документа… тюремное свидетельство. (Об этом вспоминал не кто иной, как общавшийся с Фишманом в Италии широко известный сталинский зодчий Борис Иофан, возводивший Дом на набережной.) Интересно, что спустя пару лет тот же маршрут проделал и младший брат Якова Вениамин. Отбыв четыре года каторги, он также сумел сбежать из ссылки в Киренском уезде Иркутской губернии и добраться до Италии. Очутившись в «вечном городе», он поступил на математический факультет Римского университета.

В 1915 году Яков Фишман окончил химфак университета в Неаполе со степенью доктора естественных наук и сразу же поступил в Высшую магистерскую школу. Параллельно он в течение трех лет работал ассистентом в Неаполитанской политехнической школе по кафедре промышленной химии и товароведения, специализируясь по взрывчатым и отравляющим веществам. Окончив Высшую школу в апреле 1917 года со степенью магистра химии, Фишман вернулся в революционную Россию. Второе пришествие в столицу уже не одесского мальчика, но закаленного в туруханских льдах и оттаявшего в благословенной Италии мужа, привело его на политический Олимп. Конечно, в Петрограде тогда хватало «олимпийцев» и без него, но Яков Моисеевич не растворился бесследно среди них. Однажды на него даже обратил внимание сотрудничавший в эсеровских газетах Михаил Пришвин, записавший в дневнике: «8 сентября. На Бассейной в подвале клуб „Земля и Воля“. Потолок низенький, а стены в красном. Мария Спиридонова сговаривается с шайкой рабочих и солдат - „левых социалистов-революционеров-интернационалистов“… Особенно в глаза лезет какой-то Фишман, самодовольная морда, гордая своей плюшевой шляпой».

Спустя короткое время наш герой стал депутатом Петросовета и членом Петроградского комитета ПСР. Являясь одним из лидеров левого крыла эсеровской партии, Фишман активно сотрудничал с большевиками и в октябре был введен в состав Петроградского военно-революционного комитета (ВРК). После свержения Временного правительства и перехода власти к большевистско-левоэсеровской коалиции, в декабре 17-го его назначают заместителем председателя Петроградского комитета ПЛСР и одновременно заместителем председателя Комитета по борьбе с пьянством и погромами, который возглавил старый большевик Владимир Бонч-Бруевич. Был среди балтийских братишек тогда в ходу популярный лозунг: «Допьем Романовские остатки!». Причем главным Робин-гудом в отношении продолжавшего действовать сухого закона, беспощадно громившим винные склады и безвозмездно раздававшим все до последней бутылки любому страждущему, был не кто иной, как старший брат матроса Железняка. Тогда хитрый лис Бонч-Бруевич поручил Фишману на пару с идейным анархистом Анатолием Железняковым разогнать погромщиков, что им и удалось. Но это было лишь началом бурной, со своими взлетами и падениями, карьеры Якова Моисеевича.

Во время начавшегося наступления немцев в феврале 1918 года он входил в состав двух экстренно созданных органов - Всероссийского чрезвычайного штаба и бюро Комитета революционной обороны Петрограда. Его избирают членом революционного парламента - ВЦИК, а по партийной линии - уполномоченным ЦК левых эсеров. После ратификации Брестского мира и ухода левоэсеровских наркомов из ленинского Совнаркома, Фишман в составе южной делегации ЦК отправился на Украину для того, чтобы склонить местные Советы к продолжению войны с Германией. Совершив связанный с массой опасностей тур по маршруту Харьков - Екатеринослав - Таганрог - Ростов-на-Дону - Екатеринодар (в дни наступления Корнилова) - Москва, он вынес из этой поездки много впечатлений и разнообразных связей.

После возвращения в новую столицу, каковой теперь стала Москва, Фишман возглавил боевую дружину ЦК левых эсеров. К этому времени из-за ратификации Брестского мира у партии, к которой он принадлежал, резко обострились отношения с вчерашними союзниками - большевиками. Как вспоминал один из руководителей ПЛСР Владимир Карелин, в апреле 1918 года, «во время II съезда партии состоялось закрытое заседание, в котором был поставлен вопрос о терроре в международном масштабе. Было решено направить террор против виднейших представителей обеих враждовавших между собою империалистических коалиций, а именно: против Вильсона, Ллойд Джорджа, Клемансо и Вильгельма II. Это решение не осталось на словах. В Англию и Германию были посланы члены партии для организации покушения; им было поручено войти в сношения с соответствующими партийными группами этих стран. Встретив со стороны последних возражения, ЦК отказался от своего намерения… Они вошли в сношения с К. Либкнехтом и Ф. Мерингом. И тот, и другой высказались против покушения на Вильгельма, указывая, что оно может быть неправильно понято. В нем могут увидеть национальную месть побежденного русского народа победителю. Зато именно спартаковцы подали мысль об организации покушения на Мирбаха и Эйхгорна». Граф Вильгельм фон Мирбах являлся послом Германии в Москве, а фельдмаршал Герман фон Эйхгорн - командующим группой армий «Киев». Оба они стали мишенью террористов в июле 1918 года.

Участвовавший в съезде Фишман принял деятельное участие в подготовке покушения на Мирбаха. Он поселился на нелегальной даче левых эсеров на подмосковной станции Ухтомская. На ней находился склад оружия и формировались террористические группы для отправки в оккупированные австро-германскими войсками Украину, Белоруссию и Прибалтику. На этой даче магистр химии и изготовил ручные бомбы, которыми был затем убит посол. Этот теракт эсеры приурочили к V Всероссийскому съезду Советов, открывшемуся в Большом театре в Москве 4 июля. Одним из двух секретарей партийной фракции на съезде, кстати, был Фишман. Первоначально боевики планировали осуществить убийство Мирбаха прямо в дипломатической ложе Большого театра, но потом отказались от этого плана.

В день открытия съезда на заседание ЦК ПЛСР был вызван заведующий отделом Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с немецким шпионажем 20-летний член партии Яков Блюмкин. От него потребовали схему комнат немецкого посольства. В ответ чекист предложил свои услуги в деле покушения. (Кстати, очень похоже на то, что партийная карьера этого молодого честолюбца не обошлась без протекции Фишмана и его младшего брата, находившегося тогда в Одессе, откуда и прибыл Блюмкин в Москву, хотя прямых указаний на это пока не обнаружено.) Непосредственной проработкой теракта и предварительной репетицией с его исполнителями занялись опытные террористы, проведшие долгие годы на каторге, - Мария Спиридонова, Анастасия Биценко и Прош Прошьян. 6 июля в гостинице «Националь» на Тверской улице Фишман вручил бомбы кураторам покушения. Затем за ними явились Блюмкин и еще один террорист (одессит Николай Андреев), отправившиеся затем на автомобиле в район Арбата…

Пока они расправлялись с Мирбахом в доме по адресу: Веснина, 5, в котором сейчас расположено посольство Италии, - Фишман вместе с другими заговорщиками находился в так называемом «штабе обороны партии», опорным пунктом для коего был выбран особняк Морозова в Трехсвятительском переулке. Там дислоцировался Боевой отряд ВЧК под командованием матроса Попова. Непосредственно Фишман участвовал в не вполне удачных попытках разагитировать солдат соседних полков. Но его партийные друзья так и не решились на настоящий путч с захватом Кремля. Они ограничились самообороной и были обречены на поражение. Большевики перехватили инициативу, арестовав для начала в Большом театре фракцию левых эсеров и подтянув верные латышские части. Последовал артиллерийский обстрел прямой наводкой позиций отряда Попова, после чего Фишман и прочие руководители «недоворота» были вынуждены бежать из Москвы.

Из Москвы Фишман скрылся на Донской фронт, где еще оставались части Красной армии под командованием левых эсеров (дивизия Киквидзе), а затем на Украину. Осенью 1918 года он стал членом ЦК Украинской ПЛСР, входя одновременно в состав Центрального штаба партизанских отрядов, созданного украинскими левыми эсерами. Он принимал непосредственное участие в борьбе с войсками генерала Петра Краснова на Дону и с «сечевиками» Симона Петлюры (в частности, в боях за Харьков).

Тем временем на заседании Ревтрибунала при ВЦИК в Москве, состоявшемся 27 ноября, за участие в «мятеже» левых эсеров Фишман заочно был приговорен к трехлетнему тюремному заключению. Это не помешало ему несколько раз конспиративно появляться в столице Советской России на различных партийных мероприятиях. После ареста ряда лидеров ПЛСР в начале 1919 года Яков Фишман стал одним из наиболее активных членов ЦК. Его тогдашняя партийная подруга, бывшая курсистка-«бестужевка» Евгения Валдина также принимала энергичное участие в подпольной работе. Однако 19 июня Фишман и Валдина были внезапно схвачены на улице в Москве бывшим товарищем Якова по ссылке, коммунистом Леонидом Науманом, служившим в НКВД помощником заведующего 3-м Мясницким комиссариатом по наружной охране. Так Фишман впервые попал при Советской власти, которую он устанавливал, в Бутырскую тюрьму.

Находясь в заключении, он довольно быстро пересмотрел свои взгляды на борьбу с большевиками и присоединился к фракции, которая выступала за легализацию левоэсеровской партии. О его пребывании в тюрьме сохранились прелюбопытные воспоминания в мемуарах заключенного савинковца В. Ф. Клементьева «В большевицкой Москве». Вот что он писал: «В Судный День человек пять-шесть евреев-социалистов собрались в «ванной» и молились там весь день. Никто не мешал им, никто не заглядывал, не насмехался. На этом праздники у евреев кончились. Перед поверкой они вернулись на свои места и были со всеми приветливы и любезны…

Кто- то вспомнил, что уже не за горами у православных Рождество. А через несколько дней -4 декабря, Введение во храм Богородицы. Кто верующий, в тяжкой тюремной судьбе от души бы перекрестился и помолился.

Этот разговор шел между «леваками» (т. е. левыми эсерами. - Я. Л.) в социалистической камере. Яков Фишман услышал, вскочил с койки, тряхнул рыжими кудрями, обозвал всех «антисемитами» и пошел грубо и дерзко честить христианство вообще, а православие в особенности за его жидоненавистничество. Никаких православных молений о батюшке царе и о Святой Руси здесь, в тюрьме, для потехи царских опричников и прочей черносотенщины быть не должно! Об этом надо заявить коменданту.

Однако нашлись леваки, не согласные с Фишманом. В камере начались бурные споры с бранью, попреками и обвинениями. Споры прекратил староста Ефим Соломонович Берг (правый социалист-революционер). Он крепко гаркнул на молодых и попросил успокоиться стариков. Острота споров уменьшилась, перешла в односложные восклицания, а там и совсем прекратилась».

Кому- то удалось убедить коменданта тюрьмы Попковича дать добро на службу. Мемуарист продолжал: «… комендант этим делом увлекся и начальству доложил, не струсил: раз еврейские социалисты в свой праздник без препятствий молились, пускай и наши покрестятся для облегчения прегрешений. Начальство промолчало. Значит, все на себя бери! Попкович вздохнул, помирать когда-нибудь надо, -и дал разрешение на богослужение.

Тем временем декабрь 1919 года подошел. Целый день верующие заключенные чистили и мыли выбранную для богослужения камеру. Стол от грязи отскоблили, прикрыли простынкой, маленькую иконку Божьей Матери кто-то дал. Поставили ее на столе, а перед ней стаканчик со свечечкой. Вот и готова церковь Божья! Батюшка после ужина из 7-го коридора подошел…

Народу собралось в камере полным-полно. Крестятся, слезы льют, один на другого валятся в земных поклонах. «Господи, помилуй!», - все от сердца тянут, когда положено. Ведь не шутки шутить собрались, а отмолиться от смертушки, что промеж них ходит и выбирает: кого взять, кого пока оставить. Да недолго в усмирении горячая служба шла…«

Вдруг «где-то в отдалении загремело дружное пение, бравурное, насмешливое. Орали во все горло смело и уверенно упитанные социалисты Рубинок и другой левак. Несли на швабренных палках красный транспарант, растянутый во всю ширину коридора. Перед транспарантом шагал Яков Фишман, командно взмахивал руками, хрипло приказывал не отставать. Так шумел, будто за ним шла густая толпа. А в действительности за транспарантом шагало четыре левака…

По знаку Фишмана демонстранты остановились у запертой двери: «Открывай!». Надзиратель заслонил собой дверь.

В камере за дверью тихонько пели. Фишман побагровел. Тучи сгустились, гроза приблизилась. Что-то будет?«

Далее все разворачивалось самым неожиданным образом. Дежурный вызвал коменданта и караульных. Попкович примчался, размахивая наганом, и заорал: «Гони их на места!». «Надзиратели дежурной части кинулись на демонстрантов. Те - бежать. Стража за ними». Тем временем богослужение спокойно завершилось.

Но несанкционированная демонстрация имела грустные последствия. Кто-то доложил по начальству и Попкович был вынужден запретить дальнейшие рождественские службы. Еще раньше в Бутырке Фишман вместе с большой группой других «леваков» подписал «Тезисы Центрального Комитета ПЛСР» о единстве революционного фронта с коммунистами. После того, как левые эсеры заявили о поддержке Красной армии в войне с Польшей, в апреле 1920 года Фишмана не только освободили из тюрьмы, но и зачислили на службу в Наркомат внешней торговли (НКВТ) в качестве инженера-химика.

4 декабря того же года он неожиданно опубликовал в центральных «Известиях» письмо о выходе из партии, «над созданием которой я работал с самого ее основания», мотивируя свой уход желанием «продолжать работу в рядах партии, символизирующей теперь революцию». Сразу после этого он получает рекомендации для вступления в РКП(б) от председателя партячейки в НКВТ В. Орлова и заместителя народного комиссара по иностранным делам Л. Карахана. 10 декабря его заявление рассмотрело Оргбюро ЦК, и Фишман сделался коммунистом, а 15 декабря НКВТ издал приказ о создании торговой делегации для поездки в Италию.

Из зеков в шпионы

Отправившуюся в Рим советскую экономическую делегацию, возглавляемую старым большевиком Вацлавом Воровским, белоэмигрантские острословы тут же окрестили «воровской». Яков Фишман был включен в состав делегации в качестве заведующего экспортом. На самом деле он ехал на Апеннины как сотрудник Разведупра РККА под прикрытием торгово-дипломатической должности. С момента создания полпредства в Италии Фишман занял пост военного атташе. Его брат Вениамин, ставший к этому времени преподавателем Высшей артиллерийской школы в Москве, также просился на работу в Италию. Однако Секретный отдел ВЧК высказался против этого, поскольку «Вен» (партийный псевдоним младшего Фишмана) формально оставался еще левым эсером.

В Риме Яков Фишман поселился на улице Диоклетиановых Терм. Согласно воспоминаниям советского дипломата-невозвращенца Александра Нагловского, «в короткий срок через своих агентов он скупил многие секретные документы. Правда, при помощи итальянских коммунистов в тогдашней Италии это не представляло большого труда. Все эти документы дипломатической вализой уходили в Берлин, и работа Фишмана шла чрезвычайно гладко до тех пор пока не наткнулась на некоторые непредвиденности».

По свидетельству Нагловского, Фишман купил образцы автоматического ружья и новых итальянских пулеметов по 10 тысяч лир за штуку. Воровский пребывал от сделки в восторге. «Но если было легко отправить документы, то с доставкой в Москву моделей пулеметов Воровскому и Фишману приходилось чесать затылок. Наконец Воровский выдумал такой план. Для доставки этих моделей Воровский купил у «Фиата» два аэроплана «Капрони», и из Турина (где расположена фабрика «Фиат») эти «Капрони» должны были лететь в Москву. Пилотировать за большие деньги согласились четыре видных итальянских летчика из бывшей эскадрильи д?Аннунцио, два из них, Гарронэ и Стратта, особенно прославились во время войны. Летчики, кроме прочего, ставили условием, чтобы Воровский застраховал их жизни и в случае гибели выплатил страховку женам. Предусмотрительность не лишняя, Воровский их застраховал. Модели погружены. «Капрони» ждут отлета. И в ноябре 1921 года четыре летчика, на двух аппаратах вылетели из Турина.

Гарронэ и Стратта опытные летчики. За перелет Воровский мог быть спокоен. Но таковы уж бывают «апельсиновые корки». Возле Гориции по необъяснимой причине аппарат Гарронэ и Стратта начал вдруг снижаться, а при посадке, задев крылом за угол дома, рухнул на землю. Оба летчика убиты на месте, аэроплан разбит.

Увидев катастрофу с первым «Капрони», второй аппарат решил тоже снизиться. Может быть, два других летчика, снизившись, попытались бы скрыть модели пулеметов? Неизвестно. Но и их снижение произошло неудачно. При посадке в открытом поле их аппарат оторвал нижний фюзеляж.

К месту катастрофы двух аппаратов сбежались жители. Приехали жандармы. В разбитом аппарате Гарронэ и Стратта жандармы нашли модели пулеметов. Летчики второго аппарата были немедленно арестованы. Шпионаж Фишмана - Воровского раскрыт. Но полпредство, разумеется, категорически отказалось признать какое бы то ни было участие в похищении моделей, свалив все на разбившихся Гарронэ и Стратта. Над арестованными летчиками второго аппарата был назначен суд. Воровский нанял им адвоката Ферри. Суд приговорил летчиков к продолжительному тюремному заключению. А дело кое-как при помощи официальных и неофициальных ходов удалось замять«.

Возможно, вследствие этого провала личность Фишмана вызвала подозрения у Центральной контрольной комиссии партии в Москве. В архивном фонде Дзержинского сохранилась характеристика, которую 3 июля 1922 года шефу ГПУ пришлось направить в ЦКК: «Тов. ФИШМАНА знаю с октябр. дней 17 г. Будучи левым эсером, принимал активное участие в октябрьские дни. После июльского восстания перешел на нелегальное положение. Затем был арестован. Был выпущен и, наконец, изъявил желание вступить в Р.К.П. и был принят. Полагаю, что переход у него искренний. Личных качеств его не знаю».

Вскоре после фашистского похода на Рим Яков Фишман был переведен на работу в Германию, где продолжал занимать аналогичный пост военного атташе. В фонде секретариата наркома обороны СССР сохранился ряд его донесений из Берлина с грифом «совершенно секретно», адресованных Михаилу Фрунзе. Например, в письме от 10 марта 1925 года он сообщал: «… по приглашению директоров „Юнкерса“ посетил Дессау. Осмотрел авиационный и мотостроительный отделы, а также фабрики, производящие калориферы, ванны и пр. Общее впечатление у меня от организации работы в предприятии - хорошее. Все же поражает некоторая, я сказал бы, кустарность, которой я не ожидал встретить в сердце Германии в настоящее время. Отдельные процессы недостаточно механизированы. Это относится к мотостроительному отделу, который далеко уступает в этом смысле хотя бы итальянским мотостроительным заводам». Из донесений Фишмана выясняется факт его контактов в связи с изучением химического оружия с крупнейшим российским химиком-органиком, академиком Владимиром Ипатьевым. В письме от 14 мая он уведомлял Фрунзе: «Профессор Ипатьев и Гальперин сообщили мне об образовании специальной азотной комиссии при ВСНХ и об отпуске необходимых для организации дела сумм… В Германии, благодаря помощи наших друзей (это факт), удалось сломить упорство азотного магната Каро, который уже составил для нас проект по ЦИАНАМИДУ КАЛЬЦИЯ, ОКИСЛЕНИЮ И КОНЦЕНТРАЦИИ. Он мне его еще не передал, т. к. в последнюю минуту задурил и захотел получить снова подтверждение от З., так как по его сведениям, мы ведем теперь переговоры о поставках нам военного снаряжения Францией и пр.; в этом последнем случае Каро, как порядочный немец (между прочим, еврей), отказывается наотрез помогать нам ставить азотную промышленность. Я, конечно, заверил его в полной абсурдности всех этих сведений, но дело все-таки задержалось… Из Италии я привез исчерпывающий материал и предложение обеих фирм: Казале и Фаузере. Т. Гинзбург передал мне Ваше распоряжение о том, чтобы я сопровождал профессора Ипатьева в его предполагаемой поездке во Францию и в Италию. Думаю, что в конце мая удастся выехать во Францию…»

Не бомбой единой

Просматривая донесения Фишмана из Берлина, можно заметить его неизменный интерес к химическому производству. Не случайно, вернувшись из Германии в Россию в августе 1925 года, он получил назначение на пост начальника Военно-химического управления Красной армии. События на фронтах Первой мировой показали, что в разряд наиболее уязвимых средств поражения стали входить боевые отравляющие вещества. Вполне логично, что в ходе реорганизации РККА, начавшейся в середине 20-х годов, особое внимание было уделено созданию специальных химических войск, испытанию и производству современного химического оружия, а также разработке средств защиты от него. В этом процессе реорганизации Фишман играл важную роль.

С марта 1928 года он, сохраняя свою должность, параллельно возглавил Институт химической обороны. В личном партийном деле Фишмана сохранилось несколько характеристик, сделанных его непосредственными начальниками. В одной из них, выданной 18 ноября 1926 года говорилось: «Энергичный, влюбленный до фанатизма в химическое дело. Много успел сделать за год работы в Химическом управлении. Дело, бывшее еще год назад в беспризорном состоянии, теперь двинуто широко вперед…» 11 июня 1928 года начальник снабжения РККА Федор Дыбенко охарактеризовал его в таких словах: «Наряду с энергией и трудоспособностью много фантазии. Решителен, самостоятелен в работе, иногда слишком много берет на себя ответственности. Выдержанный и устойчивый партиец…»

В 1932 году Фишман прошел переаттестацию и получил вторичное назначение на должность начальника Военно-химического управления РККА. К этому времени он опубликовал несколько научных и учебных трудов. Первые из его книг («Газовая война» и «Химическое оружие») вышли в Москве в 1924 году, когда их автор еще находился в Германии. Впоследствии вышли другие работы: «Воздушно-химическая оборона тыла» (1928), «Военно-химическое дело» (1929), «Военно-химическое дело в современной войне» (1930). Помимо основной служебной деятельности, Фишман с конца 20-х годов возглавлял секцию военно-химической обороны союзного Осовиахима (Общества содействия обороне, авиации и химическому строительству), активно пропагандируя накопленные за границей знания для подготовки широких кругов населения к тотальной войне.

В соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 22 сентября 1935 года «О введении персональных военных званий начальствующего состава РККА», приказом по личному составу армии за № 2396 от 20 ноября ему было присвоено воинское звание коринженера. Он был награжден орденом Красной Звезды и включен в состав Военного совета при наркоме обороны. Но все его заслуги не спасли Якова Моисеевича от ареста. За ним пришли 5 июня 1937 года в разгар репрессий в отношении высокопоставленных военных. Наряду с фабрикацией наиболее известного заговора в Красной армии (делом М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира и др.), расстрельные приговоры по которому были вынесены Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР 11 июня, НКВД инспирировал несколько автономных дел. Одно из них - «военно-эсеровского центра» - было направлено против военных, принадлежавших в прошлом к социалистам-революционерам. По этому делу были арестованы такие крупные военные, как командующий войсками Закавказского военного округа, Маршал Советского Союза А. И. Егоров, командующий войсками Белорусского военного округа, командарм 1-го ранга И. П. Белов, командующий Приморской группой войск Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, командарм 2-го ранга М. К. Левандовский, начальник Артиллерийского управления РККА, комкор Н. А. Ефимов и др. 9 февраля 1938 года нарком внутренних дел Ежов письменно доложил Сталину о ликвидации «антисоветской военноэсеровской организации». Большая часть арестованных была расстреляна, но Фишман стал исключением.

В справке о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году Тухачевскому и другим военным деятелям, составленной в 1964 году комиссией ЦК КПСС под председательством Н. Шверника, в которую, между прочим, входили руководители КГБ А. Шелепин и В. Семичастный, был раскрыт фальсификаторский характер дел НКВД. О Фишмане в этой справке говорилось: «Представленный на следствии в качестве члена „военно-эсеровского центра“ и агента немецкой и итальянской разведок корпусной инженер Фишман в действительности же сам длительное время, вплоть до ареста, являлся негласным осведомителем органов НКВД СССР». Когда именно он был завербован - в Бутырке в 1919 году или позднее, остается только гадать…

29 мая 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР Фишман был осужден на 10 лет тюрьмы. Точных сведений о том, где он находился в заключении, в нашем распоряжении пока нет. Но можно предположить, что он отбывал срок, работая по химической специальности в какой-нибудь секретной шарашке. Известно лишь, что почти сразу после освобождения он становится зав-кафедрой химии института механизации сельского хозяйства в Саратове, но работает в этом вузе недолго - меньше одного семестра. Потом Фишман перебрался на Украину и стал доцентом кафедры химии сельхозинститута в Умани.

В апреле 1949 гола он опять был арестован и полгода провел в тюрьме в Киеве. Однако на этот раз ему каким-то странным образом (за особые стукаческие заслуги?) удалось оправдаться. Скорее всего, по распоряжению из Москвы, Фишману тем не менее пришлось выехать на север, где он провел несколько лет в качестве начальника химической лаборатории на металлургическом заводе в Норильске. Какой контингент трудился тогда в Норильске, говорить не приходится.

После смерти Сталина, из-за болезни он некоторое время не работал, проживая сначала в Енисейске, а затем в Кимрах Калининской области (пока решался вопрос о восстановлении прописки в Москве). При реабилитации в 1955 году Фишману удалось вернуть себе не только партбилет, но и воинское звание генерал-майора технических войск.

В книге Михаила Веллера «Махно», в главе под витиеватым названием «Из хроники Гражданской войны, которую никто до сих пор толком не осмыслил и не написал», можно прочесть о событиях девяностолетней давности: «Загадочный эсеровский мятеж, после которого эсеры удалены из органов власти… Эсер Блюмкин убивает посла Германии Мирбаха. Но эсер Блюмкин - сотрудник ЧК, и таковым остается, сменив лишь партию, и впредь выполняет ответственные поручения. А Мирбах в 1914-1917 гг. был послом Германии в Швейцарии, где большевики и вступили в контакт с германскими спецслужбами. И знал много лишнего…»

Более безграмотного текста давно не приходилось видеть. Граф Вильгельм фон Мирбах до России был послом только в Греции, намек на его контакты с большевиками - чистой воды выдумка. Долго скрывавшийся после 6 июля Яков Блюмкин действительно со временем, по личному приглашению Ф. Э. Дзержинского, вернулся на работу в ОГПУ, но произошло это лишь осенью 1923 года!… Несомненно, другой Яков, умерший в Москве персональным пенсионером в 1961 году, знал все закулисье июльских событий 18 года от начала и до конца! Но поделился ли с кем-нибудь Фишман своими воспоминаниями, остается не выясненным до сих пор.

* ДУМЫ *
Борис Кагарлицкий Дорогая моя М.

Первопрестольную спасет только катастрофа


Некоторое время назад в Москву приезжали специалисты из мэрии Лондона, изучать наши транспортные проблемы. Ознакомившись со здешними пробками, англичане пришли к выводу, что проблема вполне разрешима. Надо только переставить дорожные знаки, ввести новые развороты и перенаправить транспортные потоки на некоторых улицах. Короче, никаких новых дорожных развязок строить не требуется, а надо просто научиться правильно регулировать движение. Столичные чиновники поинтересовались, во что обойдется подобная программа. Наивные англичане заявили, что никаких специальных инвестиций не нужно, все может быть сделано за счет текущего бюджета. После этого хозяева как-то сразу потеряли интерес к гостям.

На протяжении последних десяти лет мы только и успеваем растерянно фиксировать разрушения, происходящие в городе, одновременно обнаруживая повсюду новые сооружения, смысл которых зачастую так и остается для нас загадкой. Разгром исторического центра принял характер настоящего культурного бедствия, по своим масштабам сравнимого с реконструкцией Москвы, учиненной в свое время Никитой Хрущевым и Лазарем Кагановичем.

Но реконструкция столицы, проводившаяся «железным сталинским наркомом» Кагановичем, была системной, логичной и, к величайшему сожалению, необходимой. К 20-м годам ХХ века Москва оставалась одним из немногих европейских столичных городов, не подвергшихся серьезной перестройке. Она сохранила провинциальную структуру, узкие улицы, огромное количество низеньких, ветшающих, ни на что не годных зданий. Нужно было создавать систему современного городского транспорта, пробивать новые широкие проспекты, сделать план более осмысленным, строить крупные дома, куда можно вселить многочисленные министерства и ведомства, а также растущее население. Подобное происходило к концу XIX века и в Париже, и в Берлине, и в Барселоне.

Разумеется, совершенно не обязательно было крушить все подряд, как сделал Каганович. Многие исторические кварталы можно было просто не трогать. Церкви сносили не потому, что они мешали уличному движению, а потому, что они мешали политике партии. Были разрушения совершенно бездарные, продиктованные идеологическими и политическими соображениями, а то и просто богатырской удалью столичного руководства. Старые особняки выживали лишь в том случае, если они приглянулись какому-нибудь ведомству или использовались под иностранное посольство. Кварталы Замоскворечья сохранили свой исторический облик просто потому, что первоначально планировалось их снести подчистую. Не успели. Помешала война.

И все же существовал единый план, которому было подчинено и строительство метро, и прорубание новых проспектов, и расширение ключевых улиц. План этот, разумеется, был безжалостным по отношению к архитектурному и культурному наследию города. По ходу дела он корректировался, а некоторые его элементы так и остались невыполненными. В общем, однако, приходится признать, что модернизация города была необходима и оказалась успешной, хотя тех же целей можно было достигнуть с куда меньшими потерями. Этот тезис, впрочем, применим к любому мероприятию времен Сталина.

Инфраструктура, заложенная в 1930-е годы, продолжает служить нам и сейчас, и если в московской жизни сохраняется какая-то логика, то это логика той реконструкции. В конце концов, барон Осман в Париже тоже не слишком жалел старый город. С историко-культурной точки зрения средневекового Парижа, уничтоженного Османом, жаль ничуть не меньше, чем старой Москвы. Но Осман превратил Париж - один из самых грязных и неудобных для жизни городов Европы - в образец порядка и комфорта. Баженов еще при Екатерине Великой - задолго до Османа - предлагал аналогичные переделки в Москве. Например, можно было снести средневековый Кремль и на его месте выстроить современный дворцовый комплекс, куда лучше, чем Тюильри. А первым подобную реконструкцию задумал Кристофер Рен в Лондоне. Власти на это не пошли, но великому архитектору повезло. Лондонский пожар уничтожил большую часть английской столицы вместе с изрядной частью ее жителей, после чего можно было приступить к модернизации.

Так или иначе, Каганович тоже сделал Москву образцовым столичным городом, хотя и с неистребимым привкусом тоталитарной эстетики. Напротив, при Лужкове никакой продуманной политики реконструкции в Москве не проводилось. Бессистемность превратилась в принцип. Нынешние городские начальники и прислуживающие им эксперты искренне не понимают, что такое архитектурный ансамбль, почему рядом стоящие здания должны быть выдержаны в едином стиле или хотя бы соразмерны друг другу. Это же не только требование художественного вкуса, но и элементарной градостроительной логики. Да и геологии тоже.

Старые, советские, планы развития города были давно выкинуты в корзину. Вновь о долгосрочном планировании развития задумались лишь в последние год-два, когда ситуация стала выходить из-под контроля. Тут сразу же появились проекты гигантских транспортных узлов, впечатляющие планы строительства новых линий метро (игнорирующие, впрочем, перспективные разработки советского периода и потребности обновления уже действующих линий). Все эти планы, естественно, соответствуют общей логике финансовой эффективности по-московски. Они должны быть дорогими и грандиозными. Чем больше затраты, тем лучше.

Даже сами власти не скрывают, что их планы запоздали почти на десятилетие. По существу это даже не планы перспективного развития, а попытка справиться с уже имеющимися проблемами. Причем попытка, основанная на той же порочной логике, которая породила все эти проблемы. Ведь мегапроекты 2000-х годов суть отчаянные меры по «расшиванию» узких мест, созданных собственной политикой или, вернее, ее отсутствием.

В советское время знали, что развитие строительства должно быть тесно привязано к развитию транспортной и социальной инфраструктуры, и ни в коем случае не опережать его. В наше время о подобных мелочах мало кто задумывается. Основой развития современного города должен быть дешевый и эффективный общественный транспорт. Автомобильные пробки, которыми мы, похоже, уже начинаем гордиться (нигде такого нет!), вызваны не столько возросшим числом машин, сколько строительной политикой. Начальники делают вид, будто, бессистемно расширяя отдельные магистрали, они борются с пробками, хотя прекрасно понимают, что главная задача состоит в том, чтобы загрузить заказами строительные компании.

Эта проблема успешно решается, а проблема пробок - нет.

В западных странах давно уже обнаружили, что непродуманное расширение магистралей часто приводит к обратному эффекту. Создается большая концентрация автомобилей на одном направлении, а затем весь этот мощный поток упирается в сужение дороги и встает намертво. Мэрия Лондона, столкнувшись с данной проблемой, пошла по пути прямо противоположному: она начала проводить меры, направленные на сокращение автомобильного движения в центре города. Одновременно началась работа по оптимизации автобусных маршрутов (с огромным и чудовищно устаревшим лондонским метро сделать, увы, ничего невозможно). Не прокладывая новых магистралей, не предлагая дорогостоящих проектов и ничего нового не сооружая, администрация Кена Ливингстона в начале 2000-х годов сумела за несколько лет справиться с пробками в британской столице.

В Москве игнорируются элементарные принципы, которыми руководствуются в большинстве европейских городов. Никто не пытается сохранить целостность исторических зон. Немногие уцелевшие архитектурные памятники окружают новостройками. Удивительным образом, продолжая сносить подлинные здания старой Москвы, нынешние городские власти страшно переживают по поводу памятников, уничтоженных Хрущевым и Кагановичем, планируют их воссоздание - естественно, из бетона и с помощью «современных технологий».

Список снесенных на наших глазах исторических зданий составил бы внушительный том - по подсчетам специалистов, в среднем в Москве уничтожают по одному дому в день. В этом списке будет и множество небольших домов «ординарной застройки» XIX века, и образцы архитектуры модерна (например, знаменитый Военторг), и гостиница «Москва» - одно из немногих зданий советской эпохи, действительно достойных сохранения. Нередко на месте уничтоженных зданий появляются муляжи, которые пытаются, без большого успеха изображать своего предшественника - с таким же успехом, с каким Волк притворялся Бабушкой в сказке о «Красной Шапочке».

Поскольку архитектурных ансамблей XVIII и XIX века почти не осталось, а застройщикам нужны большие площади под масштабные проекты, взялись и за советские здания. В ближайшее время будет снесен Центральный дом художника на Крымском валу, а на его месте возведен огромный, нарезанный ломтиками «Апельсин» по проекту вездесущего Нормана Фостера, который уже успел своими претенциозными небоскребами изувечить множество городов от Гонконга и Астаны до Лондона и Дрездена. ЦДХ, конечно, не великий памятник архитектуры, но на фоне «Апельсина» он покажется нам образцом умеренности и хорошего вкуса. На вопрос о том, зачем в столице строить «Апельсин», чиновники терпеливо объясняют, что городу нужно какое-то запоминающееся сооружение, которое могло бы стать его символом. Вот, в Дубае, например, есть отель «Парус», а в Сиднее - опера, напоминающая не то ежа, не то дикобраза. А в Москве за 850 лет так и не появилось ничего по-настоящему достойного внимания.

Историки, искусствоведы, журналисты исписали горы бумаги. Пишут, кричат, плачут. Результата никакого. Как говорится, «Васька слушает да ест». Оно и понятно. Помните знаменитый вопрос Сталина - «Сколько дивизий у Папы Римского?» Только сейчас считают не дивизии, а бабки. Сколько миллионов могут выложить искусствоведы, культурологи и прочая интеллигенция за сохранение исторических памятников? Да нисколько! Деятели культуры, понимая новые веяния, что-то бессвязно бормочут про выгоды от туризма. Смешно. На рекламных проспектах туристических компаний «Апельсин» будет смотреться куда выразительнее, чем особняки XIX века.

Что такое архитектурные памятники по сравнению с прибылями строительных компаний? Как могут парки конкурировать с супермаркетами и офисными комплексами? Если бы кто-то придумал способ создавать схемы извлечения многомиллионных прибылей на основе исторической реставрации и культурных проектов, мы бы видели среди столичных чиновников массовый интерес к сохранению архитектурного наследия. Но пока такой проект придумали только один - реконструкцию Большого театра.

Разрушение города является частью его экономики. В основе динамичного развития бизнеса лежит простая и эффективная схема финансовых пирамид. Надо строить все больше новых зданий, получая под проекты кредиты. Даже если здание не принесет прибыли, можно начать новое строительство, получив под него новый кредит и выплатив из этих средств предыдущий заем. Одно неизбежно: каждый новый проект должен быть больше и дороже предшествующего. Масштабы строительных работ должны непрерывно и безостановочно расти.

Московское процветание основано не только на использовании нефтяных денег, сосредоточенных в столице. Нефтедоллары позволили запустить грандиозные спекулятивные схемы, которые теперь работают сами по себе. Остановиться означает погибнуть. Беда лишь в том, что рано или поздно остановка неизбежна. Чем больше размах финансово-строительной деятельности, тем более катастрофичными будут экономические последствия краха. Следовательно, надо строить, ломать и снова строить. Больше, выше, дороже! Нашли пустырь - застроили. Сумели получить согласование - соорудили что-нибудь. Не сумели согласовать - все равно начинают строить, там разберемся! Любой квадратный метр, что бы на нем ни стояло, - потенциальная строительная площадка. Любая строительная площадка в центре города дороже и, следовательно, выгоднее такой же площадки на окраине.

Москва не Нью-Йорк. И стоит она не на граните Манхэттена, а на рыхлой почве Среднерусской равнины. Разумеется, под каждое отдельное здание проводится или покупается геологическая экспертиза. Однако никому не интересно, каково будет комплексное воздействие всего этого строительства на геологическую ситуацию в городе. Впрочем, тут и без экспертизы все ясно. Здания «плывут», дороги проваливаются. Подмывание зданий вышедшими из-под контроля грунтовыми водами приняло угрожающие масштабы. А экология напоминает о себе ураганами, бушующими исключительно в черте города.

Столица надрывается, вырастая за пределы собственных возможностей и потребностей. Она не может жить, не привлекая все большее число приезжей рабочей силы, и одновременно кипит ненавистью к приезжим. Многочисленные «нелегалы» вызывают всплески расистского негодования, но именно на этих людях держится вся экономика. Не только на их труде, но и на их бесправии. На уплачиваемых ими взятках, на неприлично низкой цене рабочей силы.

А с другой стороны, несмотря на дешевизну труда в строительстве, цены на недвижимость растут бешеными темпами. Стремительное подорожание, происходившее в течение последних лет, принято объяснять бурным увеличением спроса. Мол, город процветает, люди богатеют, вот и покупают квартиры, открывают новые офисы. Между тем под давлением непомерных цен, спрос давно уже снижался. А цены все равно, как ошалевшие, продолжали расти до самого лета 2008 года, когда общемировой крах рынка недвижимости стал уже очевиден для всех, кроме российских риэлтеров.

Рост цен диктовался не увеличением спроса, а все той же логикой финансовой пирамиды или, как говорят на Западе, «мыльного пузыря» (Bubble). Здание может пустовать, выставленные на продажу офисы не находить спроса. Но до тех пор, пока общая цена квадратного метра продолжает расти, оно остается выгодным вложением капитала. Под залог этой недвижимости можно получать новые кредиты, которые интересно использовать на приобретение другой недвижимости и так далее. Все основные игроки рынка имеют безупречную кредитную историю, банки возвращают себе вложенные средства, сотни тысяч людей получают работу - в строительстве, в управлении, в торговле недвижимостью, в тех же банках.

Возникла парадоксальная ситуация. С одной стороны, все недовольны теми или иными последствиями проводимой политики. Сотрудники риэлтерских контор страдают от автомобильных пробок по дороге на работу и сетуют на загазованность. Работники строительных корпораций возмущены ростовщическими процентами, на которых наживаются банки. Служащие банков и владельцы дорогих магазинов, где отовариваются строители, переживают по поводу разрушения исторических зданий. Всем не хватает денег, даже процветающему среднему классу. Но в то же самое время именно эта система обеспечивает им всем благополучное существование, все включены в ее финансовые циклы, живут за счет средств, нагнетаемых в столичных «пирамидах».

Другое дело, что бурный рост цен и бесконтрольное наращивание заведомо неэффективных проектов ведет к обрушению всей структуры. Нынешняя осень, похоже, является переломной. Никакими новыми кредитами и инвестициями в очередные проекты уже невозможно покрыть растущий кассовый разрыв компаний. В Америке спад экономики начался с краха рынка недвижимости, за которым последовали развал банковского сектора и банкротства строительных фирм. По той же схеме развивались события в Испании. Не исключено, что в России именно крушение столичной финансовой пирамиды станет спусковым механизмом кризиса. К началу осени 2008 года рынок уже находился в состоянии стагнации, банкам не хватало денег, а риэлторские конторы задыхались без клиентов. Некоторые были на грани банкротства.

Пострадают не только ненавистные народу чиновники и богатеи, наживающиеся на разрушении города. Вернее, они как раз пострадают меньше всех. Что такое для миллиардера потеря нескольких десятков миллионов долларов? Так, мелкая неприятность. Совсем иначе почувствуют себя работники банков, строительных компаний, риэлторских контор и множества других организаций, оказавшиеся на улицах.

Впрочем, не исключено, что именно обрушение рынка спасет Москву от куда более серьезных техногенных и экологических катастроф, которые готовит ей нынешняя градостроительная практика. Это, по крайней мере, на некоторое время остановит безудержную гонку за прибылью, сметающую все на своем пути.

В любом случае, грандиозным постройкам нынешнего десятилетия заведомо уготована та же судьба, что и уничтоженным за последнее время районам старой Москвы. Они будут снесены, причем, скорее всего, довольно скоро. Дело не только в том, что многие из них так и останутся незавершенными, превратившись в руины уже на фазе строительства. И даже не в том, что рано или поздно появится в столице новый градоначальник, который - кто бы он ни был - начнет проводить собственную программу реконструкции города. Здания и монументы, возведенные в эпоху нефтедолларов, в большинстве своем не просто уродливы, но и сделаны из сомнительных материалов, поставлены бессистемно и не соответствуют геологическим условиям местности. Потому любая более или менее масштабная программа реконструкции и модернизации столицы столкнется с необходимостью их убрать.

Разрушение небоскреба, кстати, очень яркое зрелище.

Даже если нынешнее руководство столицы сохранит свои посты на ближайшие десять, двадцать или, дай им Бог здоровья, сорок лет, судьба постсоветской архитектуры будет незавидной. Город, так или иначе, придется восстанавливать.

И лучше, чтобы расчищать пришлось развалины, рухнувшие после финансовых пирамид, нежели руины реальных домов с погребенными под ними живыми людьми.

Олег Кашин Топонимика мертвого города

Улица С. Радонежского и др.

I.

Каждое название обязательно что-нибудь означает.

Например, если улица называется улицей Космонавта Волкова, то это значит, что она названа в честь космонавта Волкова. Если улица называется улицей Мосфильмовской, то это значит, что на этой улице находится киностудия «Мосфильм». Если улица называется Арбат, то это тоже что-то значит, но за давностью лет все забыли значение этого слова и просто называют улицу Арбатом, не задумываясь о том, что слово «арбад» в переводе с арабского будет «пригород».

У улицы, которая до прихода советской власти называлась Вороньей, в советские времена было очень странное название - Тулинская, и это название означало вот что: фамилией Тулин Владимир Ильич подписал одну или две статьи в «Искре», и, переименовывая Воронью в Тулинскую, Моссовет как бы давал улице не новое имя, а псевдоним - то есть на самом деле она была, конечно, Ленинской, но, чтоб не путали, стала Тулинской.

Поскольку такая логическая конструкция и в лучшие годы выглядела не вполне очевидной, улица Тулинская была переименована постсоветской властью практически сразу же после избрания мэром Москвы Гавриила Попова, хотя улиц за пределами Садового кольца великая топонимическая реформа 1990-1993 годов не касалась.

Возвращать дореволюционное название улице почему-то не стали, назвали ее по-новому, но с намеком на историческую преемственность - улица Сергия Радонежского. Я знаю москвичей, которые всерьез думают, будто это и есть дореволюционное название, и меня поражает глухота этих людей, ведь название-то абсолютно советское, до революции таких названий не было, до революции назвали бы «Сергиевская», а то и «Сергиевка», а «улица Сергия Радонежского» (в рекламных объявлениях часто пишут - «С. Радонежского») - это что-то вроде «трудящиеся улицы Сергия Радонежского вышли на субботник» (они, кстати, и выходят - к таким традициям правительство Москвы относится более трепетно, чем к каким-то другим).

II.

Случай с улицей Сергия Радонежского, впрочем, нетипичен по всем показателям - улиц и площадей, получивших в результате переименования новые имена, в городе буквально единицы: улица Чаянова, бывшая Клемента Готвальда, площадь Европы, бывшая Киевского вокзала, проспект Академика Сахарова, в проекте бывший Новокировским - что еще? Вообще же топонимическая революция, устроенная Гавриилом Поповым и Юрием Лужковым, не предусматривала появления новых названий, потому что властями постсоветской Москвы владело маниакальное стремление вернуть дореволюционные названия даже тем улицам и переулкам, которых до революции просто не было (это не метафора - Нового Арбата, например, на карте Москвы не было никогда, при этом присвоение части бывшего проспекта Калинина этого названия выглядело именно как возвращение исторического имени). Взяли и все оптом переименовали, как того и требовала революционная целесообразность с поправкой на ограниченные возможности городского бюджета.

Понятно, что возвращение на карту Москвы Лубянки и Мясницкой, Рождественки и Коровьего Вала, Большого Каретного и Брюсова переулка было логичным и правильным шагом, и сейчас уже мало кто вспомнит, что такое, например, Большая и Малая Колхозные площади, улица Каляевская или Чернышевского. Но понятно и другое - до сих пор, хотя уже целое поколение выросло, вряд ли найдется в Москве человек, который станет говорить «Триумфальная площадь» (или тем более «Триумфалка») вместо «площадь Маяковского», или «Тверская Застава» вместо «площадь Белорусского вокзала». Ветераны советской элиты и их дети, до сих пор плотно заселяющие нынешний Романов переулок, называют свою улицу по-советски - Грановского и, думаю, будут называть и впредь. До сих пор не все обитатели нынешнего Никитского бульвара смирились с новым названием и до сих пор называют его иногда Суворовским. А уж про Новый Арбат и говорить нечего, Новым Арбатом его, кажется, называют только мигранты-кавказцы, которые почему-то любят тусоваться в кинотеатре «Октябрь», а так - Калининский он и есть Калининский, до сих пор.

III.

Есть, между прочим, и более спорные соображения, которые тоже стоит высказать, но уже в виде гипотез. Для (сужу по частным извозчикам) огромного количества москвичей Дмитровка - это шоссе на севере Москвы, а вовсе не две улочки, параллельные Тверской, и я, например, не уверен, что улицы Пушкина и Чехова стоило заново делать Большой и Малой Дмитровкой соответственно, тем более что - ладно бы эти названия свидетельствовали о чем-то великом и возвышенном, так нет же - всего лишь о том, что эти улицы ведут в Дмитров. Пушкин и Чехов для России значат больше, чем город Дмитров при всем к нему уважении. Стоило ли переименовывать эти улицы?

Нужно ли было переименовывать и улицу Станиславского? Станиславский там жил, там умер, она уже при его жизни называлась улицей Станиславского. Но догма превыше логики - улице вернули, в общем, бессмысленное (по фамилии какого-то забытого домовладельца) название - Леонтьевский переулок, как будто этот кавалеристский бригадир Леонтьев круче Станиславского.

Или проезд Художественного театра, по которому уже лет двести как не проходил ни один камергер - зачем было делать его Камергерским, когда Художественный театр, стоящий в этом переулке, в русскую и мировую историю давно и прочно вошел, а камергер Стрешнев, живший здесь двести лет назад, вполне заслуженно забыт и никому, строго говоря, не нужен

Выскажу и совсем радикальную мысль - главная улица советской Москвы, практически полностью состоящая из сталинской застройки - это в гораздо большей степени улица Горького, чем уничтоженная Лазарем Кагановичем Тверская, и переименование ее в Тверскую было не меньшим насилием над картой Москвы, чем в свое время переименование Тверской в улицу Горького.

IV.

Несколько лет назад, когда в результате теракта погиб первый президент послевоенной Чечни Ахмат Кадыров, и московские власти в обход собственного закона, запрещающего присваивать топонимам имена каких-либо людей раньше, чем через десять лет после их смерти, назвали именем Кадырова новую улицу в Южном Бутове, это почему-то вызвало достаточно массовые протесты патриотически настроенных москвичей. Между тем появление на карте Москвы улицы Кадырова было, может быть, самым осмысленным топонимическим шагом постсоветского руководства столицы. Во-первых, новая улица (надо же ее как-то назвать, правда же?), во-вторых - выдающийся государственный деятель, погибший буквально за Россию при исполнении своих обязанностей. Россия провела две кровопролитные войны за то, чтобы удержать Чечню и установить в ней лояльную Москве власть. Удержала, установила, решающую роль в этом сыграл Кадыров - его память обязательно должна быть увековечена, здесь нет предмета для спора. Более того, присвоение имени Кадырова улицы именно на юге Москвы неожиданно продолжило вполне симпатичную топонимическую традицию, когда улицы целыми кварталами называли в честь городов, находящихся именно в той стороне, в какой (относительно центра Москвы) находится этот район - именно по этому принципу на востоке Москвы появились Камчатская и Хабаровская улицы, на юге - Ставропольская и Краснодарская, на северо-западе - Таллинская, на севере - Таймырская и так далее. Чечня - южный регион, и улица Кадырова - именно на юге, а не на севере, все логично.

V.

Вообще, времена Брежнева и Гришина были периодом наиболее разумной и умеренной топонимической политики. Характерный пример - в середине шестидесятых, когда частью Москвы стал город Бабушкин, возникла необходимость переименовать те его улицы, у которых были аналоги в «материковой» Москве. Среди таких улиц была улица Тургеневская - чтобы ее не путали с Тургеневской площадью в центре, улица была переименована, но переименована не во что-то абстрактное, а в улицу Вешних Вод - и путаницу устранили, и память о Тургеневе не оскорбили. Дожившим до этих времен старомосковским названиям - Сретенке или Петровке, или даже Нижегородской, название которой в те времена звучало достаточно абсурдно, потому что сам Нижний Новгород назывался Горьким - этим названиям в позднесоветские годы ничто не угрожало, и если даже умирал кто-то из статусных советских деятелей, его именем называли не старинную улицу в центре, а какой-нибудь кусочек скучного шоссе или улицу на окраине (проспект Андропова - это часть Пролетарского проспекта, улица Черненко - это улица Красноярская, улица Косыгина - часть Воробьевского шоссе, улица Суслова - часть Аминьевского и так далее). Называть Арбат улицей Пельше никому в голову уже не приходило - времена были не те, и, между прочим, возвращение исторических имен самым знаменитым московским улицам, переименованным при большевиках, началось задолго до Попова и Лужкова - Метростроевская, например, стала Остоженкой еще в 1986 году. Подозреваю, что если бы перестройка удалась, так бы все постепенно и шло - улица Кирова обязательно стала бы вновь Мясницкой, но переименовывать площадь Маяковского в Триумфальную никто не стал бы.

VI.

Но, как известно, все случилось как случилось - к 1994 году дореволюционные названия были возвращены всем улицам, переулкам и площадям в пределах Садового кольца, после чего, видимо, власти Москвы сами пришли в ужас от масштабов содеянного и фактически заморозили дальнейшее топонимическое развитие города - очевидно, в надежде (впрочем, весьма наивной), что эти названия - навсегда, было принято настолько суровое топонимическое законодательство, что теперь, если вдруг возникает необходимость увековечить чье-нибудь имя, не остается другого выхода, кроме как нарушить закон, - так было и с улицей Ахмата Кадырова, и с недавно названной улицей Солженицына. Правила наименования станций метро и вовсе комичны - согласно законам Москвы, назвать новую станцию, например, «Ушаковская» - нельзя, можно только «Бульвар Адмирала Ушакова», потому что станции можно называть только в честь географических объектов, а не людей.

VII.

Москва - живой город, а топонимика - как для мертвого. Смена общественных формаций, случившаяся в 1917 году, на карте Москвы отразилась в полной мере. Революция 1991 года осталась незамеченной. Да, улицу Чкалова переименовали в Земляной Вал (хотя почему бы не оставить имя Чкалова? Он заслужил улицу в центре), зато на юго-западе Москвы остался (и, подозреваю, остался навсегда) огромный район, все улицы которого названы именами домочадцев Владимира Ленина - вокруг Ленинского проспекта, который, Бог с ним, заслуживает места на карте, остались улицы Крупской, Марии Ульяновой, Фотиевой и даже Дмитрия Ульянова, который не примечателен вообще ничем кроме того, что был младшим братом Ильича. В окрестностях 1-й Тверской-Ямской улицы от славных, но давно ушедших времен расцвета социалистического содружества остался добрый десяток улиц, носящих имена видных деятелей чешской культуры - зачем они там, почему они там? А вождь мозамбикской революции Самор Машела - мы уверены, что он до сих пор заслуживает персональной улицы на юго-западе Москвы? А Иосип Броз Тито - в Белграде нет площади его имени, а в Москве есть. Зачем?

С огромным скрипом (гораздо большим, чем при переименовании Суворовского бульвара в Никитский) переименовали Комсомольскую площадь в площадь Трех вокзалов, а Комсомольский проспект, вероятно, так всегда и будет Комсомольским на радость активистам левых молодежных организаций - при том что названия улиц, из которых он образован, заслуживают того, чтобы вернуться на карту Москвы, очень уж поэтично звучат - Чудовка и Большие Кочки.

VIII.

Среди топонимических проектов начала девяностых был один, может быть, самый забавный - в Моссовете всерьез обсуждалось переименование всех станций московского метрополитена. То есть не только «Дзержинской» в «Лубянку» и «Кировской» в «Чистые пруды», но и, допустим, «Сокола» во «Всехсвятскую», «Пролетарской» в «Крутицкое подворье» и так далее вплоть до совсем абсурдной замены «Аэропорта» на «Аэровокзал». Идея не была реализована из-за какой-то совсем астрономической сметы, но логика авторов проекта была, по крайней мере, понятна - избавиться от всей советской символики, которая заключена не только в «идеологических» именах, но и даже в самых нейтральных вроде того же «Аэропорта», потому что метро «Аэропорт» - это не только сам аэропорт, но и обширнейший советский бэкграунд (о нем применительно именно к этому району в «Русской жизни» подробно писала Елена Веселая), связанный с окрестностями этой станции и не заслуживающий того, чтобы тащить его за собой в десоветизированное будущее.

Такая топонимическая реформа была бы, может быть, излишне радикальной, но, по крайней мере, осмысленной. А то, что стало с картой Москвы в 1990-1993 годах, нельзя назвать ни избавлением от советского прошлого, ни восстановлением исторической справедливости. Просто процесс ради процесса, бессмысленный и беспощадный. Если бы город развивался спокойно и без катаклизмов (неважно каких - демократических или лужковских), мы жили бы в совсем другой Москве - но тут-то уже ничего не исправишь, и омертвевшая московская топонимика, конечно никогда не была и не будет самой животрепещущей из проблем, свойственных этому городу.

Михаил Харитонов Москаль

Опыт апологии москализма

«Москвич» - это автомобиль. Во всяком случае, был. Дрянной, говорят; не знаю, самому водить не приходилось, владеть - тем более. Так или иначе, в две тыщи шестом завод окончательно обанкротился, и больше «москвичей» не будет. Старье, конечно, еще бегает, можно посмотреть. Но это и все.

Примерно то же можно сказать и о людях. Традиционный тип коренного жителя столицы окончательно обанкротился примерно в те же годы. Больше такого не выпускают, и вряд ли выпустят. Так что имеет смысл… ну, не проливать же слезы, Москва слез не любит и слезам не верит.

Но хотя бы посмотреть, что мы потеряли. Может, потом когда-нибудь пригодится.

Итак, «московский человек», краткий курс. Каким он был и каким он больше, наверное, уже не будет, если не случится чуда.

***

В любом сколько-нибудь уважающем себя государстве есть «главный город». Не обязательно это официальная столица, где сидят «нббольшие начальники». С развитием средств связи появилась даже привычка выносить управленческие дела в какой-нибудь тихий уголок, чтобы их там тихонько обделывать, не раздражая граждан. Правда, довольно часто тихий уголок разрастается. Вашингтон сейчас - не просто столица Америки, но и большой город. Но все равно понятно, что «главные города» - это NY и LA.

«Главный город» обычно играет роль гостиного двора для страны в целом. Это нечто открытое наружу, натоптанное захожим людом и населенное какой-то человеческой сборной солянкой. Как правило, это место, где делают бизнес, что-нибудь выставляют и показывают, проворачивают всякие дела, ну и туристический бизнес, конечно, цветет и пахнет. Как иначе-то.

Само понятие «коренного жителя» относительно города-гостиницы выглядит оксюмороном. В гостинице нет постоянных жителей, это ведь не настоящий дом. В гостиницу ведь именно что наезжают. Немногочисленные же постоянные обитатели такого места довольно быстро приобретают черты и ухватки гостиничной обслуги, довольно-таки неприятные. Но что поделать - в таком месте это единственно возможная форма идентичности.

Россия в этом отношении не сильно отличалась от всяких прочих европ. Санкт-Петербург когда-то был выстроен именно по такой модели: город для всех и не для кого. За это коренные русские люди его не любили, называли «умышленным городом» и призывали не верить Невскому проспекту, - который, впрочем, никакой веры в себя не ждал и не хотел, на сердце не посягал, его интересовали головы и кошельки.

Зато «коренной москвич», в отличие от петербуржца, - который мог быть характерным, типическим, но о корнях ему лучше бы не заикаться, - таки существовал. Он многажды воспет всяческими, условно говоря, Гиляровскими. Впрочем, «дядя Гиляй» просто сохранился в советском культурном космосе, а другие живописатели тех же явлений были по разным причинам забыты (а то и зачищены).

Не соревнуясь с Гиляровским, - что было бы и глупо, из нашего-то времени спорить с очевидцами, - я все же напомню, что это было такое.

В дальнейшем я буду пользоваться словом «москаль». Этот оскорбительный украинизм здесь подходит больше, чем этнографическое «москвич». Хотя бы потому, что москаль остается москалем и вне Москвы. Более того, некоторые характерные черты московского типа сейчас легче сыскать, скажем, в Зауралье. Но пошло все отсюда, с Белокаменной.

Москаль - это совершенно особый культурно-исторический тип. В дальнейшем он был потеснен советским человеком, а потом и вовсе повывелся. Корни его еще не совсем выкорчеваны, несмотря на все усилия, но тем не менее, представить себе чисто москальское общество нам сложно.

Однако ж попробуем, не забывая об исторической ретроспективе и опираясь на источники, в основном исторические и литературные.

Реальная история Москвы - то есть та история, которая для города актуальна и посейчас, - начинается где-то с пятнадцатого века, то есть с Ивана Третьего. Тогда Москва стала центром интеграции русских земель - то есть процесса, который тогда назывался менее политкорректным словом «собирание».

Если говорить более конкретно, московские князья были главными инвесторами и главными же выгодополучателями такого дела, потому что для собираемых земель этот процесс выглядел скорее убыточным, иногда до слез, а то и до крови.

Но Москва свою прибыль с него сняла - и никогда не забывала, какой вкусной она была. Такое не забывается, даже когда все обстоятельства уже ушли из памяти.

Тут нужно добавить. Москва воевала не столько войсками, сколько деньгами.

Впрочем, так всегда: война ведется капиталами, а не только штыками: сначала золото, потом булат. Но в случае собирания русских земель это было как-то особенно наглядно.

С тех пор в душе коренного природного москвича живет горячий интерес ко внешнеполитическим и региональным инициативам, в которых москаль чует для себя возможность подняться и заработать - и лично, и «всему опчеству». Москаль любит «воевать земли», это у него в крови.

Разумеется, под словом «воевать» вовсе не имеется в виду личное участие: речь идет скорее об инвестировании, в широком смысле этого слова. Коренные москвичи, дай им волю, с удовольствием скинутся деньгами на «экспедицию» куда-нибудь, с целью присоединения кого-нибудь, дабы там похозяйствовать и извлечь из этого денежку. Хозяйствовать же москвич очень любит, потому что очень любит как деньги, так и процесс их получения.

Отсюда же и такое свойство коренного москаля, как несентиментальность. Речь идет не о какой-то жестокости или безжалостности по типу кавказской, о нет, а о крайне критическом отношении к любым демонстративным проявлениям страдания. Если человек плачет, москаль сначала думает, что он хочет зажать денежку, которую он должен москалю. И только если человек предъявит железные доказательства, что у него горе, - тогда москаль может проникнуться. Вид открытой раны может навести москаля на мысль, что надо бы помочь материально - потому что другой помощи он не понимает. «Москва слезам не верит» - это совсем даже не метафора. Москаля отчасти оправдывает то, что он безжалостен и по отношению к себе. «Сдюжим» - обычное его отношение к страданию, боли, сердечной муке. Правда, иногда это играет злую шутку: если уж москаля срывает с нарезки, он ведет себя бессмысленно и беспощадно, а не просто беспощадно.

Можно сказать, что классические москали - это военно-торговый народ, ориентированный на внешнюю экспансию, в которой они видят основной источник выгод.

Другое дело, что этим свойствам так и не дали развернуться по-настоящему. В отличие, скажем, от тех же англичан, которые сумели сполна самореализоваться именно в подобном качестве, москали, увы, не натешились по-настоящему богатством и властью, а теперь, кажется, уже поздно. Ну что ж, не всем везет. Русская история вообще не особо везучая. Впрочем, бывает и хуже…

Чтобы завершить тему «старинной Москвы». К концу шестнадцатого века, население города насчитывало около ста тысяч человек. Примерно столько же было в тогдашнем Лондоне, в Париже - вдвое больше. Прочие русские города имели численность от пары тысяч до восьми, то есть оставались, по сути, большими деревнями. Можно себе представить масштаб московского успеха.

Что было дальше?

После сверхуспешного правления Ивана Третьего дела пошли хуже. Начались государственные эксперименты Ивана Четвертого, более известного как Грозный. Интересно, что они начались с его бегства в Александровскую слободу (ныне город Александров), то есть с удаления из Москвы как таковой.

Интересно еще и вот что. Лозунгом опричнины было «наведение порядка», по тогдашнему - «истребление крамолы». Крамола, скорее всего, и в самом деле была. Но вот опричнина запомнилась не самым лучшим образом. И не столько из-за жестоких казней - вообще-то на европейском фоне гибель нескольких сотен человек (реальное число жертв опричнины) смотрится не столь авантажно - сколько экономическим кризисом, знаменитой Порухой восьмидесятых годов шестнадцатого века, закономерно продолжившейся Смутой.

Опять же, все это запечатлелось и отложилось в коллективной памяти. С тех самых пор москвичи твердо усвоили: любые попытки «навести правильный государственный строй» кончаются опричниной, голодовками и смутой, чреватой потерей суверенитета и поляками в Кремле. Заметим, что российская история это неизменно подтверждает. Мы, нынешние, помним ту же самую последовательность - сначала «укрепление трудовой дисциплины», потом экономический кризис наших восьмидесятых, потом смута. Все знакомо, ага-ага.

Недоверие к любым усилиям власти по наведению законности и правопорядка - коренное, врожденное свойство истинно московского менталитета. В сочетании с претензией на личное благосостояние оно привило терпимость к поборам и взяткам. Москаль в глубине души считает, что правильный порядок - это не когда городские стражники не берут взяток, а когда у него в кармане достаточно денег, чтобы стражникам эти взятки платить. «И все довольны». Кстати, эту москальскую черту переняли и нынешние москвичи - увы, с понижением и опошлением темы, поскольку они смирились со своей бедностью, а коренной природный москаль не смиряется с ней никогда.

Смута, кончившаяся польской интервенцией, оставила свой след в москальских душах. В частности, пресловутый «великодержавный шовинизм», то есть глубокое недоверие к иностранцам - при искренней любви к западным вещичкам, штукам и придумкам - ведет свое начало именно с этих времен. Поляки оставили по себе настолько недобрую память, что все последующие злоключения этого народа настоящему москалю всегда кажутся заслуженными, а то и недостаточными. Достоевский, родившийся в Первопрестольной, хоть и «петербургский писатель», показал себя настоящим природным москалем, когда написал в «Дневнике писателя»: «Все спасутся, кроме поляков». Отказать историческому врагу Москвы в вечном спасении - это очень по-москальски.

Окончание Смуты совершилось, опять же, в лучших москальских традициях. В отличие от первого, неудачного, ополчения под руководством Ляпунова и Заруцкого, нижегородская инициатива посадского старосты Козьмы Минина началась со сбора денег. Инвестиции в национальное освобождение собирались не без обычной москальской принудиловки: «заложим жен и детей наших» - знаете ли, лозунг, которому трудно следовать совсем уж добровольно и с песнями.

Зато результат был достигнут. Ярославский Совет всея земли оказался вполне дееспособным, и летом ополчение было уже у московских ворот. Город был осажден и в конце концов сдался.

Интересно, что памятник Минину и Пожарскому в 1818 году был поставлен на народные средства. Благодарные потомки москалей почтили рублем - истинной своею святынею - самую успешную политическую инвестицию народа в свою историю.

Вложения в независимость окупились стократ, несмотря на все слезы, которые довелось пролить и до и после того. Впрочем, слезам, как уже было сказано, москаль не верит, даже своим.

***

Петр, как известно, столицу перенес - прямо по американской логике: сделать технический город, где размещались бы «учреждения». Но не нужно думать, что Москва была совсем уж обижена. Тем же Петром в Москве были основаны первые светские учебные заведения: например, Школа математических и навигационных наук, Артиллерийская, Инженерная, Медицинская, Школа канцелярских служащих и так далее. Увенчалось все это при Екатерине - Университетом. Москва с тех пор стала «столицей русской образованности», опять же в грубом, приземленном смысле: стишков тут не писали, а учили делу. С тех пор так оно и осталось: московское образование всегда имело практическую направленность.

В дальнейшем Государство Российское Москву не обижало - а уж после наполеоновской эпопеи и вовсе согласилось с тем, что она, Москва, была и остается «историческим сердцем страны», что было жестко зафиксировано в важнейшем государственном ритуале - коронации: русские цари венчались на царство только в Успенском соборе. Впоследствии отставленный Питер попытался создать аналогичную легенду - но претензия была не на историю, а на культуру, то есть на что-то заведомо внеисторическое. Это, конечно, труба пониже и дым пожиже. «Культурка» какая-то, хе-хе.

Но мы опять забежали вперед. Так или иначе, Первопрестольная была похожа не на горемычную брошенную мамочку, а скорее на неглупую жесткую тещу, которая хоть и отпустила свое дитятко - Государство Российское - за Питер замуж, но к зятьку относится неприязненно и умеет в случае чего стоять на своем. Свои права Москва всегда знала и при случае ими пользовалась.

И еще одно. Традиционная Москва, несмотря на свое хлебосольство и гостеприимство - как правило, небескорыстное - оставалась очень закрытым городом. Несмотря на распространенность москальского типа, самые коренные москали обитали именно в Москве. Поэтому «общечеловеческим» городом-гостиницей она не становилась. Может быть, при другой версии русской истории чем-то таким стал бы Новгород - не случайно он назывался так, как обычно называются такие города, как Карфаген («новый город») и Нью-Йорк.

Но Москва - это центр земельной и ресурсной интеграции, а не человеческой. Толпа прибывала и убывала, а коренные москали крепко сидели на своих местах.

Что касается развития, Москва и москали всегда тянули одеяло на себя. В частности, Москва удержала за собой центральное положение связующего узла пространства империи. Все знают, что первая - Николаевская - железная дорога в России связала Москву и Петербург. Но и в дальнейшем основные железнодорожные линии упирались в Москву. И не только потому, что она-де оставалась «естественным транспортным центром». Ничего естественного в мире вообще не бывает. Тут действовал именно интерес, и частный и казенный, но завязанный на все ту же москальскую логику: переть вовне, чтобы что-то получить и привезти к себе домой битком набитый воз.

О революционности москалей мы уже говорили. В какой-то момент москали - как московские, так и «по всей стране», - сочли свержение самодержавия выгодным и перспективным делом. Не надо забывать, что монархизм москаля всегда был довольно-таки условным. Царя почитали не как «священного правителя», а как собственное творение. Москали никогда по-настоящему не забывали, что трон Романовых воздвигнут на народные средства. И когда им показалось, что вложения не оправдываются, они заинтересовались республиканским проектом.

Тут, однако ж, не повезло. Проект оказался в руках людей нечестных и в результате провалился. Если посмотреть с этой точки зрения, Октябрьская революция была банкротством Февральской. В том числе и в самом буквальном смысле слова - «керенки», которыми топили печки, никто никогда не забывал, даже когда перемерли последние свидетели. Хотя мы тоже это видели - при Гайдаре. И тоже вряд ли забудем: даже очень разведенный - во всех смыслах этого слова - москаль никогда не забывает, когда его крепко надули. Другое дело, что сделать из того правильные выводы ему мешает то самое разведение. Но об этом позже.

***

Исследователи духовного облика москвича согласно отмечают «московский крепкий уклад», «крепкий быт». Это словосочетание сейчас не очень понятно, поэтому о нем стоит сказать подробнее.

«Быт» - очень москальское слово. Это прямое производное от глагола существования. Книжное заумное «бытие» относится к «быту» как надстройка к базису. «Быт», он же «уклад» - это основа всего.

«Крепкий быт» для москаля - это, прежде всего, его хозяйство. Нечто, с чего он имеет прибыль. Москаль мыслит в категориях прибылей и убытков, «что я с того имею» и «что с меня за это спросят». Если ему каким-то образом не давать думать в этих, так сказать, координатах, он тут же стремительно глупеет.

Стоит, однако, отметить, что москаль, при всей своей тороватости и оборотистости, не «бизнесмен» в современном смысле этого слова. Современный «бизнес» - это систематизированое надувательство, основанное на быстроте и ловкости рук, а не на основательности. Идеальная современная бизнес-структура состоит из трех человечков, пяти мобилок, факса-принтера, нескольких счетов в разных банках - и умной головы, которая все это соединяет в нужную конфигурацию. Москалю это непонятно. Какое же это хозяйство? Так, баловство одно.

При том под хозяйством природный москаль может понимать все что угодно, лишь бы имелись его сущностные признаки. Самый главный из них - крепкий забор. Все, что огорожено, может быть хозяйством. Даже если это область знаний. Если москалю случается стать, скажем, ученым, он обычно оберегает свою тему так же, как его прадед свой двор, - то есть старается посторонних туда не пускать, а только своих, проверенных, и обязательно держит пару злых собак. При этом лезть на чужие участки - например, высказываться по темам, в которых мало что понимает - москалю не западло. Пущай чужие сами обороняются.

Это не значит, что москали - бирюки вроде каких-нибудь эпических финнов. Ну нет. Например, они любят похвастаться. Знаменитое некогда московское радушие - это прежде всего хвастовство, «вот у меня всего сколько есть». Другое дело, что москаль готов платить за удовольствия, а похвальба ему - удовольствие. На этой черте москаля можно поймать, что часто и случается. В коренной традиционной Москве приживалы и нищеброды чувствовали себя неплохо, потому что всегда было куда ткнуться и получить за поклоны и лесть свою рюмочку и корочку.

Что касается сферы удовольствий, то москалю свойственно подходить к этому делу основательно, как и ко всему остальному. Довольно часто это, увы, означает «грешить бесстыдно, непробудно, счет потеряв ночам и дням» (очень, кстати, точное стихотворение, «с натуры»).

Уделим немного внимания московской религиозности. Из всего вышесказанного ясно, что особенно глубокого благочестия от москаля ожидать не стоит. Отчасти это и правда - однако, не вся правда. Просто москаль подходит к духовной жизни согласно все той же логике инвестирования во внешнюю компанию. Если уж москаль собрался в Царствие Небесное, он будет вкладываться в это предприятие серьезно: сотнями свечей, тысячами поклонов и так далее. Москаль молится, как дрова рубит, - основательно. Не любя тонкостей и выдумок (в серьезном деле их быть не должно), он уважает точность, поэтому боится неисправных книг и учений. Но не возражает против явных религиозных экспериментов, в которых видит путь к быстрой прибыли в духе.

В позднюю эпоху Москва стала прибежищем разнообразных староверов всех мастей, различных сектантов, всяких толков и перетолков. Как правило, руководили всеми этими духовными движениями люди, умеющие управляться с капиталами - включая капитал социальный и даже метафизический. По этой же логике русские купчины вкладывались в революцию: они чуяли перспективное дело. То, что это дело в результате сожрет саму идею капитала, было, конечно, для них непредставимо, так как противоречило историческому опыту.

Тут, пожалуй, скажем пару слов об отношении москаля к закону земному.

Как, наверное, ясно из вышесказанного, москалю чужда мысль о том, что закон есть нечто священное. Напротив, он - «что дышло». В этом нет, кстати, ничего дикого и ужасного - напротив, это сугубый реализм, который всегда отличал москаля вообще и москвича в особенности. Полиция, следствие и суд - это человеческие учреждения довольно сложные, затратные и не слишком хорошо работающие. Когда они начинают особенно шустрить и напрягаться, москвич вспоминает об опричнине - она у него зашита в культурно-исторической памяти. С другой стороны, не обманешь - не продашь, а москвичи ориентированы на военно-торговую экспансию… Что поделать, жизнь такая. Поэтому всяческая изнанка жизни в Москве всегда была довольно-таки толстой, войлочной. Всегда водились нехорошие люди, опасные места и так далее. Воровство и мздоимство цвело и даже считалось терпимым, пока оставалось в рамках и не мешало росту и процветанию.

Кстати, забегая вперед: в советский период порядка в Москве стало сильно больше. Правда, для этого пришлось прибегнуть к мерам чрезвычайным. Например, стереть с лица земли - буквально - целый ряд мест, связанных с традиционной московской преступностью. Например, пресловутую Хитровку, главное злачное место Москвы, новые власти зачистили, - в современном смысле слова - а потом застроили, чтобы уж ничего на этом месте не напоминало о грешном прошлом. Так же поступили и со всеми прочими опасными местами. О людях не говорим: тут уж никто не цацкался. Москвичи, впрочем, восприняли это спокойно, согласно своему традиционному мировоззрению. Воруешь - не попадайся, попался - не жалуйся…

Чем прорвало в девяностые, думаю, напоминать не нужно. Впрочем, это уже была не та Москва и не те москвичи.

***

Москва советская - это совершенно особая статья.

Сначала город изрядно выморили: голод, холод, обычные дела войны, особенно гражданской. Но коренных москвичей трудно выморить голодом и холодом: это крепкая порода.

Зато потом в город хлынула масса люда, не имевшего в себе правильного московского строя.

Тут мы попадаем в фактологическую ловушку. Точных сведений по этому вопросу - кто и когда понаехал в двадцатые-тридцатые годы - взять негде. По воспоминаниям современников - вынужденно осторожных - человеческий состав города сменился очень сильно и весьма хаотично. Назабрасывало разных - начиная от местечковых евреев (которые в ту пору массово переезжали в столицу и очень быстро устраивались) и кончая подмосковными крестьянами. Последние, впрочем, были, по сути, москалями, они и так рано или поздно пополнили бы собой московские ряды: исход Подмосковья в стремительно разрастающийся город был делом исторически решенным. Большевики, скорее, сорвали процесс.

Тем не менее, огромную массу пришлых людей город более-менее переварил. Сейчас «коренным москвичом» считается человек, имеющий за собой три поколения столичных жителей. Из чего следует, что о настоящей москальской породе тут уже говорить не приходится, но все-таки.

В дальнейшем огромную роль в изменении духовного облика москвича сыграли два фактора: эвакуация и лимит.

Москву, как известно, немцы не взяли. Но москвичи положили в ополчении цвет города. Еще больше толковых московских людей были увезены в глубокий тыл - в Ашхабады и Ташкенты - ковать оружие победы. Вернулись далеко не все. Опять же, тут трудно сказать, сколько именно осталось поднимать хозяйства всяких азиатских республик. Кого-то потом таскали по всему Союзу: знаю людей, которые не могли вернуться в Москву десятилетиями. Многие так и осели у черта на рогах. С другой стороны, целенаправленный завоз «неквалифицированной рабочей силы» из депрессивных регионов сильно разбавил московскую породу, причем отнюдь не в лучшую сторону. В частности, именно лимита стала питательной основой для появления классической гопоты: не традиционной московской преступности, которая всегда была разновидностью хозяйствования, а вот именно гопоты, от которой пошел бессмысленный вред людям. Традиционные москвичи к гопоте относились с ненавистью - именно по причине ее бессмысленности. Но это было уже потом.

Однако советская власть оказала Москве одну услугу: благодаря институту прописки и прочим цеплялкам и крючкам сюда не съезжались массово люди с национальных окраин. В результате город оставался более-менее русским - и москальским - до самых девяностых, когда начался великий шурум-бурум.

Стоит сказать несколько слов и об этом. В девяностые Москва стала центром «бизнеса». Этот бизнес, однако, был абсолютно не москальским по духу - либо обхопывание-обхлопывание по принципу «украл - убежал», либо прямой разбой. Коренному москвичу, понятное дело, разбойники были как-то понятнее, чем юркие пронырливые человечки, выписывающие на себя какие-то там «невозвратные кредиты», поэтому к рекам крови на улицах они относились не так чтоб уж очень нервно. Зашевелились они, когда бандиты начали докапываться до квартир, дач и прочего хозяйства: тут уж захотелось порядка.

Примерно с двухтысячного года в Москву хлынул поток «лиц национальностей». Почему и как он хлынул, мы тут объяснять не будем - и места мало, и пришлось бы назвать всяких больших людей, которых лучше к ночи не поминать, да и днем нежелательно: у них есть привычка обижаться, судиться с обидчиками, и суды всегда почему-то выигрывать. Зафиксируем факт: сейчас в Москве кое-где уже трудно услышать русскую речь - и потому что русских мало, и потому, что они в основном молчат, а приезжие галдят очень громко.

Возродится ли когда москальский дух? Вряд ли, если только, повторяю, не случится какого-нибудь чуда. Но москали не верят в чудеса.

Возможно, это их слабость.

* ОБРАЗЫ *
Юрий Сапрыкин Сидя на красивом холме

О месте, где можно жить


В начале лета меня занесло в Печатников переулок: группа энтузиастов-краеведов устраивала там не то митинг, не то дружескую попойку. Смысл ее был так же трудноопределим, как и жанр: мало кто понимал, РАДИ чего было созвано сборище, но всем было ясно, ИЗ-ЗА чего: Печатников убивают. Старый сретенский переулок, который дольше всех в округе простоял нетронутым, где к одному дому примыкал полулегальный, огороженный металлическими спинками от кроватей палисадник (одно время там держали козу), в другом квартировал штаб Либертарианской партии, а третий был похож на шкатулку, украшенную защелками-кариатидами, переулок, с которого открывался дивный вид на бульвары - такой, будто последних двухсот лет просто не было, будто Москва - это сад с прижавшимися друг к дружке особняками, и над всем этим плывут маковки Высокопетровского монастыря - и этот переулок пошел под нож бульдозера. Сначала снесли монструозный сусловский Дом политпросвещения, который, будем откровенны, только портил вид, потом воткнули на углу Трубной стекляшку бизнес-центра, теперь принялись за примыкающие к стекляшке дома 3 и 5. Энтузиасты из сообщества «Москва, которой нет» решили бороться с московским стройкомплексом при помощи вина из пластиковых стаканчиков и концерта группы «Пакава Ить», краевед Можаев рассказывал, что появился призрачный шанс отбить дом номер 3, поскольку выяснилось, что сто лет назад в нем находилась какая-то исторически важная дворницкая, сочувствующие студентки ахали и грустили. Результат собрания был предсказуем: через неделю к дому номер 3 подъехал бульдозер, энтузиасты выложили фотографии разрушений в ЖЖ, засим бульдозер, равно как и старающиеся помешать ему краеведы, отправились к новым свершениям.

Краеведы- энтузиасты борются за каждый конкретный дом -и не только посредством распития вина, иногда и костьми ложатся. Наверное, они правы, но ситуация в Москве такова, что даже спасение одного конкретного, исторически ценного или просто дорогого сердцу дома общей картины не меняет: даже если отбить дом номер 3 в Печатниковом, вокруг дома номер 3 начнет происходить (и уже происходит) такое, что лучше бы дом номер 3 этого не видел. Глупо об этом говорить в городе, где невозможно спасти даже занесенное во все реестры и снабженное всеми охранными грамотами здание - но в идеале объектом охраны должно быть не здание, а район, участок, замкнутая среда со своей особой атмосферой. Можно ли сохранить дом в Печатниковом, не обращая внимание на всю Сретенку? И где тогда проходят границы Сретенки, уникального района с особым воздухом - не размерами же проезжей части они определяются? Остается ли Печатников Печатниковым, если с двух сторон его подпирают бизнес-центры, а сбоку пристроились турецкие дома «пониженной элитности»? Заслуживает ли район сбережения, если в нем нет ни одного памятника старины? Можно ли убить район, не снося в нем ни единого здания?

Место, в котором я живу, краеведы спасать не придут - в нем нет памятников старины, в которых воплотился дух эпохи, по крайней мере, тех эпох, которые заслуживают изучения и сбережения. Здешний ландшафт - это типовая позднесталинская застройка, с вкраплениями застройки раннебрежневской, здешние достопримечательности слишком молоды или слишком странны, чтобы ставить их под охрану. Их история не так богата, чтобы кому-то захотелось ее изучать, на них невозможно смотреть с дистанции - как на нечто далекое, странное, ценное. Скажем, сталинские дома, обнимающие полукольцом площадь Гагарина - кто их автор, когда они построены, что с ними происходило в последние 50 лет? Сколько времени должно пройти, чтобы их тоже можно было бы записать в памятники? Когда по соседству с ними начнут строить гигантский дом с круглым отверстием посредине, как запланировано сейчас по плану реконструкции площади, - придут ли краеведы спасать исторический ансамбль? Почему дом номер 3 в Печатниковом достоин того, чтоб за него бороться, а Планетарий, который уже 15 лет крошат в труху и перестраивают непонятным образом невесть ради чего, - вроде как и нет? Странным образом, чем старее в Москве дом или улица, тем проще узнать ее историю, сжиться с ней, счесть ее своей родиной, но места, еще не покрытые патиной, как бы не имеют прошлого, не заслуживают любви, даже если своей каждодневной жизнью - часами, проведенными в аудиториях, прогулками по набережной, велосипедными поездками - ты c ними связан так, что не разорвать?

Границы района, где я живу, не совпадают с делением на округа и управы, но интуитивно они понятны каждому. Центром района является главное здание МГУ, c севера он ограничен рекой, по восточной его оконечности проходит Ленинский проспект, западный рубеж проходит по Мосфильмовской, южная граница, по ощущению, отодвинулась в последние годы с улиц Удальцова - Коштоянца на линию улицы Кравченко (в прошлом - 3-я улица Cтроителей, то есть та самая улица, где, согласно канонической версии, нашел - или потерял - свое счастье Женя Лукашин). Строго говоря, это холм, в остальные части города отсюда можно только скатиться - резко, под откос, к реке, или плавно, к муравейникам Юго-Запада; в любом случае, каждая дорога отсюда кажется дорогой вниз. Это, наверное, не самый уютный или выразительный район в городе, есть много мест не в пример более живых и лихих, но так получилось, что район Университета больше всего похож на место, где можно жить. Здесь нет памятников и достопримечательностей, здесь вообще всего мало, Университет ценен не тем, что в нем есть, а тем, чего нет - пробелами, пустыми пространствами, зеленым воздухом между редко стоящими домами.

Отчасти эти пробелы, как и многое хорошее в России, связаны с военно-промышленным комплексом: заповедность здешних просторов обеспечена комплексом подземных сооружений и секретной веткой метро, про которые мало кто знает, но все слышали. Есть три загадочных башни вдоль проспекта Вернадского, которые одним своим видом отбивают охоту задумываться, что в них находится, а дальше до самого свежепостроенного комплекса «Шуваловский» - огромное пустое место, приобретающее ближе к метро «Проспект Вернадского» более дружелюбный вид и название «Парк 60-летия Октября». Говорят, внизу - подземный город, куда в случае чего смогут спуститься 15 000 самых важных людей в стране (где бы взглянуть на список?) и переждать, пока наверху все успокоится. Студенты-смельчаки из университетских общежитий периодически пытаются забраться внутрь, но, заслышав лай собак, дают деру; наиболее исчерпывающее описание объекта, как ни странно, содержится в «Матиссе» Илличевского. По слухам, еще одна сеть 5-7-этажных бомбоубежищ идет от Ломоносовского к Университетскому, под цирком и театром Натальи Cац - так или иначе, все эти полумифические подземелья в местном обиходе сейчас фигурируют как средство спасения не от ядерной войны - скорее, от уплотнительной застройки.

Жители центра переживают, как бы чего не снесли; на Университете боятся, как бы чего не построили. С точки зрения нормального девелопера то, как устроен район, - это просто идиотское разбазаривание площадей: зачем такие пространства между домами? Почему на небольшом квадрате, стена к стене, стоят аж четыре школы - не жирно ли? Куда Дворцу пионеров такой шикарный парк - если уж и пионеров не осталось? Ближе к Юго-Западу уже не церемонятся - облепили элитным жильем Дом студента на Вернадского, понаставили башен вдоль улицы Удальцова, пресловутый подземный город, при всей своей секретности, тоже застраивается будь здоров - девелоперы здраво рассудили, что если уж объект рассчитан на прямое попадание ядерного взрыва, то 16-этажный монолит как-нибудь выдержит. Возле реки пока действуют наскоками: на краю парка Дворца пионеров воткнули огромный элитный дом, который явно не предназначен для проживания в нем живых людей, на предпродажной стадии в окнах зажигали цветные огоньки, в темноте дом был похож на спустившийся с неба гигантский тетрис, теперь и те потухли - так и стоит на краю пруда непонятная темная махина, застывшие в камне деньги. Ходят слухи, что дом не последний, в интернете выложен перспективный план, по которому под снос пойдут - не памятники архитектуры, о нет, просто роддом, поликлиника, детский бассейн, просто зеленые дворы и детские площадки, вся непозволительная и, главное, не приносящая дохода роскошь. А с другой стороны улицы Косыгина пытаются воткнуть дом стена к стене с усадьбой Дмитриевых-Мамоновых, и еще один, от которого Воробьевы, по самым предварительным прикидкам, должны пойти оползнями, и еще… Да что там, все ясно.

Университет - это пространство чуда; здесь много такого, чего в Москве вообще не может быть. Лыжный трамплин, памятник клятве Герцена и Огарева, ботанический сад, где по осени местные старушки втихую подбирают вкусные яблоки, университетские лаборатории и метеостанции, цирк с ареной-трансформером, которая за десять минут превращается в бассейн, и еще за десять - в каток, магазин старого винила «Звуковой барьер» и андеграундный Клуб имени Джерри Рубина, спрятанные в зелени роскошные особняки на Косыгина, Дворец пионеров с собственной обсерваторией, хором им. Локтева (он существует!), кружком изучения украинского языка и памятником Мальчишу-Кибальчишу. Здесь можно, катаясь на велосипеде, случайно наткнуться на нелегальный панк-концерт или на занятия клуба судомоделистов. Здесь даже рестораны не такие, как везде, - корейские заведения в «Орленке» или индийское в «Спутнике» открыты настоящими корейцами и индусами, и по качеству еды и отсутствию пафоса место им скорее в Нью-Йорке, чем в городе, где мы живем. Здесь, в конце концов, прописан Путин. Единственная проблема в том, что пространство чуда не поддается кодификации; его невозможно объявить охранной зоной - или даже объяснить, что и почему здесь должно подлежать охране. Это место просто нельзя трогать, тут слишком хрупкая ткань, она не выдержит напора обыденного - на Воробьевых пропадут белки, мальчики у Дворца пионеров перестанут запускать модели самолетов, а в университетских оранжереях завянут цветы. Хотя какие белки, белки сейчас даже краеведов не волнуют.

Александр Можаев Продукты зачатия

От Трубы до Химок


Дым Отечества - препротивнейшая вещь все-таки. Особенно когда, постранствовав, воротишься домой, в Москву. Она умеет здороваться сквозь зубы и готовить к приезду самые дрянные сюрпризы. Акклиматизироваться трудно. Я вот совершенно не хотел вновь предаваться ворчанию и писать о том, как здесь плохо. Но в последнее время, если приходится говорить о хорошем в Москве, - так это разве что о бабах. Короче, просто перечислю свои впечатления минувшей недели, первой по возвращении из зарубежной творческой командировки.

Во- первых, конечно, предчувствие Родины при движении с запада на восток автомобильным транспортом. Никакие видимые границы теперь не разделяют бывшие страны кап-и соцлагеря. Тот же лес, тот же воздух и та же вода, только вдоль дороги вдруг начинают попадаться ржавые заборы и отвратительные шлюхи, а рядом с башнями церквей придорожных селений маячат какие-нибудь ржавые водокачки. Все, к чему прикоснулась советская власть, словно отравлено. Однако если в бывшем соцлагере эта беда явно поправима, то, переехав зримую и весомую российскую границу, начинаешь понимать, что здесь уже ничего не поделать. Слишком велики масштабы разрушений, слишком много брошенных деревень вдоль дороги. И слишком мало желания что-то исправить.

Очень это все грустно, и в первые дни по возвращении не оставляет мысль: что ж делать-то? Ведь это вроде бы так просто - англичане ружья кирпичом не чистят, так скажите государю, чтобы и у нас не чистили! А потом я выхожу на свою родную Трубную площадь и вижу его, Жука навозного. Это такой новый «культурно-развлекательный» объект в начале Рождественского бульвара, вы уже знаете? Не я придумал его так называть, слова народные. Он там с весны стоит, взор радует, а теперь принял и вовсе сказочный вид. Навозного жука замотали туалетной бумагой, на которой огромными буквами написано: «Тебе во славу оду я пою, великий город - милая столица!» Ну просто туши свет. Чистили кирпичами, и будут чистить, упорно, радостно и горделиво.

На соседней улице объединенный хор градостроителей и инвесторов тоже поет вдохновенную оду столице - сносит дома в нижней части Печатникова, одного из самых красивых переулков города. Если вы в не курсе - там домики уступами сбегали с горы, образуя раму для прекраснейшей панорамы Петровского монастыря, один из самых классических видов старой Москвы. В доме № 3 с 1920-х располагался крупнейший в Советской России тайный монастырский скит, жили великие люди, некоторые из которых уже канонизированы. Наиболее известное имя - преподобномученик Игнатий Лебедев, 11 сентября исполнится 70 лет со дня его кончины в тюремном лазарете. Четвертого сентября дом № 3 был уничтожен. Мы - группа беспокойных товарищей - протестовали, как могли. Но Церковь нас не поддержала, а охрана памятников просто повернулась спиной. Еще бы: новостройку проектирует зодчий Громов, он же в Москомнаследии заведует отделом, согласующим строительство в исторических районах, все нормально.

Этот переулок - потеря не только национального масштаба, но и лично моя. У меня, как и у любого нормального городского жителя, есть свои мемориальные адреса и свои дома-музеи. Потому что Родина - это не какие-то абстрактные картинки в букваре, а совершенно конкретные географические объекты, связанные с ними воспоминания и надежды. Вот здесь, в Печатниках, я лицезрел Наталью Андреевну на закате, а она, знаете, такая рыжая, что лицезреть ее на закате… ай. А на Трубной с женой познакомился. А на Рождественском бульваре вообще вся сознательная жизнь прожита. Вы ведь помните пивной ларек у сортира? Это же счастье, иметь такие воспоминания. Как говорил о Трубе один понимающий юноша: «Мимо нее ни в зной ни в пургу / Я никогда пройти не могу / Потому что когда в дугу / Она как радуга!» А сам сортир, я извиняюсь?! Старейший в городе, говорят, его еще Эль Лисицкий проектировал. Какие там собирались колоритные диссиденты, в школьных пиджаках и вязаных шапочках, тайно обменивались грамзаписями «Дип пепл», а потом наливали трехлитровые банки «Жигулевского» и шли на бульвар или в те самые Печатники, потому что все знали, что истинное Сердце Москвы находится именно там, в по уши заросшем плющом дворе дома 5 (его ликвидация намечена на самое ближайшее время). Москва, как и любой старый, состоявшийся город - это музыка, ее трудно объяснить, но можно услышать, почувствовать. Секрет прост: зайти во двор пятого дома, разогнать спящих на скамейке котов, запрокинуть банку и смотреть на старые кирпичные стены сквозь золото пылающего на солнце «Жигулевского», и замечать, как в него ныряют солнечные зайчики с ветвей старых деревьев, а потом встать и пойти проходными дворами куда глаза глядят - на Сухаревку, на Хитровку, на Никольскую - потому что ты везде свой, и вокруг тебя бесконечная Москва Майская.

Я вспоминаю эти дни с таким восторгом совсем не потому, что это было в прекрасной юности, до Сонькиного предательства, до необходимости ходить на работу и всех прочих осложнений взрослой жизни. Просто город действительно был прекрасен. Да, изрядно пыльный, местами увечный, но тогда все казалось поправимым. Мы ведь были студентами-архитекторами и вполне ясно представляли, как это можно вылечить. Благо в институте нам разъясняли значение таких умных и добрых понятий, как историческая среда, морфотип застройки, визуальные связи и ответственность градостроителя. Как выясняется, откровенно врали: и Рождественку, и Трубную площадь окончательно доконал именно родной МАрхИ, выстроивший под вывеской «Международного архитектурного центра» два преподлейших, бессовестных комплекса доходных зданий. Мне на этой Трубе ловить больше нечего.

Но, в общем, и это еще цветочки. Главный сюрприз ждал меня в родных Химках. То есть я там действительно родился, на самой красивой улице города - улице Калинина, я очень ее люблю. Двух- трехэтажные сталинские дома на берегу огромного сквера. Тихо, зелено, и очень, очень уютно. Но в последние пять лет потихоньку поперла знакомая точечная застройка - во дворах и переулках стали появляться двадцатиэтажные башни, неба все меньше, зато машин прибывает. Последние два года город стоит, перейти нашу улицу днем непросто. Я понимал, что скоро за нас примутся всерьез, но то, что я увидел после месячного отсутствия дома, оказалось страшнее поруганной Хоббитании.

Соседние двухэтажные дома ограждены забором, на котором большими буквами написано: «Современная архитектура и комфорт», а рядом нарисовано, что это такое. Гигантская, именно гигантская извивающаяся шняга, образуемая рядом 20-30-этажных башен. Не сразу понимаешь, как она привязана к подоснове - ни прежних дворов, ни даже кварталов, совсем другой город, вместо того, что был здесь прежде. Весна больше не придет на мою Заречную улицу, все владельцы лубяных избушек расселяются в пределах так называемого «городского округа Химки», в границы которого предусмотрительно включена даже сокрытая за горизонтом Сходня. Городская администрация отдает под снос лучшие кварталы, и понятно, что одной улицей они не ограничатся. На месте наших родных дворов будут жить богатые г…ноеды, в основном из регионов (это называется национальным проектом «Доступное и комфортное жилье - гражданам России»). Что станет с транспортом, когда они все это воплотят, даже думать страшно - рядом непроезжие МКАД и Ленинградка. Целый город летит под откос, но заколдованный народ безмолвствует и будет безмолвствовать впредь.

А все потому, что слишком часто приходится слышать: «Да все равно у вас ничего не получится», «Да вы знаете, чья это стройка!», «Да они все за нас уже решили», и даже глубоко философское - «С нами по-другому нельзя…» А давеча жена рассказала про то, как вышел у нее спор с будущими акушерками, завтрашним днем нашего здравоохранения. Та же безнадежная песня: «Да вы много хотите, да это же Россия, здесь иначе не бывает». А раз не бывает, то и не будет, ведь правда? О чем, говорю, хоть спорили. А она показывает мне цитату из учебника «Акушерство»:

«Живорождение - это полное изгнание или извлечение продукта зачатия из организма матери». Вот и ответ. Страну населяют продукты зачатия, кто ради них радеть станет? Так и живем.

Дмитрий Ольшанский Город-ад и город-сад

Столичные мытарства


Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее.

Булгаков

Город-ад

Москва - динамичная молодая столица. Нельзя прятать ее в нафталин. Город должен развиваться. Здесь вам не Венеция. У всех разные вкусы, не всем хочется жить прошлым.

Живи сейчас, дыши глубже, излучай энергию, наслаждайся моментом, почувствуй ритм мегаполиса, пусть твой драйв ощутят все вокруг.

Здесь вам не Флоренция.

Инвестиции. Мы привлекли инвестиции.

Главное - построить развязку. Расширить улицу хотя бы на четыре ряда. Люди ездят на работу в серьезные учреждения, а эта ваша застройка давно устарела.

Ну и жарища. Где у вас тут кондей?

Реставрация через снос с последующим воссозданием.

Ты че, гнида, не въехал, чья это заправка? Ща Сулейман придет, подожжет тебе задницу.

Об этом, а также о многом другом нашим читателям расскажет председатель правления компании «Национальные инновации», лауреат премии «Топ-менеджер года».

Мы по- любасику будем в «Атриуме», подъезжай.

Ах, я так устала от этой Рублевки, мне хочется поэзии, философии хочется.

Сижу в салоне BMW, жду мою малышку.

Фондовый рынок падает, а виноваты в этом военная дубина Кремля и наше неэффективное авторитарное государство.

Тусили, тусили, фотались, потом решили поехать потанцевать - а ментов никто и не заметил.

Реставрация через снос с последующим воссозданием.

А куда ты меня пригласишь? Я люблю хорошую кухню. Давай где-нибудь в Строгино. Ты за мной заедешь?

В Москве побит температурный рекорд полувека - впервые с 1952 года в этот день в столице было плюс тридцать пять градусов.

Мы привлекли инвестиции.

Господи, как же жарко.

Я лично не люблю жить в центре. Не понимаю, как там может кому-то нравиться, в этом вашем центре. Пыльно, грязно, шумно. Где там гулять? А в Коньково - свежий воздух, да и лес у нас рядом.

Рингтоны. Лучшие рингтоны.

Ты че кобенишься, урод! Сулеймана не боишься?

Главное - построить развязку.

А что значит «любишь»? Мне первый муж вот говорил, что любит, а сам даже цветка ни разу не подарил.

Вы из Москвы? Очень приятно, меня зовут Элизабет. О, вы, русские, тоже ненавидите Нормана Фостера?

Я сознательно пошел на такой дауншифтинг - мне сейчас важнее искусство. Конечно, я успешен в бизнесе и личной жизни, но рано или поздно понимаешь, что хочется чего-то другого, чего-то важного.

Ехали по Садовому, нормально так катались, а тут сволочь какая-то лезет под колеса. Сидел бы в доме престарелых, плесень.

Город должен развиваться.

Какой- то ты не юморной сегодня.

Национальный инноватор говорил очень тихо, но в голосе его зазвучало вдруг что-то угрожающее - и мне показалось, что все кафе «Аист», замерев за столиками, слушает нас в эту минуту.

- Я тебя искренне и любя - слышишь, любя, - в последний раз от всей души предупреждаю. Если ты вздумаешь через неделю соскочить с этой истории, ну, мало ли что тебе придет в голову - так я тебя тогда и в аду достану. Я же не только здесь могу регулировать ситуацию. Я везде могу сделать так, что будет очень горячо. Ад - это ведь тоже, знаешь, как в Патриархии говорят? - моя каноническая территория.

Зайчик, а где этот твой памятник Пушкину? Ты меня извини, это в метро где-то? Так я в метро не езжу.

Мы скоро открываемся. У нас - веселые цены.

Как меня задолбали эти бессмысленные магазины трехэтажные. Как ни зайдешь - одна дрянь лежит, и даже пиджака нормального там нету.

Рингтоны. Модные рингтоны.

На глинтвейн я согласна.

Зай, перезвони, плиз. Мне тут припарковаться негде.

А осенью мы собираемся в Гоа.

Спасибо! Улыбнуло.

Главное - это то, что ты не жадный.

Главное - это чувство юмора.

Главное - это мужественные поступки, а не пустые слова.

Главное - это свежий воздух.

Главное - это энергия.

Реставрация через снос.

Извини, но у меня есть другой. Да, он в строительном бизнесе. Что не по-русски? Сам ты не по-русски. Думаешь, лохушку себе нашел? Я не такая.

На этом месте будет новый красивый дом. Клубный дом. Элитный дом. Охраняемый дом. Зеленая зона с подземной парковкой. Многофункциональный торговый центр. Торгово-развлекательный и деловой комплекс. Зимний сад с подземной парковкой. Охраняемая зона.

Как же здесь хорошо.

Короче, я тогда еще жила в Электростали. Ну, неважно, где это. А он говорит, я развелся, ведь у нас с тобой серьезные отношения. Я переехала к нему в Куркино. Ну, неважно, где это. Мы хорошо с ним жили. А потом он мне нос сломал первый раз.

Мы привлекли инвестиции.

Почему вам все вечно не нравится? Что вы такой недовольный? Я знаю, вы хотите все кругом разрушить, и чтобы плохо было всем, а не только вам одному. Думаете, вам легче будет от этого, да? Я же вижу, что думаете. А вот не будет. Лузеры - они и в Африке лузеры, и в полной разрухе тоже. Так что не надейтесь.

Да ты че, совсем чебурашка, что ли? Ты Сулеймана обидеть думал?

В «Бенеттон» ходят одни лохи.

Такое у нас предложение. Надо сделать размещалово, по статусной прессе, десять-двенадцать публикаций за месяц. У вас же есть связи там всякие. Вы чем вообще-то занимаетесь? А, значит, культурка. Ну так это сейчас не катит, небось? А наши колготочки - они вечные.

Ты откуда приехал такой умный, а? Да я такого города не знаю. Дать тебе сто рублей на такси до вокзала или сам доползешь?

Девушка- девушка, а это ваш джипик там припаркован? А вы солидная девушка, я так понял, да? Как вас зовут?

Я тебя никогда не любила. Забудь мой телефон. А смски твои дурацкие я давно стерла.

Мы поехали ужинать в «Марио», и как раз тем вечером я поняла, что мы с ним совсем разные люди.

Хорошо, когда мужчина умный, но в меру.

Вас привлекут инвестиции.

А мне на фэйс-контроле говорят - нет, девушка, вы нашему клубу не подходите. А я им говорю - да мне даром ваша помойка не нужна! Что я здесь, богатого какого-то ловлю, что ли. Я просто танцевать люблю.

Главное - построить развязку.

Открой у нас кредитную карту «Везунчик»! Прилетел, снял с карточки налик и улетел!

Ну почему я Москвы не знаю? Третьяковский проезд знаю, Тверская, Манежка. Поклонка, опять же.

Я что, дура, что ли, к нему возвращаться? Он мне цветка нормального в жизни не подарил.

Люди, умеющие зарабатывать деньги, люди, умеющие принимать решения, люди, умеющие отвечать за свои слова.

За Сулеймана ответишь, падаль.

Да пошел ты со своей любовью! Что ты там можешь про меня помнить! Я тебя не знаю, понял? Я, может быть, вообще никого не люблю. Все, пока.

Город должен развиваться.

Ох, как же здесь жарко.

Как же здесь хорошо.

Город-сад

Валенки. Галоши. Сапоги. Валенки.

По- моему, ваш дворник на вас доносит.

Петр Евгеньевич, милый, отчего же вы у нас не бываете? Приходите к нам в пятницу. Мы собираемся у меня в Большом Власьевском. И, если что - у нас нет никаких разговоров о политике, только изящная словесность, обмен мнениями невинный, самый невинный. До встречи, мой милый.

Скажите мне, пожалуйста, драгоценная Анна Ивановна, только скажите, не думая о возможной обиде с моей стороны, скажите так, как чувствуете, как если бы меня здесь не было и вас расспрашивал бы какой-нибудь другой человек, скажите же мне, наконец - вы меня любите?

Дрова закончились. А выходить из дому - страшно.

Разрешение я вам, так уж и быть, оформлю. Документы получите у секретаря внизу, но ни о чем его не спрашивайте, только сообщите, что я вас прислал. Поезд, который вам нужен, отходит с Брестского вокзала. Но имейте в виду: если вы задержитесь в Москве, пеняйте на себя. Я ничем не смогу вам помочь.

Вымерший город совершенно заледенел и даже труп лошади, лежавший на Мясницкой улице, долгое время не разлагался.

В аптеку? Тогда вам нужно на Страстную площадь, до угла с Тверским бульваром. Где находится Тверской бульвар? Гм. Как увидите колокольню, так он вскоре и покажется с правой стороны.

Да! И пусть меня арестуют! Позвольте мне делать то, что я считаю единственно верным в этот трагический момент русской истории!

Позвольте вам этого не позволить!

Нет уж, это вы позвольте мне вам не позволить мне этого не позволять!

Холодно- то как, родной мой. Я так замерзла.

Простите меня, тысячу раз простите, но на том углу стреляли, и я не мог допустить, чтобы вы остались здесь в одиночестве. Как вас зовут?

Господи, Анечка, там трупы на лестнице. Кажется, мужчина и женщина. Впрочем, толком не разобрать.

Уезжайте немедленно.

Надзиратель, пробормотав нечто угрожающее, покинул нас, и в камере установилась относительная тишина. Кое-как защитившись от пронзительного ветра всем имевшимся у нас тряпьем, но все равно замерзая, мы, не имея иной возможности согреться и заснуть, завели отвлеченный разговор будто бы старых знакомых.

А знаете, Василий Карлович, мы напрасно полагаем, что в раю царит идеальная прохлада. Что до меня, то я убежден, что в раю очень холодно. Да-да, еще как холодно, и этот секрет я открываю вам вовсе не для того, чтоб вас утешить. Но не мы одни мерзнем. Даже ангелы, порхающие в тамошних кущах, зябнут и, укутываясь собственными крылами, украдкой, с едва заметной завистью посматривают вниз, на жарящихся грешников.

Что же, Федор Игнатьевич, значит, если завтра они нас все-таки расстреляют, мы с вами как следует отогреемся!

А может, напротив, убедимся в том, что этот холод - далеко не самый тяжелый?

Мы вчера рубили на дрова дверь, а сегодня будем пилить шкаф.

Я, конечно, понял, что это он украл у меня часы, но не подал виду. Ему сейчас нужнее. Продаст их на Сухаревке или на Смоленке, продержится еще некоторое время. А там, глядишь, и власть переменится.

С Арбата вам нужно будет свернуть на Молчановку, там пройдете еще три дома, а дальше увидите обширное владение, заросшее нетронутым садом. Погуляйте минут десять около забора, а затем подходите к калитке. Я буду ожидать вас. Только не приведите хвостов!

Чай у нас хоть и морковный, но очень вкусный. А еще у нас есть селедка! Пойдемте-пойдемте, не стесняйтесь, я же вижу, какой у вас голодный вид.

Уезжайте немедленно.

Послушайте, отчего он на меня так смотрит? Вы в нем уверены?

Магазин больше уже не откроется.

Я тогда еще жил в Орловской губернии. Неважно, где именно. Пытался учительствовать. Переехал в Москву, я тогда смертельно влюбился. Бросил, слава Богу, народное образование. Все вообще бросил. А потом она объявила мне, что оставляет меня. Неожиданно, но она все делала неожиданно. Я хотел застрелиться. И вот теперь сами видите, в каком я положении.

Валенки. Сапоги. Валенки.

Господи, только бы сделалось чуть потеплее.

Вы уж меня извините, но это очень скверные стихи. Я не знаю, кто их сочинил, но этому автору лучше бы найти себе иное поприще.

Здравствуйте-здравствуйте. А я о вас наслышан, представьте себе! Да, знаю, знаю, вы упорно не хотите сотрудничать с новой властью, не любите нас, не признаете. Но мы вас заставим, бунтовщик вы этакий, с нами считаться. Шучу-шучу. Перехожу к делу. У нас имеется распоряжение организовать в трудовых школах Хамовнического района кружки, посвященные отжившей классической культуре. И мы решили, что вы нам понадобитесь. Так что не упрямьтесь уж, господин контрреволюционер. Да, и вот еще что - паек гарантируем.

И керосин, и дрова, и горячая вода, и даже конфеты, вы представляете? Ну наверняка агент.

Побойтесь Бога, хоть это сейчас и не принято.

А мы жили на Кудринской, в высотном доме. Том самом, который объезжали трамваи по пути на Новинский бульвар.

Вы вообще понимаете, что вы говорите? Вас ведь заберут за такое, и ни одна живая душа вас больше не увидит.

Рябцев - это офицер, а Руднев - это Городская Дума. В любом случае, они уже сдались.

Пойдемте отсюда куда-нибудь, а то очень уж холодно. Вы мне потом расскажете, как вы меня любите.

Представляете, нашу газету тоже закрыли. Мы, оказывается, враги народа, и на первый раз врагов пощадили. Но мы ее снова открыли. Даже не знаю, сколько на сей раз просуществуем.

Прежней Москвы уже нет. Это что, по-вашему, тоже Москва? Что вы, она не воскреснет.

Уезжайте немедленно.

Я не умею ничего другого, кроме как любить тебя.

Вокруг нашего Чрезвычайного Съезда должны объединиться все московские жители, недовольные безнаказанным произволом наших диктаторов, все те, кто желал бы вернуть общественное согласие, благополучие и порядок в дома и на улицы. Не признавайте их декретов! Демократия и свобода в опасности!

А ты выгляни в окно. Там столько снега, что если бы мы его ели, мы бы никогда не проголодались.

Как же мне плохо, Нюшенька. Нет, дело совсем не в том, о чем ты сейчас подумала, - хотя и это, конечно, печально. Но мы как-нибудь выживем, проживем. Просто, знаешь, я поймал себя на мысли, что хотел бы родиться на свет где-нибудь не здесь, не в России, и тем более не в Москве. Желательно вообще не на Земле. Где-нибудь на Луне, если угодно. Может быть, там, среди лунных жителей, я не чувствовал бы себя таким ничтожным, таким потерянным, разве что там я мог бы повлиять на что-то, остановить безумие, предотвратить кошмар. А здесь я вечно чем-то не тем занимался, а теперь и подавно. Правда, как бы я встретил тебя на Луне?

Трамваи пока что ходят.

Куда прешь, буржуазка!

С раннего утра отстоял три хвоста и - все равно пришел почти с пустыми руками.

Я так и буду сидеть и любить тебя.

Ты еще помнишь, как у нас все-все было? Заходишь в лавку - а там! Что захочешь, то и подадут тебе. Елисеев, и дальше Филиппов - с Кофе-бином в первом этаже, я тебя еще туда среди лета приводил горячий глинтвейн пить. А бутики трехэтажные! Ведь не все они были такие дорогие, как мы тогда жаловались. Ты мне пиджак подарила, я его носить не хотел. А как нам казалось, что все вокруг мерзкое-премерзкое, и в то же время вечное… А его - раз! - и как кошка язычком слизнула. Ничего не осталось.

Ужас как холодно.

Я бесконечно люблю тебя.

Вы имеете неосторожность думать, что с вами ничего не случится. Но вы ошибаетесь.

Вы трагически заблуждаетесь.

Так что уж не шумите.

Молчите.

Уйдите.

Вы успеете пройти черным ходом.

Главное, чтобы дворник вас не заметил.

До калитки, а там - сразу бегите.

Не оглядывайтесь.

В Москве вас найдут.

В Москве вас заарестуют.

Уезжайте немедленно. Не-ме-дленно.

Я правда- правда люблю тебя.

Боже, как холодно.

Захар Прилепин Отступать некуда

Медуза Горгона: вид сверху

Как всякий провинциал, я Москву не люблю. Мало того, я ее не хочу.

Однажды улетал из Москвы в Варшаву. Мне очень понравилось, что вылет был в 20.30 и прилет в 20.30. Учитывая то, что время не двигалось, я был на небе, и красивые девушки все время доливали мне вино, можно было сделать вывод, что мы уже в раю.

К тому же - Москва под тобой. Смотрю на нее сверху вниз, снисходительно. Немало завоевателей хотело бы так на нее смотреть, да мало кому удалось. Только в последние времена завоеватели поняли, что в Москву просто надо переселиться и овладевать ею изнутри. Как болезнь.

Когда я смотрел из иллюминатора - столица была похожа на огромную глубоководную медузу, она вся сияла и переливалась. Казалось, что если упасть на нее - падение будет мягким, упругим; а потом тебя снова вынесет вверх. И в восхищенных глазах будут переливаться брызги московских огней: как бывало в детстве, когда изо всех сил ладошками сжимал глаза, и там фейерверки возникали, под веками.

Еще от этого разноцветного, перемигивающегося московского сияния было ощущение чрезмерности: имелись некоторые основания напугаться той неизбежной минуты, когда у всей страны вылетят пробки оттого, что Москва сжирает столько тепла и света.

И все будут бродить в темноте, чертыхаясь, спотыкаясь и сталкиваясь лбами - пока Москва пузырится и пенится, как бутылка шампанского.

***

Вскоре Москва истаяла в темноте, и через недолгий промежуток времени мы увидели под собой Варшаву.

Варшава была темна, как будто ожидала бомбежки. Если я скажу, что в славном городе Варшаве горело в сто тысяч раз меньше огней, чем в Москве, - это не будет преувеличением. Напротив, это будет преуменьшением.

Пред спокойным лицом Варшавы Москва казалась откровенно развратной.

Кроме того, спектр цветов в польской столице был многократно скудней: в то время как Москва сияла розовым, оранжевым, бордовым, красным, фиолетовым, серебристым, белым и всеми их немыслимыми сочетаниями, - Варшава в нескольких местах была краплена слабо-желтым, и все.

Я и до этого понимал, что такое Москва, а тут я все увидел своим глазами, с неба. Мне стало неприятно.

***

Варшавские таксисты, как, впрочем, таксисты большинства стран мира норовят отвезти подороже, - но какие у них лица при этом, матка боска! У них лица советских инженеров, рабочей интеллигенции. Они чистые, эти таксисты, они ничем не пахнут.

И как выглядят московские таксисты?

Таксист - это спрессованная реальность. Если хотите изучить пороки эпохи - берите таксиста и исследуйте.

Московский таксист - это сто пятьдесят килограмм злого мяса, тотальный минимум идеализма, знание о том, что жизнь полна всевозможной мерзости, и никакой другой она быть не может. Фраза: «Человек человеку - волк» бегущей строкой струится на суровом лбу таксиста.

А московские частники?

Мне однажды нужно было срочно проехать триста метров, я очень торопился. Махнул рукой, тормознул иномарочку красивую, как трельяж, и показал водителю: мне вон к тому дому.

- Сколько? - спросил частник.

- 100 рублей, - сказал я.

- 100 рублей - это на автобусе, - ответил он, и попросил закрыть дверь, оскорбленный до невозможности.

А я вот живу в городке на триста тысяч человек, там проезд из одного конца города в другой - 60 рублей. И не рублем больше.

Видимо, когда приезжаешь в Москву, нужно сдавать экзамен на москвича, чтоб никого не обидеть. За МКАДом надо оставлять свои провинциальные представления о реальности.

А московские пешеходы?

Вот, к примеру, если остановить парижанина и узнать на немыслимом английском у него дорогу куда-либо, то он забудет все свои дела и станет вместе с вами разглядывать карту, пока не разберется. Я десятки раз проверял. Но если остановить москвича… Короче, в лучшем случае, он не остановится. Несколько раз мне отвечали: «Да не знаю я!» - с таким остервенением, что я мысленно представлял себя героем Тарантино, выхватывал парабеллум и палил в спину ответившему половину обоймы, а потом еще подбегал, переворачивал труп и с криком: «Не знаешь, сука? Родной город не знаешь?» - делал контрольный в голову.

А как иначе.

***

Или вот приезжаешь в столицу нашей Родины, выходишь с поезда, чистый и умытый, и сразу попадаешь на площадь Трех Вокзалов.

Сначала видишь сотни ларьков с самой отвратительной порнографией. Я не ханжа, и даже, скорее, наоборот, но вы сходите, полюбуйтесь, чем там торгуют. Неподалеку стоят сотни гастарбайтеров, перемешанных с бомжами; хотя я не знаю, какая между ними разница.

Еще - наркоманы, токсикоманы, беспризорники и разнообразные инвалиды.

Тут же, если вечер, молодые русские проститутки. И если присмотреться, за ними приглядывают сутенеры - всегда выходцы с Кавказа.

Милиция ходит вокруг всей этой красоты вялыми кругами, словно обкумаренная.

Я посетил десяток мировых столиц, везде свои проблемы, но чтобы увидеть такое прямо на вокзале, посреди города - подобного нет.

Мне хочется привести туда местного милицейского начальника и тут же, немедленно, как-нибудь его наказать. Палками там, шомполами, я не знаю… Есть же какие-то проверенные способы, неоднократно опробованные.

Наша столица словно ждет огромного булыжника, который упадет посередине, и брызги во все стороны полетят. И, несмотря на все ее заманчивое сияние, есть подозрение, что брызги эти будут не вкусны, и не сладки - все равно что веслом ударить по чему-нибудь нехорошему.

От этого города физическое ощущение греховности, нечистоплотности, пакости. Иногда задумаешься об этом, и к горлу подступает, вот-вот вырвет. В Москве ежедневно совершаются тысячи и тысячи самых подлых, самых гадких на всю Россию дел, немыслимых уже для человеческого рассудка. Адский котел этот город.

И я никак не умею представить того рядового, того офицера, того генерала, который, обернувшись, хриплым голосом прокричит: «Отступать некуда - позади Москва!»

Хотя в современной России фраза эта может иметь уже другое значение: мол, мы в полном окружении - впереди враги саблезубые, позади - Москва и москвичи. Только и остается, что принять гибель. Некуда податься больше русскому человеку.

***

Зато сколь замечателен московский мэр, волевой человек, смотрит честными глазами.

Недавно он подал в суд на писателя Лимонова - тот однажды обмолвился о подконтрольности московских судов Лужкову. В итоге Лужков отсудил у писателя полмиллиона рублей.

Средневековая ситуация, вопиющая в своем бесстыдстве, она так и просится в какую-то раблезианскую фантасмагорию.

Однако все это очень по-московски. Только такой градоначальник и может быть у Москвы, болезненно самолюбивый, блюдущий свою честь, свое достоинство.

Лужков, впрочем, подал мне хорошую идею. Лимонов последнее время часто говорит, что столицу надо перенести из Москвы куда-нибудь в центр России, за Урал. Но эта мысль мне первому в голову пришла, я писал об этом несколько лет назад. Надо у Лимонова еще полмиллиона отсудить, чтоб не заимствовал идеи.

Только я считаю, что столицу надо переносить каждые четыре года. Сегодня она в Соликамске, завтра в Сургуте, послезавтра в Ачинске, на 16-й год очередь Бийска пришла.

Дороги наконец-то проложат по всей стране, дома покрасят, клумбы разобьют. И в Сибири будут пальмы цвести. Четыре года - идеальный срок для того, чтобы порядок был наведен, а пакость со всей Евразии еще не сползлась в новую столицу.

Так и будут все эти выродки человеческого рода, сутенеры, наркоторговцы, разносчики триппера, городские сумасшедшие, карманники, барыги и прочие, и прочие, и прочие, подобно помойным муравьям брести от города к городу, а столица все будет и будет от них ускользать, уходить из под рук, и они будут гибнуть в пути, на яростных сибирских просторах, вместе со всеми своими заразами.

Столица России должна быть неуловимой, призрачной, таинственной, как русская душа.

А если душа заквашена в одной бочке и не проветривается - а только позволяет в себя лазить грязными руками за очередным огурцом, - тогда она начинает пахнуть, и на ощупь - становится осклизлой.

Вот как Москва. Брезгливо от нее.

Истинную Москву украли. Настоящего москвича замуровали в стене. Пора объявлять их в розыск. Пора звать на помощь.

Помогите хоть кто-нибудь. Есть тут кто-нибудь живой, ау.

Дмитрий Данилов Мои окраины

История переездов

Однажды я стоял у выхода из метро «Ясенево». Нужно было встретиться с одним человеком по одному делу. Человек опаздывал, и я просто стоял и смотрел по сторонам. Смотрел на высокие синие дома примерно 80-х годов постройки, на более старые бело-желтые брежневские девятиэтажки, длинные, построенные ломаными линиями, как крепостные стены. Смотрел на рынок, магазинчики, ларьки, автобусные остановки. Приятное сочетание оживленности и покоя - довольно много народа и транспорта, и при этом атмосфера какая-то несуетливая. Приятное сочетание простора, открытости пространства и его окультуренности.

Был солнечный июньский день. Солнце, небо, зеленая трава, синие дома. Вдали виднелся лес.

Я стоял у метро «Ясенево» и думал: как же здесь хорошо. Как-то даже прекрасно.

Во время этого стояния я понял одну важную для меня вещь, удивительную. Но сначала предыстория.

Земляной Вал

Первые двадцать шесть лет моей жизни прошли на Земляном Валу (бывшая улица Чкалова), рядом с Курским вокзалом и одноименной станцией метро, в огромном красивом сталинском доме. Мы с мамой жили сначала в одной, потом в двух комнатах коммунальной квартиры. Соседи у нас были, скажем так, разные - от очень хороших до хороших, но не очень. Тихий (а иногда и не тихий) ад коммунальной жизни был знаком с рождения и воспринимался вовсе не как ад, а как естественная форма существования, пусть и не вполне удобная. Справедливости ради надо сказать, что на определенных отрезках своей жизни в этой квартире я и сам был не очень-то приятным соседом.

Школа моя, в которой я проучился все десять лет, располагалась совсем рядом, в тихом, стопроцентно московском Лялином переулке, рядом с Покровкой. Вокруг была целая сеть старых кривых переулочков, недалеко были бульвары и Чистые пруды. А примерно часовая неспешная прогулка выводила к Красной площади.

Еще я на протяжении десяти лет ходил в музыкальную школу и даже умудрился ее закончить. Музыкальная школа занимала чудовищно ветхое, безнадежно аварийное здание на Старой Басманной, минутах в двадцати ходьбы от дома. Все десять лет нас обещали переселить в другое здание, но так и не переселили. На обратном пути из музыкальной школы домой я любил постоять на мосту через соединительную ветку железной дороги между Курским вокзалом и станцией Каланчевская. Я обязательно дожидался поезда или электрички, и только после этого шел домой.

А еще я много гулял по центру Москвы, сначала с мамой, потом с друзьями и один. По Покровке (улице Чернышевского) и сретенским переулочкам, по Замоскворечью, по Садовому кольцу.

Стоит ли говорить, что московский центр был для меня лучшим местом на Земле. Жизнь на окраине, не говоря уже о Подмосковье, представлялась мне чрезвычайно мрачным уделом. Я довольно часто бывал в Тушине у бабушки, приезжал к ней на выходные и каникулы. В Тушине было много травы и деревьев, там было хорошо играть в футбол и кататься на велосипеде, мне вообще нравилось там бывать, но даже мысль о том, чтобы там жить, приводила меня в дрожь. Нет, жить можно только в центре, больше нигде. Между жизнью на окраине в комфортабельной отдельной квартире и жизнью в центре в убогой коммуналке я делал однозначный выбор в пользу второго варианта. Тем более, что на практике никакого выбора не было.

В начале 90-х жизнь в центре Москвы, как и вообще везде, как-то вдруг и разом испортилась, поломалась. Все пространство вокруг Курского вокзала, от моего дома до магазина «Людмила» в Сыромятниках, оказалось занято людьми, стихийно торгующими чем попало - водкой, сигаретами, пивом, воблой, какими-то тряпками, стоптанными ботинками, перегоревшими лампочками. Люди стояли рядами, около каждого - деревянный ящик (их воровали в соседнем гастрономе), на ящиках лежала вся эта муть. Если торгующий продавал тряпки, ящика обычно не было, торговец держал тряпку в руках и потряхивал ею, привлекая внимание потенциальных покупателей. Часов в девять вечера торговцы уходили, оставляя после себя горы мусора. В то время я часто возвращался домой глубокой ночью, с последними поездами метро. Я выходил из вестибюля «Курской-радиальной» и видел мусор, костры и бомжей. Мусор горел множеством костров, а у костров грелись и даже готовили себе пищу бомжи. Бомжей такой степени оборванности и общей запущенности я не видел ни до, ни после начала 90-х. Это были какие-то совсем запредельные существа, инопланетяне, прилетевшие на Землю с далекой адской планеты.

Однажды я возвращался домой поздней ночью, часа в два. В нашем подъезде было две двери, обе с кодовыми замками. Между дверями был неосвещенный тамбур шириной примерно метр. Открыл первую, наружную дверь, вошел в тамбур и наступил на что-то мягкое, органическое, живое. Это был бомж.

Несмотря на эти неприятные перемены, я продолжал считать центр Москвы лучшим местом на Земле. А потом было Митино.

Митино

В Митино я впервые оказался в начале 1994 года. По странному стечению обстоятельств именно там проходило одно мероприятие, в котором я должен был участвовать. В те годы Митино представляло собой узкую полосу застройки между Пятницким шоссе и Митинской улицей, были построены только первые четыре микрорайона (из двенадцати ныне существующих). Из Москвы в Митино тогда ходил единственный автобус - номер два. Чуть позже появился 266-й. Они и сейчас ходят теми же путями, от «Тушинской» до четвертого микрорайона, второй по Пятницкому шоссе, а 266-й - по Митинской улице. Народу в Митино было еще очень мало, а автобусы ходили часто, приятно было ехать в этих полупустых автобусах.

В мероприятии наступил перерыв, я вышел на улицу, на пересечение Митинской и Дубравной улиц (Дубравной улицы как таковой еще не было, был только безымянный проезд). Февраль, ясный солнечный день. Чистый белый снег, высоченные белые дома серии КОПЭ на фоне голубого неба. Малолюдно, тихо, спокойно. На другой стороне Митинской улицы огромная стройка - там вскорости появятся пятый, шестой и седьмой микрорайоны.

Как это все было прекрасно. Мелькнула неожиданная мысль - я вполне мог бы здесь жить. Отчетливо помню этот момент - первый раз мне в голову пришла подобная мысль. Раньше никогда ни о чем таком не думал.

Довольно скоро у меня изменилось семейное положение, и я переехал в Митино, на Дубравную улицу.

Задумался, за что же я сумел полюбить Митино, и пришел к выводу: за вечера и окна.

По утрам, особенно в будни и особенно зимой, в Митино довольно неприятно. Толпы людей стекаются к остановкам, штурмуют подошедшие автобусы. Лихорадочно ловят «тачки». Все сумрачны, напряжены, спешат, мрачно стремятся на работу.

Днем, когда людские и транспортные потоки сходили на нет, в Митино становилось хорошо, спокойно, в меру тихо. Полупустые автобусы, прогуливающиеся с колясками молодые мамы, домохозяйки, занятые покупками.

А вечером становилось просто чудесно. Особенно приятно было возвращаться домой в Митино поздно вечером, после, так сказать, тяжелого трудового дня. Народу в автобусе мало, за окном проплывают Волоколамка, Академия коммунального хозяйства, Спасская церковь на Трикотажной, МКАД и начинается сияющее огнями Митино. Что-то особенное было в этих светящихся окнах, что-то такое, чего почему-то не было в центре. Эти митинские окна были олицетворением домашнего уюта и тепла. И возвращение домой приобретало какие-то экстатические черты - едешь на автобусе по широким улицам, горят оранжевые фонари, горят окна, идешь от остановки «Дубравная улица» по Дубравной улице к дому, кругом горят теплые окна, в подъезде странно-приятно пахнет свежими стройматериалами, и сам подъезд какой-то чистый и свежий, и лифт новый и просторный, и вот я дома, я дома, я дома.

А если все вышеописанное происходило зимой - то это вообще, вообще…

Почему- то раньше, там, на Курской, этого не было. Просто идешь от метро к дому, сворачиваешь в темную арку, идешь через темный двор. На скамейке бухают бомжи. Тоже горят окна, но как-то обычно горят, окна и окна, входишь в подъезд, идешь пешком на второй этаж или, если лень, едешь на старом тесном лифте, лифт иногда наполнен неприятными запахами, а что делать, что делать, вокзал, такое место, приходишь домой -и все, как-то ничего особенного. А в Митино - было, было особенное. Home, sweet home, как-то так.

С годами Митино отстроилось, благоустроилось, полустихийные рыночки у автобусных остановок сменились многочисленнейшими большими и малыми магазинами всех возможных профилей. Стало еще уютнее, и ликующее ощущение home-sweet-home еще усилилось.

Потом семейное положение опять изменилось, вернее, откатилось к своему изначальному состоянию, я на некоторое время вернулся обратно, в свою коммунальную квартиру на Земляном Валу. Вроде бы, родной дом, но я уже не чувствовал себя здесь в полном смысле этого слова дома. Было явственное ощущение временности пребывания в этих стенах. При этом было очень приятно вновь оказаться в центре - естественно, я его по-прежнему любил. Правда, уже не считал, что это единственное место, где можно жить. Оказалось, что можно жить и на такой далекой окраине, как Митино, причем, жить не без некоторого удовольствия.

Наступил новый век, и у меня опять изменилось семейное положение. Надо было снимать квартиру, подвернулась подходящая «двушка». В доме 36 по Дубравной улице, ровно напротив дома 35, в котором я жил в свой первый митинский период. В общей сложности я провел в Митино четыре года, в два приема.

Южная, Аннино

Пасмурным январским утром мы с женой погрузили наши не слишком многочисленные совместно нажитые пожитки в автомобиль «Газель» и поехали на свою первую собственную квартиру - в поселок Быково, это 11 километров от Москвы по Симферопольскому шоссе.

Теперь предстояло иметь дело с совершенно другими московскими окраинами - с районами вокруг станций метро нижнего конца «серой» ветки. Чаще всего это были станции «Южная» и «Аннино».

Если говорить объективно, в этих районах нет ничего особенно привлекательного. В отличие от Митино, они не представляют собой цельных, продуманных ансамблей - новые дома здесь пестро соседствуют с серыми, облезлыми строениями брежневской эпохи. Особенно это касается местности вокруг «Южной». От «Южной» до «Пражской» тянется гигантская зона, наполненная всяческими рынками, что порождает несколько нездоровую суету с криминальным оттенком. На одной из автобусных остановок у «Южной» постоянно тусуются агрессивные пьяные бомжи. По вечерам, особенно в пятницу и субботу, тут и там бродят стаи нетрезвых местных гопников. Толпы людей ломятся в автобусы, отъезжающие в южном направлении.

Аннино посимпатичней. Из торговых заведений рядом с метро - только магазин электроники «Мир» и небольшое стадо продуктовых ларьков. Здесь Москва заканчивается, рядом шумит кольцевая дорога, а прямо за стоящими на Варшавке домами начинается лес.

Но даже эти в целом неказистые места мне удалось полюбить. Как и в Митино, мои добрые чувства оказались связаны, в основном, с процессом возвращения домой вечерами и ночами. Особенно мне нравилось возвращаться домой через «Аннино». Последний автобус от «Южной» отходил в одиннадцать вечера, и после этого доехать до моего тогдашнего дома можно было только на «тачке». Надо было доехать на метро до «Аннино», выйти на Варшавку, поднять руку, сказать водителю остановившейся машины: «Быково, сто», или «Быково, сто пятьдесят», или «Быково, двести», или «Быково, двести пятьдесят» (год от года сумма росла), сесть в машину, заплатить оговоренную сумму и ехать сквозь тьму Симферопольской трассы до поселка Быково, до нового дома с огромной цифрой «7» на глухом торце, пройти по темному двору, подняться по лестнице на четвертый этаж и войти в небольшую уютную квартирку. Ура, ура, дома. Home, sweet home.

Я все больше отдалялся от центра - и географически, и эмоционально. В те годы я работал в аэропорту Домодедово, каждый день ездил туда на работу, из одной точки Подмосковья в другую, через Москву. В центре бывал нечасто, только по делу, никаких прогулок. Посещения центра особо не радовали, часто огорчали. Приедешь в какое-нибудь место, где не был, скажем, год, и неприятно поразишься произошедшим переменам - и разрушительным, и созидательным.

И все больше привыкал к окраинам, проникался их неуловимым, неформулируемым очарованием.

Иногда, ночью, приезжал в Аннино и не сразу ловил машину, а некоторое время просто так стоял, смотрел, слушал. Смотрел на окна дома серии П-3, стоящего полукругом на другой стороне Варшавки. Смотрел на проезжающие мимо машины, слушал их рев и шорох, слушал отдаленный шум кольцевой дороги. С одной стороны, хотелось поскорее домой, а с другой, было почему-то очень приятно вот так стоять и просто смотреть и слушать, особенно если было лето или ранняя осень. Обычно через несколько минут подходил кто-то из дежуривших у метро «бомбил», командир, куда едем, Быково, сто (двести, двести пятьдесят), поехали.

Так вот, стоял я у метро «Ясенево», ждал человека, смотрел на окружающие дома и просторы. И в какой-то момент где-то внутри щелкнул переключатель, и я понял, что московские окраины стали мне ближе и роднее, чем центр. Московского центра 70-х и 80-х, который я помню, Москвы «Альтиста Данилова» и «Московского гамбита» уже нет и больше никогда не будет. Наш старый центр, который был когда-то сплошной невыразимой тайной, стал ярким, звонким, простым и до ужаса понятным. Здесь бизнес-центр, здесь подземный торговый комплекс, здесь Петр Первый, а здесь, изволите видеть, элитное жилье, «золотая миля». А окраины - не такие. Кажется, московская тайна, изгнанная из центра, разлилась среди новостроек и окраинных пустырей. Здесь странным, даже удивительным образом сочетается простор и уют, спокойствие и динамизм, и что-то подсказывает мне, что такое сочетание можно найти только в Москве. И еще - здесь, на окраинах, видно, что Москва - белокаменная, можно выйти на любой балкон и своими невооруженными глазами увидеть: да, по-прежнему белокаменная, огромный белый город, именно здесь, на краю, с краю, у кольцевой дороги.

Когда мы, наконец, продали мои родные две комнаты на Земляном Валу, я не почувствовал ровным счетом ничего. Только облегчение оттого, что закончилась долгая, муторная сделка.

Кожухово

Написал предыдущий абзац и посмотрел в окно. За окном - огромный пустырь, линия электропередачи, слева - поля, уходящие к горизонту, а прямо предо мной, за пустырем, - город Люберцы. Хороший вид открывается с одиннадцатого этажа, можно просто часами стоять на балконе и смотреть, смотреть.

Полтора года назад мы переехали в Кожухово - новый московский микрорайон за кольцевой дорогой. Мне нравится в Кожухово. Здесь довольно-таки красивые, хотя и однотипные, дома, широкие улицы, здесь малолюдно и просторно. С инфраструктурой пока не очень - ни одного большого магазина типа «Перекрестка» или «Седьмого континента». Но это дело наживное. Еще плохо то, что вдоль улиц на столбах висят неряшливые связки проводов - очень некрасиво, дико как-то. Но ничего, скоро достроят последние новые дома, и всю эту проводку уберут под землю - она временная, для строителей.

В Кожухово нет совершенно ничего особенного - обычный район новостроек, не очень пока обжитой. И я не могу сказать, что испытываю по отношению к Кожухово какой-то там восторг. Нет, восторгаться здесь совершенно нечем. Просто я себя чувствую здесь, как дома. Я и есть дома. И при этом у меня нет ощущения, что я нахожусь где-то на выселках. Нет, Кожухово - это самая что ни на есть Москва, моя новая белокаменная столица. Все хорошо, я в Москве, я дома.

Иногда я засиживаюсь в редакции до глубокой ночи, а то и до раннего утра. В таких случаях я выхожу на Садовое кольцо, ловлю такси и еду домой. Обычно я проезжаю мимо моего родного сталинского дома на Земляном Валу, огромного и красивого. Рядом, на месте бывшего полупустыря-полусквера, между Садовым кольцом и путями Курского вокзала, построили какой-то гигантский кубический объект, наверное, торговый центр или еще что-то в этом роде. Я бросаю устало-равнодушный взгляд на мой родной дом и думаю: скорее бы домой, в Кожухово.

И все же, где-то в глубине души я по-прежнему считаю территорию, ограниченную Камер-Коллежским Валом, лучшим местом на Земле.

Максим Семеляк Воронья слободка

Как сгорела молодость


Место называлось лучше не придумаешь - Кисельный тупик - и место было хорошее, два шага от Рождественки. То была самая настоящая дворницкая, напротив которой, окно в окно, располагалась редакция журнала «Театральная жизнь». Мой товарищ по прозвищу Штаубе, намереваясь писать диплом на философском факультете МГУ и нуждаясь в уединении, однажды забрел в первый попавшийся из центральных РЭУ со словами: «Вам нужен дворник, а мне нужна комната». На следующий день он уже вышел разгребать снег в Кисельном. Ключей ему не выдали, поскольку дверь поначалу все равно не запиралась. Другой наш приятель, танцор, поэт и мистик, который по непонятным причинам называл себя Тарасом, хотя звали его, в общем-то, Дима, хотел составить Штаубе пару, но не сумел. Испытательный срок в дворницкой длился ровно один день, однако Тарасу не удалось его пройти - в первое же утро службы он триумфально нажрался и хохоча покатился на манер бревна по заснеженному Нижнему Кисельному переулку, за каковым занятием его и застукала техник-смотритель Лидия Васильевна. Дворницкая быстро обросла домовыми. Возник человек не то по имени, не то по фамилии, не то по прозвищу Ким. Он работал на заводе и постоянно приговаривал: «Какой позор». Были соседи - угрюмый узбек с репутацией боксера и вздорная дворничиха по фамилии Прошутинская. Периодически наезжали какие-то люди из Томска и Новосибирска, жили подолгу, но негромко. Постепенно в дворницкую подтянулись все мы.

Это был девяносто пятый год. В те времена наша околоуниверситетская компания насчитывала человек тридцать-сорок и в ее полном распоряжении находились три сквота в выгодных уголках столицы. (Я называю их «сквотами» для простоты - на самом деле это были всего лишь большие неухоженные квартиры, куда не могли заявиться ничьи родители и где у гостей было прав не сильно меньше, чем у хозяев). Разумеется, во всех этих трех местах так или иначе главенствовал стакан, но были и свои особенности. На Пятницкой был сквот скорее салонно-культурологический (квартира принадлежала Игорю «Черноусому» Авдиеву - соответственно, все здесь проходило под знаком Венедикта Ерофеева и старой алкобогемы; тут я, в частности, познакомился с Вадимом Тихоновым, «любимым первенцем», который с ходу предложил мне на пару с ним ограбить аптеку в Петушках). На Таганке у нас был сквот примодненный. В Кисельном же - сквот скотский.

Нервный желчный духоподъемный Штаубе вскоре уволился и шастал сюда уже на правах гостя с полномочиями ответственного квартиросъемщика. На его должность немедленно заступил мой друг ВК - человек с лицом пассажира «философского парохода» и телом молотобойца, филолог, меломан и санитар морга. Он вплотную занялся дизайном здешних интерьеров. Как-то ночью, заявившись в пустую дворницкую, я включил свет и едва не закричал от ужаса. Во всю стену была налеплена огромная жуткая пентаграмма из черной изоленты, а в самый ее центр ВК прибил гигантскую дохлую ворону. На ночь ворону зарывали в снег, чтобы остановить процесс разложения. Впрочем, часто ее по пьяни забывали снять со стены, и в комнате вскоре установился отчетливый запах падали. На запах падали однажды явился волк. Постояльцы сочли его собакой и не обратили ни малейшего внимания. Зверь пару дней походил по квартире, злобно скалясь, потом ВК указал ему на дверь, и волк убрался.

В дворницкой не было ни телефона, ни телевизора, зато по углам стояли сразу несколько виниловых проигрывателей, ну и пластинок было не счесть. Расселяли Сретенку, и окрестные помойки были забиты любопытным скарбом. Мы заводили на одной вертушке какой-нибудь The Hafler Trio, а на другой - прокофьевскую оперу «Повесть о настоящем человеке», наслаждаясь самопроизведенной пландерфоникой и невзначай опережая появление бастард-попа (правда, в нашем случае акцент следовало делать на слове «бастард») лет эдак на десять. Ни к какому «поколению дворников и сторожей» мы, разумеется, не принадлежали, да и не воспринимали всерьез ни дворников, ни сторожей, ни поколение. Дворницкая была какой-то дырой во времени и пространстве, в которой мы ненадолго застряли. Порой буквально - так, однажды ночью, тогда будущий, а теперь бывший главред «Большого города» Казаков А. Г. возжелал переночевать в дворницкой. Но дверь оказалась заперта, Казаков полез в форточку и застрял. Путем диких усилий, извиваясь на морозном воздухе, он ухитрился скинуть с себя завидные штаны фирмы Diesel и только после этой жертвы с грохотом провалился в чрево Кисельного.

Ели что придется, но все блюда были неизменно из тех, что по замечательному выражению Чехова, «требуют большой водки». Помимо водки пили азербайджанское вино «Карачача» - в соседнем магазине на Трубной площади забраковали целую партию «Карачачи» и продавали ее рублей по пять за бутылку. Забраковали партию потому, что в бутылках попадалось битое стекло, о чем нас честно предупредил продавец. Это никого не смущало - сначала вино процеживали, а потом бросили. Напившись «Карачачи», Тарас писал стихи, вроде: «Днесь пив, я вдруг узрел букашку на столе, и тут же кулаком изгваздал до мокроты, но через час в сие печальное желе я уронил чело. И был клеймен им - то-то!»

Среди обитателей дворницкой собственно наркоманов не было, но рейды к приснопамятной аптеке № 1 все-таки совершались - благо соседи. Это была даже не психоделия - скорее прививки от здравого смысла. Я тоже раз поучаствовал в такой вылазке. Мы с Тарасом и Штаубе долго не могли понять, почему бабушки-кетаминщицы в ужасе разбегаются, едва завидев нашу делегацию. Я не сразу сообразил, что напялил на себя милицейскую шинель - в дворницкой было много странной одежды. Наконец, Тарас приобрел искомое анестезирующее средство, а также шприцы, у которых иглы были толщиной с соломинку для коктейля. Мы вернулись, Тарас как самый опытный сделал всем по чудовищно болезненному уколу, и мы с помутившимся рассудком попадали на железные кровати. За окном гулял самый депрессивный из ветров - февральский, и его гул сливался со звуками Coil; кажется, это был альбом «Worship The Glitch». Все время «трипа» Тарас пронзительно выл, Штаубе сразу притворился мертвым, а я лежал ничком, закрыв лицо руками. Сознание мое на страшной скорости летело в бездонную мясную воронку, и мне оставалось только ждать, когда же все это, наконец, закончится.

Закончилось все, надо сказать, довольно скоро. К осени кисельное коммьюнити окончательно озверело. В форточку никто уже не лазил - если дверь была заперта, ее просто выбивали. Мы заявлялись сюда в преимущественно скверном расположении духа - и если раньше сюда ходили, чтобы застать кого-нибудь из знакомых, то теперь вваливались в надежде напиться в одиночестве. Кисельный тупик всегда славился своим гостеприимством, но теперь тут стали ночевать люди, которых уже вообще никто не знал. Ворону кто-то то ли украл, то ли съел. Рабочий человек Ким был одним из немногих, кто норовил поддержать в помещении уют, чем вызывал неподдельный гнев гостей. Начитанные, наслышанные и насмотренные люди расправлялись с любым проявлением комфорта с какой-то талмудической ненавистью - стены немедленно изрисовывались матерщиной и свастиками, посуда билась об стену, шкафы расщеплялись под мощными пьяными ударами лома. Все это происходило под гнусные песнопения Беляева, Шеваловского и прочих необъяснимо популярных тогда «шансонье». Однажды Ким поклеил обои. В ту же ночь я исписал стену от пола до потолка словом «х…». После этого Ким перестал со мной разговаривать. Какой позор. В конце концов, дворницкую просто подожгли - словно золотой храм выспреннего мракобесия.

Теперь я понимаю, откуда это остервенение - все мы судорожно цеплялись за последнее лето затянувшегося детства, за всю нашу театральную жизнь, последней эманацией которой стала дворницкая, предельно искусственное, в сущности, образование. После пожара сразу же началась другая жизнь. Тут же пошли какие-то человеческие работы, завязались долгосрочные отношения, образовались дела, появились даже мысли о будущем. «Сие печальное желе», наконец, высохло.

Вчера я навестил Кисельный тупик - впервые за последние двенадцать лет. Дом отремонтирован, но вполне узнаваем: то же крыльцо, те же мутные окна, та же вывеска «Театральная жизнь» напротив. На крыльце сидели три женщины. Я спросил, что здесь теперь - офис, квартиры? «Есть офис, есть квартиры», - ответила одна из них и почему-то смутилась. Под нашими окнами красноречиво рос совершенно базаровский лопух и мне вдруг померещилось, что все осталось, как прежде. Глянь в окно - все мы так и застыли внутри в нелепых милицейских шинелях на железных кроватях. Звучит «Гражданская оборона», или Coil, или Les Rita Mitsouko, или еще какая-нибудь из групп, которые мы тогда так любили и которых больше уже никогда не будет. И неоттаивающая ворона смотрит на меня мертвым немигающим глазом.

Дмитрий Быков Московское зияние

Обрушение мифа


Москвича как типа нет, есть пустое место, которое все ненавидят. Эту пустую оболочку каждый надувает личными представлениями о враге. Можно любить или не любить питерца, казанца, екатеринбуржца. Еще в семидесятые годы можно было так же относиться к москвичу: одним нравилось, другим не нравилось, но просматривались черты. Сегодня они стерлись на фиг. Есть жупел, который - по законам очереди - презирают, пока не поравняются с ним статусами. Но что самое интересное, сами москвичи тоже не очень любят москвичей. Больше того, они их ненавидят. Примерно с таким же чувством встречаешь своих за границей: Господи, и вы здесь! Человек переезжает в Москву - и кого же видит? Вместо других прекрасных людей - себя в миллионах экземпляров. Тьфу, пропасть. Покатайтесь в московском метро, понаблюдайте, какими глазами его пассажиры смотрят друг на друга, особенно осенью, - и многое станет вам понятней.

Помню, в 1984 году на кафедре литкритики любимого журфака был интенсивный спор - существует ли московский литературный миф? Сравнительно недавно был опубликован «Альтист Данилов». Введение в литературоведение читала у нас замечательная Елизавета Михайловна Пульхритудова - кстати, классическая старая москвичка: мягкость, деликатность, гостеприимство, юмор, без этого ужасного питерского умения отбрить и поставить на место. Так вот, она говорила о причинах, по которым петербургский миф сложился очень быстро, а московский никак не лепится: легче всего мифологизируется рукотворность. Питер умышлен, Москва хаотична и бесструктурна. В некотором смысле питерские сами придумали, какими им быть, и только потом такими стали. К числу самых укорененных мифов относится, скажем, «культурная столица»: почему культурная?! Что, в Москве музеев меньше? Театров? Архитектура бедней, да, - но сады и парки не хуже, большая часть культурной элиты живет у нас, университеты и сравнивать трудно… Нет, просто когда от них уехала власть, они себе придумали: а мы тогда будем культура! Потом, когда у них постепенно и культура несколько обмельчала, они не успокоились и выдумали себе криминальную столицу, бандитский Петербург, - и тут же привычно слепили эту мифологию: сначала Бортко, потом Светозаров, сначала «Менты», потом «Убойная сила», и все это своими руками и без достаточных оснований; сейчас, кажется, они лепят из себя футбольную столицу, и питерец Рогожкин уже снял «Игру». В общем, Питер - город, привыкший сначала проектировать, а потом строить, сначала изобрести, а потом по этим лекалам жить: типично петровское жизнетворчество. Не то Москва: она живет стихийно, роем, ульем, а осмысливает все это задним числом. Москва вообще больше живет, чем думает; с рефлексией у нее худо. И потому, говоря «питерец», мы представляем конкретное существо - худое, бледное, голодное, культурное, криминальное, теперь еще и в шарфике с надписью «Зенит». Говоря «Новосибирск», воображаем блуждающего среди тайги молодого гения в очках и ковбойке, иногда с эмблемой общества «Память», тоже начавшегося в Академгородке. У пестрой Казани, у прошашлыченного Сочи, даже у крабово-кровавого Владивостока, города на границе двух несходных культур, просматривается имидж; но Москва размыла его окончательно.

Напомним попытки его создания: больше всех для этого сделал Толстой, точно угадав эту непредумышленность, спонтанность, безалаберность московского житья. Москва живет хаотично, открыто и не по средствам, как дом Ростовых, но в нужный момент все находится. Этот город настолько неуправляем, что москвичи, утверждает Толстой, не могли даже самостоятельно поджечь его после оставления - все сгорело само, как и все само делается в этом круглом городе. В нем правит любезное Толстому нерассуждающее, роевое начало. Любопытно, кстати, что и этому титану оказалось не под силу закрепить московскую мифологию: город слишком быстро менялся, строился, перестраивался, чтобы можно было зафиксировать легенду. Москва себя не бережет, не относится к себе как к историческому памятнику - так в иных семьях не хранят старых фотографий, так йоги считают воспоминания только растравляющим душу занятием; так Москва сносит свои старые постройки, нимало над ними не сентиментальничая. Однако Наташа Ростова, отдача обозов раненым и самовозгорание города в 1812 году как-то запомнились, пусть хоть благодаря школьной программе, и остались в памяти народной. Дальше вступил Островский, Колумб Замоскворечья, и вывел на подмостки Москву купеческую, толстую, архаичную, подобную мясному пирогу. Закрепился образ Москвы грибоедовской, консервативно-косной, но образ подправленный, смягченный добрым нравом Островского: да-с, конечно-с, купечество, а все-таки с понятием. Безусловно, Москва консервативней, развалистей, медлительней Питера, но ведь и добрей! и шире! и разве потерпеть сплетни московских кумушек - такая уж непомерная плата за их же щедрое странноприимство? Короче, образ оформился; но мифа по-прежнему не было, и тут приехал киевлянин Булгаков.

Булгаков гениально чувствовал важнейшую составляющую мифа - мистику, инфернальность: без нее любая московская история останется набором слов. В Питере старались Пушкин и Гоголь - оба большие любители страшного; и побежала по Невскому шинель, и вышел из рамы портрет, и поскакал Медный всадник. В Москве с призраками с самого начала было туго - то ли дальше была Европа с ее готикой, то ли сильней давило купечество с его трезвомыслием. Булгаков поселил в Москву дьявола со свитой и тем создал несколько китчевый, но полноценный миф, простоявший лет сорок, а то и пятьдесят; впоследствии его не без успеха реанимировал Владимир Орлов, у которого вместо демонов центра зарезвились домовые московских окраин: Останкина, Марьиной Рощи… Не забудем и московских уроженцев, изо всех сил поэтизировавших родные дворы: Окуджаву с его Арбатом, Анчарова с его Благушей, Трифонова с его Домом на набережной. Все эти названия были нанесены на карту литературы (постарался и Высоцкий с Большим Каретным и Таганкой, и Вероника Долина с гимнами Сретенке). Короче, жить стало можно, и к семидесятым годам у города завелось какое-никакое лицо, которое теперь уже трудно вспомнить, но старожилы представляют.

Значит, лиц этих было в строгом смысле два. Одно каноническое - московский старожил. Живет в арбатском или околоарбатском переулке, пьет чай из кузнецовской чашечки, хранит дома огромный семейный архив, с доброй улыбкой вспоминает Рождество 1913 года. Любопытно, что у питерцев большинство исторических и личных воспоминаний связано с белыми ночами, а у москвичей - с самыми темными, декабрьскими; вообще мы очень рождественский город, не без помощи «Елки у Свентицких». Этот старый москвич, живая память города, гостеприимен, щедр, доброжелателен, старомоден: «Помилуй, Боже, стариков, особенно московских»; ест мало, но уж зато все первосортное, купленное у Елисеева. Помнит все старые названия. При этом он не враг советской власти, потому что сущность москвича протеична и беспринципна; он ко всему легко приноравливается и так же легко абсорбирует всех в свои края. Питерского снобизма здесь нет и близко. Питер своих гостей убивает, как описано у Куприна в «Черном тумане», Москва своих кормит, поит и постепенно переваривает.

Было второе лицо - персонаж, допустим, трифоновского «Старика», Олег Васильевич с его девизом «Хочу все»; вообще сквозной герой трифоновской поздней прозы, московский мещанин, новый человек, у которого все получается. Он одет в импортное, часы у него Seiko - по московским меркам семидесятых годов это было круто, дома у него «Грюндиг», есть кожаный пиджак. Этот человек может все достать, у него престижная работа с выездами, вся прихожая увешана африканскими масками, а если повезет - то и венецианскими… Но в принципе он, конечно, циник, перерожденец, и тайная хворь, живущая в нем (в «Старике» - буквальная), точит его и гложет, не дает покоя. Он понимает: в нем что-то не так. Духовность, что ли, утрачена, или связь времен поистерлась (обычно такой герой плохо относился к родителям и редко к ним заезжал), но как-то все его внешнее благополучие оттенялось внутренней драмой. При виде этого второго московского героя хотелось сказать, как при виде Москвы: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» Но, как выяснилось потом, эти ребята были еще ничего себе, с правилами, они, по крайней мере, любили свой город и были способны к лирическим чувствам. Те, что их сменили, не жалели уже никого.

Вру: был третий тип! Это московский мастеровой, ремесленник, кустарь-одиночка - сапожник, чистильщик обуви, портной, вырезальщик силуэтов, изготовитель ключей. Я застал этих людей - не только в литературе, но и в жизни. Я помню, скажем, старика, молниеносно вырезавшего силуэты на заказ в Парке культуры - у него уже и руки тряслись, но профили из черной бумаги он резал точно и стремительно; я узнал потом его в «Ленине в Париже», где он вырезает на память по силуэтику для Ленина (Каюров) и Арманд (Клод Жад). Для увековечения этого типа больше других сделал Окуджава, но постарались и Арбузов, и Зорин, и множество кинематографистов. «Кузьма Иваныч - сапожник ласковый, он сапоги фасонные тачает, а черный молоток его, как ласточка, хвостом своим раздвоенным качает». Постепенно все это пропало, и Арсений Тарковский пропел этому типу эпитафию: «Переплетчик забыл о шагрени, и красильщик не красит холста… Златобит молоток свой забросил, златошвейная кончилась нить… Наблюдать умиранье ремесел - все равно, что себя хоронить».

И вот тут произошло интересное: едва сложившись, едва оформившись в стихи, прозу и фильмы вроде «Москва слезам не верит», этот московский миф начал стремительно блекнуть и деградировать, пока не растаял вовсе. С питерским, как мы знаем, ничего не случилось - ну, сменили «культурную» на «криминальную», «делов-то», как любит говорить один питерец, когда его спрашивают о судьбе одной олимпиады; но Москва десакрализовалась окончательно. Сегодня при слове «москвич» мы не представляем себе ничего определенного. Миф снят с производства, как и одноименная машина, оказавшаяся неконкурентоспособной.

Случилось это, я думаю, когда страна резко поделилась на Москву и Немоскву, и уровень жизнь в Немоскве стал таков, что в столицу устремилось все жизнеспособное. Абсорбировать можно долго - но, как показал опыт, не бесконечно. Москва не то чтобы размылась, нет, если бы ее новые граждане были согласны играть по ее правилам, становясь такими, как ее классические жители, все бы сохранилось в целости. Но им было не до того, они этих правил знать не хотели, да и селились не на Арбате, и в итоге мы получили город, для укоренения в котором каждый актуализирует худшие свои качества, а именно адаптивность и доминирование.

Если бы мне в самом деле пришлось описывать новые московские типы - то есть ежели бы их и в самом деле можно было назвать типами, а не уродливыми порождениями быстро вырождающегося мегаполиса, - я обратил бы внимание на несколько таких мутантов, главным образом в среде молодежи, потому что она еще не изжила романтизм и думает об имидже, пытается как-то выглядеть… Ну, допустим, есть люди из «Кофемании» или другой дорогой кофейни, они не просто пьют кофе, но всем своим видом показывают, что Пьют Кофе, Да! - и вот у них на столике ноутбук, в котором они вот прямо сейчас описывают в ЖЖ, как они Пьют Кофе, потому что только здесь, на Никитской, кофе бывает хоть отдаленно похож на настоящий, а делать настоящий умеет только она или ближайшая подруга, и кладут они в этот кофе еще больше ингредиентов, чем киргизы в чай. В Питере, при всем тамошнем снобизме, человек сидит в кафе для собственного удовольствия и никому ничего не демонстрирует, и кафе это чаще всего беспонтовое - чем облупленней, тем точней попадание в стиль. В Москве же никто ничего не делает для собственного удовольствия, разумею Москву показушную, глянцевую: все - для позиционирования. Типа как порвать грудью ленту финиша: вот, достиг.

Есть и другой тип - неукротимо энергичный, всегда и везде успевающий первым (тоже молодежь, конечно); выродившийся вариант трифоновского Олега Васильевича. Почему выродившийся? Потому что Олег Васильевич, карьерист, циник и кто хотите, был неглуп, и суета его была не самоцельна. Он что-то делал. Он кого-то действительно любил. Новый человек только суетится, скорость заменила ему и смысл, и цели, он ничего не умеет толком - именно потому, что делает все стремглав, с налета, с поворота, - но производит впечатление страшно занятого и компетентного.

Современная Москва, как мидия, вобрала в себя все худшее, что принесли ее новые обитатели, и прежде всего - страстный азарт приспособленчества, быстрого и некритичного усвоения чужих правил. Ведь чтобы адаптироваться - надо уметь быстро, без внутреннего сопротивления перенимать и усваивать чужие нравы и манеры; и Москва в самом деле стала очень внушаемым городом. Чтобы стать таким, как тебя хотят видеть, надо верить тому, что тебе говорят. Москва завлекла миллионы людей, желающих сделать карьеру, и стала городом борьбы за существование, а ведь в этой борьбе важно не только «бодаться, толкаться, кусаться», как поется в гимне нашей футбольной сборной работы Б. Грызлова. Важно еще и быстро обучаться, подлаживаться, перерождаться, и сегодняшняя Москва - город воинствующего, брутального конформизма. Москва потому и не может выстроить новый миф, что не считает это дело заслуживающим внимания. Как-то оно непрагматично.

И разумеется - пробки. Пробка - вот полноправный герой и символ Москвы: движение в неподвижности, напряжение в бездеятельности! Все страшно торопятся и при этом стоят; однажды мы с другом-режиссером придумывали сценарий о жизни в пробке. Сначала еле ехали, потом встали, началась своя жизнь, браки, разводы, обеды, политические партии, все везде опоздали и поняли, что с самого начала никуда и не надо было… Так что, когда все наконец поехали, большинство пожалело об этом и постаралось как можно скорей остановиться: было гораздо комфортней! Существовала объективная причина никуда не ехать, и никто не был виноват! Москва - город склеротических пробок, бляшек, тромбов; и эта неподвижность при всех пресловутых бешеных скоростях - лучшая иллюстрация нашей кольцевой природы: вертимся-то на месте. Впрочем, это было понятно еще в семидесятые: повесть Георгия Семенова «Сладок твой мед» (1973) заканчивается именно образом стремительного и бесплодного движения по кольцевой. Тогда МКАД еще считался быстрым; впрочем, он и сейчас еще ничего… Только в Москве можно ощутить этот уникальный дуализм - торчать в идеальной машине, один вон свою даже позолотил, слушать самое понтовое радио, иметь рядом самую пышную блондинку… и ни-ку-да не ехать! Если бы пробок не было, их стоило выдумать для символа.

Конечно, Москва вполне поддерживает репутацию города, который «слезам не верит» и «бьет с носка», - особенно при мэре Лужкове с его несколько бобриными ухватками (такое выражение у бобра, когда он грызет, и ему вкусно). Жестокий мегаполис, где все конкурируют со всеми за все. Как раз этот имидж столица России охотно поддерживает, ей нравится позиционировать себя жесткой и строгой, зато тем полнее восторг, когда ты наконец ее задобришь, но это уже не та строгая и справедливая Москва, чьего благорасположения добиваются лучшие люди страны. Сейчас это уже самоцельная, ничем не мотивированная жесткость ради жесткости. Феномен не столько эстетический, сколько социальный. Для сегодняшнего москвича хороший тон - не простить, не уступить, не пропустить снисходительно мимо ушей, - а отомстить, желательно немедленно. Вероятно, так выглядит следствие долгих унижений, потому что именно эту школу проходит здесь любой. Как видим, в сегодняшнем москвиче трудно обнаружить симпатичные черты - потому что актуализировать ему сплошь и рядом приходится наихудшие; абсорбция абсорбции рознь - Москва вобрала больше, чем могла переварить, и пища начала поедать ее изнутри. Сегодняшняя Москва - как и вся страна, впрочем, - выглядит силиконовым или не знаю уж каким упитанным надувным гигантом, но внутри у него, прямо скажем, не принципы. Внутри у него пустота, и если впустить в нее мир - надувной супермен тут же сдуется; вот и Москва, сдается мне, при первой же серьезной встряске обнаружит свою надутость. И не сказать, чтобы многие ей посочувствуют.

Что со всем этим делать? Я мечтаю иногда о «внутренней Москве», наподобие внутренней Монголии, но не очень себе представляю, где ее расположить. Идеальное место - Ленинские горы, которые я все никак не привыкну называть Воробьевыми; хорош Ботанический сад, да и ВВЦ, и сад «Эрмитаж», и сад Баумана, и множество мест, где мы любили и были счастливы. Штука в том, что под внутренней Москвой понимается обычно Садовое кольцо и все, что в него помещается, - а это уж, как хотите, совсем не Москва, потому что там селятся самые адаптивные. Как бы собрать город из того, что ты о нем помнишь, из мест, где так пахло мартом, счастьем, свободой? Почему-то врезался миг абсолютного счастья: восьмой класс, мы с двумя друзьями выходим из книжного магазина, мартовский оранжевый закат, почему-то едим апельсины, почему-то такое же апельсиновое солнце и уже почти весенний запах таянья… Или Белорусский вокзал, медленный мягкий снег, серый день, я уезжаю под Москву на студенческие каникулы… Или - сразу после армии - с теми же друзьями непонятная ночная прогулка в университетский лесопарк за кислыми зелеными яблоками, и главный за всю жизнь образ счастья - листва, зеленеющая в свете фонаря… Тогда еще чувствовался дух этого города - глядящего на тебя как бы искоса, с тайным одобрением: ничего, чуди, так ли я чудил в свое время! Дух бодрой соревновательности, щедрого жизнеприятия, доброжелательной хитрости… Но всего этого теперь нет: на месте Москвы - огромное зияние, воронка, в которой не различишь ни одного живого лица. Только призрак москвича, который кроится из всего, что вы сами в себе ненавидите.

Все- таки столичный статус, как хотите, -палка о двух концах: хорошо быть главным, но плохо - единственным.

Евгения Пищикова Карамельные штучки

Разобраться с москвичками


Кривда

Я давно уже поняла, для чего существуют чаты, форумы, живые журналы и прочее частное, интимное пространство интернета. Это большая, постоянно пополняемая Книга жалоб и предложений. На какой прилавок она выложена, кто-то прочтет ее всю, как-то он нас пожалеет? Но великая книга эта, даже если читать ее фрагментами и кусками, очень жалостна - такая она злобная, пронзительная, невзрослая. «Падонковский» язык - это же лепет, щебет дитяти - и слова-то не выговариваются, и ругань младенцу не стыдна, и вера в чудо жива. Мама, пусть этот «йопаный автар выпьет йаду!» Ну, пожалуйста, мама, сделай так, чтобы еще «апстол» ударился… Много я находила совсем уж жалобных страничек да чатов, и всякий раз мне казалось: лучше уже ничего не отыщется. Что, скажем, может быть печальнее черного списка проштрафившейся прислуги? Но всякий раз обнаруживалось что-нибудь еще более печальное.

Так- то вот и нашелся форум питерских мужчин, женатых на москвичках. Петербуржцы обсуждают своих московских жен. Это, доложу я вам, тексты. Это такие тексты, что и цитировать-то их никак нельзя, а можно лишь пересказать своими словами, как песню.

Москвички, на вкус питерских мужчин, женщины неприятные. Зачем надо было жениться - болезненный вопрос, который каждый участник форума неоднократно задает себе и товарищам по несчастью. Надобно, конечно, сделать скидку на известное умственное противостояние двух столиц, но и с этой скидкой картина выходит удручающая.

Что же москвички делают не так? Да все.

Они ходят дома голые и курят в постели. Они ругаются, как извозчики, а потом засыпают в обнимку с плюшевыми собачками и сердечками. По городу передвигаются пешком только в силу крайней необходимости, всюду норовят на машине. Если же доведется им пройтись, придают лицу некое специальное отстраненно-чванливое выражение и улыбаются только мельком замеченному банкомату. Чрезмерно много пьют, и все норовят дорогой алкоголь - как будто цена выпивки облагораживает процесс. Они хамят официанткам и продавщицам - и вообще безбожно грубы с теми, кого считают ниже себя. Любят «качать права», скандалить - уверены, что такой тип поведения - следствие высокого уровня внутреннего достоинства. Тип мелкопоместной барыньки. Зато внимательны к предметам и ласковы с вещами, сребролюбицы. Уважают бесполезное знание: чуть ли не каждая норовит получить второе образование (за него, понятное дело, муж платит), и все учатся на психолога - а на детей орут. Хороши ли они в постели? Требовательны, и больше ничего: «Москвичка сдуру может и хер сломать». Главное же - у москвичек примитивное представление о жизненном успехе. Они выпивают из мужчины все жизненные соки.

Вот, значит, как - даже не кровь пьем, а вытягиваем всю невскую водицу, из которой на восемьдесят процентов, как огурец, состоит северный муж. Да, отвечают нам питерские зоилы, москвички иссушают. Москва - сухой город. Холмы, сухой холод, сушь, сушки на самоваре, утром - сушняк. Надоело держаться за эти жесткие московские холмы. Сначала конфетки-бараночки, а потом что? Гимназистки румяные, в семь утра в жопу пьяные? Сорок сороков знаменитых бутиков? Ласковый, как матушка, встречный банкоматушка? Жена - топ-менеджер, а ребенок - угрюмый троечник? Топ-топ, менеджер, в свою драгоценную московскую квартиру, а я, пожалуй, на вокзал.

Обидный форум, что и говорить. Мы, между прочим, тоже имеем свое особое мнение насчет ленинградских девушек, но не пишем же виртуальных доносов. По мне, питерские девицы переигрывают с этой своей фирменной духовностью. Есть такой распространенный тип петербурженки - лупианоглазая умница, отличающаяся каменной, непроницаемой кротостью. И маскирует эта кротость темперамент самый что ни на есть артистический. Если может существовать на земле пылкая зануда, то она перед вами. Предпочитает залезать даже на казенные, в питейных заведениях расставленные, диваны с ногами. И лучше бы еще во что-то кутаться. Спросишь, бывало, такую девушку: «Будешь чай пить?», а она и ответит: «Разве капельку…» Чаю - капельку, торта - ломтик, курицы - крылышко, прочей еды - блюдечко или кусочек. И не то чтобы диета (никаких лишних мюслей), а вот чтобы без этого московского купечества, без «Лукулл обедает у Лукулла». Чтобы не упиваться мясным соком. Не пожирать жизнь, а так… интеллигентно поклевывать. Зато когда она захочет показаться очаровательной, будет смеяться низким волнующим басом, и откидываться на подушки, и вскрикивать, подобно мадам Анатолии (одной из героинь мемуаров княжны Екатерины Мещерской): «Зачем вы мне говорите о хозяйственном? Я не мещанка, я дворянка! Какая пошлость - всегда класть каждую вещь на одно и то же место!».

А москвичка ведь ласкова к вещам? Любит говорить о хозяйственном?

…Вообще же образ москвички глазами путешествующих мужчин и провинциальных журналисток - очень поучительное чтение. Как вам, например, такая чудесная цитата: «Москва спешит, Москва под стрессом. И это легенда, будто провинциалки пробивные и энергичные, а москвички вялые и неприспособленные. Московские девчонки с ранних лет понимают: жизнь - это конкуренция. У них хорошо поставленный голос, уверенная манера говорить. С пеленок маленькая москвичка слышит много шума, который надо как-то перекричать, в отличие от той, которая просыпается под пение птиц и лай собак».

Или: «Главная тревога провинциалки: „Мне скоро тридцать, а я все еще не замужем!“. Тревога москвички: „Мне скоро тридцать, а я все еще не топ-менеджер!“».

Добродетельная статья психолога Татьяны Порецких издалека подводит читательницу к сладкой мысли, что все москвички - дуры: «Как правило, дамы, волею судеб оказавшиеся в столице, - пишет Татьяна, - в первое время испытывают разочарование от общения с москвичками». Что так? А то, что москвички некультурные. Вот рассказ одной из героинь Татьяны: «Родственница моя, коренная москвичка, внимательно и увлеченно слушала мои пересказы спектаклей, впечатления от экскурсий, концертов, встреч с музыкантами, писателями, актерами. Иногда я брала ее с собой, вывозила в Загорск и другие достопримечательные места Подмосковья. Москву она знала плохо, культурной жизнью столицы не интересовалась, ссылаясь на пресловутое „дом - метро - работа - дом“. Мы с мужем постарались везде побывать, все посмотреть и многое показать сыну, а родственница моя за это время только три раза ездила с дочкой в центр и ходила с ней там по магазинам. Три года я уже живу в столице и поняла, что моя родственница - не исключение».

Сестры наши по перу, чтительницы столичного глянца, начинают все свои материалы с самых общих мест: поглядите на москвичку, для нее карьера на первом месте. Вот она, столичная женщина, одной рукой качающая колыбель, а другой подписывающая бумаги (ибо она, конечно, ответственный работник, пресловутый топ-менеджер - без этой подробности терялась бы большая часть сомнительного подвига совмещения), и ребенка-то она родила не менее как в четыре килограмма, и все-то у нее получается, и ничего из рук не вываливается, руки-то загребущие. Еще одна типическая интонация - в Москве любви нет: «Стервозность москвичек в том, чтобы не стесняться использовать мужчин и бросать любого, как только он перестанет быть полезным. А если ее бросил любимый - она купит абонемент в фитнес-клуб». Но женское в нашей сестре всегда побеждает профессиональное, и в каждой статье обязательно мелькнет подлинное и точное наблюдение. «Москвички гораздо больше верят в недвижимость, чем в вечную любовь» - хорошо же замечено.

Еще одна журналистка подметила, что в Москве (оказывается) все девушки ходят в темненьком и невзрачненьком. «Почему мы, сибирячки, - пишет она, - стараемся выбрать вещи поярче, поэффектнее, а москвички маскируются в свои курточки и плащики?» Другая прелестно продолжила тему двух одновременно занятых рук - это, оказывается, отличительная черта столичной штучки. Столичные штучки хватаются за жизнь двумя руками - если вы видите женщину, которая умеет правильно держать нож и вилку, телефон и собачку, сумочку и мужичка, руль и сигарету, сигарету и стакан - это москвичка.

А путешествующие мужчины дополняют картину личными историями и впечатлениями. Самый любвеобильный в Москве район - Ленинский проспект, а самый фригидный - Сокольники. Московские девушки на самом деле некрасивые. По большей части они среднего роста, с темно-русыми волосами, с маленькими личиками. У них длинные, но далеко не всегда прямые ножки и длинные ручки. Студентки и богемные девушки любят «снижать пафос» облика и наряда дурацкими фриковскими шапочками и становятся похожи на некрасивых мальчиков. Вот с такой-то, думает заезжий жуир, и легко познакомиться. Ох, зря он так думает. Поутру у наших девиц - ноутбук в кофейне да свой дневничок в ЖЖ, и они не заводят новых знакомств до пяти часов вечера. «Их мужики не пьют до пяти, а они - не знакомятся» - строго разграничивают рабочую и спальную зоны, дневное и вечернее пространство.

А если поймаешь такую девицу в добрую вечернюю минуту и спросишь, чем красавица зарабатывает на кальян, она в девяти случаях из десяти скажет, что занимается творчеством, но обязательно за деньги; деньги же платят за креатив и позитив.

Ну и, конечно, есть еще тип «стерва самоуверенная». Вот эти одеты поярче (мальчики смутно догадываются, что яркость присуща вещам самым дешевым и самым дорогим; в середине как раз располагаются темные плащики, курточки и фриковские шапочки), и ведут себя самым непозволительным образом. Профессионально обламывают мужеские понты. А ведь, казалось бы, такие девицы сами живут внешним лоском - могли бы и побережнее относиться к чужим усилиям подать себя поэффектнее.

Нет же, всегда ударит в самое мягкое, в самое больное. Обязательно спросит: «А ты вообще кто такой?»

Правда

В «Доме-2» (трудно отказаться от просмотра настолько познавательной передачи) с недавнего времени живет девочка-москвичка. Вообще в «Доме» мало москвичей, но тут уж так получилось -влюбилась и живет. Она часто ругается со своим молодым человеком, и тогда кричит: «Ты кто такой?», «Ты знаешь, кто я такая?». Кричит и кричит (у нее, по слухам, и папа обеспеченный, и «Нисан-микро» есть), а мальчик и правда, - бездельник и гаер. Но вот недавно я свой «Дом» включить - включила, а на просмотр времени не обнаружила. Хоть, думаю, послушаю. Краем уха. А москвичка наша в тот день опять вздорила с бойфрендом. Не видела я ее гладкого, бесконечно самодовольного лица, прекрасных ног, дивных платьев. Только слышала дежурный ее вопль. И вдруг встрепенулась - насколько же я была глуха! Ведь это ужасный крик человека, ничего вокруг себя не понимающего, себя не понимающего, крик заблудившегося. Вопль в ночи. Она молила своего друга ответить на главные вопросы ее маленькой столичной жизни: может, он знает, кто она такая? А он кто такой? Чего они вообще здесь делают? Как оценить человека, если у него с собой один чемодан?

Как найти своего и не упустить своего? А если ее используют - о, о! Бедная девочка…

Так кто она такая - москвичка? Проверим легенды жизненным материалом.

Склочный характер, презрение к «низшим», болезненное чувство собственного достоинства - это правда?

Возможно, не без того. Вот, например, случилось прошлой весной в Москве маленькое происшествие. Цветущих лет москвичка «напала на работника коммунальных служб» и попала в больницу - оттого, что ей на голову свалилась сосулька. Трудно даже сообразить, с какой последовательностью все эти неприятности произошли. А вот с какой. Девушка вышла из своего подъезда в Малом Афанасьевском переулке и пошла привычною дорожкой вдоль дома. Так, как ходит всегда. Между тем вокруг дома обнаружились ограждения - потому как в тот самый час крышу чистили от сосулек и наледи. И дворник, представитель неприкасаемой касты, предложил девице избрать другой маршрут. Пройти стороной. Выйти за ограждения. Скорее всего, он осмелился крикнуть, т. е. повел себя совершенно непозволительно. Тогда девица вынула из сумочки баллончик с газом и прыснула дворнику газом в наглые глаза. Потому что совершенно невозможно терпеть, чтобы тебе, в твоем собственном дворе, указывали, куда можно идти, а куда нельзя. И вот тут на голову гордой москвичке и свалилась сосулька (так, мелочи, легкое сотрясение московского мозга).

Не повезло патрицианке, конечно. И дворники, наверное, смеялись.

Но разве обязательно надменность двигала девушкой? А как насчет острого чувства ущемленности?

Вот, например, совсем недавний случай: двадцатипятилетняя москвичка поцарапала пилкой для ногтей «Бентли», небрежно припаркованный у входа в клуб и мешавший ей пройти. «Бентли» - вовсе даже не дворник-узбек, тут мелкопоместным барством смелый поступок не объяснишь. Есть, действительно, есть в москвичках некоторый норов, заставляющий их бороться с любым ущемлением врожденных прав. Родной город уплывает из-под ног - кто все-таки в городе хозяин? Дворник, «Бентли»? И низшие, и высшие обступают со всех сторон, теснят… Конечно, всякий большой город сужает физическое, житейское пространство каждого своего жителя, взамен расширяя пространство жизненное.

Конечно, всякая столица принадлежит всем. Как и морское побережье, и Венеция, и место падения Тунгусского метеорита. Но кто-то же должен предъявлять на город особые права? Хотя бы права любви, что ли. Или привычной удушающей ненависти. Я бы сказала, опытная москвичка людей-то не очень любит. И уж точно не жалеет. Как говаривала героиня австралийской романистки Колин Маккалоу, владелица исполинского овцеводческого хозяйства: «У нас здесь слишком много овец, мы их не жалеем. У вас в городах слишком много людей, вы их не жалеете». Но, между прочим, московская женщина и сама ни от кого сочувствия не ждет: «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели». Зрелых лет даме (особенно жительнице окраины) Москва не в радость. Толку от нее никакого, а хлопот много. Видите ли, большой город - это пространство возможностей. Когда все возможности схлопнулись, жить лучше в местечке поспокойнее.

В одной телевизионной передаче я недавно услышала замечательную фразу. «За последние пятнадцать лет, - сказала ведущая скромного ток-шоу, - в Москве выросло новое поколение столичных девушек. Я бы назвала этот новый тип „девушка-надо“».Что же подразумевается под этим вполне отвратительным определением? Вот что. Девушки следуют жизненным стратегиям, принятым городом в качестве нормы. Надо учиться на юриста или экономиста и делать карьеру - пожалуйста. Модно ходить в кофейни - с нашим удовольствием. Все работают менеджерами в офисах - надо, так надо. Никак нельзя получать меньше тысячи долларов? Постараемся побольше. Нужно умело и грамотно тратить деньги - что ж, наука приятная.

«Девушка- надо» и выглядит как надо -не без столичного лоска. Но лоск - совершенно не главное. Перед нами новый биологический тип. Худощавая, ноги длинные, руки длинные, очень хорошо развит хватательный рефлекс. Идеальная покупательница.

Самое интересное, что руки за последние десять лет у московских жительниц действительно удлинились.

Об этом поведала Москве Светлана Лопандина, возглавляющая отдел размеров и типологий населения ЦНИИ швейной промышленности. Произведены были штатные полевые работы, измерены шесть тысяч девиц и дам.

Среднестатистическая московская дама стала выше на 6 сантиметров (а как низкорослым покупательницам товары с верхних полок снимать - работает, знаете ли, биологический отбор). Стали тоньше бедра, выше ноги, и, «как ни странно», длиннее руки. Но вот тут уж чего странного. Двигатели торговли - зависть и мечта. А это женские качества. Мужчина мировой торговле почти не нужен - значит, скоро вымрет. Это же проигравший биологический вид. У мужчины могут быть короткие волосатые ручки, а у женщин руки будут длинные, трепетные, белые, как у лебедя. И пальцы длинные и тонкие. Может быть, их (пальцев) станет на руке шесть или семь.

Какие еще отыщутся факты - что-нибудь о реальной, а не придуманной жизни москвички? Ну, вопреки мнению унылых костромских пикаперов, топчущихся на Пушкинской в надежде снять столичную штучку и уверенных, что москвичка выходит замуж только в том случае, если замужество никак не ущемляет ее привычного комфорта (и уж в самом последнем случае - выходит за понаехавшего) - так вот, вопреки этому самому мнению тридцать восемь процентов браков, совершаемых в столице, - браки межнациональные. Феноменальное количество, и это новость последних пяти лет.

Да, и каждую вторую бутылку коньяка в Москве покупает женщина.

А вот это, знаете ли, не новость. Из чего сделаны москвички, еще сорок лет назад знали шоколадье Бабаевской конфетной фабрики. Старые, опытные, бабаевские шоколадье. Коренные москвичи. Позвольте привести вам рецептуру карамели «Москвичка».

Внутри - ликерная начинка с добавлением сгущенного молока и спирта. Сверху - слой шоколада.

* ЛИЦА *
Олег Кашин Две головы

Попов и Прокофьев: период двоевластия



I.

Константин Устинович Черненко и сам понимал, что жить ему оставалось считанные дни, и не сегодня-завтра на Красной площади пройдут торжественные его похороны. В палате ЦКБ, по случаю выборов в Верховный Совет РСФСР замаскированной под избирательный участок, Константина Устиновича навещал первый секретарь Московского горкома партии Виктор Васильевич Гришин, и на совместной фотографии, которую на следующий день (за четыре дня до похорон Черненко) на первых полосах напечатают все советские газеты, у Гришина было жуткое выражение лица, как будто он, Гришин, уже проводил Черненко в загробный мир, и теперь не может прийти в себя от увиденного.

Чуть позади Гришина стоял еще один человек - мужчина лет под пятьдесят с пышным букетом цветов в руках и с удивительно счастливым выражением лица. Заведующий орготделом Московского горкома Юрий Анатольевич Прокофьев, сопровождавший Гришина в больницу к умирающему генсеку, вероятно, знал, что зарубежные радиоголоса, уже не первую неделю подряд анонсирующие скорую смерть Константина Устиновича, называют Гришина наиболее вероятным кандидатом на пост генерального секретаря. Если Гришин уйдет в ЦК, место лидера московских коммунистов освободится и, чем черт не шутит, может быть, как раз ему, Юрию Анатольевичу, работающему в горкоме уже почти двадцать лет, удастся возглавить московскую городскую парторганизацию и стать хозяином города.

Черненко действительно умрет послезавтра, в остальном все сложится по-другому - генсеком станет Михаил Горбачев, Гришин продержится во главе города до декабря и тихо уйдет на пенсию, уступив свое место варягу с Урала Борису Ельцину. Прокофьев так и останется заведовать орготделом. Первым секретарем горкома он, однако, все равно станет - но позже, четыре года спустя, а хозяином Москвы не станет никогда, потому что у Москвы к тому времени будет уже совсем другой хозяин.

II.

У Межрегиональной депутатской группы на Съезде народных депутатов СССР было пять сопредседателей: Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, академик Виктор Пальм из Эстонии, Борис Ельцин и Гавриил Попов - такое демократическое Политбюро, вожди советской оппозиции. Выборы в Верховный Совет РСФСР и в Моссовет проходили одновременно, и именно это Политбюро решило, что на российские выборы демократов поведет Ельцин, а на московские - Попов. Весной 1990 года Гавриила Попова изберут председателем Моссовета, а через год на всенародных выборах - мэром Москвы. Впервые в истории советской Москвы во главе города встанет антикоммунист, и КПСС в Москве превратится в оппозиционную партию.

Юрий Прокофьев, впрочем, говорит сегодня, что такая конфигурация городской власти его вполне устраивала: «Я всегда считал, что КПСС должна быть именно политической партией, а не управленческой структурой. Когда я руководил Куйбышевским райкомом, это было ужасно - не райком, а совнархоз какой-то. Политики в нашей работе не было вообще, только хозяйственные дела. Разве это правильно? Поэтому мы не держались за управленческие функции, сами с удовольствием от них отказались в пользу Моссовета».

Юрий Прокофьев, конечно, не лукавит. У нормального человека в 1990 году не было и быть не могло никакого желания удерживать за собой управление городским хозяйством - экономика Москвы разваливалась, город то и дело оказывался на грани настоящего голода.

- Советская система окончательно рухнула, - вспоминает Гавриил Попов. - До сих пор Москва держалась на том, что отбирала продукты у других регионов, я же не мог уже ничего отбирать, потому что и в регионах к власти пришли демократы - что же мне, демократов раскулачивать? Поэтому начались перебои со всем - с табаком, с хлебом, с овощами. Единственное, что нас спасало - люди понимали, что нашей вины в этом нет, и что мы сделаем все, чтобы им помочь. К осени девяностого три миллиона человек получили у Моссовета землю в Московской области под огороды. А во время уборки картофельных полей я распорядился, чтобы каждый десятый мешок люди имели право забирать себе. Чтобы хотя бы картошка у москвичей была.

Прокофьев тоже вспоминает об уборке картофеля:

- Моссовет не хотел посылать людей на картошку, говорили, что это пережиток административно-командной системы. Тогда мы собрали аппарат горкома, выехали в Раменское и сами начали копать картошку. Это показали по телевизору, после чего Станкевичу (Сергей Станкевич, заместитель Гавриила Попова в Моссовете. - О. К.) тоже пришлось ехать копать картошку самому, чтобы не терять авторитет, а потом и людей дали.

Продовольственный кризис 1990 года Прокофьев считает искусственным:

- Меня до сих пор удивляет, что никто не понял этой очевидной вещи. Когда при плановом хозяйстве вдруг одновременно закрываются на ремонт четыре табачные фабрики, или сразу все заводы по производству моющих средств, или предприятия по производству комбикорма для птицефабрик - то это происходит не само собой, это кто-то такое решение принимает. Я уверен, что это была диверсия. Я знаю, например, что осенью девяностого года на подъездных путях около Москвы стояли составы с мясом и маслом, но кто-то их не пускал в Москву. Кому-то было выгодно, чтобы Москва голодала. Кому? Я не знаю.

III.

7 ноября 1990 года во время демонстрации на Красной площади они единственный раз в жизни все вместе стояли на трибуне Мавзолея - Михаил Горбачев и Борис Ельцин, Юрий Прокофьев и Гавриил Попов. Противостояние Моссовета и горкома при всей видимой жесткости никогда не переходило в открытый конфликт. Даже Юрия Лужкова на должность председателя Мосгорисполкома Попову порекомендовал Прокофьев - как «наименее политизированного и наиболее адаптируемого к новым условиям», а когда в августе 1991 года перед зданием горкома на Старой площади собрались демонстранты и возникла угроза погрома, Попов прислал своего заместителя Василия Шахновского, чтобы тот вывел Прокофьева и сотрудников аппарата из здания, обеспечив их безопасность. «Я понимал, что горком не должен отвечать за все семьдесят лет», - объясняет Попов свое решение.

У Юрия Прокофьева о том дне - гораздо более мрачные воспоминания:

- Нам пришлось пройти сквозь строй, через пьяную толпу, которая улюлюкала, бросала в нас что-то, и все это снимали иностранные телевизионщики. Меня остановили какие-то немецкие журналисты, попросили дать им комментарий, я сказал: «Вы что, разве не видите, что это фашисты?». И пошел дальше. Это был очень тяжелый день.

До разгрома здания горкома дело тогда, как известно, не дошло. Шахновский опечатал здание, а через несколько дней Прокофьеву даже разрешили забрать личные вещи - в кабинете все было на месте, исчезла только рукопись Александра Зиновьева «Буря в стакане воды». Наверное, какой-то интеллигент забрал на память.

IV.

Юрий Прокофьев находился под следствием по делу ГКЧП, но арестовывать его так и не стали, хотя гэкачепистом он, конечно, был, хоть и не входил в состав комитета.

- ГКЧП был создан в марте 1991 года Михаилом Сергеевичем Горбачевым, - говорит Прокофьев, - и я до сих пор не понимаю, почему, когда я говорил об этом на допросах в прокуратуре, это никого не интересовало. В марте, накануне поездки Горбачева в Японию, он собрал в Кремле совещание по положению в стране. Я приехал туда с Олегом Семеновичем Шениным (секретарь ЦК КПСС, был арестован по делу ГКЧП. - О. К.), присутствовали Язов и Крючков, вместо Павлова (премьер-министр СССР. - О. К.) был Догужиев, его первый заместитель. Положение в стране было действительно очень серьезное, бастовали шахтеры, останавливались домны на металлургических заводах. Горбачев сказал: «Надо, видимо, вводить в стране чрезвычайное положение. Законов, которые регулируют эти вопросы, у нас нет. Я даю вам поручение подготовить документы по введению чрезвычайного положения».

Через два месяца, в мае, был опубликован указ президента СССР «О порядке введения чрезвычайного положения в отдельных отраслях народного хозяйства и отдельных местностях СССР», который в августе 1991 года станет единственным правовым основанием для создания ГКЧП. По словам Прокофьева, тогда же был подготовлен и текст обращения к народу, констатирующий, что «политика перестройки в силу ряда причин зашла в тупик». Вводить чрезвычайное положение, однако, Горбачев не стал, и еще через три месяца, в начале августа, Прокофьева пригласил поговорить председатель КГБ СССР Владимир Крючков:

- Он говорил, что положение в стране еще более сложное, чем весной, что мы сейчас завалим уборку урожая и подготовку к зиме, и если не предпринять срочных шагов, то случится катастрофа, поэтому нужно вводить чрезвычайное положение. Он спросил меня, как москвичи отреагируют, если будет изолирован Горбачев. Я ответил, что на Горбачева всем уже наплевать, народу гораздо важнее, что будет с Ельциным. Крючков махнул рукой: «А что Ельцин? Попросим его пожить недельку на даче у Язова».

Через две недели, 16 августа, Прокофьеву позвонил Олег Шенин и сказал, что вместе с другими соратниками летит в Крым к Горбачеву разговаривать о чрезвычайном положении.

- Восемнадцатого перезвонил, сказал, что Горбачев подписывать указ отказался, но сказал им: «Черт с вами, делайте что хотите».

V.

Моральные основания участвовать в антигорбачевском заговоре у Прокофьева, как он считает, были - первым секретарем горкома он стал вопреки воле Горбачева по инициативе секретарей московских райкомов, которые после отставки Льва Зайкова (бывший первый секретарь ленинградского обкома партии сменил во главе московского горкома Бориса Ельцина в 1987 году) на специальном совещании предложили Горбачеву два варианта кадрового решения: либо он отправляет в Московский горком кого-то из своих ближайших соратников (звучали имена Анатолия Лукьянова, Аркадия Вольского и Евгения Примакова), либо первым секретарем становится Прокофьев - Москва устала от варягов, и было бы правильно поставить во главе городской парторганизации москвича.

- После совещания мы вдвоем с Горбачевым ехали в лифте в здании ЦК, и он мне говорит: «Прошу вас взять самоотвод». Я отказался, меня избрали, но с этого момента я оказался в негласной оппозиции Горбачеву.

VI.

Гавриила Попова о самоотводе никто не просил. Сам себя он сравнивает с теми московскими профессорами, которые осенью сорок первого надели шинели и пошли в ополчение.

- Пошли защищать Москву, но не собирались идти до Берлина, и потом, кто остался жив, вернулись на кафедры. Я тоже шел во власть не навсегда, только потому, что понимал, в каком состоянии находится страна, и что, если не мы, номенклатура так и не отдаст власть народу. Я был уверен, что Горбачев не сумеет отстранить номенклатуру КПСС от власти, и демократизация останется только лозунгом.

Удивительно, но демократизация и для демократов была только лозунгом - как вспоминает Попов, идею «демократической диктатуры» вместе с ним разделяли все его соратники по будущей Межрегиональной группе, и по поводу того, что демократической интеллигенции не обойтись без номенклатурного лидера, у демократов тоже было единодушное согласие.

- В Госстрой к Ельцину от нас ходил Сахаров. Ельцин с ним поговорил и согласился идти вместе с нами в народные депутаты, а Сахаров вернулся с этой встречи, смеется, говорит - табула раса!

Попов вспоминает, что Ельцин рядом с ним, Сахаровым, Афанасьевым, Собчаком чувствовал себя крайне неуверенно и не раз жаловался, что считает себя среди этих людей чужим, - но терпел, потому что понимал - так надо.

- Если бы он остался в том окружении, в котором был тогда, страна развивалась бы совсем по-другому, - говорит Попов. - Но все сложилось сами знаете как, и когда мы последний раз с ним виделись накануне выборов 1996 года, он выглядел уже совершенно сломленным человеком. Сказал мне: «Гавриил Харитонович, знали бы вы, сколько вокруг меня ворья». Но он уже не мог и не хотел ничего менять, потому что цель у него была только одна - удержать власть. Дороже власти для него ничего в жизни не было.

В тех же выражениях о Ельцине говорит и Юрий Прокофьев, два года проработавший с будущим президентом России в горкоме:

- Страсть у него была одна - власть. Он весь был посвящен власти. Я слышал, что Ельцин в Свердловске здорово выпивал, и потом о его пьянстве легенды ходили, но я два года проработал с ним, встречался каждый день, и ни разу не то что не видел его пьяным - даже ни разу запаха спиртного от него не было. Единственным допингом для него была власть. Я, например, ни разу не видел, чтобы Гришин с охраной по горкому ходил, - а Ельцин только с охраной по коридорам, и не потому, что боялся за свою безопасность, а потому, что ему очень нравились эти атрибуты. Даже когда он в троллейбусе ездил на завод имени Хруничева, на остановку приезжал на машине с мигалкой, а когда он ходил записываться в поликлинику, карточку тут же передали в кремлевскую больницу на Мичуринском, и уже оттуда к Ельцину приезжала дежурная бригада. Для него эти вещи были важнее всего, и я уверен, что если бы он стал генсеком, у нас был бы очень жесткий догматический режим, а совсем не демократия.

VII.

Демократы, впрочем, и не скрывали, что полноценная демократия никогда не относилась к их базовым ценностям - уже через несколько месяцев после победы «Демократической России» на выборах в Моссовет Гавриил Попов опубликовал статью «Что делать?», в которой призвал соратников к демонтажу системы Советов народных депутатов, а летом 1991 года, став мэром Москвы, провел в городе административную реформу, создав административные округа с назначенными префектами во главе. Когда я спросил Попова, что он, первый избранный мэр Москвы, думает об отмене выборов мэра, Попов ответил, что прямые выборы он считает ненужными:

- Массовые выборы должны быть только на низовом уровне власти, а даже на уровне районов прямые выборы несут больше вреда, чем пользы. И президента тоже выбирать напрямую бессмысленно - что народ может оценить? Ему важнее внешние проявления, посмотрите на Америку - там же все ориентируются только на то, как Обама одет и как Маккейн шепелявит. Смешно думать, что это и есть демократия. Даже советская система в этом смысле была более логично выстроена.

По мнению Попова, гораздо важнее прямых выборов - уничтожение номенклатурной системы, и даже свой уход с должности мэра он объясняет нежеланием встраиваться в номенклатуру, победа над которой к тому времени (лето 1992 года) уже казалась ему невозможной.

- Я понимал, например, что коррупция неизбежна, даже если в Моссовете большинство у противников номенклатуры. Коррупция - органическое свойство любой бюрократической системы, потому что не существует способов остановить коррупцию, если есть люди, которые распоряжаются суммами, в тысячи раз превосходящими их собственные заработки. Чем больше государства, тем больше коррупции, и коррупцию нельзя победить, можно только свести к минимуму, и способы очень просты. Во-первых, гласность. Во-вторых, сменяемость власти - я как мэр сам был заинтересован в том, чтобы мои оппоненты искали коррупционеров в моем окружении, помогая мне тем самым бороться с коррупцией. И самое главное - экономические инструменты. До сих пор все помнят, что я предлагал легализовать взятки, хотя на самом деле я предлагал не это, а систему, при которой чиновник получает легально некоторый процент от прибыли, которую дает то или иное его решение. Это не мое изобретение, это действующий во всем мире принцип государственных корпораций. Вы же понимаете, что то, что у нас сегодня называют госкорпорациями - это не более чем попытка бюрократии захватить собственность?

VIII.

Юрия Лужкова Гавриил Попов, по его словам, с самого начала ценил за то, что тот был признанным лидером московской бюрократии.

- Тот Моссовет, что был у меня, был переполнен людьми, которые мечтали участвовать в дележе собственности и ни о чем больше. С точки зрения коррупции и воровства они были гораздо более уязвимы, чем чиновники вроде Юрия Михайловича. Депутата вообще проще купить, чем чиновника, депутат гораздо более устойчив, чем чиновник (потому что его выбрал народ и никто не может снять), и если депутат начнет воровать, то его уже не остановишь. Поэтому именно Юрий Михайлович и его люди могли наиболее эффективно противостоять коррупции, реализуя те принципы, которых придерживались и мы. Но в его положении невозможно было не стать выразителем интересов номенклатуры, и меня, если бы я остался, ждала бы такая же участь. Ну, или пристрелили бы меня, если бы я сопротивлялся.

Современную Россию Попов считает страной победившей номенклатуры - по его мнению, номенклатурное развитие будет продолжаться очень долго, потому что даже если бы во власти были «конструктивные силы», никакой социальной базы у них нет, а на ее создание могут потребоваться многие годы.

IX.

Юрий Прокофьев о Гаврииле Попове отзывается почти тепло:

- Я знал его еще по тем временам, когда он работал в университете. Неглупый, со способностями, но - не хочу говорить «лживый», - двуличный. Мог приходить ко мне, говорить одно, а на следующий день на митинге - совсем другое. Потом мы снова встречались, и он вот так разводил руками: «Юрий Анатольевич, это же политика!»

Политики тогда в работе московских властей было гораздо больше, чем теперь. Митинги в поддержку демократии на Манежной площади и в других местах проходили чуть ли не ежедневно. Это сейчас мэр Москвы выступает только в передаче «Лицом к городу» на телеканале ТВЦ - тогда мэр выступал на митингах. Митингов в поддержку КПСС в Москве не было.

- Это не совсем так, - поправляет меня Прокофьев. - Один митинг мы провели - 23 февраля 1991 года, и людей у нас было больше, чем собирали демократы. Но это было один раз, потому что существовала принципиальная рекомендация Горбачева - не противопоставлять КПСС демократическому движению, выступать только на тех митингах, которые проводят демократы - как будто они давали нам выступать. Вообще, линия Горбачева мне уже тогда казалась направленной на капитуляцию перед нашими оппонентами. Например, еще перед первыми выборами народных депутатов в 1989 году была установка: мол, народ у нас грамотный, сам разберется, кого выбирать, поэтому партия не должна активно вмешиваться в предвыборную кампанию. А после выборов, когда первые секретари обкомов массово провалились, вышла передовица «Правды», в которой было написано, что выборы показали реальное отношение масс к некоторым партийным руководителям. Это просто было нечестно, и зачем была нужна такая политика, я не мог понять. Уже на выборах в Моссовет мы проигнорировали эту установку, боролись и сумели образовать в Моссовете большую фракцию коммунистов «Москва» во главе с Валерием Павлиновичем Шанцевым. И с этой фракцией Попову приходилось считаться, а Лужков потом Шанцева даже взял себе в заместители.

X.

Эпоха митингов пошла к закату уже при Гаврииле Попове - частью стихийно, частью искусственно. Именно в бытность мэром Попова московская милиция начала силой разгонять массовые выступления оппозиционеров, которыми к тому времени уже стали коммунисты.

- Разгон коммунистических митингов - это абсолютно необходимая вещь, - говорит Гавриил Попов. - Та часть номенклатуры, которая почувствовала себя обделенной, пыталась дестабилизировать ситуацию. Мы этому противостояли.

Именно угрозой дестабилизации со стороны коммунистов объяснил Попов Борису Ельцину необходимость назначения на должности начальников управлений госбезопасности и внутренних дел по Москве представителей «Демократической России». ГУВД возглавил Аркадий Мурашев, УКГБ - Евгений Савостьянов.

Во время первого разогнанного демократической милицией митинга 23 февраля 1992 года в давке (по одним данным, на митинге, по другим - в метро) умер ветеран войны, генерал в отставке Песков. Газета «День» называла его первым великомучеником нового времени, Попова это возмущало:

- Они писали, что он фронтовик, а я навел справки - в годы войны он был особистом, участвовал в расправах над солдатами и офицерами. Когда я об этом сказал, шумиха по его поводу тут же закончилась, хотя дело вообще не в этом - умер же он в давке, а не по нашей вине.

XI.

Но это будет потом, а весной 1991 года, пока «Демократическая Россия» собирала на Манежной свои митинги, московские коммунисты пытались найти асимметричный ответ наступлению демократов. В апреле в Смоленске прошло совещание руководителей парторганизаций городов-героев с участием Прокофьева. На совещании было принято обращение к коммунистам страны с призывом перед лицом общей опасности прекратить внутрипартийные разногласия. В июле аналогичное совещание прошло в Москве, на него были приглашены секретари обкомов КПСС из Сибири. Участники совещания единогласно приняли еще одно обращение к партии - уже с требованием созыва внеочередного съезда КПСС и смены всего руководства партии во главе с Михаилом Горбачевым.

- После этого на заседании Политбюро Горбачев меня раскритиковал и обещал поставить на пленуме ЦК вопрос о моем пребывании на посту первого секретаря горкома. Но наше обращение поддержали первые секретари компартий Украины и Азербайджана Станислав Иванович Гуренко и Аяз Ниязович Муталибов, и Горбачев вынужден был отступить, и на пленуме по моему поводу промолчал.

Июль 1991 года - внутренняя борьба в Политбюро ЦК КПСС интересует, кажется, только самих членов Политбюро.

XII.

Посла августа 1991 года Юрий Прокофьев занялся бизнесом - стал вице-президентом какого-то АО «Панорама» (на вопрос, чем занимался, отвечает - инновациями), затем возглавил АО «ТВ-информ»:

- Это была очень интересная работа. Вы, наверное, знаете, что стандартный телевизионный растр - это 625 строк, то изображение, которое при трансляции телепередач видит зритель. Еще 50 строк - технические. Их можно видеть только с помощью специальных декодеров, иногда через эти строки передавали какую-то служебную телевизионную информацию, а чаще всего они использовались впустую. И в какой-то момент мои товарищи из НИИ радио придумали передавать таким способом информацию для специальных потребителей на коммерческой основе. Создали АО, арендовали операторскую в телецентре, стали заниматься этим делом. Нашими услугами пользовались МВД и МИД - мы и посольствам какие-то вещи сообщали, и по федеральному розыску информацию давали.

В 2000 году Юрий Прокофьев за эту работу получил Госпремию РФ в области науки и техники. В 2004 году, после окончательного перехода федеральных телеканалов на цифровое вещание, «ТВ-информ» закрылся, Прокофьев возглавил «Фонд стратегической культуры» - такой маленький политологический институт. Сидит теперь, пишет аналитические записки непонятно кому.

XIII.

Похожий путь Гавриил Попов проделает через несколько месяцев после Прокофьева - уйдя в отставку, возглавил Международный союз экономистов и Вольное экономическое общество (это особняк на Тверской через дорогу от Музея революции) и стал президентом Международного университета, созданного по инициативе Джорджа Буша-старшего и Михаила Горбачева - в последнюю их официальную встречу, летом девяносто первого, Буш и Горбачев договорились об организации в США советско-американского университета, в котором работали бы советские преподаватели и учились бы советские студенты.

- Горбачев спрашивал меня, что я об этом думаю, я ответил, что создавать университет в Америке не нужно, потому что если наши преподаватели и студенты уедут в Америку, они там и останутся, и никакой пользы от этого не будет, поэтому лучше создать такой университет на американские деньги в Москве. Горбачев согласился, Буш тоже, а потом пришел Клинтон, и Америка перестала давать деньги. Приходилось самим находить, и Гусинский помогал, и Ходорковский, и сейчас где-то находим. Хороший университет, мне кажется, получился.

Занимает хороший университет бывшее здание Московской ВПШ на Ленинградском проспекте - Попов называет его единственным имуществом КПСС, которое досталось народу, а не Управлению делами президента.

XIV.

Еще Попов пишет книги, серию исследований по советской истории. Год назад вышла пятая книга, посвященная генералу Власову, - по словам автора, к этой теме он подошел случайно, когда задумался о том, почему Сталин, любивший устраивать открытые процессы, организовал над Власовым закрытый суд.

- Сталин был умным человеком и понимал, что открытый процесс поставил бы перед ним многие неудобные вопросы. За что судить Власова? За то, что он был гитлеровским наймитом? Но Гитлер отказывался с ним встречаться и хотел его расстрелять. Американским шпионом? Но американцы сами выдали его Сталину. Открытый процесс показал бы, что Власов был самостоятельной личностью, только использовавшей в своих интересах обстоятельства. Он был не большим предателем, чем Курбский. И когда я начал изучать документы, оставшиеся после Власова, я даже пожалел, что в 1989 году мы не использовали власовскую программу - более четкого изложения идей постиндустриального общества я, если честно, не видел. И мысли Власова о социальном государстве мне очень близки - это и есть настоящая социал-демократия.

На пиджаке у Попова - два значка: белый медведь и панда. Белого медведя ему подарили полярники на Северном полюсе, когда он там купался в проруби («Вокруг земной оси плавал»), панда - из Тибета. Попов уважает тибетскую медицину и часто ездит в Тибет.

XV.

Каждый год первого сентября президент Международного университета Гавриил Попов выступает перед студентами с большой («актовой») лекцией. В этом году выступал не первого сентября, а второго, потому что первого лекцию студентам читал Юрий Лужков. Попов продолжает с ним общаться, и даже служебный кабинет в мэрии на Тверской, 13, у него остался.

- Не могу сказать, что я даю ему какие-то советы, но на все его вопросы я отвечаю, как и он на мои.

У Юрия Прокофьева, в отличие от Попова, никаких преемников нет, и в здании горкома на Старой площади кабинета у него не осталось - приходится арендовать офис в жилом доме на Солянке, в минуте ходьбы от старого места работы. Но если задумываться о том, кто из них проигравший, а кто победитель, ответа не найдешь.

Рог изобилия

Художник Эдуард Белов об эпохе архитектурных излишеств

Я закончил семилетку в послевоенные годы. И вообще-то мечтал поступить в речной техникум - мне всегда нравились катера, пароходы, пароходики. Туда надо было сдавать не только алгебру и геометрию - с ними-то всегда все было в порядке, а еще и физику с химией - а вот это была беда, никогда они мне не нравились и не давались. А тут вдруг мой приятель, сосед по коммуналке в Воротниковском переулке, явился как-то вечером и запальчиво так стал рассказывать - вот, мол, художественное училище, экзаменов по программе сдавать не надо, только живопись и рисунок. А я рисовал всегда, с детства - ну, то есть это всегда было увлечением, а не страстью, но кисти у меня к тому моменту были колонковые, так что сами можете посудить. Я и пошел с ним в училище - а находилось оно на «Аэропорте», возле Ленинградского рынка. Прихожу туда - а там такое здание роскошное, на нем полотнище - «…подготовку по специальности художник-исполнитель архитектурно-отделочных работ…» Художник-исполнитель! Много ли в 14 лет пацану надо, чтобы впечатлиться?

Таких училищ было по Москве много - Сталин же сказал, что советские люди должны жить красиво, вот на местах и бросились исполнять, готовить кадры. Я не знаю, может, тогда так везде было, но нам с преподавателями везло - в Пушкинский музей нас водили чуть не еженедельно. И тоже понятно почему - до войны при Сталине был один модерн-конструктивизм, а после восторжествовал ампир. А имперский стиль - он же классику повторяет. А классика - это Греция и Рим. А мы - архитектурно-отделочники, и значит, все розетки, вазоны и прочие излишества мы должны были знать лучше, чем кто-либо.

Работать мы начали еще на учебе. Первым нашим делом была реставрация разрушившихся от времени, еще царских времен интерьеров ресторана «Гранд-Отель». А потом нас послали на Сельскохозяйственную выставку, нынешнюю ВВЦ, отделывать три павильона: «Казахстан», «Грузия» и «РСФСР». А там, как известно, почти везде воспроизведены национальные архитектурные орнаменты. А среднеазиатские республики - у них же ислам, и никакой скульптурной традиции нет, так что пришлось нам хорошенько освоить так называемую вязь. Если вы посмотрите на этот павильон, то увидите, о чем я говорю. Ну а «Грузию» все, наверное, помнят - там как раз ампир типичный, колоннада высокая, и галерея слева. И на этом строительстве, не поверите, рядом с нами работали зэки. Не в смысле бывшие зэки, а настоящие - недалеко от нас шло строительство павильона «Узбекистан», так там часть территории была просто колючкой обнесена, охрана ходила, все дела. Такая… строительная шарашка. И это даже пострашнее выглядело, чем пленные на стройках жилых домов. Потому что пленным мы с пацанами хоть папирос могли подкинуть, или хлеба, или маргарина, а тут к колючке даже подойти нельзя было.

Спасибо родному училищу, оно спасло меня от армии, и распределение дало хорошее - я попал в организацию под названием Мосторгстрой. Как несложно догадаться, занимались мы отделочной работой для всевозможных нежилых помещений - и спрос на нас, я вам скажу, был немаленький. Вот расскажу вам курьезный случай. Там, где сейчас «Макдоналдс» на Пушкинской площади, был квартал старых домов. И в одном из них открывалось кафе «Роза». Нас пригласили его отделывать - ну, мы им нарисовали эскизы, венок роз на потолке, цветочные розетки по углам. Кафе просуществовало несколько лет, а затем было перепрофилировано в шашлычную «Эльбрус». И вот захожу я туда - мясо, шашлычный дух, все дела. Поднимаю глаза на дело своих рук - а там наши изящные венки роз как были, так и остались. Очень забавный диссонанс.

Люди к нашей работе относились хорошо - не было такого, мол, кругом разруха, все в коммуналках живут, а они вазоны лепят. Наоборот - всем, в общем, нравился сталинский призыв жить лучше и веселее. Ну, и деньгами мы обижены не были - я на три своих зарплаты мог купить автомобиль «Москвич». Мы, конечно, среди строителей считались белой костью, художниками, - а на черной работе с нами трудились в основном крестьяне (которых в то время использовали так, как сейчас - гастарбайтеров) и бывшие зэки - тогда как раз амнистия была объявлена. И, как я понимаю, были там и настоящие уголовники. Как-то раз у нас пропал огромный, тяжелый отделочный нож - ну пропал и пропал, делов-то. А потом оказалось, что кто-то из наших этим ножом кого-то порешил. Приезжала на площадку милиция, долго разбиралась…

Конечно, с приходом Хрущева все «архитектурные излишества» закончились не сразу - ведь много проектов было уже в работе. Уже после смерти Сталина мы получили большой заказ на работу в ЦПКиО - на дальних прудах построили ресторан «Лето», и нас пригласили его отделывать. Добрых полгода мы делали модели, эскизы… Это был какой-то апофеоз во всех смыслах. Мы там пользовались какими-то исключительными привилегиями и уважением - настолько, что крестьянство из строительной бригады стало роптать по поводу нашего не самого длинного рабочего дня и прогулов после получки. Ну и в чисто художественном смысле тоже - мы там понаделали столько каких-то рогов изобилия, вазонов с орнаментами, фигурных карнизов, розеток; совершенно мещанское,буржуазное оформление, если вдуматься. Но работали мы, работали, а постановление о борьбе с этими самыми излишествами как раз и вышло. Мы, конечно, пороптали маленько - но так, что называется, за жизнь, без диссидентства. Умом-то все понимали, что народу нужны не столько рестораны и магазины, сколько отдельные квартиры - и уж понятно, что при массовом низкопотолочном строительстве вазоны и потолочные розетки понадобятся вряд ли.

Но времена, конечно, менялись - заказов стало меньше, в конторе стало скучно, запала ни у кого не было. Нет, конечно, никто не гнал и не увольнял, и можно было спокойно заниматься реставрацией и присмотром за теми самыми излишествами, которые сам же раньше и изготовлял. Но не в двадцать же семь лет молодому художнику-ремесленнику синекуру себе искать? Руки-то были что надо, я хотел и умел работать. Потом и этих предложений не стало, предлагали в штукатуры пойти. Я, собственно, не гордец, сходил разок - посмотрел на матерящуюся лимиту и матерое зечье, и решил, что это не для меня. Тогда и нашел себе место на заводе, стал точным литьем заниматься, благо модельщиком я всегда был хорошим; мне что части машин какие-нибудь хитрые отливать, что вазоны делать, тогда было все едино. На одном месте поработал, на другом, а на третьем совсем тяжело стало - приходилось на себе опоку стокилограммовую таскать (был у нас кран, конечно, только плохой - чтобы металл не застыл и не испортился, приходилось самим ее тягать, и очень быстро). Поглядел я, как мой напарник опущение желудка себе заработал, так у меня пролетарской-то романтики и поубавилось. И я ушел.

Я никогда диссидентом не был, но тогда у меня что-то по отношению к стране поменялось, конечно. Обиды не было на власть - просто странно как-то было. Когда мы были нужны, нас вон сколько выпустили - и работа была, и мастерами мы все стали приличными. Но вот излишества стали не нужны, и нам даже переучиться на что-нибудь не предложили - а нам ведь даже тридцати не было, и мозги и руки были что надо. Живите, мол, как хотите, ищите себе дело самостоятельно. Ну, я и занялся - после пролетарской своей эпопеи пошел в школу-студию МХАТ и выучился на художника-бутафора. С Эфросом работал - в Ленкоме и на Малой Бронной; в театре Моссовета уже был завпостом, на пенсию вышел из Малого театра; не жалуюсь. Но это уже другая история.


Записал Алексей Крижевский

Алексей Крижевский Оно процветает

Директор Музея архитектуры Давид Саркисян о вкусах и аппетитах власти

- Как в общих чертах можно описать ситуацию с архитектурной и городской средой Москвы?

- Как противоречивую, она была такой всегда, остается такой и теперь. На первый взгляд - огромный мегаполис, с широкими магистралями и бескрайними асфальтовыми полями. Но чуть присмотришься, и видишь следы так и не построенного коммунизма вперемежку с провинциальными следами нынешней эпохи на городских въездах - вычурными, эклектичными небоскребами, похожими на уездных барышень, напяливших немыслимые шляпки-навершия, чтобы казаться столичными штучками.

Итальянский архитектор Витторио Греготти был коммунистом, и поэтому в советское время его часто приглашали в СССР. Однако вышло так, что с 1985-го он здесь не появлялся, а приехал только в 2002 году в наш музей с лекцией. Прибыв к нам из аэропорта, он первым делом спросил - что вы сделали со своим городом, во что вы его превратили?

С другой стороны, не хочу впадать в слезливость. В столице работают архитекторы, человек тридцать, которые талантливы и строят хорошие дома. Михаил Хазанов, Алексей Бавыкин, Александр Скокан - вот вам навскидку три имени: каждый из них осуществил несколько амбициозных проектов, которые видны в городе. Вообще говоря, вкус властей меняется в лучшую сторону - просто это длинные, очень длинные циклы. Но любая стабильность рано или поздно отзывается оздоровлением ситуации в городской среде.

- Оздоровление ситуации? В Москве?

- Да. Та несуразица, которая сейчас наблюдается в нашей городской среде - отражение экономической ситуации: 80 % денег империи сосредоточены в Москве. Бум денег и власти приводит к неравномерности и несбалансированности; город получил в руки слишком много возможностей, которыми у него не достает опыта и культуры распорядиться правильно. И еще есть вот какой момент - всегда, от Ивана Калиты до Леонида Брежнева, облик столицы определяла верховная власть. Но в нынешнее время Кремль к этому вопросу потерял всякий интерес, и эта прерогатива перешла к власти муниципальной. Отсюда и появился феномен лужковской Москвы. Но олигархи и городские начальники навещают своих детей в Лондоне и привозят оттуда совершенно другое ощущение города, архитектуры.

- Бум власти и денег. Можем ли мы утверждать, что нынешнее положение вещей карикатурно повторяет то, что имело место пятьдесят лет назад, когда город строили власти, и сто лет назад, когда его строили деньги? Модерн ведь тоже не вызывал ни у кого восторга, не так ли?

- Не знаю, можно ли делать такие сопоставления. Хрущевская застройка - огромный социальный проект, благодаря которому миллионы семей по всей стране переехали из бараков и коммуналок в отдельное жилье, и этим прорывным эффектом искупалось все - в том числе низкое качество этих домов.

А застройка начала XX века все-таки проходила в нестоличном, абсолютно хаотично организованном городе, с массой архитектурных чудачеств. Именно на этом фоне здесь возник модерн, который для того времени был явлением китчевым, за что его все и ругали. Вообще, в юности все должны немного переболеть модерном, а, повзрослев, к нему охладеваешь. Но если рассматривать явление в исторической перспективе, пришествие модерна было вполне закономерным - прямые линии в очередной раз сменились на кривые, а после - сам модерн был вытеснен конструктивизмом. То есть, я хочу сказать, что помимо аналогий есть какие-то специальные исторические обстоятельства, которые при рассмотрении каждого случая надо принимать в расчет.

- А строительство жилья сегодня по своему социальному эффекту каким-то образом сопоставимо с тем, что было пятьдесят лет назад?

- Жилищное строительство сегодня явление уникальное. При нынешних - уверен, искусственно - раздутых ценах на жилье ни один средний москвич купить квартиру просто не в состоянии, и привилегия покупки недвижимости уходит в верхние слои общества. Тем не менее жилые комплексы растут как грибы. Это означает только одно - перед нами способ чистого вложения денег. То есть жилая недвижимость в городе остается наиболее действенным способом сохранения капитала. Средний класс в этих играх не участвует - то есть никакого социального значения это строительство не имеет. Но, тем не менее, оно процветает!

- Можно ли сказать, что уже настало время защищать архитектурное наследие хрущевско-брежневской эпохи?

- Настало, и давно. Тут, правда, нужно уточнить, о чем идет речь. В наследство от той эпохи нам достались монументальные постройки и ансамбли. Это своего рода египетские пирамиды. Взять ЦДХ - непрактичное, неуклюжее строение, с огромными внутренними пространствами и гигантскими маршами лестниц. Но при этом здание, прекрасно вписанно в ландшафт (что там действительно диссонирует - так это гигантский пучеглазый Петр). Или Новый Арбат - да, он появился на свет в результате преступления, его проложили прямо по старой Москве. Но на данный момент это геометрически выверенный ансамбль с доминантой в виде здания СЭВ, архитектурного шедевра своей эпохи. Любые пирамиды надо беречь.

- Ну, миллионы памятников Ленину по всей стране - это тоже своего рода пирамиды. Может быть, то, что появится на месте памятников советского времени, будет объективно лучше, умнее, смелее?

- Ну хорошо, зачем для этого старое-то ломать? Вон, рядом с ЦДХ гигантский пустырь - застройте его. Так нет - надо обязательно сломать, а потом строить на этом месте, именно на этом самом месте. Вы ведь знаете, что хотят возвести на месте ЦДХ? Дом-апельсин. Это, знаете, очень смело - символ оранжевой революции на фоне Кремля. Но шутки в сторону - вместо геометрически выверенного, строгих линий здания появится вычурная постройка криволинейной архитектуры. В ансамбле с совсем криволинейным Петром получится нечто невообразимое. К тому же процедура совершенно дикая. Кто-то принимает решение снести ЦДХ - кто этот человек, окутано мраком тайны. «Решено снести». Как это вообще понимать? Где общественное обсуждение?

- Насколько я знаю, именно вокруг Музея архитектуры образовалось некое сообщество, пытающееся противодействовать строительному варварству?

- Прежде всего, сам музей является организацией, противодействующей варварству, с 1934 года, когда он начал работу в помещении Донского монастыря. Несколько энтузиастов под видом научной работы собирали крупицы, обломки того, что взрывали и сносили большевики. Были спасены восемь фрагментов отделки храма Христа Спасителя, накануне сноса были сделаны его полные обмеры. Позднее, когда власть опомнилась и занялась реставрацией памятников, именно по нашим чертежам и было восстановлено все, что было восстановлено: Триумфальная арка, Иверские ворота и часовня, собор Казанской Божьей Матери, сгоревший шехтелевский особняк на Спиридоньевке. Все общества охраны памятников тоже, в общем, суть дети музея. В свое время главным, скажем так, гражданским детищем был ВООПИК, Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. Помимо реставрационных работ, на которые они собирали добровольцев, это был еще и некое экспертное сообщество.

Вот, к примеру, лет 40-50 назад нечто подобное происходило в Лондоне: ломали очень много ценного. Так возникло масштабное противостояние между теми, кто хотел ломать и строить, и теми, кто хотел сохранить памятники. Безусловно, не все удалось спасти, но была полноценная битва, и она была выиграна благодаря инициативе простых, подчеркиваю, простых людей. У нас городской обыватель ни с кем биться не хочет, он не видит для этого никаких оснований: если мы с вами выйдем на улицу и спросим у прохожих, нравится ли им новое здание Военторга, почти каждый ответит «да». То же самое произойдет, если мы с вами пойдем на Манежную площадь с ее… абсурдом.

Я бы сказал, что существует попискивающая кучка экспертов плюс некоторое количество общественных организаций, которые приходят к нам и группируются вокруг музея, потому что больше им идти некуда. Но их общей мощи, к сожалению, недостаточно.

- А может быть, дело в том, что городская власть просто не прислушивается к общественному мнению? Вы можете назвать хотя бы один случай, когда общественности удавалось что-то отстоять?

- Как ни странно, могу. Дом Поливанова, памятник деревянного ампира в Денежном переулке, отстояло движение «Москва, которой нет». Еще несколько домов были поставлены на охрану благодаря подобным акциям. Общество по сохранению архитектурного наследия Москвы MAPS, образованное живущими в Москве иностранцами, представило у нас свою книгу «Архитектурное наследие Москвы: точка невозврата». Она прозвучала на Западе и попала на стол к важным чиновникам в нашей стране. По ее материалам Москомнаследию поручили провести проверку, на что Москомнаследие ответило, что и проверять нечего, все - правда.

- Но, помимо движения «Москва, которой нет», есть пример сенатора Сергея Гордеева, основателя фонда «Русский авангард». Мы говорили о роли денег - вероятно, бизнес сможет то, чего не смогут общественные организации? Возникнет мода на попечительство над архитектурными памятниками…

- Пока, думаю, это как раз невероятно. Пример Гордеева - исключение, подтверждающее правило, особый случай. Насколько я могу судить, сохранение архитектурного наследия бизнесу в целом не интересно. Это будет дело следующих поколений бизнесменов - но пока оно не явится, ни моды, ни тренда такого не будет.

- Тогда о чисто художественных тенденциях - как в этом плане может измениться город в ближайшее время?

- Художественные тренды в нашем переполненном деньгами городе определяются исключительно экономическими соображениями, в связи с чем город будет эволюционировать исключительно в сторону муравейника, каменных джунглей. Вы знаете, что готовится застройка всех вокзальных площадей? Эти важнейшие паузы в городском ансамбле, в каком-то смысле визитные карточки города, будут застроены (площади Курского вокзала, собственно, уже как таковой нет). Уберут под землю автомобильную трассу Нового Арбата, а на ее месте на поверхности разобьют скверы, которые - я в этом не сомневаюсь - будут затем застроены. Конечно, есть надежда на исправление нравов у следующих поколений, но это все теория - а конкретные примеры пока ужасны.

- Но ведь, так или иначе, рано или поздно Лужков и его команда уступят власть преемникам, и город начнет меняться?

- Мне кажется чрезвычайно наивным отождествлять весь этот процесс только с фигурой Лужкова и думать, что все новоделы растают в воздухе, как только он покинет кресло городского главы. Основания для этого процесса куда более глубокие - и, повторюсь, чисто экономические. Запущен процесс огромной силы, вся Москва превращена в стройплощадку.

- Но вы же сами в начале разговора сказали, что Москва - мегаполис? А мегаполис, как это видно на примере Токио или Торонто, всегда предполагает подчинение и перестройку под нужды транспорта и инфраструктуры. Или мы должны сохранять старый город за высокими стенами?

- Нет. Москва - не только мегаполис, но и памятникрусской культуры. Город-срез, в ко- тором сохранены несколько пластов истории архитектуры, парадоксально наложившихся один на другой - их нельзя трогать, их можно только охранять. И если мы сравняем весь этот культурный слой с землей и превратимся в еще один Токио или Торонто, мы потеряем возможность называть город Москвой.

* ВОИНСТВО *
Александр Храмчихин Воевать по-новому

Вопрос о терроризме


Почему-то сентябрю очень «повезло» с крупнейшими терактами. Взрывы домов в Буйнакске (4 сентября), Москве (9 и 13 сентября) и Волгодонске (16 сентября) в 1999 г., события в США 11 сентября 2001 г., захват школы в Беслане 1-4 сентября 2004 г. В чем причина такой концентрации -понять сложно. Впрочем, сейчас ни один месяц терактами «не обижен».

Поэтому в последние годы «борьба с международным терроризмом» превратилась во всемирный фетиш. Между тем у понятия «терроризм» нет даже строгого определения. Точнее, имеется очень большое количество определений, что само по себе подчеркивает, что определения не существует. А главное - нет сколько-нибудь четкого понимания, что это такое вообще. Не только на уровне юридических определений, но даже на уровне здравого смысла.

«Всемирная мятежевойна», описанная Месснером полвека назад, в значительной степени вытеснила классическую войну. Регулярной армии и «законным» спецподразделениям гораздо чаще приходится воевать не против другой регулярной армии, а против иррегулярных формирований. Под такой тип войны попадают партизанские, национально-освободительные, сепаратистские, террористические войны. Юридической и моральной границы между этими понятиями, как правило, нет. Если же нет ни определения, ни даже интуитивного понимания, то совершенно непонятно, как вести борьбу с данным явлением. Попытка разобраться в сути дела подтверждает, что дать определение действительно практически невозможно.

Оставим сейчас в стороне чисто криминальные военизированные формирования. Наиболее мощными из них являются наркогруппировки, позиции которых очень сильны в некоторых странах Южной Америки, Южной и Юго-Восточной Азии. Они не преследуют политических целей и являются преступными с любой точки зрения. Терроризм же принято считать действием политическим.

Наибольшей легитимностью из всех типов иррегулярных формирований обладают, очевидно, партизанские формирования, ведущие войну против иностранных агрессоров. Однако, после окончания Второй мировой такие варианты в «чистом» виде крайне редки. Сегодня к ним можно отнести разве что борьбу против оккупации Ирака войсками США и их союзниками. При этом, в реальности, из тех, кто стреляет в американцев, пожалуй, меньше половины борются именно за свободу Ирака от иностранной оккупации, а не за «всемирный Халифат», внутри которого никаких ираков быть не может, либо за достижение абсолютной власти над ограниченной территорией, что лишь подрывает территориальную целостность Ирака.

Сходным случаем, на первый взгляд, представляется «национально-освободительное» движение, которое было всемирным фетишем в 50-е - 70-е годы. В первую очередь речь идет о «борьбе с колониализмом». Впрочем, сегодня данный вопрос рассматривается почти исключительно в историческом аспекте, поскольку процесс деколонизации в «третьем мире» завершен (насколько от этого полегчало народам освободившихся стран - отдельный вопрос). При этом, правда, «национально-освободительные движения» сохранились. «По совместительству» они же являются сепаратистскими движениями, направленными на отторжение от своей страны какой-либо ее части (как правило, заселенной этническим и/или религиозным меньшинством). Россия познакомилась с этим на примере Чечни. Эти случаи являются уже в высшей степени неоднозначными. Здесь возникает неразрешимое противоречие между «принципом нерушимости границ» и «правом наций на самоопределение». Оно, в частности, породило известный феномен «непризнанных государств», коих сегодня в мире насчитывается около 10, в т. ч. 4 - на постсоветском пространстве (Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье, Нагорный Карабах). В чем юридическая разница между сепаратистом и «национальным освободителем», сказать практически невозможно.

Наконец, еще один неоднозначный случай - борьба против иностранных войск, которые приглашены в страну ее законным правительством. Самыми яркими примерами являются сопротивление присутствию американских войск во Вьетнаме и советских в Афганистане. Степень легитимности сопротивления определить и здесь крайне сложно.

При этом надо отметить, что «мятежевойна» в подавляющем большинстве случаев отличается гораздо большей жестокостью обеих воюющих сторон, чем классическая война между двумя регулярными армиями. Иррегулярное формирование компенсирует жестокостью свою военную слабость, оказывая таким образом на противника психологическое давление. Регулярные силы отвечают жестокостью на жестокость, кроме того, таким способом они компенсируют свою неготовность к войне. Регулярная армия всегда не готова к противопартизанской войне, даже если имеет солидный опыт такой войны в прошлом. Ее все равно готовят только к классической войне. Российской армии в Чечне практически не помог афганский опыт, американской в Ираке - вьетнамский. Противопартизанская война продолжает восприниматься военными как «неправильная» с точки зрения военного искусства и нелегитимная юридически. Причем военные в глубине души не только действия партизан, но и свои действия часто считают не вполне легитимными, что вызывает серьезный психологический дискомфорт и становится причиной неадекватного поведения. Кроме того, обе стороны демонстрируют жестокость и в отношении мирного населения, стремясь заставить его не поддерживать противоположную сторону. В «мятежевойне» поддержка населения становится важнейшим (если не решающим) фактором, поэтому так важно выбить почву из-под ног противника.

А что же такое, все-таки, терроризм? Насильственные действия, направленные на достижение политических целей? Под такое определение подпадают любые действия любых вооруженных формирований, включая даже действия регулярных армий, ведущих справедливую оборонительную войну (они совершают насильственные действия с целью освобождения своей территории). Добавить к этому определению то, что террористические действия могут вести только негосударственные субъекты? Это практически ничего не изменит, поскольку под него подпадет все, что описано выше. Впрочем, здесь возникает дополнительная сложность - как разграничить государственные и негосударственные субъекты. Например, очень сложно определить субъектность партизанских формирований, оказывающих помощь своим регулярным армиям в тылу противника. Или армии вышеупомянутых непризнанных государств сами себя считают государственными субъектами и строятся, как правило, именно как регулярные армии, хотя практически всегда на первом этапе своего существования выступают в качестве иррегулярных формирований.

Кроме того, возникает принципиальный вопрос: может ли определение даваться не через целеполагание, а через субъектность? Или через метод, хотя с точки зрения здравого смысла напрашивается именно оно. Снос башен ВТЦ, «Норд-Ост» и Беслан, взрывы палестинских камикадзе в израильских автобусах однозначно трактуются как теракты. Это крайне жестокие насильственные действия, совершенные в отношении мирного населения. Они ни с какой точки зрения не могут считаться законными и допустимыми, даже как ответ на аналогичные действия противоположной стороны. Но, как уже говорилось, на практике почти все иррегулярные формирования, включая тех же «законных» партизан, действуют против мирного населения с той или иной степенью жестокости, без этого у них нет шансов на победу. Соответственно, рождаются новые вопросы: о допустимой степени насилия против мирного населения (равна она нулю или нет) и о легитимности действий иррегулярных формирований в целом. А здесь снова начинается бесконечный спор о разнице между «террористами» и «освободителями» и о том, имеют ли даже «законные» партизаны право на уничтожение гражданских лиц, сотрудничающих с оккупантами.

К тому же, автоматически возникает вопрос, можно ли считать терроризмом действия иррегулярных формирований против регулярных войск и прочих силовых структур. С точки зрения российских и американских властей атаки на их военнослужащих в Чечне и Ираке соответственно однозначно трактуются как терроризм, хотя здесь грань между терроризмом и национально-освободительным движением, как было сказано выше, практически отсутствует.

И уж совсем интересный вопрос - как трактовать деятельность регулярных «законных» спецподразделений в составе чужих иррегулярных формирований? Например, действия советского спецназа во Вьетнаме против американских войск. В связи с этим, кстати, возникает еще один вопрос: «государственный терроризм» - это пропагандистский штамп или реально существующее явление? В частности, можно ли считать таковым ковровые бомбардировки ВВС США Северного Вьетнама, сопровождавшиеся массовой гибелью мирного населения, или штурм советским спецназом президентского дворца в Кабуле в декабре 1979 г.?

Нет ответа не только на вопрос «что это?», но и на вопрос «кто это?» (по крайней мере, сегодня). Неужели только «Аль-Каида»? Это, как известно, структура не иерархическая, а сетевая. Множество радикальных исламских группировок по всему миру решают свои местные задачи, при этом обмениваясь между собой деньгами, оружием, людьми, информацией, методикой и т. д. Бен Ладен, если он вообще жив, - не «фельдмаршал», а «авторитет». Поэтому и в данном случае очень сложно сказать, какая конкретная группировка к чему относится. Например, чеченские боевики, с одной стороны, несомненно, тесно связаны со своими зарубежными коллегами, с другой - решают местные задачи. И снова возникает тот же вопрос: они террористы или «национальные освободители»? А баски - террористы? А почему тогда косовские албанцы - «национальные освободители»? И, кстати, почему создание независимой Страны Басков, Косова или Чечни законно хотя бы с чьей-то точки зрения, а создание «всемирного Халифата», к коему стремится «Аль-Каида», незаконно в принципе?

В итоге, надо признать, что термин «терроризм» сегодня в реальности не означает ничего. Или, точнее, так теперь принято называть те действия насильственного характера, которые кажутся нелегитимными тому, кто этот термин употребляет. «Терроризм» превратился в своего рода международное ругательство, вытеснив в этом качестве слово «фашизм». Как показывает практика последних лет, для правительств многих стран лозунг «борьбы с терроризмом» стал удобным пропагандистским прикрытием для решения собственных политических задач внутри и вне собственной страны. Под этим же лозунгом в большинстве стран проводятся учения ВС с такими легендами, которые заведомо не могут иметь отношения к данной форме вооруженной борьбы. Можно привести следующий пример из отечественной практики. Летом 2006 г. в Забайкалье ВС РФ провели «антитеррористические» учения «Байкал-2006». Войска отрабатывали борьбу с вторгшимися на территорию РФ «незаконными вооруженными формированиями». Причем эти «формирования» имели на вооружении бронетехнику и авиацию. До сего дня никакой террористической деятельности в Забайкалье не отмечалось, а наличие бронетехники и авиации у террористов до сих пор не наблюдалось нигде и никогда. Здесь возникает лишь риторический вопрос: можно ли вторгшуюся в страну регулярную армию другого государства называть «незаконным вооруженным формированием»?

Тем не менее, для армий всего мира «борьба с терроризмом» официально провозглашена основной, а часто и единственной задачей, хотя в реальности для ее решения предназначаются специальные подразделения, численность личного состава которых составляет порядка 1 % от общей численности ВС, при поддержке в отдельных случаях со стороны артиллерии и фронтовой авиации. Использование крупных группировок различных родов войск возможно лишь в редких ситуациях, когда противником являются значительные по численности и хорошо вооруженные формирования. Однако в этом случае боевые действия уже нельзя классифицировать как борьбу с терроризмом. Если говорить о российском опыте, то обе чеченские войны с юридической точки зрения гораздо правильнее было квалифицировать не как «контртеррористическую операцию», а как «подавление вооруженного мятежа, направленного на отторжение от России части ее территории» (или как «восстановление конституционного порядка», как это формулировалось в 90-е годы). С военной точки зрения на отдельных (в основном - начальных) этапах обеих войн имела место классическая форма боевых действий «армия против армии», в другие периоды шла противопартизанская (для ВС РФ) война. «Контртеррористическую» форму боевые действия фактически приняли в конце 2001 - начале 2002 г., именно после этого начался вывод большей части войсковой группировки с территории Чечни, поскольку при такой форме боевых действий в их наличии исчезла необходимость.

Следует подчеркнуть, что в данном контексте под партизанской войной понимаются действия относительно крупных вооруженных формирований, способных совершать атаки на подразделения силовых структур или на различного рода объекты федеральных сил или инфраструктуры. Под террористической (точнее, диверсионно-террористической) войной понимаются действия мелких формирований или отдельных боевиков, занимающихся, в основном, установкой минно-взрывных устройств (или действующих в качестве «живых мин») либо нападениями на отдельных военнослужащих, представителей власти или мирных жителей. То есть здесь определение дается через метод. Любые другие определения не имеют смысла. Крайне сложно понять даже то, кто является субъектом действий против федеральных сил. Руководящие структуры т. н. «независимой Ичкерии» утратили легитимность даже с точки зрения собственного, никем больше не признанного, законодательства. Уцелевшие вооруженные формирования имеют совершенно разные представления о том, от чьего имени они ведут боевые действия. Соответственно, невозможно однозначно определить и цели противостоящей стороны. Для одних это достижение национальной независимости Чечни, для других - создание на Северном Кавказе исламского «Халифата».

На отечественном примере можно показать, насколько удобно использование лозунга «борьбы с терроризмом» для решения задач внутреннего характера. Принятый в начале 2006 г. федеральный закон «О противодействии терроризму» трактует терроризм следующим образом: «Идеология насилия и практика воздействия на принятия решения органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий». Как несложно заметить, т. н. «цветные революции» подпадают под него гораздо лучше, чем взрывы домов в Москве осенью 1999 г. или события 11 сентября 2001 г. в США. Не менее расширительно трактуется и понятие террористического акта. Любое несанкционированное выступление, пусть и самое мирное, можно легко интерпретировать как «иные действия, связанные с устрашением населения и создающие опасность гибели человека, причинения значительного имущественного ущерба… в целях противоправного воздействия на принятие решения органами государственной власти». Не менее ярким примером является отмена выборов глав субъектов РФ под предлогом борьбы с терроризмом. Даже активные сторонники этой меры не смогли внятно объяснить данную причинно-следственную связь.

В США заключенные лагеря Гуантанамо или «секретных тюрем ЦРУ» фактически выведены из-под какой бы то ни было юрисдикции при том, что основанием для их помещения в эти места заключения является лишь формальное подозрение в терроризме. Таким образом, налицо полное беззаконие, возможно, еще один пример «государственного терроризма».

В итоге, нельзя не видеть парадокса: крайне опасное явление есть, а сколько-нибудь единообразного понимания его сути нет не только на уровне научного определения, но даже на уровне интуиции и здравого смысла. Видимо, даже данная статья является примером этого парадокса. Автор доказывает, что у понятия «терроризм» нет смыслового наполнения, но постоянно оперирует этим понятием применительно к конкретным ситуациям. К сожалению, данная проблема политизирована в максимальной степени, она затрагивает интересы слишком многих очень мощных политических и финансовых групп. Поэтому практически невозможно ожидать выработки единых взглядов на проблему и подходов к ней. Следовательно, проблема будет усугубляться, сколь бы успешно не велась борьба с самим терроризмом.

* МЕЩАНСТВО *
Эдуард Дорожкин Прогулки урбаниста

Есть ли жизнь в спальных районах?


Жилье в так называемых «спальных районах» столицы стремительно дорожает. Еще немножко, еще чуть-чуть, и Коровино-Фуниково будут продавать по цене Чистых прудов. Очень многие полагают, что можно стать москвичом, поселившись в спальном районе. «Великого и малого смешенье не различает эта доброта» - сказал поэт по сходному поводу.

В провинциальном городе, в котором я рос (одна комната в величественной коммуналке на Таганке не могла вместить три поколения Дорожкиных), нравы были бесхитростны и в чем-то очень справедливы. Простые русские люди иногда понимают мир точнее, чем великие интеллектуалы, и жители уездного городка отлично осознавали свое место на карте города. Мы жили в ж.д. районе, примыкавшем к вокзалу, по своему прекрасном, с широченными улицами, на которых паслись козы, но был здесь и клуб, и парк, и танцплощадка, и многоэтажные, казавшиеся великанами дома, и даже школа с углубленным изучением немецкого языка, детские сады, пять киосков «Союзпечати» и стоматологическая поликлиника. Утром я часто обнаруживал записку, содержание которой жители московских спальных районов вряд ли бы поняли: «Ушла в город. Бабушка». Притом, что мы жили в самой современной части города, мысль о том, что город у нас здесь, а не там, где одноэтажные купеческие особняки с резными наличниками, собор, краеведческий музей, переговорный пункт, разместившийся в бывшем здании банка, Педагогический институт, выросший из дореволюционного училища, табачная фабрика с облупленными красными стенами и фамилией владельца, еще не полностью смытой пролетарскими десятилетиями с фасада, эта мысль не могла прийти моей совестливой бабушке в голову. Для того чтобы попасть в этот самый город, надо было прошагать с час по пыльным улицам, но в городе был книжный магазин и единственный действовавший храм, и этого было довольно для того, чтобы совершать туда почти ежедневные вылазки.

Когда моя хорошая приятельница, телеведущая Светлана Конеген перебралась из блочного дома на Рязанском проспекте в дореволюционный дом с кирпичной кладкой в полтора метра на Фрунзенской набережной, Дмитрий Пригов (Царствие ему Небесное, вот был человек!) на новоселье произнес: «Да, Свет, ТАМ можно было жить, а здесь жить ХОЧЕТСЯ».

Это невероятно точно сказано: когда из окон открывается вид на Москву-реку и ЦПКиО им. Горького, человек перестает существовать и начинает жить. Думаю, интересно было бы посмотреть биохимию крови «до» и «после» центра: уверен, там будет много неожиданного.

Две интеллигентные дамы, посольская вдова и скрипачка из Московской филармонии, продавшие мне нынешнее мое обиталище, имели вкус к переездам. Им нравился сам процесс: купля-продажа, общение с людьми (к людям неравнодушны даже посольские вдовы), пересчет купюр, шелест выкопировок БТИ, «подпишите вот тут» и прочие приятные моменты. И они бесконечно продавали, покупали, съезжались, разъезжались. Ограничение было одно: не выходить за пределы Садового кольца. И вот однажды случилось невероятное: дьявол (я почему-то уверен, это был он) подсуропил им симпатичный вроде вариант за этими волшебными границами. 4-метровые потолки, нарядный эркер, парадный подъезд, последний этаж 8-этажного, охраняемый двор, цветы в кадках, а главное - железобетонные перекрытия, эта главная мечта любого центрового игрока соблазнили благословенных старушек. В квартире-конфетке они продержались меньше недели. Стали продавать. Я навестил их с вечным русским вопросом - «Отчего?» «Мы не можем жить в месте, откуда до Елисеевского нельзя дойти пешком». Убийственный аргумент, если учесть адрес их тогдашнего жилища: 1-я Тверская-Ямская улица, дом 28. Ситуация благополучно разрешилась: мать и дитя вернулись к Моссовету, на Тверскую, 8.

Первой мысль о том, что цивилизованная городская жизнь возможна за пределами исторического центра, вбросила еще советская власть, создав оазисы инфраструктурного социализма вне привычных границ: Кутузовский, Ленинский, проспект Мира, Комсомольский и, конечно же, уютный зеленый Сокол. Однако тогда квартиры ДАВАЛИ, и вопрос выбора, со всеми его плюсами и минусами, перед счастливыми обладателями просмотровых, а потом и просто ордеров, не стоял.

Теперь будущий столичный житель волен решать, где вить домашнее гнездо: во Вспольном переулке или на 11-й Магистральной. На его решение влияет множество разнонаправленных соображений, среди которых немалую роль играют причины необъективного, медийного характера.

Зависимость покупателя от рекламы и пиара в квартирном вопросе видна особенно сильно. Рекламные кампании всех жилых комплексов в Дуево-Кукуево стараются убедить покупателя в том, что как раз его-то лежбище и станет центром вселенной. Вокруг будут вращаться большие и малые планеты (на некоторых рекламных плакатах буквально), прямо по границе охраняемого секьюрити коммьюнити проляжет русло новой невиданной реки, Кремль придвинется так близко, что меткие стрелки смогут пулять вишневыми косточками по Мавзолею, балерины Большого вместо ежедневного класса будут до одури париться в VIP-сауне при элитном фитнес-центре, и даже Университет, капитальное вроде здание, жалким гномиком пристроится где-нибудь снизу. Вообще, некоторые находки застройщиков можно цитировать в качестве анекдота. «Пять минут до метро Алтуфьевская», - сообщает слоган поселка таунхаусов с ценой объектов в миллион долларов.

Даже риэлторы, типичные представители межпрофессиональной специальности «и нашим, и вашим за копейку спляшем», вступились в борьбу за право центра оставаться центром. Не может считаться элитным дом, построенный в Бирюлево, даже если в нем пять подземных паркингов, восемь салонов красоты и своя обсерватория. С другой стороны, если граничить участком с бандитом означает «элитное соседство», отчего и уродцу в Бирюлево не носить гордое погоняло?

Москва, Москвой не являющаяся - объективная реальность, данная в ощущениях тем, кто в ней живет. Появление столицы, не нуждающейся в выезде «в город» (в бабушкином значении), теперь стало очевидно даже и московским рестораторам. Уже несколько грандов гастрономического рынка заявили о том, что новые проекты будут реализовывать вне центра: haute cuisine придет на Бабушкинскую, в Марьино, в Ю. Бутово, где, кстати или некстати говоря, проживает такое количество хастлеров, что какой-нибудь берлинский Шенеберг может тихо отдохнуть в сторонке. Пиццерии, траттории и суши-бары, эти необходимые признаки большого города, наличествуют давно. Дорогие фитнес-клубы, в которых, увлекшись стрельбой глазами, можно ненароком напороться и на козла, кинотеатры, салоны красоты, солидные агентства недвижимости, не говоря уже о Сбербанке, - все, что нужно обычному человеку, есть теперь и в Паскудниково.

Чего нет? Нет Большого зала консерватории, нет Патриарших прудов, нет Пушкинского музея, нет атмосферы сладостного восторга, которую невозможно не почувствовать, гуляя по одноэтажному Замоскворечью, нет шалмана «Московские зори», выставившего по соседству со студией Никиты Михалкова на улицу пузатый самовар и блюдце с леденцами. И, безусловно, нет Елисеевского, магазина с неразнообразным ассортиментом, задранными по самое не балуй ценами и сонными ночными кассиршами, магазина, который, как выяснилось, играет на удивление важную роль в жизни посольских вдов и скрипачек филармонии. Их бабушка, я думаю, тоже ходила «в город», передав эту ужасную заразу по наследству.

Людмила Сырникова Список благодеяний

Женщина и автомобиль

Обычно московские таксисты обсуждают политические новости, либо жалуются на жизнь, либо говорят стихами. «Если за рулем п…да, - говорят таксисты, - значит, это не езда». Они обучили этому своих пассажиров мужского пола, те запомнили, накупили автомобилей, сели за руль, дождались встречи с дамой и говорят: «Если за рулем п…да, значит, это не езда». Дело вовсе не в том, что они хамы. И не в том, что из них лезет заскорузлый мачизм. И даже не в том, что по статистике женщины попадают в аварии вдвое реже мужчин, так как ездят вдвое аккуратнее. Дело в том, что женщина за рулем так же необходима мужчине, как в постели или у плиты.

Мужские претензии к женщинам-водителям просты и понятны. Женщины ездят в левой полосе со скоростью 40 км/ч, перестраиваются, когда им заблагорассудится, долго думают, прежде чем совершить маневр, который требует мгновенной реакции, красятся и причесываются за рулем, покупают автомобиль под цвет туфель, путают капот с багажником, способны ездить на красный, когда все стоят, и стоять на зеленый, когда все едут. Женщина за рулем хуже чайника, потому что не обладает чайниковой робостью, зато в избытке наделена женской самонадеянностью. Между будуаром и дорожным полотном для женщины нет никакой разницы. Женщина за рулем, становясь существом общественно опасным, пробуждает ненависть.

Один бомбила рассказывал, как еще до того, как стать бомбилой, работал водителем у директрисы косметического салона. Случай классический: басмой без хны нельзя, а эти цвета у нас заводские идут. А потом директриса купила себе автомобиль. Скромный Citroеn Picasso. И бомбила стал учить ее потихонечку ездить. На дороге вела она себя корректнейшим образом: высовывалась из окна и делала наманикюренными пальцами знаки в том смысле, что, мол, пропустите начинающего водителя. Как правило, ей уступали дорогу, иногда даже кивали приветственно. «Ну а если не пропустят, Татьяна Викторовна? - спрашивал будущий бомбила. - Не уступят если?» - «Ну, тогда я уже сама рассержусь!» - говорила она. И как-то раз рассердилась. Проехала на желтый. А с той стороны какая-то дама на Kia Sportage, как потом выяснилось, продавец-консультант, тоже проехала на желтый. Результат: бампер, правое крыло, фара и подфарник. Два часа ночи. Ни зги не видать, ГАИ выехало, ждите. «Что же это вы, - спрашивает продавец-консультант, - куда смотрели-то?» - «Куда сама смотрела, корова?!» - отвечает ледяным голосом наша владелица салона красоты. И пока продавец-консультант набирает в легкие воздух, безо всякого адажио сразу от аллегро переходит к аллегро мольто: «Чего вылупилась? Где колокольчик, а?!»

Бомбила весело смеялся, рассказывая этот свой исторический анекдот. Философский склад ума (а бомбилы обладают именно таким складом ума) позволял ему думать, что женщина за рулем - и вправду есть некоторое недоразумение, если при первой же возможности она превращается в женщину за базарным прилавком.

На самом деле никакого парадокса тут нет. Вряд ли в Голландии или даже в Соединенных Штатах женщина за рулем вызывает такой нутряной протест, такой мейл-шовинистический самум. А если и вызывает, то на глубоко рудиментарном уровне. Домостроевские представления о женщине никуда не делись, то, что они не проявляются в семье, есть результат компромисса, а вовсе не политкорректности, хотя, если разобраться, сама политкорректность тоже есть результат компромисса. В нормальной, относительно благополучной российской семье муж не называет жену п…й ежедневно, потому что вынужден смиряться с тем, что она п…да. Московская улица - та же очередь, высказался - и поехал дальше, все равно контрагента (контрагентшу) никогда больше не увидишь. Вот и сыплются стихи из участников движения. Мужчины злятся, женщины сердятся.

Советская женщина-водитель была и того хуже - грубоватая мужичка в строгом английском костюме, без намека на косметику, на низких каблуках, злая, как школьная учительница, и асексуальная, как старший библиотекарь. Автомобилем она управляла, как Валентина Гризодубова истребителем, женственности в ней не было ни на грамм, голос ее был неприятен, а вторичные половые признаки - маловыразительны. Глубоко несчастную личную жизнь прятала она за активной профессиональной деятельностью, топила в общественной работе и отчасти - в управлении транспортным средством. Она была превентивно груба, и потому мелкие разбирательства с мужчинами на дороге протекали молниеносно: не успел мужчина подивиться водителю в юбке, как сразу получал по самым фрейдистски-чувствительным местам: школьная учительница отчитывала его и за то, что обгонял, и за то, что подрезал. Вообще, не только управление автомобилем как таковое, но и правила дорожного движения, а также вся автомобильная жизнь - прекрасный полигон для подсознания, на котором оно чувствует себя совершенно свободно, чему мы тьму примеров слышим. В одной из бывших советских республик решились на нововведение - принялись комплектовать личный состав ГАИ исключительно дамами. Через пару месяцев автолюбители взвыли: дамы оказались беспощадными, неподкупными садистками, упивавшимися своей неограниченной властью. Бедствие приняло такие масштабы, что власти потихоньку свернули инициативу, и вскоре на дорогах той республики вновь воцарилась старая добрая коррупция. Так же, в полном соответствии с имиджем «стерв», и вели себя редкие советские автовладелицы в строгих английских костюмах и черных туфлях на невысоких каблуках.

Вместе с концом советской власти закончились и они. Одни мымры враз обнищали, потеряв перспективную работу в НИИ и не вписавшись в рынок. Вторые в рынок вписались, сменили автомобиль, но с водительского пересели на пассажирское место, и принялись помыкать бывшими таксистами, как умели. И где-то у них под боком, на параллельной, можно сказать, улице, стала возникать новая порода автовладелиц, самых нелепых, девиантных и потому трогательных. Это были блондинки. За плитой представить их невозможно, в постели - можно лишь представить. Автомобильная сторона их жизни еще больше отдаляла их от народа. Рассказывают, как блондинка ехала в середине 90-х на джипе Grand Cherokee по спальному району. И не ехала даже, а спокойненько стояла себе на перекрестке, дожидаясь зеленого сигнала светофора. И тут - бац! - прямо в блондинкин джип въезжает откуда ни возьмись старый пердун на ржавеющем «Москвиче», купленном по ветеранскому удостоверению. Тренировочные брюки с пузырящимися коленями, красноватое рыло, характер бабий, склочный. Выбегает из «Москвича» и бегает вокруг места происшествия, причитая что-то про «такую страну развалили, сволочи, совсем ни пройти, ни проехать». Назревает скандал. ГАИ тогда вызывать еще не принято было, все вопросы решались на месте, причем известно как решались: руки на капот, лицом об асфальт, а то и прямо тут пощекотить могу, отдавай квартиру за то, что бампер поцарапал. Именно этого все и ожидали от блондинки на джипе, но она повела себя совершенно нетривиально. Не стала звонить своему «молодому человеку» и вызывать «ребят», не закрылась в джипе на все кнопки, не разрыдалась, размазывая по лицу ярко-красную помаду. Она вышла из джипа, причем наблюдатели сразу заметили, что бедра ее не виляли, а плечи не покачивались. Даже напротив, в движениях ее чувствовался какой-то разлад, как это бывает с людьми, которые только что пережили страшное эмоциональное потрясение. Опустив сахарные руки вдоль тонкого тела, блондинка обратилась к пенсионеру на «Москвиче»: «Что ж ты наделал, дед? - сказала она. - Я ж за этот джип год х…й изо рта не вынимала!»

При слове «год» напомаженный рот ее округлился больше обычного, а подведенные глаза сделались как плошки - зрелище она собой являла прекомическое, но никому из зевак не пришло в голову даже усмехнуться - так искренни, так горячи были ее слова, они шли, казалось, из самых глубин существа ее. И пенсионер не закричал заполошно в ответ про «страну разворовали», не замахал пигментными уродливыми руками, не затряс вставной челюстью. Тихо стоял он, о чем-то задумавшись. Блондинка поступила в полном соответствии со словами поэта Цветаевой: «Я обращаюсь с требованьем веры // И с просьбой о любви» - и выиграла. То было настоящее хождение в народ, с полным пониманием его тягот, лишений и чаяний. А если говорить точнее, то хождение в джип, закончившееся возвращением в народ. С мымрой в английском костюме такого взаимопонимания никогда бы не случилось. Начальство в народ не ходит, а только притворяется. В народ ходит только сам народ.

В исключительных случаях, подобных вышеописанному, гендерная оппозиция, конечно, не играет никакой роли. Несмотря даже на то, что все взаимоотношения людей на дороге проникнуты, как мы уже отметили, глубочайшим фрейдизмом. Мужчинам свойственна глубоко домостроевская модель поведения, куда более радикальная, чем в обществе и даже в семье. С чем это связано? Ответ прост и понятен: мужчина за рулем требует от женщины за рулем быть не женщиной, а мужчиной. Требование не такое уж и нелепое, если учесть, что мужчина за рулем - на самом деле всегда женщина и никогда не мужчина.

Во- первых, мужчина, образно выражаясь, прячется за широкую спину своего авто. Чем мощнее, внушительнее и чернее его автомобиль, тем самоувереннее чувствует себя этот, с позволения сказать, мужчина. Меж тем потребность в силе, надежности и защите -чисто женская, не так ли? Во-вторых, поместившись в автомобиль, даже самый галантный мужчина вдруг перестает быть джентльменом и превращается в наглую истеричку. В-третьих, взгляните на мужчину, который обнаружил на боку своего новенького автомобиля свежую царапину. Потом взгляните на женщину, у которой порвался чулок или сломался ноготь. И найдите десять отличий. Я уж не говорю, что привычка женщин рассматривать себя за рулем в зеркало ничуть не менее вредна, чем привычка мужчин болтать за рулем же по мобильному телефону, курить и, забыв обо всем на свете, рассматривать чужие автомобили. Мужчины смеются над женщинами, утверждая, что те покупают машины под цвет туфель, хотя сами ходят по преимуществу в черных туфлях и ездят на черных машинах. Сравнения можно множить. Но достаточно будет и того, что в изложенном выше случае с блондинкой и пенсионером по-мужски открыто и честно вел себя отнюдь не пенсионер.

Мужская ненависть к женщинам на дороге на самом деле - не ненависть, а ревность. Женщину за рулем терпеть не могут, а женщину у плиты и в постели любят по той простой причине, что за рулем она составляет конкуренцию. И не конкуренцию в умении стартануть со светофора, или лихо срезать, или выжать из машины последнее. А конкуренцию в умении сдержаться, в осторожности, внимательности, великодушии, в спокойствии. Если за рулем п…зда, то это езда. И еще какая.

В заключение расскажу еще одну историю. Очутилась я недавно в автосалоне - за компанию. Приятель оформлял покупку авто. Принимала его менеджер - высокая брюнетка в черном костюме. Обсуждались дополнительные опции, кредитные программы, сроки поставки. Та, что в костюме, вникала в каждую мелочь, будто придирчивый экзаменатор. И в какой-то момент совершенно даже вышла за пределы своей компетенции. «Какие, - говорит, - еще лица будут допущены к управлению автомобилем, кроме вас?» Приятель мой отвечает: «Жена будет допущена». - «На постоянной основе?» - спрашивает менеджер в черном костюме. «Ну да, а что?» - несколько смущаясь, спрашивает приятель. «Да нет, - с усмешкой ответствует менеджер в черном костюме и вдруг как посмотрит в упор на меня. - Я только не понимаю, чего она все время молчит, слова сказать не может. Мало того, что своей машины у нее не будет, так еще и права голоса нет!» Приятель мой, конечно, заключение договора прервал и удалился с гордо поднятой головой оттуда. Ну и я вместе с ним. Выйдя на улицу, мы смеялись над глупой и недальновидной, наверняка глубоко несчастной стервой, которой теперь уж точно не видать ежеквартальной премии или как там это у них называется. Но осадок остался.

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *
Наталья Толстая Страна тысячи озер

И в каждом сидят русские люди

Когда спрашиваешь бывших коллег или подруг, давно улетевших, уплывших или перешедших границу в звериных шкурах: «Общаетесь тут с русскими?», подавляющее большинство отвечает: «Нет. Есть одна семья, которая приехала сюда за десять лет до нас, с ними перезваниваемся. А с остальными - никаких дел».

Гуляю по тихому, пустынному скандинавскому городку, слышу за спиной русскую речь.

- Что сейчас Наташка возит?

- Ничего больше не возит: попалась на таможне с сигаретами. Визу на пять лет закрыли.

- Столько лет возила и не попадалась!

- Думала, если поедет на ночном автобусе, так проскочит. Финны шмон устроили, а она сорок блоков паленого «Мальборо» перла. Жадность сгубила.

- Ну, а как Людка?

- А что Людка? Она думала, что тут все медом намазано. Кинул ее этот старикан, как его… Пердунен! (звонкий девичий смех).

Лучше не оглядываться.

В хельсинкском кафе сидит семья. Мама, недоброжелательно осматривающая каждого нового посетителя, папа - огромный живот навис над шортами, шлепанцы на босу ногу, и хорошенькая девочка, измазанная шоколадом.

Жена: А больше ничего не придумал? Совсем рехнулся, кретин.

Муж: Посмотри на себя в зеркало и устрашись. Сцены она мне будет устраивать… Ты хотела - я приехал в эту дыру. Купили тебе шубу? Купили. Будешь тявкать, я сейчас встану и уеду, выбирайся из этой деревни сама.

Девочка, привыкшая путешествовать с мамой и папой, бесстрастнооблизывает шоколадные пальчики.

Сегодня поехать из Питера в Финляндию - раз плюнуть. Летят самолеты, идут поезда. А рейсовые автобусы курсируют туда-сюда вообще три раза в день! Если денег мало, идите к шести утра на площадь Восстания. Там всегда найдется место в туристическом автобусе, их там десяток. Платите пятнадцать евро и пилите в Хельсинки с ветерком. Визу дают без звука, на полгода. Вот за что мы любим нашего северного соседа. Любит ли он нас? Не думаю.

В автобус Петербург-Турку села бабушка с костылями. Первый раз в жизни ехала за границу, к внучке, которая вышла туда замуж. Тяжело ей, бедной, было вылезать-влезать на двух границах, но, несмотря на свою инвалидность, старушка все время терялась. Уже на финской стороне пошла в уборную, заперлась, а выйти не могла. В конце концов, ее обнаружили: она в отчаянии стучала изнутри костылем.

- Бабушка, поверните задвижку! Задвижку вертите направо, вас весь автобус ждет! Сейчас уедем, а вы тут оставайтесь.

Из- за двери слышался плач.

- Миленькие, вызволите меня отсюда! Тут темно, выключателя не найду, с сердцем плохо.

Выбили дверь и спасли человека.

Бабушка быстро пришла в себя и спросила, как только автобус тронулся:

- А когда будет обед?

Пассажиры засмеялись.

- Приедешь, бабка, к внучке - там и пообедаешь. Если дадут.

Большинство ездит по этому маршруту круглый год, со счету сбились, в пути дремлют или едят попкорн, а новенькие простодушно удивляются.

- Господи, сколько черники! И какая крупная. Ой, белый, смотрите! А вон еще два, крепенькие. Надо автобус остановить да и обобрать лесок, раз сами не собирают.

- Как чисто у них. Ни свалок, ни помоек. Повезло им, что Ленин дал независимость. Мы бы тут все засрали.

Штамп «страна тысячи озер» давно навяз в зубах, но ведь озер действительно не счесть, и в каждом озере сидят русские люди. Купаются или ловят финскую рыбу. Этим летом мы с сестрой неделю отдыхали в Юго-Западной Финляндии. В лесу стоят пять домиков, без машины туда не добраться. Хозяин сдает домик на неделю, на две, на три… Выйдешь утром на крыльцо - тишина, пробежали два зайца, сверкает озеро под горой. Рай. Но тишина эта обманчива.

- Раиса! Куда сметану дела? А? Не слышу!

В нашем домике на видном месте лежала «Книга отзывов». Пять-шесть записей сделано шведами и французами, все остальные - русскими постояльцами:

«Август 2005. Поймали много щук, больше, чем нужно. Устали жарить. Леонид.»

«Март 2006. Прибыли 17.03. Хозяин не проехал с нами до места. Дом искали сами. Пошли на рыбалку, но ничего не поймали. Камин не смогли разжечь, не знаем как, все инструкции по-английски, а мы его не знаем. Фаина заснула в сауне, и ей всю ночь было плохо: рвота и температура. Но отдохнули хорошо. Камынины.»

«Январь 2007. На границе простояли шесть часов. Мы ехали сюда двумя парами. Не доезжая 40 км до Хельсинки, у моей подруги начались роды. Нашли местный роддом и оставили их там, а сами отправились дальше. На место прибыли в четыре утра. Тяжелый день. Лодку хозяин не предоставил. Чем мы занимались? Гуляли по лесу, жарили мясо. Море все время штормило, сын скучал без сверстников. В целом нам очень понравилось, но лучше приезжать сюда летом. Россия, вперед! Семья Тарасюк.»

«Август 2007. Мы приехали сюда на неделю. Мама собрала восемь литров черники и повезет ее домой. Папа ругается, что черника в дороге потечет и все нам испачкает. Мама насушила мешок грибов. Я целую неделю купался и ничего не читал, мне понравилось. Алик.»

«Июнь 2008. Чудесный коттедж, чудесная природа, ни одного комара! Соседи - голландцы и французы. Голландцы с нами здороваются и одолжили дуршлаг. Французы при встрече на пляже отворачиваются. Приезжал хозяин посмотреть, как мы устроились. Отец хозяина воевал с нами в финскую войну, был снайпером, награжден медалью. Ура! Травниковы.»

«Июль 2008. Доехали хорошо, хотя „бентли“ плохо проходит по лесным дорогам, надо было взять „ланд-крузер“. Не ожидала, что тут такая глушь, вокруг одни скалы, сломала каблук. Пузан сразу нажрался и отрубился. Что сказать? Не Лазурный берег, делать по большому счету нечего. 4. 07. Светлана.»

«Этот идиот потерял в лесу бумажник с 5 000 евро. Искали до темноты. Не нашли, уезжаем злые. 10. 07.»

Этот, последний, отзыв за Светлану, написали мы с сестрой. Чтобы те, кто приедет после нас, аккуратнее гуляли по финским лесам.

* ХУДОЖЕСТВО *
Денис Горелов Маэстро, урежьте марш

«Темный рыцарь» Кристофера Нолана


Все комиксы о летучих гуттаперчевых страшилах строились по модели фильма «Великолепный»: хлюпик преображается в суператлета Плаща и Полумаски, спасает Америку и влюбляет в себя Бэкки Тэтчер. Один Бэтмен выпал из подростковой ниши, ибо первопроходец жанра Тим Бертон по обычаю восславил карнавальное Зло, а перепончатокрылого мауса вывел на дальнюю периферию сюжета (насколько это революционное прочтение соответствовало исходникам, узнать не суждено, ибо аутентичные Бэт-комиксы сохранились у одного Николаса Кейджа).

Джокер стал первым суперстаром постмодернистской эры, уставшей от эталонных мускулистых самцов в обливном латексе с буквой на груди (литерность этих персонажей четко прослеживается по убывающей: Капитан Америка носил букву А, Бэтмен - соответственно В, супермен - S, и так до брата их мистера Х, меланхолично терзающего скрипку под куполом цирка в одноименной оперетте). Джокер был игрун и веселый нигилист, он заливал мазюкалкой современного искусства мадонн Рафаэля, указывал патриарху американизма Дж. Вашингтону его законное место на долларе, дымился, комиковал, разбрасывал деньги, отрицал вкус, порядок, иерархию, власть, гламур и медиа - все, на чем покоится современная среднеамериканская и, увы, теперь уже среднечеловеческая ментальность. Он расстреливал телевизор и превращал его глянцевых пифий в одышливых потных лузеров. Он всюду являлся в умопомрачительной лиловой тройке под оранжевую бабочку и ультрамариновый платок. Он запускал над городом надувных собачек, стирал со лба нарисованный загар и капал ядом в омолаживающую косметику. То есть, бросал перчатку с языком Мика Джаггера готическому граду обывателей, чьим идеалом был Брюс Уэйн, миллионер с фамилией образцового патриотического дурака Соединенных Штатов, мистер Совершенство с гвоздичкой в петлице, следящий за копошением смертных через тысячи гестаповских мониторов. Короче, это существо есть за что боготворить поросли ничевоков и деконструкторов современного арт-сообщества. Воздушный антихрист, куролес, артифицирующий крайм, влегкую вскрывающий донную гадость в любом благонамеренном джентльмене, берущий чинный мир на фу-фу, он был смачным врагом стабильности, устойчивости, назидательной вертикали - Шутник, чертополох и клякса на сказке. Алые бисексуальные губы паяца, белила Пьеро, пластика беса из табакерки - Бертон неслучайно, не по погонам, поставил имя Николсона первым в титрах. Средних достоинств и харизмы артист Майкл Китон был ему не соперник, это уже мелкие эпигоны брали на В-роль красавцев и звезд: Килмера и Клуни.

Мир- 94 пребывал в равновесии плоского Добра и яркого Хаоса, и неодекадент Бертон с его хеллоуиновским культом загробной веселухи стал достойным оппонентом обществу благополучия, благоразумия и благочестия с их девизом: «За все хорошее против всего плохого». Хорошо: фитнесс, достаток, надзор, телевизор, орднунг, востоковедение, розы, блондинки. Плохо: эпатаж, уродство, жест, ведьмачество, фига, язык, цветные волосы, голый зад. Бертон был одним из первых американских панков -не стихийных отморозков вроде Пекинпа, но злокачественных фундаменталистов, игровых теоретиков и гуру. Он же в последовательной защите фриков - поэтов, трансвеститов, сиамских близнецов и неофранкенштейна с руками-ножницами - первым воплотил идею политкорректности, которая, видимо, скоро ему самому осточертела, став лицемерной составляющей комильфотного кодекса денди. Но Бэтмен, гладкий анонимный гимнаст, конечно, был его антигероем, и от полного безоговорочного «фе» его спасла только косвенная принадлежность летучих мышей к отрицаловке, оборотничеству и полной луне.

Увы, Крис Нолан хоть и пошел по стопам великого пращура, но калибром не вышел даже для полноценного подражательства. В эпоху очевидного сценарного кризиса основная задача Большого Кино - прикрыть оглушительным, искросыпительным и мозгодробительным аттракционом откровенную бедность смыслов. Дюбеля с металлической струной вонзаются в небоскребы, кувыркаются гигантские трейлеры-дальнобои, пули огибают человечью плоть, камера шныряет, укрупняет и отпрыгивает в поднебесье, но это все обертка от конфеты, пшик. Боги с монстрами как-то потеряли в росте, Готем, некогда разорванный пополам меж одой и пасквилем, гипсом и спреем, фреской и карикатурой, обрел черты стандартного пафосного мегаполиса. Усугубление гнусей человеческой мелюзги, ради которой вершил подвиги Бэтмен, слегка переходит границы подростковой притчи - а на взрослую «капричос» о воцарении Антихриста у авторов дыхалка короткая. Фильм напоминает экранную одиссею нашей главной комикс-притчи «Мастер и Маргарита», за которую из года в год брались сплошь варьетешные посредственности, масштабом соразмерные с Варенухой и Лиходеевым: Кара, Бортко и Климов. Оттого парады-алле рядовых совграждан с разбрасыванием ассигнаций и конферансом Бегемота у них худо-бедно выходили, а как до темных сил, творящих непредумышленное добро, нагой суперженщины на помеле и дилемм Пилата - все как-то слабенько получалось.

Продолжив аллегорию, легко убедиться в неадекватности нолановских притязаний. Если Николсон со свитой пристебаев вполне себе князь - нет, в силу новейшей травестии понятий, маркиз тьмы, валет преисподней, Воланд-Коровьев в одном лице; если мятежный Бэтмен вполне канал за Мастера, а его белокурая камея, выдернутая из людской крупы в шабаши и битвы миров, до такой степени соответствовала Маргарите, что сомненья брали - уж не читал ли Бертон нашу «MM» в рамках курса общей демонологии, - новая глава саги о человекомыши мельчит тему по всем статьям. Хит Леджер - от силы верткая недотыкомка, пакостник, но никак не дирижер Зла; конечно, вреднючие интонации и пластика Алексея Гуськова явно возвышают его над всеми рыцарями света, но даже преждевременная кончина не уравняет его с Николсоном. Новый Бэтмен - до такой степени бледное пятно, что его дуализм, беспокойный надлом, романтическое двуличие перенесены на пешку-прокурора Харви Дента, одно имя которого, схожее с маркой зубной пасты, с самого начала указывало на рядовую роль персонажа. Девушка Гилленхолл, даже привязанная к тонне взрывчатки, - никак не королева бала Сатаны, даром что Мэгги; она душечка, любимая сестрена, но амплуа у ней - субретка, а не вамп, какими были в первых сериях «Бэтмена» Ким Бесинджер и Мишель Пфайффер. Предыдущим фильмом «Престиж» с мощными инфернальными подтекстами факирского ремесла Нолан вполне давал надежды на совладание с материалом, но то ли бюджет выделили куцый, то ли вовсе мир измельчал - а только главным бытийным вопросом современности в его исполнении стало: «Если нетопырь на мелкого беса влезет - кто кого сборет?»

Вадим Гаевский, Павел Гершензон Китч

Большой балет: свои и чужие


Диалоги с московским театральным критиком Вадимом Гаевским о русском балете записывались в несколько приемов. Первый раз мы собрались в 1996 году, чтобы поговорить о финале балетного XX века, точнее о событиях в Большом и Мариинском театрах, которые после долгой летаргии позднего СССР внезапно пришли в движение. Вопросы по большей части задавал я - мне хотелось получить не только потрет балетного века, но и дать портрет балетного критика конца века, потому что именно с фигурой Вадима Гаевского ассоциируется русская балетная аналитика последней четверти ХХ столетия.

Второй раз мы собрались в 2006 году, чтобы осмыслить события прошедших десяти лет, тем более что в этот период мы оба принимали весьма активное участие в жизни Большого (Гаевский) и Мариинского (я) театров.

Нас интересовало не только то, что происходило за балетными кулисами, но и то, как на эту закулисную жизнь проецировались бурные общественные процессы, которые потрясли нашу страну.

В конце концов, наши разговоры мы свели в сборник и назвали его «Разговоры о русском балете: 1996-2008. Комментарии к новейшей истории», который сейчас готовится к печати. Фрагмент из этой книги мы предлагаем читателям «Русской жизни».

Павел Гершензон, сентябрь 2008


Павел Гершензон: В 1995 году Григорович ушел из Большого театра.


Вадим Гаевский: Что было исторически закономерно: в последние годы Юрий Николаевич слишком крепко связал себя - и своими поступками, и их отсутствием - с эпохой, которой суждено было уйти - с брежневской эпохой. Эта связь явилась достаточным основанием для того, чтобы считать Григоровича фигурой - как это ни дико говорить о Юре Григоровиче, которого мы в свое время так ждали, - одиозной. Это трагедия, это вам не банальный доносчик Ростислав Захаров.


П. Г. Что все-таки ушло: «Большой балет» или Григорович?


В. Г. Ушел «Большой балет» - и ушла большая личность. Сначала были изгнаны большие артисты, а затем ушел действительно большой руководитель «Большого балета». Началась другая эпоха - эпоха мнимостей, мнимых премьер, мнимых редакций классических балетов.


П. Г. Васильев тоже был мнимостью?


В. Г. Васильев на сцене был абсолютной подлинностью. Хорошо помню первые годы его выступлений. Он, конечно, поражал: небывалым, почти забытым уровнем виртуозности, виртуозности большого стиля, тонким пластическим даром, невероятной энергией. И сверх того - всех зрителей захватывавшим ощущением новизны, новизны художественной и человеческой, как будто на балетной сцене и впрямь появился человек из будущего, причем не очень отдаленного, тот гость из будущего, которого ждала Ахматова, которого, сознавая или не сознавая этого, ждали мы все. И вот он тут, не во снах, а наяву, человек, свободный, радостный, не знающий ни усилия, ни усталости, не знающий страха. Тут, возможно, была и более далекая, блоковская ассоциация: «Кто меч скует - не знавший страха», - из блоковских строк Вагнером вдохновленных. Васильев и был своеобразным российским Зигфридом из непоставленного в Большом театре балетного «Кольца», - спектакля, который в 1990 году поставил в Берлине Морис Бежар. Васильев входил в тройку самых выдающихся танцовщиков второй половины XX века - выходцев из России. И насколько я понимаю, многое в его жизни ориентировалось на жизнь Нуреева и Барышникова. Много лет шло успешное заочное состязание танцовщиков, потом началось соревнование судеб. Васильев должен был делать то же, так же и с тем же успехом, что и они. Стоило Барышникову выступить в полубродвейском балете, который сделала для него Твайла Тарп (Push Comes To Shove, 1976), как моментально здесь возник балет, в котором Васильев в таком же, как у Барышникова, котелке танцевал такие же вольные танцы; стоило Нурееву продирижировать чем-то, как Васильев заговорил о своих дирижерских притязаниях. И если они, завершив хореографическую карьеру, стали хореографами с репутацией выдающихся (хотя по отношению к Нурееву подобное определение весьма сомнительно, а Барышников, кроме «Дон Кихота» и «Щелкунчика», ничего и не ставил), Васильеву срочно потребовалось стать выдающимся хореографом - он хотел быть с ними. Но тут оказалось… Тут много чего оказалось. Оказалось, что ему, как и всем нам, катастрофически не хватает внутренней культуры. Оказалось, что все мы живем в мире красивых и прогрессивных лозунгов - именно они открыли Васильеву дорогу, как говорится, к нашим сердцам (он замечательно красноречивый человек), и именно они привели его к руководству Большим театром. Но еще оказалось, что все эти замечательные лозунги 1995 года - сплошная и радующая ухо туфта. Здесь я вынужден произнести то определяющее слово, которому тогда было подчинено очень многое в нашей жизни - не только в жизни балета, но и в общественной жизни, в наших демонстрациях, шествиях, манифестациях - прогрессивный китч.


П. Г. Имеет ли отношение этот китч к шапкам-ушанкам, матрешкам-Ельцин и балалайкам?


В. Г. Какие шапки-ушанки!? Я сам принимал участие в демонстрациях с криками: «Ельцин, Ельцин!»


П. Г. Китч - содержание и стиль эпохи Ельцина?


В. Г. Как вам сказать… Не хочется бросать камень в самого себя тех лет…


ОТСТУПЛЕНИЕ: ДЕМОНСТРАЦИЯ 1 МАЯ


Демонстрации начала 1990-х были нашим счастьем, упавшим с неба. Всю жизнь мы ненавидели демонстрации, на которые вынуждены были ходить. Хотя в довоенных демонстрациях было что-то неизъяснимое. Это был день, когда Москва, а стало быть, страна, не боялась арестов. 1 и 2 мая вместе со всеми нами праздновал и НКВД - он не работал. Это был праздник, который объединял нас даже с теми, кто в остальное время года нас разъединял и преследовал. Было ощущение безопасности, подаренное на два дня, - праздник безопасности. Об этом не то что никто не говорил, в этом боялись признаться даже себе - и вовсе не из страха, а из унизительности самой ситуации, - что мы празднуем, чему радуемся. Не хочу приукрашивать свою биографию, но помню, что Сталина я в детстве ненавидел. Я уловил своим детским даже не рассудком, а интуицией, издевательский характер сталинских шуток, после которых, как писали газеты, раздавался громкий смех и аплодисменты, - шуток человека, который может заставить целый народ смеяться над самим собой. Сталин, помимо физического садизма, был садистом моральным. Помимо физического уничтожения миллионов людей, он уничтожал морально - своими шутками, своим благодушием ложным. «Жить стало лучше, жить стало веселее», - надо вспомнить эту веселую жизнь. Он прекрасно знал, насколько она весела… А 1 мая, это день, когда действительно жизнь становилась лучше и веселее, потому что, как ни странно, это был день без Сталина. Все шли к Мавзолею, иногда там видели его, иногда его двойников, но на городских площадях его не было, в городах чувствовали его отсутствие, отсутствие его органов, в буквальном и переносном смысле. Это был праздник на два дня ликвидированного государства - поэтому мы пели песни. Никуда дальше это ощущение не проецировалось, оно испарялось. После войны все изменилось: выигравшее войну государство существовало уже каждый день, включая 1 и 2 мая. Нас выстраивали в колонны, и мы понимали, что мы существа подневольные. «…» Но не явиться было нельзя. До войны не было этого «нельзя» - все шли с большой охотой. В этом было что-то летнее, отпускное… Если же вернуться к временам Ельцина, это были не демонстрации-праздники, это были демонстрации-поддержки. Их внутренний смысл заключался в том, что я иду добровольно. Кроме того, они были небезопасны, что немаловажно. И тем не менее какая-то ритуальная ложь в них все равно присутствовала, что и заставляет расценивать их сегодня как китч - это была новая демонстрация по типу Народ и Партия едины. Ельцин поначалу был народным вождем, он был выдвинут народом и народом любим. Но не народом управляем. И когда все мы довольно быстро поняли, что политика решается там, в кабинетах и без связи с нашими ожиданиями, мы перестали ходить на демонстрации…


П. Г. Какое отношение «демократический китч» имеет к «Лебединому озеру», поставленному Васильевым в декабре 1996 года в Большом театре?


В. Г. Я ставлю слова «демократический» и «китч» рядом потому, что мы поддержали не только Ельцина (в чем я себя нисколько не обвиняю), мы поддержали то, что можно назвать «демократией для бедных». Для бедных не в материальном, а в том смысле, что наши представления, наши знания о том, что такое демократия, что такое демократические институты, были бедны настолько, что часто выражались лишь в возможности пойти на эту самую демонстрацию, покричать: «Ельцин, Ельцин!» и поддержать его на выборах. «Демократия для бедных» - то же самое, что «модернизм для бедных», а это уже имеет прямое отношение к искусству. «Модернизм для бедных» - это искусство тех и для тех, у кого крайне бедное представление о модернизме. Балетные реформаторы середины 1990-х - это «модернизм для бедных». Мы получили то, чего не имели ни в общественной жизни, ни в искусстве - но в крайне обедненной форме. Что, в общем-то, естественно, иначе и быть не могло. Неестественно другое: творцы этой новизны в нашей политике и нашем искусстве не подозревали или не хотели признаться себе в том, что то, что они делают, это не совершенная форма общественной, политической, художественной жизни, а просто ликбез, общественный, политический, художественный, но выдавали это за продукт совершенно законченный и абсолютно полноценный. В этом и заключалась та самая туфта, за которой ничего нет. Я не могу так сказать о Гайдаре - Гайдар не был человеком лозунгов, он был человек дела, Чубайс не был человеком лозунгов. Они сделали все, что хотели и что должны были сделать. Но я могу так сказать о Явлинском, с которым хочется сравнить Васильева. У Васильева тоже были свои «500 дней» и замечательные лозунги, которыми он опьянял себя. Он глубоко верил в то, что лозунгами можно изменить историю России. Ничего подобного - Россия не позволила изменить себя лозунгами. И Большой театр не позволил. Большой театр потребовал реального дела, того, чего требовала от реформаторов страна - и реформаторы все-таки наполнили магазины продуктами. А какими продуктами наполнил Большой театр Васильев? Попробуем разобраться.

У Васильева было две трудносогласуемые художественные идеи, которые он стремился согласовать в самых своих принципиальных работах - в своих редакциях «Лебединого озера» и «Жизели». Первая - внесение в классический балет русской национальной темы, как он ее сам понимал. А понимал ее Васильев не как этнографически-сарафанную, а как психологическую и даже социальную. Вполне здравый подход, тем более в московском Большом театре. И с этим связано выдвижение на первый план в «Жизели» простолюдина Лесничего с его мильоном терзаний. А в «Лебедином озере» ситуация деспотии отца, унижение и оскорбление сына, борьба и преодоление (прежде всего в своей душе) тиранической власти. Все это глубоко пережитые русской литературой темы. Второй властной художественной идеей Васильева было непреодолимое желание следовать мировой моде - балетной, театральной, мировоззренческой. Поэтому свое «Лебединое озеро», провозглашенное как «подлинно русский балет» (в отличие от мниморусских спектаклей Льва Иванова, Мариуса Петипа и Горского), Васильев построил на модной фрейдистской теме. Это было смело, даже слишком (думаю, Зигмунд Фрейд был бы счастлив узнать, что его представления об искусстве живы в далекой снежной Москве). Но самое существенное - Васильев не отменил канонической хореографии, заменив ее полностью оригинальной, а начал перекраивать ее так и сяк, буквально резать по-живому, и я был в полном изумлении от того, что было проделано со знаменитой «лебединой сценой». Бог с ним, с фрейдизмом, но «лебединая сцена» у Льва Иванова построена как симфонический балет - на развитии двух тем, на тематизме, и делить ее на две части, как это сделал Васильев: текст одной части оставить «ивановским», а текст второй части сделать «васильевским», не имеющим ничего общего с предыдущим, - значит выйти за пределы искусства. Никто никогда себе такого не позволял. Джон Ноймайер в своих фантазиях на тему Людвига Баварского (Illusionen - Wie Schwanensee) тоже заново построил драматургию, но вмонтировал туда нетронутым «лебединый акт» Льва Иванова.


П. Г. Где истоки этого художественного мышления?


В. Г. В прошлом, которому Васильев пытался противостоять. Васильев - ученик Ростислава Захарова, человека талантливого, но абсолютно невежественного, не понимавшего роли музыки в современном балете. Для Захарова имело значение лишь либретто. Как и для гораздо более музыкального Васильева. Когда я весьма осторожно написал, что того, что он сделал с «Лебединым озером», делать нельзя - нельзя рубить цельное художественное произведение - Васильев позвонил мне и сказал следующее: «Вадим Моисеевич, я считал вас честным критиком». Потом, как мне рассказывали, в его кабинете долго обсуждалось, много ли мне платит Мариинский театр за подобные статьи. Объяснить как-то иначе мое выступление никому и в голову не приходило. И поскольку васильевское «Лебединое озеро» всех шокировало, он обратился к тому, что было еще одной стороной его эстетической программы. Говоря о моде и ее власти над художественным сознанием Васильева, надо иметь в виду не только европейские идеологемы, вроде фрейдизма, но и такое отечественное явление, как стремление к так называемому гламуру - или китчу (то есть, мнимому гламуру), - естественное стремление страны, вырвавшейся из социалистической нищеты. Тут Васильев не только следовал моде, но ее предчувствовал и даже создавал. Он поставил «Травиату». И Большой театр сразу оказался в авангарде процесса.


П. Г. Я помню эти малиновые плюшевые диваны и золотые яблочки, спрятанные на груди танцовщика-травести. Вероятно, Васильев был под сильным влиянием всегда балансировавшего на грани отчаянного китча Дзефирелли (Васильев потрясающе танцевал в его «Травиате»). Был еще один жест, сделанный Васильевым в том же направлении, - для своего «Лебединого озера» он пригласил в Большой г-жу Волочкову.


В. Г. Было два жеста: Васильев пригласил Волочкову и Эйфмана. Точнее, три: кроме Волочковой и Эйфмана, был приглашен Пьер Лакотт - для постановки «Дочери фараона». Тогда Васильев откровенно заявил: «Я хочу, чтобы здесь был настоящий китч».


П. Г. А разве «Дочь фараона» Петипа - это не китч?


В. Г. Во-первых, «Дочь фараона» Лакотта не имела никакого отношения к Петипа. Во-вторых, хореографическое мышление Мариуса Петипа никогда не было китчевым. Режиссерское - могло быть, но хореографическое - никогда! Потому-то Петипа и сохранился, потому каждая попытка реставрации его текстов всякий раз нас в этом убеждает. В хореографии Петипа нет ничего искажающего классические нормы искусства. Его хореография могла быть богаче или беднее, изобретательна или нет, но она всегда оставалась внутри классических представлений, она всегда была искусством олимпийца. А «Дочь фараона» Лакотта по замыслу Васильева должна была стать именно роскошным китчем.


П. Г. Мне кажется, я понимаю и это желание, и эти жесты Васильева. Попытаюсь объяснить.


ОТСТУПЛЕНИЕ: ХОРЕОСИМФОНИЗМ КАК СОЦРЕАЛИЗМ


За тридцать лет царствования в Большом театре Юрий Григорович при непосредственном участии художника Симона Вирсаладзе, своего наставника и постоянного сотрудника, создал уникальный эстетический феномен - «Большой балет Григоровича» - гранитный монолит с блестящей полированной поверхностью, за которую невозможно зацепиться. «Большой балет Григоровича» не поддается анализу - он нерасчленим, он прекрасен сам по себе. Балеты Григоровича невозможно представить в каком-то другом дизайне или вообще без дизайна, как это было у Баланчина, потому что вне сценического пространства Вирсаладзе они просто не существуют. Точно так же невозможно представить балеты Григоровича в чьем-либо ином исполнении, кроме как артистов Большого театра только тогда они обретают идентичность. Что касается собственно хореографии, то ее нет смысла искать в балетах Григоровича - там совершенно другой, скажем так, месседж. Его балеты являются, в сущности, читаемой иконой или установочной статьей; они раскладываются на дискретные знаки с абстрактным содержанием: вот знак «классического танца» (то, что призвано связать Григоровича с классической традицией), а вот - «выразительность», «экспрессия», «метафора» (то, что призвано противопоставить Григоровича реакционному драмбалету) и т. д. Знаки синтезируются тотальной идеей «хореосимфонизма» - магического кристалла, обладание которым прокладывает путь к истине. Идея «хореосимфонизма» - в подчинении и ассимиляции всего разнообразия форм хореографической жизни и установлении иерархии «высокого» («классический танец») и «низкого» («пантомима», «характерный танец»). Причем, «низкое» игнорируется - и балетный спектакль сводится к набору «правильных» элементов «хорошего вкуса», которые легко укладываются в сознание как профессионалов (артистов), так и взыскующей советской публики («физики - лирики»). Вот здесь и кроется причина успеха балетов Григоровича. Профессионалам, в частности «думающим» балеринам, его балеты дают ощущение преодоления предательски опасного мира профессии, мира балетного урока (одна вариация Авроры из 1-го акта «Спящей красавицы» Петипа по технической каверзности перевешивает всю длинную чреду патетических поз, составляющих хореографическое содержание партии Мехменэ-Бану в «Легенде о любви» Григоровича), а также (после сброса отработанных топливных баков профессии) - иллюзию выхода в открытый космос, в сферу «образов», «духовности», «идей». Любая балерина, танцующая балеты Григоровича, чувствует себя полноценной интеллектуалкой. Для советского интеллигента эта фикция идей, кроме всего благородного, была еще и удобным оправданием истинных и стыдливо скрываемых вуайеристских мотивов регулярного посещения балетного театра (тщательно прорисованные на комбинезоне телесного цвета пурпурные соски молочных желез Мехменэ-Бану, садомазохистский реквизит Ивана Грозного, обнаженный торс Спартака и т. п.). Но если отбросить «образы», «мысли», «идеи» и вглядеться не в грудь, не в торс, а в собственно танцы и применить к балетам Григоровича традиционные мерки профессии (к примеру, качество танцевальной лексики), они неизбежно окажутся «некачественными», «плохими». «Большой балет Григоровича» - это то самое «другое искусство», о котором почти тридцать лет назад была написана книга Паперного «Культура два».

Вот этот «Большой балет» с его «духовными» артистами и «интеллигентной» публикой и достался в наследство Владимиру Васильеву. И что прикажете с ним делать? Когда в 1992 году была объявлена свобода торговли, на фоне трофейных гранитов улицы Горького и траурных черных диабазов Библиотеки имени Ленина в одночасье развернулся фантастический восточный базар (я прекрасно помню этот день: трусы, копченая колбаса, атомные бомбы и часы-с-кукушкой продавались одновременно), а сами граниты и диабазы были исписаны похабными словами. То, что сделал Владимир Васильев в Большом театре, есть неосознанное, но очень точное повторение движения освободившихся народных масс. Его китчевые проекты - «Лебединое озеро», Эйфман-с-Волочковой, тоска по «Дочери фараона» - это и есть граффити на полированном граните «Большого балета» - совершенно естественный жест отторжения, что-то подобное низвержению Вандомской колонны.


В. Г. Возможно. Вы считаете, что это было необходимым расчетом с прошлым. Я же считаю, что подлинного расчета с прошлым так и не произошло. Повторяю еще раз: произошло предвосхищение ближайшего будущего. Если что Васильев и угадал, так это наступление нового «гламурного века», как можно было бы сказать по аналогии с «Золотым веком» Григоровича.


П. Г. Тогда не кажется ли вам, что васильевское «Лебединое озеро» было той самой шоковой терапией, задачей которой была гальванизация окоченевающего тела и сознания «Большого балета»?


В. Г. Абсолютно не кажется. Связи между тем, что сделал Гайдар, и тем, что делал Васильев, нет никакой. Наша страна до и после Гайдара - это две разных страны, а «Лебединое озеро» Васильева ни к чему не привело. Оно не имело и не могло иметь никакого продолжения. Это был абсолютный тупик.


П. Г. Вы хотите сказать, что «Лебединое озеро» Васильева не заполнило пустые прилавки Большого театра?


В. Г. Почему не заполнило? Заполнило - эрзац-продуктами, эрзац-культурой. Реформа Гайдара не эрзац-реформа - это подлинная реформа, от которой при всем желании, при всем стремлении нынешней власти невозможно свернуть. Большой театр не пошел путем Васильева.


П. Г. Простите, но эрзац - это намеренная подмена. Васильевское же «Лебединое озеро» - продукт, изготовленный, скажем так, с открытым сердцем. В нем все честно: искреннее желание сделать «русский балет», страстное желание достичь абсолюта (никто не запретит Васильеву считать, что партитура Чайковского до сих пор не нашла конгениального хореографического воплощения), искреннее желание борьбы с тоталитарным прошлым, а следовательно, с «Лебединым озером» Григоровича и т. д. Это плод непосредственного (пусть инфантильного) сознания великого танцовщика. Эрзац-культуру и эрзац-балет Большому театру предложил «чужой» - француз Лакотт. «Дочь Фараона» - вот намеренная подмена. Понятно, что это был наш ответ Чемберлену, ответ Большого театра на реконструкцию «Спящей красавицы» в Мариинском театре. Поначалу Большой театр в лице Лакотта попытался сделать то же самое (Лакотт оповестил балетный мир, что балет ему показали полностью Егорова и Кшесинская). Ничего не получилось (Лакотт неусидчив, разобрать гарвардские иероглифы режиссера императорского Мариинского театра Николая Сергеева, вывезенные из Спб. в 1918 году, пожилому французу было, конечно, не по силам, а Егорова и Кшесинская уже никогда не расскажут нам, что именно они показали Лакотту). Тогда произошло перепозиционирование проекта, которое было бурно поддержано московской критикой. Его смысл заключался в том, что не надо заниматься археологией (от старых бумаг развивается аллергия на пыль) - надо следовать не букве, а духу Петипа. Что такое «дух Петипа», никто объяснить не умел, и Пьер Лакотт под бурные аплодисменты представил совершенно новый спектакль - Петипа-но-роскошней. Что прекрасно вписалось в новый тренд московского отношения к художественному наследию - балетному, архитектурному, любому.


В. Г. Лакоттовская «Дочь фараона» - это явление того же порядка, что и восстановление храма Христа Спасителя: нам не нужна подлинность, нам нужно название, даже наименование. «Дочь фараона» - это спектакль, который был создан Петипа в 1862 году, где-то в те же годы Тон строил храм Христа Спасителя. Они очень похожи по своей гипермонархической идеологии. Если реконструкция «Спящей красавицы» в Мариинском театре была попыткой сомкнуться с художественной культурой, то «Дочь фараона» в Большом театре - явление другого порядка, за которым художественной подлинности и не предполагалось - это был жест, адресованный новой власти - реставраторский монархический жест (фараон и так далее). Большой театр снова заявлял о себе как о театре большого стиля, так же как новый храм Христа Спасителя должен был возвестить о себе как о храме большой архитектуры, которую мы как бы заново создавали. Но в «Дочери фараона» присутствовало то, что позволило этому спектаклю иметь успех. Что такое «Дочь фараона»? Это триумфальное возвращение или, скорее, захват Большого театра массовой культурой. Если какая-то художественная идея и была осуществлена в Большом театре в чистом виде, это тот самый случай. «Спящая красавица», реставрированная в Мариинском театре Сергеем Вихаревым, есть отрицание массовой культуры во всех отношениях. Здесь все очень элитарно: сама идея реконструкции великого спектакля Петипа - Чайковского - Всеволожского, идея воскрешения всего того, что как бы было устранено, отменено - чистая идея. Я не знаю, с чем это сравнить, - по времени это совпадает с колоссальным и скоро прошедшим успехом прозы Набокова в России. Конечно, Набоков пришел в Россию раньше, но период с 1996 года (год премьеры «Симфонии до мажор» Баланчина в Мариинском театре) до 1999 (реконструкция «Спящей красавицы») - время, когда Набоков стал еще одним нашим классиком. Новым классиком, потому что после Чехова и Бунина у нас был только один классик - Шолохов. Лакоттовской «Дочери фараона» трудно найти параллели - к прозе Сорокина или Пелевина никакого отношения она не имеет. «Дочь фараона» заняла нишу массовой культуры. Эта ниша в нашем балете не заполнена. Сегодня у нас есть тяготение либо к радикальному неоавангарду, либо к откровенной поп-культуре: Сорокин/Пелевин - или Дарья Донцова, Илья Глазунов - или московские концептуалисты. Между ними ничего, что «радует глаз», на что «приятно посмотреть». «Дочь фараона» заняла промежуточное положение. В один ряд с ней можно поставить разве что «Пиковую даму» Ролана Пети - также продукт массовой культуры, в котором используется два больших классических сочинения: Шестая симфония Чайковского, изрезанная вдоль и поперек, и «Пиковая дама» Пушкина, изувеченная до неузнаваемости; и все обращено к непосредственным ожиданиям зрителя, которому, конечно, страшно нравится история романа молодого человека и старой дамы.


П. Г. Публика этого ждала?


В. Г. Вообще говоря, публика ждала другого - она ждала Баланчина, то есть настоящее искусство.


П. Г. В вас говорит представитель узкопрофессиональной части публики. И если рассуждать с профессиональных позиций, нужно сказать в первую очередь о крахе ремесла, об утрате навыков стиля, композиции, ансамбля, то есть навыков организации целого - и не только в балете, в театре, кино, в архитектуре - всюду. Наше художественное сознание рассыпалось. Дом музыки на Красных холмах (в просторечьи - кастрюля), Оперный центр Галины Вишневской на Остоженке, украшенный карикатурным ордером, новая Манежная площадь, похожая на советские дачные шесть соток с грядками, парниками и теплицами, да и собственно сама новая сцена Большого с уродливым четырехколонным портиком, безграмотно декорированным зрительным залом и церетеллиевым плафоном а-la-Chagall-на-темы-Бакста - все это воистину беспрецедентно. Это невозможно называть профессиональной архитектурой. «Дочь фараона» идеально встраивается в этот экстравагантный ряд: смешать в одном спектакле технику и стиль парижской танцевальной школы 1920-1930-х годов с героическим атлетизмом и пафосом верхних поддержек советского балета и выдать все это за спектакль петербургского императорского балета XIX века - какой уверенностью в невежестве окружающих должен обладать хореограф, чтобы выйти на поклон после такого спектакля, и каким детским художественным опытом должны обладать журналисты, чтобы принять подобный коктейль за «дух Петипа». Впрочем, это дебри профессии, - публика, включая большую часть критиков, мало в них разбирается. Считываются исключительно символы и, как вы говорили, названия и даже наименования. Но меня интересует именно реальная публика Большого театра: и старая «демократическая» (включая клаку, которая аплодирует отчасти для заработка, а отчасти для души), и новая «элитная» (с французским коньяком в бенуаре и бриллиантовым колье на недавно вымытой советской шее).


В. Г. «Дочь фараона» и стала их балетом - «нашим» балетом, поставленным не нашим балетмейстером-французом на музыку итальянца и на сюжет француза, с «нашими» представлениями о том, что такое балет, что такое красота, что такое драма, что такое царский двор. Это же балет из жизни «высшего общества» - там фараон, какой-то нубийский царь, и там англичанин - не простой англичанин, а путешествующий.


П. Г. Честно говоря, «Дочь фараона» соотносится не столько с гротескной московской архитектурной эклектикой 1990-х годов, сколько с новой московской ресторанной культурой, с ее дорогими фальшивыми интерьерами XVIII века, которые, как известно, в Москве сгорели в 1812 году, с азиатским подобострастным сервисом, с невероятными официантами-холопами…


В. Г. И с посетителями этих ресторанов, которые в конце 1990-х пережили пик успеха. Поразительным образом Пьер Лакотт оказался «новым русским» или, по крайней мере, «новым французом».


П. Г. Успех «Дочери фараона» - это отчасти тот самый новый московский энтузиазм, новый московский позитивизм, новый московский патриотизм («Москва! Гремят колокола!», как пел Олег Газманов) и новый московский глобализм (именно в конце 1990-х Москву стали именовать мегаполисом). И речь не только о пространственном воплощении, но и материальном выражении.


В. Г. Москва снова стала богатым купеческим городом - только без Третьяковых, Морозовых и Щукиных, без основателя МХТ купца Алексеева, без Лидваля и Шехтеля - есть все, кроме этих людей. И «Дочь фараона» - это купеческий спектакль о богатстве и для богатых людей, которым не хватает воображения. Но будем ждать, потому что именно дети таких людей создали замечательный московский авангард - все знаменитые женщины русского авангарда происходили из купеческих или богатых крестьянских семей.


П. Г. Я хочу подытожить наши соображения и совсем не хочу, чтобы в них уловили издевательский тон. Я считаю, что Владимир Васильев совершил подвиг, возглавив очень тяжелый театр в его очень тяжелый период, и я верю, что Васильев руководствовался самыми искренними намерениями. Что ему помешало? Интеллектуальная ограниченность? Плохой вкус, а может быть, отсутствие цельного представления о том, в какую сторону надо сдвинуть это предприятие?


В. Г. Васильев стал жертвой своего художественного воспитания. Ну не может человек, который закончил балетмейстерское отделение ГИТИСа, руководимое Ростиславом Владимировичем Захаровым (он сохранял влияние на Васильева всю жизнь и даже после смерти), - не может такой человек рассчитывать на успех какой бы то ни было художественной реформы. Исполнительский гений Васильева был обращен в будущее, он открыл дорогу мужскому танцу и в Москве, и в России (Нуреев появился позже). Но с чем Васильев пришел в Большой театр? С художественной идеологией абсолютно себя исчерпавшей - с тем, что мы называем драмбалетом. За его пределы он никогда не выходил. Он хотел немного подновить эту идеологию новыми схемами (отсюда этот доморощенный фрейдизм «Лебединого озера»), но его представления о балете как об искусстве драматическом, а не хореографическом никогда не подвергались сомнению. И один раз Васильев сумел осуществить эту программу в малой форме, поставив балет «Анюта», лучший балет, который он сделал в своей жизни, где сыграл одну из своих лучших ролей и где была очень хороша Максимова. Кстати сказать, драмбалет умер как нечто, предназначенное для большой сцены, но он прекрасно может существовать в малом формате. Это доказал тот же Захаров, создатель «Бахчисарайского фонтана», провалившийся с прокофьевской «Золушкой» именно потому, что он вообще не умел ставить музыку, для него существовало только понятие «сюжет». Захаров замечательно поставил небольшую пушкинскую новеллу «Барышня-крестьянка» - но не на сцене Большого театра, а на сцене филиала, - и уже не как Grand ballet, а как небольшую комедию, спектакль-пьесу - так деятели драмбалета сами его и определяли. Драмбалет и дальше будет жизнеспособен, как балетный спектакль, где главным является не хореографическое содержание, а роли. Дважды это было доказано: во времена Захарова - Семеновой («Барышня-крестьянка») и во времена Васильева - Максимовой («Анюта»). Здравый смысл в этом есть - «действенный балет» с хорошо придуманными и сочиненными ролями - что, собственно, в Большом театре всегда любили.

Аркадий Ипполитов Бабье лето неоклассики

Русская идиллия


По- латыни классический -classicus - значит морской. Ни в каких словарях, объясняющих классицизм и неоклассику как стилистические направления, это значение не упоминается, сопровождаясь лишь ремаркой: от лат. classicus - образцовый, - что даже не совсем соответствует действительности, так как подразумевает лишь переносное значение этого слова, означающего: 1) относящийся к первому классу римских граждан, 2) принадлежащий к флоту, морской. Classici же - граждане, принадлежащие к первому классу, а также - моряки, матросы.

Казалось бы, нет ничего менее классичного, чем матросня. Правда, на это можно возразить, вспомнив список кораблей, прочитанный до середины, но как раз Гомер к классицизму имеет лишь то отношение, что классицизм на него постоянно ссылается. При этом более классическая «Илиада» происходит исключительно на суше, несмотря на битву у кораблей, а уж Одиссей-Улисс с его фантастическими приключениями совсем не классический персонаж, поэтому стал в первую очередь героем Джойса, а не классицистических трагедий. Древнегреческие морские странники Ясон и Одиссей породили романтизм: им наследуют критские пираты, пленившие Цезаря, итальянские авантюристы, открывшие Новый Свет, английский проходимец Френсис Дрейк, Уолтер Рейли, друг Марло и Шекспира, капитан Ахав Мелвилла, команда броненосца «Потемкин» и Керель из Бреста. Совсем не классицистическая компания. Море классицизму враждебно: вечно меняющееся, обманчивое, оно не поддается никаким правилам; водная стихия неустойчива и непредсказуема. По сути своей классицизм сухопутен и не выносит качки, так что составители словарей вроде бы и правы, опуская в своих комментариях второе значение латинского слова classicus, как не имеющее к классицизму никакого отношения.

Мне же Аполлон Бельведерский всегда напоминал морского офицера. Я его очень хорошо представляю в белом парадном кителе, сияющим золотом, черных штанах, в фуражке с галунами. Именно Аполлон возник в небесах в один замечательный день, когда я физически ощутил родство неоклассики с морем. Был чудесный, золотой день бабьего лета, и вместе с одним датчанином, хранителем итальянской графики Копенгагенского музея, я отправился в путешествие из Петербурга в Кронштадт, а затем, из Кронштадта, на пароме - в Ораниенбаум. Датчанину эта, предложенная мной поездка, была особенно интересна - один из его прадедов служил в русском флоте, и от бабушки, проведшей детство в Петербурге, он слышал рассказы о кронштадском рейде и роскоши российских морских парадов.

Кронштадт только-только перестал быть закрытым городом и производил впечатление умирающего: огромный мертвый собор, покинутые форты и груда безжизненных кораблей около пристани. Паром был забит дачниками, едущими после работы на свои приусадебные участки, измученными пенсионерками с котулями, но ярко блистало расплавленное сентябрьским солнцем серое серебро Финского залива, и столь ослепителен был день, величав и торжественен, что рассказ датчанина о его кронштадском предке неожиданно обрел осязаемость, отодвинув современную убогую реальность в сторону, и засверкали ряды кораблей, вдруг возникших на расплавленной водной глади, своими белоснежными парусами, разноцветными вымпелами и флагами, развевающимися на мачтах, загремели пушечными салютами и раскатистыми у-р-р-р-р-а стройных рядов матросов. Мираж придавал Финскому заливу обманчивое сходство со Средиземным морем, с парадом перед битвой при Акциуме, произошедшей второго сентября 31 года до нашей эры, и балтийское солнце из последних сил старалось изобразить из себя средиземноморское. Так что ничего удивительного не было в том, что на борту флагмана появился Аполлон Бельведерский, светлый и прекрасный, осеняя все своей строгостью, божественно стройный, в морской фуражке, столь подчеркивающей целеустремленность его профиля, и принял морской парад. Аполлон возник очень естественно, хотя датчанин на Аполлона нисколько не был похож, скорее на интеллигентного грызуна, бобра или белку, сходство с которыми придавали ему очень крупные передние зубы, выступающие из усов, и маленький рост. При таком правнуке сомнительной казалась и схожесть с Аполлоном прадеда, но кто, кроме этого бога, мог соответствовать восхитительной геометрии, возникшей на зыбкой глади залива, призрачной и прекрасной? Аполлон прямого отношения к морю не имеет, даром, что родился на дрейфующем острове Делос, но Посейдон-Нептун, морской бог, как-то слишком бурно неврастеничен со своими конями, дельфинами и трезубцем. Посейдон похож на старого пропойцу-боцмана, и для морского парада негоден.

Да и перед глазами был мираж, а грызун-интеллектуал просто что-то бубнил сзади. То, что он был датчанин, и то, что рассказывал он мне о прадедовских воспоминаниях на итальянском, сладко пахло датским Золотым веком, искусством Эккерсберга и Кебке. Датская живопись первой половины девятнадцатого века похожа на легкий шелест сентябрьской листвы под солнцем ранней северной осени, хрупкий, невнятный и очень человечный. Крошечные фигурки, сюртуки, длинные платья, капоры, мундиры, и белые колонны у желтых фасадов. Строгая соразмерность мира лилипутов, построивших уютные дома с фронтонами в подражание храмам древних, к уюту не имеющим никакого отношения. Повседневность, грезящая об Афинах и Риме, и из Аполлона делающая пресс-папье. Как знак мечты о величии.

Гипсовый Аполлон украшает живописный садик, засаженный лиловыми и розовыми цветами, две девочки играют в волан в белых платьях, ветра нет, только время от времени падают первые желтые листья, пока еще, как первая седина, почти невидимые в зелени, один лист прилип к влажной от утренней росы щеке гипсового Аполлона, а в желтом домике с белыми колоннами пьют чай из позолоченных фарфоровых чашек, тикают часы с бронзовой Психеей, склонившейся над бронзовым Амуром, и средний сын, морской офицер, приехавший в отпуск, намазывает хлеб маслом. Он в своем форменном мундире, очень аккуратном, - единственное черное пятно. Все остальное чистенькое, сияющее. Трогательный мир, кукольный и лживый.

Второго сентября 1807 года англичане начали бомбить Копенгаген, и бомбили его четыре дня подряд, так что балтийские Афины сгорели, и есть очень много хорошеньких картинок, посвященных этому событию, с красивым красным заревом во все черное небо, черными силуэтами горящих церквей и мечущимися в панике фигурками. Седьмого сентября Дания подписала капитуляцию, ее флот, тогда - самый большой в мире - был уведен в Англию, и королевство Дания стало мирным и уютным, как сказка Андерсена. Вскоре начался датский Золотой век.

Датская живопись, особенно замечательный Кебке, напоминает отечественного Григория Сороку. Тихая идиллия со слегка желтеющими деревьями. Белые колонны, желтые фронтоны, кукольные фигурки, несколько более босоногие, чем у датчанина. Напоминает и чистую, прозрачную, росами промытую прозу пушкинской «Барышни-крестьянки». В чудном русском пейзаже миниатюрный и аккуратный стаффаж: англоман, залезший в долги и ушедший в отставку в павловское время, его русопятый сосед-недоброжелатель, девки в сарафанах, хитрая Лиза в лапоточках, дурак Алексей с ружьем и собакой, Аполлон Бельведерский. Лес, грибы, птички, охотничья собака бегает, а в желтом домике с белыми колоннами за обедом все говорят по-французски. И все врут друг другу, даже тупой Алеша, не замечающий белил на физиономии своей ряженой суженой. Лиза же очень удачно выходит замуж и, надо отдать ей должное, сама все устраивает.

В сентябре Иван Петрович Берестов примиряется с Григорием Ивановичем Муромцевым, и рассказ достигает кульминации. В сентябре Муромцев дает примирительный обед Берестову, а Лиза, укравшая у своей англичанки косметику, в очередной раз дурачит своего избранника. Третьего сентября 1830 года Пушкин приезжает в Болдино, и начинается замечательная осень, в сентябре он пишет «Барышню-крестьянку». Вокруг же свирепствует холера, но «Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья - Бессмертья, может быть, залог!» - сентябрь удивителен, «Пир во время чумы» переплетается с «Барышней-крестянкой», да и Григорий Сорока вешается в возрасте тридцати одного года от роду. Блистательная и искусственная лживость «Барышни-крестьянки» - это бабье лето классицизма, фальшивое золото пожелтевших листьев. С белыми колоннами желтых фасадов, глядящихся в искусственные пруды, с бронзовыми Психеями, застывшими над бронзовыми Амурами. Форма - это же педантство.

Все большие пожары больших городов происходили в сентябре, кроме самого классического, римского, случившегося в июле. Нерон поджег Рим в июле специально, чтобы его пожар отличался от других, неоклассических. Второго сентября 1666 года загорелся Лондон. Второго же сентября начался пожар Москвы, и жирный Пьер Безухов неуклюже слонялся по Москве в поисках Наполеона. Город, брошенный и обреченный, французская болтовня сapitaine Ramball du treiziйme lйger, dйcorй pour l?affaire du Sept - капитан Рамбаль, наверное, получил орден Почетного легиона уже за Бородинскую битву, - грабеж, классический профиль молодой армянки, спасение некрасивой злобной девочки, спасение не из огня, а из огорода, где она притаилась, ложь о том, что она - его дочь, непонятная самому Пьеру и неожиданно у него вырвавшаяся, - все это признаки бабьего лета, утомленного солнца, желтеющих листьев. В Петербурге в это же время князь Василий в салоне Анны Павловны Шерер читал воззвание патриарха.

Затем в сентябре бомбили Лондон, замкнулась блокада, горели Бадаевские склады и здания Торгового центра.

Второе сентября 1792 года - начало террора французской революции, когда толпа, взяв на себя обязанность судей и палачей, ворвалась в парижские тюрьмы, верша самосуд. Толпа состояла из лавочников и ремесленников всех разрядов и была обуреваема патриотическими чувствами. Образовался трибунал, «и, ввиду огромного числа обвиняемых, было решено, что дворяне, священники, офицеры, придворные, одним словом, люди, одно звание которых служит уже достаточным доказательством их виновности в глазах доброго патриота, будут убиты гуртом, без дальнейших рассуждений и специальных решений суда; что касается других, то их надлежало судить по внешнему виду и по их репутации». Самозваные судьи были экспансивны, чувствительны и нравственны: так, они, например, не брали ни денег, ни драгоценностей, найденных у своих жертв, а доставляли все это в целости и сохранности в революционные комитеты. Еще они были очень веселы, танцевали вокруг трупов, подтаскивали скамьи для «дам», желавших видеть, как убивают аристократов, и установили особый ритуал для занимательности. Осужденных решено было медленно проводить между шпалерами честных граждан, которые будут бить их тупым концом сабли, чтобы продлить мучения. Затем обнаженные жертвы кромсались еще в течение получаса, и, когда все уже вдоволь насмотрелись, врагов народа приканчивали, вспарывая им животы.

Все это делалось во имя свободы, равенства и братства и имело большое историческое значение для демократии. Расчищался путь для нового, и вместе с головами аристократов в прошлое летели фижмы, парики и последние излишества рокайля, туалеты становились проще, архитектура - легче, сады - естественней, скульптура - пластичней, живопись - выразительнее. Ровное, ясное сентябрьское солнце классицизма всходило над Европой и освещало английский парк, Аполлона Бельведерского среди цветов, двух девочек в белых платьях, играющих в волан, искусственный пруд, смотрящуюся в него уютную усадьбу с желтыми колоннами, и, заглядывая в окна, играло на полированной поверхности комодов и столов с пламенем красного дерева, на ягодицах бронзовой Психеи, склонившейся над бронзовым Амуром, и тихо-тихо тикали часы: тик-так, тик-так, тик-так. Декабрь, быть может, был главной русской ошибкой, все надо было устраивать в сентябре.

Розалия фон Тюммлер, героиня рассказа Томаса Манна «Обманутая», в свои пятьдесят лет влюбилась в двадцатичетырехлетнего американца с весьма значащим именем Кен Китон. Предвосхищая набоковскую «Лолиту» Манн изображает вожделение пережившей менопаузу Европы к свежести Нового Света. Влюбленность, как водится, произошла в мае, но окончательно положение вещей стало бесспорно ясным в «по-летнему теплый сентябрьский вечер». Кен остался к ужину и, попросив разрешения снять куртку, оказался в спортивной безрукавке, так что все могли любоваться его сильными мускулистыми руками. Бедную почтенную вдову бросало то в жар, то в холод, она краснела и бледнела, и изнемогала от страсти, и проклинала, и наслаждалась, и мучительно-сладостно содрогалась при виде его груди, робела и стыдилась своей непригодности, и собой воплощала самую настоящую золотую осень, прекрасную и бесплодную. Так мучилась и страдала бедняжка, пока - о чудо! - природа не сжалилась над ней и не послала знак свыше, и тело ее не омылось кровью и болью, и снова вернулась жизнь, триумф, триумф! Розалия снова стала женщиной, полноправной настоящей женщиной, достойной мужественной юности своего Аполлона Бельведерского. И вот она уже прижимается к нему, и признается ему, и целует его молодой рот, и губы, столь мучившие ее. Любовь делает чудо, преображает и освобождает. Впрочем, той же ночью Розалия почувствовала себя плохо, очень плохо, угодила в больницу и через несколько дней умерла от рака матки.

Коллизия «Обманутой» повторена в «Пианистке» Элинек-Ханеке, только в свете своего опыта героиня становится жестче, чем манновская Розалия. Вот тебе и возрождение, любовь классицизма к Аполлону Бельведерскому - судьба по свету шла за нами, как пианистка с бритвою в руке. Молодость, красота, сила: у классицизма критерии ровно те же, что и у физической любви. Несмотря на весь педантизм формы, классицизм - морской, зыбкий, текучий, неуловимый. Все ложь - желтые фасады с белыми колоннами, естественность английских парков, бронзовая Психея, склонившаяся над спящим Амуром, как пианистка над своим хоккеистом, старая, страшная, бесплодная. Любить юность античности опасно. Может быть, у культуры давно закончилось все женское, уже в конце восемнадцатого века, и поэтому развалившаяся на сентябрьском солнце Москва со своими потугами на неоклассику так похожа на пораженную раком матку.


This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
12.01.2012

Оглавление

  • Русская жизнь №34, сентябрь 2008 Москва * НАСУЩНОЕ * Драмы Ингушетия
  • Признание
  • Никарагуа
  • Письма
  • Навальный
  • Оттепель
  • Резник
  • Лирика ***
  • ***
  • ***
  • Анекдоты Украл шпалы
  • Мама, купи героин
  • Избила милиционера его жезлом
  • * БЫЛОЕ * Белая, палевая, бледно-розовая и дикая
  • Ярослав Леонтьев В мир - бах
  • Доктор химии
  • Из зеков в шпионы
  • Не бомбой единой
  • * ДУМЫ * Борис Кагарлицкий Дорогая моя М.
  • Олег Кашин Топонимика мертвого города
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • VIII.
  • Михаил Харитонов Москаль
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • * ОБРАЗЫ * Юрий Сапрыкин Сидя на красивом холме
  • Александр Можаев Продукты зачатия
  • Дмитрий Ольшанский Город-ад и город-сад
  • Город-ад
  • Город-сад
  • Захар Прилепин Отступать некуда
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • Дмитрий Данилов Мои окраины
  • Земляной Вал
  • Митино
  • Южная, Аннино
  • Кожухово
  • Максим Семеляк Воронья слободка
  • Дмитрий Быков Московское зияние
  • Евгения Пищикова Карамельные штучки
  • Кривда
  • Правда
  • * ЛИЦА * Олег Кашин Две головы
  • I.
  • II.
  • III.
  • IV.
  • V.
  • VI.
  • VII.
  • VIII.
  • IX.
  • X.
  • XI.
  • XII.
  • XIII.
  • XIV.
  • XV.
  • Рог изобилия
  • Алексей Крижевский Оно процветает
  • * ВОИНСТВО * Александр Храмчихин Воевать по-новому
  • * МЕЩАНСТВО * Эдуард Дорожкин Прогулки урбаниста
  • Людмила Сырникова Список благодеяний
  • * ПАЛОМНИЧЕСТВО * Наталья Толстая Страна тысячи озер
  • * ХУДОЖЕСТВО * Денис Горелов Маэстро, урежьте марш
  • Вадим Гаевский, Павел Гершензон Китч
  • Аркадий Ипполитов Бабье лето неоклассики