КулЛиб электронная библиотека 

Собрание сочинений в 6 томах. Том 3. Франческа да Римини. Слава. Дочь Иорио. Факел под мерой. Сильнее любви. Корабль. Новеллы [Габриэле д`Аннунцио] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Габриэле Д'Аннунцио Собрание сочинений в 6 томах Том 3 Франческа да Римини Слава Дочь Иорио Факел под мерой Сильнее любви Корабль Новеллы

Герои д’Аннунцио в истории [1]

Как известно, Франческа, дочь Гвидо Миноре да Полента, Джованни Малатеста Хромой, его братья Паоло Красивый и Малатестино Кривой, все эти герои трагедии Габриэле д’Аннунцио, — личности исторические. Можно проследить основные события их жизни по летописям XIII–XIV веков и другим документам той эпохи.

Вот что в наше время знает о них история.


Первый Малатеста, о котором сохранилась память, после родоначальника Уго (1132 г.), был Джованни, получивший в 1150 г. право гражданства в Римини. У этого Джованни был сын, тоже Джованни, человек жестокий и свирепый, который и получил от современников прозвище Malatesta В конце жизни он занимал в городе должность подеста и умер (1247 г.) властителем Пенна-Билли, Рокофреддо и Чоли (Ciola). Старший его сын, тоже Джованни, взял в жены дочь графа Солвиана, сделался родоначальником линии Сольиано — Малатеста. Второй сын — Малатеста да Веруккио, названный так потому, что жил в замке этого имени (полученном в приданое), — был отцом Джованни, Паоло и Малатестино, действующих лиц трагедии Г. д’Аннунцио.

Малатеста да Веруккио жил ровно сто лет (1212–1312 гг.), почему его называли также Столетним, и был одной из замечательных фигур своего времени. Данте упоминает о нем в своей комедии. Он стоял во главе гвельфов всей Романьи и руководил их борьбой против фамилии Парчитаде, бывшей представительницей империи. Умер он в том же Римини, где носил звания «синьора» и «народного капитана», сохранив власть до последнего вздоха и видя, что его влияние распространилось на все окрестные города. В трагедии Малатеста да Веруккио не появляется, но о нем говорится несколько раз и многие сцены как бы обвеяны его близостью.

Малатеста да Веруккио был женат трижды, и от этих браков у него было четыре сына. Старшим из них было Джованни Хромой, il Sciancato, которого звали еще Gianciotto и Lancilotto. Суровый, жестокий, желчный (может быть, по причине своего физического уродства), Джанчотто уже в двадцать лет — родился он в 1248 г. — составил себе имя как воин. Самые видные города Романьи, Марок и республик искали его услуг как народного капитана. Когда в 70-х годах равеннские Поленты, соседи Малатесты да Веруккио, просили его помощи против гибеллинских отрядов, разделявших их города и угрожавших их владениям, он послал Джанчотто. Джанчотто действительно оборонил земли Полентов от гибеллинов, и наградой ему была рука Франчески, дочери Гвидо Миноре да Полента.

Женившись на Франческе, по-видимому, в 1275 г., Джанчотто жил с ней десять лет и имел от нее ребенка, дочь Конкордию, — о чем д’Аннунцио в трагедии умалчивает. В 1285 г. Джанчотто застал жену с своим братом Паоло и убил обоих. Через два года после этого, в 1287 г., он женился вторично на Цамбразине, дочери Тибальделло де Цамбразе из Фаэнцы, вдове Тино Уголино Фантолини. От второй жены у него было пять человек детей. Умер Джанчотто в 1304 г.

Второй сын Малатесты да Веруккио, Паоло, родился в 1252 г. Даже в нотариальных актах и в папских бреве его означают прозвищем Паоло Красивый, Paolo il Bello. Его красота, видимо, поражала современников. Бенвенуто да Имола, один из ранних комментаторов Данте, говорит, что Паоло предпочитал удовольствия мира воинским трудам. Но, судя по современным хроникам, Паоло Малатеста был вполне сын своего века и красота не была его единственной доблестью. Он постоянно вмешивался в дела правления: то был занят подавлением мятежей, то завоеваниями, то начальствовал над войском, то правил как подеста. В 1280 г. он вошел как победитель в Сан-Арканджело. В 1282 г. Флоренция избрала его «народным капитаном» и «охранителем мира». Вряд ли флорентийцы XIII в. стали бы разыскивать в Романье человека изнеженного, чтобы поставить его во главе своих наемников. Впрочем, Паоло, отправившийся в Флоренцию в ноябре 1282 г., менее чем через три месяца, 1 февраля следующего года, уже просил отставки и получил «позволение отправиться домой» — lizenza di andarsene а casa.

Паоло с ранних лет был женат. В 1269 г., всего семнадцати лет от роду, он вступил в брак с Орабиле Беатриче, дочерью графа ди Гаджуоло, и имел от нее двух детей: сына Уберто и дочь Маргариту. После 1285 г., предполагаемого года его убийства, о Паоло более нет достоверных известий.

Третьим сыном Малатесты да Веруккио был Малатестино Кривой (del Occhio), которого также упоминает Данте. На вопрос Гвидо да Монтефельтро в «Аду» о судьбе Романьи, Данте дает подробный ответ, говоря между прочим: «Равенна остается тем, чем была в течение многих лет. Орел Поленты властвует в ней и еще покрывает своими крыльями Червию… Два дожа Веруккио, старый и молодой, которые так жестоко обошлись с Монтаньей, вонзают по-прежнему зубы в привычную им добычу» (Ад, XXIII). Под молодым «дожем Веруккио» Данте разумел Малатестино Кривого, и история не опровергает такого суждения. То был действительно злой пес, которого отец по временам спускал с цепи то на одного, то на другого из соседей. Позднее он присоединил к владениям Малатесты Червию и дважды вступал в Пезаро, предавая город огню и мечу.

Год рождения Малатестино точно неизвестен, д’Аннунцио изображает его моложе Паоло. Ириарте на основании неизвестных нам данных считает годом рождения Малатестино 1249-й: в таком случае он был на три года старше Паоло. Скартаццини называет Малатестино даже старшим сыном Веруккио… По смерти отца Малатестино наследовал его власть в Римини, правил пять лет и умер в 1317 г.

Его преемником был четвертый сын Малатесты да Веруккио — Пандольф, родившийся в 60-х гг. XIII в. и умерший в 1326 г.

Заметим еще, что в XIV в. власть Малатестов распространилась на большую часть Романьи и почти на всю Анкону. Но власть эта была непрочной: они постоянно должны были отстаивать свои владения с оружием в руках и нередко затевали междоусобные распри. С первых годов XV в. началось постепенное падение дома Малатесты. Понемногу Малатесты потеряли все свои города и земли, и один из последних представителей их рода, Пандольфаччо (1475–1534 гг.), почти нищий, тщетно искал помощи и поддержки у разных итальянских дворов своего времени.


Фамилия Полентов, из которой вышла Франческа, гораздо менее блестяща и оставила меньший след в истории.

Происхождение Полентов темно, имя же свое они получили от замка Поленты, стоявшего недалеко от Бертиноро. Своим богатством они обязаны торговле и разного рода промыслам, что и помогло им возвыситься в своей родной стране. Они уже были могущественны, когда в XII в. поселились в Равенне. Ревность к церкви заставила их примкнуть к партии гвельфов, и архиепископ Равеннский не раз давал членам их семейства звания своего «висконта» и «викария». Однако в Равенне, которая долгое время считалась оплотом империи, часто одерживали верх гибеллины, и тогда Полентам приходилось бежать из города.

Гвидо Миноре да Полента, по прозвищу Старик, il Vecchio, отец Франчески, также вел жизнь, полную превратностей, и несколько раз должен был спасаться бегством из Равенны. Стоя во главе гвельфов, Гвидо Миноре руководил их борьбой против фамилии Траверсари, которые в Равенне стояли во главе гибеллинов, как Парчитаде в Римини. Когда в 1275 г. гвельфы с помощью Малатесты окончательно восторжествовали в Равенне, разбив гибеллинов у Трентолы, Гвидо Миноре добился без труда, что был избран «синьором» города. Данте упоминает о гербе дома Полентов: алый орел на желтом поле.

У Гвидо Миноре да Полента было пять человек детей: три сына и две дочери; четверо из них выступают в трагедии д’Аннунцио. По смерти Гвидо Миноре (1310 г.) власть перешла к двум его сыновьям — Остазио и Ламберто, а по смерти Ламберто (1316 г.) к сыну Остазио — по имени Гвидо Новелло. Этот Гвидо Новелло, который приходился племянником Франческе, был другом и покровителем Данте в последние годы его жизни. Великий поэт нашел последнее убежище в доме Гвидо Новелло и, по одним известиям, даже скончался на его руках. Гвидо Новелло устроил Данте достойные похороны, положил его тело в мраморную гробницу и хотел воздвигнуть ему памятник, но вскоре должен был бежать из Равенны (1322 г.) и умер на чужбине.

С точностью год рождения Франчески неизвестен, но предполагают — 1260 г. Если принять эту дату, в год брака с Джанчотто ей было 15, в год смерти — 25 лет. До нас не дошло никаких современных, подлинных свидетельств о Франческе, ее наружности, характере. Все, что мы знаем о ней, сводится к рассказу «Божественной комедии» и объяснениям ее комментаторов. Но нельзя утверждать, что Данте, если он даже получил от Гвидо Новелло самые точные сведения о Франческе, не украсил их фантазией. Комментаторы же Данте свои домыслы часто основывают исключительно на стихах Комедии.

Подробнее других из комментаторов Данте на эпизоде Франчески и Паоло останавливается Боккаччо, писавший, впрочем, почти через сто лет после события (1373 г.). Вот что он рассказывает:

«Франческа была дочь мессера Гвидо Веккио да Полента, синьора Равенны и Червии. После того как была долгая и истребительная вражда между ним и синьорами Малатестами из Римини, случилось, что через верных посредников был заключен между ними мир. Этот мир, чтобы имел он больше прочности, хотелось обеим сторонам укрепить родством. Условием родства было то, что упомянутый мессер Гвидо должен был дать в супружество свою юную и прекрасную дочь, по имени мадонна Франческа, Джанни, сыну мессера Малатеста. И когда это стало известно кое-кому из друзей мессера Гвидо, один из них сказал мессеру Гвидо: „Смотрите, что вы делаете, ибо, если вы не примете никаких мер в этом сватовстве, из него выйдет нечто дурное. Вы должны знать, какова ваша дочь и какая у нее своенравная душа, и если она увидит Джанни, прежде чем брак будет совершен, ни вы, ни другие не в силах будут сделать, чтобы она согласилась взять его в мужья. Поэтому, если вам угодно, мне кажется, что вы должны держаться следующего способа: чтобы Джанни не являлся сюда сватать ее, но чтобы явился один из его братьев, который, как его заместитель, и женился бы на ней именем Джанни. Был Джанни человек очень умный, и предстояло ему по смерти отца остаться синьором; поэтому, хотя был он безобразен лицом и хром, мессер Гвидо желал его в зятья более, чем кого-либо из его братьев. Зная, что все, что его друг говорил ему, легко может случиться, мессер Гвидо приказал тайно, чтобы все совершилось так, как ему посоветовал друг“.

Поэтому в назначенное время явился в Равенну Паоло (Polo), брат Джанни, с полномочием вступить в брак с мадонной Франческой. Был Паоло красивый и привлекательный человек и в высшей степени благовоспитан. Когда он с другими благородными людьми проходил по двору в доме мессера Гвидо, одна из тамошних девушек, которая его знала, показала на него в отверстие окна мадонне Франческе, говоря ей: „Мадонна, вот тот, кто должен стать вашим мужем“. Так добрая девушка и думала; после чего мадонна Франческа тотчас отдала ему свою душу и любовь. После был заключен искусственно брачный договор, Франческа отправилась в Римини и не прежде узнала о коварстве, как когда увидела наутро после первой ночи, что встает около нее Джанни. Должно думать, что она, видя себя обманутой, возненавидела его, но поэтому она не выкинула из души уже существовавшей любви к Паоло. О том, как она после с ним сблизилась, я ничего не слышал, кроме того, что говорит поэт (Данте), и возможно, что так оно было. Но я думаю, что это скорее вымысел, образованный вокруг того, что могло случиться, ибо я не думаю, чтобы поэт мог знать, как это произошло.

Паоло и мадонна Франческа упорствовали в своей страсти и, когда Джанни отправился в одну соседнюю местность как подеста, начали проводить время вместе без всякой предосторожности. Заметив это, один из служителей Джанни отправился к нему и рассказал ему то, что знал из этого дела, пообещав ему, когда он пожелает, дать их увидеть собственными глазами. Джанни, страшно пораженный этим, тайно вернулся в Римини и тем же самым человеком, усмотревшим, что Паоло вошел в комнату мадонны Франчески, был тотчас приведен к двери в эту комнату. Он не мог войти в нее, так как она была заперта изнутри, но извне окликнул жену и стал грудью ломиться в дверь. Мадонна Франческа и Паоло узнали его, и Паоло надеялся совсем или частью скрыть свой грех, убежав немедленно через опускную дверь, через которую был проход из той комнаты в другую; он кинулся через эту опускную дверь, говоря Франческе, чтобы она пошла и отперла. Но не случилось, как он предполагал, потому что, когда он бросился вниз, пола одежды, бывшей на нем, зацепилась за железный крюк, который был в доске этого схода. Между тем Франческа уже отперла Джанни, думая, что он, не найдя Паоло, простит ее, и Джанни вошел внутрь; он вдруг заметил, что Паоло удерживает пола его одежды, и с мечом в руке бросился, чтобы убить его. А Франческа, заметив это, чтобы этого не случилось, также быстро подбежала и стала между Паоло и Джанни. Джанни уже замахнулся рукой с мечом и весь устремился с этим ударом, — и случилось то, чего он не желал бы, так как раньше меч рассек грудь Франчески, чем он приблизился к Паоло. Пораженный этим событием, Джанни, так как он любил жену больше самого себя, вырвав меч, поразил вторым ударом Паоло и убил его. Оставив, таким образом, обоих мертвыми, он немедленно уехал и вернулся к своей должности. Были потом оба любовника на следующее утро, много оплакиваемые, погребены в одной могиле».

Другие комментаторы «Божественной комедии» останавливаются несколько подробнее только на самом сближении Франчески с Паоло, пересказывая, как они читали вместе историю Ланчилотто дель Лаго. Но, в сущности, эти комментаторы только повторяют рассказ, который вложен Данте в уста самой Франчески, в «Аду»:

Однажды мы, вдвоем, для развлеченья,
Как пред любовью Ланчилотт поник,
Читали, — быв одни, без опасенья.
Не раз с моим его встречался лик,
И загорались пламенем ланиты.
Но победил нас лишь единый миг,
Когда прочли, как рыцарь знаменитый
Припал устами к радостным устам,—
Тот, с кем отныне мы навеки слиты,
К моим губам, дрожа, склонился сам.
Стал Галеотто автор книги этой…
В тот день мы дальше не читали там.[2]
Общепринято мнение, что Франческа и Паоло погибли в 1285 г. Это мнение подтверждается найденной в Пезаро каменной плитой с надписью, из которой следует, что Джанчотто Малатеста занимал в этом городе в 1285 г. должность подеста. Однако некоторые именно на основании этого свидетельства утверждают, что Франческа была убита не в Римини, а в Пезаро. Наконец, есть еще мнение, что трагедия свершилась в 1289 г. в Сан-Арканджело, где жил тогда Джанчотто.


Трагическая судьба Франчески и Паоло послужила сюжетом для длинного ряда драматических произведений (Сильвио Пеллико, Уланда, Грейфа, Марион Крауффорд, Стеферена Филипса и др.). Габриэле д’Аннунцио в отличие от своих предшественников постарался как можно ближе держаться исторических свидетельств и быть верным исторической правде. В ходе действия он почти рабски следует за рассказом Боккаччо, иногда в своих ремарках слово в слово повторяя его слова. Обстановка и вставочные эпизоды верно воспроизводят особенности жизни XIII в. Диалог полон намеками на тогдашние события и тогдашних деятелей. Даже в языке своей трагедии д’Аннунцио охотно пользуется старинными, вышедшими из употребления формами и оборотами треченто. Некоторые критики склонны даже думать, что избыток бытовых и исторических подробностей составляет главный недостаток трагедии.

«Франческа да Римини» д’Аннунцио появилась в 1902 г. и тогда же была поставлена на сцене, впрочем, без особого успеха.

На русский язык «Франческа да Римини» была переведена дважды: Г. П. Морозовым — прозой (СПб., 1903) и г-жой В. Корзухиной — подобием стихов (СПб., 1908). Оба перевода крайне неточны и совершенно не передают формы подлинника, что и оправдывает новую попытку передать эту трагедию на русский язык.[3]

Валерий Брюсов

ФРАНЧЕСКА ДА РИМИНИ Пьеса Перевод В. Брюсова и В. Иванова

Божественной Элеоноре Дузэ посвящает автор

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Дети Гвидо Миноре да Полента:

Остазио.

Баннино.

Франческа.

Самаритана.


Служанки при Франческе:

Бианкофиоре.

Альда.

Гарсенда.

Альтикиара.

Адонелла.

Раба.


Люди Гвидо:

Сер Тольдо Берарденго.

Аспинелло Арсенди.

Вивиано де Вивии.

Бертрандо Луро.

Стрелок.


Дети Малатесты да Веруккио:

Джованни Хромой, по прозвищу Джанчотто.

Паоло Красивый.

Малатестино Кривой.


Люди Малатесты:

Оддо далле Каминато.

Фосколо д’Юльнано.

Башенник.

Стрелки и лучники.


Купец.

Мальчик.

Врач.

Жонглер.

Астролог.

Музыканты.

Факельщики.


Действие — в Равенне, в доме Полентанов; в Римини, в доме Малатестов.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Открывается двор в доме Полентанов, смежный с садом, который сверкает сквозь отверстия мраморной ажурной ограды. К ограде наверху примыкает терраса; справа она сообщается с жилыми комнатами, а спереди она открыта на обе стороны и поддержана двумя рядами колонок. Слева с нее спускается лестница, ведущая ко входу в сад. В глубине большая дверь и низкое окно с железной решеткой; через него виден ряд арок, окружающих другой, более обширный двор. Возле лестницы византийская гробница, без крышки, наполненная землей, как ваза для цветов, в ней цветут алые розы.

Сцена I
Видны девушки, которые идут по террасе и спускаются вниз по лестнице, с любопытством указывая друг другу на жонглера, у которого на боку висит виола, а в руках старая романьуола.


Альда

Жонглер! О-э, жонглер!

Гарсенда

Адонелла, Адонелла, пришел жонглер!

Бианкофьоре,

пришел жонглер. Он на дворе.

Адонелла

А разве были отперты ворота?

Бианкофиоре

Пусть он споет нам.

Альда

                            Эй, скажи: ты — Джанни?

Жонглер

Любезные девицы…

Альда

                             Ты — тот Джанни,

что из Болоньи должен был прийти?

Джан Фиго?

Гарсенда

                 Иль Горделло из Феррары?

Жонглер

Мадонны…

Адонелла

                По двору чего ты ищешь?

Жонглер

Иду по запаху.

Бианкофиоре

                     Мы из лаванды

здесь гоним масло и готовим нард.

Жонглер

Но я ведь не приказчик из аптеки.

Альтикиара

А мы дадим тебе пучок лаванды, когда ты

Нам споешь…

Гарсенда

                    Но посмотри, как он устал.

Жонглер

Мадонны, есть у вас…

Бианкофиоре

                                Есть, есть и целые корзины.

Адонелла

                                                                         Больше!

мешки, лари и сундуки. Мадонна

Франческа будет красоту свою

весь год купать в лавандном чистом масле.

Жонглер

Я думал, что придется в доме Гвидо

услышать запах крови.

Альда

                                  Запах крови

проклятых Траверсари? Ты услышишь

его на площади!

Все

                          Смерть Траверсари!

Жонглер

Ай-ай. Тирли-бирли. Беги кто может.

Воробушки вдруг коршунами стали.


Смех звенит на лестнице среди сверкания двурогих головных уборов.


Все

Хватайте гибеллина!

Жонглер

                              Тише. Тише.

Час не ровен, услышит арбалетчик,

и быстро в брюхо мне копьем уметит,

что и застрянет там по смерть мою.

Альда

И ты клянешься, что ты — гвельф.

Жонглер

                                                   Клянусь

святым Меркуриалом ди Форли

(тем самым, что стоит на колокольне

Фельтрано), я такой же точно гвельф,

как Малатеста да Веруккио.

Гарсенда

Прекрасно, ты спасен. Иди сюда.

Ты можешь нюхать.

Жонглер

                              Нюхать? Где ж жаркое?

Ну ладно. Коль я пес, так вы суки.

Понюхаем.


Становится на четвереньки на землю по-собачьи и делает вид, что обнюхивает девушек.


Гарсенда

Ах, скверный пес!

Альда

                           Негодный!

Альтикиара

Блудливый пес. Вот я тебя.

Жонглер

                                        Ай, ай,

Вы мне попортите мою виолу,

смычок сломаете.

Адонелла

                           Вот мы тебя!

Гарсенда

Вот!

Бианкофиоре

       Вот еще!

Жонглер

                    Ну, все пылают! Жаль,

не знаю, кто из вас погорячее


Все, хохоча, бьют его кулаками по спине. Так как жонглер все не встает с четверенек и продолжает нюхать, прыгая между девушек, они перестают его бить и начинают танцевать вокруг него, потрясая благоуханными одеждами.


Бианкофиоре

Давайте хороводом танцевать!

Адонелла

Веет лаванда,

Чу! замечай!

Альтикиара

Плясать отрадно

в месяц май!

Бианкофиоре

Расцвела лаванда

дикая во льну!

Альда

Что ты смотришь жадно

на цветок в саду!

Альтикиара

Расцвела лаванда,

только где же сад?

Адонелла

Чуешь ли лаванду?

Слышишь ли нард?

Все

Лававда! Лаванда! Лаванда!

Гарсенда

У меня в рубашке дикая лаванда!

Милый! Милый! Милый! Как плясать отрадно!

Все

Пляшем! Пляшем! Пляшем!

Адонелла

Милый! Милый! Милый!

Ближе! Ближе! Ближе!

Ах, как быть мне в мае?

От любви я умираю!

Все

В мае! В мае! В мае!

Жонглер

(вставая и пытаясь схватить)

Ах, тирли-бирли!

Если хоть одну поймаю…


Со смехом и визгом девушки спасаются на лестницу; потом останавливаются, задыхаясь от веселья.


Альда

(насмешливо)

Ну, ты не гончий пес.

Гарсенда

                                 Куда! Заморыш.

Признайся, бедненький жонглер: тебе

хотелось бы поесть, а не играть.

Жонглер

(почесывая горло)

Ну, может быть. Давно я не был сыт,

а запахами голод не прогонишь.

Гарсенда

Тогда… к архиепископу ступай,

он — генуэзец и обжора первый.

А это дом Поленты.

Жонглер

Ах, желтушка с черной чемерицей!

В мире нету столько имбиря,

Боже, упаси!

сколько здесь у вас увидел я,

Боже, упаси!

Гарсенда

А ты нам хотел продать имбирь.

Думал одурачить — сам попался.

Бианкофиоре

Пляши, жонглер.

Альда

                          Пой, жонглер.

Жонглер

(оправляя свои лохмотья)

Порядком же меня вы потрепали!

Ну что я за несчастный в жизни! Нет ли у вас…

Гарсенда

Чего? Кусочка сала?

Жонглер

                               Нет,

мне б красного немного.

Адонелла

                                     Ты шутить?

Эй, будем осторожны!

Бианкофиоре

                                  Но ты кто?

Ты — Джанни?

Альтикиара

Ах, посмотрите на его одежду,

его кафтан дерется с сапогами!

Гарсенда

Скажи: ты тот Джан Фиго из Болоньи?

Бианкофиоре

Он из Болоньи, без монет болонских!

Альда

Наверно, он из ламбертаццев будет!

Гарсенда

Плохое племя!

Альда

                      И не раз срамилось!

Альтикиара

Ты, верно, потерял свои владенья?

Гарсенда

В одних штанах он спасся, Адонелла!

Жонглер

А вы и те с меня стащить хотели.

Адонелла

Да посмотрись, несчастный, в зеркало!

Ты согнут, словно лук на самостреле.

Бианкофиоре

Спой песню про падение

Болоньи, как полонили Энцо короля.

Гарсенда

А я вам говорю: он из Феррары.

Жонглер

Я из Феррары, я и из Болоньи.

Гарсенда

Не ты ли из Болоньи вез в Феррару

Гизолабеллу де Каччанимичи

к маркизу ди Опиццо?

Жонглер

                                 Я, конечно!

Гарсенда

Не ты ль сосватал и сестру маркиза

с тем богачом, судьею из Галлуры,

который сам слабенек был немножко,

да взял в подмогу дюжего слугу?

Жонглер

(кричит нетерпеливо)

И то был я и получил в награду…

Альда

Кость?

Адонелла

          Два каштана?

Бианкофиоре

                              Три пустых ореха?

Альтикиара

Кочерыжку?

Гарсенда

                  Пару раковин и желудь?

Жонглер

Ошиблись: вот одежду из ирландской саржи…

вернее — из пурпурного стамета…

иль нет — из бархатного кармазина

с опушкою из беличьего меха!

Гарсенда

(Альтикиаре)

А посмотри, что у него в руках.

Альтикиара

Что, старый плащ?

Гарсенда

                            Да нет, романьуола.

Альда

Так, значит, ты Горделло, а не Фиго.

Адонелла

Он — жид.

Бианкофиоре

                Старьевщик от ворот Сизийских.

Альтикиара

Скажи, что продаешь: тряпье иль песни?

Адонелла

Ты что принес нам: ветошь иль сирвенты?

Жонглер

Ах я несчастный! Думал, что пришел

я в дом Поленты, а попал к нему на птичник!

Гарсенда

Ну не плачь! Мы только рады,

тебе, насмешник бравый, показав,

что девушки равеннские не промах

острить.

Жонглер

             Да и пихаться.

Альда

                                   Что такое?

Адонелла

Не хочешь ли, пихнем еще?

Бианкофиоре

                                          Нет, Альда,

пусть он споет.

Гарсенда

                       Да видишь, Адонелла,

что за виола у него? как будто

большая тыква — с этой рукоятью

и этим пузом! Деки некрасивы,

подставки нет, нет ни ладов, ни баса.

И если он залает, то она

завоет! Эх! Бренчи на рибекине,

смычок не для тебя.

Бианкофиоре

                               Ну, Мона Берта,

не будет ли шутить? Сейчас посмотрим,

умеет ли он петь. Эй, живо! живо!

Хорошенькую песенку нам спой.

Не знаешь ли ты песен трубадура

Нотаро да Лентино? Ах, мадонна

Франческа знает из него одну,

прелестную: «Меня любовь пленила».

Ты не поешь ее?

Жонглер

                         Спою, когда вы

дадите мне немного красного.

Альтикиара

Да что ты хочешь с этим самым красным?

Адонелла

Вниманье! Берегитесь!

Жонглер

                                   Мне б хотелось,

чтоб починили мне вы это платье.

Альтикиара

Вот, на тебе! Так ты намерен красным

чинить свою романьуолу?

Жонглер

                                      Если б

угодно было вам мне оказать

такую милость! Вот дыра на груди

и вот на локте. Это все. Найдется

у вас два лоскута?

Альтикиара

                            Еще бы нет!

И мы починим, если будешь петь.

Но эхо новое: романьуола

и пурпур.

Жонглер

              Я все новое люблю,

и сам я нов. Но на пути сюда

уж подлинно я новое увидел:

я встретил человека, мили за две;

он был с железной головой, с ногами

из дерева и говорил плечами.

Бианкофиоре

Ого! Вот это — новое взаправду!

Ну, объясни.

Адонелла

                   Вниманье! Берегитесь!

Жонглер

И объясню. Я встретил человека

в большом железном шлеме; шел он в лес

за шишками, и был он на ходулях,

Когда ж его спросил я, не видал ли

он спутника, ушедшего вперед,—

так он в ответ пожал плечами…

Бианкофиоре

(пренебрежительно)

                                                  Что ж,

ты прав.

Жонглер

            Вот тем-то я и нов, что правду

за шутки продаю. Тирли-бирли!

Так сделайте, о чем я вас прошу!

Когда ж исполните, то очень скоро,

Узнав причину, скажете: Джан Фиго…

Гарсенда

Ага! Проговорился!

Все

                             Он — Джан Фиго!

Жонглер

Вы скажете: Джан Фиго столь же мудр,

как Динадам, царевич орбеландский,

что мудрым был, затем что не влюблялся.

Альтикиара

Довольно шуток, время и за песни.

Бианкофиоре

«Приходит время славе…» Ты не знаешь

стихов прекрасных Энцо короля?

Болонцами разбитый, взятый в плен,

в железную он был посажен клетку

и умер там, слагая песни скорби.

Тому теперь шесть лет, но все я помню:

«Приходит время славе и паденью,

Приходит время слову и молчанью…»

Адонелла

Нет-нет, Джан Фиго, спой нам канцонетту,

что Иоанн, король иерусалимский,

сложил: «Я за цветок страны родимой…»

Гарсенда

Нет, лучше — Федериго короля:

ту, развеселую, — ее мадонна

Франческа знает, цвет Равенны нашей.

Ее король сложил, когда влюблен был

в прелестнейшую девушку из дома

Бриеннов, ту, что из страны далекой

его супруга привезла с собой;

его ж супругой, Швабской королевой,

была дочь Иоанна короля.

Она, прожив недолго, умерла;

а Федериго, овдовев, женился

вновь, Генриха английского сестру

взяв в жены, — девушку, как и мадонна

Франческа, в музыке и в разговорах

искусную; и вот сыграли свадьбу;

и новобрачная весь этот день

и всю ту ночь лишь пела да играла;

и вот…


Бианкофиоре закрывает ей рот рукою.


Жонглер

            Ну болтовня! Ах, бедный Энцо!

Здесь времени не будет помолчать.

Куда же ты свои товары денешь,

Джан Фиго, милый? Лепет, ропот, говор!

На пару слов тебе в ответ пять сотен!

Альтикиара

Послушайся меня, жонглер. Оставь

в могиле короля покойного и спой:

«Мама, мама, дай мне мужа».

«Дочечка, зачем?»

«Чтоб меня он ласково…»

Альда

Вот старина! Послушайся меня,

жонглер, и спой…

Альтикиара

                           И спой нам:

                                            «Монна Лапа

наливает, наливает…»

Альда

                                  Нет!

Альтикиара

Так эту: «Раковинка ты моя,

полюбила тебя я…»

Альда

                              Молчи ты!

Альтикиара

Так эту: «Семь возлюбленных у ней

для семи недельных дней!»

Альда

                                          Молчи же!

Альтикиара

Иль эту: «Подбодритеся, мадонна!

к вам я с доброй вестью!»

Альда

                                        Да молчи же!

Закрой ей, Бьанкофьоре, рот. Послушай

меня, жонглер. Все эти песни стары.

Адонелла

Есть новый трубадур в Болонье. Ты

его, конечно, слышал. В новом стиле

поет он песни. А зовут его

сер Гвидо… Гвидо… Гвидо… ди…

Жонглер

Ди Гвиницелло. Он бежал в Верону

за ламбертаццами — и умирает.

Альда

Пусть умирает! Он же гибеллин.

Пускай он новых рифм в аду поищет.

Послушай, друг, ты лучше расскажи нам

историю о рыцарях.

Бианкофиоре

                              Да! Да!

про Круглый стол! про все их приключенья!

и про любовь Изольды белокудрой!

Жонглер

Я знаю все истории о всех

великих рыцарях и приключеньях,

свершавшихся при короле Артуре,

особенно я знаю о мессере

Тристане, о мессере Ланчелоте

и о мессере Прицивалле Галльском,

попробовавшем Господа Христа

пречистой крови; также знаю я

о Галеассо, о Гальвано и

о многих и о многих — все романы!

Альда

А о Джиневре?

Адонелла

                       Ну, твоя удача!

Мы скажем о тебе, жонглер, мадонне

Франческе (так ведь, Альда?), а она

так любит песни, что тебя наверно

богато одарит.

Жонглер

                      И даст задаток

Адонелла

Какой задаток?

Жонглер

                       Красного сукна

два лоскута.

Адонелла

                  Получишь много больше:

богатые дары; она ж — невеста,

просватана отцом за Малатесту,

и мы готовим свадьбу.

Бианкофиоре

                                  А теперь

рассказывай. Мы все — единый слух.

«Приходит время слушать», — пел король.


Все собираются и устремляются к жонглеру, который начинает вступление.


Жонглер

Как к королю Артуру послан был

Морганой щит, который предвещал

любовь Тристана к молодой Изольде.

Что совершилось меж прекрасной дамой

и рыцарем прекраснейшим на свете?

Как выпили Изольда и Тристан

напиток тот, что назначала Лотта

для Марко короля и для Изольды?

И как напиток тот непобедимый

влюбленных двух привел к единой смерти?


Девушки слушают. Жонглер играет на виоле прелюдию и поет.


«И вот, едва заря зарделась, Марко

король встает и доблестный Тристан».

Голос Остазио

(из глубины)

Скажите апулийцу,

мошеннику, что я

себе помою руки

в его крови проклятой!

Альда

Мессер Остазио…

Гарсенда

                           Скорей! скорей!


Группа слушательниц быстро рассеивается. Со смехом и криком они бегут по лестнице, пробегают по террасе и исчезают.


Жонглер

Ах, бедная моя романьуола!

Припомните: два красных лоскута!

Альтикиара

(наклоняясь через перила террасы)

Сюда же через час вернись: исполним.


Уходит.

Сцена II
Через большие ворота в глубине входит Остазио да Полента в сопровождении сера Тольдо Берарденго.


Остазио

(схватывая испуганного жонглера)

Ты что здесь делаешь, мошенник, а?

С кем говорил ты? С девушками?

                                                  Как

сюда попал? Да отвечай же! Ты

из свиты Малатесты? Отвечай!

Жонглер

Вы слишком давите меня, синьор.

Ай!

Остазио

     Ты из свиты Паоло? Ну, живо!

Жонглер

Синьор мой, нет.

Остазио

                          Ты лжешь!

Жонглер

                                           Синьор мой, нет.

Остазио

Ты с девушками говорил про что?

Про Паоло, конечно?! Отвечай.

Жонглер

Ах нет, синьор мой, — только о Тристане.

Остазио

Ты дважды надо мной не посмеешься!

Такого покажу тебе Тристана

однажды навсегда, бездельник дерзкий!

Жонглер

Ай, ай! Синьор мой, что тебе я сделал?

Я пел кантату

про Круглый стол,

а девушки просили рассказать им

историю о рыцарях. Ведь я —

жонглер, от голода пою и думал,

что голод мой получит в доме Гвидо

Великолепного не только палки,

а что-нибудь получше. Лошадей

я не имею, и пришел пешком

из замка Кальболи, где заперся

мессер Риниери с добрым кругом

из семисот молодчиков…

Остазио

                                      Так ты

из Кальболи?

Жонглер

                    Конечно, мой синьор!

Остазио

А может быть, ты был и в Римини

у Малатесты?

Жонглер

                    Никогда, синьор мой!

Остазио

Так, значит, ты не знаешь Паоло,

По прозвищу Красавца, кто так любит

жонглеров собирать и с ними петь?

Жонглер

К несчастью, я его совсем не знаю,

но я иду к нему, — и если встречу,

так от него уж больше не отстану.

Да здравствует мессер Паоло!


Хочет бежать поспешно. Остазио снова схватывает его и зовет стрелка, стоящего на страже на втором дворе.


Остазио

Джакомелло!

Жонглер

                    Что ж я сделал?

Остазио

                                            Слишком много

болтаешь.

Жонглер

               Я-то — нем, а это голод

во мне болтает. Сделайте моей

темницей — кухню, стану тих, как масло.

Остазио

Молчи, болван. Ты, Джакомелло, мне

за болтуна ответишь. Рот заткни

ему получше.

Жонглер

                     Жирным пирожком.

Остазио

Нет, лучше кулаком.

Жонглер

(которого стрелок тащит)

                               Когда мадонна

Франческа все узнает, что со мной…

Я должен петь на свадьбе у нее…


Уходит.


Да здравствует мессер Паоло!

Сцена III
Гневный и подозрительный сын Гвидо влечет нотариуса к гробнице.


Остазио

Жонглеры и придворные — чума

Романьи! хуже гибеллинской дряни!

По свету ходят бабьи языки;

все знают, обо всем болтают, слухи

и сплетни переносят! вечно уши

у них подставлены ко всяким тайнам!

Откуда б знать, что наш святейший ритор

в связи с женою Лицьо да Вальбоны?

Иль то, что Риниер да Кальболи

пособие добыл от джеремеев?

Мерзавец с девушками здесь болтал…

А ну — будь он жонглером Малатесты?

Франческа все про Паоло узнала б,

и прахом стала б хитрость та, что вы

искусно так изобрели, сер Тольдо!

Сер Тольдо

Он был одет так бедно, что навряд ли

мог быть из свиты Паоло, который

с таким народом щедр. Но хорошо

вы сделали, ему заткнувши рот.

Случается нередко этим людям

бывать угадчиками, ремесло

у астрологов отбивая.

Остазио

                                 Правда.

И кипрская рабыня, что моей

сестре так дорога, мне не по вкусу;

она гадалка тоже; мне известно,

что сны она толкует. Дня уж три

я вижу, что сестра моя тоскует,

задумчива, как будто ей приснился

какой-то сон дурной… Еще вчера

я слышал, как она вздыхала тяжко,

как будто у нее на сердце тяжесть,

а ей Самаритана говорила:

«Сестрица, что с тобой, о чем ты плачешь?»

Сер Тольдо

Мессер Остазио, теперь ведь май!

Остазио

Не будет нам покоя, прежде чем

мы свадьбы не сыграем. Я боюсь,

Сер Тольдо, чтоб не вышло дело худо.

Сер Тольдо

Должны вы знать свою сестру; она

душой строптива. Ежели Джанчотто,

хромающего, неуклюжего,

с глазами демона, она увидит

до подписанья брачного контракта,—

так ни отец, ни вы, ни я, никто

ее не приневолит признавать

его своим супругом, хоть бы мы

приставили ей прямо к горлу меч

иль за волосы потащили в церковь

ее по улицам Равенны!

Остазио

                                  Слишком знаю,

Сер Тольдо! Мой отец в кормилицы

ей дал клинок, чудеснейшей закалки,

который выкупал в крови Чезены,

когда был подеста.

Сер Тольдо

                            Так если впрямь вы

хотите породниться с Малатестой,

другого способа вы не найдете,

как мой. И так как Паоло явился

к нам представителем Джанчотто с правом

вопрос решить о браке, то немедля,

мне кажется, должны вы приступить

и к свадьбе, чтоб потом дышать спокойно.

Ведь Паоло красив, изящен, это

приманка тонкая; но так легко

узнать, что он женат: давно ли вы,

боясь молвы, жонглера засадили?

Остазио

Вы правы, медлить нам нельзя, сер Тольдо.

Сегодня вечером отец вернется,

и завтра будет все готово.

Сер Тольдо

                                        Дельно,

мессер Остазио.

Остазио

                         А как же… после?

Сер Тольдо

Ну, если дело повести умно

и с соблюденьем тайны, то мадонна

Франческа об обмане разузнает

не ранее как в Римини, когда

наутро после свадьбы

она увидит рядом…

Остазио

(смущенный)

Какая месть жестокая…

Сер Тольдо

                                   …она увидит рядом

лицо Джанчотто.

Остазио

                         Она — прекрасна!

И мы ей отомстим за красоту?

Как будто бы за то, что оскорбила

она наш дом, родившись, как цветок

среди железа? Отдадим ее

Хромцу за помощь в сотню молодцов!

Да ведь она одна

Романьи целой стоит! Врешь, писец!

Как ты помыслил этот низкий торг

внушить отцу? Я не хочу. Ты слышишь?

Сер Тольдо

Мессер Остазио, какой тарантул

вас укусил? Во всей Романье, право,

нет лучшего родства.

Остазио

                                 Чем Малатесты?

они к тому же да Веруккио?

Мы через брак получим пол-Романьи,

Чезену, Червию, Форли, Фаэнцу

и Чивителлу… сотню пехотинцев,

чтоб оттеснить проклятых траверсарцев…

Не велика подмога!

А Довадоля? Джелло? Монтагуто?

Кто нам их передаст? Джанчотто?

Да что такое он? Подумать только,

что старая собака, траверсарка,

по смерти папского племянника

вторично вышла замуж, за кого же?

За сына короля венгерского, Андрея!

Сер Тольдо

А вам-то что до королей венгерских?

Остазио

Да нам приходится возиться с этим

проклятым апулийцем, Гульемотто,

что заявляет, будто он законный

наследник Траверсари!

И нам не одолеть его, конечно,

той сотней пехотинцев; он вернется,

когда получит помощь от Фольяни.

На что ж нам Малатеста?

Сер Тольдо

                                     Малатеста

теперь сильнейший гвельф во всей Романье;

он ревностнейший защитник церкви; папа

к нему благоволит; король его

викарием Флоренции назначил;

и, наконец, он ловкий полководец!

Остазио

Нотариус! да перестаньте! Гвидо

ди Монтефельтро все ж разбил его

у моста Проколо; а Гульельмино

де Пацци славно отогнал его

от Реверсано и его принудил

Чезену сдать!

Сер Тольдо

                    Ну а его победа

у Колле ди Вальдельса,

где он убил Сальвани Провенцана?

Иль вспомните, как он в Анконитане

взял графа Гвидо в плен со всем отрядом

и в Римини привел. Иль то, как он

перехватил письмо от Бальдуина

к Манфреду? Ах, мессер Остазио,

не гвельфская у вас как будто память!

Остазио

Ну, если дьявол мне помочь захочет,

чтоб в корне истребить рабы Паскветты

и апулийца ненавистный дух,—

нотариус, я дьяволу отдамся!

Сер Тольдо

Ага! я понял наконец:

вас укусил тарантул апулийский.

Остазио

Однажды император (Бог подаст

ему за то глоток воды в аду!)

породу эту истребил совсем,

швырнув Аику Траверсари в печь.

Но вот потом является в Равенну

с своим возлюбленным раба Паскветта

и заявляет: «Я — Аика!»

Находится такой архиепископ,

что объявил наследницей законной

бродягу и своей инвеститурой

ее синьорой сделал. И теперь

мерзавец муж ее, простой разбойник,

стал во главе всех гибеллинов против

Полентов! О, сер Тольдо, мы ведем

войну с Гульельмом, незаконным сыном

простого пастуха! Вы это знали?

Сер Тольдо

Но вы его прогнали от Равенны.

Остазио

Не с помощью ль пехоты Малатесты?

Сер Тольдо

Мессере! Право, вы неблагодарны.

В два дня Джанчотто сокрушил преграды

на всех дорогах; между Сан-Агатой

и воротами Сан-Маманте он

разбил отряды Анастаджи; между

Сан-Симоне и воротами Сан-

Витторе он балестрами разрушил

все тайные засады. Никогда

себя он не щадил, но появлялся

везде с щитом в одной руке,

в другой с большим мечом всегда бросался в сечу

на пегой лошади своей, на этом

животном диком,

врагам пощады не дававшем, так что

всегда бывало под его ногами

с десяток человек! Стефан Сибальдо,

его приближенный, мне говорил,

что любо видеть, как Хромец дерется,—

поистине великий мастер боя!

Остазио

Сер Тольдо! верно, вы с Джанчотто в доле!

Поете лучше вы, чем трубадуры

о паладинах Карла

Великого с великой бородой!

За похвалы вам сколько заплатили?

Сер Тольдо

Тарантул апулийский есть особый

род паука и чудеса свершает

с укушенными им. Итак, уж я

не тот мудрец, каким я был недавно!

Но только вспомните, что Малатесты

с позором не мирились никогда,

Джанчотто же узнал, где дверь в Равенну…

А впрочем, можете сестру вы выдать

за принца королевского

иль хоть за дожа

венецианского!

Остазио

(задумчиво)

О, как она достойна царства!

О, как она прекрасна!

Нет, то не меч, но взгляд ее очей,

когда она глядит! Вчера, я помню,

она спросила: «За кого меня

вы выдаете?» Ах, когда она

идет, и волосы ее спадают

до пояса иль до колен могучих

(она сильна, хоть и бледна лицом!)

и головой она тихонько водит,

ах, в эти минуты,

такая радость смотреть на нее,

словно видишь знамена под ветром.

когда могучее войско

идет на приступ

богатого города!

В такие минуты

кажется мне, что в руке у нее

орел Поленты

и вот-вот она его спустит,

как ястреба,

на добычу!

Она вчера спросила: «За кого

меня вы выдаете?» Ах, кто в силах

ее убить!

Сер Тольдо

              Так выдайте ее

за короля венгерскаго или лучше

за императора Палеолога.

Остазио

Сер Тольдо, замолчите! Я сегодня

не очень терпелив.

Голос Баннино

                             Остазио!

Остазио!

Остазио

             Ба! так и есть: Баннино!

Наш выблядок бежит, разинув рот

и задыхаясь. Это я и знал.

Сцена IV
В воротах в глубине появляется Баннино, с непокрытой головой, задыхающийся, как беглец, а с ним Аспинелло Арсенди, Вивиано де Вивии, Бертрандо Луро, покрытые кровью и пылью.


Баннино

Остазио! форлийцы захватили

под Червией обозы с солью; стражу

избили и разграбили припасы.

Остазио

(рычит)

Так я и знал. Но ты-то уцелел!

Аспинелло

Отряды гибеллинов из Болоньи,

Фаэнцы и Форли по всей земле

упорно рыщут, все опустошая

пожаром и мечом.

Остазио

                            О, Господи!

Вот вести добрые для твоего

наместника!

Вивиано

                  Они сожгли Валькапру,

Пьянетто, Монтевеккио. Сожгли,

у Лицьо да Вальбоны,

Бизерну, Страбатенцу.

У графа Гуго

да Черфуньяно разорили земли

Ронтаны и Кварменто.

Остазио

                                 Боже правый!

Вот вести добрые для слуг твоих!

Бертрано

Гвидо ди Монтефельтро

с баллистами идет на Кальболи,

и крепости не устоять!

Остазио

                                  Еще!

О, Господи! Хвала тебе еще!

Вивиано

Скарпетта дельи Орделаффи был

с форлийцами.

Баннино

Они избили стражу,

разграбили обоз и увели

быков и лошадей; они убили

немало молодцов и Мальвичино

да Лоццо, а Пагано Коффо взяли…

все прочие бежали в беспорядке

по направленью к морю…

Остазио

                                      Ты ж — к земле,

Поводья бросив! Это я и знал!

Заранее я это знал.

А где твой меч? Его и шлем ты бросил!

«Беги кто может!» — вот твой бранный клич!

Баннино

Свой меч сломал я, нанося удары.

На нас напало триста человек,

а может быть, и больше. Аспинелло,

Бертрандо, говорите! Вивиани,

скажите, хорошо ли я сражался?

За мной гналось не меньше двадцати,

меня схватить желавших, но сквозь мясо

и кости проложил себе я путь

вот этою рукой. Да говорите ж!

Остазио

Они не могут отвечать, ты видишь,

стараясь кровь остановить и пыль

с лица стереть, а на тебе пятна нет:

и нарукавники, и панцирь твой

блестят, как новые. Твои враги,

должно быть, были не в ударе нынче.

Царапины нет на лице твоем,

о, воин несравненный на словах!


Три воина, сняв с себя остатки доспехов и отерев кровь и пыль, удаляются.


Баннино

Остазио, Остазио, довольно!

Остазио

Я это знал заранее, смеялся,

когда отец тебя назначил в стражу,

и говорил: «Пусть Червии епископ

священным посохом его хранит.

но быть равеннцам этот раз без соли!»

Ошибся ль я? Ступай, ступай, Баннино,

режь заячьи печенки — ястребам на корм.

Баннино

А ты бы лучше помолчал.

Пока я был в сраженье, ты что делал?

С нотариусом сделки заключал?

Остазио

Обозный предводитель, не забудь,

что ежели форлийцы не сумели

тебя догнать, так я-то догоню!

Баннино

Предательством, как то тебе привычно!

Остазио

Я постараюсь, чтоб на этот раз

ты с жалобой к отцу не побежал.

Сер Тольдо

Довольно. Успокойтесь.

Баннино

                                    Я к отцу

пошел бы — рассказать ему, что знаю.

Остазио

А что ты знаешь!

Баннино

                          Ну, ты понял.

Сер Тольдо

                                               Будет!

Вы — братья.

Остазио

                   Нет, он из гнезда другого.

Сер Тольдо

Мессер Остазио, ведь он ребенок.

Остазио

Ну говори, когда хоть языком

умеешь ты сражаться.

Баннино

                                 Нет. Ты понял.

Я больше не скажу.

Остазио

                              Ну, вылей желчь.

окрасившую все лицо твое,

не то тебя я стисну, словно мякиш.

Баннино

Остазио, я не умею так

желчь выливать, как ты, рукой спокойной,

лить чистое вино.

Остазио

                            Вино? какое?

Баннино

Какое? чистое вино!

Остазио

                               Проклятый,

остерегись!

Баннино

                 Однажды наш отец

был болен. Сколько ласк ему

ты расточал, сыночек нежный. Понял?

Я знаю все, что ты, и да отсохнет

рука твоя!

Остазио

                А бабья клевета!

А выблядок! пришел твой день последний!

Из боя бегство не спасло тебя!


Выхватывает меч и бросается на Баннино, который прыжком спасается от удара. Остазио хочет настигнуть его. Сер Тольдо его старается удержать.


Сер Тольдо

Мессер Остазио, что вы хотите

свершить? Оставьте, это брат ваш, брат!

Что делаете вы?


Раба появляется на террасе и наблюдает.


Баннино

(в ужасе)

                          Отец, на помощь!

Сестра! Франческа! помогите! Нет,

ты не убьешь меня! о подлый! подлый!

Остазио! пощады! не скажу…


Видя оружие у своего горла, падает на колени.


То не был яд…


Три воина прибегают без лат и без оружия.


                     Я не скажу! Прости!

А!


Остазио разит его в щеку. Баннино падает без чувств.


Остазио

     Ничего. О, ничего.


Наклоняется и рассматривает упавшего.


                                  Пустяк.

Я кожу ободрал ему слегка

и не в опасном месте. Не из гнева.

Я ткнул его немного, чтобы он

привык к железу, не боялся боя,

чтоб не терял меча и шлема в бегстве,

поводья бросив в час, когда ему

сражаться должно против гибеллинов.


Три воина поднимают бесчувственного Баннино.


Снести его к маэстро Габбадео,

пусть остановит жил кровотеченье

он солью из Червийских солеварен.


Глядит, как несут раненого. Запирает большие ворота, которые гремят. С террасы раба безмолвно исчезает.


Идем, Сер Тольдо.

Сер Тольдо

                             А мессер Гвидо

что скажет, возвратясь?

Остазио

                                   Отец мой слишком

балует этого ублюдка.


Нахмурясь, смотрит в землю.


                                 Он

гнезда другого, высижен сорокой,

а не орлицей. Слышали, что он

болтал здесь… о вине каком-то…


Мрачно, после молчания.


                                                   Был

у нас слуга подкуплен Анастаджи…

Да охранит Всевышний от измены

отца и дом наш.

Сер Тольдо

                        Также и мадонну

Франческу?

Остазио

                 Нет, пусть за Хромца выходит.

Сер Тольдо

Ну, в добрый час.

Остазио

                           Большое дело — месть!

Прольется в мире несколько слезинок,

быть может, если Бог позволит, горших,

чем соль из всех Червийских солеварен!

Идем, сер Тольдо. Паоло нас ждет.


Оба выходят.

Сцена V
Раба вновь появляется на террасе, неся ведро и губку. Безмолвно, босиком спускается с лестницы. Рассматривает пятна крови на площадке и становится на колени, чтобы смыть их. Из верхних комнат слышится пение девушек, пока раба занята своим делом.


Хор девушек

Кто полюбил, узнает

(Ах, горе! сердце все в огне),

Как сушит, как сжигает

Любовь… О, горе мне!


Видно, как из комнат выходят и идут по террасе Франческа и Самаритана, рядом, обвив руками стан одна другой. Хор девушек следует за ними, неся прялки с разноцветной пряжей. Все останавливаются на светлой террасе и стоят как бы на хорах для певцов, в то время как две сестры спускаются по лестнице ко входу в сад. Раба, вымыв пятна крови и желая скрыть следы приключения, быстро выливает на куртину роз окровавленную воду из своего ведра.


Франческа

(приостанавливаясь на лестнице)

Им петь велит любовь.


Она откидывает немного назад голову, как бы уступая веянью мелодии, легкой и трепетной.


Хор девушек

Как мучит беспощадно

Сердца на медленном огне…

Франческа

Они как бы пьяны благоуханьем.

Ты разве их не слышишь? В грустной песне

они поют о высшей радости!


Она отымает от стана сестры свою руку и несколько отстраняется от нее, как бы затем, чтобы от нее отделиться, и продолжает стоять, между тем как та спускается в сад.


Хор девушек

Удел мой безотрадный —

Любовь… О, горе мне!

Франческа

(погруженная в себя)

Как текучие воды,

что льются и льются,

неприметные взору,

так и душа моя…

Самаритана

(с неожиданным ужасом прижимаясь к сестре)

Франческа, где ты?

Кто отнял у меня тебя?

Франческа

А! Ты меня разбудила…


Пение смолкает. Девушки отвертываются в сторону, глядя на другой двор, лежащий за террасой. Они словно высматривают кого-то. Двурогие прически и высокие прялки сверкают на солнце, и от времени до времени в ясном воздухе слышен шепот уст и шуршание платьев.


Самаритана

Сестра, сестра!

Послушайся меня, еще останься

со мною там, где обе мы родились.

Не уходи! Не покидай меня!

Дай ставить мне еще

мою постель с твоею рядом,

чтоб ночью близко чувствовать тебя!

Франческа

Он пришел, сестра.

Самаритана

Кто? Тот, кто у меня тебя отымет?

Франческа

Да, он пришел.

Самаритана

                      Без имени, без лика! Его

ни разу не видали мы.

Франческа

                                  Его

я видела, быть может?

Самаритана

Ты? но когда же? Я не разлучалась

с тобой, с дыханием твоим ни разу!

Вся жизнь моя была — глядеть тобой.

Так как же без меня могла ты

его увидеть?

Франческа

                   Жизнь моя!

Ты не могла проникнуть в тот глубокий

и одинокий храм души моей,

где сам собой, без пищи

горит огонь великий!

Самаритана

Ты отвечаешь мне загадкой,

твое лицо я вижу как сквозь тушь,

как будто мы с тобой уже расстались

и ты ушла, но вдалеке

вдруг оглянулась; я твой голос слышу

как будто ветром донесенный…

Франческа

                                               Полно!

Моя душа! моя голубка! Полно!

Чего ты испугалась? Успокойся.

Ах, скоро ты увидишь,

что день пришел и твой, и так же

ты улетишь из гнездышка родного,

твоя постель девичья так же будет

пустой с моею рядом, и сквозь сон

я никогда поутру не услышу,

как подбегаешь ты к окну, босая,

я никогда поутру не увижу,

как ты, босая, в белом вся, бежишь

к окну, моя голубка! Никогда я

уж не услышу, как ты скажешь мне:

«Вставай, Франческа! Белая звезда

уже взошла, и скрылися Плеяды!»

Самаритана

А между тем все будет жить!

Все будет жить!

И время будет

бежать все дальше, дальше!

Франческа

И никогда ты утром мне не скажешь:

«С твоей кроватью что случилось ночью?

Она хрустела, как тростинка!» Я же

тебе уж не отвечу: «Повернулась

я, чтоб уснуть, чтоб видеть сон, и вот

во сне приснилось мне, что сплю я…» Ах!

я более тебе не буду

рассказывать, что снилось мне!

А все умрет.

все будет умирать,

и время будет

бежать все дальше, дальше!

Самаритана

Франческа, ты мне ранишь сердце!

Смотри!

Я вся дрожу от страха!

Франческа

                                  Успокойся

Ах, успокойся…

Самаритана

Ты начала рассказывать мне сон,

что видела сегодня ночью.

Пока ты говорила,

мне показалось, будто услыхала

я гневный спор, и после крик,

и после стук затворенной двери…

Настала тишина, и не хотела

ты свой рассказ окончить…

Тут девушки свою запели песню…

Но сердце за тебя щемит тревога…

Кому, скажи, отец наш отдает тебя?

Франческа

                                                      Сестра!

Ты помнишь ли, как в августе однажды

остались мы с тобой вдвоем на башне.

Мы видели, как подымался с моря

туман, грозивший бурей,

и знойный ветер, возбуждавший жажду.

Вся тяжесть неба, спрятанного в тучах,

была над мысом, и кругом леса

до берега у Кьясси стали черны,

как море; стаями летели птицы,

пред шумом надвигавшимся…

Ты помнишь?

На башне были мы. Внезапно вкруг

настала тишина и ветер стих,

и только было слышно мне, как бьется

твое сердечко, да еще

стук молотка, которым

разбойник, где-то у большой дороги,

ковал поспешно лошадь,

спеша на промысел. Леса казались

немыми, словно на могиле тени;

угрюмою — Равенна, словно город,

разграбленный на склоне дня…

И нам казалось, обе мы погибнем

под тучею нависшею. Ты помнишь?

Но не бежали мы, не шелохнули

ресницею. Мы ждали молний. Помнишь?


Оборачивается к рабе, которая стоит неподвижно перед гробницей с розами.


Как звался тот, Смарагди,

кто в песенке народа твоего

ковал однажды на дворе коня,

под месяцем, и мать ему сказала:

«Мой сын, прошу тебя,—

щади сестру и брата, если встретишь,

и двух влюбленных, любящих друг друга!»

Но отвечал жестокий:

«Когда я встречу трех — я трех возьму,

когда же двух — я одного возьму,

когда же одного — его возьму!»

Как звался он в твоей земле, Смарагди?

Раба

Недобрым именем. К чему теперь

его произносить?

Франческа

                         Скажи, Смарагди,

что пред разлукой в дар тебе оставить?

Раба

Ты мне оставишь горести три чаши.

Одну я буду пить зарею ранней,

другую в полдень, третью —

когда минует вечер.

Франческа

Нет, горькие три чаши

тебе, Смарагди, не оставлю я.

Ты в город Римини со мной поедешь

и будешь там со мною вместе жить.

Ах, если б на море у нас с тобой

окно там было! стану я тебе

рассказывать все сны мои, чтоб ты

угадывать могла в них лики счастья и горя…

Я буду говорить тебе о милой

моей сестре, о маленькой голубке,

и будешь у окна стоять ты, и, смотря

на фусты и на бригантины,

петь: «Лодочка свободная, куда ты

путь правишь, где у берега пристанешь?»

«Путь к Кипру правлю, к берегу в Лимиссе пристану,—

матросов высажу для поцелуев,

а капитанов для любви!»

Ты хочешь, я возьму тебя, Смарагди,

с собой!

Раба

             Чтоб только за тобой пойти,

мне будет радостно ступать на терны,

идти сквозь пламя:

мне только бы с тобою быть!

Ты — небо со звездами,

ты — море с волнами!

Франческа

Море с волнами…

Но что с ведром ты делала, Смарагди?

Скажи мне.

Раба

                 Я? Я — поливала розы.

Франческа

Зачем ты поливала

не вовремя? Самаритана

обидится на это.

Она всегда сама их поливает,

чуть колокол к вечерне прозвонит.

Что скажешь ты, Самаритана?

Самаритана

                                             Пусть

погибнут розы, только б ты, Франческа,

меня не покидала!

Франческа

Погибнуть розам! Нет, они прекрасны!

А может быть, и святы,

Здесь выросши, в ковчеге этом древнем.

который был гробницею святого

иль непорочной девы…


Она обходит кругом гробницы, прикасаясь пальцем к барельефам ее четырех сторон.


                                    Вот Спаситель,

пятою попирающий змею

и льва; а вот Елизавета

пришедшая к Марии; вот архангел,

явившийся Пречистой; вот олени

к ключу склонились, жажду утоляя…


Выпрямляется, простирая руки к пурпуровым розам.


Кровь мучеников расцветает снова

в огне и в пурпуре. Смотри, смотри,

сестра, какое пламя!

Смотри, как розы разгорелись! Здесь мы

их нашими руками посадили.

То было в октябре, и в день победы

орла Поленты алого. Ты помнишь?

Звучали трубы

меж Газскими воротами и башней

Цанканской в знак привета,

встречая знамя повое,

которое отец наш

дал сделать нам из сорока локтей

малинового шелка;

знамя с длинным древком помнишь?

Его мы украсили

золотым шитьем,

и оно победило! И эти розы

почли мы

благословенными; мы охраняли их,

как невинность;

ни разу не сорвали мы

ни одного цветка, — и трижды весною

они расцветали и отцветали нетронутыми

в этом ковчеге. Но никогда

не расцветало их столько, столько,

как этим маем! Их сотня,

их более сотни. Смотри!

Я обжигаюсь, к ним прикасаясь.

Девы святого Аполлинария

не так ярко пылают

на своих золотых небесах. Самаритана,

Самаритана, которой из них

была здесь гробница

после казни? какая из них

нашла здесь покой

после жестоких мучений?

Смотри, смотри! Это — чудо крови!

Самаритана

(испуганно привлекая к себе Франческу)

Что с тобою, что с тобою, сестра?

Ты, кажется, бредишь…

Что с тобою?

Бианкофиоре

(с террасы)

                    Мадонна Франческа!

Адонелла

Мадонна Франческа!

Франческа

Кто меня кличет?

Адонелла

Идите, бегите сюда!

Альда

Мадонна Франческа,

идите сюда, посмотрите!

Адонелла

Бегите! Проходит

ваш жених.

Бианкофиоре

Вот через двор идет он с вашим братом.

с мессер Остазио, и с ними вместе

Сер Тольдо Берарденго,

нотариус.

Альда

               Сюда, сюда, мадонна!

спешите, вот они.


Дочь Гвидо стремительно бросается по лестнице. Самаритана хочет последовать за нею, но останавливается без сил, задыхаясь.


Адонелла

(показывая на проходящего Франческе, которая наклоняется, чтобы взглянуть)

                          Вот тот, кто должен

стать вашим мужем.

Гарсенда

Счастливица! счастливица! Конечно,

из рыцарей он всех прекрасней в мире!

Смотрите,

как волосы он носит.

длинные, до плеч:

по-анжуйски!

Альда

Какой прекрасный стан! как опоясан

его кафтан красиво, — с рукавами

широкими, почти что до земли!

Альтикиара

Что за застежки! Щегольские пряжки!

Бианкофиоре

Высок и строен! и походка словно

у короля.

Адонелла

               А белизна зубов!

Чуть-чуть он улыбнулся, и они

вдруг засверкали. Не видали вы?

Вы не видали!

Гарсенда

                     О, счастлива та,

кто эти губы поцелует!

Франческа

                                  Полно!

Молчите!

Альда

                Он уходит. Он проходит

под портиком.


Раба украдкой открывает решетку и, закрыв ее за собой, исчезает в саду.


Франческа

                      Молчите, ах, молчите!


Она оборачивается, закрывает себе лицо обеими руками потом открывает его и кажется преображенной. Сходит вниз, первые ступени медленно, потом со стремительной быстротой, и бросается в объятия сестры, которая поджидает ее у подножия лестницы.


Альтикиара

Мессер Остазио идет назад.

Бианкофиоре

Куда бежит раба? Она бежит по саду.

Гарсенда

Да, бежит, бежит Смарагди,

как гончая собака. (Смеется.) Но куда?

Адонелла

Споемте песенку Изольды:

«О, деревцо густое!

О радость, о любовь!

Что делать мне, что делать?..»


Франческа в объятиях сестры внезапно разражается рыданиями. Хор прерывается. Девушки разговаривают между собою шепотом.


Бианкофиоре

Мадонна плачет.

Адонелла

                        Плачет.

Альда

                                   Но о чем?

Альтикиара

От радости у ней страдает сердце.

Гарсенда

                                                    Поразил

ее он прямо в сердце. Ах, она

прекрасна, но и он прекрасен также!

Адонелла

Он для нее рожден! Они

родились под одной звездой!

Гарсенда

Она счастлива! И счастлив

он тоже!

Альда

              Много лет

тому, кто сочетает их!

Бианкофиоре

Первый дождь весенний

на пользу пшенице!

Первый плач любовный

на радость девице!

Адонелла

Она смеется! Она смеется!

Бианкофиоре

Смотрите, все ее слезы смеются,

словно иней!

Гарсенда

Ступай, согрей воды

и приготовь гребенки.


Девушки рассыпаются по террасе в своих развевающихся платьях, словно порхающие по веткам птицы; высокие прялки с разноцветной пряжей, словно факелы, мелькают взад и вперед по голубой полосе неба. Одни из девушек входят в комнаты и опять возвращаются; другие становятся на страже. И все разговаривают шепотом, и шаги их не слышны.


Бианкофиоре

Надо разлить

по флаконам серебряным

розовой воды

и воды померанцевой.

Альда

Четыре сундука мы наполним

шелковыми простынями,

теми, с полосками!

Альтикиара

А сколько мы сделали

дивных подушек—

каких и во сне не видали

Риминийцы!

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

Сложить и покрывала из холста,

и одеяла с золотым шитьем.

Бианкофиоре

Пересчитать и сетки, и плетенки,

шнурки и золотые пояса.

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

                                  Бьюсь об заклад,

что дочь мессера Гвидо Малатесты

приданое приносит побогаче,

чем получает дож венецианский

от Боэмунда, Сербии владыки,

за дочерью его.

Адонелла

                         И если морем

она поедет, то у нас лаванды

достанет, чтоб волны надушить!

Хотелось бы немного поучить

дам риминийских, слишком простоватых,

искусству делать ароматы.

Бианкофиоре

                                        Также

искусству петь, играть и танцевать.

Альтикиара

Ах! Я совсем забыла, что Джан Фиго

я обещала платье починить.

Он через час хотел сюда вернуться.

Бианкофиоре

И должен будет досказать нам сказку

о том щите Морганы и о зелье.

Альда

Да, будет свадьба в мае! Мы

устроим пир на сто приглашенных в тридцать блюд.

Бианкофиоре

И Мадзарелло позовем, чтоб он

играл на этом пире.

Адонелла

Ах, много нам хлопот!

Гарсенда

Ну так скорей за дело!

Адонелла

Оставим прялки,

чтоб взяться за венки.


Девушки вновь возвращаются в комнаты с общим шумом, словно рой пчел в улей. Франческа подняла заплаканное лицо, озаряя неожиданной улыбкой свои слезы. И пока на террасе идет тихий и беспрерывный разговор девушек, она отирает пальцами следы слез на своем лице и на лице сестры. Потом она говорит, и ее первые слова звучат среди последних слов о свадьбе.


Франческа

Сестра! сестра!

Больше не плачь!

Я больше не плачу! Ты видишь,

я смеюсь. И смеюсь я, и плачу,

и не могу перестать. И тесным

мне кажется сердце для этого чувства,

и слезы мне кажутся чем-то ничтожным,

и смех слишком легким,

и вся моя жизнь

со всеми ее волнениями,

со всеми ее днями,

начиная с того самого времени,

слепого и немого, когда

я приникала к груди моей матери

и тебя еще не было,—

вся она дрожит предо мною

в одном содрогании

над землей!

И мне кажется, будто душа моя

разлита по разным источникам,

что смеются и плачут,

в местах, мне неведомых!

Я в воздухе слышу

страшные крики,

в лучах света я слышу

словно звуки трубы!

И этот гул, и это смятенье —

они громче, сестра, чем во дни,

когда кровью отмщенья

бывает обрызган наш дом!

Самаритана

Душа моя! Франческа! ах, Франческа!

Кого же ты увидела? кого?

Франческа

Нет, нет, не пугайся!

Что ты глядишь мне в глаза?

Чем я больна? Кого,

кого я увидела? Жизнь

утекает, словно река,

все разрушая

в пути, но не в силах

найти свое море!

Этот гул ужасает меня.

Ах, скорее, скорее!

Возьми меня, дорогая сестра!

Возьми меня, дай мне остаться с тобою!

Уведи меня в комнату и закрой окна,

дай мне немного тени,

дай мне глоток воды,

положи меня на свою маленькую постель,

покрой меня своим одеялом, заставь

замолчать этот крик, заставь замолчать

этот крик и это смятенье

в душе моей!

Дай душе моей тишину,

чтобы снова могла я услышать,

как майская пчелка

бьется в ставни, и крик

ласточки, и одно-другое

словечко твое, как вчера,

как в дальний тот час,

от меня отдаленный, не знаю каким

волшебством!

Держи меня, о, сестра,

держи меня, дай мне остаться с тобою!

И будем ждать вечера

с его молитвой и сном, о, сестра!

И будем ждать утра, когда

встает твоя золотая звезда!

Гарсенда

(стремительно выбегая на террасу)

Идет! Идет! Мадонна

Франческа, он придет сюда из сада!

Я видела его из комнаты,

где сундуки; я видела его

под кипарисами; его Смарагди

ведет сюда…


Присоединяются другие девушки, веселые и любопытные; у всех на головах, в знак радости, венки; они ведут с собою трех юношей, тоже в венках, с лютней, виолеттой и флейтой.


Франческа

(бледная от страха, взволнованная, как бы вне себя)

                    Нет, нет, бегите,

ах! девушки, бегите,

чтоб не пришел он! Поспешите

ему навстречу,

чтоб не пришел он! И заприте

решетку, и закройте вход, скажите,

что я его приветствую… А ты,

Самаритана, помоги мне,—

нет сил бежать,

колени подгибаются, и взор мой

мне изменяет… Но бегите ж!

Пусть он назад вернется! Поспешите

ему навстречу и ему скажите,

что я его приветствую…

Девушки

Он близко! близко!


Увлекаемая сестрой, Франческа хочет взбежать на лестницу; но внезапно она видит близко от себя, по ту сторону входа в сад, Паоло Малатесту. Она остается неподвижной, а он останавливается среди кустов, и так они стоят друг против друга, разделенные решеткой, и смотрят, не произнося и слова, не делая ни движения. Раба скрыта в зелени. Девушки на террасе расположились кругом, музыканты начинают играть.


Хор девушек

В день веселый, весенний

в лес выходит охотник

за желанной добычей.

Ах, на пире жестоком,

в крае дальнем, не нашем,

кто-то требует сердце!


Франческа отделяется от сестры и медленно идет к гробнице. Срывает большую алую розу, потом оборачивается и сквозь решетку подает ее Паоло Малатесте. Самаритана, опустив голову, идет по лестнице в слезах. Девушки в венках продолжают петь. В окне, которое в глубине, за железными перекладинами, показывается Баннино с подвязанной щекой; потом, исчезнув из окна, он начинает стучать, удар за ударом, в дверь, которую запер Остазио. Франческа дрожит.


Голос Баннино

Франческа, отопри! Франческа!..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Открывается зала с крестовым сводом в доме Малатесты, с большими выпуклыми карнизами и мощными пилястрами. На двух из них, в глубине, покоится арка, сквозь которую, через короткий закрытый коридор между двух стен с бойницами, — проход на площадку круглой башни. Две боковые лестницы, по десяти ступеней, ведут от коридора на площадку башни; третья лестница, между двумя первыми, спускается от площадки в помещения под полом, через люк. Видны, через отверстие арки, четырехугольные зубцы стен гвельфской части, с башнями и бойницами. Громадная катапульта подымает голову своего рычага и простирает свой станок из крученых канатов. Большие арбалеты для стрел, для дротиков, для копий, баллисты, баллисты с луком и другие метательные орудия расставлены кругом с их блоками, колесами, валами, воротами, рычагами. Вершина башни Малатесты, ощетинившейся орудиями и оружием, выступает в туманном воздухе, господствуя над городом Римини, от которого в отдалении вырисовываются расщепы зубцов самой высокой из гибеллинских башен.


В правой стене зала — дверь; в левой — узкое окно с бруствером, выходящее на Адриатическое море.

Сцена I
В проходе виден Башенник, подкладывающий поленья под дымящийся котел. Он расставил у стены трубки, дула и древка дротов и фалариков и разложил вокруг разного рода изготовленные снаряды для греческого огня. На башне, близ катапульты, стоит на страже молодой Стрелок.


Башенник

Еще пустеет общинное поле?

Стрелок

Как щит мой, чисто.

Башенник

                               Никого?

Стрелок

                                           Ни тени

Нет Гамбанчерро иди Омодея.

Башенник

Повымерли, которым умереть

назначено.

Стрелок

                Повымерли? Когда бы

не брони на груди да не засовы

на всех дверях, ты слышал бы сердец

по Риминийской области биенье,

как стуки молотов… Бежит осел.

Башенник

Мессер Монтанья едет иль мессер

Чиньятта?

Стрелок

              Эти оба, Берлинджерьо,

стоят при арбалетах наготове,

дабы по знаку вылазку начать.

Башенник

Не будет знака им. Ведь Парчитаде

ждет астролога. И подмоги ждет

он из Урбино. Но — клянусь мощами

святого Юлиана — не поспеет

явиться Гвидо, как сожжем мы город

и в тот же срок повыжжем пол-Романьи.

Да, времячко горячее, и дело

гореть должно под нашими руками.

Хромой сбирался гриву опалить

у лошади своей горючим дротом.

Знак: саламандрам разыграться время

Стрелок

Паленый волос, знать, приятней пахнет.

чем кудри ароматные жены.

О, эта равеннатка! Что огонь

в сравненье с ней и что смола и сера?

Одна ее улыбка — и пожар

охватит град со всей округой сельской.

Башенник

Но редко улыбается она.

Раздумием омрачена. Гневна.

Ей нет покоя.

Дня не пройдет, чтоб не взошла на башню.

И слова не промолвит. Все глядит

в морскую даль. Завидит ли галеру

или ладью, следит за ней очами,

черней смолы, пока ладья видна:

как будто вести с моря ждет тоскуя,

иль хочет плыть сама. Обходит башни

градские без устали. Ласточкой

перелетает с Мастры на Руббию,

с Джеманы на Таналью. На помосте

стоит вверху — мнится, раскинет

крылья и ринется вниз…

Помилуй, Боже!

Стрелок

Хромой горазд за Омодеем

брать крепости, нащупать брод в реке,

прорвать окоп, отпраздновать набег,

но не горазд возделать богоданный

свой вертоград.

Башенник

                        Молчи!..

Ее шагов и не заслышишь. Ходит

она бесшумней рыси.

Малатестино ровня ей: внезапно

тебе предстанет он, бог весть откуда

войдя, как призрак, — так что сердце дрогнет.

Стрелок

Сегодня лишь мужчин увидишь. Жены

все под замком.

Башенник

                        Но этой страха нет…

Взгляни, что там, на площади.

Стрелок

                                             Проходят

монахи-августинцы на молитву.

Знать, гривою паленой и на них

пахнуло по ветру.

Башенник

                          А все замкнуты

ворота Гаттоло?

Стрелок

                        Как прежде. Наши,

что из Веруккьо выступили, будут

теперь уж у Маонского моста.

А мессер Паоло с его стрелками,

конечно, доступ с моря захватил.

Башенник

Готово месиво. Лопаткой с полдня

помешивал да стряпал я. Запустим

бочонками в опальные дома.

Чего же ждут? Соединенья ль Марса

с Венерою? Балдакский астролог

не кажется мне новым Валаамом.

Господь нам помощь. Глянь: на колокольне

святой Коломбы нет ли звездочета?

Он должен трижды в колокол ударить,

коль час настал.

Стрелок

                        Да, борода его

видна на колокольне.

Башенник

                                Я б смолой

его копну обмазал да баллисту

ей запалил! Сомнительный пособник

из стана гибеллинов! Странно видеть

его с мессером Малатестой.

Стрелок

                                           Гвидо

Бонатто из Форли — вот звездочет

в бою надежный. Видел я его

на поле при Вальбоне. Не солгали гадания.

Башенник

Он ныне у Фельтрийца

проклятого! Чтоб молния глаза

и астролябию его спалила!..

Сцена II
Франческа входит через дверь справа и идет вдоль стены до пилястра, подпирающего арку. Вокруг лица Франчески темная повязка, проходящая под подбородком и соединяющаяся с родом шапочки, покрывающей волосы, но так, что видны косы, собранные на затылке.


Стрелок

Тропой от Агуцано

пыль витает.

Башенник

Не Гвидо ль с конницей

из Петрамалы?

Стрелок

Пусть пыль глаза засыплет им в

забралах.

Башенник

Кто б эти гости были?

Франческа

                                 Берлинджерьо!

Башенник

(вскакивая)

О, мадонна Франческа!


Стрелок немеет и, пораженный, смотрит на нее, опираясь на катапульту.


Франческа

Взошел на Мастру

Мессер Джованни?

Башенник

Мадонна, нет еще. Его мы ждем.

Франческа

Еще кого?

Башенник

               Мессера Малатесту,

отца; он сам в котле мешал, а после

я месиво сбивал.

Франческа

(приближаясь к нему)

                           Кого еще?

Башенник

Да никого, мадонна.

Франческа

                              Ты ж что делал?

Башенник

Я греческий огонь готовил: трубы,

фаларики, ракеты, стрелы, дроты,

горючий пир метательных снарядов,

чтоб угостить достойно Парчитаде.

Сегодня боя ждут, и гибеллинов

Заранее мы с адом познакомим!

Франческа

(глядя с удивлением на месиво, кипящее в котле)

Так вот он, греческий огонь! Ни разу

еще его я не видала. Правда ль,

что средства нет ужаснее в бою,

чем он?

Башенник

           А наш, мадонна, всех

страшнее!

Его состава тайну

открыл мессеру некий старец в Пизе

который был под Дамиеттой

с крестовым воинством.

Франческа

                                    А правда ль,

что он горит и в море,

горит и на воде,

сжигает корабли,

сжигает башни,

отравляет, душит,

и в жилах сушит

кровь, и обращает

все тело и все кости

в горсть пепла черного,

и заставляет

людей кричать от боли

таким звериным криком,

что кони бесятся

и цепенеют смельчаки?

И правда ль, что он камни

обугливает, что снедает

железо, что грызет

и адамантовые брони?

Башенник

Грызет и разрушает

он все живое и все мертвое.

Его утишить

возможно лишь песком,

а растворить —

лишь в уксусе.

Франческа

                      Но как же вы владеть

им смеете?

Башенник

                Нам Вельзевул позволил —

князь демонов, который стал

на сторону мессера Малатесты.

Франческа

А как вы мечете огонь?

Башенник

                                   Из трубок

и длинных дул. Иль прядево из пакли,

пропитанное им, на дрот наденем

и мечом огнедрот из арбалета!

Хорошие, мадонна, веретена,

не правда ли? То веретена гвельфов,—

они без прялки выпрядают смерть!


Он берет из ряда приготовленных дротов один и показывает его Франческе, которая, схватив его за древко, потрясает им.


Франческа

Зажги один!

Башенник

                  Но не было еще

сигнала.

Франческа

             Я хочу, чтоб ты зажег.

Башенник

А кто потушит?

Франческа

                      Я хочу увидеть

ни разу мной не виденный огонь.

Зажги!

А правда ли, что он горит цветами

чудесными, как ни один огонь?

Такою смесью красок и лучей,

что глаз не может вынести? Таким

разнообразьем несказанным светов,

торжественно-слепительным, какое

живет, быть может, лишь в ретортах магов,

в вулканах, где расплавлены металлы,

на небесах в лучах планет бродячих

да в снах слепого человека?

правда ль?

Башенник

               Конечно да, мадонна!

И весело смотреть и взору любо,

когда, горя, вот эти веретена

браздят ночной простор

над лагерем презренных гибеллинских

наемников! И часто этим тешит

себя мессер Джованни, ваш супруг.

Франческа

Так зажигай же, башенник! Я видеть

хочу!

Башенник

        Но ведь теперь не ночь и нет

еще сигнала.

Франческа

                   Зажигай! Хочу.

Чтоб видеть, дрот я брошу в темноту,

туда, в проход, под лестницу, где тени!

Башенник

Так, значит, вы хотите

сжечь эту башню Мастру

со всеми в ней стрелками?

Порадовать хотите Парчитаде?


Франческа окунает в котел прядево дрота, потом зажигает его о горящую головню.


Франческа

Так я зажгу сама!


Яркое, многоцветное пламя трещит на верхушке дрота, который Франческа бесстрашно держит в руке, как простой факел.


Франческа

                             О, что за пламя!

Оно сильнее дня. Какая яркость!

О, как оно дрожит! А с ним дрожит

и древко, и рука моя, и сердце!

Я чувствую огонь столь близким, словно

он прямо на моей ладони. Хочешь

ты сжечь меня, огонь волшебный? Хочешь

ты мною овладеть? Теряю разум

я от тебя!


Ее голос звенит, как пение. Башенник и Стрелок смотрят на пламя и на Франческу, как на создание магии.


                Но как рычит он!

Рычит, ища добычи,

ища полета!

Заброшу я его под облака!

Эй, натяните арбалет!

Ты, солнце, умерло, и вот

твой сын от смерти: греческий огонь!

Заброшу я его под облака!

Что смотрите? Я не сошла с ума!

Нет, бедный башенник, глядящий так

испуганно!


Она смеется.


                Но так прекрасно пламя,

что я пьянею им, и мнится, словно

оно — во мне, я — в нем! Ты знаешь, знаешь,

несчастный сторож, как оно прекрасно?

Нет, ты не знаешь! Ест тебе глаза

несносный дым. О, если днем так ярко

оно горит, так как же будет ночью

оно сверкать?


Она приближается к сходу, в который ведет башенная лестница и опускает в темную глубину пылающий дрот.


                     О чудо! чудо!

Башенник

Мадонна, сохрани вас Бог, сожжете

вы башню! Ради бога,

прошу вас!


Он старается защитить от опасности падающих искр заготовленные им составы для огня, сложенные вокруг.


Франческа

(прикованная к блеску пламени)

                Чудо!

Восторг очей! Желание блистать

и разрушать! Ужель в безмолвном сердце

какой-нибудь горы, замерзнув, спали

стоцветные каменья и огонь

разъединил их властно, вызвал к жизни

и обратил в чудесных духов света?

Жизнь страшная, стремительная! Прелесть

смертельная! Летит беззвездной ночью,

и в лагерь падает, и поражает

там латника, и, звонкие доспехи

его обвив, проникнув через панцирь,

сквозь кольца, — прожигает жилы,

вскрывает кости, топит мозг,

слепит, ломает, душит!

Но прежде чем ослепнет он очами,

душой кричит он исступленный гимн

сиянию, в котором сам он гибнет.


Наклонившись над сходом, она начинает внимательно прислушиваться.


По лестнице там кто-то всходит. Кто идет?

Башенник

По ярусам, на башне,

у нас расставлено не меньше сотни

стрелков и лучников.

Они набиты, как в колчане стрелы.

Им всем приказано и не дышать,—

но, может быть, завидев свет, они

встревожились.

Франческа

                        Один идет.

Я слышу — звенят доспехи. Кто идет?

Башенник

                                                        Мадонна,

дрот в сторону! Ведь то не враг, наверно.

Того гляди ему вы опалите

лицо. То, может быть, мессер Джованни.

Франческа

(наклоняясь над сходом)

Кто там? Кто там?

Голос Паоло.

                          Я — Паоло!


Франческа немеет, отдергивая факел и отступая назад, между тем как пламя, вытянувшееся длинным языком от неожиданного движения, бросает отблеск на шлем и латы Паоло Малатесты.


Сцена III
Паоло появляется по пояс в отверстии лестницы и поворачивается к невестке, которая отступила к стене и еще держит в руке железо дрота, опустив его горящим концом к полу, так что пламя опасно пылает у ее ног. Стрелок вновь становится на стражу.


Башенник

Вы впору подоспели, мессер Паоло!

Сгореть бы нам живьем и с этой башней!

Глядите: с греческим огнем мадонна

играет, как с привязанной собачкой.


Франческа, очень бледная, прислонившись к стене, смеется мучительным смехом и роняет из рук дрот на пол.


Дивлюся, как досель не очутились

в геенне адской мы. Глядите сами.


Башенник бросает несколько горстей песка на пламя, чтобы погасить его. Паоло быстро пробегает оставшиеся ступени лестницы. Когда он ставит ногу на площадку лестницы, стрелок протягивает руку к городу, чтобы показать ему, в каких местах началось сражение.


Стрелок

Смятение у Сан-Катальдо. Схватка

над рвом Патарским, где Горбатый мост.

Бой подле шерстобитни, что под башней

Москетто, вдоль Маздоньи.


Франческа удаляется, делает несколько неверных шагов среди дротов и снарядов, загромождающих проход, поворачивается к двери, из которой вышла; приостанавливается около столба, скрывающего ее от взоров Паоло.


Башенник

А мы все ждем сигнала, мессер Паоло.

Вечерня скоро; что нам делать?


Паоло словно не слышит, занятый одной мыслью и одним чувством. Не видя Франчески, он тоже покидает башню; спускается по одной из маленьких боковых лестниц, чтобы догнать ее.


Паоло

Франческа!

Франческа

                Паоло, сигнал!

Давайте же сигнал!

Не бойтесь за меня! Позвольте

остаться мне на башне.

Мне хочется услышать

удар баллисты.

Мне не дают дышать! Я заперта

меж девушек дрожащих в час, когда

идет повсюду бой. Синьор мой деверь,

вам подобало б шлем мне подарить.

Паоло

Я подарю вам шлем.

Франческа

                               Вы из Чезены?

Паоло

Вернулся из Чезены я сегодня.

Франческа

Вы долго были там.

Паоло

                              Мы сорок дней

стояли станом с Гвидо де Монфорте,

пока не взяли замков и Чезены.

Франческа

Довольно потрудились вы.

Немного похудели; побледнели,

на взгляд мой, также.

Паоло

По зарослям, вдоль Савьо, лихорадкой

отравлен воздух осенью…

Франческа

                                       Больны вы?

И оттого дрожите? Что же вас

Орабиле не лечит?

Паоло

Питается собою лихорадка.

Лекарств я не прошу, и трав целебных

я не ищу, сестра!

Франческа

                          Одна трава

целебная росла в дому отца,

в дому родимого отца (да будет

с ним Бог всегда!). Целебная трава

росла у нас в саду, куда однажды

вошли вы в той одежде, что зовется

людьми — обманом!

На эту травку наступили вы

нечаянно ногой, и вот она

завяла, хоть легка походка ваша,

синьор мой деверь! Да, она завяла

и не воскреснет.

Паоло

                         Я ее не видел,

не знал, ни где я,

ни кто меня на этот путь привел,

не говорил я и не слышал слов,

не преступил порога

и не сломил преграды;

я только розу видел:

живее губ открытой свежей раны

она, алея, раскрывалась мне;

я слышал пенье юных голосов.

потом удары яростные в дверь

и ваше имя,

что голос гневный произнес… Лишь это

я слышал.

Не потому, что я желал уйти,

я отошел. Сестра, сколь сокровенней

путей, ведущих к смерти, дорога эта,—

если с нами Бог!

Франческа

Видели

очи мои, видели,

утреннюю зарю,

что выводит золотая звезда,

кормилица небесная,

пробудясь, чтобы нас напоить молоком;

когда последний сон

сошел на мою подушку,

мои очи видели

утреннюю зарю,

со стыдом и ужасом,—

словно нечистой водой

кто-то плеснул оскорбительно

в лицо, приподнятое

к ясным лучам!

Это видели

мои очи

и будут видеть это вплоть до ночи,

которая сомкнет их, вплоть до ночи,

которой нет зари, о, брат мой!

Паоло

Пал стыд и ужас

на голову мою. В то утро спящим

свет не застал меня.

Покинул мир

грудь Паоло, и не вернулся вновь,

и не вернется больше никогда.

Душа моя и тишина — враги,

на жизнь и смерть мою.

Все, все вокруг враждебным мне предстало

с того мгновенья,

когда ногой бестрепетной ступили

вы на порог, а я влачился сзади

меж провожатых. В эту ночь целеньем

одно мне было:

насильствовать, насилия свершать.

Я Омедея Тиндара убил

и сжег его дома. И дал другую

товарищам добычу.

Франческа

                             Бог простит,

простит вам Бог ту кровь

и все другое,—

но не простит вам слез, которых я

пролить была не в силах, не простит

моих сухих очей в то утро! Нет,

я плакать не могла; не буду больше

я плакать, брат мой! Тот глоток воды,

который — помните? — при переправе

вброд через реку, вы мне предложили

со лживым сердцем,

исполненным коварства и обмана,

последним был, последним, утолившим

мне жажду! Больше никакой водой

я жажду утолить была не в силах.

И вот нам Римини открылись стены

и Галеанские ворота; солнце

зашло за горы; лошади у стен

паслись, и ваш безмолвный лик

предстал мне между копий

всех наших спутников. О, почему

не бросили меня вы в том потоке!

Меня бы он схватил, помчал бы к морю

и положил бы бережно на взморье

Равеннском, где какой-нибудь рыбак,

узнав мой труп, меня к отцу отнес бы,

к родимому отцу, который так

доверчиво, не мысля об обмане,

меня тому, кого он выбрал, отдал.

Храни его Господь и дай ему

все блага мира.

Паоло

                       Столь жесток, Франческа,

укор ваш и столь сладостен, что рвется

на части сердце, и душа моя

вся грустью разливается, — так странно

звучит мне голос ваш. О всем забыла,

вся грустью разливается душа,

и никогда я, никогда вернуть

ее не захочу… Франческа! как

я должен умереть?

Франческа

                            Как раб,

прикованный к веслу галеры,

чье имя Безнадежность,—

так умереть должны вы! Пусть

воспоминание о том глотке воды,

который вы мне дали

при переходе через реку вброд

пред тем, как подойти нам к этим стенам

обмана и предательства, — вас сушит и

жжет огнем. О, брат мой, брат о Боге,

клянусь я Господом и головой

святого Иоанна, лучше было

вам жизнь отдать, чем душу запятнать

такой изменой!


Слышны удары колокола с колокольни Святой Коломбы. Оба, забывшие себя, вздрагивают.


                        Паоло! ах, где мы?

который это час, куда зовут,

что делаете вы?


Башенник и стрелок, которые были заняты тем, что заряжали арбалеты и надевали на древки прядево, обмазанное приготовленными составами, вскакивают при звоне.


Башенник

                        Сигнал! сигнал!

Колокола Святой Коломбы!

Стрелок

Огонь! огонь! Во славу Малатесты!


Он зажигает фаларику и пускает ее в город. Из схода, яростной толпой, выскакивают другие стрелки, занимают площадку башни, берутся за оружие, приступают к метательным машинам.


Стрелки

Мессер Малатеста да здравствует!

Да здравствуют гвельфы!

Смерть Парчитаде! Смерть гибеллинам!


Сквозь бойницы летит множество огней, озаряющих темнеющий воздух. Паоло Малатеста снимает с головы шлем и отдает его невестке.


Паоло

Вот, я дарю вам шлем.

Франческа

                                  Паоло! Паоло!


Паоло взбегает на башню. Его голова с пышными волосами воздымается над занятыми делом воинами. Франческа, бросив на пол дар, следит за ним и зовет его сквозь крики и гул выстрелов.


Паоло

Подайте арбалет мне!

Франческа

                                 Паоло! Паоло!

Паоло

Эй, арбалет и стрелы!

Франческа

                                 Паоло! Паоло!


Один из стрелков валится, пронзенный в горло вражеской стрелой.


Башенник

Мадонна, ради бога,

уйдите прочь! Становится опасно

здесь дольше быть.


Некоторые стрелки подымают большие расписанные щиты и загораживают дорогу Франческе, которая хочет приблизиться к Паоло.


Стрелки

…Башня Галасса

Ответила… Через Маздонью

Переступает

Отряд Чиньятты.

…Малатеста да здравствует! Слава

гвельфам! Веруккио! Веруккио!


Франческа пытается раздвинуть стрелков, загородивших ей проход.


Башенник

Мадонна,

Молю вас Господом! Мессер, мессер,

В себя придите! Видите — мадонна

Франческа под стрелами, ей грозит

здесь смерть.

Паоло, схватив арбалет, стоя на стене, яростно стреляет, подставив себя, как безумный, под неприятельские выстрелы.

Франческа

О, Паоло!..


Паоло оборачивается и видит Франческу среди пылания огней; хватает щит у стрелка и прикрывает ее.


Паоло

                 Франческа, что вы!

Безумная, сойдите!


Он заставляет ее идти к проходу, прикрывая щитом. Она из-под расписанного щита, исступленная и прекрасная, глядит на лицо деверя.


Франческа

                                Вы — безумец!

Паоло

Иль умереть не должен я?


Он отводит ее за арку, бросает щит, но держит арбалет.


Франческа

                                         Не в этот час,

еще не время.

Стрелки

Малатеста! Малатеста!

…Отряд Чиньятты

под Руббией!

…Заходите отсюда!

Заходите отсюда!


Спускаются по левой боковой лестнице и вставляют арбалеты в бойницы стен. Колокола бьют в набат. Слышны звуки отдаленных труб.


…Веруккио! Смерть Парчитаде!

Смерть гибеллинам!

Да здравствуют гвельфы!

Паоло

Мне время умереть и час настал.

Последнее дыхание мое

вы приняли б, мне голову из праха

своими вы приподняли б руками.

Чего иного мне от вас желать?

Нет, не рабом, прикованным к галере,

я умереть хотел бы…

Франческа

                                Паоло,

перед судьбой должны в железо сердце

вы заковать и снова стать безмолвным,

как в тот ужасный день, в тот день, когда

предстал мне ваш безмолвный лик меж копий

всех наших спутников. Да через вас

своей души грехом не запятнаю!

Паоло

Играть с судьбою хочет

лживое сердце мое,

сердце предателя, сердце безумца!

Стремительным движением увлекает Франческу к закрытому ставней окну и подает ей в руки веревку от опускного затвора.

Подымите затвор,

это — дело ребенка,

дело руки невинной!


Паоло собирает пучок дротиков и бросает их к ногам Франчески. Потом натягивает арбалет.


Франческа

Дикий! ах, дикий!

Что же ты думаешь —

дрогнет рука моя?

Что же ты думаешь

тем испытать меня?

На роковую игру я готова

и не могу проиграть:

я все давно проиграла!

Ты же стоишь

на страшной меже!

Бог тебе в помощь!

Я открываю окно,

целься получше,

не промахнись,

если не хочешь,

чтоб я смеялась!


Она веревкой подымает затвор окна, и в отверстие видно открытое море, озаренное последними лучами дня.


Море! Море!


Паоло целится и спускает тетиву.


Паоло

Добрый удар! Пронизал

кольчугу и шею.

Сойди моим вестником, ворог,

в темное царство!


Франческа опускает затвор; слышны удары по нему ответных стрел. Паоло вновь заряжает оружие.


Стрелки

(на башне)

— Победа! Победа!

— Смерть Парчитаде!

Мессер Малатеста да здравствует!

Да здравствуют гвельфы!

— Победа! Победа!

На Патарском рву

гибеллин разбит.

— Шерстобитня пуста!

— Копейщики скачут

с мессером Джованни

к воротам Гаттоло. В смятенье

отряд Чиньятты.

— Глядите! наших

в свалке не бить!

— Победа за Малатестой,

Победа!

Франческа

(в большом волнении)

Я видела море,

вечное море,

знаменье Бога!

и на море парус,

Богом хранимый.

Паоло, брат мой о Боге,

если поможет нам Бог милосердный,

даю я обет…

Паоло

Подымите затвор.

Франческа

Я подыму и не закрою больше.

Да будет это Божиим судом!

Мы стрелами Его святую волю

да испытаем! Человек есть ложь,

Бог — истина. О, брат мой, брат о Боге,

да будет прощено тебе

с великою любовью

твое предательство!

Пусть Божия воля

предстанет нам явно

в смертельной стреле,

пролетающей мимо!

А иначе — лучше

погибнуть тебе

и мне с тобой!


Держа в руках конец веревки от затвора, она становится на колени и молится, со зрачками неподвижными и прикованными к непокрытой голове Паоло. Поднятый затвор позволяет видеть сверкающее море. Стрелок заряжает оружие и стреляет без перерыва. Время от времени гибеллинские дротики влетают в окно, ударяются в противоположную стену или, никого не задевая, падают на пол. Страшное волнение искажает лицо молящейся; ее побелевшие губы едва двигаются, чтобы произносить слоги слов.


Отче наш, иже еси на небесех.

да святится имя Твое,

да приидет царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный

даждь нам днесь…


Паоло, пустив несколько дротиков, прицеливается с напряженной внимательностью, видимо желая нанести особенно ловкий удар, и спускает тетиву. Слышен враждебный крик.


Паоло

А! Уголино!

на месте злом

ты мне попался!

Франческа

И остави нам долги наши,

яко же и мы

оставляем должником нашим.

и не введи нас

во искушение,

но избави нас от лукавого.

Аминь.


Между тем на башне среди стрелков шумное веселье. Некоторые из них несут на руках вниз по лестнице, раненых и убитых.


Стрелки

— За Малатестой победа!

— Смерть Парчитаде!

Смерть гибеллинам! Виват!

Монтанцы бегут

к воротам святого Катальдо!

Пожар занялся. Огонь

пал на дома Аккаризио.

Пламя растет.

— Победа! Малатеста! Малатеста!

— А, Уголино Чиньятта

ринулся с лошади!

Убит! Убит!

— Дротик влетел ему в рот. Кто убил его?

Гамбитта? Бартоло? Кто уложил его

Из нашего отряда? Добрый удар!

Равеннских сотню лир он стоит верно,

иль агонтанов тысячу.

                                 — Победа!


Дротик едва не поражает Паоло, пролетает сквозь его волосы. Франческа испускает крик, бросив веревку, вскакивает на ноги, берет в руки голову деверя, думая, что он ранен, ищет среди

волос раны. Особенно пугает Франческу смертельная бледность, разливающаяся при этом по лицу Паоло. Арбалет падает на пол.


Франческа

Паоло! Паоло!


Смотрит на свои руки, чтобы увидеть, пятнает ли их кровь. Вновь ищет рану с тревогой.


Что это значит, Боже? Паоло!

Ты не в крови, и крови нет следа

на голове твоей, и все ж как будто

ты умираешь…

Паоло

                      Нет, не умираю,

Франческа, я. Железо

меня не тронуло…

Франческа

                           Спасен и здрав.

Прощен, очищен от вины. О, брат,

благодари же Господа! Колени

пред Ним склони!

Паоло

                          Но только ваши руки

меня коснулися — и сердце

в груди моей застыло,

хладеют жилы,

нет силы доле жить…

Ах, перед жизнью, что предстоит

мне впереди…

Франческа

                     Молю, склони колена!

Паоло

…страх несказанный обнял душу, и

презрение сильнее страха.

Франческа

Склони колена!

Паоло

                       Жить могу ль я доле,

когда однажды я так полно жил,

так окрылен был силой быстролетной,

с тобой сражаясь рядом, на вершинах

твоих молитв и в пламенной пустыне

твоих очей…

Франческа

                  Склони колена! Небу

воздай хвалу! Помедли!

еще помедли! гибель не зови!

Паоло

…с тобой сражаясь рядом,

с тобой вдвоем людей сражая…

Франческа

Ты был очищен. Был прощен. И вот

себя ты губишь вновь…

Паоло

                                  …когда собрал я

все мужество в моем безумном сердце

и все замкнул в нем

могущество любви моей преступной!

Франческа

Погиб! Погиб!

Скажи, что ты безумен! Заклинаю,

скажи, что ты безумен, что твоя

несчастная душа не слышит слов,

что говорят уста! Стрелами,

что мимо пролетели, смертью,

которая тебя, перстом отметив,

не поразила, — заклинаю, скажи,

скажи, что больше никогда

твои уста тех слов не повторят!

Стрелки

Да здравствует Джованни Малатеста!

Сцена IV
Хромой показался из схода на лестнице башни Мастры, вооруженный с головы до ног, с сардинским копьем в руках. Он идет по ступеням, хромая, и, взойдя на площадку, подымает вверх свое страшное копье, а резкий его голос раздается криком.


Джанчотто

Эй, вы, негодяи,

трусливая сволочь,

всех потоплю вас,

как падаль, в реке!

Франческа

Твой брат.


Паоло поднимает арбалет.


Джанчотто

Орать горазды,

а драть гибеллинские шкуры

не ваше дело.

Черту ль потеха

Эти без жил арбалеты?

Если б не я с моей конницей,

двое ворот у Чиньятты бы было в руках.

Руки бы все обломал вам, бездельникам!

Стрелки

— Запасы все расстреляны.

— Сигнала от звездочета ждали.

— Замолчала Галасса.

— На Маздонье чья взяла?

Джанчотто

Огня метали мало. Не горят

большие домы. Дурно вы метали.

Стрелки

— А Аккаризьо подпалили кто?

— А кем убит Чиньятта?

— Ведь из наших

один Чиньятте глотку перервал.

Джанчотто

Кто был там под затвором, у окна?

Стрелки

— Так разве же Чиньятта не убит?

— За это дело мы награды ждем!

Джанчотто

Кто под затвором был в окне?

Стрелки

— Мы отощали, до пота сражаясь.

— От голода и жажды дохнем мы.

— Да здравствует Джованни Недовольный!


Паоло подымает свой шлем и, покрыв голову, идет к башне. Франческа проходит к двери, через которую вошла, отворяет ее и, нагнувшись, зовет.


Франческа

Смарагди! Смарагди!

Джанчотто

(стрелкам)

Молчите. Тс-с-с. Отсохни ваш язык.

Я гама не терплю. По нраву мне

без языка работник. Эй, бочонок

побольше! Цель я сам вам укажу.

В честь моего высокого отца

Запустим-ка подарок Парчитаде,

чтоб угостился им в недобрый час.

Где, Берлинджерьо, Паоло, мой брат?

На башне был он.


Раба показывается у входа; потом, выслушав приказание, переданное госпожою, исчезает. Франческа остается на пороге.


Паоло

                          Вот я здесь, Джованни.

Там у окна, под ставнем, был я сам,

и мой удар заткнул навеки глотку

тому, кто слишком широко разинул,

ругаясь над тобой, нечистый рот.


По рядам стрелков пробегает ропот.


Джанчотто

Спасибо.


Обращаясь к воинам.


              Вижу руку Малатесты.

Не вам та честь, грошовые стрелки!


Раба вновь появляется с сосудом и кубком. Франческа возвращается к проходу, чтобы обратить на себя внимание. Джанчотто сходит к брату.


Я с доброй вестью, Паоло.


Он замечает свою жену. Сразу голос его обретает более нежный оттенок.


                                        Франческа!

Франческа

Привет вам, государь, победу нам

вы принесли.


Хромой идет к ней навстречу и обнимает ее.


Джанчотто

                    Как, госпожа моя,

вы оказались здесь?


Она уклоняется от объятий.


Франческа

                              Доспехи ваши

залиты кровью.

Джанчотто

                        Вас я запятнал.

Франческа

И все в пыли.

Джанчотто

                    Мадонна, пыль — мой хлеб.

Франческа

Вы ранены?

Джанчотто

                 Не чувствую я ран.

Франческа

Но вы должны томиться жаждой.

Джанчотто

                                                  Да,

я пить хочу.

Франческа

                  Смарагди, дай вина.


Раба приближается с сосудом и кубком.


Джанчотто

(с радостным удивлением)

Мадонна, как, имели попеченье

о жажде вы моей? О, дорогая!

И за вином послали вы рабу

по знаку, что иду на башню я?


Франческа наливает вина и подает кубок мужу. Паоло стоит, молчаливый, в стороне, наблюдая, как люди приготовляют зажигательную бочку.


Франческа

Вот выпейте хиосское вино.

Джанчотто

Сама глоток отпейте

Франческа

                               Государь,

ваш кубок не отравлен.

Джанчотто

                                   Вы смеетесь.

О нет, Франческа, не из подозренья

о том прошу, а из любви моей,

супруга верная!

От вас ли мне измены ожидать?

Ни разу подо мной

доныне не споткнулся конь. Глоток

отпейте, милая.


Франческа касается губами кубка.


Джанчотто

                         Как сладко видеть,

покончив бой, твое лицо и кубок

из рук твоих приять с вином огнистым,

чтоб разом осушить его…


Опоражнивает кубок.


                                       …вот так

Как сердце веселится. Паоло!

О нем вы не подумали? Вернулся

он из Чезены; вы же и приветить

его забыли, брата моего.

Что, Паоло, пить хочешь? Променяем

на вина греков их огонь. А там

всех Парчитаде выжжем. Кубок полный

ему, мадонна, — но глоток себе

ему же в честь. Почтите совершенство

его стрельбы.

Франческа

                     Приветствовала я

Мессера Паоло.

Джанчотто

                       Когда?

Франческа

                                 Когда стрелял он.

Паоло

Джованни, знаешь,

как я застал ее, взойдя на башню?

Она играла с греческим огнем.

Джанчотто

Как, неужели?

Паоло

                      Да, играла

зажженным дротом, башенник же в страхе

кричал мне, что сожжет она всю Мастру.

Она ж смеялась. Да, я слышал сам,

она смеялась, между тем как пламя,

укрощено,

у ног ее резвилось, как собака.

Джанчотто

Он правду говорит, Франческа?

Франческа

                                               Мне

так скучно стало в комнатах моих,

меж девушек, всегда готовых плакать!

И, если правду молвить, государь,

приятней мне глядеть в глаза войне,

чем страхи успокаивать.

Джанчотто

                                     Ого!

своей печатью Гвидо дочь отметил.

Лишь чадородья дай тебе Господь,

чтоб ты мне подарила львят лихих.


Франческа хмурит брови.


А ты все не пил, Паоло. Ты бледен.

Пей! Кубок полный

ему, воительница, дай, испив

глоток сама, за то, что метит зорко.

Паоло

Джованни, знаешь,

кто подымал затвор, когда стрелял я?

Франческа! Как оруженосец, ловко

веревку от окна она держала,

и тверд был взор, и верны все движенья.

Джанчотто

Тогда пойдем мы вместе воевать

И замки брать, мадонна! Подарю я

тебе из злата тонкого броню,

ты будешь скакать

с копьем и мечом,

подобно графине Альдруде,

жене Бертинора,

когда воевал он Монцу!

Как долго был в разлуке я с тобой,

супруга дорогая! С этой темной

повязкою на шее, ты мне мнишься

уже одетой в панцирь,

вся горделивой прелести полна.

Не так ли, Паоло? Но ты все не пил.

Ты бледен. Пей!

Да, потрудился ты.

Но эту ночь нам спать в своих постелях.

Наполни ж кубок деверю, жена.

Франческа

Вот, наливаю.

Джанчотто

Уж ночь совсем. Чуть видно…

Промахнуться ты мог бы…

Франческа

                                       Пейте, государь мой деверь,

из кубка, откуда пил сейчас ваш брат. Дай Бог

удачи вам обоим, как и мне.


Паоло пьет, смотря Франческе в глаза.


Джанчотто

Удачи! Паоло, не кончил я

о доброй вести, что несу тебе я.

Пришли к отцу послы

от флорентийцев, в самый час победы,

сказать, что община и город

тебя своим избрали капитаном.

Паоло

Пришли послы!

Джанчотто

                       Ну да, пришли. Избраньем

ты недоволен?

Паоло

                     Нет. Отправлюсь я.


Франческа погружает лицо в тень и делает несколько шагов по направлению к башне. Раба отходит в сторону и остается неподвижной.


Джанчотто

Дня через три пускайся в путь. Дотоле

ты в Гаддало супругу посетишь,

привыкшую к давнишнему вдовству.

Потом и в город поезжай, где правит

веселых братьев орден, город жирных

купцов, шутов, придворных скоморохов,

где пир-беседа вечером и утром,

играют песни, пляски пляшут; там

и ты повеселишься, как горазд!


Он нахмуривается и вновь становится сердитым.


А мы здесь будем волчьи ямы рыть,

да драть ягнят, железом бить в железо,

да тешить слух бряцаньем бердышей,

щитов и копий, вечером и утром,—

пока на приступе вдруг камень новый

и это нам колено раздробит.

Тогда велит себя Хромой Джованни

веревками на спину жеребца

взбесившегося прикрутить и в ад

поскачет воевать!


Франческа ходит извилинами, взад и вперед, в тени. Сквозь отверстие арки видно вечернее небо, озаренное заревом.


Паоло

Попрек в словах твоих, Джованни?

Джанчотто

                                                    Нет,

не ты ль язык проткнул тому, кто так

ругался надо мной: «Задай ему,

хромому мужу красавицы!» —

и сзади все скакал, и в уши зычно

за мной кричал ругательства. У башни

сошлись мы с ним

с глазу на глаз,

стремя со стременем,

как вдруг твой дрот,

войдя ему сквозь рот, в затылок вышел

ругателя… Ты промахнуться мог.

Так и пахнули перья дрота ветром

в лицо мне. Да, ты промахнуться мог.

Паоло

Что из того, коль все ж не промахнулся?

Джанчотто

(кладя ему руку па плечо)

Опасности испытывать ты любишь.

Будь во Флоренции на страже.

За дело важное берешься. Острый

потребен взгляд и быстрый; но рука

должна быть осторожной.

Паоло

                                       Ты же, брат,

меня остерегаешь. Так не лучше ль

избранье отклонить? Нужны нам силы

на родине. Не весел год для гвельфов.

Разбит Джованни д’Аппиа. Мятеж

Сицилию волнует.

Джанчотто

                           Надлежит

избрание принять без проволочек.

Мир охраняй в том городе богатом,

в котором наш отец великолепный

наместником был Карла короля!

Чтоб имя Малатесты прогремело

и за пределами Романьи. Каждый

своей звезде всходящей верен будь.

Так я своей дорогой

иду с мечом глазастым.

Ни разу не споткнулся подо мною

мой бранный конь.


Пока он говорит, по лестнице башни, между зажженными факелами, вносят на руках раненого Малатестино, похожего на труп. Тени густеют.


Франческа

(из глубины)

                            Несчастье! о, несчастье!

Не видите, не видите вы разве?

Малатестино, вот Малатестино,

его печально воины несут,

при факелах. Убит он, ах, убит!

Сцена V
Она бежит к отряду, который спускается по одной из боковых лестниц, и проходит между стрелками, которые бросают свое дело и выстраиваются по сторонам. Подбегают Джанчотто и Паоло. Оддо далле Каминате и Фосколо д’Ольнанонесут на руках юношу, залитого кровью. Четыре лучника с большими колчанами сопровождают их, неся зажженные факелы.


Франческа

(наклоняясь над юношей)

Малатестино! Боже! Выбит глаз

и почернел от крови… Как его

убили? Видел ли отец? Он знает?


Джанчотто ощупывает тело младшего брата и слушает сердце.


Джанчотто

Франческа, он не умер. Сердце бьется,

он дышит. Видишь, он в себя приходит.

Ударом он ошеломлен немного,

но зубы у него здоровые, и он

не выпустит так просто жизнь из тела!

Смелей, друзья! Кладите здесь его,

вот на веревки.


Пока его укладывают, юноша начинает приходить в себя.


                        Оддо, как все было?

Оддо

Попали камнем в глаз, когда мы брали

Галассу приступом.

Фосколо

                               Он один

Монтанью Парчитаде в плен забрал:

ремнем от пояса связав, отвел

к мессеру Малатесте и вернулся,

чтоб брать Галассу!

Оддо

                              В шлеме без забрала,

так, налегке! Вы знаете его!

Фосколо

И он сердился очень, что отец,

Мессере Малатеста, не позволил,

чтоб пленнику он горло перервал.


Франческа вливает в губы юноши несколько капель вина. Паоло жадными глазами следит за всеми ее жестами.


Джанчотто

(осматривая рану)

Рукой — не из пращи — был пущен камень.

И, значит, не беда! Чтоб сокрушить

такого пария, сложенного этак,

тут катапульты и баллисты нужны!

Из меди сердце, и сухая печень!

Господь его, как и меня, отметил

в бою; и, может быть, как я, и он

по ране — прозвище свое получит,


Целует его в лоб.


Малатестино!


Юноша приходит в себя и начинает дышать заметнее.


                     Пей, Малатестино!

Малатестино

(как человек, внезапно проснувшийся, с силой)

Он убежит, он убежит… Сумеет

он убежать, вам говорю я… Тюрьмам

довериться нельзя… Отец, дозвольте

мне горло перервать ему. Он — мой,

я захватил его. Дозвольте мне

его убить, мой дорогой отец!

Вам говорю — он убежать сумеет.

А, он хитер… Иль сами молотком

его по голове хватите! Пусть

он трижды повернется…

Франческа

                                    Что ты видишь?

Малатестино, стой, не надо бредить!

Малатестино, что ты видишь?

Оддо

                                            Он

все бредит о Монтанье Парчитаде.

Франческа

Меня ты узнаешь, Малатестино?

Мы все на башне Мастре, а Монтанья

в руках надежных. Будь уверен, он

не убежит.

Малатестино

                Джованни, где я? А!

Невестка, вы?


Он еще раз поднимает руку к разбитому глазу.


Что с глазом у меня?

Джанчотто

Тебя хватили камнем, и жестоко.

Франческа

Что, очень больно?


Юноша вскакивает на ноги и трясет головой.


Малатестино

От камней гибеллинской дряни

не может больно быть! Эй, живо! живо!

Нет времени, чтоб дергать нитки

на корпию из тряпок. Повяжите

мне рану чем-нибудь да дайте пить!

И — на коня!


Франческа снимает с себя повязку, закрывающую ей подбородок и щеки.


Джанчотто

                   Ты видишь?

Малатестино

                                     Одного

с меня довольно глаза!

Джанчотто

                                  Сделай пробу,

погиб ли левый глаз.


Берет из рук одного из лучников факел.


Закрой свой правый.

Закройте пальцем глаз ему, Франческа,

на нем перчатки.


Франческа зажимает пальцем веко юноши. Джанчотто подносит факел ему к лицу.


                          Ну, смотри. Ты видишь

вот этот факел?

Малатестино

                       Нет.

Джанчотто

                             Не видишь света?

Малатестино

Нет, нет!


Берет Франческу за руки и отталкивает ее.


              Но вижу так довольно!

Стрелки

(возбужденные мужеством юноши)

                                                Виват!

Малатестино Малатеста, виват!

Малатестино

На коня! на коня!

Сегодня день удачный, но, Джованни,

жив старый Парчитаде, ждет подмоги!

Так не упустим, Оддо, Фосколо,

победы! Лучшее — все впереди!

Джанчотто

(оборачиваясь к стрелкам)

Так что же бочку? все ль у вас готово?


Он идет на башню, чтоб управлять катапультой.


Оддо

(к Малатестино)

На полдороге упадете вы.

Франческа

Малатестино, откажись от боя.

Пойдем со мною, я тебя обмою

и подкреплю. Смарагди, живо, живо

готовь воды и корпии, а также

сыщи маэстро Альмодоро.

Малатестино

                                       Нет.

Перевяжите мне, невестка, рану

и отпустите. Я еще вернусь

и к медику, — пусть подождет меня.

Но боли я не чувствую. Невестка,

перевяжите глаз мне той повязкой,

которую с себя вы сняли.

Франческа

                                      Это

я сделаю. Что будет — знает Бог,

но доброго не будет.


Завязывает ему глаз своей повязкой. Малатестино замечает Паоло, который не отрываясь смотрит на Франческу.


Малатестино

                               Что, Паоццо,

ты делаешь? мечтаешь?

Франческа

                                   Но не будет

хорошего.

Малатестино

               Ты выбран в капитаны

народом флорентийским; их послов,

послов от Красной Лилии, я видел,

когда к отцу Монтанью я втащил…


Слышны гортанные звуки, которыми сопровождают работающие свое усилие, подымая зажигательную бочку и заряжая катапульту. Над зубцами башни по небу распространяется и усиливается отблеск пожара. Колокола бьют в набат. Слышны звуки труб.


В тюрьму над морем пленника он запер,

ты поняла? А все ж тот убежит.

Я на коленях умолял отца, чтоб он

позволил с ним покончить. И послы

смеялись. Он же отказал: хотел

очам послов предстать великодушным…

Ах, ночи бы не должен пережить

Монтанья! Хочешь мне помочь? Пойдем

в тюрьму со мной! Вы кончили, невестка?

Да не дрожите так!

Франческа

(завязав повязку)

                             Да, да! не будет

хорошего. Твой лоб в огне. И ты

весь в лихорадке. Не ходи! Останься!

Послушайся меня, Малатестино!

Джанчотто

(на башне)

Стреляйте! эй, стреляйте!


Слышен скрип и треск катапульты, далеко мечущей заготовленную бочку с горящим составом.


Стрелки

                                        Малатесте

победа! Виват, гвельфы! Парчитаде

и гибеллинам смерть!

Малатестино

(поворачиваясь и убегая)

                                 Коней! коней!


Оддо, Фосколо и лучники с факелами следуют за ним. Зала погружается в темноту. Отблеск пожара озаряет красным сумрак, в котором Франческа и Паоло остались одни.


Паоло

Прощай, Франческа!


Когда он приближается к ней, она в ужасе отступает назад.


Джанчотто

(с башни)

Паоло! Паоло!

Франческа

                      Брат мой!

Прощай, мой брат.


Паоло идет на башню, откуда снова летят дроты и фаларики. Франческа, оставшаяся одна во мраке, делает крестное знамение, падает на землю и простирается ниц. В глубине еще более яркое зарево освещает небо.


Стрелки

Огонь! огонь! Смерть Парчитаде!

Огонь! Смерть гибеллинам. Виват, гвельфы!

Месссер Малатеста, виват!


Зажигательные стрелы летят с зубцов башни. Колокола бьют в набат. Трубы звучат среди шума на улицах пылающего и залитого кровью города.


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Открывается изящная комната, стены которой разделены формеллами, где между птиц, цветов, фруктов и гербов изображена история Тристана и Изольды. Вокруг стен у потолка идет фестонами фриз, на котором написано несколько слов любовной песенки:

Услады мечтаний ночных
Желанней тревог дневных.
Направо в углу постель, скрытая за богатым занавесом; слева — дверь, завешанная тяжелой портьерой; в глубине — окно, выходящее на Адриатическое море, и на подоконнике ваза с базиликом. Около двери, на высоте двух локтей, небольшие хоры для музыкантов, с изящной решеткой. Близ окна — аналой для чтения и на нем развернутая книга истории Ланчилотто дель Лаго, состоящая из больших пергаментных листов с рисунками, включенных в прочный переплет из двух досок, покрытых алым бархатом. Возле стоит небольшое ложе, род скамьи, без спинки и ручек, с несколькими бархатными подушками, поставленное на уровне подоконника так, чтобы сидящему открывалось все Риминийское взморье. Переносный орган небольших размеров с корпусом, трубами, клавишами, мехами и регистрами тонкой работы стоит в углу; с ним рядом лютня и виола. На столике серебряное ручное зеркало между флаконами для духов, баночками, кошельками, поясами и другими предметами женского обихода. Большие железные подсвечники расставлены близ ложа и под хорами. Разнообразные скамеечки разбросаны вокруг, а на середине комнаты видно кольцо от опускной двери, через которую из этой комнаты можно спуститься в нижнюю.

Сцена I
Видна Франческа перед книгой, читающая вслух. Девушки, сидя кругом на скамеечках, вышивают края покрывала и слушают историю; у каждой к поясу привешена скляночка с мелким жемчугом и золотыми нитками. Солнце начинающегося марта ударяет в алую тафту, и рассеянный отблеск его озаряет лица, наклонившиеся к шитью. Раба стоит у подоконника и внимательно смотрит в небо.


Франческа

(читая)

И Галеотто молвит так и просит:

«Ему, мадонна, окажите милость

во имя Бога. Для меня свершите

то, как для вас свершу я все охотно».

«Какую милость оказать могу я?»

«Вы знаете, мадонна, вас он любит

превыше всех, он боле в вашу честь

свершил, чем кто из рыцарей в честь дам».

«То правда, для меня свершил он боле,

чем в силах я его вознаградить;

такого нет, что он с меня спросил бы,

в чем я могла бы отказать; но он

спросить не хочет ничего, и так

всегда он опечален, что дивлюсь я».

И Галеотто молвит: «Окажите

ему вы милость». И она в ответ:

«Ту милость, коей ждете, окажу я,

но он спросить не хочет ничего…»


Девушки смеются. Франческа, взволнованная и смущенная, бросается на бархатные подушки.


Гарсенда

                                                    Мадонна,

зачем же Ланчиллот был так стыдлив?

Альда

Меж тем царица бедная сгорала

желанием отдать ему и то,

о чем он не просил.

Бианкофиоре

                             Что не сказала

возлюбленному: «Рыцарь благородный,

не посердцу мне ваша грусть и робость!»

Альтикиара

Ей забавляться было по душе

да время длить; самой же лучшим в мире

казалось счастьем — пышная постель.

Адонелла

А Галеотто, хоть и князь вельможный,

знал хорошо искусство, что зовется…

Франческа

Довольно, Адонелла! я устала

спроси от вашей болтовни.


К Смарагди.


                                        А что же сокол?

Смарагди

Мадонна, не вернулся! Заблудился.

Франческа

Не слышен и бубенчик золотой?

Смарагди

Не слышен… Вижу хорошо я вдаль,

но ничего не видно.

Высоко сокол залетел…


Франческа нагибается в окно и всматривается.


Альда

                                    Пропал.

Зачем цепочку сняли вы, мадонна?

Горяч был он.

Гарсенда

                     Породы вентимильской —

свиреп и смел. Тринадцать перьев было

в его хвосту.

Альтикиара

                   На острове заморском

живет их соколиный род. Домой,

на остров залетел он.

Бианкофиоре

                                Журавлей

приучен был он бить и ловко брал.

Мадонна! Симонетто журавля

взялся достать, чтоб вам две дудки сделать

из кости журавлиных ног. Приятно

они звучат, как уверяет он,—

и сокола закличут.

Гарсенда

                            Не вернуть

вам сокола. Он буен был и горд,

как тот, кто подарил его — мессер

Малатестино. (Как бы не прослышал

он слов моих!) Вам надлежало ночью

намазать жиром конского пупка

клюв сокола: он к вам бы привязался

так, что с руки бы вашей не слетал.


Общество покатывается со смеху.


Адонелла

Премудрая, ученая Гарсенда!

Альтикиара

В пору ночную салом конским.

Гарсенда

                                              Да

О том прочла я в книге об уставах

потехи соколиной, что сложил

царь Данки, всех сокольничих учитель.

Франческа

Ступай к сокольничему, Адонелла,

скажи ему, что приключилось: пусть

он выйдет со свистком, зовет и ищет

повсюду сокола; быть может, сел

на башню он. Пусть ищет всюду, всюду.


Адонелла оставляет иглу и удаляется.


Альтикиара

За ласточками первыми умчался

и заблудился сокол, о мадонна.

Альда

Кровь ласточек дождит теперь в моря.

Бианкофиоре

(как бы запевая плясовую песню)

«Вещунья дней весенних,

о ласточка, о птичка!

из стороны, где стужи не бывает…»

Франческа

О да! о да! Бианкофьоре!

музыки! музыки!

Спойте мне что-нибудь

голосом тихим.

бросьте иглу,

пойте!


Девушки встают, быстро складывая тафту.


Сходи за Симонетто, Бьанкофьоре.

Бианкофиоре

Сейчас, мадонна.

Франческа

                          Ты же, Альда, можешь

покликать Бьордо, Россо, Синьорелло

пусть с инструментами идут сюда

и нам сыграют здесь.

Альда

                                 Сейчас, мадонна.

Франческа

Ты, Альтикиара, лекаря сыщи,

пошли его ко мне.

Альтикиара

                           Сейчас, мадонна.

Франческа

А ты, Гарсенда, если флорентийских

купцов увидишь, позови скорей.

Гарсенда

Сейчас, мадонна, разыщу их.

Франческа

                                           Нынче

календы марта, надобно надеть

фиалковый венок.

Бианкофиоре

                           Его сплетем мы,

Мадонна, и красивый.

Франческа

                                До свиданья.


Все уходят.


Сцена II
Франческа обращается к рабе, которая еще рассматривает небо через окно.


Франческа

Не возвращается, Смарагди?

Раба

                                          Нет,

Мадонна. Но сокольничий

его сумеет приманить. Не огорчайтесь.

Франческа

Я огорчаюсь, да! Малатестино,

наверное, рассердится, что я

так плохо берегла его подарок.

Он говорил, что мне дарит царя

всех соколов, а я не сберегла…

Он был и дик, и зол, и убежал

он от лица людского…


Франческа молчит несколько мгновений.


Франческа

                                  Я боюсь его.

Раба

Кого боишься ты?

Франческа

                           Малатестино.

Раба

Тебя страшит его ослепший глаз?

Франческа

Нет, более другой — тот зрячий, страшный.

Раба

Ты сделай так, чтоб больше не смотрел он.

Франческа

Скажи, Смарагди! что нам за вино

ты подала в тот день, когда шел бой

на башне Мастры, помнишь? —

с наговором?

Раба

Ах, госпожа, что говоришь ты?

Франческа

                                              Словно

коварного ты поднесла напитка;

внедрилось в жилы всех, кто выпил, — зло;

и жизнь моя еще печальней стала!

Раба

Зачем грустишь? Коль не вернется сокол,

вернется тот, к кому в душе твоей

горит любовь.

Франческа

(побледнев, со сдержанной яростью)

                      Презренная! Как смеешь!

И ты предать меня готова. Проклят

да будет час, когда его ко мне

ты привела, — о, час обмана! Разве

не ты открыла мне дорогу к смерти?

Трех горьких чаш тебе не захотела

оставить я, а ты мне каждый день

их подаешь без слез и сожаленья.


Раба, как подломленная, падает на землю.


Раба

Топчи меня, топчи! Меж жерновов

мне череп раздави!

Франческа

(как бы успокоившись)

                             Ну, полно! Встань.

Нет на тебе вины, моя Смарагди,

нет на тебе вины. Ты поспешила,

как дух души моей, навстречу счастью!

И на твоих глазах была повязка,

и, может быть, она же прикрывала

несправедливость моего отца!

Были мы все и бессильны, и злы,

были в неведенье все и в несчастье,

были мы все невиновны!

все мы стояли

на берегу беспощадной реки.

Всех позабыв,

я перешла на ту сторону;

мы разлучились, увы!

Мы разлучились и больше

соединиться не в силах.

Я говорю вам:

я не могу.

Вы говорите мне:

возвратись.

Я отвечаю вам:

не умею.


Последним словам она придает как бы напевность песни; потом смеется сухим и горьким смехом, словно потерявши власть над собой внезапно. Но сама пугается звука своего собственного смеха, между тем как раба, дрожа, подымается на ноги.


Разум мой, разум, цари!

Не уклоняйся в безумие!

Кто мной владеет? Не демон ли?

Дьявол во мне рассмеялся, ты слышала?

Ах, не могу я молиться!

Я разучилась молиться!..

Раба

(почти шепотом)

Ты хочешь, кликну я его.

Франческа

(дрожа)

Кого?


Она беспокойно оглядывается по сторонам, взор ее устремляется на неподвижную занавеску. Ее дыхание прерывается и делает голос хриплым.


Ты видела, сел на коня сегодня

Мессер Джованни?

Раба

                           Да, мессер Джованни

и старый Малатеста. Для поруки

и подписи поехали они,

чтоб договор с епископом скрепить,

и в этот час уже, наверно, будут

у Сан-Арканджело.

Франческа

                            Смотри, Смарагди,

будь бдительна. Все видишь ты, все слышишь,

все знаешь. Будь такой всегда.

Раба

                                              Мадонна,

не бойся, не тревожься ни о чем,

спокойно спи. Когда б тебя могла я

так веселить, как веселит тот

камень, чье имя я ношу!

Франческа

                                    Ты знаешь, где

Малатестино?

Раба

                    В Ронкофреддо послан

отцом. С ним тридцать всадников в пути.

Франческа

Боюсь его. Ты от него меня оберегай.

Раба

Зачем? Когда болел он,

не ты ль за ним ходила, как сестра,

и день, и ночь.

Франческа

                      Сестра! о, это слово

меня язвит! Самаритана, где ты?

О, где течет невинности твоей

святой поток, в котором дух мой грешный

не может жажды утолить. Я вижу,

везде кругом, во мраке, эти взоры,

что стерегут меня, как взоры зверя,

готового схватить добычу жадно,

и грызться за нее!

И в жилах этих глаз все та же кровь,

как и в глазах у брата,

их родила одна и та же мать!

Кто эту порчу на меня наслал?

Кто этот смертный грех повел на приступ

моей души? Ответь, земная тварь,

ты, роющая корни трав заклятых,

откуда это зло? Я помню песню:

«Когда я встречу трех, я трех возьму».

И дьявол взял всех трех в один мешок,

всех трех он взял, а с ними — и меня!

Раба

Не призывай нечистого, мадонна!

Прости, Господь, святи ей дух и плоть!

Обман застлал твой взор. Ты в тень глядишься

как в зеркало, и видишь в ней свои же

глаза горящие. Беды-злосчастья

не поминай. Господь тебя храни,

как верная раба блюдет тебя!

Франческа

Смарагди, некуда бежать! Права ты:

я в тень гляжусь, как в зеркало. Господь

моей погибели взыскал.

Я ночь и день сидела у постели

больного одиноко, чтоб найти

мечтаньям сокровенным покаянье

С молитвой я касалась страшной раны,

с молитвой омывала гной ее,

Душа ждала в ужасном — исцеленья

и мира. Но, едва закрылась рана

на лбу чудовища, — иная язва

открылась вдруг в его свирепом сердце.

Ты понимаешь? в жилах у него

зажглось желанье зверское. И я

почувствовала вдруг, что все мечты

отравлены каким-то злейшим ядом.

Мое же тело

легло на скорбь мою, как тяжесть

невыносимая;

все радости весны,

вся сладость сновидений

из мира были изгнаны;

и лик любви

окаменел от ужаса!

В холодном мраке заблудились

желание и ненависть и оба

ведут меня на смерть, как палачи

безумные и пьяные, — готовы

разить друг друга…

Раба

(тихим голосом)

О, не отчаивайся! Слушай. Стану

тебе гадать я; ужас заколдую.

Мне от прилуки ведомо питье,

забвенье наводящее. Ему

рукою левой кубок протяни,

когда с коня, устал и тощ, он спрянет.

Я заговору научу тебя…

Франческа

Мне, мне питье такое!

Сама его я выпью!

Меня освободи, Смарагди!

Но некуда бежать!.. Послушай,

вот разгадай мне сон, который

мне снится ночь за ночью.

Раба

                                       Расскажи

его, мадонна. Я же растолкую.

Франческа

За ночью ночь мне страшная охота

все снится — тот же сон, который снился

Настаджо дель Онести, как о том

рассказывал однажды мне Баннино,

со мной бродя по Кьясси… Вижу я

ее во сне, как наяву. По лесу

густому девушка бежит, нагая,

со спутанными волосами, вся

истерзана колючками и терном,

крича о помощи; за ней два пса

огромных гонятся, ее кусая,

едва настигнут; сзади мчится рыцарь

на черной лошади, с мечом в руках.

с лицом ужасным, девушке грозя

словами беспощадными ее убить!

И вот собаки девушку хватают,

впиваются в нее зубами; рыцарь,

ее настигнув, соскочив с коня,

бежит к несчастной;

та, стоя на коленях.

кричит напрасно о пощаде!

Мечом со всею силой

ей рыцарь пробивает грудь насквозь.

Она падает

под ударом, ничком

со стоном.

Рыцарь хватает нож,

разрубает ей спину,

вырывает сердце

и все, что около,

и это бросает голодным собакам,

пожирающим жадно

кровавое мясо…

Но вот,

проходит время, девушка встает,

как будто не была убита; снова

сквозь лес бежит с печальным

криком к морю,

и гонятся за ней собаки снова,

ее кусая; сзади тот же рыцарь,

на черной лошади, с мечом в руках,

преследует и смертию грозит…

Что ж, растолкуй мне этот сон,

Смарагди, который снится мне.


Раба, слушая, по-видимому, охвачена ужасом.


                                               Ты испугалась?

Сцена III
Входит Гарсенда и с ней купец, за которым следует мальчик, нагруженный мешком.


Гарсенда

Мадонна, вот с товарами купец.

Впустить его? Он флорентиец. Прибыл

с людьми мессера Паоло вчера.

Франческа

(лицо которой внезапно вспыхивает, отгоняет от себя мрачные мысли и, по-видимому, с усилием ищет забвения своей смертельной тоске; но какой-то мучительный отзвук сопровождает ее шутливость)

Входи, входи, перед весною платья

нам должно обновить. Входи, входи.

Хотела б выбрать я себе на платье

шелк, вытканный из нитей разноцветных,

шелк ста цветов. При каждом повороте,

при каждой перемене света будет

оно менять свой цвет. Смарагди, правда,

наряд веселый?


Купец кланяется почтительно.


                       Покажи товары,

любезный друг; ну, что принес ты нам?

Купец

Высокородная мадонна! Все,

что вашему под стать великолепью,

про вас найдется; тонкие фаты,

парча, и оксамит, и узорочья,

тафта, дамаск, стамет, камлот, баркан,

индийский гургуран, и этамин

с разводами и птицами, камка,

атлас, полотна, ткани для подбивок

(вкус неаполитанский), каталуффа

в сицилианском вкусе, шелк персидский,

сплошь золотом и серебром затканные,

шелка тугие с радужным отливом,

суконные материи из Лукки,

из Остии, из Брюжа, из Турнэ,

из Дондискате, из Моставольери,

Нормандские из Террамондо сукна,

из Комо шерсть, узорный шелк, расшитый

растениями, шашками, глазками,

с прошивками, с фестонами, и бархат

простой, двойной, тройной…


Гарсенда покатывается со смеху.


Франческа

                                            Довольно! будет!

Где склад нашел ты в Римини для всех

твоих товаров?

Купец

                      Я, мадонна, — Джотто

да Бернардуччи Бонинсеньи; прибыл

сюда приказчиком от фирмы Пьеро

да Николайо дель Оричеллари.

Мы в Калимале и Калимаруцце держим

в обширных складах тысячи кусков.

И рассылаем мы своих людей

на запад до Ирландии, в Левант,

и на Восток далекий — до Китая.


Гарсенда смеется. Купец оборачивается и смотрит на нее.


Гарсенда

Кто вам флоринов больше должен: хан

стран вавилонских или поп Иван?


Купец развязывает мешок у ног Франчески, которая стоит на небольшой скамеечке.


Купец

Мы ездим в Армалекко получать

собольи шкуры, белок, и куниц,

и горностаев, и меха другие;

за шерстью ездим по монастырям

Британии, в Китай, и Билигвассы,

в Истикки, Кроккостранде, Джуттеби,

в Буфельтро, Корнуоль, Диолакреску…


Гарсенда смеется.


Гарсенда

Наверно, твой знакомец в Корнуолле —

царь Марк, и белокурая Изольда

купила у тебя парчи лазурной?

Иль, может быть, ты в горницу ее

однажды притащил в тюке Тристана?

Купец

В Романье, говорят, ловить дроздов

запрета нет, дрозды и улетели за По.

Гарсенда

Иль флорентийская стрела,

иль из Милана. Маху, жаль, дала

И не блеснула, и не уколола.


Франческа делает вид, словно она занята материями.


Франческа

Красива парчевая эта ткань

с гранатами из золота. Как Джотто,

попал ты в Римини?

Купец

                             Мадонна, жизнь

купца полна опасностей. Он случай

благоприятный ловит. Мне защиту

отряд мессера Паоло доставил

и переезд ускорил. На подводах

торговых быть бы мне еще в дороге.

С мессером Паоло все переходы

удвоены и на пути не спят.


Франческа продолжает ощупывать материи и на вид спокойна, но непобедимая радость пылает в ее глазах. Гарсенда стала на колени, чтобы лучше видеть прекрасные товары.


Франческа

Вы быстро ехали?

Купец

                          Что силы в конях,

без отдыха. И речки брали вброд,

не дожидаясь сроков половодья.

А конь мессера Паоло на милю

под всадником нетерпеливым свиту

опережал. Должно быть, здесь его

дела безотлагательные ждали.

Два по избранье месяца спустя

у общины он отпуск взял домой.

Весь город пожалел о том: когда

у флорентийского народоправства

столь доблестный бывал военачальник?

Франческа

Вот эту я возьму парчу.

Купец

                                   За вами,

Мадонна! Бернардино ж делла Порте

да Парма, что мессера заместил,

и волоса его не стоит.

Франческа

                                 Дай

еще стамет, вот этот.

Купец

                                Покрывало

все в блестках золотых…

Франческа

                                     Дай и его,

оно мне нравится. А правда ль, будто

у флорентийцев праздник целый год?

И разумеете одно вы: игры,

да пляску, да веселые пиры?

Купец

Флоренция, мадонна, без сомненья,

пленительна и радостна; цветущей

недаром прозывается она.

Франческа

Еще тафты серебряной возьму.

Так ваш военачальник по душе

был рыцарям и молодежи ратной?

Купец

Наперерыв он приглашаем был

во все компании, как кавалер

веселый и речистый; только редко

бывал он на пирах, людей чуждался,

в себе был замкнут и немного горд.

В дни карнавала, за рекой, в квартале

святой Фелицитаты собралось

гостей к мессеру Бетто деи Росси

за тысячу; я слышал, все одеты

в одежды белые. Избрать хотели

Мессера Паола «любви синьором»,—

А он не согласился…

Франческа

                               Я беру

вот этот шелк с отливом на подкладку.

Ты, Джотто, говорил…


Гарсенда берет выбранные материи и откладывает их в сторону, ранее давая им поблестеть на солнце.


Купец

                                   Подчас видел я

его с мессером Кавальканте

де Кавальканти, что слывет у нас

и логиком сильнейшим всех на свете,

и испытателем природы первым.

Молва идет, что средь могил он ищет

свидетельства, что Бога нет…

Франческа

                                            Гарсенда

я этот фиолетовый стамет

тебе дарю.

Гарсенда

                Признательна, мадонна!

как милостию вашей я довольна!

Купец

Приятный цвет, тончайшая окраска.

Франческа

А что тебе, Смарагди? Дальше, Джотто…

Купец

Певцы с ним часто были; особливо

Кастелли да Пистойя, музыкант,

канцонами любовными известный.

Франческа

Темно-зеленую тебе, Смарагди,

возьму я саржу. По обнове будет

и Альтикьяре с Бьянкофьоре.

Купец

                                           В моде

цвет этот, что зовут морскою сойкой.

Как он красив под золотым дождем

из блесток! Этой ткани Мона Гвилья

дель Адимари приказала десять

локтей на той неделе. Вот еще

цвета, что пользуются предпочтеньем:

помет гусиный, ирис, голубок,

медвежье ухо, ангельские перья,

нога каплунья…


Франческа стремительно встает, словно душа ее вдруг прорвала плотину и хлынула широко.


Франческа

                       После на досуге

я выберу, купец. Оставь товары.


Наклоняется из окна к сверкающему морю и смотрит, заслоняя руками ресницы.


О, солнце марта, сильно ты и пьяно!

Под красным парусом плывет галера…

Над морем стаи ласточек кружат…

Гарсенда

(купцу)

Еще ты долго в Римини пробудешь?

Купец

Три дня. Потом поеду я в Барлетту,

где сяду на корабль; мой путь на Кипр.


Раба оживляется, услышав имя родины.


Гарсенда

Смарагди, слышишь?

Смарагди

(в волнении)

                               Ты плывешь на Кипр?

Купец

Я каждый год на Кипре побываю:

и пайщики, и склады в Фамагосте.

Там тысячи и тысячи византов

мы ежегодно выручаем. Ты

не киприянка ль?

Смарагди

                        Мой привет снеси

горе Кьонодесу, на чьей вершине

светлеет снег, у чьих корней — олива,

и выпей за меня глоток воды из Китрии

Франческа

(оборачиваясь)

Путь к Кипру правлю,

к берегу в Лимиссе пристану,—

матросов высажу для поцелуев,

а капитанов для любви.


Слышны звуки настраиваемых инструментов и веселые голоса, между тем как Франческа идет к ложу в полной истоме, словно желая броситься на него.


Смарагди

А кто король на Кипре? Сир Угетто?

Купец

Угетто умер юношей. А ныне

двоюродный его царюет брат,

Уго ди Лузиньяно. Совершались

преступные и темные дела,

мешали яды женщины, бароны

ковали ковы, и чума бродила

по острову, и саранча носилась,

землетрясеньем содрогались камни,

и дьявольской Венеры призрак встал.


Звуки приближаются к двери, и голоса, и смех. Франческа, приблизившаяся к ложу, отстраняется и остается между двумя половинами сдвинутого занавеса.


Сцена IV
Врываются в комнату девушки, среди них Адонелла, сопровождаемая медиком, астрологом, жонглером и музыкантами, которые пока принимаются настраивать свои инструменты и берут пробные звуки. На враче длинное одеяние, до пят, темно-коричневого цвета; на астрологе — темно-зеленый длинный кафтан и тюрбан, черный с желтыми полосами; на жонглере — ярко-алая юбка. Музыканты всходят на хоры и располагаются там в порядке.


Альтикиара

Маэстро Альмадоро здесь, мадонна.

Альда

Зазвали мы, мадонна, звездочета.

Бианкофиоре

А вот жонглер, Джан Фиго; против грусти

есть у него различные лекарства,

историйки, пилюльки, порошки,

тирли-бирли.

Альда

                    Вот игрецы, мадонна!

Играть нам песни плясовые станут

на флейте, лютне, цитре, монохорде.


Франческа, стоя между занавесками, смотрит, как в бреду, не улыбается и не говорит.


Бианкофиоре

(приближаясь к ней)

А вот вам и фиалковый венок.


Подает ей с поклоном венок.


Пусть с вашего чела печаль он снимет.


Франческа принимает венок, между тем как Альтикиара берет со столика зеркало и держит его поднятым перед лицом Франчески, которая надевает венок. Раба проворно исчезает в дверь.


Гарсенда

Маэстро Альмодоро — Авиценна,

Гален и Гиппократ в одном кафтане!

Что — меланхолия? Скажите нам.


Медик выходит на середину и принимает важный вид.


Медик

Сок — меланхолия. Зовется также

он желчью черной. Холоден я сух

он по своей природе. Мозг спинной

его вместилище. С землей он родствен.

и с осенью. Nec dubium est quidem

melancholicus morbus

ab impostore Diabolo.


Жонглер становится впереди, заслоняя его собою. Девушки и музыканты перешептываются и смеются.


Жонглер

Когда твой дьявол родился, мой бог

уже болтал ногами под скамейкой.

Вот меланхолия, мадонна: пить —

как немцы, петь — как франки,

спать — как англы,

плясать — как мавры,

бормотать — как греки,

гнусавя в нос, надутым быть и важным,

как мессер Феррагунце Огорченный…

Мадонна, мне благоволили вы

в задаток выдать алых два кусочка,

да поистерся с той поры атлас:

на бархат ныне милость ваша будет?


Девушки смеются. Жонглер рассматривает материи, разбросанные близ ложа.


Гарсенда

Теперь нам астролог свое расскажет.

Все ведает премудрый астролог.


Бородатый астролог принимает мрачный вид и говорит голосом, словно идущим из глубокой пустоты.


Астролог

Не всякая стрела свой путь находит,

но кто, закрыв глаза, стрелу наводит,

берет ее, откуда жизнь исходит.

Жонглер

Наш астролог в потемках колобродит.


Франческа устремляет взор на сарацина, несколько подавшись вперед.


Франческа

Что значило загадочное слово,

Маэстро Исаако? Изъясни.

Астролог

Что смотрит зреньем внутренним, не смотрит,

да сбудется, как хочет тот, кто смотрит,

Мадонна, на тебя.

Жонглер

                          По Фриолано,—

чего захочет женщина, того

захочет Бог. Чего же хочет Бог

Тирли-бирли! И говорится в книге

Мадамы Моджас из Египта («Фига

с мечами в сердце» — книге той заглавье):

семнадцать в женщине живут врагов.


Входит Адонелла, неся пять венков из белых нарциссов; венки надеты на золотую нить, связывающую их.


Адонелла

Сокольничему сокола закликать,

Мадонна, удалось. Немного перьев

поломано иль смято. Мягким хлопком

и теплою водой его излечат.

Астролог

Линяет сокол — клюва ты не режь.

Хоть здесь и там меж перьев будет плешь,

все хищный клюв и злые когти те ж

Франческа

Сегодня что ни слово от тебя,

то изреченье темное, маэстро!

Астролог

Кто говорит — не говорит. Молчанье

хранит почивший. И творит в молчанье

злосчастьем жизнь и правдой — предсказанье

Жонглер

Почил в мире. Принесите

скорее гроб. О сарацин Исакко,

великий астролог, силен ты, вижу,

в пророчестве, а в здравом смысле — я!

Ответь же мне, что легче знать: былое ль,

грядущее ль?

Астролог

                    Глупец, того ль не знать,

что видел ты перед собой очами?

Жонглер

Увидим, как ты знаешь. Что ты делал

в день первый марта, прошлою весной?


Астролог думает.


А что тому назад полгода делал?


Астролог думает. Женщины смеются.


Жонглер

(быстро)

Три месяца тому назад какая

была погода?


Астролог смотрит задумчиво. Жонглер схватывает его за одежду.


Что глаза таращишь?

Какой корабль к нам прибыл прошлый месяц?

Какой отплыл? Ты дома иль в гостях

обедал в этот день за две недели тому назад?

Астролог

Немного погоди.

Жонглер

Чего мне ждать? Что делал в этот час

и в этот день на прошлой ты неделе?

Астролог

Дай мне опомниться, сообразить.

Жонглер

О чем соображать тому, кто знает

грядущее? Что ел ты за три дня тому назад.

Астролог

Я все скажу.

Жонглер

                   Так что же

не говоришь?

Астролог

                    Торопишь ты меня.

Жонглер

Что там: торопишь! Говори, что ел ты

вчера поутру? Говори.


Астролог сердито поворачивается к нему спиной. Жонглер держит его за платье.


Стой. На меня смотри. Бьюсь об заклад

и десять ставлю против одного,

что ты не знаешь: спишь ты или в яви?

Астролог

Я знаю, что не сплю, и знаю также,

что ты глупейший из глупцов земных.

Жонглер

А я тебе скажу, что ты не знаешь

и этого. Постой. Не уходи

прямым путем на Монджибелло. Ветер

на Монджибелло. Много раз всходил

на колокольню ты святой Коломбы.

А сколько там на лестнице ступенек?

Стой, не беги же! Ты кизил едал?

А в каждой ягоде по скольку зерен?


Астролог в ярости вырывается из рук жонглера при взрывах хохота.


Когда ж и этого не знаешь ты,

как знать о небе, женщинах и прочем?

Поди к веревочнику, закажи

веревку свить из длинной бороды,

и на звезде какой-нибудь повесься!

Бианкофиоре

Мадонна рассмеялась. И мадонну

Джан Фиго рассмешил. Ступай домой,

любезный врач, с лекарствами, с латынью.

Сегодня — март. И песня хочет пляски,

а пляска — песни. Симонетто, песню!


Музыканты на помосте играют прелюдию. Присутствующие удаляются вглубь, чтобы освободить место для танцев. Адонелла развязывает золотой шнурок и раздает венки из нарциссов подругам, которые надевают венки; для себя она оставляет венок, на котором два крыла ласточки, как знак отличия. Альда вынимает из сетки четыре деревянных раскрашенных ласточки, у которых под грудью род коротенькой ручки, и раздает по одной каждой из подруг; те, готовясь к танцам, держат их в поднятой левой руке. Но Адонелле, увенчанной крылатым венком, она дает дудочку, звук которой подражает щебету ласточки. И в то время, как четыре другие девушки пляшут и поют, она в промежутки, следуя ритму, производит громкое чириканье — весть о весне.


Альда

Вещунья дней весенних,

из ясных царств заморских

к нам, ласточка, ты в гости прилетела,

в день первый марта к нам ты прилетела,

веселую нам весточку пропела.

Чу! веет ветер вешний!

Бела одежда гостьи и черна

В наш хоровод с ней заплелась весна!

Альтикиара

Февраль уходит мглистый,

а в гости март желанный.

Заменим мех пушистый

одеждой златотканой.

Мы вброд ручей сребристый,

широким половодьем.

среди кустов то черных, то зеленых,

вдоль по твоим, Весна, пройдет угодьям.

Толпой веселой, с криком, смехом, пеньем.

сбирать в лесу фиалки,

и на лугу, проснувшемся от сна,

везде, где шла босой стопой Весна!

Гарсенда

Земля сегодня утром

забыла скорбь и горе,

и как из перламутра

сегодня дали моря.

Душа, с весною споря,

зовет в леса и в поле!

Не в небо ль мчится жаворонок звонкий?

Не гнезда ль ветер разметал по воле?

О, ласточка, твой хвостик словно стрелка,

летишь ты и щебечешь,

и в этом щебете нам весть слышна,

что возвратилась светлая Весна!

Бианкофиоре

Веселое созданье,

ты про Весну пропела!

Ты в черном одеянье,

но с белой грудкой, белой!

Будь нашей гостьей смело,

тебя мы не погубим.

Здесь в комнате, где ясным днем и ночью

Изольду помним мы, Изольду любим,

здесь в комнате останься с нами, с нами!

Та светлая мадонна,

что здесь сидит, в мечты погружена,

она ведь не Франческа…


Танцующие быстрым поворотом все обращаются к Франческе, располагаясь в одну линию, держа в одной руке ласточку, а другую протягивая к ней; они поют вместе с Бианкофиорой, без интервала, последнее слово станса.


Все

                                     …но Весна!..


В начале последней строфы песни в дверях вновь появляется раба. Когда музыканты играют заключение, она быстро приближается к Франческе и шепчет ей что-то такое, что сразу приводит ее в волнение и смущение.


Франческа

(поспешно)

Бианкофьоре, Альтикьяра, Альда,

Гарсенда, Адонелла, я на память

о празднике сегодняшнем хочу

вам платья обновить. Итак, возьмите.


Она нагибается, подымает некоторые из разбросанных материй и раздает их.


Тебе. Тебе. Тебе.


Сбоку подходит жонглер.


                            Возьми, Джан Фиго,

и ты себе, — не подымай лишь на смех.


Шут берет и делает шутливый поклон.


А это вот, Гарсенда, музыкантам,

пусть сделают себе они кафтаны

малиновые с желтым, полосами.


К купцу.


Доставь, любезный, саржи два куска

Маэстро Альмодоро и маэстро

Исакко… А теперь прощайте. Всем

дала подарок я в календы марта.

Ступайте, спойте на дворе ту песню

про ласточек. Ты после возвратишься

ко мне, купец, я позову тебя.

Оставь свои товары. На дворе

до сумерек гуляйте. Адонелла,

ты проводи их. Доброй вам весны!


Музыканты сходят с хоров, играя, и удаляются. Жонглер подпрыгивает сзади них. Все остальные кланяются Франческе, держа в руках подаренные материи, и идут за музыкой, перешептываясь и пересмеиваясь. Раба остается, занятая тем, что складывает раскинутые товары. Франческа отдается своей тревоге. Делает несколько шагов по комнате, растерянная. С неожиданным волнением спешит закрыть у алькова полог, который раскрыт и позволяет видеть постель. Потом прислоняется к аналою, бросает взгляд на открытую книгу; но, повернувшись, краем платья сдвигает лютню, которая с жалобным звуком падает на землю. Дрожит в ужасе.


Франческа

Смарагди… нет! Ступай, беги, скажи,

чтоб он не приходил.


Слышны удаляющиеся звуки музыки. Раба дрожит и идет к двери. Франческа делает движение по направлению к ней, как бы желая удержать ее.


Постой, Смарагди!


Раба выходит. Через несколько мгновений рука подымает портьеру и появляется Паоло Малатеста. Вход за ним закрывается.


Сцена V
Франческа и Паоло первые минуты смотрят друг на друга, не находя слов, оба побледнев. Еще слышны в замке удаляющиеся звуки музыки. Через окно комната озарена вечереющим днем.


Франческа

Добро пожаловать, синьор мой деверь.

Паоло

Вот, я пришел, я музыку услышал

и вам принес приветствие, мадонна,

мое приветствие по возвращеньи…

Франческа

Довольно скоро возвратились вы,

при первых ласточках. А это пели

здесь девушки мои — календам марта

привет. И был еще здесь флорентийский

купец, который прибыл с вашей свитой.

Мне рассказал он новости про вас…

Паоло

А мне про вас никто не говорил.

Я ничего про вас не знал со дня,

когда шел бой, когда вы кубок полный

вина мне предложили и сказали

потом: «Прощайте».

Франческа

                             Это я забыла,

синьоре. Я молилась много.

Паоло

                                          Вы забыли?

Франческа

Я молилась много.

Паоло

                            Много

страдал я! Если правда, что страданья

в конце концов дают победу, должен

я победить!

Франческа

                  Кого?

Паоло

                           Мою судьбу!

Франческа

Зачем вернулись вы?

Паоло

                               Я жить хочу!

Франческа

Уже не умереть?

Паоло

                         Вы не забыли,

как смерти я искал и как она

меня не захотела! Это, это

вы помните?


Франческа несколько отодвигается, обращаясь к окну, как бы уклоняясь от этой плохо сдержанной страсти.


Франческа

                  Ах, Паоло, не мучьте

меня! Хоть час один прожить в забвенье

так хорошо, вдали от черных бурь,

что мучат душу… Нет, не вызывайте

былых теней на этот ясный свет.

который так же утоляет жажду,

как тот глоток воды,

что я когда-то выпила

при переходе через реку вброд.

Мне хочется верить,

что душа моя удалилась

с того берега в это убежище,

где надежду баюкает музыка…

Мне хочется

хоть на время забыть и ужас

вчерашнего дня,

и ужас будущих дней.

Пусть вся моя жизнь,

со всеми ее волнениями,

со всеми ее днями,

представится мне, хоть на час,

успокоенной,

как это ясное море!

Если меня не обманывают

слезы, что на ресницах дрожат и не падают,

вчера еще бурное,

оно сегодня исполнено мира,

сегодня оно улыбается!

Паоло! Паоло!

о мире прошу я, о мире

усталой душе моей, Паоло!

Паоло

Как весеннюю музыку,

я слышу ваш голос.

Когда я скакал на коне,

сюда торопясь,

она мне звучала

в ветре, свистевшем мне в уши;

она мне звучала

на всех поворотах,

в ущельях, в долинах,

на вершинах холмов,

у опушки леса, у горных потоков;

она мне звучала,

когда я склонялся к седлу,

и желанье мое зажигало огнем

гриву бешеной лошади,

и жила душа быстротой,

словно факел, который уносят,

и все ее мысли,

кроме одной! кроме одной!

сзади терялись,

как искры!

Франческа

О горе, Паоло, как искры — ваши

слова, и нет мне мира!

Еще живете вы той быстротой

и в беге за собой меня влечете!

Я вас прошу, я вас прошу, не мучьте

меня хотя бы час один, мой добрый,

мой милый друг, — чтоб я могла забыть

все прошлое, и усыпить в себе

былую скорбь, и сохранить в глазах

тот первый взгляд, что устремила я

на ваш забытый образ… Только этой

росы и жаждут высохшие очи:

тот первый взгляд глубоко затаить…

И низойдет тогда к ним благодать,

которую они когда-то знали

при приближенье утренней зари,

и, может быть, узнают утешенье

они под тенью нового венка…

Паоло

В венке фиалок мне явились вы

вчера, при остановке на лугу.

Опередив друзей, я был один.

Вблизи меня лишь конь уздечкой звякал,

и башни Мельдолы вдали за лесом

едва виднелись; все благоухало

тем ясным утром — вами, только вами!

И вы предстали мне в венке фиалок,

и с ваших уст слетели вновь слова:

«Да будет прощено тебе

с великою любовью!»

Франческа

                                 Те слова

произнесла я. Мне казалось, радость

они нам обещают.


Взоры Паоло блуждают по комнате.


                          Не смотрите

на эти вещи мертвые,

они лишь кажутся счастливыми,

они не знают ни стыда, ни скорби!

Их осень не лишает жизни,

весна не оживляет!

Вот — море, море! на него смотрите.

Его поставил знаменьем сам Бог

моим словам, тогда произнесенным.

Оно сияло за пределом битвы,

безмолвно было за пределом криков,

и, грозное, лелеяло оно

такой же парус зыбкий, как вот этот,

сейчас скользящий, видите, над бездной!

И знак ужасный был нам в бое явлен.

Теперь садитесь у окна, вот здесь.

Не с арбалетом, чтоб стрелять в людей,

но с веточкой базилика, и мирно.


Франческа сламывает веточку базилика и подает Паоло, который, подходя, задевает ногой за ручку подъемной двери и останавливается.


Задели вы кольцо подъемной двери —

Здесь в нижние покои есть проход.


Паоло немного нагибается, чтоб рассмотреть дверь. Франческа подает ему веточку базилика.


Понюхайте, возьмите, он хорош.

Его Смарагди посадила здесь

(воспоминанье о родном ей Кипре),

и утром, поливая, так поет:

«Милый мой дружок,

полюби базилика цветок!

Ты его сорви,

дух его вдохни,

ты над ним усни,

и во сне — припомни обо мне!»

А правда ль, что у каждой флорентинки

всегда есть свой базилик на окне?

Но расскажите ж мне хоть что-нибудь

про вашу жизнь и про себя. Садитесь

вот здесь и говорите…

Паоло

                                  Ах, зачем

вам надобно, чтоб вновь я вызвал

всю горесть жизни! Было мне несносно

все то, что нравилось другим, и только

мне музыка давала утешенье.

Довольно часто мне бывать случалось

у музыканта славного, Казедлы;

там собиралось много видных лиц:

меж ними Гвидо Кавальканти, рыцарь

достойный, одаренный даром рифмы,

и сер Брунетто, человек ученый,

вернувшийся недавно из Парижа,

и юноша, сын Алигьеро, Данте.

Понравился мне Данте Алигьери!

Так полон был он скорбью и любовью,

с такою страстностью он слушал пенье!

И радость неожиданную часто

в нем сердце обретало; он на звуки

любовной песни начинал нередко

рыдать без слов, и, видя это, я

рыдал с ним вместе…


Глаза Франчески наполняются слезами; ее голос дрожит.


Франческа

                                 Паоло! ужель

вы плакали?

Паоло

                  Франческа!

Франческа

                                    Ах, да будет

благословен, кто научил вас плакать!

Я буду за него молиться. Вот

я вижу вас, я снова вижу вас,

мой милый друг! таким, как прежде!

нисходит мне на очи благодать!


Франческа кажется преображенной радостным восторгом. Медленным движением она снимает с головы венок и кладет его на открытую книгу, находящуюся поблизости.


Паоло

Зачем же вы снимаете венок?

Франческа

Не вы его мне дали, как дала вам

однажды розу я с святой гробницы!

Венок мне кажется уже увядшим.


Паоло встает, подходит к аналою и касается фиалок.


Паоло

Да, правда. Помните, в тот самый вечер

огня и крови попросили вы,

чтоб шлем я подарил вам? Я исполнил

желанье ваше, дал вам шлем — закала

единственного… Золото и сталь

не вянут, как фиалки, но и шлем

вы бросили, как бросили венок…

Но шлем я подобрал, и стал мне дорог

он, как венец державный!

Едва его надену, как во мне

вся мощь моя кипит и в голове

одни лишь яркие пылают мысли!


Он наклоняется над книгой.


Что за слова мне бросились в глаза:

«…Богаче сделали б его, чем если б

вы отдали ему весь мир…»

Франческа, что за книга это?

Франческа

                                           Это

история страданий Ланчилотто

дель Лаго.


Она встает, приближается к аналою.


Паоло

                  Вы ее уже прочли?

Франческа

Я дочитала до сих пор.

Паоло

                                   До места,

где знак у вас поставлен?


Читает.


«Но он спросить не хочет ничего…»

Хотите продолжать?

Франческа

                             Смотрите, море

все белое!

Паоло

                Хотите ли, Франческа,

прочесть со мною несколько страниц?

Франческа

Смотрите, ласточки кружат над морем

и тени их пятнают белизну.

Паоло

Прочтем, Франческа.

Франческа

                               Парус, ярко-алый,

как будто реет вдалеке.

Паоло

(читая)

«Увы, мадонна, — молвит Галеотто,—

не смеет он и никогда не спросит

он ничего у вас, затем что робость

ему не позволяет, за него

я вас прошу, — а если б не просил я,

должны вы были б сами догадаться,

затем что не могли бы приобресть

вы лучшего сокровища на свете».

Она в ответ…


Паоло слегка привлекает Франческу за руки.


                     Теперь читайте вы,

что дама отвечала. За Джиневру —

вам говорить. А слышите, как пахнет

ваш брошенный венок? Итак, читайте.


Их лица сближаются, наклоняясь к книге.


Франческа

(читая)

«Она в ответ: „Я это верно знаю,

и что вы скажете, то я исполню“.

И Галеотто молвит: „Вас, мадонна,

благодарю, и вас прошу, — даруйте

ему свою любовь…“»


Прерывает чтение.


Паоло

                                Читайте дальше.

Франческа

Я не могу. Я букв не различаю.

Паоло

(читает)

«То обещаю вам…»

Франческа

(читает)

                             «То обещаю

вам, — говорит она, — но только

чтоб он моим отныне был

и я — его и чтоб дурное все

исправилось бы…» Паоло! довольно…

Паоло

(читает голосом, который стал глухим и дрожащим)

«И Галеотто молвит: „Вас, мадонна,

благодарю и вас прошу — его

в присутствии моем вы поцелуйте

в залог любви!“» Вам, вам теперь читать!

Что ж говорит она?


Их бледные лица склонены к книге, так что щеки почти соприкасаются.


Франческа

(читая)

                               Она в ответе:

«О чем меня вы просите? сама

того хочу я более, чем вы».

Паоло

(задыхаясь, продолжает)

«И разошлись они, и королева

внезапно видит рыцаря, и он

у ней спросить не смеет ничего.

Его берет она за подбородок

и медленно потом целует в губы…»


Паоло делает то же самое с Франческой и целует ее. Когда губы их разъединяются, Франческа шатается и падает на подушки.


Паоло

Франческа!..

Франческа

(тихим голосом)

                    Нет, Паоло!..

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Открывается восьмиугольная зала из серого камня, являющая пять своих сторон. Наверху по голому камню идут украшения в виде единорогов по золотому полю. В задней стене есть большое стеклянное окно, выходящее на горы, со скамьями, устроенными в его углублении. В стене, которая образует вправо тупой угол с первой, — окованная железом дверь, ведущая в подземные темницы. У противоположной стены, слева, скамья с высокой спинкой; перед ней длинный и узкий стол, уставленный яствами и винами. В каждой из двух противоположных стен по двери; левая, ближайшая к столу, ведет в комнаты Франчески; правая — в коридор и на лестницы. Там и сям расставлены железные канделябры. По стенам на крюках развешаны перевязи, ремни, колчаны, вооружение разного рода и расставлены оружия с древками: пики, копья, дроты, боевые топоры и палицы.

Сцена I
Видна Франческа, сидящая в углублении окна, и Малатестино Кривой, стоящий перед ней.


Франческа

Ты станешь палачом, Малатестино!

Мне кажется, что спал ты в колыбели

из дуба, вырубленной топором,

который прежде снес голов немало.


Малатестино судорожно смеется.


Малатестино

Невестка, вам ужасен я. Иной

вам был бы по сердцу, чья колыбель

была на лоне лютни сладкогласной.

Франческа

Ты злой ребенок, мстящий даже птице.

Скажи, зачем ты сокола убил?

Малатестино

Его моя казнила справедливость.

Я сокола спустил на журавля.

Высоко залетел журавль; но выше

взмыл ясный сокол. Вдруг под ним — орленок.

Он на орленка ринулся, и наземь

его низверг, и насмерть закогтил.

Я подбежал, и вижу: не журавль —

орел заклеван. И ожесточился,

и голову я соколу срубил,

который своего убил владыку.

Франческа

Безумен был ты.

Малатестино

                        Своего владыку

он умертвил и мщенье заслужил.

Франческа

Безумство злобное тобой владело.

Малатестино

О, дай играть безумцу грезой бредной,

забавною, хоть не всегда безвредной.

Франческа

О, почему такой ты странный

и вечно, вечно жаждешь крови?

Ты постоянно строишь козни,

и всем ты враг, и в каждом

слове твоем есть тайная угроза!

Как дикий зверь, ты всех кусаешь,

кто подойдет. Где ж ты родился?

Иль мать тебя не молоком вскормила?

А так ты молод! На лице твоем

лишь первый пух чуть оттеняет щеки.

Малатестино

Меня ты дразнишь. Помысл о тебе

язвит меня бессменно. Ты — мой гнев.


Франческа встает и выходит из углубления окна как бы затем, чтобы избежать какого-то коварства. Она остается у стены, на которой блистает оружие, установленное в порядке по древкам.


Франческа

Малатестино! берегись! Сюда

того гляди войдет твой брат, стыдись.

Малатестино

(наступает на нее)

Меня ты напрягаешь,

как тетиву на луке,

что бьет без устали куда попало.

В своей руке ужасной

мою ты силу держишь

и насмерть ей разишь все то, что дышит.

Бегу — а ты за мною;

как облако, внезапно

меня ты обвиваешь.

В горах и долах, на походах ратных,

в пылу сражений я тобой дышу.

С земли, конями взрытой, в вихре праха

встает твой призрак —

живая ты дрожишь и исчезаешь,

когда свирепо конница несется,

а след копыт багряной крови полон…

Тебя сожму, сожму я наконец!


Франческа, отступая вдоль стены, доходит до железной двери, к которой прислоняется спиной.


Франческа

Ко мне не прикасайся, сумасшедший!

Иль тотчас кликну брата твоего!

Тебя жалею. Ты — ребенок. Если

не хочешь быть наказан, прочь отсюда!

Испорченный ребенок ты — и только!

Малатестино

Кого ты кликнешь?

Франческа

                            Брата твоего.

Малатестино

Которого?


Франческа вздрагивает, услышав крик, доносящийся из глубины сквозь ту дверь, к которой она прислонилась.


Франческа

Кто там кричит? Ты слышал?

Малатестино

Один из тех, кто обречен.

Франческа

                                      Монтанья

де Парчитаде?


Из темницы доносится повторный вой.


Малатестино

Тебе скажу я также: берегись!

Себя ты ныне обрекла, Франческа.

Франческа

Ах, не могу я слышать этих криков!

Он даже ночью воет, словно волк,

и я от этих воплей просыпаюсь.

Что с ним ты сделал? Ты пытал его?

Малатестино

Послушай! В Пезаро Джованни едет

сегодня вечером, дабы вступить там

во власть градоправителя. Ты стол

для ужина накрыла — угостить

его перед отъездом хочешь.


Указывает на стол.


                                           Слушай…

Я угостить его готов иначе.

Франческа

Что разумел ты?

Малатестино

                        Прямо мне, Франческа,

гляди в мой глаз. Один — да видит зорко.

Франческа

Что разумел ты? Мне ль грозишь? На брата ль

Злодейство и предательство умыслил?

Малатестино

Предательство? Я думал,

моя невестка, — это слово жжется…

Но ваши губы — вижу —

слегка лишь побелели… Я ошибся…

Напрасно говорил я. Но еще раз

прошу вас об одном…


Снова слышится вой узника.


Франческа

(дрожа от страха)

                                  Как он кричит!

Да кто ж его пытает? Что за новый

вид пыток изобрел ты для него?

Замуровал живым? И будет он

стонать всю жизнь? Беги, беги скорей!

Пусть замолчит! Избавь его от мук.

Я больше слышать не могу его!

Малатестино

Послушен и иду. Спокойно ночью

вы будете, Франческа, почивать, глубоким

сном, без ужасов, — затем что

вам нынче без супруга почивать.

Он в Пезаро…


Он подходит к стене и выбирает среди расставленного оружия топор.


Франческа

                     Что хочешь сделать ты?

Малатестино

Я сделаться замыслил палачом,

невестка, в исполненье вашей воли.


Рассматривает стальное лезвие; потом отпирает железную дверь, за которой открывается пространство черных теней.


Франческа

Намерен ты убить его? Находишь, что

слишком долго медлил ты? ах, изверг!

Я с ночи той, когда тебя лечила,

а ты в бреду кричал отцу угрозы…

Еще я слышу все твои слова!

…И руку ту теперь кусаешь ты,

которая страданья облегчала

тебе в болезни!.. Проклят будь тот час

когда склонилась я к твоей постели.

Малатестино

Франческа, выслушай: как верно то,

что смерть — на лезвии секиры этой,

так верно, что в твоем едином слове —

и слово то еще сказать ты можешь —

услышь меня, Франческа, — жизнь сама,

жизнь полной грудью, с яркой кровью в жилах,

жизнь — буйный ветер, жизнь — победный пир.


Франческа отвечает медленно, ровным голосом, как бы получив неожиданный отдых от тревоги и ужаса.


Франческа

В моем едином слове? Кто посмеет

его сказать? Живешь ты в буйном шуме,

а я в молчании. И бедный узник,

кричащий там, не так от нас далек,

как от меня ты далеко, несчастный

палач, ударами и воплем пьяный!

Запомни лишь одно: судьба безмолвна!

Малатестино

Когда б могла ты видеть лик судьбы,

завесами сокрытый! В узел думы

в душе моей склубились, в узел молний,

разить готовых. Слушай! Пусть рука

твоя меня коснется, пусть, как прежде,

склонится над моим недугом знойным

волна твоих волос…


Слышен более долгий стон из подземелья.


Франческа

                               О ужас, ужас!


Она отступает в углубление окна, садится положив локти на колени, опускает голову на ладони и остается неподвижной.


Малатестино

(яростно)

Так да будет с вами!


Он выхватывает факел из канделябра. Кладет топор на землю, берет кремень и огниво, высекает искру и, продолжая говорить, зажигает факел.


Иду. Он вам не будет слышен боле.

Хочу, чтоб этой ночью без тревоги

вы глубочайшим опочили сном.

Отца я также успокою; бегства

всечасно он боится. Пусть Джованни,

когда в Градаре будет, даст надежный

залог отцу. Невестка, добрый вечер!


Франческа остается недвижной, словно она не слыхала ничего. Малатестино подымает оружие и входит в темноту своей бесшумной кошачьей походкой, держа левой рукой пылающий факел. Исчезает. Маленькая дверь остается открытой. Франческа подымается и смотрит в пустоту, как удаляется свет. Вдруг бежит к порогу и запирает дверь, вся содрогаясь. Железная дверь скрипит среди тишины. Франческа оборачивается и делает несколько медленных шагов, с опущенной головой, как бы изнемогая под каким-то великим бременем.


Франческа

(тихим голосом, про себя)

Сном глубочайшим опочить…

Сцена II
Слышен за большой правой дверью грубый голос Джанчотто. Франческа сразу останавливается.


Джанчотто

                                             Позвать

Мессера Паоло! Чрез час сажусь

я на коня и в Пезаро поеду.

Пусть брат скорей придет.


Хромой входит, вооруженный с ног до головы. Замечает свою жену и идет к ней.


                                         О, дорогая,

меня вы ждали? Ты дрожишь. Лицо

как полотно бледнеет.


Он берет ее за руки.


                                   От испуга

ты вся хладеешь. Что твой ужас значит?

Франческа

Здесь был Малатестино, и внезапно

стон узника сюда донесся… (Страшно

он стонет днем и ночью в подземелье!)

Заметив мой испуг, Малатестино

воспламенился гневом, взял топор

и кинулся сквозь эту дверь в темницу.

Убить, конечно, узника он хочет.

нарушить волю вашего отца,

который так берег его… Ваш брат,

свиреп, о государь мой, и меня

не любит он…

Джанчотто

                     Оставьте эти страхи!

Где храбрость ваша? Меж бойцов в бою

бестрепетно стояли вы; пред вами

с пронзенным горлом падали враги,

а греческим огнем играли вы!

Ужели жизнь единого из наших

противников столь многоценна вам?

И крик, донесшийся из подземелий,

да поднятый топор вас ужасают?

Франческа

В бою открытом бьющийся прекрасен,

но тайный отвратителен палач.

Джанчотто

Прискучило Малатестино быть

тюремщиком, а старый Парчитаде

упрямится и выкупа не платит:

ведь в бегстве захватил с собою скряга

и привилегий несколько, и купчих

на область Риминийскую… Зачем

сказали вы, что брат не любит вас?

Франческа

Не знаю. Мне так кажется.

Джанчотто

                                       Быть может,

он с вами был гневлив?

Франческа

                                   Он отрок; хочет

кусаться он, как злой щенок. Садитесь,

синьор, за стол, откушать пред дорогой.

Джанчотто

Малатестино, может быть…

Франческа

                                         Довольно.

Не думайте про то, что сорвалось

случайно с уст моих. Стальное сердце,

сухая печень — это ваше слово

мне вспомнилось и ночь одна… Он любит

коня, пока он крепок, и доспехи,

покуда не состарились они.

Но жаловаться я и не хотела,

мой государь! Но вечереет. Время

поужинать. Вы берегом морским

избрали путь?


Джанчотто погружен в раздумье, следуя за Франческой к накрытому столу. Он снимает с себя шлем, расстегивает латный нашейник и отдает доспехи жене, которая слагает их на скамью, разговаривая с ним и проявляя неожиданную внимательность.


                      Прохладно ехать будет —

приятна ночь сентябрьская. Луна

ополночь встанет. В Пезаро когда же

прибудет новый подеста?

Джанчотто

                                      Заутра,

в час третий. Я в Градаре должен

с отцом увидеться.


Он расстегивает пояс, на котором висит меч, и Франческа принимает его.


Франческа

                               А долго ль ждать мне

возврата вашего?


Из подземелья вырывается ужасный крик Монтаньи. Франческа дрожит и роняет меч, который при этом обнажается из ножен.


Джанчотто

                          Свершилось дело.

Мадонна, не пугайтесь. Будет тихо.

Да снимет так всех недругов моих

главы Господь! Не будет больше ветра,

чтоб разносить меж камней риминийских

дурное семя. И со всей Романьи

Бог да сметет его в сей год кровавый,

коль жертва та ему была угодна,

что в день пасхальный гвельфы принесли

при Кальболи, — дар крови гибеллинской,

Альдобрандино дельи Аргольози.


Он нагибается, чтобы поднять обнаженный меч.


Злосчастье нам — смерть Карла; следом — папы

Мартина смерть. Наш ректор новый, Пьетро,

которого Онорий нам прислал,

не кажется мне другом ни Поленты,

ни вашего родителя, Франческа.

Держать теперь мне надо наготове

глазастый меч.


Делает жест, держа в руках обнаженный меч, потом смотрит на лезвие и долго останавливает взгляд на рукоятке.


                       И меч мой несломим!


Вкладывает его в ножны.


Франческа

Позвольте мне, не выроню я больше

его, мой государь. Пора за стол вам.


Джанчотто отдает ей меч и садится за стол на скамью.


Джанчотто

О дорогая, что ж я говорю вам

все про войну? Приходит мне на мысль:

вам никогда цветка я не принес.

Жестоки мы. Железо вам даю

держать в руках прекрасных этих. Брат

хоть сокола вам подарил. Другой

цветы, быть может, вам дарит. Начальник

народа флорентийского в науке

любезности наставлен должен быть;

жаль, воинскую доблесть он оставил в

долине Арно и досуг ему

до музыкантов; игры и беседы

милей, чем бранный труд.


Ломает хлеб, наливает вина, между тем как Франческа остается сидеть перед ним за столом, положив подбородок на рукоять меча.


                                        И вы, Франческа,

все пеньем услаждаетесь. Усталость

певуньям вашим вовсе не знакома.

Как хор веселый стонов Парчитаде

не заглушил? Вы в рощу соловьев

преобразили замок Малатесты.


Он ест и пьет.


Франческа

Я и сестра моя, Самаритана,

привыкли жить в Равенне в царстве песен.

У матери был голос — золотой!

И с детства музыка питала нас,

как близ реки траву питают воды.

И часто мать так говорила нам:

«Напев веселый заглушает горе!»

Джанчотто

Мне говорила, помню, мать: ты знаешь,

какая женщина всего милей?

Та, что прядет — и думает о пряже;

та, что прядет — и пряжа без узлов,

та, что прядет — и в жизни не уронит

веретена; мотает пряжу ровно;

когда смоталась, знает…

Франческа

                                     Почему

себе не взяли вы такой жены?


Слышны удары в маленькую железную дверь. Франческа встает, бросает меч на стол и поворачивается, чтобы уйти.


Франческа

Идет Малатестино. Не хочу

его я видеть.

Малатестино

                    Кто здесь двери запер?

Невестка, вы? Вы заперли меня?


Бьет еще сильнее в дверь ногой.


Джанчотто

Сейчас, Малатестино! Подожди.

Малатестино

Джованни, отопри! Я спелый плод

тебе несу к напутственной трапезе:

сентябрьских сборов фигу! Вес какой!


Хромой идет отпирать. Несколько мгновений Франческа следит глазами, как он хромает, потом удаляется к двери, ведущей в ее комнату, и выходит.


Скорей!

Джанчотто

            Иду.

Сцена III
Джанчотто отпирает. И на узком пороге показывается Малатестино; в левой руке он держит зажженный факел, а в правой рукой подымает за петлю веревки — голову Монтаньи, завернутую в ткань.


Малатестино

(протягивая факел брату)

Держи. Туши. С тобою была жена?


Джанчотто тушит разгоревшееся пламя, наступая на факел ногой.


Джанчотто

(сурово)

Со мной. Что до нее тебе?

Малатестино

Итак, ты знаешь, что за плод

сорвал тебе к стягу!

Джанчотто

                              А ты не побоялся

отца ослушаться?

Малатестино

                          Взвесь эту тяжесть!


Подает петлю Джанчотто; тот берет ее и взвешивает рукой тяжесть свертка, но потом роняет его, и сверток, падая, производит глухой шум падения.


Возьми ее в подарок. Голова

Монтаньи дель Парчитаде — дар мой.

Ее к седлу привяжешь ты. В Градаре

отдашь великолепному отцу

и скажешь от меня: «Малатестино

залог вам шлет, чтоб вы не сомневались,

что он надежный страж. Он уверяет,

что пленник от него не убежит,

и просит он в награду вороного

с отметиною белой жеребца

в три пяди ростом — был обещан вами

тот жеребец — и с золотом седло».

Как жарко! Уф!


Отирает лоб, покрытый потом. Джанчотто вновь сел за стол.


                       Едва завидел факел,

что конь испуганный — он захрапел.

Дай пить.


Выпивает уже налитый кубок. Джанчотто с виду суров и, наклонив голову, жует, не глотая куска, двигая челюстями, как бык пережевывающий жвачку. Убийца Монтаньи садится там, где сидела Франческа. Окровавленный сверток неподвижен на полу. В окно видно солнце, заходящее за Апеннины, озаряя верхушки облаков.


              Ты сердишься? Еще бы с год

ты выкупа прождал Пердечиттаде

и не дождался б, знаю, никогда;

как то, что желт флорин, так это верно.

Отныне и доколе зубы есть

у рода Малатесты в челюстях,

врагам от нас потворства не видать!

Два месяца назад отец в Чезене

лишь чудом шкуру спас от Монтефельтро,

а Филиппуччо, выблядок, все жив!

Спасибо брату Альбериго: он

одним ударом отделить умеет

от туловища голову. Пора,

чтоб каждый гибеллин принес свой плод,

как поучал нас кавалер Годенте.


Берет меч, лежащий поперек стола, и похлопывает ладонью по ножнам.


Малатестино

И вот плоды для трапезы согласья,

для пиршеств мира. Так не хмурься ж, брат,

тебе я верен. Ты Хромец, а я —

Кривец…

Помолчав мгновение, коварно:

             А Паоло — Красавец.


Джанчотто подымает голову и вперяет взор в лицо юноши. В молчании слышен звон шпоры на его ноге, которой он постукивает по полу.


Джанчотто

                                             Вижу

и ты, брат, празднословить научился.


Малатестино делает движение, чтобы налить себе еще вина. Брат удерживает его за кисть руки.


Не пей; ответь, что ты Франческе сделал

обидного?

Малатестино

               Я? Ей? Но что сказала

тебе она?

Джанчотто

              В лице ты изменился.

Малатестино

Что говорит она?

Джанчотто

                         Ты отвечай.

Малатестино

(притворяясь смущенным)

Я не могу тебе ответить, брат.

Джанчотто

За что ты гневен на нее?

Малатестино

(оживляясь, с пламенем в своем остром зрачке)

                                    Так это

она тебе сказала? И в лице,

сказав, не изменилась?

Джанчотто

                                  Перестань,

Малатестино! Прямо мне в глаза

взгляни. Я хром, но прямо путь держу.

А ты пути кривые выбираешь

и делаешь неслышимым твой шаг.

Смотри, тебя поймаю. И напрасно

ты стал бы изворачиваться. Горе

тому — тебе я говорю, — кто тронет

мою жену. И ты меня изведал,

ты знаешь, больше времени проходит

между уколом шпоры и полетом

коня берберского, чем между словом

моим и делом. Памятуй о том.

Малатестино

(глухим голосом и с опущенными ресницами)

А если видит брат, что кто-нибудь

до братниной жены коснулся, если

на то он злобится и помешать

позору хочет — разве он виновен?

И коль за то винят его, что злобу

на женщину питает он, скажи:

правдиво ли такое обвиненье?


Джанчотто, яростный, вскакивает и подымает кулаки, как бы желая размозжить голову юноши. Но сдерживается: руки его падают.


Джанчотто

Малатестино, о, исчадье ада,

коль ты не хочешь, чтобы вырвал я

твой зрячий глаз, которым Божий свет

твоя душа кривая оскорбляет,—

все говори, скажи сейчас, что видел.


Малатестино встает и идет своим бесшумным кошачьим шагом к двери, которая близ стола. Несколько мгновений прислушивается около нее; потом сразу, быстрым движением, открывает вход и всматривается. Он не находит никого. Возвращается назад на свое место против брата.


Все говори мне.

Малатестино

                        Без угроз! Тебя

я не боюсь. Запомни то. Забрала

надеть я не хотел: и вот — кривой.

А ты и в доме под забралом ходишь,

с наглазником железным и железным

набрадником, и все лицо железом

ты заградил — и ничего не видишь;

и ни одно не входит подозренье

в окованный железами твой мозг.

Джанчотто

Ты празднословишь. К делу! Что ты видел.

Кто — тот?..

Малатестино

                 Не удивился ль ты,

что некто, в декабре расставшись с нами,

к нам в феврале вернулся, бросив дело?


Слышно, как трещит серебряный кубок, раздавленный в руке Джанчотто.


Джанчотто

Что? Паоло? Нет! Нет! Неправда! Нет!


Джанчотто встает, отходит от стола и угрюмо бродит по комнате с отуманенным взором. Случайно наталкивается на ужасный сверток. Идет к окну, стекла которого озарены ярким закатом. Садится на скамью и берется руками за голову, как бы затем, чтобы собрать в одно свои мысли. Малатестино между тем играет мечом, наполовину обнажая его и опять вкладывая в ножны.


Джанчотто

Малатестино! Подойди ко мне.


Юноша подходит легко и быстро, без малейшего шума, словно ноги его обмотаны войлоком. Джанчотто обволакивает его руками, сжимает между своими одетыми в доспехи коленями, говорит уста к устам.


Джанчотто

Уверен ты? Его ты видел?

Малатестино

                                      Да.

Джанчотто

Как и когда?

Малатестино

                  Входил не раз.

Джанчотто

Куда?

Малатестино

        Он в горницу ее.

Джанчотто

                                 Так что ж? Он деверь.

Беседовать. Там девушки. Ты видел,

быть может, с музыкантами его?

Малатестино

Входил он ночью. Да не жми меня

наручниками так! Мне больно.


Изгибаясь, старается освободиться.


Джанчотто

                                              То ли

расслышал я? Сказал ты… Повтори!

Малатестино

Да, ночью, ночью видел я его.

Джанчотто

Я раздавлю тебя, когда ты лжешь.

Малатестино

Входил он ночью, уходил с рассветом.

Ты под Урбино лагерем стоял.

Джанчотто

Я разорву тебя, когда ты лжешь.

Малатестино

Ты видеть хочешь, ты коснуться хочешь?

Джанчотто

Чтоб из тисков моих тебе спастись,—

я видеть должен.

Малатестино

                          Хочешь — в эту ночь?

Джанчотто

Хочу.

Малатестино

        Но притвориться будет нужно;

а улыбаться не умеешь ты.

Джанчотто

Пусть учит месть меня улыбкам, если

им не сумела радость научить.

Малатестино

Ты сможешь ли поцеловать обоих,

не укусив?

Джанчотто

                Я буду думать: оба

уже тела холодные.

Малатестино

                              Ты должен

ее держать в объятьях не дрожа.

Джанчотто

Тебе забава — скорбь моя. Смотри же!

Два лезвия у острого меча.

Малатестино

Мне больно. Не сжимай меня.

Джанчотто

                                             Скажи

свой замысел.

Малатестино

                     Сегодня же ты с ними

простишься, сядешь на коня, и тотчас

со свитой чрез ворота Сан-Дженезьо

на Пезарскую выедешь дорогу.

С тобой я буду. Ты же скажешь, будто

за голову Монтаньи на меня

разгневался и с жалобой отцу

меня представить хочешь — для возмездья

или пощады. И поверят все,

что мы затем с тобой уединились…

А поздно ночью мы вдвоем вернемся

и, прежде чем луна засветит, в город

через ворота Гаттоло проникнем.

Знак Рицио дадим. Мне предоставь

распорядиться остальным. Бери

ты лучшего коня да шерсти битой —

при случае копыта обвязать;

нас камень звонкий ночью выдать может.

Джанчотто

Уверен ты, что я увижу сам?

что уловлю в тенета…

Малатестино

                                 Да не жми так!..

Пришла на мысль мне эта киприотка,

невольница, — посредница, колдунья.

Хитра она; зачует, чем потянет.

Я должен на аркан ее поймать

и рот заткнуть ей. То — моя забота.

Ты ж ни о чем не думай до мгновенья,

как у дверей ты станешь.

Джанчотто

                                      Головой

твоей клянись: они в тенетах будут.

Малатестино

Довольно ж, ради бога. Прочь меня

пусти! Пусти! Я не твоя добыча.


Слышен, через дверь справа, голос Паоло.


Паоло

Джованни здесь?


Джанчотто выпускает Малатестино и встает весь бледный.


Малатестино

                         Смотри, в нем подозрений

не пробуждай.


Когда Паоло отворяет дверь, Малатестино делает вид, что гневается на Джанчотто, крича.


                      А, наконец меня

ты выпустил!


Он притворяется, что у него болят кисти рук.


                     Клянуся, счастье

твое, что старший ты. Не то бы… Впору,

брат Паоло, пришел ты.

Сцена IV
На Паоло надет длинный и богатый супервест, спускающийся ему ниже колен почти до щиколотки и перехваченный на бедрах поясом с самоцветными камнями, на котором висит красивый дамасский кинжал. Вьющиеся волосы не разделены пробором надо лбом, но, густые и спутанные, оттеняют ему лицо, как облако.


Паоло

                                    Что случилось?

Малатестино

Как видишь, прогневил Джованни я

тем, что, терпенье потеряв, велел я

Монтанье онеметь. Устал я слышать,

его стенанья (не могла Франческа

от воплей спать), устал и от отца

одно и то же, чрез послов и лично,

выслушивать: «Надежный ли ты страж?

ты устеречь сумеешь ли? Бежит,

наверно, узник. Ты его упустишь.

Он ускользнет — кому его ловить?»

Устал я, Паоло… Вот — голова.

Паоло

Ты обезглавил сам его?

Малатестино

                                    Я сам.

И ловко обезглавил.


Паоло смотрит на сверток, но уклоняется, чтобы не притронуться к нему, так как из ткани сочится кровь.


                               Отступил ты,

чтоб не запачкать платье? Я не знал,

что у меня две нежные сестрицы!

Джанчотто

Довольно шуток! Паоло, хочу я,

чтоб он со мной отправился в Градару —

с повинною к отцу за ослушанье.

Что скажешь ты?

Паоло

                         Мне кажется, Джованни,

что хорошо ему с тобой уехать.

Малатестино

К отцу явлюсь я, но явлюсь с залогом,

к седлу я привяжу залог кровавый.


Берет сверток за петлю.


Немилости ж отцовской не страшусь.

Обрадуется сам отец, увидя,

что от луки седельной отвяжу я.

И верно, мне в награду будет конь романский вороной для бранных дел

да для охоты — в яблоках испанский.

Джанчотто

Скорей же собирайся. Скоро вечер.


Малатестино берет сверток, чтобы уйти с ним.


Паоло

(к Джованни)

Я видел: ратники твои, Джованни,

все с головы до ног вооружились

и знака ждут садиться на коней.


Оба брата идут к окну, прямо на зарево заката, и садятся.


Малатестино

(уходя)

А вес какой! Как тяжела — без шлема!

Всегда быками были Парчитаде,

рогатый головастый скот!.. Паоццо,

где ты пройдешь, так и повеет вслед

водою померанцевой. Смотри же —

наряд свой береги: где я пройду,

там — капли крови.


Уходит.


Паоло

                              Выпустить готов

всегда он когти зверские и прянуть.

Говаривали прежде люди наши,

что он во сне один лишь глаз смыкает,

другой же у него всегда открыт. А ныне,

как кажется, и вовсе он не спит,

и ни на миг покоя не дает

он ярости своей! Его судьба —

стать во главе страны как государю

иль пасть на поле битвы…

Таков наш братец, Бог его храни!

А ты теперь стал в Пезаро владыкой!

Отец наш смотрит из своей Градары

на Пезарский утес как на добычу.

С твоею силой и с твоим умом

ты, может быть, весь Пезаро ему

отдашь как дар?

Джанчотто

                        И года не прошло,

как во Флоренцию ты капитаном

был выбран; в Пезаро теперь я еду

как подеста. На Арно жил ты мало.

Я дольше проживу; мне непристойно

от дела уклоняться. Только горько

надолго так покинуть мне Франческу.

Паоло

Ты можешь часто наезжать сюда.

До Пезаро недалеко.

Джанчотто

                                Закон

правителю отлучки запрещает,

пока он в должности, — ты это знаешь —

и запрещает при себе иметь

свою жену… Но я тебе, мой брат,

Франческу поручаю.

Паоло

                               Был всегда

я с нею, как с сестрой любимой.

Джанчотто

                                                 Знаю

я это, Паоло…

Паоло

                      Не беспокойся,

я охраню ее надежно.

Джанчотто

                                 Знаю

я это, Паоло. Ты из Равенны

привез ее невинной мне на ложе,

ты от дурного охранишь ее.

Паоло

Моей жене я дам наказ приехать

Из Гьяджоло, Франческа будет с ней.

Джанчотто

И позаботься, чтоб они друг другу

понравились.

Паоло

                   Франческа очень часто

ей шлет подарки.

Джанчотто

                          Позови Франческу.

Заходит солнце. Свечерело. Я же,

наверное, замешкаюсь в Градаре,

а в Пезаро быть должен к трем часам.

Ступай, ступай и сам ее сыщи.

Она вернулась в горницу свою,

разгневавшись на злость Малатестино.

Так успокой ее, пусть не боится

она остаться без меня. Иди.


Он встает и слегка кладет руку на плечо брата, как бы толкая его. Паоло направляется к выходу. Хромой, стоя, неподвижным, убийственным взглядом следит за его красивым обликом до порога. Едва только Паоло скрывается, он протягивает ладонью вниз руку, как бы для клятвы. Потом идет к столу, берет раздавленный кубок, желая скрыть его. Оборачивается, видит маленькую железную дверь еще открытой, подходит, бросает в пустоту кубок, запирает дверь.


Сцена V
На другом пороге появляется Франческа рядом с деверем.


Франческа

Простите, государь, что я от вас

внезапно удалилась; вам известны

тому причины.

Джанчотто

                      Знаю я причины,

Мадонна; мне поистине печально,

что огорчил вас мой несносный брат.

Вас от него хочу освободить я,

а также наказать его. Беру

его с собой к отцу в Градару. Он

уже готовится к отъезду. Скоро

мы выступаем.

Франческа

                      Затаит он в сердце

гнев на меня, когда вы обвините

его перед отцом. Ведь он ребенок.

Простите же ему.

Джанчотто

                          Для вас же лучше,

чтоб удалился он со мой, мадонна.

Здесь Паоло останется. Ему

я поручаю вас. Его жена

приедет в Римини на много дней

и будет вам подругой. Обещал он.

Из Пезаро вам вести буду часто

я посылать и часто буду ждать

вестей от вас из Римини.

Франческа

                                     Конечно,

мой государь, о всем я позабочусь…

Джанчотто

Тоску из сердца прогоните. Пеньем

и музыкою утешайтесь. Есть

у вас наряды, тонкие духи.

Я знаю сам, что Гвидо дочь не может

сидеть за прялкой. Если вам напомнил

я рассужденье матери моей,

то лишь затем, чтоб позабавить вас.

Ведь не обидел тем я вас, мадонна?

Франческа

Мне, государь, почудился упрек

в том рассужденьи.

Джанчотто

                             Старое присловье,

рожденное в стенах Веруккьо; стало

давно уж тесным мрачное гнездо

для рода Малатесты! В нашем доме

когда бы стали прясть, то разве пурпур

на прялках золотых. Позвольте ж вас

обнять, мадонна.


Франческа идет ему навстречу; он обнимает ее и целует. Паоло остается безмолвно на пороге.


                           А теперь — прощайте!

Сегодня вы прекрасней, чем всегда,

мне кажетесь, мадонна. Но пора.


Он ласкает рукою волосы Франчески, потом отстраняется от нее.


Брат! Паоло! храни ее, и Небо

ее с тобою да хранит. Приди

и дай мне руку — верности залог.


Паоло приближается; они обнимаются.


Где мой нашейник?


Франческа берет доспехи и подает их ему.


Франческа

                              Вот он.

Джанчотто

(надевая нашейник)

                                         Паоло,

не застегнешь ли мне?


Паоло застегивает ему нагрудник. Франческа подает ему шлем.


                                  Ты помнишь, брат,

тот вечер боя, там, на башне Мастры?

Из арбалета меткий выстрел

помнишь? Вы помните, Франческа?


Брату.


                                                    И она

была тогда на башне. Был убит

тогда Чиньятта. Ныне и Монтанья

соединился с ним. А года нет.

Сегодня тих наш дом; тогда ж победа

со всех бойниц кричала прямо в небо.


Франческа берет меч со стола и надевает на Джанчотто перевязь.


Вы помните, Франческа? Вы тогда

Хиосского вина нам дали. Снова

осушим вместе мы бокал один.


Он совершенно вооружен.


Так выпьем трое вместе!

Франческа

                                      Не хватает

Здесь кубка одного. Их было два.


Смотрит, не упал ли кубок.


Джанчотто

Довольно одного, как и тогда!


Наливает вина в оставшийся кубок и подает его полным Франческе.


Бог помощь!

Франческа

                  Государь, я не могу

пить этого вина, я не привыкла.

Джанчотто

Отпейте, как тогда, один глоток.

и передайте Паоло, — пусть выпьет.


Франческа отпивает глоток и предлагает кубок Паоло, который принимает его.


Паоло

Да будет счастлив пезарский правитель!


Пьет, запрокинув свою пышноволосую голову. Через правую дверь слышен голос Малатестино, который растворяет ее и показывается уже вооруженный и готовый в путь. Тут же слышен звук трубы с отдаленного двора.


Малатестино

Джованни, торопись! Трубят к отъезду.

В седло! в седло!..

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
Вновь открывается красивая комната с занавешенным ложем, с хорами для музыкантов, с аналоем, на котором лежит закрытая книга. Четыре восковые свечи горят в одном из железных подсвечников, два канделябра пылают на столике. Окно открыто на ясную ночь. На подоконнике ваза с базиликом и возле золоченое блюдо, полное гроздьями свежего винограда.

Сцена I
Видна между раздвинутыми занавесами Франческа, которая простерта навзничь на постели, не раздетая. Девушки, в белых одеждах, с лицами, прикрытыми легкими белыми покрывалами, сидят на низких скамейках и разговаривают вполголоса, чтобы не разбудить Франческу. Около них на столике поставлено пять погашенных серебряных лампадок.


Адонелла

Сон одолел ее. Уснула.


Бианкофиоре встает и тихо подходит к ложу. Прислушивается; потом поворачивается и возвращается на свое место.


Бианкофиоре

                                  Спит.

Ах, как она прекрасна!

Альтикиара

                                  Этим летом

она еще похорошела.

Альда

                                Словно

лаванда.

Гарсенда

             Словно мак.

Бианкофиоре

                               О лето! лето!

не покидай нас, милое!..

Становятся уж холоднее ночи.

Вы чувствуете свежесть?

Альда

                                     Это с моря.

Какая прелесть!


Обернувшись лицом к окну, глубоко вдыхает воздух.


Адонелла

                       То синьора Осень

идет со смоквами и виноградом.

Бианкофиоре

Сентябрь! и смокв и винограду вдоволь.

Альтикиара

(указывая на блюдо)

Дай, Адонелла, веточку; пощиплем.

Адонелла

Ах, лакомка!

Альтикиара

А у самой не слюнки ль потекли?


Адонелла берет с блюда, стоящего на подоконнике, большую кисть винограда; возвращается к своей скамейке и держит кисть на весу между подругами, которые начинают ее ощипывать.


Бианкофиоре

Сахарный мускат!

Альда

Не бросайте зернышек.

Альтикиара

Все можно съесть — и зернышки и кожу.

Гарсенда

Немного вяжет.

Бианкофиоре

                        Те, что не дозрели.


Некоторое время едят молча.


Адонелла

Какая тишина.

Альда

                      Как хорошо.

Гарсенда

Чу! где-то якорь бросили.

Бианкофиоре

Мадонна сегодня ночью не просила спеть.

Альтикиара

Она устала.

Альда

                 Что-то пленник стих.

Гарсенда

Мессер Малатестино отрубил

ему сегодня голову.

Альда

Неправда!

Гарсенда

               Перед вечерней, нынче.

Альда

А ты откуда знаешь?

Гарсенда

                              Мне сказала

Смарагди. А потом сама

я видела: мессер Джованни

привязывал к седлу мешок

и то была

мертвая голова!

Адонелла

Куда ж ее увозят?

Бианкофиоре

Они поскакали

по берегу моря

под яркими звездами

с этим мешком.

Адонелла

Куда ж они едут?

Альда

Скакали бы прямо в ад,

и там бы остались!

Гарсенда

Ах, в этом доме

только и можно дышать, когда нет

ни Хромца, ни Кривого!

Альтикиара

Тс-с-с… Тише! чтоб не слышала мадонна.

Гарсенда

Она не дышит?

Альда

                     Что же Паоло?

не уезжает?

Альтикиара

                 Тс-с-с…


Франческа стонет во сне.


Адонелла

                              Сейчас проснется.


Бросает виноградную кисть за окно. Бианкофиоре опять встает, идет к алькову и прислушивается.


Бианкофиоре

Нет, не проснулась. Это так, во сне.

Адонелла

Приснилось что-нибудь.

Альда

                                    Скажи, Гарсенда,

Мадонна знает ли, что пленник стих

лишь потому…

Гарсенда

                      Я думаю, что знает.

Бианкофиоре

Он ей, быть может, снится.

Адонелла

                                         Нам придется

всю ночь сидеть сегодня, до зари.

Альда

А ты устала, Адонелла?

Альтикиара

                                  Ждет

ее под лестницею Симонетто,

флейтист.

Адонелла

               Тебя кто ждет? Быть может, Суццо,

сокольничий с своим снарядом ловчим?

Альда

Разбудите мадонну.

Бианкофиоре

                              Много крови,

лилось, Гарсенда?

Гарсенда

                            Крови?

Бианкофиоре

                                       Из мешка.

Гарсенда

Я видела лишь мельком. На дворе

уже темнело. Но потом Смарагди,

я знаю, вымыть пол пришлося в зале

единорогов.

Бианкофиоре

                  Близ Каттолики

они теперь.

Гарсенда

                 Ах, были бы подальше!

Подольше бы не возвращались!

Бианкофиоре

                                               Кони

должны пугаться, чуя мертвеца…

Адонелла

Как пахнет сладостно базилик ночью!

Альтикиара

И как он вырос! ваза уж тесна.

Бианкофиоре

Гарсенда, ты ведь знаешь, расскажи

новеллу нам об этой Лизабетте

Мессинской, что любила юношу-

пизанца, а его убили братья;

и вот она его находит тело,

и, голову отрезав, опускает

ее в сосуд, наполненный землей,

туда цветок базилика сажает

и плачет над ростком, и поливает

его слезами, и цветок растет…

Ах, расскажи, Гарсенда, тихо, тихо,

пока мадонна не проснулась.


Франческа стонет сильнее и, задыхаясь, мечется на постели. Девушки вздрагивают.


Альда

                                              Стонет.

и мечется. Ей снится сон дурной.

Гарсенда

Спит на спине: ей домовой на грудь

налег.

Альтикиара

Разбудим.

Бианкофиоре

                Нет, нехорошо

будить во время сновиденья. Может

ей сниться вещий сон.

Адонелла

                                  Должна Смарагди

все сны ей непременно толковать…

Сцена II
Франческа испускает крик ужаса, соскакивает с постели, пытается бежать, словно кто-то ее свирепо преследует, а руками словно отталкивает что-то охватившее ее.


Франческа

Нет, нет! Это не я! это не я!

Меня грызут, меня грызут собаки!

А! а! на помощь, Паоло, на помощь!

Мне вырывают сердце, помогите!


Она содрогается, останавливается и приходит в себя, бледная, задыхающаяся, между тем как девушки, в страхе толпясь вокруг нее, успокаивают ее.


Гарсенда

Мадонна, это мы. Мы — здесь, мадонна,

вглядитесь, это мы.

Альтикиара

                              Ах, успокойтесь.

Адонелла

Нет никого здесь. Только мы одни.

Не причинит никто вам зла, мадонна.

Франческа

(еще в полубреду)

Что я сказала? что кричала?

что сделала? о Боже! Боже!

Альда

Вам сон дурной привиделся, мадонна.

Гарсенда

Но вот все кончилось, и с вами — мы,

и все вокруг — спокойно.

Франческа

                                      Что, уж поздно?

Бианкофиоре

Холодный пот у вас на лбу, мадонна.


Вытирает ей лоб.


Франческа

Должно быть, поздно? Бьянкофьоре,

Гарсенда, Альда… Вы все в белом.

Гарсенда

Мне кажется, часа четыре ночи, мадонна.

Франческа

Долго я спала. А где же

Смарагди? Неужели не вернулась?

Бианкофиоре

Нет, не вернулась.

Франческа

                            Почему ж?

Бианкофиоре

                                            Мадонна

куда ее изволила послать?

Франческа

Вы все не спали? Может быть, заснули

и не видали, как пришла она?

Гарсенда

Мадонна, нет. И глаз мы не сомкнули.

Все время были мы настороже!

Адонелла

А может быть, она вернулась, только

лежит за дверью по своей привычке.

Франческа

Взгляни, она не там ли, Адонелла.


Адонелла идет, раздвигает полы занавеса, открывает выход и смотрит.


Адонелла

Смарагди! Эй, Смарагди! Нет ответа.

Нет никого. Все пусто.

Франческа

                                  Покричи

еще.

Адонелла

       Смарагди!

Франческа

                      Посвети себе.


Адонедла берет одну из лампад, зажигает ее у канделябра, идет к двери и с одной из подруг осматривает все.


Уже давно пора бы ей вернуться.

С ней не случилось ли чего дурного?

Бог знает, только доброго не будет.

Бианкофиоре

Еще вы под влияньем сна, мадонна.

Альтикиара

Дохните свежим воздухом, мадонна

Ночь — ясная.

Франческа

                    Луна уже взошла?

Альда

Она сейчас восходит за горами,

но на море еще не видно блеска…


Возвращаются Гарсенда и Адонелла. Одна из них гасит лампаду.


Франческа

(беспокойно)

Ну что же? не вернулась?

Гарсенда

                                     Нет, мадонна,

там никого.

Адонелла

                 Везде темно и тихо.

Весь дом — во сне.

Гарсенда

                            И только одного

мы видели…


Робко останавливается.


Франческа

                     Вы видели? Кого?

Гарсенда

(нерешительно)

Мадонна… там стоял… там, у стены…

как статуя недвижно… у него

сверкала перевязь во мгле… Мадонна,

вы не пугайтесь…


Подходит ближе к Франческе и понижает голос.


                            Мессер Паоло.

Франческа

(в испуге)

Зачем он здесь?

Адонелла

                       Прикажете, мадонна,

вам для постели волосы убрать?

Франческа

Мне спать уже не хочется. Не надо.

Альда

Расшнуровать вам башмаки?

Бианкофиоре

                                          Духов

не надо ли?

Франческа

                 Нет, ничего не надо.

Я спать не буду, подожду Смарагди.

Альтикиара

Прикажете пойти ее искать?

Гарсенда

Она, бедняжка, к вечеру всегда

так устает, что всюду засыпает…

И где-нибудь на лестнице, наверно,

она нам попадется.

Франческа

                            Что ж, ступайте.

Я буду здесь читать. Дай свету, Альда.


Альда берет подсвечник со стола и вставляет его в приспособленное для этой цели отверстие аналоя.


Теперь идите… Все вы в белом!

Еще не миновало лето?

На склоне дня вы видели сегодня,

как отлетали ласточки?..

Я на закате

стояла у окна,

что на гору выходит…

Но ведь не все же отлетели нынче,

и завтра полетят другие стаи…

Взойду на башню я, чтоб посмотреть…

А вы споете, как в календы марта,

мне песенку; у вас, наверно, целы

те ласточки раскрашенные, — в сетке?

Альда

Мадонна, целы…

Франческа

                         Так накиньте завтра

ткань черную на белые одежды

и будете на ласточек похожи,

на тех «вещуний вешних дней»…

Бианкофиоре

                                                Мадонна,

исполним все.

Франческа

                     Теперь идите с миром.


Она открывает книгу. Каждая из одетых в белое девушек берет свою серебряную лампаду с изогнутой ручкой. Гарсенда первая идет к высокому канделябру и, став на цыпочки, зажигает светильню у одного из факелов, кланяется и выходит. Франческа следует за ней глазами.


Ступай, Гарсенда!


То же самое делает Адонелла.


                           С Богом, Адонелла!


Альтикиара делает то же самое.


Спи с миром, Альтикьяра!


Так же и Альда.


                                         С миром, Альда!


Все выходят. Последней остается Бианкофиоре; она также хочет зажечь свою лампаду; но, так как она ниже других, то не достает до пламени факела.


О крошка Бьянкофьоре! не достать

тебе до факела! Ты ниже всех,

моя голубка, милое дитя!


Бианкофиоре оборачивается, улыбаясь.


Поди сюда.


Девушка приближается. Франческа ласкает ей волосы.


                 Головкой белокурой

напоминаешь ты Самаритану

немного… Помнишь ты Самаритану?

Бианкофиоре

Мадонна, как же! Можно ли забыть

ее приветливость? Храню я в сердце

ее, как ангела…

Франческа

                        Была ко всем

она добра, не так ли, Бьянкофьоре?

Ах, если бы со мной она была!

Ах, если бы с моей стояла рядом

ее постель девичья! Если б вновь

я услыхала утром, как, босая,

она бежит к окну! как, необутой,

она бежит, вся в белом, и кричит мне:

«Вставай, Франческа! Белая звезда

уже взошла и скрылися Плеяды!»

Бианкофиоре

Вы плачете, мадонна.

Франческа

                                Бьянкофьоре,

а ты дрожишь! Я помню, и она

вот так же испугалась. Было слышно,

как билось сердце у нее. Она сказала мне:

«Послушайся меня, еще останься

со мною там, где обе мы родились,

не уходи, не покидай меня!»

А я сказала ей:

«Возьми меня! Возьми! Дай быть с тобой!

Покрой меня! Дай мне немного тени!»

Бианкофиоре

Мадонна!

вы раните мне сердце!

Что за тоска вас мучит?

Франческа

Не плачь! о чем же ты? Зажги лампадку

вот здесь. Прощай.

Бианкофиоре

                             Хотите, я останусь?

Я буду спать у ног постели вашей!

Франческа

Нет, Бьянкофьоре. Зажигай лампадку

И с миром уходи. Самаритана,

быть может, грезит о своей сестре.


Бианкофиоре зажигает светильню у подсвечника и наклоняется, чтобы поцеловать руку Франчески.


Не надо плакать. Разгони тоску,

Ты завтра будешь петь. Ну, доброй ночи.


Девушка поворачивается к двери и идет медленно. Так как она стоит перед дверью, Франческа подчиняется предчувствию.


Ты не уходишь, Бьянкофьоре?

Бианкофиоре

                                             Нет.

позвольте мне остаться здесь, мадонна!

Хоть подождать, пока придет Смарагди!


Франческа колеблется одно мгновение.


Франческа

Иди. Прощай.

Бианкофиоре

                    Храни вас Бог, мадонна.


Последняя девушка выходит.


Сцена III
Слышен стук затворяемой двери. Франческа, оставшись одна, делает несколько шагов по направлению к занавеске; останавливается, прислушиваясь.


Франческа

Но разве это не судьба моя?


Решившись, приближается к двери.


Я позову его.


Колеблется, отходит назад.


Он там еще. Стоял он у стены,

как статуя, недвижно. У него

сверкала перевязь… Кто мне сказал

все это? Кто? и как давно, давно!

Его глаза теперь блестят под шлемом.


В ее душе проносятся видения, как молнии.


Вот он стоит безмолвный между копий

всех наших спутников…

Летит стрела сквозь волосы его…

Прощен! Прощен! пятно измены смыто…

Закинув голову, он кубок пьет…

Все гибнет, гибнет!

В руке врага топор и тайна.

«Я сделаться умыслил палачом,

невестка, в исполненье воли вашей…»

Огонь пылающий нас не разделит!


Она бродит, страдающая и охваченная страстью, под молниями своей души.


Но ни железо, ни огонь не в силах

нас друг от друга оторвать!


Приблизившись к столику, берет серебряное зеркальце и смотрится в него.


Безмолвие! Глубокая вода!

лица земного бледная могила!

Кто мне шепнул, что никогда еще

я не была прекрасней, чем сегодня?

«Жил так полно,

с тобой сражаясь рядом,

в пламенной пустыне твоих очей!»

Один лишь голос в глубине души

Звучит, и кровь от сердца отливает…

А!..


Дрожит, услышав легкий стук в дверь. Кладет зеркало, задувает огонь канделябра, идет задыхаясь; тихо зовет.


Ты, Смарагди? ты, Смарагди?

Голос Паоло

Франческа!


Она отпирает дверь стремительным движением.


Сцена IV
Франческа, задыхаясь от жажды, бросается в объятия возлюбленного.


Франческа

Паоло! Паоло!


Паоло одет, как и вечером, голова непокрыта. Франческа приникла к нему на грудь.


Паоло

О, жизнь моя, ни разу так безумно

я не желал тебя! Моей душе

уже давно недоставало света,

живущего в глазах твоих. Я силы

последние терял сегодня ночью,—

казалось мне, они из сердца льются

шумящим током, словно кровь из раны;

и страх владел мной, как в тот час, когда

ты стрелами святую волю Бога

испытывала и взнесла меня

на высоту, с которой нет возврата!

Уже заря? ведь нет еще зари?

Мне кажется, все звезды закатились

во мрак твоих распущенных волос,

и я ловлю сиянье их устами!


Много раз исступленно целует ее волосы.


Франческа

Прости меня, прости меня! И ты

казался мне далеким,

далеким и безмолвным,

со взором пламенным и неподвижным,

каким ты был однажды, между копий

тех наших спутников, в тот день…

Жестокий сон потряс мне душу,

как ветер стебелек,

и мне казалось, я лежу

на камнях мертвая…

И слился с этим сном — другой,

ужасный сон, который часто

меня томит и мучит…

И вся была я ужасом полна,

и видели все девушки, как я

дрожала, плакала…

Паоло

                             Ты плакала!

Франческа

Прости меня, прости меня, мой нежный,

мой милый друг! Ты разбудил меня,

от всех тревог меня освободил!

Все тихо. Нет еще зари.

Не закатились звезды в море.

Не умирало лето.

Ты — мой, я — вся твоя,

и в нашей страсти —

высшая радость!


Паоло целует и вновь целует ее ненасытно.


Паоло

Ты вздрогнула?

Франческа

Открыта дверь…

За ней ты слышишь

дыханье ночи?

Безмолвный час,

когда на гривы

коней летящих

роса ложится…

Закроем дверь!


Паоло запирает дверь.


Своими ли глазами видел ты,

как рыцари отправились в дорогу?

Паоло

Конечно. Я следил за ними с башни,

пока последнее копье не скрылось

во мраке ночи… Подойди, Франческа!

Еще перед нами часы блаженные,

под песню дикую ветров осенних.

Ведь в наших душах

поток неистовый,

который не домчится к морю,

и жажды ненасытная!

Но каждый час, что убегает,

дает мне жажду жить

не раз, а тысячу и больше раз,

жить в воздухе, которым дышишь ты,

и в шуме моря,

и в буре мира,

чтоб ни одно

из всех бессчетных

твоих мгновений

мне не осталось чуждо!

чтоб я не умер,

не распахав

твоей души глубины,

не увидав заветных всходов счастья моего!


Он влечет ее к бархатному ложу близ окна.


Франческа

Целуй мне глаза,

целуй мне виски,

и щеки, и шею…

вот так… вот так…

и руки, и пальцы…

вот так…

Возьми мою душу

и верни ее мне.

Дыхание ночи

ее возвращает

к тому, чем была я!

Ночные слова

ее возвращают

к былому! к былому!

Забытое счастье

наполняет мне сердце,

я вижу тебя

таким, каким был ты,

не таким, каким будешь,

мой нежный, мой милый друг!

Паоло

Я тебя увлеку, я тебя увлеку

туда, где забвенье!

Не будет более властно

над нашим желанием время

и станет нашим рабом.

И день и ночь на земле,

как на общей постели,

сольются, сплетутся в одно;

заря разделить не сумеет

белые руки и смуглые руки,

не сумеет распутать

светлые кудри и черные волосы!

Франческа

В той самой книге,

что мы с тобой читали, я прочла:

«Единой жизнью стали мы, да будет

нам суждено и смертью стать единой!»

Паоло

Закроем книгу.


Встает, закрывает книгу на аналое и задувает канделябр.


                        Более не будем

ее читать. Наш общий рок записан

не здесь, — написан он в предвечных звездах,

дрожащих, как твоих висков биенья,

как эти жилы, эта шея!

Быть может, оттого, что эти звезды

сияли на тебе, как ожерелье

и как венок, когда ты шла по небу!

Где эти гроздья винограда

ты собрала? они пьянят

благоуханием вина и меда!

И эти жилки бьются наслажденьем,—

плоды ночные! Пламенной стопой

раздавит их любовь! О, дай мне, дай мне

твои уста! Еще! Еще! Еще!


Франческа, не помня себя, побежденная, опрокинулась на подушки. Вдруг в глубокой тишине мощный удар потрясает дверь, словно кто-то ударяется в нее грудью, чтобы сломать ее. Любовники, растерянные, вскакивают.


Голос Джанчотто

Франческа, отопри!

                             Франческа!


Франческа окаменела от ужаса. Паоло окидывает все глазами, держа в руках кинжал. Взгляд его падает на кольцо подъемной двери.


Паоло

(шепотом)

Смелей! Смелей! Я опущусь сюда,

чрез эту дверь подъемную, а ты

ступай и отопри. Но не дрожи.

Открывает сход. Дверь словно вся трясется от повторных ударов.

Голос Джанчотто

Франческа, отопри мне!

                                Ради жизни!

Паоло

Ступай и отопри! Ступай! А я

останусь ждать здесь, близко; если ты

мне крикнешь, если он тебя коснется,

я прибегу! Смелее! Не дрожи.


Он бросается в сход, а Франческа повинуется ему и, шатаясь, идет отпирать.


Голос Джанчотто

Франческа! Ради жизни! Отпирай!

СЦЕНА ПОСЛЕДНЯЯ
Дверь открыта, и Джанчотто, вооруженный с ног до головы и покрытый пылью, яростно устремляется в комнату, ища глазами брата. Вдруг он замечает, что Паоло, видимый до плеч во отверстии схода, старается высвободить часть своей одежды, зацепившейся за железо подъемной двери. Франческа при этом неожиданном зрелище испускает пронзительный крик, а Хромой бросается на брата и влечет его за волосы, заставляя его выйти наверх.


Джанчотто

Ага, предатель, ты попался

в мою ловушку! Крепко я держу

тебя за эту гриву!


Франческа бросается к нему с угрожающим лицом.


Франческа

Пусти его!

Рази меня! Я — здесь.


Джанчотто выпускает из рук Паоло, который перепрыгивает на другую сторону схода, и обнажает кинжал. Джанчотто поворачивается, обнажает меч и устремляется на него сзади в неистовом порыве. Франческа в одно мгновение кидается между ними. Но так как Джанчотто весь устремился с занесенным ударом, то уже не может его удержать, и меч рассекает грудь Франческе. Она шатается, поворачивается кругом, обертываясь к Паоло, который роняет кинжал и принимает ее в объятия.


Франческа

(умирая)

                                  А! Паоло!


Джанчотто на один миг останавливается. Он видит свою жену простертой на груди ее любовника, который запечатлевает своими устами ее едва дышащие уста. Обезумев от горя и от ярости, Джанчотто наносит брату в бок другой смертельный удар. Оба тела шатаются, прежде чем упасть; не испускают ни одного стона; не разделяясь, падают на пол. Хромой в молчании склоняется; становится с трудом на одно колено; на другом переламывает окровавленный меч.

ТРАГЕДИЯ КОНЧЕНА

СЛАВА Пьеса Перевод Ю. Балтрушайтиса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Руджеро Фламма.

Чезаре Бронхе.

Елена Комнена.

Джиордано Фауро.

Сиджисмондо Леони.

Витторе Коренцио.

Даниеле Стено.

Марко Аграте.

Клаудио Мессала.

Себастиано Мартелло.

Дечио Нерва.

Фульвио Бандини.

Эрколе Фиески.

Анна Комнена.

Сановники.

Приближенные.

Товарищи по оружию.

Партизаны.

Толпа.

Монахиня.

Юноша.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Большой пустынный зал с выступающим массивным каменным остовом. Середину его занимает тяжелый стол, как стол полководца, заваленный бумагами, как бы одушевленный недавно прерванным трудом — раздумьем, в котором только что наклонялись над ним, единодушным согласием собиравшихся вокруг него людей, — незыблемая опора, откуда истекает и распространяется центральная мысль, направляющая энергия.


На архитравах четырех дверей изваяно изображение разгорающегося на ветру пламени, с надписью Vim ex Vi. Между дверями, в каждой из двух противоположных стен, — по нише со следами позолоты, где стоит один лишь пьедестал без статуи. На заднем плане — балкон, обращенный к беспредельному городу, тускнеющему в сумерках, где начинают уже появляться огни, как искры пожара, готового снова вспыхнуть из-под пепла.

Явление первое
Зал наполнен то взволнованными, то задыхающимися, то ликующими партизанами, которые ожидают возвращения Руджеро Фламмы. Одни из них смотрят с балкона, другие собрались вокруг стола, третьи толпятся у двери. Среди них Витторе Коренцио, Эрколе Фиески, Дечио Нерва и Фульвио Бандини. Время от времени в воздухе раздаются неясные крики. Майский вечер насыщен народным опьянением, возбуждающим ненависть, любовь, гордость, алчность надежды, все силы человеческой природы. Чувствуя близость перемен, каждый создает свой мир по образу своего желания. Гражданская лихорадка проявляется в словах, в движениях, во всем облике каждого.


Группа партизан (на балконе). Идет! Идет!

Один из группы. С триумфом!

Другой. Толпа несет его!

Другой. Какая толпа! Какая толпа! Вся площадь почернела. Смотрите! Смотрите!

Другой. Народу тысячи четыре, тысяч пять…

Некоторые. Больше, больше, гораздо больше!

Один из группы. Все улицы кругом битком набиты. Смотрите!

Другой. Народу тысяч десять.

Другой. Больше, больше!

Другой. Город наш!

Другой. Ах, стоит ему сказать слово…

Другой. Мы все умрем за него!

Другой. Слушайте! Слушайте!


Доносятся крики.


Другой. Город наш! Если бы он захотел…

Нерва. Какой прекрасный вечер для схватки!

Коренцио. Чезаре Бронте еще силен. Остов у него — железный.

Фиески. Чем силен?

Коренцио. Власть еще в его руках. Парламент еще поддерживает его. И войско на его стороне…

Нерва. Завтра все войско будет на стороне Руджеро Фламмы…

Коренцио. Слова!

Некоторые. Правда! Правда!

Фиески. Спросите Клавдио Мессалу.

Один из группы. А кто это — Клавдио Мессала?

Коренцио. Молчальник.

Некоторые. Видите? Видите?

Другой. Из его кареты выпрягли лошадей. Видите? Видишь?

Другой. На улице уже темно.

Другой. Да, да, правда. Вижу. Ее тащат руками.

Другой. Толпа несет его!

Другой. Теперь бежит… Как вихрь.

Другой. Кажется бешеной.

Некоторые. Слушайте! Слушайте!


Доносятся крики, затем наступает внезапная тишина.


Один из группы. А теперь?

Другой. Молчание.

Другой. Паника?

Другой. Нет, он говорит…

Другой. Да, он говорит теперь. Стоит. Видите? Кажется, говорит.


Издали доносятся более сильные крики.


Другой. Как рычат!

Другой. Не этот дом Чезаре Бронте?

Другой. Да, да, теперь проходят мимо дома Чезаре.

Другой. На улице стемнело.

Другой. Ах!

Нерва (прибегая на крик). Что случилось?

Один из группы. Что-то сверкнуло…

Другой. Оружие…

Другой. Смотрите, смотрите — сверкает…

Другой. Да, да: солдаты обнажили сабли…

Другой. Дом окружен кавалерией.

Другой. Обнажили сабли!

Другой. Опять кровопролитие?

Другой. Слушайте! Слушайте!

Другой. Опять кровопролитие?

Другой. Паника?

Бандини (выбегая вперед, проталкиваясь). Что случилось?


Все столпились на балконе в волнении.


Фиески. Что случилось? Дерутся?


Снова доносятся крики.


Группа (охваченная дрожью). Да здравствует Фламма! Пойдемте вниз! Пойдемте вниз.

Нерва. Я поведу вас!


Он поворачивается, бежит к двери, некоторые следуют за ним, исчезают.


Бандини. Дерутся?

Некоторые. Да, да. Не видите?

Другие. Нет, нет. Солдаты — ни с места.

Один из них. Не решаются.

Другой. Он обращался с речью. Толпа проходит перед домом.

Другой. Больше не видно ничего. На улице темно.

Другой. Толпа несет его.

Другой. Зажигают факелы!

Другой. Слышите? Поют.

Другой. Песенку Просперо Гальбы!

Другой. Серенаду в честь императрицы!

Другой. В честь Елены Комнены, императрицы трапезундской!


Шутка вызывает у некоторых смех. Веселье передается другим. Внезапно зараза улицы овладевает более вульгарными из них.


Другой. Торговки гнилым хлебом…

Другой.…запаленными лошадьми…

Другой.…загнанными волами…

Фиески.…тупоголовыми сенаторами…

Бандини.…расслабленными генералами…

Фиески.…мнимыми князьями…

Один из группы (запевая).

Пусть зерно-то и подгнило,
Лишь бы денег много.
Другие (хором). В Трапезунде — много!


Взрывы хохота.


Фиески. Императрица-мать у окна падает в обморок в объятия мажордома.

Один из группы (запевая).

Анна Комнена
Очень быстро тает.
Другие (хором). Мешки считает.


Взрывы хохота.


Бандини. Где Просперо Гальба?

Один. Может быть, там. Выступает перед толпой.

Другой. Десять тысяч голосов!

Бандини. Майский привет супруге Цезаря!

Один из них (запевая).

Самый прочный
У его супруги трон.
Другие (хором). В Трапезунде он!


Взрывы хохота. Вдали слышно чудовищное пение толпы. Образ чарующей и ненавистной женщины овладевает смущенным воображением, разжигает чувственность насмешников.


Бандини. Скажи, со сколькими царями, со сколькими императорами, сколькими умершими князьями породнился дряхлый Бронте, женившись на Комнене? Ты знаешь, Фиески?

Фиески. С девятнадцатью царями, с восемнадцатью императорами, семьюдесятью семью владетельными князьями, с девятью десятками протосебастов, со ста пятнадцатью дворцовыми палатинами, со всей придворной гнилью Византии!

Один из группы (напевая).

Вот так веночком
Славным увенчали.
Другие (хором). Бронте повенчали!


Взрывы хохота среди грубых шуток. Дыхание пошлости проникает в комнату. Говор толпы переходит в гул.


Явление второе
Входят Джиордано Фауро и Сиджисмондо Леони.


Фауро. Не оскорбляйте Комнену в доме Руджеро Фламмы.

Некоторые. Фауро, Леони!

Другие. Почему?

Другие. Откуда вы?

Другие. Какие известия?

Фиески. Комнена — святая здесь. Поняли?

Некоторые. Почему? Почему?

Фауро. Благодаря ненависти и, может быть…


Останавливается.


Фиески. Сивилла изрекла.

Бандини. Что вы хотите сказать?

Фауро. Я уверен, что вся ваша ненависть и ненависть всей этой толпы, что воет внизу, на улице, не сравняется с ее ненавистью…

Некоторые. Ккому?

Фауро. К старику. И может быть…

Бандини. И может быть?

Фауро. Не знаю. Нужно было видеть ее сегодня на трибуне, во время речи Руджеро Фламмы. Ее глаза были устремлены на него с таким упорством, что ему не раз приходилось поворачивать лицо в ее сторону и останавливаться. Ах, великое было зрелище сегодня, великий поединок! Бронте сидел на своей скамье, неподвижный, сосредоточенный, со всей своей молчаливой силой. Виден был один его огромный череп, гладкий, как речной булыжник, и на черепе налитый кровью шрам…

Фиески. Известно, что в торжественных случаях он подновляет свой шрам румянами, как девка, занимающаяся своими веснушками.

Фауро. Не важно. Знак налицо, и глубокий знак.

Фиески. Ах, боже мой, и шут Бронте, как и Комнена, становится здесь неприкосновенным.

Некоторые. Молчи, молчи, Фиески. Дай ему сказать.

Фиески. Вон там две ниши и два пьедестала для их статуй… Разыщите глыбу девственного мрамора! Ваятель здесь.


Жестом указывает на Сиджисмондо Леони.


Некоторые. Замолчи!

Фауро. Бой насмешками и песнями! Безопасный. Но ведь сам Фламма недавно представлял врага исполином, лишь бы чувствовать его равным силе своих ударов. Когда старик поднялся отвечать, то все прониклись как бы трепетом ужаса. Даже представляя его ниспровергнутым, никто не был в состоянии измерить пространство, занятое его развалинами.

Некоторые. И что он сказал? Что же он сказал?

Фиески. По обыкновению, замямлил по-латыни?

Фауро. Замямлил! Сила, с которой он выражается, сообщает его словам такую суровость, что слушатель ощущает боль и запоминает их, как если бы они врезались в тело. Он никогда не был так груб и так искренен, как сегодня: искренен не в выборе средств отчаянной самообороны, на которую он решился, но в разъяснении духа, который его воодушевляет. В общих чертах он сказал: «Вы чувствуете, как юная народная душа стонет и бьется под игом лжи, в которую заковали ее мы, люди вчерашнего дня, мнимые освободители. И вы хотите дать ей развернуться, восстановить подавленную силу, углубить ее дыхание, вернуть ей мощь ее гения, вы, люди завтрашнего дня, истинные освободители. Разве не эта тема предложена вашими ораторами? Но не такова действительность, и вы это знаете. Под этой личиной сегодня нет ничего, кроме красок смерти, закваски разложения. Поэтому мы делаем дело оздоровления, отчаянное, стараясь всеми силами поддержать ее в целости, заделать трещины, оказать сопротивление вашему беспорядочному натиску…»


Он придает своим словам жесткий оттенок подлинной речи, забываясь, как если бы он сам был оратором в собрании.


Фиески (взбешенный, перебивая). Ах, значит, у него хватает бесстыдства объявлять себя хранителем народной гнили, у этого морганатического мужа покровительницы мошенников? Он хвастает тем, что занялся бальзамированием трупа родины, этот разрыватель могил?

Некоторые. А Фламма? А Фламма?


Крики продолжают раздаваться, как отдаленный гул.


Фауро. В него-то он направил свой последний удар, открыто, лицом к лицу, не сводя своих глаз с его глаз. Удивительная минута спокойной и сознательной свирепости. Свирепости старца и мастера, который знает, где на молодом теле самое больное место, который знает, куда нанести самую жестокую рану. Вся гордость Руджеро Фламмы (разве мы не знаем его и не любим его даже за это?), вся эта алчная гордость была там обнаженная, вся — трепет. И на этом-то ужасном живом лице старец запечатлел с рассчитанной медлительностью следующие слова, (кажется, ни одно из них не ускользнуло из моей памяти): «Молча лег бы преждевременно в яму, которую вы мне роете, если бы я видел среди вас настоящего человека, созданного для великой необходимости, — широкое и свободное человеческое сердце, сына земли, возникшего из недр нашей почвы. Но час еще не пробил. Новый человек еще не родился, и у нас еще нет охоты умирать. Если текущая жизнь пуста и бесплодна, то не вам суждено оплодотворить ее. В глубине ваших глаз я не вижу великой судьбы, но один лишь бред. Вы не принадлежите к племени созидателей».

Фиески. Ах, вот оно старческое бешеное бессилие, отказывающее другим в силе и мужестве! Но для вас, по-видимому, это великие слова, Фауро…

Фауро. Я верю в вождя, которого избрал: я верю, что Руджеро Фламма способен опровергнуть эти слова, на деле, завтра же. Но всюду, на каком угодно поприще, всякое проявление мужской энергии, мужской и спокойной воли, грубой искренности, воодушевляет меня: тем более что в эпоху пустословия и метаний подобное проявление редко. Я и мои товарищи, бросив уединение наших студий и наших лабораторий, пошли на борьбу с предчувствием близкого появления главенствующей и созидательной идеи, у которой мы хотели быть послушным и светлым орудием, для восстановления города, отчизны и латинского могущества. Мы не решимся повторять двусмысленные припевы улицы вокруг этого стола, над которым столько раз на наших глазах наклонялось чело того, кто нас ведет.

Бандини. Теперь — время разрушения и всякое оружие хорошо. Возвращайтесь к вашим книгам и к вашим колбам!

Фауро. У каждого свое оружие! Я, со своей стороны, не стану бросать грязью в эту последнюю неподвижную колонну мира, которая должна рухнуть. Сила ее сопротивления так упорна, а грохот ее падения будет так ужасен, что, пораздумав, я далеко не склонен предаваться шуткам. А все остальное мне кажется слишком малым и не стоящим внимания в этот час.

Фиески. Не стоящим внимания? А мотовство, мошенничество, нечистая на руку торговля, весь этот позор…

Один из группы (выкрикивая). Долой эту колонну, в грязь и в кровь!


Издали доносятся непрерывные, как гул океана, крики.


Нерва (неожиданно возвращаясь, задыхаясь). Войска загородили улицу. Толпа отброшена к площади. Фламма теперь в доме Даниэле Стено, говорит из окна. Идемте! Идемте! Кто со мной?


Вся толпа в беспорядке бросается к выходу.


Явление третье
Витторе Коренцио, Сиджисмондо Леони и Джиордано Фауро остаются.


Фауро. Любой громкий голос может бросить их на препятствие. Нам они не доверяют. Громкие крики опьяняют их, а мысль пугает. Но это — пылкий народ. Разрушитель может рассчитывать на эти груди и на эти руки. Между ними найдется не один хороший кабацкий трибун: взять хотя бы Фиески…


Они идут к балкону и несколько мгновений всматриваются в гибельный освещенный город, отблеск огней которого, как фосфорическое сияние, стелется по сумрачному, фиалкового цвета небу, где зажигаются звезды.


Коренцио. Крики удаляются, толпа рассыпается. Час великой резни еще не пробил.

Фауро. Ты обратил внимание на Дечио Нерву, когда он появился? В кулаке у него были молнии сражения. «Фламма обратился с речью из окна. Пойдем умереть у него на глазах!» Ослепление. Когда мы вошли сюда, я и Сиджисмондо, мы шли как раз из дома Даниэле Стено, куда мы унесли Фламму почти на руках, чтобы спасти его от жестокой пытки этого торжества и этого позорного хора. Был бледен, как раненый, и делал сверхчеловеческое усилие не поддаться одному из этих ужасных судорожных кризисов, которые время от времени надрывают постоянное напряжение его нервной системы. Я слышал, как он скрежетал зубами…

Леони. Странно: он никогда не мог преодолеть физического отвращения к толпе, инстинктивного ужаса, который овладевает им при соприкосновении с этим чудовищем. Чтобы владеть собой и властвовать, ему физически необходимо находиться гораздо выше — свободно дышать.

Фауро. Только тогда он и может обнаружить всю полноту своего могущества. Сегодня, Коренцио, ты упустил удивительный час жизни! Он дважды был таким, каким мы представляли его и заклинали в своих мечтах. Ему никогда не удавалось выразить с такой силой идей драму рода. Дыхание его красноречия никогда не было таким горячим и таким сильным. Сама душа родины трепетала перед нами, со всеми своими невзгодами и со всеми своими надеждами. По одному слову все стало великим. Враг вырастал в силу самой чудовищности своего заблуждения и своей вины. На совести Чезаре Бронте лежало такое бремя, что, когда старик поднялся — я уже сказал, — всеми нами овладела дрожь…

Коренцио. А потом? После этого резкого отрицания, после меткой раны?

Фауро. Непредвиденный взрыв самой жестокой иронии, какая когда-либо разъедала живое тело, веселая месть, ясный и ледяной голос с примесью какого-то исступления и какой-то угрозы в глубине; неожиданное появление разрушителя, оказавшегося не тем, какого мы знали, — более стремительного, более изворотливого, непостоянного, неуловимого, безжалостного, внезапное вторжение убийственной способности, радостной и неистовой, в одно и то же время дикой и укрощенной. Не умею сказать: зрелище — невыразимое. Какая-то новая человеческая глубина открылась в нем. Мы стояли там пораженные, пораженным и взбешенным казался и Бронте, почувствовав такую боль в этой своей старой бычьей коже, которая не поддавалась ни дубине, ни молоту. Когда я увидел Руджеро Фламму, покидающего свою скамью, я подумал: «Вот человек, который сегодня вечером мог бы сжечь весь мир».

Коренцио. Он мог бы сжечь дом диктатора и обагрить кровью весь Рим.

Леони. Но он этого не сделал. У него достаточно мужества, чтобы дерзать, и зрения, чтобы видеть. Умеет выжидать. Будем верить в него! Он однажды сказал своему демону: «Охраняй меня от маленьких побед. Дай мне только одну, но великую».

Фауро. Ах, там была еще и женщина, способная бросить в огонь весь мир: это Комнена!

Коренцио (смеясь). Вижу, ты очарован, Фауро!

Фауро. Не я один. Ты видел, Леони, как она тянулась из трибуны? Какое-то страшное и блестящее оружие, ищущее несокрушимого кулака. Разве эти два металлических крылышка, которые у нее на шляпе, не напоминали тебе секиры о двух лезвиях?

Леони. Нет сомнения, всякий, кто смотрит на нее, тотчас же проникается силой, которая неизбежно должна стремиться к какой-нибудь цели. Два или три раза я видел, как она неожиданно поднималась. В позвонках у нее змеиная гибкость.

Фауро. В своей одежде она как в ножнах. Она создана для борьбы, в этом своем шлеме из густых волос, с этим вызывающим, нераскрывающимся ртом, со всем этим твердым, как алмаз, отчаянным лицом. Если бы у смелости был облик, у нее было бы именно это лицо.

Коренцио. Трапезундская императрица!

Фауро. Неоспоримое происхождение, друг мой, от этого Давида Комнена, последнего императора трапезундского, убитого по приказанию Магомета II, происхождение, которое выяснилось из посланий Людовика XVI к Димитрию Комнену — прадеду этой Елены, — когда после перехода Корсики к Франции было уничтожено владычество, которое генуэзцы предоставили одному из Комненов, не владевших землей, и отряду его греческих переселенцев.

Коренцио. Ты силен в этой области!

Фауро. Хоть куда. На досуге, который останется от латинского возрождения, после великой бури — если голова останется еще цела и рука будет служить — я напишу прекрасную книгу: «Последняя из Комненов».

Леони. Византия и Рим!

Фауро. Представь себе живой призрак владычества черни под этой лютой конвульсией агонии, эту вероломную тень Византии над третьим Римом…

Леони. И судьбу этой затерянной наследницы великого императорского рода, связанной с судьбой дряхлого Бронхе, «сына земли», как он себя величает…

Коренцио. А эта зловещая фигура матери, этой Анны Комнен, которая похожа на главного евнуха в юбке, намазанного румянами, отпрыск, кто знает, каких выродившихся рас, с этим сонным глазом, скрывающим бездну коварства и алчности…

Леони. А этот Алексей, отец, герой-авантюрист, отчаявшийся претендент, настоящий человек добычи, который воистину был бы способен — в другие времена — вернуть себе престол и умерший такой прекрасной смертью во время своей безумной греческой экспедиции, — на земле, где царствовали его предки…

Фауро. А об оставшихся в живых — о вдове, о дочери, — о годах их безвестной нищеты, об их полном тревог скитании по свету, об их прибытии в Рим, о тысяче интриг, о старческой страсти Чезаре Бронте, о попытках, о переговорах, о свадьбе, о странном дворе, окружавшем их, и вообще обо всей этой истории я знаю вещи, которые не могла бы придумать никакая сила человеческой изобретательности…

Коренцио. Последняя из Комненов!

Фауро. А ведь история только начинается, подумайте! Каков удел такого существа, охваченного страстной жаждой самой большой добычи? Подумайте! Еще немного, и все законы будут отменены во имя ее дерзости. Куда заведет ее судьба, если ей удастся не быть выброшенной на мостовую или посаженной на острие какого-нибудь копья?


Трое юношей на несколько мгновений погружаются в раздумье. Дуновение ветра от поры до времени поднимает карты, колеблет пламя свеч, пылающих на заваленном столе. Изредка доносится подобный океану гул удаляющейся толпы.


Леони. Она уже чувствует запах трупа в старике.

Коренцио. Ее глаза устремлены на Руджеро Фламму, как ты сказал, Фауро.

Фауро. И как устремлены!

Коренцио. Ты думаешь?

Фауро. Непостижимо!

Коренцио. Ты думаешь, Фламма смущен этим?

Леони. Чистый сердцем человек!

Фауро. Больше чем смущен — зачарован.

Коренцио. Ты уже придумываешь фабулу для своей книги…

Фауро. Не придумываю. Предугадываю. Его душа до того переполнена, что брызжет во все стороны. А до сегодняшнего дня у него была трудная и одинокая жизнь.

Коренцио. Боже, избавь его от опасности!

Фауро. Почему? Чтобы чувствовать себя непобедимым, он должен подвергаться опасности!

Коренцио. Ему еще нужно быть одиноким со своей задачей.

Фауро. Что ты знаешь? Что мы знаем? Довольно и того, что он еще жив. Сегодня, когда он говорил там, со своей скамьи, а императрица вытянулась из трибуны и устремила на него глаза, среди больших волн вдруг воцарилось короткое молчание: одно из тех коротких сумрачных затиший, которые вызывает Судьба, раскрывая и смыкая свои руки. Кто знает! Кто знает!

Коренцио. Да хранит его Бог от опасности, говорю.

Фауро. А я говорю наоборот: пусть жизнь пошлет ему навстречу самую великую опасность!

Леони. А вот и Фламма.

Явление четвертое
Входит Руджеро Фламма в сопровождении Даниэле Стено, Марко Аграте, Себастиано Мартелло, Клавдио Мессалы.


Фламма. Самую великую опасность, Фауро? Что вы сказали?


Голос у него отрывистый и резкий. Его глаза горят лихорадочным блеском на землистом, бледном лице. Мятежная внутренняя полнота сказывается в егоо беспокойной походке, в его потребности двигаться. Кажется, что он ищет перед собой простор, по ту сторону тесных стен, как узник.


Фауро. Высказывал пожелание.

Фламма. Кому?

Фауро. Вам.

Фламма. Какое пожелание?

Фауро. Чтобы ваша сила подвергалась испытанию самой великой из опасностей всегда.

Фламма. Да будет так!


Он бродит взад и вперед по комнате, опустив голову. Остальные безмолвно стоят. Он вдруг останавливается перед ними.


Вы верите в меня? В правоту и могущество моей идеи?

Аграте. Никто не сомневается. Наша вера — безусловная.


Остальные утвердительно кивают головой, в то время как Руджеро Фламма устремляет на каждого из них свой пылающий взгляд.


Фламма. Отлично, великая опасность уже грозит, Фауро. Я выхожу ей навстречу. Прерываю замедление. Считаю эту ночь кануном. Завтра мое слово будет произнесено и сообщено. Вы сегодня слышали слово диктатора. Не дадимся ему в железные руки, но постараемся отрубить у него обе одним ударом.

Мартелло. Каждый из нас готов.

Фламма. На решительное действие? На уличную борьбу?

Мартелло. На все! С вами, теперь и всегда.

Фламма. Во имя жизни, понимаете? Во имя существования! Необходимость насилия принуждает нас, гонит. Ни одно жизненное дело не может быть совершено, не обагрив народа кровью. Нам уже нельзя остановить начатый натиск. Необходимо ускорить его, сделать его стремительным, коротким, единодушным, победоносным, сосредоточить его в том испытании во имя другого, более великого испытания, которое, однако, близко. Понимаете? Час пробил даже для того, кто отказывается: для умирающего, который не хочет умирать.


Он умеряет свой голос и свои движения, но как в первом, так и в последних дрожит какое-то сдержанное бешенство. Во время молчания он ходит по комнате, затем останавливается снова. Слова, что срываются с его уст, кажутся продолжением тех, которые он говорит в своей душе, более пылких и более гордых слов. Для него в числе этих семи человек стоит незримый исполин: Чезаре Бронте.


Мы уже прикоснулись к земле, спросили землю, припадали к ней, слышали клокотание ее источников под ее высохшей поверхностью, в ее глубине… Она хочет быть взрытой, разрыхленной, потревоженной, обработанной. Она еще так богата, что может вскормить семена самой возвышенной надежды. И если бы мы извлекли из нее только это, разве наше дело не было бы плодотворным, делом сеятелей? Наша земля надеется. Разве вы не чувствуете томления божественной надежды в этой толпе, которая мычит там, внизу, как заблудившееся стадо? Если бы мы разбудили в ней только это томление, мы уже доказали бы жизнеспособность. Это не голод, не один голод повсеместно стонет и протягивает руки, это — восстание против невыносимой лживости, которая вторгается во все области нашего существования, искажает его, отравляет, грозит смертью. Во имя жизни, во имя существования необходимо уничтожить эту ложь. «Докажи, что у тебя есть право и сила, — сказал сегодня один человек. — Докажи, что ты — новая сила и новое право».


Затаенный гнев ожесточает его голос. Он делает несколько шагов, затем возвращается назад, останавливается. Мужественное волнение воодушевляет его речь.


Годы и годы я жил один, в своей пустынной комнате, наедине с властной думой, один с невыраженной истиной. В одиночестве и в безмолвии я дышал дымом своей гордости, который заставлял меня задыхаться, пока не почувствовал наконец, что он превратился внутри меня в живое упорное пламя, в вихрь страстей. Тогда я бросился в самый разгар битвы. Мой дух не знал больше отдыха. Я больше не стремился к благу дня, а только к исполнению своего дела. Кое-кто из вас был со мной с самого начала, он — свидетель. Эта истина, рожденная во мне при соприкосновении с землей, распространяется всюду, проникает внутрь, смущает, волнует, окрыляет. Ее благородство — в ее происхождении, доказательство ее прочности — в просторе ее пути. Разве во все века не вытекает из всякой новой истины право на человеческую жертву, которая необходима ей для самоутверждения? Сама моя вера делает меня предъявителем и провозгласителем этого сурового права. Вы тому свидетели. Во имя существования!


Он делает движение, как бы для того, чтобы слить их воли в одну.


Итак, все решено. Каждый готов.

Аграте. Каждый по мере своих сил и сверх своих сил.

Фламма. И сверх сил! Прекрасное слово, Марко Аграте: единственное, которое соответствует нашему рвению. Каждый сверх своих сил. Нужно совершить чудеса. Уличная схватка должна быть коротка, крайне стремительна, почти молниеносна, должна разыграться на всех пунктах в одно и то же время, единодушно, решительно. Наше спасение — в неудержимом движении деревни. Отряды поселян составляют основу нашего наступления. После первого сопротивления войско распадется, останется небольшое ядро. Когда центральная власть очутится в наших руках, за уличной резней последует война на границе и на море: более широкая попытка. Целое племя снова борется за существование, за самосохранение, будит и приводит наконец в движение свои наиболее глубокие инстинкты, извлекает из глубины своей сущности скрытую первородную энергию, на свободе закаляет ее в огне событий, воодушевляет ее всем своим дружным порывом, вооружает ее всей своей жизненной необходимостью, воспламеняет ее своим гением, ожесточает ее, возвеличивает, приравнивает Судьбы и Природу… Вы, Марко Аграте, являетесь из деревни. Неужели там одна смерть и непоправимое разложение? Разве плуги без сошников? Серп без лезвия? Разве мать сыра земля не дает больше колосьев? Тяжелых колосьев и грубых людей для голода и для войны она еще произведет… Вокруг наших бессонных глаз круги от лихорадки, Клавдио Мессала. Вы открыли во время нашего бодрствования тайну, благодаря которой Протектор, вербуя свои ополчения, делал их вдруг более грозными, нежели какое угодно закаленное в боях войско? И мы еще посмотрим, есть ли у вас другое сходство с Корсиканцем, кроме формы подбородка…

Мессала. Каждый сверх своих сил!

Фламма. А вам, Себастиано Мартелло, — море. Вы снова примете командование, которого вас лишили, — увеличите число кораблей, создадите флот, стянете со всех сторон святое ополчение, возобновите подвиги и славу. Чего не может воля героя! В начале войны за независимость флот северян насчитывал сорок два корабля, к концу войны — почти шестьсот. Арсеналы станут адом. Какая великая задача у вас! Весь организм родины дышит морем, может жить, только дыша морем…

Мартелло. Каждый сверх своих сил!

Фламма. В дни латинского мира, Сиджисмондо Леони, когда настанет для нас время праздновать новые судьбы на Средиземном море, вы, без сомнения, ощутите в своей крови более могучий ритм искусства, как Микеланджело после сооружения плотины, тогда вы изваяете колоссальную статую Родины, наподобие древней Победы, — на носу корабля, который будет иметь форму сошника. Иначе мы не сумеем почтить ее. А вы, Коренцио, и вы, Фауро, откроете тогда черты красоты в деле жизни, которое мы совершим, а ваши ученики будут повторять их. Я знаю, я знаю, какое подтверждение сообщает ваше единомыслие и единодушие равных вам истин, во имя которых я восстал…


Он протягивает руку этим людям, в каждом из которых возвысил мечту.


До свидания! Завтра предстоит трудовой день. Пусть все будут здесь пораньше. Я буду на своем посту. Так помните. Каждый сверх своих сил! Слава ждет всех вас. До свидания!


Все крепко жмут ему руку. Их соединяет мужественное братство, обещание верности потрясает ими. Порыв единодушной воли освящает пустынную комнату. Время от времени издалека ветер приносит неясные крики толпы.


До свидания!


Люди уходят. Он смотрит, как они удаляются. В то время как Даниэле Стено готов перешагнуть через порог, он вдруг окликает его. Его голос изменился, подернулся каким-то покровом.


Останься, Стено, на минуту.


Даниэле Стено поворачивается и возвращается к Фламме, последний опускается на сиденье близ стола, поддерживая чело рукой.


Стено (наклоняясь к нему, с почти сострадательной нежностью). Устал?

Фламма (поднимаясь). Нет. Но мне нужно вздохнуть… Какой удушливый вечер! Не чувствуешь? Может быть, у меня лихорадка?


Протягивает другу руки.


Стено. Ты взволнован от усталости. Ты тысячу раз отдавал себя сегодня. Жил, как тысяча людей.

Фламма. Я волнуюсь, словно силы жизни покидают меня, словно крови в моих венах недостаточно для наполнения моего сердца! Жизнью тысячи людей, может быть, уже исчерпывается вся полнота жизни?

Стено. И вся жизнь будет твоя.

Фламма. Когда?

Стено. Когда будешь менее алчен.

Фламма. Менее алчен?

Стено. Чаша, которую ты подставляешь под слишком бурную струю, не может наполниться.

Фламма. Ах, Даниэле, необходимо, чтобы я превзошел других даже в алчности, мне даже необходимо быть самым сильным и самым алчным, — чтобы из моих рук не ускользнуло, чтобы не было отнято у меня все это, что должно быть моим. Мучительное ожидание, бешенство, торопливость, заставляющая задыхаться…

Стено. Но умел же ты ожидать в безмолвии! Фламма. Ах, ты вспоминаешь время, когда эта комната была погружена в безмолвие? Великий океан невыраженных мыслей вокруг меня, изо дня в день, изо дня в день… Теперь я — «Тот, кто выражает», и «Тот, кто вызывает человеческий крик». Мне нельзя безмолвствовать. Мой дом под защитой народа. Мое имя — в движении ветра. Слушай,


Доносятся крики, уносящиеся в глубь города. Фламма выходит на балкон и смотрит.


Рим!


Глубоко вздыхает.


А там, по ту сторону стен, безмолвие римских полей, с их пахучей высокой травой…


Друг приближается к нему и встает возле него. Молчание.


Итак, все решено. Погрузим руки в кровь и в грязь, по самый локоть.


Молчание.


Чем-то занят, над чем-то задумался в данную минуту Чезаре Бронте? Спокоен? Уверен?


Молчание. Он поднимает глаза к звездному небу.


Смотри, как сверкает Медведица сегодня вечером! Мой знак над моей кровлей в продолжение стольких лет: семь немых звезд. Только что вас было здесь семеро: семь лучистых сердец. Хорошая примета, Даниэле Стено!


Оттенок его голоса исключительно двойственен, смесь горечи, печали и жара. Он поворачивается и ходит по комнате, охваченный непреодолимым беспокойством.


Некто сказал: «Можешь заставить звезды вращаться вокруг тебя?»


Смотрит другу в лицо.


Ты думаешь, что у меня бред? Ты печален.


Протягивает ему руки.


До свидания, Даниэле. Оставь меня. Буду работать. Бессонная ночь. Завтра встань пораньше.

Стено. Отдохни, спи. Ты — тоже человек. Усни, чтобы подняться с зарей.

Фламма. На заре ты застанешь меня на ногах. До свидания.


Он провожает друга печальными глазами. Оставшись наедине, он выходит на балкон с видом человека, который чувствует, что задыхается. Тяжело дышит вечерним воздухом. Поворачивается, делает несколько шагов, подходит к заваленному картами столу, перелистывает их. Прислушивается, как если бы за дверью ему послышался шум или голос. Отходит от стола. Останавливается посредине комнаты, остается несколько мгновений неподвижным, устремив вдаль глаза, средь колеблющихся теней, которые бросают зажженные свечи. Услышав вдруг женский голос за запертой дверью, вздрагивает.


Голос. Он ждет меня, ждет меня. Я вам говорю, что он ждет меня. Откройте дверь!

Явление пятое
Входит Комнена. Она закутана в густое покрывало, сквозь которое просвечивает металлическая чешуя шляпы, похожей на маленький шлем с крыльями. Под темной одеждой, которой обтянута ее необыкновенно гибкая и сильная фигура, всякое движение порождает как бы длинные лучистые волны, вплетенные в нее. Она не носит других украшений, кроме маленькой головы Медузы, сверкающей на груди, как на кольчуге.


Комнена (открывая лицо, несколько задыхаясь). Вы меня ждали…


Повелительный оттенок в ее голосе перешел в неуловимую мелодичную ноту, которая, обрываясь, как бы проникает в глубочайшую тайну существа, в слепой природный сумрак, где таятся первородные законы, по которым судьбы людей перед лицом жизни и смерти сплетаются в тысячи извивов ненависти и любви. Ее голос кажется как бы вопрошающим, и в то же время бесстрашная уверенность, непогрешимая убежденность делают его утверждающим, как если бы она говорила: «Вы принадлежите мне, вы — мой». Она стоит там, у двери, уже без покрывала, со своими глазами, — глазами судьбы, со своими руками, полными обещания, лицом к лицу с тем, кто жаждет вселенной. Она улыбается, и вот ее улыбка останавливает время, уничтожает мир. А он смотрит на нее, как безумный, смотрит на видение своего бреда, не произнося ни слова, с каким-то колеблющимся ужасом, не веря в действительность этого появления.


Вот, пришла.


Фламма остается безмолвным, смущен и колеблется.


Пришла к вам, Руджеро Фламма!


Слоги этого имени отчетливо и громко звучат в тишине, как если бы она высекала их из кристалла.


Фламма (растерянно, тихим голосом). Пришла ко мне? Пришла ко мне? И это — вы, живая, подлинная… Моя лихорадка не вводит меня в заблуждение… Я думал, что мне никогда не придется говорить с вами на земле… Слишком далеко, чтобы звать вас… А теперь… пришла ко мне! Вы это сказали. Я слышал свое имя… Но это могло бы и не быть правдой… Может быть, это и неправда… Я только что был подавлен, как в лихорадке, или, может быть, опьянел: видел, слышал… Боялся закрыть глаза, боялся отдохнуть… Вы были там, как теперь.


Женщина улыбается, чувствуя трепет этого глубокого сердца; она оперлась о пьедестал, стоящий между двумя дверьми, приподняв и несколько откинув назад свою голову. Ее лицо залито улыбкой, как трепещущей и нежной водой, и все черты как бы погружаются в нее и теряют свою алмазную твердость.


Комнена. Это — я, живая. Хотите коснуться моих рук?


Она улыбается и говорит тихо, в тени, как если бы он уже приблизился к ее губам, как если бы их обоих уже замыкал некий таинственный круг.


Фламма (не приближаясь). Я думал, что мне не придется говорить с вами никогда… Я видел вас сквозь дым сражения, — вы то появлялись, то исчезали. У вас было такое лицо, какое должно быть у женщины, которой я мог бы сказать слова, не срывавшиеся до сих пор с моих уст… Когда ваши глаза встречались с моими, я думал: «Она любит игры, в которые люди играют со смертью и в которых смерть могла бы победить». Среди волнения борьбы мое враждебное сердце приветствовало вас издалека…

Комнена. Ах, иногда мне казалось, что я чувствую в моих руках биение вашего неистового сердца, что в крови, нахлынувшей вдруг к вашему челу, я чувствую пламя, жар! Когда шум заглушал ваш голос и разгорались все разнузданные страсти этих людей, и гнев метал свои угрозы, и ненависть пыталась поразить вас в спину, когда исступленные рукоплескания ваших сторонников раздавались вокруг вас, как удары камней о кремни, и каждый из них казался способным на дикое насилие, когда громадная зала была наполнена электрическим вихрем бури, — я думала: «Кто же теперь удвоит его силу? Из какого тайника он извлечет слово, которое порабощает, движение, которое укрощает?» Я видела ваше торжество, и с дрожью, пробегавшей по моим жилам и по моему телу, я думала: «Он знает, что мой взгляд устремлен на него одного!»

Фламма. Далекой-далекой вы были, бесконечно отдаленной, где-то там, потерянной для меня, недоступной, в кругу ненависти и позора, за стенами вражеской твердыни… И я был там для вас как бы в замкнутом поле. Беспрерывная борьба, открытый бой или неожиданное предательство, стремительное нападение, холодное оскорбление, злорадный смех, жар, отвращение, презрение, жестокость, бешенство, все движения войны, время от времени, в мрачном перерыве, внезапное молчание, исчезновение всего ближайшего, душа, отрешенная от всякой реальной действительности, неожиданный окутывающий сон, видение далеких дней, безмолвие цирка вокруг человека, который убил и пережил нечто необычное и торжественное; а там, высоко-высоко, ваша безмолвная фигура, ваше склоненное лицо, невыразимо бледное и омраченное царственным прошлым: вы, вы, одинокая, там наверху, вся еще облеченная могуществом, и одинокая, и безутешная…

Комнена. Безутешная, безутешная! Ненависть, и позор, и ложь, и дикая старческая живучесть, ужасное бремя дряхлости, оболочка отравленных и умирающих вещей между моей душой и вашей… Ах, почему вы не появились на моем пути скорби и гибели, когда ваше слово еще не было произнесено, когда плод моей жизни был еще в моих руках? Я увидела бы в глубине ваших глаз отблеск наших судеб, вы, быть может, почувствовали бы в моей крови гордость тех, кто умеет жить и увенчать себя. Один и тот же дух радости, одна и та же жажда стяжания, — моя душа и ваша!

Фламма. Что пользы, какое имеет значение оборачиваться назад, сожалеть, оплакивать растраченные силы, несовершенное, бесполезные дни? Где теперь ваши царственные годы? Разве помогут вам мертвецы, от которых вы произошли? Чтобы насытить гордым зрелищем свою вспоминающую душу, вы склонились над человеком, который борется без перерыва, окруженный наиболее дикой стихией, желая жить, только обещав своей жизни великую победу. И теперь он знает, что вам, одной вам он обещал ее, что вы пришли ускорить ее, перешагнув через ненависть, позор, развалины… Правда? Правда? Или искушать, погубить меня вы пришли, смутить мою волю, поколебать мою энергию вы пришли по наущению врага… Вы слышали сегодня. Он посылает мне «головокружение»?


Женщина сделала порывистый шаг к нему в темноте, затем она остановилась в жестоком сомнении. Теперь она остается там, безмолвная, неподвижная и твердая, как внезапно застывшая волна. Молчание. Время от времени все еще доносятся отдаленные крики.


Ваше присутствие здесь в этот час невероятно, если только все это — не игра с жизнью или смертью.

Комнена (с горечью и крайним презрением). Да, да, знаю: в ваших ушах еще звучит гнусная песня, которую напевала толпа, увлекая вас мимо моих окон. В вашей душе еще звучит этот припев… Ваша душа уже принадлежит толпе.

Фламма (необузданно). Ах, ужасное мучение! Я перестал слышать, я перестал что-либо понимать, кроме резких толчков сердца в моей груди, которые отзывались у меня в глотке, в затылке… Я весь был сжат, насильственно сведен, как бывает сведен кулак… Стоявшие возле меня слышали скрежет моих зубов… А в моем мозгу, как молнии, пробегали безумные мысли, возникшие из наиболее смутных инстинктов, которые будит во мне и ожесточает это желание дотянуться до вас, взять вас, обладать вами, как военной добычей. Толпа была опьянена, готова на какую угодно крайность. Я мог бы бросить ее на дом врага, подстрекнуть ее на пожар, на резню, иметь вас в своих руках живой…

Комнена (с каким-то необузданным ликованием, почти с криком). Таким-то образом, таким-то именно образом мне хотелось бы стать вашей! Те же мысли мелькали и в моей голове: я чувствовала себя вашей добычей, трепетной и бесстрашной в ваших объятиях, добытой сквозь огонь. Освободителем, освободителем я называла вас, — позора моей продажности, унижения моего рабства, отвращения к вечно алчной дряхлости, от необходимости лгать, уступать, развращаться, от всех этих гнусных, горьких и двусмысленных вещей, от которых погибли мои годы и мои мечты, освободителем для радости, для глубокого вздоха, для долгого полета, для жажды, открывшей источник, для голода, выбирающего свой плод, для отваги, ищущей опасности, для прекрасной жизни!


Она произносит последние слова, как бы опьяняясь ими, откинув голову назад, полузакрыв глаза, с резким блеском обнаженных зубов, с искушающей страстью, выраженной всей ее гибкой фигурой.


Фламма (дрожа от ужаса, задыхаясь). Вы, стало быть, пришли ко мне, пришли ко мне навсегда, сквозь огонь, сквозь опасность в тысячу раз ужаснее огня! Все виды гнева восстанут против вас, чтобы растерзать вас… Но я защищу вас. Будьте спокойны! Я буду неутомим, непобедим… Но как вы пришли? Что вы оставили за собой? В том доме никто не знает о вашем поступке? Вы бежали?

Комнена (овладевая собой, решительно). Это не бегство. Я не знаю, что значит бежать. Я пришла, только чтобы принести вам свою весть. Вернусь, чтобы принести вам дар, достойный вас и вашей борьбы. У меня свой план.

Фламма. И вы вернетесь в тот дом! Уйдете отсюда, чтобы вернуться в тот дом! Неужели вы думаете, что пробрались сюда незамеченной? За моим порогом следят каждое мгновение.

Комнена. Разве вы сейчас не сказали, что мое присутствие здесь невероятно? Высшая дерзость невероятна даже для глаз, которые следят, даже для ушей, которые подслушивают. У меня свой план.

Фламма. Но таким-то образом вы вешаете чудовищную тяжесть, всю полноту будущего на нитку, на нитку! Разве я могу потерять вас теперь? Все, что расторгнуто, погибло, потому что между нами — одно лишь наше дыхание, наши руки свободны и могут сомкнуться. Самая высокая вершина не столь изъята из власти человеческих притеснений, как то мгновение, когда воля и желание встретились с волей и желанием, чтобы узнать друг друга. Разве я могу снова отдать вас во власть такой слепой и грубой судьбы?

Комнена. А где же тогда ваша вера в эти силы человека? Я не сомневаюсь, я уверена, чувствую себя неуязвимой. Не бойтесь за меня: не сожрут. Опасность мне привычна: это — дворняжка, которая питалась из моих рук. Вернусь, вернусь. У меня свой замысел.

Фламма. Нет, я вас не пущу, я не хочу потерять вас. Игра слишком отчаянная. Я вижу железное долото там, готовое сорваться. Он там, еще жив…


Смертельная ненависть ожесточает его слова.


Комнена. Да, еще жив…


Она останавливается, молния сверкает в ее черных глазах, острый холод надрывает ее чистый голос.


Вы убьете его? Старика!


Фламма смотрит на нее, смущенный, не отвечая.


Все-таки, сегодня, при последнем нападении, казалось, я чувствовала в вас какую-то убийственную волю, разрушительное бешенство, направленное на живую и цепкую помеху, на единственного врага, который все еще способен помериться с вами силами, принудить вас отступить. На старика!

Фламма (слушает молча, опустив голову). Он, конечно, способен сопротивляться еще долгое время с этими своими костями, крепкими как камень, с этой бычьей шеей, с этим черепом, отведавшим свинца, с этим хриплым дыханием. Он сказал, вы сами слышали: не хочет умирать. Он там, на ногах, угрожает всегда, преграждает дорогу.


Кажется, что перед ними вражеский образ гиганта встает в темном углу комнаты и угрожает безмолвно. Они молчат, охваченные мучением разъедающей их думы. Руджеро Фламма вдруг поднимает голову и упорно устремляет свой взгляд в глаза Комнены. Она протягивает ему руки, он берет их наконец с судорожной жадностью, сжимает их и дрожит. В таком положении они продолжают несколько мгновений смотреть друг на друга, углубленные и молчаливые. Изредка доносится с ветром океанический гул гибельного Города.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Строгая комната, обитая Дамаском темно-красного цвета, украшенная римскими бюстами, которые в виде герм стоят на консолях из фиолетового мрамора. С обеих сторон длинные и тяжелые портьеры скрывают двери, оставляя темное отверстие одной из них открытым. Одно окно в глубине открыто, но с опущенной занавеской, между ее колеблющимися на ночном ветру краями видно звездное небо. Одинокая лампада горит в одном из углов, на бронзовой подставке, тусклым и тихим светом.

Явление первое
Сановники, приближенные, воины собрались в комнате, смежной с той, где лежит больной Чезаре Бронте, одни приходят, другие уходят. Тревожное бдение последней ночи, потому что великий конец, по-видимому, неизбежен. Присутствующие почти все или старцы, или пожилые, преданные властелину, готовому уже исчезнуть, свидетели его судеб или участники его подвигов. Ужас во всех сердцах, на всех лицах. Тихие голоса, нерешительные движения, взгляды обращены на темную дверь, из которой время от времени появляется белая повязка монахини, молчаливая серая маска. В воздухе — торжественное ожидание словно какой-то чудовищной катастрофы.


Один из входящих (в беспокойстве). Ну, как? Агония началась?

Другой. Никакой надежды!

Другой. До зари доживет?

Некоторые. Мы хотим видеть его! Хотим видеть его!

Один из группы. Тише! Не возвышайте голоса!

Другой. В комнату никто не входит.

Другой. Никого не хочет видеть.

Другой. Больше не хочет видеть никого, даже врачей.

Другой. Прогнал врачей. Одна только сестра и осталась там при нем сидеть.

Другой. С ним был припадок бешенства. Всех прогнал. Кричал, чтобы его оставили одного.

Другой. «Одного! Одного! — кричал. — Оставьте меня одного! Я хочу умереть наедине!»

Другой. Бредил.

Другой. Нет, не бредил.

Другой. Да, к вечеру лежал в бреду. Я был там. Бредил. То и дело повторял: «Бронте, змея ужалила тебя, змея тебя убивает…»

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Хотел, чтобы четверо солдат унесли его на носилках в открытое поле и оставили там в покое, чтобы он мог испустить дух. «На землю, на землю, положите меня на землю! Хочу чувствовать под собой землю перед смертью, как тогда!»

Другой. Вспоминал о своей ране, с которой он лежал в поле при смерти долгие часы.

Другой. В течение жизни он всегда вспоминал об этих часах.

Другой. Всегда, правда.

Другой. Не бредил.


Молчание.


Другой. Сказал врачам: «Вы не знаете моей болезни. А я знаю. Я должен умереть», — и отказался от всяких лекарств. Не захотел больше, чтобы кто-нибудь оставался в комнате. Пьет одну воду, которую просит у монахини. У него ужасная жажда.

Другой. Какая странная болезнь! Врачи не поняли. Его терзает какое-то подозрение…

Другой. Какое подозрение?

Другой. Да, у него должно быть подозрение.

Другой. Что-то ужасное в его глазах, в его молчании.

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Монахиня в дверях.

Другой. Что с ним? Заснул?

Другой. В постели его больше нет, не захотел лежать на подушках. Приказал одеть себя.

Другой. Теперь сидит вон там. Не двигается.

Другой. Дыхание у него тяжелое, но сильное.

Другой. Приказал потушить свет у себя в комнате и открыть окна.

Другой. Все окна открыты настежь.

Другой. До зари доживет?

Другой. Вон сидит, опустив голову, точно задремал.

Другой. Должно быть, задремал, отдыхает.

Другой. Дыхание сильное.

Другой. Его, пожалуй, можно даже слышать на улице. Улица полна народу, люди ждут, онемев.

Другой. Но говора не слышно!

Другой. Все ждут молча.

Другой. Больше никто не кричит.

Другой. Последнее затишье.

Другой. Каждый чувствует, что нечто великое должно совершиться.

Другой. Родина!


Молчание.


Другой. Что-то будет завтра?

Другой. Все потеряно, все потеряно! С его смертью все рушится. Нет спасения!

Другой. Что будет с нами?

Другой. Такая великая жертва, чтобы дойти до подобного!

Другой. Этот Фламма способен на какую угодно выходку. Кто удержит его теперь? Он — господин толпы.

Другой. Пойдет до конца.

Другой. Все провинции уже поднялись. Мятеж подавляется слабо. Дух мятежа охватил войска. Дисциплина уже расшатана…

Другой. Два полка уже возмутились.

Другой. Ужасный пример. Я не стану удивляться, если завтра не окажется ни одного ружья…

Другой. Говорите тише! Говорите тише!

Другой. Монахиня в дверях.

Другой. Что он делает? Не двигается?

Другой. Исповедуется перед Господом.

Другой. Кто знает, в каких мыслях!

Другой. Ночь тиха, небо все в звездах.

Другой. Кто плачет? Кто здесь плачет?


Какой-то старик всхлипывает в углу. Молчание.


Другой. Уведите его.

Другой. Да. Чтоб не услышал!

Другой. Монахиня делает какой-то знак.

Другой. Должно быть, поздно, очень поздно.

Другой. Уже полночь пробило.

Другой. Мы останемся здесь?

Другой. Доживет до зари?

Другой. Теперь попросил пить.

Другой. Монахиня подает ему воду.

Другой. А если преодолеет болезнь? Если вдруг поднимется? У него такая воля, что может победить даже смерть.

Другой. Какая закалка! Под самой ужасной тяжестью я не видел, чтобы он поколебался. Разве он не один держал в своих руках все нити?

Другой. Сколько дней прошло с тех пор, как его голос еще наводил страх?

Другой. Казалось, он решился жить, как в другое время решался умереть.

Другой. И в несколько дней…

Другой. Развалины! Дуб, срубленный под корень.

Другой. Кем?

Другой. Говорите тише!

Другой. Поистине загадочный конец.

Другой. Он сказал врачам: «Вы не знаете моей болезни. Я знаю».

Другой. «Я знаю!»

Другой. С ним одна только монахиня.

Другой. Дом точно вымер.

Другой. Говорите тише! Вот она.

Некоторые. Кто? Кто?

Один из них. Молчите!


На пороге одной из дверей, из-за складок тяжелой портьеры, появляется Комнена. Она делает шаг по комнате, но при виде собравшихся останавливается, последние молча расступаются перед ней. Ее бескровное лицо сковано неподвижностью маски. Она медленно пересекает комнату и направляется к темной двери. В тишине слышен шорох ее платья. На пороге показывается монахиня и говорит с ней тихим голосом.


Комнена (обращаясь к собравшимся). Отдыхает. Ему нужна тишина.


Все удаляются без шума. Она идет к окну, раздвигает занавеску, всматривается в ночь.


Явление второе
В той же двери, в которую она вошла, показывается Анна Комнена, оставаясь почти скрытой в складках дамаска, не двигаясь вперед, крадучись.


Анна (тихо окликая дочь, которая, по-видимому, ушла в свои мысли). Елена! Елена!


Из-за красных складок виднеется только громадное, опухлое, искаженное лицо в чем-то вроде беловатого парика, из-за складок видна только одна жирная и бледная рука, на которой блестят кольца.


Елена!


Дочь оборачивается.


Все? Еще ничего?


Дочь отрицательно качает головой, не раскрывая рта.


Там есть кто-нибудь?


Дочь отрицательно качает головой.


А сколько, как ты думаешь…


Слово замирает у нее в глотке, лицо у нее бледнеет, ее устремленные на темную дверь глаза расширяются от страха. Пораженная внезапным ужасом, который замечает на лице матери, Комнена поворачивается в ту же сторону. Мать исчезает.


Явление третье
Чезаре Бронте стоит на пороге, пошатываясь, держась на ногах одним последним усилием своей воли, пораженный неодолимой дрожью. Под его большими выступающими бровями, в глубине впалых от страдания глазниц, горят угрюмые глаза. Комната как бы наполняется суровой тревогой. Комнена остается твердой, неподвижной, приготовленной.


Бронте. Нет еще… Еще не умер… Не зарыт… Еще вижу, понимаю.


Он идет вперед, пошатываясь на каждом шагу, держась за стулья, дикой энергией удерживая на ногах свой скелет.


О чем спрашивала тебя твоя матушка? Была неуверена? Ошиблась в определении часа? Скажи: в какую сумму оценена моя жизнь?


По мере того как он продолжает приближаться с угрозой, женщина отступает назад.


Боишься?

Комнена. Да, безумия, которое ослепляет вас.

Бронте. Страх! Страх! Мою жизнь оцепил страх. Я еще заставил дрожать чье-то сердце. Я еще был способен кой-кого раздавить, сделать его пустым пузырем, бросить его гнить в овраг… Страх нашел оружие в лице женщины. Посмотри-ка мне в глаза!


Комнена увидела на пороге двери, в полосе темноты, свидетельницу: монахиню, которая горячо молится. На повелительный крик она поднимает голову и смотрит на умирающего, не моргнув глазом.


Значит, ты не отрицаешь.


Как бы в припадке удушья, он падает на скамейку. Непрерывная дрожь овладела всем его истощенным телом.


Комнена (с какой-то глухой и деланой мягкостью). Ваш мозг расстроен, ваши слова безумны. Вон там одна душа молится, чтобы Господь сжалился над вами и избавил вас от волнующих мыслей.

Бронте. Ты не отрицаешь. Ты еще раз продала себя, ты еще раз сделалась в руках своей матушки заразным товаром, орудием заработка, орудием обмана и смерти. Я видел ее лицо… Ах, прежде чем закрыться, мои глаза должны были еще раз увидеть эту отвратительную злую улыбку, эту чудовищную маску зверства и жадности и эту руку, которая копалась во всех гадостях мира, которая держит тебя, как держат раскаленное железо, или поддельный ключ, или ядовитый плод, или зелье для возбуждения похоти…

Комнена (стой же зловещей мягкостью). Вон там совершают молитву, чтобы Господь сжалился над вами и вернул свет вашему разуму в этот час скорби.

Бронте. Сколько же вы получили? Уже снарядились в путь? Вам выдан даже пропускной билет, чтобы вы могли безнаказанно пройти с сокровищами и позором сквозь угрожающий сброд? Или ты останешься и выставишь свое ложе на площади?


Кажется, что сумрачный огонь старческой страсти снова разжигает его, сушит рот.


Комнена (в прежнем положении, прежним голосом). Вон там молятся: да сжалится Господь над вами и да ниспошлет мир душе вашей.

Бронте. Подойди ко мне!

Комнена Да простит вас Господь и да успокоит вас на рубеже, который надвигается.

Бронте. Подойди ко мне!


Он протягивает к женщине свои дрожащие руки, как бы для того, чтобы в бешенстве схватить ее.


Комнена. О вас молятся, просят вам мира в тишине.

Бронте. Ты остаешься? Скажи: ты остаешься без места? Ты бросаешься наудачу? Чья ты будешь завтра? Будешь принадлежать тому, кому отдаешь мою жизнь, чтобы вылечить его от страха? Тебя видели входящей к нему в дом… Правда? Правда? Отвечай!


Он как бы одержим грубым чувственным образом. Голос у него прерывается в высохшем горле, руки у него сведены судорогой.


Комнена (продолжая владеть собой, но уже с нетерпением). Да сжалится Господь над вашим несчастьем!

Бронте. (в исступлении). Ты, ты была ужасным несчастьем моих последних лет, невыразимой язвой, тайным мучением, позором и угрызением моей старости, пятном моей сильной жизни… Ты влачилась по всем лужам порока, как приманка, пропитывалась пеной всевозможного разврата. Не осталось ничего гнусного и отчаянного, чего бы ты не изведала в ежедневной борьбе с нуждой, в притворстве нищеты, в ожидании крупной добычи, ты там — припоминаю! — бледная, нечистая, пагубная, ненасытная, спаленная гордостью, исполненная мести, алчная к могуществу и золоту… Века роскоши, вероломства и грабежа погибли в тебе, кровь предателей и узурпаторов, целое племя убийц. Чего бы ты ни коснулась, к чему бы ты ни пристала своим адским телом, всюду, казалось, должно было появляться несмываемое пятно. Ты была карой, верной гибелью…

Комнена (в нетерпении, взбешенная). Ни слова больше! Ни слова! Я больше не хочу слушать.

Бронте. А я-то, слепец, я-то, безумец, сделался добычей! Какой позор! Какой позор! Я дал разжечь подобной мешаниной этот свой старый мужицкий мозг…

Комнена. Ни слова больше! Я не хочу больше слушать! Пусть Господь заглушит на ваших устах эту ругань! Вам пора думать о другом, а не о пустой горячности… Вам нужно приготовиться к принятию успокоения. В постель! В постель!


Ужасным усилием старец поднимается на ноги, посинев, с искаженным лицом, вне себя от дикого бешенства.


Бронте. Ах, но у меня еще хватит сил задушить тебя собственными руками!


Протянув руки к Комнене, он хочет броситься на нас, но, изворотливая и осторожная, она отскакивает назад, ускользает, намечает себе преграды, за которыми она могла бы укрыться. Монахиня, остававшаяся в сумраке за дверью беспокойной и неподвижной свидетельницей, поддерживая своей молитвой этот резкий контраст, вбегает с криком ужаса.


Монахиня. Бог — свидетель! Бог с нами! Он — Единственный Судья!


Старец пошатывается, готовый грохнуться. Монахиня поддерживает его, обнимая его своими серыми руками.


Бронте. Живи! Живи! Другой погибнет от тебя!

Монахиня (смиренно). Господь — Единый Судья. Один Господь — властитель жизни и смерти. Помолимся Всевышнему, да будет милосерден к нам, брат.


Она поддерживает немощного и задыхающегося Бронте, помогает ему сесть, вытирает у него пот на висках, в которых у него стучит кровь, она точно обвевает этот жар кротким веяньем больших белоснежных крыльев своей повязки. Комнена, ускользая от угрозы, добралась до стены, прислонилась к одной из высоких мраморных консолей, на которых стоят римские бюсты. Вне поля зрения старика, повернувшегося к ней затылком, она остается в этом положении, как бы окаменев, неподвижная, как кариатида.


Будем молиться, брат, Создателю, — да освободит нашу душу, прикованную к праху! Его благость в вечности, Его истина — в вечности.


Больной делает усилие дышать, чувствуя недостаток воздуха в своей сдавленной груди.


Бронте. Пить, хочу пить.


Монахиня уходит в темную комнату и возвращается с водой.


Монахиня (смиренно). Скажем Всевышнему: я питался пеплом, как хлебом, и смешивал свое питье со слезами.


Больной выпивает воду залпом, он, по-видимому, почувствовал облегчение.


Бронте. Да благословит вас Бог!

Монахиня (смиренно). Блажен Всевышний, посылающий воду всякой жажде, ибо Его благость в вечности.

Бронте (задыхаясь). Поднимите эти занавески, прошу вас. Дайте доступ свежему воздуху, дайте мне еще раз взглянуть на него.


Монахиня поднимает занавески, в отверстие окон виднеется беспредельное звездное небо.


Ах, звезды, как тогда.

Монахиня (смиренно). Свет ниспослан душе, которая верует.


Легкий говор доносится в окно. Больной снова волнуется и ожесточается.


Бронте. Не ждут ли моей смерти там, на улице?


Прислушивается.


Ах, и тут человеческое дыхание оскверняет воздух моих последних вздохов! Со слишком многими людьми я водился… Ф-фу! Одиноко, одиноко, почему мне нельзя умереть одиноко? Я просил, умолял унести меня на пастбище, на край какого-нибудь рва, куда-нибудь в рощу, куда-нибудь подальше, умолял бросить меня там, как старый ненужный остов. Я ждал бы смерти в безмолвии, лежа на земле на спине, как тогда!

Монахиня (смиренно). Оставь гнев, брат, не раздражайся. Доверься Творцу. Он ниспошлет нам необходимое. Успокойся, успокойся!

Бронте (успокаиваясь, отдаваясь своему видению, медленно). Тогда, после сражения… Мне не нужно вспоминать о другом, сестра, чтобы быть спокойным… После сражения, брошенный в поле весенним вечером… Прихожу в себя, открываю глаза: великое безмолвие кругом, надо мной звездное небо, подо мной — земля, напоенная моей кровью, с побегами хлебов, и больше ничего, больше ничего, часы, что проходят, бесконечное время, что убегает, и биение моего сердца, которое кажется сердцем самой земли, и там смерть, что смотрит на меня и не трогает меня, убегающие часы, исчезающие звезды, роса, что падает на меня, как на пень, заря, что занимается, и мое сердце, что кажется сердцем земли, глубокое, ах, глубокое… Слышали? Вы слышали, сестра? Слышали?

Монахиня (смиренно). И свет восходит в темноте для тех, кто приник к земле.

Бронте (повышая голос, все больше и больше раздражаясь). Сын земли, отдавший матери свою лучшую кровь… Я — крестьянин, я — настоящий человек пашни, сплоченная сила, крепкая голова… Мои братья рыли, пахали, сеяли, собирали жатву, отдали матери свою жизнь в поте лица, в святом здоровом поте… Я ходил за плугом. Я следовал за своей судьбой с мозолистыми руками, с обожженным солнцем лицом, с зубами, отполированными черным хлебом…


Его раздражение растет. Кажется, что он видит перед собой вражеские полчища. У него выражение лица и движения вызывающего на бой, беспокойное дыхание, мутные глаза.


Сын земли, который исполнил свой долг гордо, искренно, со своим сильным сердцем, со своими руками землепашца… Я, я, вот я — здесь, последний, одинокий, лицом к лицу с вашим страхом, который выбирает своим оружием женщину, одинокий, еще на ногах…


Сверхчеловеческим усилием ему удается еще раз приподнять свое громадное костлявое тело, которое словно трещит от напряжения, как дуб, готовый сломаться.


…да… способный умереть на ногах… как и следует… наводит ужас самим своим падением…


Страшный, он покачнулся, как дуб, готовый рухнуть.


…я… сын земли… последний… одинокий…


Вдруг он валится на пол с грохотом обрыва.


Монахиня (падая на колени). Вечный покой даруй им, Господи…

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Расписанная фресками галерея. В глубоких отверстиях окон — небольшие порфировые бассейны в виде чаш, где дрожат короткие струи. Солнце проникает сквозь стекла и играет зыбью воды. Солнечные блики отражаются на языческих фигурах, на потолке, на стенах, как на висячем саде. Неуловимая солнечная сеть неизменно окутывает присутствующих. Позднее утро.

Явление первое
Джиордано Фауро, Сиджисмондо Леони и Витторе Коренцио.


Фауро. Видели, как удалялся Клавдио Мессала?

Леони. Молодое чудовище.

Фауро. Обратили внимание? Он прошел мимо нас не спеша и в то же время произвел на меня впечатление человека, который неистово устремился куда-то. В нем был признак действия, молния в напряженной туче.

Коренцио. Необыкновенный человек этот Мессала!

Фауро. Да, без сомнения, человек исключительный. Взгляд… Ты заметил, Коренцио, особенность его взгляда? Я никогда не видел более пристальных и более наблюдательных глаз, неутомимый исследователь! Но он смотрит на всякое человеческое существо как на вещь или факт. Кажется, что «ближнего» для него не существует. Он положительно из ряда опасных. Вот уж действительно человек, созданный творить не из бумаги, а из живого вещества, из крови и плоти. Я уверен, что у Фламмы подрастает опаснейший соперник.

Леони. И я уверен. Рано или поздно он сделается вожаком одной из тех победоносных шаек, которые не замедлят образоваться среди разложения.

Коренцио. И Комнена им не брезгает.

Леони. Соперник даже в этом?

Фауро. Нет. Мессала, по-моему, не подвержен никакому обольщению. Женскому дыханию не удастся заставить потускнеть его сталь. Он не боится ржавчины.

Коренцио. И все-таки…

Фауро. Нет. Ты ошибаешься. Комнена прибегает к нему, как к жалу, против Фламмы, чтобы волновать им и возбуждать колеблющуюся волю… Ах, с каким удивительным искусством она распоряжается человеческими страстями!

Коренцио. Одним словом, посредница судеб теперь — Комнена! Уму непостижимо!

Леони. Она провозглашает господство сабли.

Коренцио. В петлю ее, в петлю!

Фауро. Она уже сказала, что для своей шеи ищет только тетивы лука в воспоминание об этом своем развратном Алексее III, которого удавили в пятнадцать лет. «Но у кого же лук? У кого лук?» — сказала она с этим смехом, которым она обдает как градом.

Коренцио. Каким образом она ухитрилась после смерти Чезаре Бронте перевернуть так быстро свое счастье, — непостижимо!

Фауро. Нет ничего, на что она не решилась бы, чего бы не вынесла, вот и весь секрет. Всякий порыв в ней стремится превратиться в решительное и законченное действие. В ней, по-моему, постоянное состояние бури, откуда то и дело исходят электрические разряды крайней энергии, которые бьют прямо в цель, возбуждая в нас — ранее всякого другого чувства — изумление.

Коренцио. Которым она и пользуется.

Фауро. Мастерски. Способ, к которому она прибегала для своего появления на новой сцене, имея за собой трагическую тайну этой смерти, обнаруживает великое и редкое искусство, Коренцио, какого уже не было с незапамятных времен. Никто, конечно, не знает лучше, чем она, «как снискивать и как терять людей». Макиавелли ничто в сравнении с этой византийской принцессой, уверяю тебя.

Коренцио. Ты ее слишком любишь как свое собственное создание, Фауро. Ты внушаешь подозрение. Ее изобретательность и ее способности восхищают тебя. Но это не мешает ее влиянию на Фламму быть самым пагубным, как не мешает ей знать лучше, чем что бы то ни было, как губить людей.

Фауро. Не знаю, не знаю, дорогой.

Коренцио. А что ты, Сиджисмондо, думаешь об этом?

Леони. У человека, который гибнет, не было силы достигнуть своей цели. У кого есть эта сила, тот дойдет до глубины наперекор всяким козням и всяким препятствиям. На мой взгляд, Коренцио, у тебя вид опекуна.

Фауро. Опекун огня, опекун ветра!

Коренцио. Ну, мы это еще увидим.

Фауро. Увидим, как раскроется сущность человека, то, что есть в нем истинного, искреннего, неизменного: наиболее глубокий инстинкт, наиболее деятельное свойство, наиболее могучая страсть. Кто-кто, а Комнена не поддается ни заблуждению, ни обману. Не придает никакой цены словам, а также вещам. Человек замаскированный не выдержит столкновения с ней. Она надрезает, обшаривает, обнажает самое сердце.

Коренцио. Действительно, у Фламмы вид человека, которого пытают.

Фауро. Не которого пытают, а который колеблется. Он на распутье.

Леони. Минута исключительной важности. Какое-то неожиданное затишье. По-видимому, все ошеломлены той легкостью и той быстротой, с которой старая крепкая машина приведена в негодность. Во многих заговорило как бы смутное невольное сожаление из привычки к движениям, которым эта старая машина подчинила общественную жизнь.

Коренцио. Встряска была недостаточно сильна.

Фауро. Тут-то Фламма и увидел спасение в необходимости войны, борьбы за существование.

Леони. Но гвельфы медлят. Вавилонскому-то пленению еще и конца не видно. Строители республики отстраивают Авиньонский дворец!

Коренцио. Ты увидишь, что Комнена предложит посадить антипапу в Ватикане, чтобы повторить раскол с Запада.

Фауро. А почему бы и не так? Великолепная идея, но найдите мне наместника нового Бога. Найдите мне дух, «способный заставить звезды вращаться вокруг себя», как выразился бы Фламма. Все существо человека, дорогой Леони, никогда не было так похоже на твою глину, как теперь. Оно взывает: «Лепите меня по образу Счастья». А те, к кому оно взывало, снова втискивают его в рамки формул.

Коренцио. А кто ухитрится раз навсегда освободиться от власти формул? Это — власть волшебная, как власть кругов, очерченных палочкой Мерлина.

Фауро. Именно — волшебная. Живой пример — Фламма, который заявил себя человеком жизни, а вот уже близок сделаться человеком формул!

Леони. По-видимому, он позволяет навязать их себе и успокаивается, однако я думаю, что он намерен воспользоваться ими как орудием отрешения, а не устрашения, как орудием оздоровления, а не правления. Глина, о которой ты говоришь, еще нуждается в обработке, чтобы твердые и упорные зерна окончательно размягчились. С другой стороны, было невозможно, не подвергаясь опасности, отказать людям пашни в обещанных преобразованиях. Все восстание деревень произошло по кличу Марко Аграте: «Земля принадлежит землепашцам». Депутаты сельских союзов собираются выработать нечто вроде Семпрониева закона, а Марко Аграте — их Гракх.

Коренцио. Впрочем, Фауро, главенство деревни было бы теперь справедливо. Среди упадка всех классов крестьянин — сильный, грубый, трезвый, выносливый, здоровый — разве не он теперь лучший? А будучи лучшим, он должен теперь царствовать, было бы справедливо, чтобы он царствовал. Такова мысль Фламмы.

Фауро. Эх, загорелые на солнце цари, оздоровляйте чумное болото!..

Леони. Торжество завтрашнего утра будет отличаться духом древней торжественности, величественным оттенком римского духа. Следует прославлять Фламму за эту его любовь к человеческим празднествам.

Фауро. Ах, без сомнения, он мог бы облагородить жизнь. Этот государственный человек не забыл, что итальянская жизнь была украшением мира! У него есть чувство латинского достоинства, чутье нашего самобытного гения. Разве не это влекло нас к нему? Слава его основана на попытке всюду пробуждать подобное чувство, подобное чутье… Ведь немыслимо же, не правда ли, чтобы столь великий переворот мог совершиться без варварского искажения прекрасных городов. Вот мы в зале упраздненного дворца, где мифологические фрески остались нетронутыми на древних стенах и вода поет в сосудах из порфира, как во времена Павла III. Еще можно жить в радости… Ах, если бы у него хватило мудрости следовать руководству самих вещей, выше всякого подражания, наперекор чуждым формулам!

Леони. Он доискивается, пробует, делает опыты. Ты думаешь, легко снова привести к ритму радости жизнь, омраченную однообразным господством принуждений и лжи?

Коренцио. «Пусть снова повеет духом древней общественной свободы над единой и разнородной Италией», — сказал он.

Фауро. Именно: вы помните эту его речь о процветании общин? И другую, о республиках? Когда же деятельные силы народа, разнообразие труда, мудрость учреждений, первенство оптиматов, пыл гражданской страсти, влияние человека на вещь, орудие, ставшее живым, камни, соединенные повелением славы, общественная мощь, выраженная зданием, город, изваянный, как статуя, все это великое, многогласное единство, составлявшее свободное государство, — когда же все это находило своего более сильного и более горячего истолкователя?

Леони. Если он провидел, то будет действовать согласно своему видению. Ты требуешь чуда!

Фауро. Повторяю, я требую одного: чтобы он служил жизни, — истинной, великой жизни, понимаешь? — в каком угодно виде, и, если так и нужно, даже при условии продолжения этой диктатуры, которая была бы ему предоставлена на шесть месяцев народным собранием, в римском духе, для восстановления республики.

Коренцио. В том же, конечно, духе он будет говорить и завтра в Капитолии, передавая власть над землей депутатам сельских союзов. Послушаем.

Фауро. Пора бы и закрыть потоки красноречия, друзья мои.

Леони. Зрелище будет не лишено величия, Фауро. Депутатов около двух тысяч от всех областей, всякой крови, избранных из числа самых мощных образцов нашего племени. Я видел их вчера в термах Каракаллы, на собрании. Марко Аграте говорил перед ними речь. Они показались мне удивительными в этом месте, с этим их невозмутимым и открытым спокойствием, среди этих исполинских стен. У них был вид довольных завоевателей, пришедших взять власть над землей, уверенных, доверчивых, — во имя Рима. Ты их увидишь. В глазах у каждого отразились то родная гора, то родная речка, то родные леса.

Коренцио. Среди них есть и такие, что сеяли рожь на склонах Альп, и такие, что жали хлеба в золотой котловине, и такие, что сажали виноград вокруг Везувия, и такие, что пололи коноплю в долине По, и такие, что собирали маслины на Тосканских холмах, среди них есть такие, что…


Перечисление земледельцев прерывается внезапным приходом лиц, которые приносят печальную новость.


Явление второе
Дечио Нерва, Фульвио Бандини, группа партизан, громко говоря, в беспорядке.


Некоторые. Где Фламма? Где Фламма? Фауро, Леони, вы его видели? Где он? Вы видели, как он ушел? Или он еще здесь? Да где же он? Мы его ищем. Необходимо разыскать его.

Леони. Что случилось?

Коренцио. Что вам от него нужно?

Фауро. Мы сами ждем его. Да что же такое случилось? Говорите!

Нерва. Завязалась драка между частью народа и поселянами в термах. По-видимому, драка вызвана намеренно. Клавдио Мессала прибег к хитрости. Его сторонники стреляют в этих людей… Окружили термы, некоторые взобрались на стены и открыли огонь по толпе без разбора. Похоже, что Марко Аграте пал. Теперь уже, быть может, никого не осталось в живых.

Бандини. У этих людей не было оружия. При первых неожиданных выстрелах ими овладела паника. У выхода они натыкались на ружейные дула. Страшные крики. Бешенство быков. Тела загромоздили мозаичный пол…

Один. Некоторые из них прятались под эти груды тел. Я видел, как какой-то человек спрятался под одной грудой — скрылся, как в нору.

Другой. Другой, прислонившись к стене, поставил перед собой труп, как щит от пуль.

Другой. Какая-то кучка теснилась на развалинах и в отчаянии швыряла кусками мрамора, как булыжниками.

Другой. Я видел, как один из них поднял капитель, как связку листьев.

Другой. А колосс?

Другой. А колосс? Геркулес из Умбрии?

Другой. Из Беттоны.

Другой. Что был на целых три пяди выше всех двух тысяч.

Другой. Красавец, цвета бронзы, с зелеными глазами.

Другой. Что одним ударом валил на землю быка, схватив за рога.

Другой. Что поднимал жернова.

Другой. Что должен был нести плуг на плечах в Капитолий.

Другой. Геркулес из Умбрии.

Другой. Который все улыбался, все улыбался на улицах.

Другой. С веткой маслины за ухом.

Другой. Что вечно улыбался…

Леони. Да, да, я его видел, вижу. Ну и что же?

Нерва. Он один умер, отомстив.

Бандини. Он нашел себе дубину.

Нерва. Руку статуи среди обломков.

Бандини. Руку императора!

Нерва. Ужасное оружие в его кулаке.

Бандини. И бросился в самый огонь с такой быстротой, что ему удалось проникнуть в круг, разорвав его, выбраться наружу, в толпу, раздавив не одного…

Нерва. Паника перед ним!

Бандини. Несколько мгновений вокруг него — ширь, пустота.

Один из группы. Все кричали, а он молчал.

Другой. Заливаясь кровью, раненный в нескольких местах…

Другой. Пуля в затылок свалила его.

Другой. Грохнулся на землю ничком.

Другой. За ухом у него все еще была веточка маслины…

Другой. Рука статуи разбилась.

Нерва. Вся в крови после того, как ею убито…

Один. Пожалуй, с десяток народу.

Другой. А то и больше.

Другой. Даже какая-то женщина.

Бандини. Тогда народ снова пришел в бешенство, завладел трупом и потащил его по Аппиевой дороге.

Нерва. Одобряет резню, рукоплещет Клавдио Мессале, ругает мужиков, грозит мщением… Еще мгновение — и весь город взбунтуется.

Бандини. Разумеется, кто-нибудь да разжигает изменническим образом ревность и страсти. «Мужик, который становится господином, который присваивает себе лучшую часть, который завтра уморит нас голодом…» Праздник переходит в посрамление. Все виды ненависти закипают снова. Осадок снова всплывает на поверхность.

Нерва. Чье же это дело?

Некоторые. Чья тут вина? Чья вина?

Бандини. Мессалы?

Нерва. Он поставил на ставку свою голову?

Фауро. Но он был еще там? Вы его видели?

Бандини. Нет, никто не видел его.

Фауро. Мы видели, как он приходил. Ушел вот в эту дверь. Не остановился. Ни слова не сказал.

Нерва. Вот в эту дверь. Значит…

Фиески (быстро входя). Где Фламма? Пожалуй, взят в плен? Измена в его собственном доме. Комнена орудует сообща с Клавдио Мессалой. Нападение было сделано по взаимному уговору. Было задумано заранее. Известно о раздаче оружия, состоявшейся ночью. Другая кровь еще прольется, быть может наша…

Фауро. Тише! Тише!

Леони. Подождем Фламму.

Некоторые. Насилие за насилие!

Другой. Императрицу в Тибр!

Явление третье
Одна из дверей открывается, и вдруг появляется Комнена, бесстрашная. На груди у нее сверкает маленькая голова Медузы, как на панцире, иссиня-черный шлем из густых волос придает ее лицу вестницы воинственную грацию.


Комнена (вызывающе). Кто здесь кричит?


Несколько мгновений все поражены и инстинктивным движением отступают немного назад, сближаются, собираются в толпу. Джиордано Фауро, Сиджисмондо Леони и Витторе Коренцио отходят в сторону, в углубление окна, к маленькому бассейну, где искрится и лепечет вода.


Я слышала свое имя.


Мгновение молчания и колебания.


Если кто имеет, что сказать, пусть говорит. Я разрешаю.

Фиески (бледный, изменившимся голосом). Это я произнес ваше имя, чтобы обвинить вас.

Комнена (с видом крайнего презрения). Обвинить меня? В чем? Вы? Фауро, кто этот человек?


Глухой ропот пробегает по толпе.


Фиески. Неважно, кто я. Я — свободный голос и обвиняю вас в преступлении, которое уже совершено, — в позорном предательстве, жертвой которого сделались безоружные гости, не знаю, с какой уже зловещей целью…


Комнена хочет повернуться спиной. Взрыв гнева. Все эти люди тянутся к презирающей их женщине, дают волю долго скрываемой ненависти, разражаются бранью, бледные, косясь на нее, хриплыми голосами.


Один из них. Кровь пусть падет на вас!

Другой. Кровь пусть задушит вас!

Некоторые. Позор! Стыд!

Другие. Все виды бесчестия!

Один. Вспомните о войне.

Другой. О прибыльной войне.

Нерва. Вы торговали жизнью солдат, которые шли на резню!

Бандини. Отнимали хлеб у того, кто умирал от голода в палатке!

Фауро (бросаясь вперед). Молчите! Молчите! Против женщины!

Один из толпы. Вы извлекали пользу из поражения, из бегства, из паники.

Другой. Из мучения раненых.

Нерва. Из печали болезней, из ужасов далекой смерти.

Бандини. Из нашего беспокойства, из слез родины!

Фиески. Добывали золото из походных больничных палаток, из глубины зараженных лазаретов!

Один из группы. Покровительствовали мошенничеству и воровству!

Другой. Скрывали всевозможные подлоги!

Другой. Протянули руку фальсификаторам!

Другой. Путались с разбойниками!

Некоторые. Верно! Верно! Позор!

Другие. Вспомните! Вспомните!

Фауро. Назад! Молчать! То, что вы делаете, подло! Подло!

Нерва. Корабли, наполненные гнилью для отчаявшегося народа, который умирал на прибрежных песках!

Некоторые. Вспомните-ка!

Фиески. Расцвет нашей силы, принесенный в жертву, чтобы открыть сбыт всем испорченным товарам, которыми были завалены лавки ваших приверженцев…

Некоторые. Вспомните! Верно! Верно!

Другие. Позор!

Фиески.…чтобы вызолотить себе трон и альков, чтобы вознаградить себя за годы нищеты, чтобы расплатиться за румяна, за примочки, за мушки, чтобы расплатиться с любовниками развалившейся гарпии!

Фауро. То, что вы говорите, Фиески, низко!

Некоторые. Верно! Верно!

Другие. В Византию! В Византию!

Другие. В Трапезунд!

Другие. В Тибр!

Один. Пусть кровь задушит вас!

Другой. Прежняя и сегодняшняя!

Некоторые. Вон, вон отсюда! Метлой ее! Метлой!

Другие. Вон отсюда! Пора!

Один. В клоаку!

Другой. Обольстительница старичков!

Другой. Отравительница старичков!


Толпа кричит и подступает к женщине, рассвирепев, как стая собак.


Фауро. Назад, назад, звери!


Комнена стоит там, где была, без малейшего движения, молчаливая и строгая, подняв голову, с неизменным выражением презрения и вызова на устах и во взгляде.


Явление четвертое
Вдруг входит Руджеро Фламма. Толпа отступает назад и умолкает. В продолжение нескольких мгновений в неожиданном безмолвии слышно только тяжелое дыхание подавленного гнева и легкое журчание струй.


Фламма (крайне холодным голосом, окинув этих людей крайне резким взглядом). Что это?

Комнена. Возмущение рабов.

Фламма (резко). Хорошо, я вас выгоняю.


Присутствующие не двигаются, скованные тем видом оцепенения, которое следует за взрывом животного насилия.


Я вас выгоняю.


При вторичном толчке этой воли, которой они всегда повиновались, они очнулись. Ближайшие к двери, молчаливые и угрюмые, поворачиваются к выходу.


Фиески. Подумай, что ты делаешь, Руджеро Фламма, чтоб не раскаяться. Берегись!

Фламма. Я вас выгоняю.


Фиески вытягивает по направлению к нему руку, как бы в знак обещания, затем поворачивается к выходу, молча, как и остальные. Фауро в стороне, а Коренцио и Леони все еще в углублении окна, колеблются. Фламма кланяется в знак прощания.


Прощайте, друзья. Жребий брошен.

Фауро. Теперь полдень, Фламма: прекрасная пора для проявления мужества человека.


Уходит со своими товарищами. Комнена озаряется мимолетной, но бесконечно глубокой улыбкой, сосредоточив в своем сердце всю роковую радость мгновения, в которое решилась судьба.


Комнена (дико, пылая). Ах, теперь-то я довольна! Ты показал мне наконец каков ты на деле: повелитель. Ты видел, как они молчали, когда ты смотрел на них? Эта воображаемая сила покинула их, как дым покидает головешку, когда она гаснет. Они оказались просто рабами перед тобой. Могли только повиноваться. И повиновались.


Руджеро Фламма погружен в новую необходимость, которая стоит перед ним, он — во власти кровавого предприятия, которое на него возложили. Напряжение его духа так велико, что мышцы его лица начинают дрожать.


Фламма. Ты насилуешь мою судьбу, ты неумолима, ты не даешь покоя. Ты идешь навстречу неизвестности и всем ужасам, как если бы все это было знакомо тебе. Действительно, опасность — дворняжка, вскормленная твоими руками. Ты так и сказала. Ты не боишься быть растерзанной…

Комнена. Да, помню. А что и ты помнишь, мне тоже нравится. Когда я говорила это, нас окружала тень, чувствовалось дыхание лихорадки. Там, в твоем доме, в громадной пустынной комнате, наших лиц касалось дыхание Рима, ты не мог больше ждать, и моя воля принадлежала тебе, как принадлежит тебе твоя рука для удара, для удара… Ты не поколебался.

Фламма (сумрачно). Ты вооружаешься призраком, чтобы подгонять меня!

Комнена. Я вооружаюсь своей любовью. Я — стрела для твоего лука. Направь меня в цель.

Фламма. Если бы я натянул свой лук даже до того, что он сломался бы, я все же не попал бы в цель, к которой ты стремишься. Твое желание рвется все дальше, за все грани…

Комнена. А у твоего желания, быть может, есть грань? Разве ты отказался бы от чего-нибудь? Скажи, чтобы я знала, что ты начинаешь гаснуть.

Фламма. Я не гасну.

Комнена. Я знаю. Тебе нужно все. Ты готов на все для самого себя и для меня. Ты не раб своей победы.


У нее сверкающее лицо прекрасного демона, что так волнует и разжигает гордость мужчины.


Фламма. Ты внушаешь мне готовность на новое разрушение.

Комнена. Нет, на утверждение.

Фламма. Но кровь снова заливает развалины, и это — здоровая кровь, насыщенная солнцем, очищенная ветром…

Комнена. Сыны земли!

Фламма. Лучшие, лучшие!

Комнена. Твой враг ходил за плугом.

Фламма. Я не презирал его никогда.

Комнена. Он тебя презирал. Считал тебя существом другого порядка.

Фламма (пораженный в душе). Разве победителей презирают?

Комнена (беспощадно). Ты его еще не победил.

Фламма. Был готов ниспровергнуть, чтобы уничтожить его.

Комнена. Твои силы его не ниспровергли.

Фламма. Ты вырыла его из земли?

Комнена. Нет, я тебе напоминаю, что твоя победа далась тебе легко и что ввиду этого ты должен одержать для себя и меня другую, большую. Вперед! Вперед! Я не умею ждать.

Фламма. Но, быть может, я иду назад?

Комнена. Назад-то не идешь, но останавливаешься. А кто остановился — погиб.

Фламма. Поле свободно и принадлежит мне.

Комнена. Ошибаешься. Неужели твои глаза меркнут, не ищут, не обнаруживают врага? Тебе следует вечно искать врага.

Фламма. Я его вижу, потому что сегодня ты сама создала его.

Комнена. Не я создала его. Он уже был там со своей затаенной местью. Я бросаю ему вызов, чтобы ты напал на него. Самая ужасная борьба предпочтительнее этого рода осмотрительной и нерешительной остановки, в которой ты ослабевал.

Фламма. Остановки человека, который обдумывает, размышляет, готовится к перестроению…

Комнена. На грязи, на туче, на вихре?

Фламма. Нет, на твердой почве.

Комнена. При помощи колдовства?

Фламма. При помощи веры.

Комнена. В кого?

Фламма. В истину и могущество моей идеи.

Комнена. «В самого себя», — ты должен был ответить. В самого себя ты должен верить: в свои нервы, в свои кости, в свои артерии, в свое мужество, в свою страсть, в свою твердость, в свою алчность, во всю свою сущность, во все оружия, которые природа дала тебе, чтобы бороться, чтобы превзойти остальных, не иметь равных, быть первым, быть властелином, быть одиноким. Ты — властелин?

Фламма. Может быть.

Комнена. Слово, которого тебе следовало бы не знать. Ты одинок? Как ты хочешь созидать, если ты не одинок? Одинокий, с двумя своими руками и со своим дыханием, на вершине, куда не взобраться обезьянам, чтобы вмешаться в твое дело. Завоюй вершину, чтобы созидать или пасть от удара молнии.

Фламма. Завоюю.

Комнена. Всей силой порыва, без остановки, не оглядываясь назад. Позади тебя больше нет спасения. Ты стоишь перед своей последней вершиной. Или поднимись на нее, или погибнешь.

Фламма (прерывая). Ты подгоняешь меня острием в спину, ты внушаешь мне волнение, от которого я задыхаюсь… У меня крепкие ноги для подъема, и ты бесполезно проливаешь кровь под моими ногами, даже ту, которая для меня наиболее священна, кровь человека, которого я любил.

Комнена. Чью?

Фламма. Кровь Марко Аграте. Разве он не пал в свалке?

Комнена. Соперник, а не брат.

Фламма. Соперник?

Комнена. И могучий. Сила деревень была в его кулаке, как и сила войска.

Фламма. Чтобы служить моему замыслу.

Комнена. А завтра — своему.

Фламма. Он был чист и верен. Я любил его.

Комнена. Ты не должен любить никого, кроме одной меня. Я одна люблю тебя. Никто больше не любит тебя из тех, кто приближается к тебе. Ты виновен в их глазах, потому что слишком превышаешь их меру. Они не прощают, они не простят. Их приниженность восстает против тебя в виде затаенной мести. Ты видел их, когда они были вынуждены повиноваться тебе: у них были лица рабов и хищников.

Фламма. Завтра я верну их и снова увлеку их за своей судьбой.

Комнена. Да, но подчиняя их не любовью, а подчиняя их грубыми страстями, наиболее резкими инстинктами, их алчностью, завистью, страхом, обрушиваясь на более трусливых и схватывая их за глотку, напаивая других поддельным вином, разжигающим их. Ты это знаешь, ты это знаешь. Они легковерны, тщеславны, жестоки, жадны, исполнены жажды. Кто раздражает их аппетиты и умеет обмануть их, тот может бросать их стремглав куда хочет. Ты это знаешь. Но твоя идея — твое орудие. Бывают великие мысли, чья двигательная сила не более действия дыма или бурдюка с вином. Силы, с которыми ты должен играть и бороться, не что иное, как человеческие страсти, которые ты освободил, уничтожая орудие, обуздывавшее их. Не щади их, пока не создашь другого орудия, которое будет работать еще грубее.

Фламма. Ах, ты молода, Елена, но твоя душа стара как мир! Вся старость мира чувствуется в твоих мыслях. Я мечтал о более новой славе.

Комнена. Но ты не знаешь моей самой глубокой мысли. Она такого веса, что не тебе снести, потому что даже ты — один из тех, кто колеблется в своих мечтах…

Фламма. Не говори так! Разве я поколебался недавно, когда ты вдруг взвалила на меня бремя всей этой крови и всей этой ненависти?

Комнена. Может быть, есть человек…


Она предусмотрительно останавливается.


Фламма. Есть человек?

Комнена. Среди тех, кого ты завтра встретишь на своем пути, среди зверей, которые придут оспаривать у тебя добычу, среди соперников, которые готовятся, может быть, есть человек, который не знает, что значит колебаться…

Фламма. Кто?


Он дрожит, как струна, которую натягивают, и ревнивая гордость углубляет и заполняет тенью морщину, которая образовалась у него на переносице.


Комнена. Клавдио Мессала.

Фламма (с презрением). Он никогда не смотрит мне в глаза.

Комнена. Он взглянет тебе в глаза в тот день, когда у него будет возможность подойти к тебе и сказать: «Ты или я».

Фламма (уступая первому порыву). До этого дня его глаза ослепнут.

Комнена. Если он согласился на удар, то лишь потому, что знал настроение черни и был уверен, что этим шагом может снискать себе всеобщее расположение. Его встречали ликующими криками на улицах. Он пользуется всем. Он — как молния. Любое завтра может стать его достоянием.

Фламма. Он сделал промах. И поплатится.

Комнена. Я должна защитить его за это.

Фламма. Ты хочешь защитить его?

Комнена. Он двинулся, зная, что моя смелость покроет его смелость. Я дала ему слово.

Фламма. Против меня?

Комнена. Ты найдешь другой предлог сразить его, другое время.

Фламма (сгорая ревнивой гордостью). Моя воля всегда сама выбирала свое время и не знает исключений. Даже ты не осмелилась бы перечить ей. Шагает через все…

Комнена (сияя, торжествуя). Ах, все вот же ты властелин, каким и должен быть! Это меня восхищает! «Шагает через все». Ты — мне чета. Мы создадим себе владычество вне всех пределов, мы, двое, одинокие. Нашим будет все запретное, самое трудное и самое далекое. Узнаешь теперь свою судьбу? Полдень: часть великого света. Узнаешь его?

Фламма (страстно). Да, я готов. Ты получишь все, что я обещал тебе, и еще больше получишь, чтобы — насытиться. Каждый день я буду направлять для тебя свою жизнь к целям, к которым не стремилась еще ни одна надежда. Каждый день мой будет отмечен для тебя могучим деянием, в котором ты узнаешь образ моей души, как на царскую печать. Ты насытишься, твоя радость разразится криком и смехом. Я увижу тебя ликующей, всю, с головы до ног, в треволнениях моей борьбы. Твоя великая бессострадательная любовь будет солнцем над моей головой. У меня больше не будет тени. Я не буду думать о смерти…


Женщина положила ему на плечи свои убийственные руки, нежно наклоняется к нему. Вдруг страстным движением она погружает свои пальцы в его волосы на висках, как бы желая поцеловать его; он бледнеет, закидывая голову назад.


Комнена (почти опьяненная, тихо, медленно). Ах, твое мужество, что поет оно! Твоя кровь полна пения… Разве не в тебе теперь вся мелодия мира? Нет вещи, в которой было бы заключено столько музыки, сколько в возрастающем мужестве. Я ее слышу, я ее слышу…


Она поддерживает его голову и обдает его своим дыханием. Молчание.


Ты дрожишь?

Фламма (надорванным голосом). От жажды тебя…


Вдруг с улицы доносится громкий голос.


Голос. Фламма!


Фламма вздрагивает, освобождается от женщины, дрожа.


Фламма. Кто зовет меня?

Голос. Фламма!

Комнена. С улицы.

Фламма (подходя к окну, чтобы выглянуть). Как будто голос Эрколе Фиески.


Открывает, выглядывает. Комнена у него за спиной. Солнце заливает их, вода искрится между ними.


Голос. Фламма!

Фламма. Кто зовет меня?

Голос. Труп Марко Аграте лежит у твоей двери.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Комната созерцателя, стены ее заняты высокими дубовыми книжными шкафами, отделенными друг от друга полосами эмблематических обоев, над шкафами, в виде рамки, тянется украшение из фестонов и бычьих голов. В стене на заднем плане — четырехугольное отверстие, ведущее в коридор, составленный из широких стекол, как стенки аквариума, обращенный к солнечной террасе. Снаружи, за стеклами, раскинулся большой розовый куст, весь усыпанный бесчисленным количеством пурпурных роз. Вечерний свет проникает сквозь завесу из листьев и цветов, четко выделяя эту просвечивающую ткань до мельчайших шипов, до тончайших прожилок, раскрывая в них естественную гармонию с такой полнотой, что этот пылающий куст — в противоположность внутренним формам глубокой комнаты — принимает почти сверхъестественную красоту, вид чуда или видения.

Явление первое
Руджеро Фламма стоит, облокотившись о заваленный бумагами стол. Даниэле Стено сидит несколько в стороне. Юноша, вошедший через коридор, стоит в освещенном отверстии выхода, выделяясь на фоне пылающего розового куста. Он пристально смотрит на диктатора.


Фламма (улыбаясь). Так ты пришел издалека, открыть мне тайну…

Юноша. Да, одному тебе.

Фламма (улыбаясь). Ужасную тайну?

Юноша. Увидишь.

Фламма (улыбаясь). Там составляется заговор против чудовища? Ну, рассказывай, вестник ветра!

Юноша. Тебе одному.

Фламма (улыбаясь). Ты видишь меня? Кажется, что ты смотришь на меня и не видишь. У тебя ослепленные глаза.

Юноша. Я тебя вижу.

Фламма. Так скажи свое слово, безбородый гонец.

Юноша. Тебе одному.

Фламма (оборачиваясь). Стено, хочешь оставить меня наедине с этим таинственным мальчиком?


Юноша, воспользовавшись минутой, когда диктатор оборачивается, вдруг выхватывает из-под платья кинжал и бросается на Фламму. Даниэле Стено, который был настороже, прыжком наскакивает на него, останавливает его руку, обезоруживает, отталкивает. Фламма остается на прежнем месте, спокойный.


Ты хотел убить меня?

Юноша (тяжело дыша). Убить.

Фламма. Почему?

Юноша. Потому что какой-то голос кричал мне: «Иди и убей».

Фламма. Хриплый голос, с запахом вина?

Юноша. Нет, чистый.

Фламма (улыбаясь). Доносившийся из-под земли или с высоты?

Юноша. Со всех сторон.

Фламма (улыбаясь). Значит, ты орудие Бога! Хочешь пить? У тебя должна быть жажда. Лихорадка сжигает тебя.

Юноша. Я не пью твоей воды.


Фламма подходит к нему и несколько мгновений всматривается в него напряженно.


Фламма. Взгляни на него, Стено. Львенок. У него крепкий рот. Он, должно быть, привык пить из истоков рек.


Он хочет положить руку на плечо неизвестному, но последний, вздрогнув, отступает назад, чтобы не дать прикоснуться к себе.


Ступай, я тебя не трону. Ты свободен. Никто не удерживает тебя. Ступай куда глаза глядят. Проводи его до выхода, Даниэле, пожалуйста.


Юноша быстро исчезает, убегает вдоль стеклянной стены. Даниэле Стено следует за ним. Фламма остается несколько мгновений сосредоточенным, устремив глаза в сторону ушедшего; розовый куст, с уменьшением вечернего сияния, начинает менять цвет. Затем Фламма идет, останавливается, замечает сверкающее острое оружие на столе, куда положил его друг, берет кинжал, осматривает. Даниэле Стено возвращается в комнату.


Стено. Он убежал. Был вне себя. «Другой придет», — сказал он мне, уходя. «У меня тысяча братьев». Он — безумный…

Фламма. У него бред возмужалости: безумие, которое вызывается диким медом. Каким видели меня его глаза? Он казался ослепленным. А все эти огненные розы, что сверкали за его головой? Он видел их? Если бы он заколол меня, я унес бы с собой в темноту пророческое видение. Ты лишил меня прекрасной смерти, Даниэле. Я думаю, что он нанес бы мне меткий удар, если бы ты не удержал его. Благодарить ли мне тебя?

Стено. Ты должен еще жить.

Фламма. Да, но не продолжать жить, начать жить, на что я и способен. Ты думаешь, что от ужасного труда моя душа стала сумрачной и тупой? Я чувствовал какое-то очарование в этом юном носителе смерти. Я не раз встречал на своем пути эти глаза, полные бессознательности и бесконечной фатальности. Он бродил здесь в округе в последние дни. Я дал ему пробраться прямо ко мне… Ты поймешь, Даниэле, если я тебе скажу, что я чувствовал в нем что-то братское, отдаленное? Мне приходилось улыбаться и почти хохотать недавно, чтобы не поддаться влечению своего сердца. Ах, он достоин был радости убить меня, так как открыл мне в одно мгновение, что наиболее глубокий корень моей жизни еще не тронут и что я мог бы начать жить снова: я, каким ты меня видишь, я, кто уже дал свой плод, кто уже весь раскрыт, кто уже, по-видимому, исчерпан, окончательно опустел и полон отчаяния!


Он бродит по комнате в глубоком душевном волнении.


Понимаешь? Благородство природы, снова сверкнувшее вдруг перед неизвестным ребенком… Одна геройская душа способна начать жить снова. Ведь даже ты подумал про меня: «Не велик, но добивался величия». Даже ты умолял меня.

Стено. Твои приверженцы думали о тебе: «Велик, но хотел облечь свое величие в лоскутья старой порфиры и вооружить его старым оружием».

Фламма (поглощенный своим видением). Где он теперь? Куда он идет? Если бы я мог следовать за ним… Он все идет по улицам, по площадям, к возвышенности. Все камни Рима насыщены светом в этот час. Весь город сияет своим собственным светом и озаряет небо. По склонам холмов шествует слава… Он все идет, идет, свободный, одинокий, может быть, со звоном моего голоса в своих ушах, если только шум его крови еще позволяет ему слышать какой бы то ни было звук. Идет к возвышенности, чтобы перевести дух… К Яникулу? К Авентину? Ты помнишь, Даниэле, помнишь? Мы поднимались, бегом, задыхаясь, тяжело дыша, как если бы, потеряв это мгновение высшего света, мы потеряли царство. Я увлекал тебя. Я был весь — порыв. Помнишь? Как мы его любили! Какой нежной и ужасной казалась нам красота Рима!


Он зажимает рукой свои глаза и остается напряженным, словно старается вызвать в себе лучезарное видение.


Стено. Рим! Мы волнуемся, меняемся, исчезаем, а он — неподвижен, несокрушим, вечен, родившись одиноким, в апрельский день, не имея в веках ни сестер, ни братьев. Ужасная любовница! Питается мозгом сильных людей. Объятия этой любовницы жестоки, как страдание. Она ревнива. Мстит тому, кто, отдав ей всю свою любовь, дерзает возобновить ее.

Фламма. Правда, правда. Я думал, что я обнял эту любовницу, сжал, что боролся с ней, что слился с ней, что у меня нашлась сила оплодотворить ее, что я стал новым биением ее замедлившейся жизни. Но вот я уже — могила среди тысяч ее могил.

Стено. Рим мстит за себя. Только в него ты должен был верить. В тот самый вечер, когда дело было решено, там, в твоем пустынном доме, ты стоял со мной на балконе и всматривался в него, он лежал там, пылая под звездами, со своим великим океаническим гулом, и ты повторял его имя, опьяняющее мир. В оттенке твоего голоса я почувствовал, что уже тогда ты изменил ему, что же тогда нашел этой любовнице соперницу… Ты помнишь?

Фламма. В тот вечер… Ах нет, я не думал, не верил, не знал… Великая жажда славы, великая тревога, безмерное желание изведать всю полноту жизни… Я не думал, я не знал, что убийственная искусительница явится ко мне со своими могильными дарами. Когда она появилась на пороге, лишенная всякой реальности, несуществующая, как образ моего лихорадочного бреда, поистине нежданная и неприкосновенная, я содрогнулся, как спящий, говорил с ней, как осененный видением, но не произнес слова, которое мог бы произнести человек, чья душа в одно мгновение низвергается в бездну.

Стено. Ах, орудие рабства и смерти, вложенное в две мужественные руки, которые были способны совсем на другое дело!

Фламма. Я хотел насытить ее древнюю душу преступлениями отживших времен, и я служил ее тираническому желанию, как если бы оно было моим, потому что ее воля запечатлелась на моей воле — понимаешь? — и моя жизнь объята ее жизнью, как костер своим собственным пламенем.

Стено. Все еще?

Фламма. Все еще. Сколько существ я не привлек к себе, не проник в них, не завладел, не пользовался ими на тысячи ладов, какие только открывает созерцание среди бесконечного разнообразия идей и страстей? Ведь я жил не в лесах, а среди людей. И что же, нет ничего столь отличного, столь непохожего на все эти общения, как чувство этой жизни, скованной с моей… Не знаю, не знаю, не сумею сказать тебе никогда… Нечто человеческое и чудовищное, грубая действительность, строго определенная, несомненная, потому что действует, убивает, пожирает, опустошает, и наряду с этим нечто — ложное, искусственное, мнимое, ослепляющее, воздух, которым нельзя дышать и в то же время необходимый для существования, беспрерывный свист незримого бича, который проносится и не проносится никогда, движения, слова, в которых кипит страшная сложность, как все движение океана — в маленькой волне, что набегает на тебя, сегодня — ужас при ощущении, что мало-помалу начинаешь каменеть перед лицом горгоны, завтра — дикая радость человека, который плотским актом нарушает закон, святой завет, право народа, Божью заповедь, какой-нибудь страшный запрет, и еще завтра — мучения и бешенство того, кого заперли в раскаленном чреве бронзового быка, чтобы он оживил своим ревом металл… Ты не поймешь никогда, ты думаешь, что я в бреду, считаешь меня больным.


У него вспышка гнева. В нем — в его движениях, в его голосе — безумие смешалось с ясностью сознания, как если бы его душа проходила через последовательный ряд потрясений и озарений.


Стено. А разве ты не болен?

Фламма. Слушай, слушай. Если бы она ушла из этой сутолоки, из этой борьбы, от этих неистовств, из этого человеческого омута, от этих жестоких и бесплодных вещей, от всей этой удушливой бури, ушла и стала бродить по какому-нибудь лугу, вдоль изгороди или по берегу тихого моря… Это было бы возможно? В каком виде она представилась бы мне? Я узнал бы ее? Я не перестаю думать об этом. Если бы я положил ее на лугу и стал сравнивать ее лицо, ее руки, весь мир, скрытый под ее ресницами, стал сравнивать с травами, с цветами, с насекомыми, с каплями росы… Какая странная вещь! Какая невероятная вещь! Представляешь?


Его глаза устремлены в одну точку. Мимолетная тень безумия пробегает по его челу.


Среди самого далекого племени она не могла бы быть более чужой, чем на этом лугу: чужой, каким не было ни одно существо в мире нигде и никогда. И что же тогда произошло бы? Ей нельзя было бы жить. Травы убили бы ее… Я об этом думаю непрерывно, как маньяк.

Стено (тюсо). Значит, ты уже нагляделся на нее живую вдоволь!

Фламма. Но она жива, ужасно жива: человеческая сущность, всесильная, как отрава, которая поражает при булавочном уколе…


Он стоит у стола в синеватом сумраке, который мало-помалу проникает в комнату сквозь стекла. Его взгляд все время обращен внутрь, на образы, которые возникают в его измученной душе.


Она гонит меня в пасть зверя.


Молния ужаса покрывает его бледностью.


Стено (тихо). А если бы ее больше не было, если бы ее глаза больше не могли видеть и повелевать…

Фламма (встревоженный). Как же это? Как?

Стено (тихо). Ты пролил столько крови не колеблясь, и ты бы остановился…


Непреодолимая дрожь овладевает Фламмой. Молчание.


Подумай: свободный, чтобы начать жить снова.


Фламма охвачен крайним напряжением, он чувствует, как в тайниках его существа трепещет инстинкт самосохранения и убийственная воля. Он повторяет про себя, с неуловимым ударением, боевой лозунг, слышанный им когда-то из уст опустошительницы.


Фламма. «Ты или я!»


Наступает молчание. Услышав, как открывают дверь, Стено внезапно поднимается.


Стено. Прощай.


Он исчезает в коридоре быстрым и осторожным шагом.


Явление второе
Входят Комнена, останавливается, озирается кругом своим бдительным и ищущим взглядом.


Комнена. Кто это был с тобой?

Фламма. Даниэле Стено.

Комнена. Почему он бежал, услышав, что я иду?

Фламма. Он уже простился, спешил.

Комнена. Вот уж кто не любит меня.

Фламма. Не любит?


Он не в силах совладать со своим волнением. Голос у него еще дрожит.


Комнена. Что с тобой? Дрожишь?


Подходит к нему, замечает блестящий острый кинжал на столе, берет его.


Что это? Как он попал сюда?

Фламма. Предназначался моему сердцу.

Комнена. Что ты говоришь?

Фламма. Да, вот сейчас здесь какой-то неизвестный, которого я допустил к себе, неожиданно бросился на меня, хотел заколоть.

Комнена. Да что ты? Правда?

Фламма. Вон там был Стено, удержал его.

Комнена. Правда? Поэтому ты все еще дрожишь?

Фламма (вдруг овладевая собой, медленным, ровным и враждебным голосом). Не поэтому. Я стоял здесь, прислонившись. Стено был там, сидел. Сцена разыгралась в какое-нибудь мгновение. Я не пошевельнулся, глазом не моргнул. Улыбался. Мой голос не изменился. Я отпустил этого незнакомца на свободу, он был почти мальчик Я еще не лишен известного хладнокровия.

Комнена (смотрит на него, прищурив глаза, хищная, словно почуяв борьбу). Но, по-видимому, сталь проникла в твой голос.

Фламма. Ты это почувствовала?

Комнена. Это мне нравится. Ты знаешь.


Она рассматривает кинжал, приблизив его к лицу, потому что в комнате слишком мало света.


Ужасно острый, как шпилька. Ты отдашь его мне?

Фламма. Он опасен.

Комнена. Отдай мне его — на счастье! Я его буду носить всегда. Он предназначался твоему сердцу.

Фламма. Он опасен.

Комнена. Я сделаю для него ножны. Не отказывай мне в этом подарке! Пока я буду носить его, ты будешь неуязвим!

Фламма. Возьми.

Комнена. Спасибо!


Она еще раз подносит его к лицу, чтобы рассмотреть, затем не выпускает его из своих рук.


Фламма. Ну, вот видишь, мы дошли до крайности. Завтра придет другой, затем еще другой, потом придут все бешеной толпой… И тогда?

Комнена (смеясь). Третья волна! Ты плывешь навстречу третьей волне.

Фламма. Пловцу трудно разбить или преодолеть ее.

Комнена. Так говорят потерпевшие крушение. А тут — испытание для великого пловца. Уже был некто, кто чувствовал, как его злорадное сердце переполнялось ликованием при виде того, как пенился грозный гребень третьей волны.

Фламма. Он был одинок.

Комнена. Ты боишься за меня?


Напряженно смотрят друг на друга: она, поняв настоящий смысл его слов, он — сарказм, скрытый в ее словах. Комната кажется сумрачнее.


Фламма (становясь кротким). Боюсь за тебя.

Комнена. Мне трудно утонуть, я — легкая.

Фламма. Не играй так с этим оружием. Ты можешь ранить себя. Оставь его.


Она кладет кинжал на стол, затем неожиданным прыжком своего гибкого и сильного тела приближается к мужчине, обнимает его, сжимает, завладевает им.


Комнена. Ты ошибаешься. Этот человек, вот сейчас, говорил с тобой и ввел тебя в заблуждение. Я тебе сказала, я сказала тебе: ты не должен любить никого, кроме меня. Я одна люблю тебя. Больше никто не любит тебя. Я — в тебе, как биение крови в твоих висках, как дыхание в твоем горле. Тебе нельзя вырвать меня из себя, не превратившись в мертвеца, не став чем-то пустым, безжизненным, жалким. Нельзя, нельзя. Если мои руки касаются тебя, если мои руки обнимают, если мои уста зовут тебя, разве мир не исчезает для тебя, как тучка? Вот теперь, теперь, когда я держу тебя, разве вдруг не исчезло из твоей души все, что мучило, что ожесточало тебя? Разве ты не побледнел, как человек, который приближается к граням жизни и боится, что не успеет оглянуться назад? И ты не мог бы оглянуться, если бы я не захотела, если бы я не позвала тебя назад. Ты боишься этого и надеешься на это… Я знаю. Скажи мне!

Фламма (почти умоляюще). Да, да, ты знаешь. Но не зови меня назад, устрой, чтобы мне не слышать больше из твоих уст этого неумолимого крика, помоги мне забыть его, помоги мне немного уснуть в тебе и думать, что я умер. Ни одной ночи — ах, вспомни! — не было ни одной ночи без того, чтобы ты не клала у своей постели раскаленного железа, чтобы будить меня, гнать вперед, вечно вперед, без перерыва, в ад людей…


Она выпускает его, отходит.


Послушай, послушай. Если ты одна любишь меня, будь со мной одна, далеко!

Комнена (изумленная). Далеко?

Фламма. Да, где бы то ни было, лишь бы подальше от этой животной усталости, на которую ты меня обрекаешь. Ни один раб еще не пылал такой ненавистью к своей галере, как я к этой слепой борьбе, насильственно проводя жизнь в насилии над людьми. А к чему? Какая цель? Я не этот обет давал себе, не этот отпечаток я хотел наложить на искупленный народ.

Комнена (издеваясь над ним). Ах! Ах! В таком случае ты предпочитаешь оставить свой последний отпечаток на перьях, на мягких подушках? Ах, ах! Так я сделаю тебе то, что сделала женщина из Габадонии Алексею Комнену, когда он явился, весь залитый кровью: подарю тебе зеркало! Но ты в своем уме, да? Ты говоришь в полном сознании? Что же ты предлагаешь? Говори.

Фламма. Отречение.

Комнена. А потом?

Фламма. Дорогу изгнания.

Комнена. Куда?

Фламма. Разве на найдется какой-нибудь островок, затерянный где-нибудь в свободном море?

Комнена. Остров Эльба? Ах, ты не похож на первого консула! Его желание дробило и подтачивало скалы сильнее, чем море, в ожидании новой зари. А ты просишь для себя только постели! Но тебе не дадут даже этого. Слушай. Когда-то, в моем детстве, мне с одной моей подругой попалась навстречу злая молосская собака. Я остановилась и неподвижно смотрела на нее. Она не тронула меня. А та чуть-чуть подвинулась назад. И собака накинулась на нее.

Фламма. Кто ищет для себя только тишины, тот найдет тайную дорогу.

Комнена (с громким хохотом). Ах, ах, ах, бежать? Как голубки?


Резко смеясь, она бросается на диван и лежит почти на спине, в вызывающей и насмешливой позе. Оставшись позади нее, вне поля ее зрения, Руджеро Фламма делает несколько шагов в темноте, идет к столу, протягивает руку к кинжалу, который еще блестит. Но им овладевает непреодолимая дрожь. Он останавливается, оборачивается к лежащей женщине, которая все еще смеется и говорит.


Ах, ты отвернулся, когда я почувствовала твою дрожь, но сознайся, что ты не можешь оторвать глаза от маленького острия…


Он снова колеблется, делает снова шаг к столу, снова протягивает руку. Не в силах подавить свою дрожь.


Разговор в темноте! Да ну же! Немного света!


Она выпрямляется быстрым и сильным движением своих выпуклых бедер, как если бы ее позвонки были из стали и шевельнулись все вместе.


Здесь больше не видать ничего. Вели принести лампы.

Фламма (разбитым голосом). Нет, нет, нет еще… Останься там еще минуту… Так хорошо… Я буду говорить с тобой… Останься!

Комнена. Да что с тобой? Ты болен?


Она берет его за руку в темноте.


Руки у тебя — как лед.

Фламма. Подожди… Сиди там, где сидела…

Комнена. Но зачем? Чего ты хочешь?

Фламма. Послушай… Я говорил в шутку, чтобы рассмешить тебя… чтобы рассмешить… Ты смеешься всеми своими зубами… Почему ты не смеешься еще? Я поцелую тебя в зубы…


Он берет ее за руки как бы для того, чтобы увлечь ее к дивану.


Комнена. Твои зубы стучат… От тебя веет холодом… Нет, нет…


Она ускользает от него, бежит к коридору.


Лампы!


Мужчина еще раз подходит к столу, протягивает руку, нащупывает кинжал, хватает его. Свет ламп разливается по коридору, бросает полосу света в темную комнату, освещает вдруг человека, который дрожит у стола. Комнена видит его.


Что ты делаешь? Это оружие — мое. Ты мне отдал его. Не трогай!


Она без труда отнимает у него кинжал.


ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
Большая зала, где произошло первое действие, в доме, долгое время остававшемся необитаемым. Благодаря отсутствию стола, что стоял посередине, пространство кажется шире, обстановка кажется более печальной и более суровой. Через открытый балкон видно вечернее небо, где густые тучи создают образ горящего леса, который гаснет, дымясь. Под этим морем тусклого пламени виднеется огромный город в резком контрасте огней и теней; видоизменяя здания и улицы, эти огни и эти тени делают его похожим на собрание утесов, в которых вырыт лабиринт бездн.


Руджеро Фламма сидит на ступеньке, отделяющей балкон от пола. Все его тело приняло ту позу, которая делает его приниженным, у него испуганные и блуждающие глаза, его слух напряжен вниманием, руки у него дрожат непреодолимой дрожью. Комнена, стоя у одного из косяков, всматривается в мятежный город, осматривает окрестные улицы, все еще держась прямо в своей незримой алмазной броне, все еще готовая играть жизнью и смертью. Толпа время от времени оглашает воздух своими океаническими криками.


Комнена. Слушай! Слушай! Твое имя… Твое имя и смерть… Толпа устремляется с этой стороны, бешеная… Стекается со всех улиц, со всех улиц, черная, сплошная, громадная… Громадная толпа, бесконечная масса — та самая, которой ты управлял своим голосом, которую ты обуздывал своей волей, та самая, та самая… Иди сюда, встань, смотри! Вся, сплошной массой, бросается на тебя! Тысячи, тысячи и тысячи на одного человека! Встань, смотри! На одного тебя — весь Рим. Посмотри, и твое сердце наполнится мужеством и надеждой. Ты отчаялся? Считаешь себя погибшим? Но ты еще жив, у тебя еще есть душа в теле, голос в глотке. Последнее слово еще не произнесено. Твоя судьба еще не свершилась. Встань! Решись, встреть, говори, пусть услышат крик твоей силы, защищай свою могучую жизнь от слепых зверей… В одно мгновение это бешенство может измениться… Ты знаешь, ты знаешь. Разве не достаточно было одного твоего слова, одного твоего движения, чтобы устремлять ее на какое угодно препятствие или остановить ее натиск? А эта толпа — та же самая… Твой голос был для нее как вино. Она еще могла бы пить его и опьянеть… Судьба еще не свершилась. Пока бьется кровь, пока сердце цело, победа может быть вызвана человеком. Встань! Встань! Послушай! Твое имя и смерть… Что же в сравнении с этим тот первый час, когда я пришла к тебе? Толпа торжественно несла тебя на своих руках, ты был смущен… Здесь, на том же самом месте, в твоем пустынном доме, где ты закалял свою волю, где ты ждал своего часа, ты теперь очутился одиноким, и против одного себя ты имеешь тысячи, тысячи и тысячи… Ах, судьба готовит столь великие обстоятельства лишь для того, чтобы возвеличить чью-либо жизнь, чтобы раздвинуть мужество за все человеческие пределы. Все вокруг тебя величаво. Встань! Встань! Твое имя и смерть…


Более сильные и более близкие крики раздаются в воздухе, испещренном огнями и дымом. Руджеро Фламма вздрагивает на своей ступеньке, бледная молния страха пробегает по его посиневшему лицу. Комнена хватает его за руку и старается приподнять.


Встань! Они хотят схватить тебя живым: потащат тебя по камням, вырвут у тебя глаза, покроют твое лицо царапинами, будут топтать тебя, разорвут…


Она насильно приподнимает его. Весь дрожа, он стоит перед ней, охваченный ужасом, бессильный преодолеть инстинкт своего жалкого тела.


Боишься?


Голос у нее неузнаваем. Она несколько мгновений смотрит на человека, окоченевшего от панического страха.


Боишься?


Фламма не отвечает, не в силах разжать свои челюсти. В его глазах появляется отчаянное усилие воли побороть свой животный инстинкт.


Ах, трус, трус, трус! Так правда, правда, что сказал старик. Я слышу его предсмертные слова… «Страх! Страх!» Так это правда, что он видел его в твоих глазах: старик, старик — он говорил это, кричал, все еще способный раздавить тебя, сделать тебя пустым, как пузырь, сгноить тебя в овраге… И для тебя-то я убила его, чтобы очистить тебе дорогу! Действительно сильный человек, титан, что дрожал только от гнева, с каменным челом, с львиным сердцем, что умер на ногах, рухнул как башня… Я еще слышу грохот. И перед самой смертью его руки пытались задушить меня… Из-за тебя, криводушного, из-за призрака без позвонков, из-за мнимого героя, у кого в глубине сердца был один лишь страх, страх! Вот где я, вот каков мой жребий: видеть, как ты дрожишь, бледнеешь, стучишь зубами… Ах, трус, трус!


Беспощадная, она бросает ему в лицо смертельное оскорбление. Он приподнимается, пытается победить инстинктивный ужас, сопротивление своих нервов, принимает вид вдумчивого спокойствия. Крики приближаются и растут.


Фламма. Нет ничего подлее этой твоей крайней лютости, этого твоего ожесточения против человека, который уходит из твоих рук погибшим… Не страх смерти содрогает меня. Я не раз смотрел в лицо смерти, не закрывая глаз. Ты знаешь. Но меня победил ужас моего тела, отвращение моих мышц, всей моей крови под угрозой позорной пытки, унизительной казни, издевательства черни, ударов, царапин, грязи, позорного конца. Я знаю дыхание зверя, его вонь, жестокость его прикосновения, чудовищность его мщения… Убей меня!


Он делает шаг к женщине, решительно всматриваясь в ее зрачки.


У тебя нет оружия, которое я тебе отдал?

Комнена. Есть.

Фламма. Убей меня! Будь в последнее мгновение моей освободительницей, продержав меня рабом на своей цепи, и я умру без ненависти к тебе.

Комнена. Даю тебе слово. Но раз ты поборол отвращение своего тела, раз перестал дрожать, то почему бы тебе не решиться? Последнее слово еще не произнесено. Твоя судьба еще не свершилась. Иди, дерзни, явись пред ней, покажись, говори!

Фламма. Вечно та же, вечно та же! Еще подгоняешь меня, еще толкаешь.

Комнена. Дерзни! Дерзни! Испробуй последний удар, поставь свою жизнь на последнюю карту. Ты мог бы еще победить. Я буду держать смерть за твоей спиной. Будь уверен. Даю тебе слово. Рука моя не дрогнет. Брось свой крик на их крик! Их инстинкт, может быть, еще узнает в тебе властелина вчерашнего дня… Дерзни! Дерзни! Судьба еще раз позволяет тебе попытать счастье в ударе. Попробуй!

Фламма. Если бы я и дерзнул, то тебя первую мне следовало бы бросить на съедение зверю, туда, за перила, с криком: «Вот моя язва!»

Комнена. Неужели в твоих руках так-таки найдется сила поднять меня?

Фламма. И если бы в моих руках была теперь сила, способная поднять даже целый мир, я и то не шевельнул бы пальцем. Теперь все неподвижно во мне. Моя судьба свершается. Я — уже по ту сторону. Мои уста замыкаются. Безмолвие! Безмолвие!


Он делает шаг к женщине.


Убей меня. Мне суждено умереть от этого оружия, от твоей руки. Не медли! Не отказывай мне в этом благодеянии после такого ужасного зла.


Комнена пристально всматривается в высокую жертву, и как бы тень скорби омрачает это алмазное лицо.


Комнена. Неужели никому не дано торжествовать всю свою жизнь?

Фламма. Никому.

Комнена. Ты мог быть таким…

Фламма. Без тебя — пожалуй.

Комнена. Я любила тебя.

Фламма. Ты растоптала мою жизнь своими ногами из бронзы.

Комнена. Любила твою силу, твою гордость, твою ярость борца. Мне хотелось бы иметь от тебя сына…

Фламма. Ты бесплодна.

Комнена. Сына, рожденного моей кровью…

Фламма. Ты бесплодна.

Комнена.…с великой судьбой.

Фламма. Ты — бесплодна. Вся дряхлость мира — в твоем чреве. Ты можешь рождать только смерть. И все-таки я желал тебя все мгновения неутомимым желанием. Жил в огненном вихре. Моя жажда не уступала засухе, которая в тебе. Я любил тебя, любил тебя! Чтобы уснуть на твоем сердце, я насытил тебя преступлениями.

Комнена. Ты мне только отдал то, что раньше взял у меня.

Фламма. Хищная искусительница!

Комнена. Ты не отверг моего первого дара.

Фламма. Ты принесла мне головокружение.

Комнена. Там, на этом пороге. Помнишь?

Фламма. Помню.

Комнена. Ты ждал меня?

Фламма. Я ждал славы.

Комнена. Я — образ Славы.

Фламма. На твою личину похоже все, что есть страшного и неизвестного. Но кто ты? Кто? Я не знал тебя никогда. Умру из-за тебя, не узнав тебя. Ты живая? Вне меня? Ты дышишь своим собственным дыханием? Или я сам создал тебя и ты во мне? Как в тот вечер, когда ты явилась, так и теперь ты мне не кажешься созданной из человеческого вещества. Кто же ты? Прежде чем убить меня, открой мне свою тайну.


Угрожающие крики раздаются на прилегающей улице, доносятся через стены дома, гремят под обнаженными сводами.


Толпа. Смерть Фламме! Смерть Фламме!

Комнена. Слушай! Слушай! Значит, не хочешь дерзнуть? Иди, покажись, говори! Испробуй последний удар, будь смелым в последний раз!

Фламма. Все кончено. Убей меня!

Толпа. Смерть Фламме! Ломай двери! Ломай двери!


Слышны среди криков многократные удары, как бы удары тарана.


Комнена. Ступай, покажись! Скажи свое последнее слово!

Фламма. Слова, которые теперь во мне, нельзя произносить. Убей меня. Не медли!

Толпа. Смерть Фламме! Поджигай двери! Поджигай двери! Жги! Жги!


В воздухе задвигалось сверкание факелов. В отдалении более высокие холмы города все еще краснеют сквозь дымные тучи.


Комнена. До последнего издыхания игра жизни со смертью. Ты — не чета мне.

Фламма. Кто ты? Кто?

Комнена. Подожди!


Она поднимается на ступеньку, несколько нагибается к перилам, всматривается в ревущую толпу, в темнеющий город, в движения туч, в темный горизонт. Она ищет на груди спрятанное оружие.


Толпа. Императрица! Императрица!


Чудовищный гром раздается у ног неустрашимой женщины. Она поворачивается, подходит к Фламме, который стоит неподвижный. Она крепко обнимает его левой рукой, прижимается к его телу всем своим телом, прижимается устами к его устам, касается своими ресницами его ресниц, почти закрывает это посиневшее лицо своим сияющим лицом. Обхватив его таким образом, она незаметно пронзает ему сердце. Фламма издает слабый крик и поникает. Она оставляет кинжал в ране, держит убитого обеими руками, опускает его на землю и кладет на спину.


Толпа. Смерть Фламме! Поджигай двери! Жги! Жги! Жги! Вешай!


Комнена нагнулась над трупом, извлекает оружие из раны, порывисто бросается на балкон. Зарево падает на нее, ветер бури бьется о ее черный шлем.


Комнена (крича). Слушайте! Слушайте!

Толпа. Императрица! Императрица! Вешай! Вешай!

Комнена. Слушайте! Руджеро Фламма умер.


В ближайших волнах воцаряется минутное молчание. Издали продолжает доноситься неясный гул.


Руджеро Фламма умер. Я убила его, я сама убила его.


Снова вырывается гром из бесчисленных грудей.


Толпа. Голову! Голову его! Брось нам его голову!


Комнена порывисто оборачивается, все еще сжимая в руке острое оружие. Она смотрит на распростертый у ее ног труп Руджеро Фламмы расширенными глазами. Головокружительная жизнь ее трагической души как бы проявляется в виде некоторой электрической дрожи, потрясающей все ее тело. За ее головой дымятся мрачные сумерки, священный город погружается в темноту, чудовищный прибой ревет и бушует.


Голову! Голову! Брось нам его голову!

ДОЧЬ ИОРИО Пьеса Перевод А. Воротникова

Земле Абруццкой, моей матери, моим сестрам, моему брату на чужбине, моему отцу погребенному, всем моим умершим, всем людям моей земли, между горами и морем, эту песнь древней крови посвящаю.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Ладзаро ди Роио.

Кандиа делла Леонесса.

Алиджи.

Сплендоре.

Фаветта.

Орнелла.

Мариа ди Джаве.

Виенда.

Теодула ди Чинцио.

Чинерелла.

Моника делла Конья.

Анна ди Бова.

Фелавиа Сезара.

Каталана.

Мариа Кора.

Мила ди Кодра.

Фемо ди Нерфа.

Иенне дель Эта.

Иона ди Мидиа.

Анна Онна.

Мальде, искатель кладов.

Косма.

Бесноватый.

Пастух.

Второй пастух.

Жнец.

Второй жнец.

Толпа.

Родственницы.

Жнецы.

Плакальщицы.


В Абруццах много лет тому назад.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Комната в нижнем этаже сельского дома. Входная дверь открыта на гумно, залитое солнцем. Перед дверью протянута, чтобы преградить вход, полоса шерстяной ткани, по краям ее висит веретено с пряжей и вилы, а над дверью — восковая фигура против наваждений. В правой стене запертая дверь, архитрав которой убран ветками черники. С той же стороны у стены три деревянных сундука. Слева в толщине стены большой очаг с высоким навесом. Рядом, в глубине, маленькая дверь и возле нее ткацкий станок. В комнате находятся разная утварь и предметы домашнего обихода: шкафы, полки, подставки, мотовила, веретена, мотки ниток и шерсти, висящие на веревке, протянутой между двумя гвоздями, ступки, стаканы, миски, чашки, сосуды из тыквы, очень старая квашня с вырезанным на ней изображением Мадонны, большой глиняный сосуд с водой, стол. Под потолком привешена на веревках длинная доска с лежащими на ней кругами сыра. Два окна с железными решетками, отступающие от земли на четыре или пять локтей; по бокам входной двери у каждого из окон связки кукурузы против колдовства.

Сцена I
Сплендоре, Фаветта и Орнелла, три сестры, стоят на коленях перед тремя сундуками с приданым и, наклонясь, выбирают платье для новобрачной. Их живой говор напоминает утреннее пение птиц.


Сплендоре. Что желаешь ты надеть, Виенда наша?

Фаветта. Что желаешь ты, невеста дорогая?

Сплендоре. Наденешь ты шерстяное платье? Или шелковое с красными и желтыми цветами?

Орнелла (напевает). В зеленое хочу одеться! В зеленое, ко Дню святого Иоанна, чтоб в зелени меня застал он. Ойли, ойли, ойля!

Сплендоре. Вот корсет с красивой вышивкой и к нему нагрудник с серебром, юбка из двенадцати полотнищ, ожерелье с сотнею кораллов, все тебе приготовила новая твоя мать.

Орнелла (напевает). В зелени комната и платье зеленое. Ойли, ойли, ойля!

Фаветта. Чего желаешь ты, наша Виенда?

Сплендоре. Чего желаешь ты, невестка дорогая?

Орнелла. Есть ожерелье, и серьги, и пурпурная лента… Слышишь, уже звонят колокола, колокола к полудню…

Сплендоре. Сейчас придет родня, принесут корзины с трехмесячным зерном, а ты все еще не встала!

Орнелла.

Овцы, рано, по горам,
волки по равнинам —
промышляют себе пищу,
пищу слаще, повкуснее,
спозаранку, на заре.
Вот и наша молодая
просыпается так рано, рано,
словно крот подземный или сурок,
спозаранку, на заре!..
Слышишь, слышишь звон колоколов?


Быстро щебечет свою песенку, потом прерывает ее громким смехом, другие тоже смеются.


Три сестры. Эй, Алиджи! Эй, Алиджи!

Сплендоре. Оденешься ты в бархат?

Фаветта. Или будешь спать семь веков вместе с твоей сонливой женой?

Сплендоре. Твой отец давно на жатве, братец дорогой! Утренняя звезда видела его на поле.

Фаветта. А мать твоя уже влила сладкий сок в вино, а в воду положила анис, а в сыр — теплый тмин.

Сплендоре. И барана закололи годовалого, жирного, того, что с черными пятнами на голове… Все для молодой и молодого…

Фаветта. Только левую лопатку отложили мы для старого Усторджио, что прорицает в Фаре…

Орнелла. Завтра День святого Иоанна, братец дорогой! Буду я по берегу ходить, чтоб увидеть среди солнечного круга отсеченную голову, чтоб увидеть струящуюся кровь на золотом блюде.

Фаветта. Слушай, Виенда! Слушай, головка золотая! Глазки — цветочки голубые! Проснись! Теперь в поле уже косят колосья, золотые, как твои волосы.

Сплендоре. Мать сказала нам: «Были у меня три оливковых деревца, а теперь есть еще деревце сливы. У меня три дочери и еще одна дочь».

Орнелла. Ты, Виенда, светлая слива в нашем саду. Напиши скорее солнцу лазоревое письмецо, спроси солнце, зачем оно еще не заходит.


Смеется и ее сестры смеются вместе с ней.


Сцена II
Из маленькой двери слева выходит их мать Кандиа делла Леонесса.


Кандиа. Ах, стрекозы вы мои! Стрекозы! А эта все напевает без умолку и от смеха дрожит, как лист на верхушке тополя. Петухи утренние не разбудили тех, кто крепко спит, и перестали петь. А теперь поют полуденные стрекозы. Верно, мои стрекозы приняли за листву дерева эту зелень над запертой дверью. А невестка ничего не слышит. Алиджи! Алиджи! Сын!


Отворяется правая дверь. Входит новобрачный, безбородый юноша, произносит свое приветствие, устремив взгляд перед собой важно и благоговейно.


Алиджи. Хвала Господу Христу и Марии! Будь благословенна ты, мать, давшая мне тело окрещенное. Благословенны и вы, сестры, цветы одной со мной крови. За вас и за себя осеняю себя знамением. Чтобы не проник к нам лукавый враг ни мертвый, ни живой, — ни огонь, ни пламя, ни отрава, ни наваждение, ни злая истома, ни слезы!


Сестры, выслушав, уходят в правую дверь, унося с собой одежды. Алиджи подходит близко к матери, как будто не сознавая того, что происходит.


Кандиа. О, моя плоть и кровь! Касаюсь твоей головы этим хлебом из самой чистой муки, замесила я его в нашей старой квашне столетней, была она уже и до меня, и до тебя. Распластала я тесто на столетней доске моими руками, на которых тебя носила. Касаюсь этим хлебом твоего чела, чтоб было оно ясно, касаюсь твоей груди, чтобы не было на ней тягости, касаюсь твоего плеча и другого плеча, чтобы твои руки не знали усталости и чтобы твоя жена на плечо к тебе клала свою голову. И да говорит тебе Христос и да слышишь ты Его!


Маленьким хлебом мать прикасается к Алиджи, который опустился перед ней на колени.


Алиджи. Я спал и видел сон. Христос сказал мне: «Не страшись». А святой Иоанн сказал мне: «Будь спокоен, без свечи в руках ты не умрешь». Сказал он: «Не умрешь злой смертью…» Ты, мать, определила мне мою долю, выбрала сыну супругу для твоего дома. Мать, ты привела ее сюда, чтобы спала она на одной подушке со мной… Я пас стадо в горах, и в горы мне надо вернуться.


Мать касается рукой его лба, как бы для того, чтоб отогнать мрачные мысли.


Кандиа. Встань, сын! Как ты странно говоришь! Твоя речь меняет свой цвет, точно листья оливы на ветру.


Сын встает, как будто бессознательно.


Алиджи. А где мой отец? Не вижу его.

Кандиа. Он на жатве, вместе с рабочими собирает жатву.

Алиджи. Я жал серпом на жатве в тени моего отца… еще до моего помазания на челе, тогда я был головой ему до пояса. И в первый раз я серпом разрезал себе жилу, вот здесь, где знак. Смятыми листьями остановили мне кровь… «Сын Алиджи, — сказал он мне, — сын Алиджи, оставь серп и возьми посох, будь пастухом и иди в горы». И была исполнена его воля.

Кандиа. Сын, какое горе гнетет тебя? Или тебя душил тревожный сон? Твои слова похожи вот на что: наступает ночь, человек сел на краю рва и не продолжает свой путь, потому что знает: не пройти ему туда, где его сердце, потому что наступает ночь и Ave Maria уже не слышно больше.

Алиджи. Надо мне вернуться в горы… Мать, а где же посох пастуха, посох, что днем и ночью знает тропинки, где есть травы? Я хочу держать в руке мой посох, когда придет родня, пусть видят, как я его изукрасил.


Мать берет посох в углу возле очага.


Кандиа. Вот он, сын! Посмотри, твои сестры для Дня святого Иоанна убрали его цветами красной гвоздики и нардом.

Алиджи (показывает ей рисунки на посохе). Он из кизилового дерева, всегда со мной он, под рукой у меня, и всегда со мной три сестры на тех тропинках, где травы. Посмотри, мать: вот три девы, и над ними летают три ангела, три звезды и три голубя. И для каждой из них я вырезал по цветку. А вот солнце и луна в половине. Вот планета, а вот чаша таинства. Это колокольня Сан-Бадьяжа, это река, а это дом мой… Но кто же та, что стоит у дверей?

Кандиа. Алиджи, Алиджи, или ты хочешь, чтоб я стала плакать?

Алиджи. Здесь в мире, рядом с железом, которое режет землю, есть овцы и пастух, овцы, пастух и горы. На гору я должен вернуться, если бы даже ты и стала плакать и если бы я стал плакать, мать!


Он опирается обеими руками на свой посох и опускает голову, погруженный в думы.


Кандиа. А Надежда? Ты где ее изобразил?

Алиджи. Ее лицо не мог я изучить и не могу изобразить ее правдиво, мать!..


Вдали слышатся дикие крики.


Алиджи. Мать, что это за крики?

Кандиа. Жнецы, верно, затеяли ссору. Храни их, Боже, чтобы не обезумели от солнечного зноя! От крови да охранит их Креститель!

Алиджи. А кто протянул красную полосу у дверей дома и повесил веретено и вилы?.. Ах, для того, чтобы не проникло сюда ничто злое, поставьте у порога и плуг, и повозку с быками, свалите к дверям все камни и комья земли, и известь из всех печей, и скалу Самсона, и гору Маиелла со всеми ее снегами!

Кандиа. Сын! Что происходит в твоей душе? Было сказано тебе во сне: «Не страшись…» Пробудился ли ты?.. Наш дом охраняет крест, освященный в день Вознесения. Петли у дверей окроплены святой водой. Ничто дурное сюда не проникнет. Твои сестры протянули у дверей твой пояс, тот самый, что ты получил еще раньше, чем стал пастухом, в награду на состязании в беге, ты помнишь, сын? А протянули пояс у дверей потому, что придет к нам родня и заплатит за пропуск. Сам знаешь, зачем же спрашивать?

Алиджи. Мать, мать! Я спал семь веков, семь веков, и вернулся издалека. И не помню моей колыбели.

Кандиа. Сын, что с тобой? Говоришь, словно безумный. Или твоя жена налила тебе черного вина и до дна ты его выпил? И потерял сознание? Помилуй меня, Дева Мария!

Голос Орнеллы (в комнате новобрачных). В зеленое, ко Дню святого Иоанна! Чтобы меня в зелени застал он! Ойли, ойли, ойля!

Сцена III
Новобрачная появляется в дверях в сопровождении трех сестер.


Сплендоре. Вот молодая. Мы ее одели по-весеннему, в веселый цвет.

Фаветта. На нагруднике золото и серебро, а платье — как свежая трава.

Орнелла. Ты обними ее, мать дорогая, утешь ее!

Сплендоре. Мы ее застали в слезах, сидела на краю постели и жалобно плакала, точно покинутая.

Орнелла. Словно цветок гвоздики, тоскующий на окне одиноко. Обними ее!

Кандиа. Невестка! Этим хлебом благословила я дитя мое кровное, теперь ломаю надвое хлеб над твоей светлой головой. Наполняй дом изобилием, как добрая закваска, что поднимает тесто в квашне. Принеси мне мир и не принеси мне раздора.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.


Склоняются к земле, касаются ее правой рукой и затем прикасаются пальцами к губам. Алиджи в стороне, безучастный ко всему, как будто погруженный в молитву.


Кандиа. Невестка моя! Для твоего нового дома будь то же, что челнок для ткацкого станка.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.

Кандиа. Невестка моя, Виенда! Для твоей души вот я помещаю тебя среди двух половин этого чистого хлеба. Вот четыре стены дома, четыре угла, там встает солнце Божие, а там заходит, тут север, а тут юг… Вот сток для воды, вот подставки и цепи очага, вот ступка для белой соли, сосуд, чтобы хранить ее… Невестка моя, все в доме я показываю тебе и называю. Как поместила я тебя в середину чистого хлеба, так беру тебя в середину моего сердца для этой жизни и для жизни вечной.

Три сестры. Да будет так, мать! Целуем землю.


Виенда опускает свое заплаканное лицо на грудь свекрови, которая обнимает ее, продолжая держать в пальцах две половинки хлеба. Слышны издали крики жнецов. Алиджи вздрагивает и идет к входной двери. Сестры подбегают к входу.


Фаветта. От солнечного зноя обезумели жнецы, точно собаки, лающие на прохожих.

Сплендоре. Затеяли жнецы ссору… В красное вино они никогда не подливают воды.

Орнелла. После каждой травки глоток вина, после каждого снопа — бутыль.

Фаветта. Господи Иисусе! Какая жара! Словно пышет огнем из ада, где кумушка-змея себе кусает хвост.

Орнелла. Ай, ай! Бедные колосья и солома! Серп сперва их обожжет, а потом срежет.

Сплендоре. Ай, ай! Бедные руки отцовские в труде!

Орнелла. Эй, Алиджи, Алиджи, что затуманился, новобрачный? Или сон еще сидит в тебе?

Сплендоре. Вот идут женщины! Идут! Эй, послушай, Виенда! Вытри слезы. Мать, что ты там делаешь? Идут! Расшевели ее! Слушай, золотая головка, вытри слезы! Если будешь много плакать, испортятся твои глазки.


Виенда вытирает глаза своим длинным передником, потом, держа его за края, принимает в него от свекрови хлеб, разломанный на две части.


Кандиа. Кровью и молоком должна ты заплатить мне за этот хлеб. А теперь садись. Садись на стул. И ты, Алиджи. Иди же! Пробудись! Она сядет здесь, а ты там. Садитесь, дети, перед дверью вашей комнаты. Откроем ее настежь, чтобы у всех была на виду ваша кровать большая. Столько соломы набила я в тюфяк, что опустел весь сеновал.


Вместе с Сплендоре она приносит два стула и на них усаживает новобрачных, они посматривают друг на друга, неподвижные, сосредоточенные. Фаветта и Орнелла смотрят за дверь, стоя у порога в горячем солнечном свете.


Фаветта. Вот идут они по тропинке, все, одна за другой: Теодула ди Чинцио, Чинерелла, Моника, Фелазиа и Каталана, и Анна ди Бова, Мариа Кора… А кто идет последней?

Кандиа. Пойдем, Сплендоре, помоги мне оправить покрывало на постели. Из двойного шелка сшила я его для тебя, невестка дорогая. Так и зеленеет оно, точно трава на лужайке, ты на нем как утренняя пчелка.


Входит вместе с Сплендоре в брачную комнату.


Орнелла. Ты не знаешь, Виенда, кто идет последней? У нее на корзине блестит что-то золотое. Кто бы это мог быть? Под платком волосы на висках серебрятся и вьются…

Фаветта. Это твоя мать, Виенда!


Виенда встает, чтобы бежать навстречу, но при этом движении роняет из передника хлеб. Останавливается в испуге. Из смежной комнаты слышно, как взбивают руками тюфяк на кровати.


Орнелла (глухо). Спаси нас, Господи! Подними хлеб, подними и поцелуй его! Чтобы мама не увидела!


Виенда, точно онемевшая от суеверного страха, не наклоняется, чтобы поднять хлеб, но смотрит испуганными глазами на его куски, упавшие на землю. Алиджи встает и становится перед дверью комнаты, чтобы не увидела мать.


Фаветта. Подними и поцелуй хлеб, потому что ангел плачет о тебе. В мыслях дай обет Богу, самый великий обет, какой можешь. Призови святого Систа, если почудится тебе смерть.

Доносятся, постепенно приближаясь, крики жнецов.

Орнелла.

Святой Сист, святой Сист!
И печаль, и тоску,
и насильную смерть
отгони, отгони от нее и от нас!
Уничтожь, растопчи
всякий вражеский глаз!

Произнося заклинание, быстро поднимает две половинки хлеба, подносит их одну за другой к губам Виенды, потом кладет их к ней в передник, делая над ними крестообразное движение пальцем. Затем усаживает новобрачных. В это время перед открытой дверью появляется первая из женщин, несущих пшеницу в подарок, и останавливается перед протянутым у двери поясом.


Сцена IV
Женщины несут на головах украшенные разными лентами корзины с зерном, сверху которого положен в каждой корзине небольшой хлеб с цветком. Орнелла и Фаветта берутся за концы красной полосы, по краям которой висят вилы и веретено с пряжей, и держат концы, чтобы преградить вход.


Теодула ди Чинцио. Оэ! Кто охраняет мост?

Фаветта и Орнелла. Согласие и любовь.

Теодула. Хочу я пройти через мост.

Фаветта. Хотенье еще не есть веленье.

Теодула. Прошла я через горы, прошла и через долы…

Орнелла. Разлив разрушил мост. Поток разлился широко.

Теодула. Перевези меня в лодке.

Фаветта. Течет лодка.

Теодула. Я дам тебе смолы и пакли.

Орнелла. В лодке семь ран.

Теодула. Так перенеси меня на плечах. Я дам тебе семь тосканских монет.

Фаветта. Нет, это не по мне! Боюсь воды.

Теодула. Ты только замочишь себе колени, а я тебе за то дам золотой дукат.


Она дает монету Орнелле, которая принимает ее на ладонь правой руки, в это время другие женщины с корзинами на головах собрались перед дверью. Новобрачные сидят в молчаливом ожидании. Кандиа и Сплендоре выходят из комнаты новобрачных.


Орнелла и Фаветта (женщинам). Входите, милые, со своими провожатыми.


Орнелла прячет на груди золотую монету и снимает веретено, Фаветта снимает вилы, и они обе ставят по краям двери эти земледельческие эмблемы. Орнелла дергает за конец красного пояса, который извивается в воздухе как змея. Женщины с приношениями входят вереницей, одна за другой, с корзинами на головах.


Теодула. Мир тебе, Кандиа делла Леонесса! Мир сыну Ладзаро и его супруге, что дал ему Христос.


Ставит свою корзину у ног новобрачной, берет горсть пшеницы и сыплет на ее голову. Берет другую горсть и сыплет на голову юноши.


Теодула. Мир вам посылает Небо! И пусть на одной подушке побелеют ваши волосы в великой старости. И да не будет у вас ни вины, ни наказания, да не будет лжи, ни ссоры, ни вражды, так день за днем до часа кончины!


Следующая из женщин, Чинерелла, повторяет тот же обряд, другие ожидают своей очереди, стоя с корзинами на головах. Последняя, мать новобрачной, остановилась у дверей и концом своего передника отирает на лице капли пота и слезы. Крики жнецов усиливаются, как бы приближаясь. Слышится временами звук колоколов.


Чинерелла. Вот мир ваш и вот изобилие.


Внезапно раздается женский крик на площадке у дома.


Женский голос. Помогите, ради Господа нашего! Помогите, люди Божьи! Люди Божьи, спасите!

Сцена V
В открытую дверь вбегает женщина, задыхаясь от утомления и страха, покрытая пылью и репейниками, точно добыча, гонимая на охоте стаей собак, на лицо ее опущен платок. Она бросается в угол, ища убежище.


Неизвестная. Люди Божьи, спасите меня! Двери! Заприте двери! Задвиньте засов! Много их, все с серпами в руках! Обезумели они, обезумели от солнца, и от вина, и от злых желаний бесстыдных… Хотят схватить меня, Божье создание, меня, несчастную! Я никому не делала зла… Шла я по дороге, одна. Вдруг крики, брань, бросают комья земли, бегут за мной! Словно бешеные псы! Хотят взять меня… надругаться надо мной, несчастной! Ищут меня. Люди Божьи, спасите! Двери! Заприте двери! Обезумели они! Войдут сюда. Повлекут меня от вашего очага… Бог этого не простит!.. От вашего очага благословенного… Бог все простит, только не это! Помогите, ради святого Иоанна, ради матери семи скорбей! Ради моей души, ради души вашей!


Она остается одна у очага. Все женщины — с противоположной стороны. Виенда прижалась к матери и к крестной, Тэодуле ди Чинцио. Алиджи стоит в стороне от женщин и, оперевшись на посох, смотрит на вошедшую, не сводя с нее глаз. Внезапно Орнелла бросается к двери, запирает ее и задвигает засов. Враждебный ропот пробегает среди родственниц.


Неизвестная. О, скажи мне, как зовут тебя, чтобы могла я прославлять твое имя, когда я пойду по земле! Первая ты пожалела меня, ты… самая юная!


Подавленная, падает на камень очага, сгибается, почти прячет лицо между колен и рыдает. Но женщины стоят, столпившись как стадо, недоверчиво. Только Орнелла делает шаг к неизвестной.


Анна ди Бова. Дева Святая!.. Кто это?

Мариа Кора. Можно ли так входить в дом к людям Божьим и пугать всех!

Моника делла Конья. А ты, Кандиа, ты что скажешь?

Чинерелла. И ты позволишь запереть двери?

Анна ди Бова. Или твои дети уже стали хозяевами в доме?

Каталана. Принесет тебе несчастье бродячая собака. Наверное!

Фелавиа Сезара. Ты видела? Она вбежала как раз в то время, как Чинерелла сыпала пшеницу на Виенду, а на Алиджи не успела.


Орнелла делает еще шаг к тоскующей у очага. Фаветта отделяется от других и следует за сестрой.


Моника. А что же мы? Или нам ждать с нашими корзинами на головах?

Мариа Кора. Дурной будет знак, если мы поставим на землю корзины, не осыпав зерном новобрачных!

Мариа ди Джаве (обнимая новобрачную). Дочь моя, да хранят тебя все святые! Успокой свое сердце и трижды прочитай молитву Ave…


Сплендоре также отделяется от группы женщин и следует за сестрами. Три девушки приближаются к Неизвестной, которая сидит на камне очага, опустив голову.


Орнелла. Ты в горести, дитя Божье? Вся ты в пыли и дрожишь. Не плачь. Теперь ты в безопасности. Ты горишь от жажды… глотаешь свои слезы… Хочешь глоток воды с вином? Хочешь освежить себе лицо?


Берет чашу, наливает в нее воду из кувшина и вина из бутылки.


Фаветта. Ты из нашего края или из другой страны? Издалека ты шла? И куда ты шла, дитя? Шла одна по дорогам?

Сплендоре. Может быть, у тебя горе? И в тоске дала ты обет? Может быть, ты шла к Царице Увенчанной? Или же к Марии Всесильной?


Неизвестная постепенно приподнимает платок с лица, но все еще закрыта им.


Орнелла (подает ей пить). Пей, дитя Божье!


За домом на гумне слышны шаги босых ног и неясный говор. Неизвестная в страхе, не пьет поданного ей питья, но ставит чашу на камень очага. Вскакивает и снова бросается в угол.


Неизвестная. Вот они! Вот они! Идут! Они меня ищут! Хотят взять меня! Не говорите! Не отвечайте им, ради Господа! Они подумают, что никого нет в доме, и уйдут, и не обидят никого. А если услышат они говор, если им ответите, так они войдут! Выломают двери! Опьянели они от солнца и от вина, стали бешеными псами. Здесь в доме один только мужчина, а их много: у них серпы в руках!.. Ради Бога!.. Ради этих невинных девушек! Ради всех вас, рабыни Божьи, праведные женщины!

Жнецы (под дверью). Это дом Ладзаро. Наверное, сюда вошла женщина.

— Заперли дверь, заперли! — Ищите в снопах! Ищите в соломе!.. — Ищи там, на сеновале, Гонзельво! — Ха, ха! Она в доме Ладзаро, в пасти у волка! Ха, ха, ха! — Эй, Кандиа делла Леонесса!.. — Эй, послушайте, христиане!.. Или все вы умерли?


Стук в дверь.


Эй, Кандиа! Так ты приняла ее к себе? Ты хочешь угостить своего мужа? Хочешь, чтобы он всласть насытился? — Если здесь она, у вас, так отворите, христиане!.. — Отдайте ее нам! Мы хотим увести ее с собой!.. Выведите ее к нам!.. — Сюда, к нам!


Стучат в дверь с дикими криками и визгом. Алиджи делает движение, чтобы направиться к двери.


Неизвестная (останавливает его с мольбой). Юноша! Сжалься! Пожалей меня! Не отпирай двери! Не ради меня, но ради всех! Они уведут не одну меня. Озверели они. Слышишь ты их голоса? Демон ими овладел, демон полудня! Опьяненье солнечного зноя… Если войдут, что ты станешь делать?


Родственницы негодуют, но сдерживают себя.


Каталана. Видите, каково нам приходится ради вот этой… что закрывает себе лицо!..

Анна ди Бова. Отопри дверь, Алиджи! Отопри! Пусть она уйдет! Возьми ее, выгони ее за дверь! А потом запри накрепко. Нам покров Господень, а колдуньям шабаш!


Алиджи оборачивается к неизвестной в нерешительности. Орнелла удерживает его, делает знак молчать и идет к двери.


Орнелла. Кто это стучит в дверь?

Жнецы. Тише! Тише! — Кто-то говорит… — Это ты, Кандиа делла Леонесса? Отопри нам! Отопри! — Мы жнецы из Норки, работники Катальдо.

Орнелла. Я не Кандиа. Кандиа ушла по делу, ушла утром из дому.

Голос. А ты кто такая?

Орнелла. Я дочь Ладзаро, Орнелла. Отец мой Ладзаро ди Роио. А вы зачем пришли?

Голос. Отопри нам. Мы сами хотим видеть.

Орнелла. Не могу отпереть. Мать, уходя, заперла меня. И ушла вместе с родными. Потому что у нас свадьба. Брат мой, Алиджи, пастух, взял себе жену, взял Виенду ди Джаве.

Голос. А ты не впустила ли в дом женщину, которая прибежала в страхе?

Орнелла. Женщину?.. Идите с миром, жнецы! Ищите в другом месте. А мне пора за станок сесть, а то потеряешь нитку, так трудно будет ее найти… Да хранит вас Бог от греха, жнецы! И да пошлет Бог силу вам жать на ниве до ее края и так до самого вечера, а мне, бедненькой, ткать холст на станке до последней нитки.


Неожиданно появляются в левом окне две косматых руки, схватившихся за решетку, и затем грубое, животное лицо одного из жнецов.


Жнец (рычит). Ага! Чертова голова!.. А женщина-то здесь! Здесь, в доме! Девочка думала нас обмануть, хотела поднять нас на смех девочка! Здесь женщина, в углу! Я ее вижу, вижу!.. А вон и молодые, и родня с подарками! Сколько нанесли зерна!.. У! Чертова голова! Стадо индюшек!

Другие жнецы (за дверью). Если женщина у вас, так отоприте двери! Стыдно вам держать ее у себя! — Ведите ее к нам, ведите! Мы ей дадим вина. Откройте, откройте двери! И отдайте нам ее.


Стучат в дверь с воплями. Женщины испуганы и волнуются. Неизвестная остается в тени, как будто хочет слиться со стеной.


Родственницы. Спаси нас, Дева Святая! — Помоги нам, святой Иоанн, в канун твоего праздника! Такая беда, такой позор нам в этот день! — Кандиа! Или ты лишилась рассудка? — Кандиа! Чего ты ждешь? — Ты потеряла разум, Орнелла? И твои сестры тоже? — Вы все обезумели? — Да отдайте же ее! Отдайте ее этой своре!

Жнец (уцепившись за решетку). Эй, пастух! Пастух Алиджи! Тебе по сердцу держать в доме в день свадьбы скверную овцу? Смотри, чтобы не принесла она с собой беды. Оберегай свою жену!.. Кандиа! Знаешь ли, кого ты приютила у себя вместе с твоей молодой невесткой? Дочь Иорио, дочь колдуна из Конды в Фарне! Это бродяга полей и лесов!.. Это Мила ди Кодра! Все жнецы ее знают. Выведите ее к нам! Выведите ее!


Алиджи, совсем бледный, подходит к ней сзади, сбрасывает платок, закрывающий ее лицо.


Мила ди Кодра. Нет, нет! Неправда! Ложь!.. Не верьте! Не верьте этому псу! Проклятое вино переполнило его горло. Оно обратится в черную кровь и его задушит! Неправда! Нет! Все ложь!


Три сестры закрывают себе уши руками, как только жнец начинает снова говорить.


Жнец. Стыда нет у тебя! Хорошо тебя знают все канавы на полях. Сколько раз из-за тебя дрались мужчины серпами и вилами!.. Подожди, подожди вот, Кандиа, твоего мужа! Сама увидишь! Наверное, придет к тебе перевязанный. Сегодня утром на поле Миспы Ладзаро поссорился с Райнеро дель Орно. Из-за кого? Из-за дочери Иорио. А ты держи ее в своем доме, пусть застанет ее здесь твой муж. Уложи их вместе. Алиджи! Виенда! Отдайте вашу комнату и ложе! А вы, родня, осыпьте их вашей пшеницей. Мы вернемся позже, чтобы распить у вас бутыль вина!


Жнец скрывается, спрыгивает на землю под крики его товарищей.


Жнецы. Дайте нам сейчас вина! Вина! Следует по обычаю. И отдайте нам женщину!


Алиджи стоит, устремив взгляд на землю, и продолжает держать в руке покрывало, которое он сорвал.


Мила ди Кодра. Невинность, невинность девичья! Ты не слышала их постыдные речи! Ах, скажи мне хоть ты, Орнелла, что не слышала! Хоть ты, желавшая меня спасти!

Анна ди Бова. Не подходи к ней, Орнелла! Или хочешь погубить себя? Это дочь колдуна, всякому она приносит несчастье.

Мила. Она ко мне подходит, потому что видит возле меня ангела безмолвного, хранителя моей души.


Алиджи быстро к ней оборачивается и пристально на нее смотрит.


Мариа Кора. Что осмелилась она сказать!

Чинерелла. Дерзкую хулу говорит она про ангела райского!

Фелавиа. Ты осквернишь твой очаг, Кандиа, если ее не прогонишь.

Анна ди Бова. Прочь! Вон отсюда!.. Пора! Возьми ее и брось собакам.

Каталана. Я тебя знаю, Мила ди Кодра! Ты бич всего края в Фарне. Хорошо я тебя знаю. Из-за тебя умерла Джованна Камаетра и сын Панфило делле Марне. Ты отняла рассудок у Афузо и причинила злую болезнь Тиллуре. Из-за тебя же умер и твой отец. И сам он был проклятый и тебе передал проклятие.

Мила. Да примет Бог его душу! Да упокоит ее в мире! Ты произнесла хулу на душу почившего. Да обратится твое слово на твою голову перед смертью.


Кандиа, которая сидела молча и горестно на одном из сундуков, встает, проходит среди раздраженных женщин и приближается к Миле медленно, без гнева.


Жнецы (под дверью). Эй, вы! Эй! Долго ли нам ждать? Кончили вы ваш совет? Эй, пастух! Пастух! Видно, ты хочешь ее оставить в доме? — Кандиа! А если Ладзаро вернется? — Она не хочет уйти? Так вы только откройте двери, а мы вам поможем! — И дайте нам вина! Вина! Так следует по обычаю!


Второй жнец взбирается к решетке правого окна и смотрит через нее.


Второй жнец. Мила ди Кодра! Лучше тебе выйти! Сегодня тебе не скрыться от нас!.. Мы пока сядем под дубом, будем играть в кости… Из-за тебя мы не будем ссориться, как Ладзаро с Райнеро. Нашу кровь мы тебе не отдадим… А потом, когда последний из нас бросит кости и если ты не выйдешь из дому, так мы выломаем двери! И уж тогда станем хозяйничать широкой рукой… Мы тебя предупредили, помни это, Кандиа делла Леонесса.


Исчезает, спрыгнув на землю. Шум и крики продолжаются еще недолго. Время от времени слышатся в отдалении колокола разных церквей.


Кандиа. Дитя! Я мать этих трех девушек и новобрачного. Мы в мире по милости Божьей справляли в нашем доме свадьбу. Сама видишь корзины с зерном, хлеб и цветы. Вошла ты к нам внезапно и принесла тревогу и раздор. Посещение родных ты прервала и во всех сердцах поселила печальное предчувствие. Все внутри меня плачет, душа моя плачет! Боюсь, будет нам еще хуже… Надо тебе уйти. Иди с Богом! Он тебе поможет, если отдашься на Его милость! Дитя, для всякого зла есть причина… Было здесь желание спасти тебя… Теперь же иди отсюда твоими быстрыми ногами, никто из нас тебя не тронет. Сын мой тебе откроет дверь.


Жертва слушает смиренно, опустив голову, бледная, содрогаясь. Алиджи идет открыть дверь. По временам он точно в тоске и горести.


Мила. Мать христианская! Я буду целовать на земле твои следы. Прости мне, умоляю, прости! Вся моя душа перед тобой как на ладони!.. Прости, что причинила горе, я, несчастная! Не искала я твой дом. Слепа была я, слепа от страха. На пути спасения меня вел Господь, который видит… И у твоего очага нашла я, гонимая, милосердие ради святого дня. Пожалей меня, мать христианская, пожалей меня! И за каждое зерно пшеницы в этих корзинах Бог воздаст тебе в тысячу крат.

Каталана (тихо). Не слушай ее! Кто ее слушает, тот себя губит. Это лукавый враг. Я знаю, для того, чтобы у нее был нежный голос, отец ей давал есть волшебный корень.

Анна. Смотри, как Алиджи на нее глядит!

Мариа Кора. Берегись! Берегись, чтобы не схватила его злая лихорадка, оборони боже!

Фелавиа. Ты не слышала разве, что жнец говорил про Ладзаро?

Моника. Не оставаться же нам здесь до самой вечерни с корзинами на головах! Свою сейчас я брошу на землю.


Кандиа смотрит на сына. Внезапно ею овладевают страх и негодование. Она громко вскрикивает.


Кандиа. Иди! Иди отсюда, дочь колдуна! Иди к собакам! Не хочу я, чтобы ты оставалась в моем доме. Алиджи! Алиджи! Открой двери!

Мила. Мать Орнеллы! Мать любимая! Бог все простит, только не это. Если станешь ногами топтать меня, Бог тебе простит. Если вырвешь мне глаза и язык, если мне отрубишь руки, что считаешь зловредными, Бог простит тебе. Задуши меня, изруби меня на части, и Бог тебе простит!.. Но если ты… Слышишь ли, слышишь ли, как колокола звонят во славу святого Иоанна?.. Если ты меня, горькую, меня, крещенную во имя Божие, выбросишь из дому перед глазами твоих дочерей на позор, отдашь меня зверству тех людей, злых и нечистых… О, мать Орнеллы! Мать невинности!.. За это Бог тебя осудит!

Каталана. Нет! Она вовсе не была окрещена. И отец ее похоронен не в освященной земле, а под грудой камней. Я верно знаю.

Мила. Демон стоит за твоей спиной, женщина, и рот твой почернел от лжи!

Каталана. Ты слышишь, Кандиа? Она еще оскорбляет нас. Скоро она выгонит тебя из твоего дома, и тогда случится то, о чем говорил тебе жнец.

Анна ди Бова. Эй, Алиджи, уведи ее отсюда вон!

Мариа Кора. Или не видишь? Виенда, твоя жена, чуть не умирает.

Чинерелла. Какой же ты мужчина? Или из твоих костей ушла вся сила и твой язык высох? Почему не веришь нам?

Фелавиа. Ты точно обомлел… Лишился и чувства, и рассудка?

Моника. Видишь? Все еще у него в руке платок, что он сорвал с нее. Точно прирос к его пальцам.

Каталана. Стал безумным твой сын, Кандиа, помоги тебе Боже!

Кандиа. Алиджи, Алиджи! Или ты не слышишь? Что ты делаешь? Где ты?.. Ты не в себе? Что родится в твоей душе?


Вырывает у него платок и бросает на землю в сторону гонимой.


Я открою дверь, а ты выведи ее и выгони отсюда… Алиджи, тебе говорю! Или не слышишь? Да, поистине спал ты семь веков, семь веков!.. И уже не знаешь нас… Ах, родные мои, если бы Бог послал мне смерть! А я надеялась, что эти два дня Бог’ даст мне отдохнуть, чтобы не глотать мне горькую слюну… Дочери! Достаньте из сундука мой черный плащ и покройте мне им голову, и буду я плакать о моей душе!


Алиджи встряхивает головой. Его лицо искажается как будто бредом и безумием. Он говорит, точно бредит.


Алиджи. Чего ты хочешь от меня, мать?.. Я ведь сказал: поставьте у дверей плуг и повозку с быками, свалите и камни, и комья земли, придвиньте гору с ее снегами… Это я сказал тебе, и что ты мне сказала? Наш дом охраняет крест, освященный в день Вознесения, святой водой окроплены петли у дверей… Мать, что же велишь мне?.. Была ночь перед зарей, была ночь… Глубок, глубок был сон, о мать! А ты ведь не сыпала мак в мое вино… И не оправдалось мое сновидение. Знаю, откуда это все, но замкну мои уста… Женщины, что вы хотите от меня? Чтобы схватил я ее за волосы? Чтобы вытащил ее на гумно? Чтобы бросил ее жадным псам? Я это сделаю…


Он приближается к Миле, она бросается к очагу.


Мила. Не прикасайся ко мне! Ты совершишь грех против святого очага. Совершишь смертный грех против твоих родных, против закона твоего народа, твоих старцев. Я вылью на камни очага то вино, что дала мне твоя сестра кровная. Если ко мне прикоснешься, если оскорбишь меня, то все прадеды твои, все мертвые забытых годов, самых далеких-далеких, зарытые на семьдесят локтей под землей, все отвернутся с ужасом от тебя навеки!


Она выливает вино из чаши на неприкосновенный камень очага. Женщины громко вскрикивают.


Родственницы. О! О! Она осквернила очаг! — Она что-то бросила в вино, я это видела, видела на один миг. — Возьми ее, Алиджи, оторви от очага! За волосы ее тащи! — Не бойся, Алиджи, ее заклинания не имеют силы! — Оттолкни ее оттуда и разбей чашу, разбей о цепи у очага! — Возьми цепи, накинь ей на шею и обведи ее вокруг три раза! Осквернила, осквернила она очаг! — Ай, ай! Дом может от этого разрушиться. — О, сколько слез здесь будет! Сколько слез!

Жнецы (под дверью). О, о! Вы, должно быть, сговорились? Мы здесь, здесь, ждем!.. Мы уже окончили игру. Пастух, веди ее сюда! Эй, слушай ты! А то мы выломаем двери!


Стук и крики.


Анна ди Бова. Вот, вот, сейчас! Подождите, добрые люди! Алиджи выведет ее. Сейчас она у вас будет.


Словно обезумевший, Алиджи берет жертву за кисть руки, она с криком вырывается от него.


Мила. Нет! Нет! Нет! Ты себя осуждаешь на проклятие! Лучше разбей мне голову железом и брось меня мертвую за дверь!.. Нет, нет!.. Гнев Божий над тобой! От твоей жены тебе родятся змеи!.. Ты никогда, никогда не будешь спать… Не будешь знать отдыха, и кровь потечет из твоих век!.. Орнелла! Орнелла! Помоги мне! Защити меня! Еще раз пожалей меня! Сестры во Христе, защитите меня!


Она вырывается и бросается к трем сестрам, которые готовы защищать ее. Точно ослепленный яростью и отвращением, Алиджи замахивается своим посохом над ее головой. Сестры жалобно вскрикивают. Он останавливается, роняет посох на землю и падает на колени с распростертыми руками.


Алиджи. Будь милосерден ко мне, Боже!.. Прощенье мне!.. Безмолвного ангела увидел я, плачущего. Он плакал вместе с вами, сестры! Плакал и на меня смотрел… Я его увижу в час моей кончины и еще увижу в другом мире… Согрешил я против святого очага, против умерших и против моей земли, не захочет она носить меня, не захочет она принять мой прах…

Сестры, чтобы смыть позор мой, я семь дней и еще семь дней буду прикасаться к праху земли моими губами столько раз, сколько слез пролили ваши глаза… Ангел сосчитал их и запечатлел в моем сердце…

Хочу я просить у Господа прощенья, сестры, а вы молитесь, молитесь за брата вашего Алиджи, когда он уйдет к себе в горы. И утешьте ту, что испытала здесь тоску и стыд. Дайте ей пить, отряхните с нее пыль, водой и уксусом омойте ее ноги утомленные. Я не хотел ее позора. Меня побуждали голоса вокруг… И кто меня толкал на злое дело, тому будет скорбь великая во все дни…

Мила ди Кодра, сестра моя во Христе! Прости мне обиду! Эти цветы снимаю с посоха и кладу к твоим ногам. Не смотрю я тебе в глаза, потому что мне стыдно. Возле тебя стоит скорбящий ангел. А эту руку, оскорбившую тебя… горящей головней сожгу я эту руку!


Влачась на коленях, приближается он к очагу, наклонясь, отыскивает там горящую головню, берет ее левой рукой и подносить к ладони правой руки.


Мила. Ты прощен! Нет, не жги себя! Я тебя простила, и Бог примет раскаяние! Един есть Бог, вразумляющий людей, и Он дал тебе руку, чтобы пасти твоих овец на пастбище. А как будешь ты пасти стадо, если изувечишь свою руку, Алиджи? Смиренно простила я тебя. Твое имя буду всегда вспоминать в час полудня, и утром, и вечером, когда ты будешь пасти стадо в горах…

Жнецы. Эй, вы, там! Что же это такое? Вы хотите обмануть нас? Так мы разобьем вам двери!.. — Эй, вы! Мы возьмем бревна! Или вот этот плуг!.. — Пастух, ты нас не обманешь!.. — Вот сломанный жернов! Ударим им в двери! Эй, пастух Алиджи! Отвечай же!.. — Раз, два и три! Теперь берегись!


Слышны дикие крики, с которыми жнецы стараются поднять тяжесть.


Алиджи. За тебя, за себя, за всех моих осеняю я себя знамением спасения и говорю: помоги мне, Боже! Да будет так!


Встает, идет к двери.


Алиджи. Жнецы из Норки! Я открываю дверь.


В ответ раздается дружный крик мужских голосов. Звуки колоколов доносятся ветром. Алиджи отодвигает засов у двери, снимает со стены восковую фигуру и прикасается к ней губами.


Алиджи. Молитесь, рабыни Божии.

Женщины (становятся на колени и шепчут). Господи, помилуй! Христос, услышь нас! Христос, внемли гласу нашему!


Алиджи кладет восковую фигуру на порог между веретеном и вилами. Потом распахивает дверь. Горячее солнце ярко освещает группу жнецов в белых холщовых одеждах.


Алиджи. Христиане! Вот крест, освященный в день Вознесения. Положил я его перед вами на пороге, чтобы не совершили вы греха против рабыни Божией, что искала убежища у нашего очага.


Жнецы опешили и снимают шляпы.


За ее плечами я увидел ангела безмолвного, ее хранителя. Моими смертными глазами видел я, что он плакал. И твердо в это верю я, христиане Божии, и свидетельствую перед вами! Возвращайтесь на ниву жать пшеницу. Не делайте зла тому, кто сам зла не делает. И да не смутит вас в другой раз лукавый враг своим вином! Небо да поможет вам, жнецы, и да будут обильны колосья в ваших руках! И да явит вам святой Иоанн Обезглавленный в восходящем солнце свою главу, если вы пойдете ночью на равнину. И не гневайтесь на меня, пастуха Алиджи, бедного раба Христова!


Женщины, все еще на коленях, продолжают вполголоса свои молитвы. Кандиа начинает фразу, а прочие заканчивают.


Кандиа и Женщины.

Матерь непорочная, молись о нас…

Матерь пренепорочная, молись о нас…

Мать неуязвимая, молись о нас…


Жнецы склоняются к земле. Потом молча удаляются по опаленной солнцем равнине. Облокотясь о край стены у двери, Алиджи следит за ними взглядом. Среди тишины раздаются голоса на тропинке.


Голос. Ладзаро ди Роио, иди домой!

Другой голос. Не ходи, Ладзаро! Не ходи!


Алиджи вздрагивает, выпрямляется и, закрываясь рукой от солнца, смотрит вдаль, сквозь яркий полуденный свет.


Кандиа и Женщины.

Дева благоразумная, молись о нас!..

Дева названная, молись о нас!..

Дева могущественная, молись о нас!..

Алиджи. Отец! Отец! Что с тобой? Почему ты в повязке? Кровь у тебя течет, отец?.. Послушайте, скажите, люди Божий! Кто его ранил?


Ладзаро ди Роио появляется у входной двери с перевязанной головой, его поддерживают два человека, одетых так же, как и прочие жнецы. Кандиа вскрикивает, встает с колен и смотрит на мужа.


Алиджи. Остановись, отец! Видишь ли на пороге знак нашего спасения? Нельзя тебе войти, не склонив колен. Если кровь эта неправедна, не можешь ты войти.


Двое провожатых поддерживают раненого, который, шатаясь, склоняет колена.


Кандиа. О, дочери, дочери мои! Все было правда! Будем плакать! Горе над нами!


Дочери обнимают Кандиа. Женщины, державшие на головах корзины, снимают их и кладут на землю, прежде чем встать с колен. Мила ди Кодра, все еще подавленная, поднимает с земли свой платок и закрывает им свою голову. Потом, точно скользя по земле, идет к двери. Быстро и безмолвно выпрямляется у стены, прислонясь к ней. И, неподвижная с покрытой головой, ждет момента, чтобы скрыться.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Пещера в горах с широким выходом на каменистую тропинку. С одной стороны пол пещеры частью закрыт досками и брусками дерева. В широкую арку в глубине пещеры видны зеленые луга и далекие снежные вершины гор, по которым бродят облака. В пещере — покрытые овчинами ложа, грубые деревянные столы, мешки, мехи для вина, полные и пустые, станок для токарной и резной работы и на нем разные инструменты: нож пила, резак; возле — изделия из дерева, веретена, большие и малые ложки, ступки, пестики, подсвечники, свирели. Справа большой ствол орехового дерева, внизу еще покрытый корой, а в верхней части обработанный в виде человеческой фигуры с крыльями, до пояса она еще едва отделана резцом, но крылья почти закончены. С левой стороны, в углублении скалы вроде ниши, горит лампада. Возле висит корнемуза. Вдали слышится изредка звон колокольчиков на животных в стадах среди тишины горного уединения, под вечер, вскоре после осеннего равноденствия.

Сцена I
Мальде, искатель кладов, и Анна Онна, собирательница трав, старуха, спят в своих рубищах, вытянувшись на овчинных шкурах. Косма, отшельник, в темной длинной одежде, также спит, но сидя, обняв колени руками и положив подбородок на колени. Алиджи работает своими инструментами над изваянием из орехового ствола. Против Алиджи сидит Мила ди Кодра и смотрит на него.


Мила ди Кодра.

Безмолвный стоит Покровитель,
искусно изваян из древа,
не внемлет речам изваянье,
усердной мольбе нет ответа.
Тут третья дева сказала
(милость да будет над нами!),
Прекрасная дева сказала:
Вот мое сердце готово!
Если кровь вам нужна для лекарства,
то в моем сердце возьмите!..
Не внемлет речам изваянье,
усердной мольбе нет ответа,
только вдруг все покрылось ветвями!
Зеленая ветвь на устах распустилась,
пальцы стали живыми ветвями…
Изваянье цветет, зеленеет!

Она наклоняется и собирает возле ствола щепки и стружки.


Алиджи. И это изваянье тоже из дерева, Мила. И оно зазеленеет?

Мила (наклонясь к земле).

Если кровь вам нужна для лекарства,
то в моем сердце возьмите!..
Алиджи. И мое изваянье зазеленеет, Мила?

Мила. «Усердной мольбе нет ответа…»

Алиджи. Мила! Мила! Чудо даст нам свободу. Безмолвный ангел еще нас охраняет. Потому что ради него я работаю не моей сталью, а всей моей душой… А ты что делаешь там?.. Потеряла что-нибудь?

Мила. Я собираю стружки. Мы их сожжем и на каждой из них сожжем по зерну фимиама… Спеши с работой, Алиджи! Уходит время. Осенняя луна уже на ущербе, и пастухи начинают расходиться по разным краям: кто идет в Апулию, кто к Риму. А куда пойдет любовь моя?.. Всюду, куда пойдет Алиджи, пусть будут перед ним луга и водные источники и да не будет бури!.. И пусть вспоминает он меня, когда наступает ночь.

Алиджи. В Рим пойдет Алиджи. Туда, куда ведут все дороги. Пойдет со своим стадом к Риму великому, чтобы о милости молить наместника Господа нашего. Он пастырь всех пастырей… В Апулию не пойдет теперь Алиджи, а прежде всего к Госпоже нашей Богоматери Славянской и через Алаи д’Аверна пошлет в дар два этих подсвечника кипарисовых и с ними две восковые свечи, да не забудет о нем Святая Дева, покровительница путешествующих! А потом, когда изваян будет этот ангел, положит Алиджи изваяние на мула, который шаг за шагом повезет его.

Мила. Спеши с работой, спеши! Уходит время. До пояса он еще скрыт в стволе древесном, ноги еще связаны, руки без перстов, и очи не смотрят. Постарался ты сработать крылья, перо к перу, но летать он еще не может.

Алиджи. Пособит мне Костанцо-живописец, Костанцо ди Бизенья, что пишет картины на повозках. Я с ним договорился, и он мне покроет изваянье лучшими красками. А еще, может быть, в обмен на барашка дадут мне братья в аббатстве немного золота в листах, чтобы украсить крылья и ворот одежды.

Мила. Спеши, спеши! Уходит время. И ночь уже длиннее дня. Мрак поднимается с равнины, когда еще не ждешь его, глаз перестает управлять рукой, и слепая сталь не помогает художнику.


Косма вздрагивает во сне и жалобно вскрикивает. Издали доносится пение пилигримов.


Мила. Грезит Косма праведный. И кто знает, о чем он грезит?.. Слушай! Слушай! В горах поют паломники, верно, идут ко святой Марии Всесильной, Алиджи, в твой край, где дом твой, где твоя мать! И, может быть, пройдут близко-близко, и мать услышит их, услышит и Орнелла, и они скажут: «Эти богомольцы пришли с гор, где пастухи со стадами, а Алиджи нам не прислал привета».


Алиджи, наклонившись, работал топором в нижней части ствола. Пораженный ее словами, он выпускает из рук топор и, взволнованный, поднимает голову.


Алиджи. Ах, зачем ты коснулась там, где сердцу больно!.. Мила! Я побегу за ними, догоню их на дороге и буду просить их крестоносца, что идет впереди, передать привет мой… Но что же я скажу?..

Мила. Ты скажешь: «Добрый человек, прошу тебя, если пойдешь долиной Сан-Бьяджо, мимо деревни Акваргова, вызови там из дому женщину по имени Кандиа делла Леонесса… И остановись там на отдых, потому что принесет она тебе чашу вина, чтобы освежиться, и еще что-нибудь, наверное… Остановись там и скажи ей: „Твой сын Алиджи приветствует тебя, а вместе с тобой и сестер… и Виенду, супругу… И обещает он тебе спуститься с гор, чтобы снова принять от тебя благословенье в мире. И еще извещает он тебя, что был избавлен от всякого зла и опасности и от лукавого врага… и что никогда больше не принесет он ни раздора, ни слез матери, супруге, сестрам…“»

Алиджи. Мила, Мила! Какая буря потрясает твою душу и ее покоряет? Буря внезапная, буря страха! И голос угасает на твоих губах, и кровь уходит с твоего лица… Зачем ты хочешь, чтобы лживый привет послал я моей матери?

Мила. Правду, правду говорю я тебе, брат мой дорогой! Такую же правду, как то, что не согрешила я с тобой ни в чем, а как свеча, зажженная пред твоей верой, горела я чистой любовью. Правду, правду говорю я тебе. Иди, иди! Беги на дорогу к богомольцам, и пусть их крестоносец передаст послание мира в Акванову… Для дочери Иорио настал час разлуки. И да будет так!

Алиджи. Верно, ты съела дикого меду, и он помутил твой разум. И куда пойдешь ты?

Мила. Пойду туда, куда ведут все дороги.

Алиджи. Так ты пойдешь со мной! Ты пойдешь со мной! Долгий путь. Но я посажу тебя на моего мула. И с надеждой пойдем к Риму великому.

Мила. Надо мне идти в другую сторону, моими быстрыми ногами… и без надежды…

Алиджи (к спящей старухе). Анна Онна! Слушай! Проснись!.. Встань! Пойди и отыщи мне черный корень, чтобы он возвратил разум этой девушке!

Мила. Не гневайся, Алиджи! Если и ты будешь в гневе на меня, то не дожить мне до вечера. Под твоей пятой умрет мое сердце.

Алиджи. В мой дом я возвращусь только с тобой, с тобой, дочь Иорио, когда ты станешь моей в святом браке.

Мила. Алиджи, как перейду я тот порог, где ты положил знак нашего спасения? Появился тогда человек окровавленный, и его сын сказал: «Если кровь эта неправедна, ты не перейдешь через порог…» Было то в полдень, в канун святого Иоанна. Было тогда время жатвы… Теперь мирно отдыхает серп, висящий на стене, в житнице лежит зерно, а горе, посеянное людьми, растет.


Косма делает во сне тревожные движения и стонет.


Алиджи. Знаешь ли ты, Мила, кто поведет тебя за руку?

Косма (вскрикивает). Не развязывайте его уз! Нет, нет! Не развязывайте!

Сцена II
Косма опускает руки с колеи и поднимает голову, пробуждаясь.


Мила. Косма! Косма! Что ты видел во сне? Скажи, что видел?


Косма встает.


Алиджи. Что ты видел? Скажи, что ты видел?

Косма. Ужасы восстали против меня. Я видел… Но не все я должен говорить. Всякий сон, посланный от Бога, да очистится огнем, прежде чем поведан будет людям. Я видел сон и расскажу его. Но да не произнесу я недостойно имя Божие в рассуждениях моих, пока над головой моей еще туман.

Алиджи. О, Косма! Ты святой и праведный человек. Много лет ты омывал себя водами снегов. Водами, бегущими с гор, ты утолял свою жажду пред небом. Сегодня ты спал в моей пещере на руне овечьем, очищенном серой для того, чтобы бежал от нас инкуб, дух наваждения. Во сне видел ты видения. Око Божие над тобой. Помоги мне твоим разумением. Я буду говорить, а ты мне дай ответ.

Косма. Не научен я премудрости, юноша. И разума у меня не более, чем у камней на дороге твоей пастушеской.

Алиджи. О, Божий человек, выслушай меня! Прошу тебя во имя того ангела, что скрыт еще в дереве и, не имея ушей, все слышит.

Косма. Говори правдивые слова, пастух! И доверие имей не ко мне, но к святой истине.

Алиджи. Косма, вот святая истина. С равнин Апулии возвращался я в горы с моим стадом в праздник Тела Божия. Выбрал я место, где поставить овец, и пошел к себе домой на три дня. Застал я дома мать, и она сказала мне: «Сын, хочу я тебе дать жену». Я ей ответил: «Мать, всегда я исполняю твою волю…» Она мне говорит: «Хорошо, вот твоя жена…» Была свадьба. Пришла родня и проводила новобрачную в дом ко мне. Я был точно человек, что все видит с другого берега реки, а пред ним на его пути бежит вода, бежит вечно. Косма! Это было воскресенье. В вине я не пил сок мака, так почему же лег мне на сердце крепкий сон и сердце позабыло обо всем? Будто проспал я семь веков… В понедельник мы проснулись в поздний час. Мать разломила надвое хлеб над головой девы плачущей… Я к ней не прикасался… Родные пришли с корзинами пшеницы. Я же сидел как немой, в великой тоске, будто надо мной была тень смерти…

И вдруг вбегает к нам в страхе эта девушка. Жнецы за ней гнались, злые псы! Хотели взять ее! У нас просила она защиты. И никто из нас не сделал шага, Косма! Только младшая моя сестра бросилась к двери и заперла ее. И вот на нашу дверь кидаются скверные псы со всякими угрозами. С их языков сыплются постыдные слова против этого бедного создания. А родные хотят ее бросить злому стаду! Она в тоске, у очага, молит спасти ее от позора!.. А я… я под властью гневных слов женских схватываю ее руку и влеку ее… И точно я вырываю рукой мое сердце из груди! Она кричит и плачет, а я поднимаю мой посох над ее головой… И мои сестры плачут… И вот за ней я вижу, Косма, моими глазами вижу ангела в слезах! Праведный человек, я его видел! Ангел смотрит на меня, и плачет, и молчит… Упал я на колени, умоляю о прощении. И чтобы наказать за грех вот эту мою руку, беру я огонь из очага… «Нет, не жги себя!» — кричит мне девушка. И еще говорит мне…

О, Косма, о, праведный человек, снеговыми водами ты омывал свое лицо на зорях утренних!.. И ты, старая Анна. Знаешь ты все травы, исцеляющие тело христианское… И ты, Мальде, твоей веткой умеешь ты отыскивать сокровища, зарытые у ног умерших тысячи лет тому назад. Так ведь? А недра гор глубоки… Вас всех спрашиваю я… Вам слышно далекое-далекое… Скажите, почему я, Алиджи, услышал далекий голос, точно из иного мира? Скажите мне!..

И говорит она: «Как будешь ты пасти свое стадо, если изувечишь свою руку, Алиджи?..» И этими словами вырвала она душу из моих костей, вот как ты, старая, вырываешь из земли лечебную траву!


Мила молча плачет.


Анна Онна. Есть одна красная трава, зовется вайда, а другая трава белая, зовется эгуза. Обе растут врозь, далеко, а корни их сходятся в слепой земле и там сплетаются. Тонкие, что не нашла бы их сама святая Лючия. Разная у них листва, а цветы дают одинаковые каждые семь лет. И об этом написано даже в книгах. Косма знает силы Господа.

Алиджи. Слушай, Косма! Сон забвения кем был послан к моему изголовью?.. Невинная рука заперла дверь для спасения, и мне явился ангел для вразумления. И одно лишь слово на устах стало мне заветом навеки. Так что мне та жена с доброй пшеницей, и с чистыми хлебами, и цветами?

Косма. Пастух Алиджи! Верные весы только у Бога. Ищи вразумления у того, кто охранил тебя от греха. От него прими завет оберегать чужестранку. Но та, к которой ты не прикасался, где она?

Алиджи. Я ушел из дома на пастбище после вечерни, в канун святого Иоанна. Перед зарей я уже был в горах выше Капрачинты и ждал восхода солнца. И в его кровавом круге увидел я лик Обезглавленного… Потом пришел я на пастбище, и снова начал пасти стада, и был в горести. И казалось мне, что все еще длится сон… и что мое стадо поедает мою жизнь, как траву… Кто тогда взвешивал мое сердце? А здесь, Косма, здесь у входа увидел я сперва тень, а потом человека. Было то в День святого Теобальдо. На камне сидела эта девушка и не могла встать, потому что ее ноги были изранены. Сказала она: «Алиджи, узнаешь меня?..» Я ей ответил: «Ты Мила…» И больше мы не говорили. И ни в тот день мы себя не запятнали грехом, ни после того. Говорю я истину.

Косма. Пастух Алиджи! В твоей ночи ты зажег светоч чистоты, ты его поставил выше того древнего предела, что еще не переходили твои отцы. Поколебал ты тот заветный предел. А если твой светоч угаснет?.. Разуменье скрыто в сердце человека, как вода на дне глубокого колодца. Смиренный зачерпнет ее.

Алиджи. Я молю Бога, чтобы наложил он на нас печать вечного таинства. Видишь ли, душа работает моими руками над этим деревом, чтобы дать ему подобие того, кто мне явился. Начал я в день Успения, а хочу кончить ко Дню Розарио. И вот мое намерение. Пойду я с моим стадом к Риму и повезу с собой это изваяние на муле. Пойду я к святому отцу, к пастырю всех пастырей, с моим приношением. И буду умолять его, чтобы дал он разрешение: пусть та, которой я не коснулся, вернется к своей матери, свободная от союза, а к моей матери приведу я эту чужестранку, что плачет молча и неслышно. И вот прошу я твоего наставленья, Косма: будет ли дарована мне милость?

Косма. Пути человека всегда кажутся прямыми человеку. Но Господь взвешивает сердца. Высоки стены, высоки стены города и велика в нем дверь железная, а вокруг, вокруг него — могилы, поросшие травой. Твой агнец, Алиджи, не пасется на той траве… Спроси твою мать…

Голос (издали кричит). Косма! Косма! Если ты в пещере, выйди к нам!

Косма. Кто звал меня? Вы слышали голос?

Голос. Выйди, Косма, ради крови Иисусовой! О, христиане, осените себя крестным знамением!

Косма. Здесь я. Кто зовет меня? Что надо?

Сцена III
У входа в пещеру появляются два пастуха в одеждах из овчины, они крепко держат юношу, очень худого, с лицом зеленоватого, точно саранча, цвета. У него руки связаны вдоль тела веревками, которые опоясывают его открытый торс.


Пастух. Христиане, осените себя знамением! Да спасет вас Господь от врага! Чтобы охранить свои уста, прочтите Pater…

Второй пастух. О, Косма! В этом юноше демоны. Вот уже три дня, как они овладели им. Посмотри, посмотри, как они его терзают! Пена изо рта, корчится и весь позеленел. Чтобы привести к тебе, связали мы его веревками. Ты уже освободил от злой пасти Бартоломео делль Чонко в Петраре. Милосердный человек, освободи и его! Изгони из него демонов, исцели его!

Косма. Как его имя и как имя его отца?

Первый пастух. Сальвестро, сын Маттиа, сын Симеона.

Косма. Сальвестро, хочешь ли исцелиться? Мужайся сердцем, сын! Имей веру. Говорю тебе: не бойся! А вы зачем его связали? Развяжите!

Второй пастух. Пойди с нами в капеллу, Косма! Там мы его развяжем. Он мечется и в бешенстве может упасть со скалы. Иди вместе с нами!

Косма. Иду с Богом. Мужайся сердцем, сын!


Пастухи увлекают бесноватого. Мальде и Анна Онна следуют за ними на некотором расстоянии, по временам останавливаясь и глядя им вслед. Искатель кладов, поглощенный мыслью о скрытом в земле, держит в руке оливковую ветку без листьев, раздвоенную на конце и с восковым шаром на более толстом конце. Собирательница трав опирается на костыль, через плечо у нее перекинут висящий спереди мешок с лечебными травами. Вскоре скрываются. Косма у входа оборачивается.


Косма. Пастух Алиджи! Да воздастся тебе за отдых мой под твоим кровом! Меня позвали, и я иду… Прежде чем вступить на новый путь, исследуй, узнай закон. Кто извращает путь свой, тот будет низвержен. Будь послушен приказанию отцовскому. Следуй наставлениям твоей матери. Сохраняй их всегда в своем сердце. И пусть направит Бог твои стопы! Да не впадешь ты в сети и в огне да не погибнешь!

Алиджи. Косма! Слышал ли ты меня? Я чист! Не запятнал я себя грехом, но сохранил веру. Слышал ли ты от меня о знамениях, что мне послал Всевышний? Я жду того, что справедливо, и налагаю на себя воздержание.

Косма. Говорю тебе, спроси твою мать кровную, прежде чем привести с собой в дом чужестранку…

Голос (издали кричит). Не медли, Косма! Демон его убьет.

Косма (обращаясь к Миле). Мир тебе, женщина! И если с тобой будет благо, то да распространяется оно от тебя, как твоя жалоба безмолвная! Может быть, еще вернусь я сюда…

Алиджи. Ия иду, и я пойду с тобой, потому что не все еще сказал я…

Мила. Правда, Алиджи! Не все еще сказал ты! Иди на дорогу, отыщи крестоносца, чтобы передал матери твое слово.


Косма уходит вдаль по пастбищу. По временам доносится пение пилигримов.


Мила. Алиджи, Алиджи! Не все сказали мы. Легче мне взять в рот горсть пепла или камень, чтобы замкнуть его! Ты один, выслушай меня, Алиджи! Не делала я тебе зла и никогда не сделаю. Теперь здоровы мои ноги и знают путь. Настал час разлуки для дочери Иорио. И да будет так!

Алиджи. Ия не знаю, и ты не знаешь, какой час настанет… Налей масла в нашу лампаду. Налей масла из кувшина, там есть еще. И жди меня, пока схожу я к паломникам. Обдумаю дорогой все, что им сказать.


Направляется к выходу. Мила, внезапно охваченная страхом, зовет его.


Мила. Алиджи, брат мой! Дай мне руку!

Алиджи. Мила, дорога отсюда недалеко…

Мила. Дай мне твою руку! Хочу поцеловать ее. Хочу утолить я мою жажду.

Алиджи (приближаясь к ней). Мила, эту руку хотел я сжечь, несчастную руку, оскорбившую тебя…

Мила. Не помню я. Ты здесь меня впервые встретил, застал сидящую на камне… пришла я бог весть с каких дорог.

Алиджи (подходит еще ближе). На твоем лице не высыхают слезы. Еще одна слеза дрожит на твоих ресницах, когда ты говоришь, дрожит и не падает…

Мила. Стало совсем тихо… Алиджи, слушай! Они перестали петь… Среди трав и среди снегов одни мы с тобой, брат мой! Одни мы!

Алиджи. Ты сидишь теперь на камне, как и тогда… Тогда ты улыбалась, хотя твои ноги были в крови.

Мила. А ты, Алиджи, ты тот самый, что стал на колени в тот день и цветочки святого Иоанна положил передо мной на землю. Я подняла один из них и всегда ношу его с собой в моем плаще.

Алиджи. Мила! Твой голос и утешает меня, и печалит. Вот то же я чувствую, когда в октябре брожу со стадом по морскому берегу.

Мила. Бродить с тобой по берегам и горам… О, если бы таков был мой путь!

Алиджи. Готовься в путь, подруга! Долог путь, но любовь сильна.

Мила. Алиджи! За тобой я радостно пошла бы по горящим угольям, хотя бы не было конца пути!

Алиджи. В горах я буду сбирать травы, а у берегов морские звезды. А когда настанет ночь, на отдыхе твое изголовье будет из мяты и тимьяна.

Мила. Нет мысли у меня об отдыхе. Нет, нет!.. Но эту ночь еще дозволь мне прожить там, где ты дышишь. Еще раз слышать твое дыхание во сне. Еще раз хочу оберегать тебя вместе с твоими собаками сторожевыми!

Алиджи. Ты знаешь, знаешь, что будет. С тобой я делил и хлеб мой и соль. И буду делить с тобой ночлег до конца жизни. Дай мне твои руки!


Они берут друг друга за руки, глядя в глаза.


Мила. Ах, я дрожу! Дрожу!.. Ты похолодел, Алиджи? Ты бледнеешь! Кровь уходит с твоего лица.


Она отирает руками капли пота на его лице.


Алиджи. Мила, Мила! Мне слышится какой-то звук. И вся гора рушится… Где ты? Где ты?.. Все исчезает…


Он протягивает к ней руку, как бы ища опоры. Они целуются. Потом падают на колени друг против друга.


Мила. Помилуй нас, Дева Святая! Алиджи. Помилуй нас, Христе Иисусе!


Глубокое молчание.


Голос (извне, зовет). Эй, пастух, тебя ищут!


Алиджи встает и шатаясь идет на зов.


Голос. Черная овца упала и разбилась… Зовет тебя хозяин фермы. Иди скорей! Говорит, пришла женщина с корзиной. Неизвестно, кто она… Тебя ищет.


Алиджи оборачивается и смотрит на Милу, которая все еще на коленях, потом он окидывает взглядом все вокруг.


Алиджи (тихо). Мила, налей масла в светильник, чтобы не погас. Смотри, едва теплится. Налей масла из кувшина: там есть еще. И дождись меня. Я до ночи вернусь. Не страшись. Бог прощает. Зачем нам трепетать? Простит нам Мария… Налей масла в лампаду и моли ее о милости.


Уходит по пастбищу.


Мила. Даруй мне твою милость, Дева Святая! Пусть найдут меня здесь мертвую и отсюда пусть снесут меня в могилу. Не было греха перед Твоими очами! Не было греха! Уста не согрешили. Готова умереть я пред Твоими очами. Но нет силы у меня уйти. А жить с ним вместе не суждено мне…

Мать милосердная! Злого умысла не бывало у меня. Лишь замутился чистый источник. И стыдно было мне пред Небом. Но ты изгнала из моей памяти тот стыд, о, Мария! Родилась я снова на свете в тот день, как родилась моя любовь. На то была твоя воля, Дева милосердная!

Вся моя кровь во мне от той, кто далеко, далеко покоится под землей, от той, кто прожила на свете без вины. О, пусть она меня видит в этот миг!.. Нет, не согрешили уста… Ты это ведаешь!.. Не согрешили уста! И если содрогалась я, то это был уже трепет смерти в моих костях. Своими пальцами я себе закрою глаза.


Двумя пальцами каждой руки закрывает веки и наклоняется лицом к земле.


Я слышу смерть! Близко ко мне слышу смерть! Трепет растет во мне. Сердце не знает покоя!..


Порывисто встает.


О, я несчастная! Он мне сказал, три раза сказал, а я еще не исполнила… «Налей масла», — сказал он мне. И вот огонь угасает…


Подбегает к глиняному сосуду, прислоненному к доске, смотрит на дрожащий и угасающий огонек, который она хотела бы поддержать своей молитвой.


Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…


Схватывает глиняный сосуд, который скользит из ее рук, ищет стеклянный графин, чтобы перелить в него масло, но в опустевшем сосуде находит только несколько капель.


Опустел, опустел! О, Дева! Даруй мне только три капли масла, три святые капли, что предназначены мне для последнего помазания! Две для рук, одна для губ моих, все три для моей души! Если буду я жива, когда вернется он, что я ему скажу? Прежде чем меня увидеть, он увидит, что погасла наша лампада. И если любовь моя не имела даже силы поддержать в ней свет, то на что ему моя любовь?


Она еще раз заглядывает в глиняный сосуд, поспешно ищет масло в других кружках, шепчет про себя молитву.


О! Пусть не угаснет еще недолго, недолго, сколько нужно, чтобы прочитать Ave Maria, прочитать Salve Regina!..


В тревожных поисках идет к выходу из пещеры, слышит шаги, замечает тень женщины, начинает звать и кричать.


Добрая женщина! Христианка! Пойди сюда! Да благословит тебя Бог! Пойди ко мне, сам Бог тебя прислал! Что у тебя в корзине? Нет ли немного масла для лампады? Дай мне немного, ради бога! А потом войди сюда и выбери себе что хочешь… ложки, веретена, прялки — все, что хочешь! Мне надо масла, чтобы не погас огонь. Если погаснет, то навсегда закрыта для меня дорога в рай. Сделай для меня дело милосердия!

Сцена IV
У входа пещеры появляется женщина под черным покрывалом, снимает с головы деревянный короб, молча ставит его на землю, снимает с него кусок холста, закрывавший его, отыскивает маленький сосуд, полный масла, и подает его Миле.


Мила. О, будь благословенна! Будь благословенна! Бог воздаст тебе и на земле, и в небе. Я вижу, ты одета в черное. За твое доброе дело Святая Дева даст тебе увидеть лицо того, кто умер у тебя.


Она берет сосуд с маслом и тревожно оборачивается к лампаде.


О! Погибель надо мной! Погасла!


Сосуд падает из ее рук на землю и разбивается. Она стоит неподвижно, охваченная ужасом предчувствия. Женщина под покрывалом быстро наклоняется молча к пролитому маслу, берет его на концы пальцев правой руки и касается ими своего лба. Мила смотрит с грустью на пришедшую, отчаяние и покорность слышатся в глухом звуке ее голоса.


Мила. Прости мне, путница Христова! Не помогло мне твое милосердие. Разлилось масло, и сосуд разбился. Злая судьба надо мной… Скажи мне, что желаешь взять. Все это — работа пастуха… Хочешь новое веретено и прялку? Скажи, что желаешь? Сама я не знаю… Я уже в другом мире…

Женщина (под покрывалам, дрожащим голосом). Дочь Иорио! Пришла я к тебе и принесла эту корзину для тебя. И хочу просить тебя об одной милости…

Мила. О, голос небесный! В глубине души всегда я слышала его.

Женщина. К тебе пришла я из Аквановы…

Мила. Орнелла! Орнелла! Это ты!

Орнелла (снимает покрывало с лица). Да, я сестра Алиджи… дочь Ладзаро.

Мила. Целую смиренно твои ноги, пришедшие ко мне. Снова увидела я твое лицо в час смертной тоски. В сострадании ко мне ты была первой и теперь будешь последней, Орнелла!

Орнелла. В том, что была тогда я первой, горько раскаивалась я. Говорю тебе истину, Мила ди Кодра. И раскаяние мое еще доныне длится.

Мила. Дрожит голос твой нежный… Если нож дрожит в ране, то больше от него страдания, много больше! Ты этого не знаешь, юная душа!

Орнелла. Если бы знала ты, сколько горя! Если бы знала, сколько горя принесла ты мне за то малое добро, что сделала я для тебя! Я пришла теперь из моего дома опустевшего, где слезы и погибель.

Мила. Почему ты одета в черное? Кто умер у тебя? Ты не отвечаешь. Может быть… может быть… твоя невестка?

Орнелла. Ах, ее смерти ты бы желала!

Мила. Нет, нет! Видит Бог! Я страшилась этого, трепетала в душе. Скажи, скажи: кто же? Ответь мне, ради бога! Ради твоей души!

Орнелла. Никто не умер. Но мы все в печали из-за того, кто ушел от нас на погибель своей головы. Если бы видела ты мою мать, то содрогнулась бы поистине! Для нас настала черная пора, горькая осень, какой не бывало ни в один несчастный год!.. В тот день, когда я заперла дверь дома, чтобы спасти тебя на погибель моей семьи, я не считала тебя безбожной. Ты спросила тогда мое имя, чтобы прославлять меня. А теперь моему имени срам и стыд в доме с утра до вечера. Меня позорят и гонят прочь, кричат все: «Она заперла дверь для того, чтобы злое наваждение осталось в доме, у очага…» Нет сил вынести! И говорю я: «Лучше возьмите нож и на куски меня разрежьте!» Вот награда мне, Мила ди Кодра!

Мила. Заслуженно, заслуженно наносишь ты мне удары! Заслуженно даешь мне пить желчь!.. Но возмездие за мою вину настигло меня уже в другом мире… Может быть, за меня будут говорить и эти камни, и солома эта, и дерево… И тот безмолвный ангел, живой для брата твоего… и Дева, пред которой угасла лампада, будут говорить за меня. Не я буду говорить о себе.

Орнелла. Дитя Божие! Кажется мне, будто твоя душа служит тебе одеждой и что могу я ее коснуться, если протяну к тебе руку верующего. Но как могла ты оставить после себя столько зла людям Божьим? Если бы ты видела нашу Виенду! Скоро кожа иссохнет на ее костях, а ее десны стали белее ее зубов. Когда выпал первый дождь, в субботу, мать нам сказала со слезами: «Вот-вот она покинет нас. Повеяло прохладой, и она гнется и тает…» Не плачет только мой отец. Страдание он переносит молча. Но его рана словно отравлена, от воспаления и день и ночь он стонет. Какой-то огонь охватил его голову. И, как безумный, произносит он такие великие хулы, что могут разрушиться стены дома, и все мы в ужасе дрожим… Что с тобой, дитя? У тебя лихорадка? Зуб на зуб не попадет…

Мила. Всегда после захода солнца меня пронизывает холод. Я не привыкла к ночам в горах. В этот час гасят все огни… Но говори, говори без сожаления.

Орнелла. Вчера по одному его слову я поняла, что он задумал идти в горы, к стадам. Вчера вечером он не пришел домой, и вся кровь во мне остановилась. Тогда я собрала вот эту корзину. Сестры помогали мне, мы, рожденные одной матерью, теперь связаны одной печалью… И в этот вечер ушла я из Аквановы, переплыла реку в челноке и поднялась на гору… Ах, дитя Божие! Не вынести мне такого горя!.. И для тебя что могу я сделать? Теперь еще сильней твой страх, чем когда гнались за тобой жнецы.

Мила. Ты его не встречала? Ты знаешь, что ушел он к стаду? Ты в том уверена, Орнелла? Да?

Орнелла. Я не видела его. И не знаю, в горы ли ушел он. Может быть, не придет. Не пугайся! Но слушай, слушай меня: Чтобы спасти свою душу, Мила ди Кодра, покайся и удали от нас злое горе. Отдай нам Алиджи. И иди с Богом. Он помилует тебя.

Мила. Ты сестра Алиджи, и рада я всегда послушаться тебя. И справедливо наносишь ты удары мне, злой женщине, дочери волшебника, колдунье бесстыдной, которая молила тщетно о трех каплях масла, чтобы лампада святая не погасла. Может быть, заплачет обо мне ангел и, может быть, камни будут говорить за меня, но я не стану говорить. Только как сестре скажу тебе… И если это неправда, то пусть встанет из могилы мать моя любимая вот здесь, перед нами, и за волосы повлечет меня в черные недра Земли и проклянет лживую дочь!.. Скажу тебе: у ложа твоего брата я чиста.

Орнелла. Бог всемогущий творит чудеса!

Мила. И вот такова любовь Милы! Такова любовь моя, дитя! Об ином не буду говорить. Рада я послушаться тебя. Знает свои пути дочь Иорио. И уже направилась в путь моя душа еще прежде, чем ты пришла ко мне, невинное дитя. И не сомневайся, сестра, в нем, в Алиджи. Нет на то причины.

Орнелла. Теперь моя вера в тебя крепче камня. Между твоих ресниц прочла я истину. Все остальное — туман. А я, бедная, теряю силы… Смиренно целую твои ноги, знающие путь. Пойду я проводить тебя в дорогу с состраданием. Буду молиться, чтобы зачтен был тебе в подвиг каждый шаг твой в пути и чтобы отстранилось от тебя всякое горе. И в тех страданиях, что испытали мы, не буду винить тебя. Не буду осуждать твою любовь. Нет вины на тебе и на моем брате, и потому мое сердце назовет тебя сестрой… Моей сестрой в изгнанье. И в моих сновидениях на заре я буду тебя видеть.

Мила. Ах, я уже простерта под землей, под черной землей, и уже закрыты мои глаза… И последний завет мира слышала я от тебя.

Орнелла. Для твоей жизни я все тебе сказала. Тебе в дорогу я собрала немного пищи, чтобы было на первое время. Для тебя уложила я в корзину и пищу, и питье… Вот только масло пролилось. Но цветок не положила я в корзину, прости мне, не знала я!..

Мила. Голубой цветок, ядовитый аконит, не положила ты для меня. И еще не положила ты для меня саван из холста, сотканного на станке вашем, что видела я между очагом и дверью.

Орнелла. Мила, дождись часа Христова! Где же брат мой? Возле стада не было его. Где он?

Мила. К ночи он, наверное, вернется! Надо спешить мне, надо!

Орнелла. Ты не хочешь еще раз его увидеть? Говорить с ним? Куда пойдешь ты ночью? Останься здесь. И я останусь, и втроем мы будем делить горе. А потом, на заре, ты пойдешь своей дорогой, а мы своей.

Мила. Теперь еще недолги ночи. Надо мне спешить. Ты не знаешь: есть у меня от него напутствие, какое два раза не дается. Прощай! Иди к нему навстречу, найди его. Наверное, он возле стада, удержи его, говори ему о тех, кто страдает там. И пусть он за мной не следует. Буду я скрываться в пути… Благословенна, благословенна будь навеки! К его скорби будь нежна, как была к моей. Прощай, Орнелла, Орнелла, Орнелла!


Говоря это, она постепенно отступает в тень, в глубину пещеры, в то время как Орнелла с подавленным рыданием убегает вдаль. Издали еще раз доносится пение пилигримов уже из долины.


Сцена V
Входит Анна Онна, прихрамывая, со своим мешком лечебных трав и опираясь на костыль.


Анна Онна (взволнованно). Он освободил его от бесов! Слышишь ли, женщина равнины? Он исцелил бесноватого, выгнал из него демонов, он, Косма! Он праведный… Громко заревел юноша, как бык, и упал, будто пораженный в грудь ударом… Разве тебе не слышно было здесь? А теперь на траве спит крепко, а пастухи стоят вокруг и смотрят. Пойди, пойди, посмотри и ты! Да где же ты? Что с тобой?

Мила. Анна Онна, дай уснуть мне! Старая моя! Я отдам тебе вот эту полную корзину с едой и питьем.

Анна Онна. Что за женщина отсюда убежала? Или похитила она у тебя сердце из груди, что ты звала ее так громко?

Мила. Слушай, старая моя! Я отдам тебе вот эту полную корзину, если ты мне дашь черных семян белены, чтобы уснуть мне… А потом иди ешь и пей.

Анна Онна. Нет их у меня, нет их больше у меня в мешке.

Мила. А в придачу я дам тебе овчину, ты на ней спала сегодня… и дам еще тебе те красные сочные плоды. Потом иди насыщайся и пей вволю.

Анна Онна. Нет у меня, нет больше у меня в мешке. Потише, потише, женщина равнины! Не торопись. Подумай день, и месяц, и год.

Мила. Старая моя, в придачу я тебе дам большой платок и еще три локтя сукна… Если только ты дашь мне тех кореньев, что покупают у тебя пастухи, чтобы сразу умерщвлять волков… Корень волчьей травы. А потом иди и расправь свои кости на отдыхе.

Анна Онна. Нет у меня, нет у меня в мешке. Потише, женщина равнины! Время всегда помогает человеку. Подумай день, и месяц, и год. Травами матери-горы исцеляются болезни и всякое зло.

Мила. Не хочешь? Так я отниму у тебя твой мешок, обыщу его, и что мне понравится, то и возьму.


Она пытается отнять мешок у старухи, которая нетвердо держится на ногах.


Анна Онна. Нет, нет! Ты отнимаешь у меня, старухи! Силой ты берешь!.. Да мне выколет глаза пастух! На части разорвет меня!


Слышны шаги, и у входа видна тень человека.


Ах, это ты, Алиджи! Это ты? Смотри, что делает эта безумная!

Сцена VI
Мила ди Кодра роняет на землю мешок, отнятый ею у старухи, и смотрит на пришедшего, высокая фигура которого обрисовывается в освещенном пространстве входа. Узнав его, она вскрикивает и бросается в темный угол пещеры. Ладзаро ди Роио входит молча, с веревкой, обмотанной вокруг его руки, точно у хозяина, выбирающего быков. Слышны на каменистой тропинке поспешные шаги Анны Онны, спасающейся бегством.


Ладзаро ди Роио. Женщина, не бойся. Ладзаро ди Роио пришел, но без серпа. Потому что понуждать тебя угрозой смерти он не хочет. Много крови потерял он там, на поле в Миспе, и ты знаешь, из-за кого ссора началась и чем кончилась. Но он не требует от тебя платы кровью за кровь… Хотя и жжет ему голову та рана… Черные перья и оливковые листья, масло и сажа из очага, чтобы лечить проклятое воспаление, и так каждое утро и каждый вечер, утро и вечер!


Смеется коротким и жестким смехом.


Когда зашло солнце, услышал Ладзаро, что женщины плачут и стонут не о нем, а о пастухе, которого одна колдунья испортила и держит далеко, на горе… По правде, ты плохо выбрала, женщина!.. Услышал я плач и стоны, и кровь свернулась в моих жилах, не сказал я много слов, как уже высох мой язык! И всегда так, из-за того же самого!.. А теперь ты пойдешь со мной без лишних слов, дочь Иорио! Тут есть у меня и ослица, и вьюк, и веревка пеньковая, и еще другая, слава богу!


Мила стоит неподвижно, прислонясь к стене пещеры, и не отвечает.


Ты слышала, Мила ди Кодра? Или стала ты нема и глуха? Говорю тебе я мирно. Я знаю хорошо, как было тогда дело со жнецами из Норки. Если надеешься против меня найти защиту, так ошибаешься! Здесь нет ни очага, ни родственниц, здесь не звонят колокола в День святого Иоанна… Всего три шага, и я тебя возьму. А еще со мной здесь два добрых кума. И потому говорю я тебе мирно: лучше тебе добровольно покориться!

Мила. Что тебе надо от меня? Раньше тебя уже пришла сюда смерть. Она отступила в сторону, чтобы дать тебе дорогу, а сама осталась здесь. Добыла я себе вот этот мешок, есть в нем коренья такие, что убьют хоть десять волков. Своей рукой положи мне их на зубы, и я их съем… Вот увидишь!.. Съем, как голодный конь траву. А потом возьми меня, похолодевшую, свяжи твоими веревками, положи на твою ослицу, отвези к старшине и скажи: «Вот колдунья бесстыдная…» И сожгут мое тело, а твои женщины придут смотреть и порадуются. Может быть, одна из них протянет свою руку в пламя, и не сожжет ее, и возьмет мое сердце.


Ладзаро сперва берет мешок с травами, смотрит внутрь, потом бросает позади себя с недоверием и презрением.


Ладзаро. A-а! Ты хочешь мне расставить сети. Кто знает, какую порчу хочешь ты навести на меня! По твоему голосу чую западню. Но я тебя возьму.


Он делает петлю на своей веревке.


Не мертвой, не похолодевшей желает тебя взять Ладзаро, слава богу! Желает он с тобой, Мила ди Кодра, собирать виноград в этом месяце, в октябре. Уже готова у него виноградная давильня. Хочет Ладзаро вместе с тобой давить виноград!


Подходит к женщине с наглым смехом. Мила пытается убежать. Он преследует ее. Она бросается то в ту, то в другую сторону.


Мила. Не прикасайся ко мне… Стыдись! За тобой твой сын!

Сцена VII
Алиджи появляется у входа. Увидев отца, он смертельно бледнеет. Ладзаро останавливается и оборачивается. Оба пристально смотрят друг на друга.


Ладзаро. Кто это? Алиджи?

Алиджи. Отец, зачем вы пришли?

Ладзаро. Кровь твоя высохла, что ли, пастух, что ты так побелел от страха?

Алиджи. Отец, что вы хотите сделать?

Ладзаро. Что хочу сделать? Мне подобает спрашивать, а не тебе. Но я тебе скажу: хочу связать этой веревкой овечку и отвести ее, куда мне угодно. А потом распоряжусь и с пастухом.

Алиджи. Отец, вы так не сделаете.

Ладзаро. Как ты смел поднять твое лицо передо мной? Смотри, чтобы я тебе не сделал его совсем красным. Слушай, ты иди к стаду, оставайся там с твоими овцами внутри загона, пока не приду я за тобой. Если жизнь тебе дорога, слушайся меня!

Алиджи. Пусть Бог отвратится от меня, если я не буду вас слушаться, отец! Вы можете распорядиться вашим сыном, но эту девушку оставьте! Оставьте ее плакать одну. Не оскорбляйте ее! Грешно!

Ладзаро. Ах ты нищий Божий! О какой это праведнице говоришь ты? Или сам ничего не видишь? Ослепли, что ли, твои глаза? Или не видишь на ее ресницах и на ее шее все семь смертных грехов? Наверное, если ее увидят твои бараны, то станут ее бодать. А ты мне посмел сказать, чтобы я не оскорблял ее! Говорю тебе: колеи дорожные чище, чем ее совесть.

Алиджи. Если бы не было греха пред Богом, если бы не было вины пред человеком, я бы вам сказал, отец, что вы лжете.


Делает несколько шагов в сторону и быстро становится между отцом и женщиной, закрывая ее.


Ладзаро. Что ты сказал? Чтобы твой язык отсох! Стань на колени, и проси прощенья лицом к земле, и не смей передо мной подняться! Ползком отсюда убирайся и оставайся там с собаками!

Алиджи. Пусть Бог рассудит, отец, но не могу я оставить ее здесь вашему гневу, пока я жив. Пусть Бог рассудит.

Ладзаро. Я тебе судья. Кто я тебе по крови?

Алиджи. Вы отец мне дорогой.

Ладзаро. Я твой отец. И могу я с тобой сделать все, что мне угодно. Ты для меня все равно, что быки в моем стойле, все равно, что кирка и лопата. Захочу я пройти плугом через тебя и сломать тебе спину — хорошо! Благое дело! Если мне понадобится ручка для ножа и захочу я ее сделать из твоей кости — хорошо! Благое дело! Потому что ты — сын, а я — отец и господин тебе, слышишь ли? И мне принадлежит всякая власть над тобой до конца веков, превыше всех законов. И как я был во власти моего отца, так и ты — моей, до тех пор пока меня не зароют в землю. Слышишь ли? И если все это ушло из твоей головы, так я верну тебе память. Становись на колени, целуй землю, и ползком уходи отсюда, и не оглядывайся!

Алиджи. Пройдите плугом через меня, но не трогайте эту женщину!


Ладзаро подходит к нему, не в силах сдержать свою ярость, поднимает над ним веревку и бьет его по плечам.


Ладзаро. Эй, ты! Собака! На землю!


Алиджи падает на колени.


Алиджи. Отец мой! Вот я на коленях перед вами и целую землю. И во имя Бога живого и истинного прошу вас… Ради первого моего крика, когда я родился у вас, когда в пеленках брали вы меня на руки и подносили к святому лику Христа, умоляю, умоляю вас, отец! Не топчите ногами сердце мое горькое, не позорьте его! Прошу вас, не отнимайте света у моего сердца, не отдавайте его в когти лукавому врагу, что бродит близко. Прошу вас во имя ангела безмолвного, что все видит и слышит.

Ладзаро. Уйди, уйди! Ступай вон! Уходи отсюда! Потом я рассужу тебя. Уйди отсюда, говорю тебе! Уйди вон!


С жестокостью ударяет его по плечам веревкой.


Алиджи. Пусть Бог все видит и рассудит меня с вами. Но не подниму я на вас руку.

Ладзаро. Проклятье! Вот я возьму тебя в петлю!..


Бросает на него веревку, чтобы накинуть на него петлю. Но Алиджи хватает веревку и вырывает ее с неожиданной силой.


Алиджи. Спаси меня, Господи!.. Чтобы не поднять мне руку на него!..


Ладзаро в ярости бросается к выходу и зовет.


Ладзаро. Эй! Иенне! И ты, Фемо! Идите! Идите вы сюда!.. Смотрите-ка, что этот делает, удави его змея!.. Веревку дайте! Обезумел он! Грозит мне!


Вбегают два здоровых работника с веревками, Иенне и Фемо.


Он на меня восстал! Злой дух в него вселился. Посмотрите на него! У него ни кровинки нет в лице. Иенне, бери его! Фемо, у тебя веревка, вяжи его! Вяжите его! И уведите прочь. Не хочу я сам марать себе руки. И бегите, позовите еще кого-нибудь.


Два работника бросаются на Алиджи, чтобы связать его.


Алиджи. Братья мои! Не обижайте так меня!.. Не губи свою душу, Иенне! Я узнал тебя! Я тебя помню с детства. Я приходил сбирать оливки на твоем поле, Иенне дель Эта! Помню я… Не срами, не обижай меня!


Работники крепко его схватили и стараются связать, увлекая с собой из пещеры, он отбивается от них.


А! Собаки! Погибнуть вам от чумы! Нет! Нет! Нет! Мила, Мила! Беги! Возьми там топор! Мила! Мила!


Слышится его хриплый и отчаянный голос. Ладзаро загораживает дорогу Миле.


Мила. Алиджи! Алиджи! Да поможет тебе Бог! Воздаст он за тебя!.. Не приходи в отчаяние! Нет у меня силы! Нет силы! Но пока есть во мне дыхание — я твоя! Я за тебя! Верь, Алиджи, придет помощь! Мужайся! Бог тебе поможет!..

Сцена VIII
Мила стоит, устремив взгляд все в ту же сторону и прислушиваясь к удаляющимся голосам. Короткое молчание. Ладзаро в это время внимательно оглядывает пещеру. Издали доносится пение другой группы пилигримов, идущих по долине.


Ладзаро. Теперь ты видишь, женщина, что хозяин — это я. От меня закон. Осталась ты одна со мной. Настает вечер, а в пещере почти ночь. Не бойся, Мила ди Кодра! Не пугайся моего рубца от раны, он покраснел, потому что меня бьет лихорадка. Подойди же! На мой взгляд, ты похудела. У пастуха, наверное, не было хорошего корма для тебя. А у меня там, на равнине, тебе будет всего вдоволь, если пожелаешь. Потому что Ладзаро ди Роио — голова хоть куда!.. Чего ты туда смотришь? Чего ты ждешь?

Мила. Ничего не жду. Никто не идет.


Она зорко смотрит вдаль в надежде, что Орнелла придет ее спасти. Скрывая это и успокаивая Ладзаро, она пытается обмануть его.


Ладзаро. Ты одна со мной… Не надо меня бояться… Сама теперь видишь?

Мила. Я думаю, Ладзаро ди Роио… Думаю о твоих обещаниях… Я думаю… Но кто мне поручится?..

Ладзаро. Не уходи от меня. Держу я свои обещания, говорю я тебе. Пойди сюда!

Мила. А Кандиа делла Леонесса?

Ладзаро. Горькой слюной смачивает она нить пеньки и прядет.

Мила. Три дочери у тебя в доме и невестка. Не верю я тебе.

Ладзаро. Пойди сюда! Не уходи же! Слушай: вот У меня двадцать дукатов защиты в поясе. Хочешь?


Снимает с себя кожаный пояс и бросает его к ногам женщины.


Держи! Слышишь, как звенят? Там двадцать серебряных дукатов.

Мила. Раньше хочу их видеть, хочу раньше сосчитать их, Ладзаро ди Роио… Возьму ножницы и срежу их.

Ладзаро. Что ты туда смотришь? Ах, лиходейка! Наверное, что-то замыслила ты против меня и хочешь держать меня в страхе.


Он бросается к ней, чтобы ее схватить. Она ускользает от него в полутьме и хочет скрыться за изваянием из древесного ствола.


Мила. Нет, нет, нет! Оставь меня! Оставь меня! Не трогай! Вот идет!.. Идет сюда твоя дочь… Орнелла идет…


Она в отчаянии прислоняется к столу, чтобы защищаться от нападения.


Нет, нет!.. Орнелла! Помоги мне!..


Внезапно у входа в пещеру появляется Алиджи, которому удалось освободиться. Он видит в полутьме борьбу, замечает блестящую сталь топора, оставшегося воткнутым в ствол. Бросается и хватает его, потрясает им, обезумев от гнева и отчаяния.


Алиджи. Ради твоей жизни, оставь ее!


Ладзаро падает, пораженный насмерть. Орнелла, которая вбежала в это время в пещеру, склоняется над телом, упавшим у подножия ангела.


Орнелла. О! Ия развязала тебя! И я развязала тебя!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Обширная площадка гумна, в глубине которой возвышается почтенный старый дуб. За ним видна равнина, идущая к горам и пересеченная рекой. С левой стороны дом Ладзаро с открытой дверью. В портике дома сложены разные земледельческие орудия. Справа — овин, давильня для оливкового масла, стоги сена.

Сцена I
Внутри дома лежит тело Ладзаро на земле со связкой виноградных лоз под головой, по обычаю. Плакальщицы возле него на коленях. Одна из них начинает плач, а другие хором подхватывают и в это время наклоняются одна к другой, лицом к лицу. Под портиком дома родственницы, среди них Сплендоре и Фаветта. Виенда сидит на камне, ее утешают мать и крестная. Орнелла отдельно от других, одна, под дубом, устремив взгляд вправо на тропинку, вдаль.


Плакальщицы. Господи Иисусе! Принял он страдание. Какой смертью злою умер Ладзаро! Видели, все видели, как от вершины до низу вся гора устрашилась! Видели, все видели, как в небе солнце ясное лицо свое закрыло!

Увы! Увы! О, Ладзаро! Ладзаро! Какой великий плач, все плачут по тебе!

Покой ему дай вечный, Господи!

Орнелла. Вот идет! Идет! Видно черное знамя… Пыльно на дороге. Сестры, сестры! Подумайте о матери, чтобы приготовилась она… Чтобы ее сердце не разорвалось от горести… Скоро придет он. Там, возле поворота, видно черное знамя.

Сплендоре. Дева Милосердная, во имя Сына распятого!.. Ты одна можешь поведать матери… Скажи ее душе!


Иные из женщин выходят из портика и смотрят вдаль.


Анна ди Бова. Нет, это кипарисы на поле Фиуморбо.

Фелавиа Сезара. Это на земле тень от тучи.

Орнелла. Нет, это не кипарис и не тень от тучи, женщины. Я вижу, то не кипарис и не туча, увы! Это знамя злодеяния… Идет он для предсмертного прощенья, чтобы принять от матери чашу утешенья и уйти к Богу. Ах, зачем и мы не умрем, все мы вместе с ним!.. Сестры, сестры!


Сестры оборачиваются к двери дома и смотрят внутрь.


Плакальщицы. О, Господи Иисусе! Лучше бы на нас обрушилась крыша дома этого! Увы! Какая скорбь великая тебе, Кандиа делла Леонесса! Муж твой лежит, простертый на земле, и под головой нет у него подушки, а только связка виноградных лоз положена.

Увы, увы, Ладзаро, Ладзаро! Плач великий о тебе!

Покой ему дай вечный, Господи!

Сплендоре. Иди, Фаветта! Иди ты! Скажи ей… Иди, дотронься до ее плеча, чтобы она обернулась к тебе… Сидит она на камнях очага, и смотрит перед собой, и ресницей не шевельнет, ничего не слышит и не видит. И сама точно из камня… Дева Милосердная! Не отнимай разум у несчастной!.. Пусть она взглянет на нас и по глазам нашим поймет… Нет у меня силы прикоснуться к ней! А кто решится ей все сказать!.. Сестра, пойди к ней и скажи только: «Вот идет».

Фаветта. И у меня нет сил. Ужас меня берет. Я уже не помню, какая была она раньше, не помню, какой был голос у нее прежде, чем нас постигло горе. Поседела она, с каждым часом все белее и белее ее волосы. Кажется, будто она уже не с нами, далеко от нас, будто сидит она уже сто лет там на камне, и так останется еще сто лет, и о нас не вспомнит. Смотри, как сжаты ее губы! Теснее сжаты, чем губы того, кто лежит там, на земле, немой… Как мне заговорить с ней? Я не смею до нее дотронуться, сказать ей: «Вот идет…» А если она покачнется, упадет и разобьется?.. Боюсь я!

Сплендоре. Ах, зачем мы родились, сестра! Зачем родила нас мать! Лучше бы смерть взяла нас всех в охапку и унесла с собой!

Родственницы. О, как жаль вас, дети! Как жаль вас! — Мужайтесь! Бог поддержит вас. — Печальный у вас теперь сбор винограда, но будет радостнее сбор оливок. Надейтесь, дети! — Есть среди вас одна несчастней всех. Вошла она в дом, приняла благословенье хлебом, а наутро проснулась для горькой жизни, не знает радости и умирает Виенда! — Она уже в ином мире. — И она не плачет и не стонет. — Ах, как жалко тела нашего христианского и всей нашей жизни! Горе всем людям, родившимся на свет.

Орнелла. Идет сюда Фемо ди Нерфа, бежит! А знамя остановилось у белого креста. Сестры, вы хотите, чтобы я пошла к ней и сказала? Может быть, она уже не помнит… А если, боже упаси, ее не приготовить, а он придет и позовет ее, и внезапно мать услышит, то разорвется ее сердце!

Анна ди Бова. Наверняка разорвется ее сердце, если ты, Орнелла, подойдешь и прикоснешься к ней. Ты приносишь несчастье. Ты заперла дверь, ты развязала Алиджи.

Плакальщицы. Кому, Ладзаро, оставил ты свой плуг? Кому? Кто твое поле обработает, кто будет пасти стадо? Отца и его сына враждебного одна петля связала. Смерть злая, позорная: топор, веревка и мешок!

Увы, увы! Ладзаро, Ладзаро, Ладзаро!

Покой ему дай вечный, Господи!


Вбегает Фемо ди Нерфа, работник.


Фемо ди Нерфа. Где Кандиа? Дочери умершего, свершился суд! Целуйте землю, берите пепел! Судья злодеяния дал свой приговор. И народ будет казнить убийцу, и уже взял его в свои руки, Теперь сюда ведут брата вашего, чтобы испросил он прощения у матери своей и чтобы мать дала ему чашу утешения… прежде чем ему отрубят руку, прежде чем зашьют его в мешок вместе со злым псом и бросят в реку там, где водоворот. Дочери умершего! Целуйте землю, берите пепел! Да сжалится Господь наш над кровью невинной!


Три сестры бросаются одна к другой, крепко обнимаются и остаются так, головами близко друг к другу. Время от времени слышится мрачный звук барабана.


Мариа Кора. Зачем, Фемо, ты сказал?

Фемо. А где же Кандиа? Ее не видно.

Чинерелла. Сидит там, у очага, без движения, как немая.

Анна ди Бова. И никто не смеет прикоснуться к ней.

Чинерелла. И дочери боятся.

Каталана. А Алиджи ты видел близко? Что он говорил судье?

Моника делла Конья. Что он говорит? Что делает? Наверное, рычит и беснуется, жалкий человек!

Фемо. Все время стоял он на коленях и глядел на свою руку. И постоянно говорил: «Моя вина!..» И целовал землю перед собой. И его лицо было кротко и смиренно, точно у безвинного. А древесный ствол с изображением ангела был там же, со следами крови. И многие плакали вокруг, а иные говорили: «Он невинен…»

Анна ди Бова. А та злодейка. Мила ди Кодра? Не нашли ее?

Каталана. Где же дочь Иорио? Нет о ней слуха? Кто о ней знает?

Фемо. Долго искали ее в горах, но нет и следа. Пастухи ее не видели. Только Косма, праведник, говорит, что ее видел и что ушла она в какую-нибудь долину сложить там свои кости.

Каталана. Пусть еще живую найдут ее там вороны и выклюют глаза ей! Пусть волки найдут ее живой и разорвут на части!

Фелавиа Сезара. И пусть бы вечно оживало ее тело проклятое, чтобы волки его рвали на части!

Мариа Кора. Молчи, молчи, Фелавиа! Тише! Встала Кандиа, идет. Вот подошла к порогу, выходит… Дети, дети, помогите ей идти!


Сестры размыкают свои объятия и идут к дверям дома.


Плакальщицы. Куда идешь ты, Кандиа? Кто звал тебя? Печать молчания на твоих губах, и ноги твои скованы. Смерть твоя позади себя оставила, и к греху идешь теперь навстречу! Куда ты ни пойдешь, куда ни обернешься, везде отчаяние на пути.

Увы, увы! Прах горести! Увы! Вдова и мать несчастная! Иисусе, Иисусе, помилуй!

Из глубины к тебе взываю, Господи!


Мать появляется на пороге дома.


Сцена II
Дочери, содрогаясь, поддерживают ее, она смотрит на них с изумлением.


Сплендоре. Мать дорогая, вот ты вышла! Может быть, ты выпьешь хоть глоток мускатного вина?.. Или немного лекарства?

Фаветта. Засохли твои губы дорогие. Хочешь смочить их?

Орнелла. Мужайся, мама! Мы здесь, с тобой… Для испытания более тяжкого Бог тебя зовет.

Кандиа. От одного холста идет столько нитей, от одного источника — столько рек, от одного дуба — столько ветвей, от одной матери — столько детей!

Орнелла. Мама, горит у тебя голова. Жарко сегодня. Тяжело для тебя это покрывало. Пот на твоем дорогом лице.

Мариа Кора. Боже мой! Только бы не сошла она с ума!

Чинерелла. Дева Милосердная! Хоть бы бред ее прошел!

Кандиа. И столько времени не пела ее! Не знаю, вспомню ли я голос песни… Но сегодня пятница и петь нельзя: день скорби Господа.

Сплендоре. О, мать моя! Где ты с твоими мыслями? Ты смотришь и не узнаешь нас. Какая дума тебя сокрушает? Помилуй нас, Боже! Что с ней?

Кандиа. Вот это — звезда, а это — чаша таинства, а это — колокольня Сан-Бьяджо, это — река, а это — дом мой… Но кто она, что стоит у дверей?


Страх овладевает девушками, они отступают от матери и смотрят на нее, жалобно вздыхая по временам.


Орнелла. Ах, сестры! Погибла она для нас! И матери лишились. Сошла она с ума, вы видите!

Сплендоре. Горе нам! Бог от нас отступился. Одни мы остались на земле!

Фаветта. Женщины, ройте еще другую могилу рядом с той. И схороните в ней нас трех живыми.

Фелавиа Сезара. Нет, не пугайтесь, дети! Горе потрясло ее душу, это отголосок прежнего. Оставьте ее, пусть говорит. Потом придет в рассудок.


Кандиа делает несколько шагов.


Орнелла. Мать, ты меня слышишь? Куда хочешь ты идти?

Кандиа. Потеряла я сердце дорогого сына тридцать три дня тому назад и не нахожу! Видела ли ты его? Встречала ли его? На горе Кальварии я покинула его, на горе далекой, в крови и слезах.

Мариа Кора. Говорит она стих страстей.

Фелавиа Сезара. Оставьте ее, оставьте, пусть говорит!

Чинерелла. Оставьте ее! Пусть иссякнет ее сердце!

Моника делла Конья. О, Мадонна святой пятницы, смилуйся над ней!


Родственницы с молитвой опускаются на колени.


Кандиа. И вот мать идет в путь. Вот она видит своего сына дорогого. — О, мать, мать! Зачем пришла ты? Среди народа иудейского мне нет спасения. — Принесла я тебе кусок холста, чтобы покрыть твое израненное тело… — Увы, лучше принесла бы мне глоток воды! — Сын мой, не знаю я ни дороги, ни источника. Но если можешь ты склонить ко мне голову, каплю молока я дам тебе. А если нет его во мне, я сдавлю грудь мою с такой силой, что уйдет из нее вся жизнь моя… — О, мать, говори тихо, тихо!


Она прерывает свою мерную речь и вдруг отчаянно вскрикивает.


Мать, мать! Я спал семь веков, семь веков и пришел издалека. И уже не помню моей колыбели.


Пораженная своим криком, она испуганно осматривается, как будто внезапно разбуженная. Дочери подбегают к ней, чтобы поддержать ее. Женщины встают с колен. Слышится ближе звук барабана, постепенно затихающий.


Орнелла. О, как она дрожит! Вся дрожит! Уже душа не владеет ею. Два дня не ела, чувств лишается.

Сплендоре. Мать, кто говорит в тебе? Чей голос слышишь ты в себе?

Фаветта. Выслушай нас! О нас подумай! Взгляни нам в лицо, мы здесь, с тобой.

Фемо. Женщины, женщины! Он теперь близко, вместе с толпой. Знамя уже пронесли мимо цистерны. Несут и ангела покрытого.


Женщины собираются у дуба и смотрят вдаль на дорогу.


Орнелла. Мать! Вот идет Алиджи! Идет Алиджи, чтобы просить прощенья у твоего сердца и чтобы выпить чашу утешения из твоих рук. Пробудись и мужайся! Не проклят он!.. Он покается и будет искуплен святою кровью.

Кандиа. Правда!.. Листьями смятыми остановили кровь… «Сын Алиджи, — сказал он, — сын Алиджи! Оставь серп и возьми посох, будь пастухом и иди на гору…» И была исполнена его воля…

Сплендоре. Слышала ли ты? Твой сын Алиджи идет.

Кандиа. А потом уйдет опять в горы. Что делать мне? Еще я не дошила его новые рубахи, Орнелла!

Орнелла. Идем, мать! Обернись сюда. Перед домом надо ждать его. Простись с ним, он от нас уходит… А потом, вечером, мы ляжем спать все вместе, рядом.


Девушки отводят мать к портику дома.


Кандиа (вполголоса). Спал я и видел сон… Христос сказал мне: «Не страшись…» А святой Иоанн сказал мне: «Будь спокоен…»

Родственницы. Какая толпа за знаменем идет! Вся деревня идет! — Иона ди Мидиа несет знамя. И как тихо идут, точно шествие! — О, какая жалость!.. На голове его черное покрывало. — Деревянные колодки на руках, тяжелые, как ярмо! — В серой одежде, босоногий! — Я положу голову на землю и глаза закрою, не хочу видеть. — Леонардо делла Рошиа несет кожаный мешок, Бьяджо Гудо ведет собаку. — Положите в вино ему дурману, чтобы потерял сознание. — Положите в вино черную траву, чтобы память у него отняло, чтобы ничего не сознавал! — Пойди ты, Мария Кора, ты знаешь всякие лекарства, помоги Орнелле приготовить питье. — Тяжкое злодеяние, но и наказание тяжко! — О, какая жалость!.. Смотрите, все молчат. Идет вся деревня. Покинули виноградники. — Сегодня нет сбора винограда. Сама земля в печали. И кто не заплачет? Кто не заплачет? — Смотрите, Виенда точно близка к смерти. Лучше для нее не видеть и не слышать. О, горькая судьба! Всего три месяца прошло, как приходили мы сюда с корзинами… — Кто измерит все несчастья, что ждут впереди? — Не хватит у нас слез, чтобы их оплакать!

Фемо. Тише, женщины! Молчите! Вот Иона.


Женщины отступают к портику. Глубокое молчание.


Голос Ионы. О, вдова Ладзаро ди Роио! О, люди несчастного дома! Вот идет к вам кающийся.


Появляется высокая фигура Ионы с черным знаменем в руке. Позади его Алиджи в длинной серой рубахе с черным покрывалом на голове, обе его руки в тяжелой деревянной колодке. Возле него человек несет его пастушеский посох, украшенный изображениями, другой несет топор, затем вносят на носилках изваяние ангела, покрытое черным, и ставят на землю. Толпа собирается на свободном месте между деревом и стогами. Плакальщицы на коленях у порога дома поднимают громкий вопль перед умершим.


Плакальщицы. О, сын! О, Алиджи! Что сделал ты, несчастный? Что сделал ты? Кто лежит здесь окровавленный? Кем повержен он на камни?.. Настал час твой. Черное вино смерти ждет тебя. Руку долой, и смерть постыдная! Руку долой, веревка и мешок!

Увы, увы! Сын Ладзаро! Он умер, Ладзаро! Увы, увы! Он умер от твоей руки!

Дай покой. Господи, душе раба твоего!

Иона ди Мидиа. Печаль тебе, Кандиа делла Леонесса! Виенда ди Джаве, печаль тебе! Печаль вам, дочери усопшего, и вам, родственницы! Господь да сжалится над вами, женщины! В руки народа Алиджи, сын Ладзаро, отдан Судьей Злодеяния, дабы руками нашими наказано было то преступление, что обрушилось на нас, подобного ему не запомнят наши старики, и память о таком злом деле погибла среди нас из рода в род, благодарение Богу! И вот привели мы кающегося, чтобы принял он чашу утешения от тебя, Кандиа делла Леонесса. Вышел он из лона твоего, и тебе дозволено покрывало поднять с его лица и поднести питье к его губам, ибо горька будет его смерть… Спаси, Господи, народ твой!

Толпа. Господи, помилуй!


Иона кладет руку на плечо Алиджи и подвигает его вперед. Кающийся делает шаг к матери, потом падает на колени бессильно.


Алиджи. Благослови Господь Иисус и Мария дева! Но тебя, мать моя, не смею я благословлять, не смею назвать, потому что аду преданы мои губы, питавшиеся твоим молоком, от тебя научившиеся произносить святые молитвы в страхе Божьем! Как мог я принести столько зла тебе? В моем сердце есть желание сказать тебе, но замкну я мои уста… О, самая несчастная из женщин, вскормивших сына, певших песню над его колыбелью, держа его в объятиях!

О нет, не поднимай покрывала, чтобы не увидеть лицо трепетного греха! Не поднимай черного покрывала. Я не прошу от тебя питья, потому что малое страдание мне назначено, его мало, чтобы искупить мою вину! Гоните меня прочь! Палками, камнями гоните меня прочь! Гоните, как злого пса, который будет со мной вместе в час смерти… и вонзит свои зубы в мое горло, среди крови моей отрубленной руки, в глубине позорного мешка… а моя душа в тоске будет взывать к тебе: мать, мать!..

Толпа (сдержанно). О, бедная, бедная! Смотрите, смотрите. Вся побелела за две ночи! — Не плачет, не может плакать! — Точно помешанная! — Не движется! Как будто изваяние скорбящей! О, какая жалость! — Помилуй ее, Боже! Милосердна будь к ней, о, Дева! Помилуй ее, Господи Иисусе!

Алиджи. И вас, дети, не дано мне больше звать сестрами и называть вас именами вашими крещеными! Ваши имена были для меня как листья мяты ароматные, что освежают и радуют сердце в часы трудов пастушеских. Но не дано мне больше называть вас! И поблекнут прекрасные имена, и не будет петь о них любовь под окном в ясный час вечера. Никто не пожелает сестер Алиджи… Мед стал отравой…

Гоните меня прочь, как пса! И вы меня гоните! Бейте, бросайте в меня камни! Но прежде дозвольте мне оставить вам, неутешным, две вещи, какими я еще владею, принесли их сюда христиане: посох мой, на нем я вырезал трех дев, схожих с вами, чтобы вместе с вами быть всегда на пастбище… Этот посох и еще изображение безмолвного ангела… его работал я всем моим сердцем!.. Увы! На нем остался кровавый след. Но некогда исчезнет пятно и безмолвный заговорит. И вы увидите и услышите! Я же хочу страдать, страдать, и этого страдания мало для моего раскаяния.

Толпа. О, бедные, бедные! Смотрите, смотрите! в какой он тоске! И они не плачут. — Слез больше нет у них, сгорели у них слезы! — Смерть косит и бросает на землю! — Косит, но к себе не берет! Пожалей их, благой Господи! Дети невинные! Помилуй их, Господи Иисусе! Помилуй!

Алиджи. И ты, дева и вдова! Из сундуков с твоим приданым взяла ты только черную одежду… Досталось тебе только ожерелье из терний и саван, сотканный из дикого льна. Ты плакала и в первую ночь, и после, вечно. В рай ты придешь как невеста новая! Утешит тебя Мария навеки!

Толпа. Бедная, не дожить ей и до вечера! Точно при последнем издыхании! — Густы ее волосы, но тела уже нет у нее… только золотые волосы. — Но побледнело ее золото. — Стала она точно скала, покрытая льном. — Точно трава святого четверга. — О, Виенда, дева и вдова, будешь ты в раю! — Если не для нее рай, то для кого же? — Мадонна, унеси ее на небо! Среди белых ангелов посели ее!

Иона ди Мидиа. Алиджи! Ты сказал твое слово. Встань и пойдем. Уже поздно. Скоро зайдет солнце. А ты не должен услышать Ave Maria, ни увидеть звезды… Кандиа делла Леонесса! Если хочешь быть милосердной, если хочешь дать ему чашу утешения, то не медли. Ты мать ему, дозволено тебе.

Толпа. Кандиа! Кандиа! Подними с него покрывало! — Кандиа, дай ему чашу! Дай ему питье, чтобы смелее перенес он казнь… — Слушай, Кандиа! — Пожалей твоего сына! Ты одна можешь… Тебе дозволено. Пожалей его! Пожалей!


Орнелла подает матери чашку с вином, смешанным с травами. Фаветта и Сплендоре ведут ее, поддерживая. Алиджи влачится на коленях к дверям дома и громко взывает к умершему.


Алиджи. Отец! Отец! Отец мой Ладзаро! Услышь меня!.. Однажды переплывал ты реку в лодке, и была тяжело нагружена твоя лодка, и сбросил ты камень в реку и переплыл ее. Отец! Отец! Отец мой Ладзаро! Услышь меня! Иду я теперь к реке, но не переплыву ее. Иду, чтобы найти на дне ее тот камень, а потом приду к тебе. А ты пройди через меня плугом и навеки растерзай меня! Отец мой! Скоро буду я с тобой!..


Мать приближается к нему с отчаянием и ужасом, склоняется к нему, поднимает с его лица покрывало, левой рукой прижимает щеку сына к своей груди, а правой берет у Орнеллы чашку и подносит ее к губам обреченного на смерть. Слышатся смутные голоса людей, стоящих дальше, на тропинке.


Иона ди Мидиа. Прими, Господи, раба твоего!

Толпа. Боже, будь милостив! — Смотрите, смотрите, какое лицо! — И это на земле видится, Господи! — Кто это кричит? Что такое? — Тише, тише! Кто зовет? — Дочь Иорио! Дочь Иорио! Мила ди Кодра!.. Чудеса Божии! Идет дочь Иорио! — Или она воскресла? — Дайте место! Дайте ей пройти! — Она еще жива! — Так это ты, адская колдунья? — Лиходейка, злая ведьма! Дайте место ей! Пустите ее! — Иди, иди, женщина! — Эй, дайте же пройти! Пропустите во имя Божье!

Сцена III
Алиджи вскакивает с покрывалом на лице, поворачивает голову в сторону криков. Раздвигая толпу, быстро входит Мила ди Кодра.


Мила. Мать Алиджи!.. И сестры Алиджи! Супруга! Вся родня!.. Знаменосец злодеяния!.. Народ справедливый!.. Правда Божия!.. Я Мила ди Кодра!.. Каюсь я! Выслушайте меня! Послал меня Косма, праведник. Спустилась я с гор, пришла сюда, чтобы покаяться перед всеми. Слушайте меня!

Иона ди Мидиа. Тише, тише! Дайте говорить ей, во имя Божье! Кайся, Мила ди Кодра. Народ справедливый тебя рассудит.

Мила. Алиджи, сын Ладзаро, невиновен! Он не совершил убийства! Да, да, его отца убила я, я, топором.

Алиджи. Мила, не лги пред Богом!

Иона. Он сам сознался. Ты солгала. Он виновен, но и ты виновна вместе с ним.

Толпа. В огонь ее! В огонь! Слушай, Иона! Отдай нам ее, мы ее сожжем! — На костер колдунью! Пусть оба погибнут в одно время! Нет, нет! — Я говорил, он невиновен! — Он сам сознался! Сознался! Женщина его подстрекала, а он убил. — Виновны оба! В огонь ее!

Мила. Люди Божьи! Выслушайте меня, а потом меня убейте! Готова я на смерть. Затем я и пришла.

Иона. Молчите, дайте ей сказать!

Мила. Алиджи, сын Ладзаро, ни в чем не виновен. Но он сам о том не знает.

Алиджи. Мила! Перед Богом не лги! Орнелла… прости, что посмел я назвать твое имя… Ты свидетельница, что обманывает она народ справедливый!

Мила. Он сам не знает! О том, что было, не помнит он! Он был околдован. Я помутила его разум. Я дочь колдуна. Нет такого колдовства, которого бы я не знала, которого я бы не делала! Если здесь, среди родни, есть женщина, обвинявшая меня тогда, в канун святого Иоанна, когда вошла я в дверь дома, то пусть она выйдет и повторит обвинение.

Каталана. Это я. Здесь я.

Мила. Свидетельствуй же обо мне, назови тех, кому я болезни причинила, кого я умертвила, кого лишила я рассудка.

Каталана. Я знаю: Джованна Каметра. И нищий из Марано, и Афузо, и Тиллура. Я знаю. Знаю, что ты извела их.

Мила. Народ справедливый! Все вы слышали, что говорит эта раба Божья? Правда это! Каюсь я! Косма праведный растрогал мою темную душу… Сознаюсь во всем и каюсь! Не хочу я, чтобы погиб невинный. Жажду наказанья, и будет оно тяжкое! За все за то, что я приносила бедствия, расторгала узы, разрушала радость, уничтожала жизнь, за то, что в день брака переступила я этот порог, завладела очагом священным и его осквернила… Вино гостеприимства я испортила, не выпила его, а пролила для колдовства. Любовь между отцом и сыном обратила во вражду и ненависть, горем задушила молодую супругу… И волшебством вызвала дорогие слезы сестер себе в защиту. Скажите, скажите, женщины, если только вы знаете Бога, скажите, каковы все мои злодеяния!

Родственницы. Правда, все правда! — Ворвалась она как скверная собака в дом как раз в то время, когда Чинерэлла осыпала зерном Виенду! — И сразу колдовать начала!.. И сразу наслала злую лихорадку на новобрачного. — Мы все тогда кричали против нее, и тщетно! Она сумела всех заворожить. — Да, да, теперь она сказала правду! Слава Господу, теперь все разъясняется.


Алиджи стоит, опустив голову на грудь под покрывалом, в глубоком душевном волнении, и уже начинает чувствовать в крови действие напитка.


Алиджи (порывисто, с силой). Нет! нет! Неправда! Она обманывает вас! Не слушай ее, народ справедливый! Все против нее восстали и позорили ее тогда. А я увидел безмолвного ангела возле нее. Моими смертными очами, что не должны увидеть звезды вечера, я его видел… Смотрел он на меня и плакал! О, Иона! То был чудесный знак, что она от Бога!

Мила. Бедный Алиджи! Бедный юноша, доверчивый и неведущий! То был ангел-отступник!


Все в испуге делают крестное знамение, кроме Алиджи, руки которого в колодках, и Орнеллы, которая отошла от портика и устремила взгляд на жертву добровольную.


Явился тебе ангел-отступник… Не простит мне того Бог. Не простишь и ты вовеки. Явился он твоим очам по наваждению. То был дух нечестивый, обманчивый!

Мариа Кора. Я это говорила тогда, говорила! Я кричала про ее богохульство.

Чинерелла. Ия тоже говорила и кричала. Когда осмелилась она сказать про своего хранителя, я закричала: «Говорит она хулу!..»

Мила. Алиджи, ты не простишь меня, хотя бы и Бог меня простил! Но должна я открыть мое преступление… Орнелла, не смотри так на меня!.. Пусть я одна… Алиджи, когда пришла я на пастбища, когда ты застал меня сидящей на камне в молчании, тогда началась твоя гибель. Ты стал создавать из дерева изображение того ангела… того, что закрыт покрывалом. А я, и утром и вечером, ворожила моим нечестивым искусством.

Ты помнишь, какая у меня была любовь к тебе, какое было смирение в моих речах и во всех поступках перед тобой? Ты помнишь, что не запятнали мы себя грехом, что чистой осталась я у твоего ложа? Откуда же такая чистота и робость у той колдуньи зловредной, что жнецы из Норки называли бесстыдной перед твоей матерью? Так хорошо умела я ворожить нечестивым моим искусством! Разве ты не видел, как я собирала возле ствола стружки дерева и сжигала их, произнося слова? Готовила я тогда кровавый час для Ладзаро из старой вражды, старой злобы на него… Ты оставил топор возле ствола…

Теперь слушайте меня, люди Божьи! Великая власть пришла ко мне над ним, над тем связанным… Почти настала ночь в том недобром месте… Озверел его отец, и взял меня за волосы, и в ярости повлек меня… А он вырвался, чтобы защищать меня… Быстро схватила я топор и ударила с силой, ударила до смерти. И закричала: «Я его убила!..» Сыну я закричала: «Убила я его, убила!» Великая сила была во мне. И мой крик сделал его убийцей в его душе, в рабстве у меня была его душа… «Я убил», — сказал он, когда увидел кровь, лишился чувств и больше ничего не знал.


Кандиа, потрясенная почти животным содроганием, обнимает возвращенного ей сына. Потом отрывается от него и с дикой силой бросается к Миле, как к врагу. Дочери ее удерживают.


Родственницы. Оставьте ее! Оставь, Орнелла! Пусть она вырвет ей сердце! Пусть она съест ее сердце! — Пусть она бросит ее себе под ноги, пусть бьет ее ногами! Пятками пусть бьет по вискам, пусть выбьет зубы! — Оставьте ее! Оставь твою мать, Орнелла! Пусть душа вернется исцеленной в ее грудь!.. — Иона! Иона! Невиновен Алиджи! — Освободи его от колодок! Сними с него покрывало! Отдай нам его! — Теперь народ будет судить! — Рассуди ты, народ справедливый! Вели его освободить!


Мила отступает к закрытому изваянию ангела и смотрит на Алиджи, который уже охвачен опьянением от вина, смешанного с травами.


Толпа. Хвала Богу! Слава Богу! Слава отцу! — Бесчестье отошло от нас. — Клейма позорного нет на нас! — Не из наших людей убийца! Слава Богу! — Убила Ладзаро чужестранка, из Кодры в Фарне. — Говорил я, говорил: Алиджи невиновен! Развяжите его, освободите его! — Матери его отдайте! — Иона! Иона! Освободи его! Судья злодеяния дал тебе сегодня власть над головой человека. Сними голову с колдуньи! — В огонь, в огонь волшебницу! — На костер колдунью! — Исполни волю народа, Иона ди Мидиа! Отпусти невинного! Эй, Иона! — На костер дочь Иорио, дочь Иорио!

Мила. Так, так, народ справедливый! Так, народ Божий! Отомсти мне! И ангела-отступника со мной поставьте на костер, чтобы пламенем он сжег меня, чтобы сгорел со мной!

Алиджи. О, голос обманчивых обещаний! Вырвите этот голос из моей души!.. Он мне казался таким дивным, был так дорог мне! Задушите этот голос в моей душе, как будто никогда не слышал я его, не радовался ему!.. Я был во власти обманчивых слов, исцелите же во мне все раны, что мне нанесла любовь, избороздившая мою душу, точно гору ручья снеговых вод… Изгоните из моей души всякий след!.. Как бы никогда не слышал я этот голос и не верил ему!..

А если вы не в силах это сделать и если я тот, кто слушал, верил и надеялся, если я тот, кто поклонялся ангелу-отступнику, так отрубите мне обе руки, зашейте меня в мешок и бросьте в реку, чтобы я заснул там на семь веков… чтобы заснул я в пучине еще на семь веков и забыл бы о том, что свет Божий видели мои глаза!..

Орнелла. Мила, Мила! Это опьянение от вина смешанного, от чаши утешения, что мать дала ему выпить!..

Толпа. Отпусти его, Иона! Он бредит. — Он выпил зелья в вине… — Пусть мать его уложит спать! — Пусть он заснет, пусть спит! — Да помилует его Господь!


Иона передает знамя одному из своих людей и подходит к Алиджи, чтобы освободить его.


Алиджи. Да, Иона, освободи мне немного руки, чтобы я мог поднять их против нее… Нет, нет! Не сжигайте ее: так прекрасно пламя!.. А хотел бы я призвать умерших, всех умерших моей земли, забытых годов, самых далеких-далеких, что на семьдесят локтей зарыты под землей… Чтобы они прокляли, прокляли ее!

Мила (с криком отчаяния). Алиджи, Алиджи! Ты не можешь!.. Ты не должен!..

Орнелла. Мила! Это опьянение!..


Освобожденный от колодок на руках и от черного покрывала, Алиджи падает без сознания на руки матери. Две старшие сестры и родственницы возле него.


Родственницы. Не страшитесь, это от того вина… у него закружилась голова… Он теряет сознание. — Теперь наступит крепкий сон. — Пусть Бог его успокоит! — Уложите его, пусть спит. — Виенда, Виенда, он возвращается к тебе! — И он, и она возвращаются из другого мира! Слава Господу! Слава Господу! Слава Отцу!


Иона надевает колодки Миле на руки, которые она протянула ему. На голову ей он кладет черное покрывало. Потом берет в руку знамя злодеяния и толкает жертву к толпе.


Иона. Народ справедливый! В твои руки отдаю дочь Иорио. Над многими делала злые волшебства Мила ди Кодра. Казни ее и прах развей по ветру! Спаси народ твой, Господи!

Толпа. В огонь дочь Иорио! В пламя ее! Дочь Иорио и ангела-отступника с ней вместе! На костер! В пламя! На дно Ада!

Орнелла (громким голосом). Мила! Мила! Сестра моя в Господе Иисусе! Целую твои ноги, идущие на смерть! Рай открыт перед тобой!

Мила (среди толпы). Так прекрасно пламя! Прекрасно пламя!

ФАКЕЛ ПОД МЕРОЙ Пьеса Перевод Н. Бронштейна

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Тибальдо де Сангро.

Симонетто и Джильола, дети Тибальдо от первого брака.

Бертрандо Акклодзамора, сводный брат Тибальдо.

Донна Альдегрина.

Анджиция Фура, женщина из Луко — вторая жена Тибальдо.

Аннабелла и Бенедетта, две кормилицы.

Заклинатель змей.

Рабочие.


В стране Пелигнов, в округе Анверсы, близ ущелий Саджитарио, в канун Троицына дня, в царствование короля Бурбона Фердинанда I.

АКТ ПЕРВЫЙ
Сцена представляет необычайно обширную залу в старинном доме Сангров, построенном на выступе горного склона. На несокрушимом остове первобытной нормандской архитектуры оставили свои следы из камней и кирпичей все эпохи, от Анжуйской династии до Бурбонов. Вокруг залы тянется над глубокими аркадами галерея, украшенная богатой скульптурой, одни из аркад закрыты, другие — открыты, многие поддерживаются подпорками. Из трех виднеющихся прямо в глубине аркад сводов средний ведет в роскошный сад, позади железной решетки которого виднеются кипарисы, статуи и цветники, правая аркада заканчивается витой лестницей, которая скрывается в тени, левая, украшенная боковыми мавзолеями, образует свод над дверью фамильной капеллы, откуда сквозь узорчатые оконца струится свет лампад. С правой стороны, за арками, более легкими, поддерживаемыми колоннами, виден балкон в стиле Возрождения, к нему примыкает спускающаяся во двор лестница. Слева в одной из каменных арок проделана маленькая дверь, возле нее — шкафы и полки, со свитками и старинными рукописями. Груды старых пергаментов лежат также на покоробившихся плитках пола и на массивном столе, вокруг которого стоят кресла и стулья. Бюсты знаменитых людей на высоких пьедесталах, большие канделябры из кованого железа, украшенные резьбой скамьи, расписанный портшез, несколько мраморных обломков дополняют обстановку. Фонтан изящной работы, украшенный женской фигурой, высится среди залы со своим опустевшим бассейном. И все вокруг обветшало, повреждено, испорчено, сломано, покрыто пылью, обречено на гибель.

Сцена I
Донна Альдегрина сидит за столом, внимательно рассматривая архивные пергаменты. Бенедетта у веретена сучит нить, Аннабелла вертит мотовило. Через балконную дверь струится свет полуденного солнца.


Донна Альдегрина

Аннабелла, Аннабелла,

Ты слышишь, как дрожат, трясутся стены?

Что значит этот гул?

Не рушится ли дом?

Аннабелла

То Пробо ди Гоннари

Огонь подносит к мине,

Взрывает скалы Пикко — той горы,

Где сходятся границы трех усадеб

В Большом ущелье.

Донна Альдегрина

Вплоть до основанья

Дрожит весь дом. Разрушат мне его!

Ты видишь, Бенедетта, как зияет

Расщелина вон там, среди этих балок?

Ее еще цепями не стянули!

А где же этот Мастро Доменико

Ди Паче? Неужели

Он хочет нашей смерти?

Бенедетта

Он с двадцатью рабочими, синьора,

Работает со стороны балконов,

Он ставит балки, жерди и подпорки

И говорит, что предстоит ему

Всю эту ночь при факелах работать,

Что эта сторона

Вся в трещинах и накренилась так,

Что страшно посмотреть.

Едва камней коснешься,

Как вместо них — песок, а кирпичи

Сырого теста мягче.

Аннабелла

                              В это утро

Из ниши статуя упала королевы

Джованны, а король Роберто в нише

Чуть держится, синьора.

Бенедетта

Упал орел, что украшал гробницу

Епископа Берардо.

Аннабелла

Внезапно замолчал фонтан Джойеты,

Забито щебнем все, а три трубы

Иссякли: в них воды как не бывало.


Встает, подходит к фонтану и поднимает круглую каменную плиту с пола. Пробует пустить воду.


Замок исправен, ключ верчу свободно,

А все не бьет вода!


Опускает плиту, смотрит на фонтан.


Лишь из одной трубы

За каплей капля медленно сочится.

Как жаль! Фонтан так весело журчал.

Бенедетта

Грозит паденьем потолок в покоях

Графини Лоретеллы. Зеркала

Поблекли, дали трещины с боков

(Так тихо, как не рвется даже нитка),

Оставив в пятнах след былых времен,

Забытых лиц, забытых происшествий.

Аннабелла

Запечатлелось в них

Лицо графини и ее дыханье,

Как будто за стеклом

Окна, когда стоят

И ждут кого-нибудь, но вот глаза

Застывшим застилаются дыханьем

(Останови-ка прялку, нитка рвется),

Туманный флер стоит перед глазами,

А гостя жданного все нет и нет…

Бенедетта

Свалились на пол балки, черепицы,

А в дождь или в град — как под открытым небом

В тех комнатах, и через щели крыши

Нередко залетает много птичек…

О чем ты думаешь?

Донна Альдегрина

Где может быть Джильола?

Ведь завтра Духов день. Канун сегодня.

Аннабелла

Сегодня годовщина.

Бенедетта

Да, вечером сегодня.

Аннабелла

Она не захотела, чтобы утром

Служили панихиду по покойной.

Все просит, чтоб служили послезавтра.

Кто знает, почему?

Донна Альдегрина

                            Но где ж Джильола?

Бенедетта

Наверное, в саду плетет венки.

Аннабелла

И для венков срывает дикий мак?

Но алый мак не годен для венков:

Быстрее вянет он, чем засыхает

Струя политой крови. О, синьора,

Запущен весь твой сад и стал печален,

Как полоса заброшенного поля.

Донна Альдегрина

Что делает Джильола? Где она?

Аннабелла

По комнатам все бродит опустелым,

Сегодня, как вчера, и вечно будет

Она с тяжелым сердцем там бродить.

К земле ее пригнула тяжесть горя,

Лишив ее покоя навсегда.

Идет из двери в дверь,

Откроет дверь, закроет за собою,

Взойдет на лестницу, сойдет с другой,

Задумчиво пройдет по коридору,

К балкону подойдет,

Перебежит чрез двор,

Исчезнет за калиткой,

Опять взойдет, чтоб после вновь вернуться.

И ищет, ищет все и не находит…

Ах, этот дом! И кто его построил?

Он так велик, и столько в нем дверей,

Как будто всем несчастьям на земле

Приют хотел строитель предоставить!


Смутно слышатся отдаленные усталые голоса. Доносится припев, сопровождающий тяжелый труд.


Бенедетта

Рабочие поют.

Донна Альдегрина

Ты слышишь, Аннабелла?

Под нами шум глухой,

Как будто бы внизу

Упало что-то… Сбегай, посмотри.

Аннабелла

Оставь свой страх, синьора. То поток

Ревет. Растаяли снега в Террат

И в Аргатоне. Из ручья внезапно

Стал Саджиттарио стремниной бурной.


В то время, как Аннабелла говорит, возле решетки, в глубине средней аркады, мелькает тень человека — появляется и исчезает.


Бенедетта

Какой-то человек! Мужчина! За решеткой!

Я видела его, на нас смотрел он…

Донна Альдегрина

Кто это может быть?


Аннабелла подбегает к решетке и смотрит.


Бенедетта

                               Стоял у входа

И вдруг исчез. Прошел

Через пролом стены

И скрылся за фонтаном

Джиневры. Аннабелла, может быть,

Его ты знаешь?

Донна Альдегрина

                       Кто он?

Бенедетта

Я вечером вчера

Заметила, что бродит

Мужчина возле дома.

Он — заклинатель змей, из козьей шкуры

У пояса мешочки носит он.

Есть у него свирель для заклинанья,

А на руках видны следы подков.

Ты слышала, синьора,

Вчера его свирель,

Когда он змей под окнами сзывал?

Аннабелла

Да, я заметила его: на землю

Он бросился и тотчас скрылся где-то

Под буксами, внизу,

У самого пруда.

Донна Альдегрина

Зачем он здесь? Он голоден, быть может,

И хочет змей своих плясать заставить

Пред нами? Передайте Симонетто,

Что это пляска развлечет его.

Бенедетта

Не для того, синьора, он пришел.

Я расспросить его успела. Ищет

Он женщину из Луко.

Донна Альдегрина

Анджинию?

Бенедетта

Пришел он из Фучино,

Из Марсианской рощи…

Донна Альдегрина

Дальше!

Бенедетта

             Говорит,

Что он ей родственник. Отец, быть может.

Глаза — ее.

Донна Альдегрина

                 Ах, сын безумный мой!..

Аннабелла

(с балкона)

Синьора, дон Тибальдо во дворе

Со сводным братом. Видно, дон Бертрандо

Разгневан. Между ними спор горячий.

Сцена II
Джильола спускается с лестницы и появляется в тени свода, она одета в траур, кажется, будто она неотступно следует за кем-то, кто убегает от нее. Она бледна, тяжело дышит, глаза блуждают. Останавливается и шатается. Говорит разбитым голосом.


Джильола

Где бабушка?.. Ты здесь?

Донна Альдегрина

                                      Джильола!

Джильола

                                                       Мамка,

Ты здесь? Ах, Аннабелла, Бенедетта!

Донна Альдегрина

В чем дело? Что с тобой?

Аннабелла

                                     Ты вся дрожишь.

Бенедетта

Кто испугал тебя?

Джильола

                          Ты не видела

Ее? Скажи, скажи мне!

Донна Альдегрина

Кого, родная?

Джильола

                    Впереди меня

Не шла она?

Донна Альдегрина

                 Кто шел?

Аннабелла

(тихо)

                              Оставь расспросы,

Синьора. Знаешь ведь… Ты ей взгляни

В глаза.

Джильола

(внезапно преодолевает волнение, по мере того как, видение гаснет в ее взоре)

Безумна я. Не это ль хочешь

Ты, мамка, мне сказать?

Безумие в глазах?

Быть может, перешло

Оно ко мне от этой бедной тетки

Джованны, что внизу в темнице стонет,

Ее никто не слышит.

Еще лишь день, лишь день один, а после…

Да, бабушка, ведь завтра — Духов день.

Сегодня ночью — праздник

Пылающих костров.

А если Дух сойдет и на меня

И я заговорю, прерву молчанье.


Садится возле фонтана.


Донна Альдегрина

Не мучь себя! Не раздирай души

Безумными словами.

Ты молода. О новом доме лучше

Подумай — о гнезде, где снова будешь

Петь радостные песни.

Джильола

О, что ты говоришь? Какое слово

Жестокое? И ужас

Звучит в устах твоих. Ты ран моих

Коснулась. Неужели

Не знаешь, что гортань

Моя вся в страшных ранах,

Распухла, посинела

И высохла, умолкнув?

На теле грешном стигмат нет Христа,

Его священного страданья знаков.

Но стигматы на мне

Той женщины, что родила меня,

И раны те горят.

Не может исцелить меня молчанье.

Сегодня год, как мать моя погибла

В ужасной западне, внезапно став

Невинной жертвой козней и лукавства

Коварного, что к смерти

Ее жестокой привели. Но завтра

Я словом разрешу свои сомненья.


Встает взволнованная.


Донна Альдегрина

О, Джильола, терний и отрада

Души моей скорбящей,

Родная Джильола,

Малютка ты моя!

О, не пугай меня,

Голубка, ради бога!

Ты словно вся охвачена огнем,

И скрытая тревога пробудила

Тебя от сна и грез,

Ты вся пылаешь, голос твой дрожит.

Исчезли чары все,

Что были для меня цветком весенним

И сладкой пищей, долго подкреплявшей

Меня среди тоски.

Я более не знаю, та ли ты,

Что голову склоняла на колени

Мои и слушала,

Ресницами не дрогнув,

Волшебные рассказы.

Джильола

Тебя я огорчила? Чем? Не знаю.

Мутится разум мой,

И путаются мысли.

За днями дни проходят.

Там мрак, и пусть никто

Туда не смотрит. Они

Равны, как наша жизнь.

Да, правда: можно жить

И радоваться травке,

Что на окне трепещет,

Волнуемая ветром,

Пришедшим, неизвестно

Откуда. Можно жить

И наслаждаться, видя,

Как падает на землю

Перо летящей птички…

Да, помню… Часто вижу по утрам

Ассунту делла Тэве:

Сидит она на стуле у окна,

Шьет полотно спокойно, равнодушно

И коротает дни.

Встает она, когда отец приходит,

И сердце у нее не замирает

От жалости, что скорбная улыбка

Блуждает на безжизненных устах

Отца, когда по телу пробегает

Позора холод…

Донна Альдегрина

                      О, зачем, родная,

Терзаешь ты меня? Глаза твои

Без слез. Но словно через море

Рыданий речь твоя ко мне струится.

Садись.

Джильола

           Ну, хорошо. Сижу. Теперь

Спокойна. Как бывало, на колени

Твои склоню я голову. Ну, полно,

Страдать не нужно. Шить

Я буду, как Ассунта делла Тэве,

Усевшись у окна. Когда ж придет

Жена отца, тогда я поднимусь

Пред нею, как пред госпожой моей

Законной. Да, я знаю,

Родная, что для всех

Приходит свой черед служить. И та,

Другая, подметала пол,

Работала, не покладая рук,

И ветер встречный часто

Вокруг нее вздымал всю грязь и пыль

И ей в лицо бросал. Я помню все

И вижу, как сейчас.

Донна Альдегрина

Как бронза, голова твоя отяжелела,

А так легка была!

Джильола

Как бронза?.. Почему,

Скажи мне, сотни мыслей

Не весят столько, сколько мысль одна,

Единая? Ну, что ж, ее стряхну я,

Ведь можно жить спокойно.

Ведь не случилось ничего. И дни

Равны, как наша жизнь.

Мой брат еще в постели, и лицо

Свое он повернул к стене. Он вечно

Усталый, вечно преисполнен страха,

И все ж живет… Ты слышишь,

Как мечется Джованна

Там, в верхнем этаже,

В той комнате, что заперта на ключ?

Она кричит и топает ногами,

Пытаясь убежать

И скрыться от кого-то,

Кто заперт вместе с нею,

От страшного и злого

Чудовища, исчадья

Болезни, столько лет ее терзавшей.

Чудовище окрепло и теперь

Является врагом,

Хозяином и стражем,

Оно живет и дышит

Сильнее, чем она,

Ведет беседу с ней,

Не сводит глаз с нее,

Подходит к ней и дышит

В лицо ей, но она

Одна лишь может видеть

И осязать его…

Донна Альдегрина

Нет, нет! Молчи!


Касается своими исхудалыми руками губ Джильолы.


                         Молчи!

Страданьем жгучим вся насквозь душа

Твоя пропитана до корня. Все,

Что горечи полно, тоски, обиды,

Погибели и смерти,

Твоими говорит устами. Ты —

Пророк крушений наших,

Крушений без надежды и спасенья.

О, бедное созданье,

Бедняжечка моя.

Малютка милая,

Дитя мое родное,

Кто, кто тебя утешит?

Кто увлажнит глаза твои сухие

Слезами облегченья? Горе! Горе!

Глаза твои без слез, как камень, сухи,

Пылают точно жниво.

Что в силах сделать для тебя старуха?

Кто может чем-нибудь помочь тебе?

Одна ты, одинока в целом мире.

Джильола

Да, да, исполню я. Должна исполнить.

Должна подняться я

И стойкой быть, пока не грянет час

Моей судьбы. Ну, поцелуй меня,

А вечером вторично поцелуешь.

Вот так… В груди я чувствую отвагу.

Рабочие всю ночь

При свете факелов работать будут.

Всю эту ночь. Я знаю:

Там, где-то в мрачном подземелье

Скрыт красный факел мой.

Тот факел скрыт под мерой,

Прикрыт он мерой, очень старой мерой,

Такой, что ею мерить невозможно

Ни хлеба, ни овса.

И обручи из ржавого железа

Едва скрепляют клепки.

Тем факелом я буду освещать

Работу тех, кто ночью

Все превратит в руины.

И пусть разрушат дом,

А все ж я твердо верю, что одна

Гробница уцелеет.

Я в том клянусь!

Донна Альдегрина

                        Куда идешь, Джильола?

Джильола

Дать клятву.


Идет под аркаду, украшенную мавзолеями, исчезает за дверью капеллы.


Донна Альдегрина

Аннабелла, ты должна

За нею вслед идти.

Не оставляй ее.

Боюсь я за нее.

Аннабелла

Синьора, я не смею.

Она всегда желает быть одна

В капелле, где колени преклоняет

Перед одной гробницей:

А я могу остаться лишь за дверью.

Донна Альдегрина

Иди за ней!.. Взгляни-ка, Бенедетта,

Кто там внизу на лестнице стоит.

Бенедетта

(прислушиваясь)

То голос дон Бертрандо. Вместе с братом

Идет он. Также дон Тибальдо голос

Я слышу.

Донна Альдегрина

Симонетто встал? Пора

Ему вставать. Скажи,

Который час.

Бенедетта

Синьора, скоро девять.

Донна Альдегрина

Ступай наверх. Взгляни,

Не встал ли он. Но если спит еще,

То не буди. А если

Уже встал, пусть примет он

Лекарство.

Бенедетта

                Но, синьора… ведь сестра

Его желает, чтобы Симонетто

Лекарство принимал

Всегда из рук ее.

Донна Альдегрина

                          Зачем?

Бенедетта

                                     Не знаю.

Так хочет.

Донна Альдегрина

               Аннабелла, вскоре я

К больному поднимусь.


Старуха исчезает в тени аркады, тихо зовет кормилицу. Входит вместе с ней в капеллу. Бенедетта, вздыхая, поднимается по лестнице.


Сцена III
Всходят по лестнице, ведущей к балкону, под лесами скрепленных канатами балок, сводные братья Тибальдо де Сангро и Бертрандо Акклодзамора.


Бертрандо

Так, значит, окончательный отказ?

Тибальдо

Нет денег у меня.

Не знаю, как мне быть

С рабочими сегодня.

А если я не заплачу, то Мастро

Доменико ди Паче

Велит подпорки снять, и вся постройка

Погибнет. Слышишь?

Бертрандо

                               Лжешь! Не может быть.

Тибальдо

Ты видишь: мать моя

Обшарила шкафы,

Архив весь перерыла, перечла

Все старые бумаги. Но напрасно

Она трудилась так…

Ах, если бы найти нам договор

И завещанье для того процесса,

Который мы ведем теперь с Мормиле.

Бертрандо

Не уклоняйся, отвечай мне прямо.

В последний раз: дашь денег мне иль нет?

Тибальдо

Ведь я сказал, что у меня нет денег!

Поверь же мне.

Бертрандо

                       Ты лжешь.

Не получил ли ты

Вчера лишь от Крешенцо

Кастольдо сто дукатов за зерно,

Которое ему поставить должен

Лишь после жатвы?

Тибальдо

                             Нет.

Неправда.

Бертрандо

              Как ты смеешь отрицать?!

Я вижу, у тебя

Застыла кровь на этой желтой роже,

Как сало застывает

В мешке из пузыря.

Тибальдо

                            Ты, видно, хочешь

Меня донять обидными словами.

Ведь пашня — не моя, она досталась

В наследство сыну, перейдя к нему

От матери.

Бертрандо

                Но урожай ведь твой.

Тибальдо

Его не в праве трогать я.

Бертрандо

                                     Не ты ли

Как хищник грабишь всех

И всех грызешь как червь,

Точивший на Кресте Святое Тело

Христа, но гвоздь Его не пожелавший

Точить. Все Сангро таковы.

Тибальдо

                                         А кто,

Кто кровь мою сосет,

Кто тянет из меня упорно жилы

Уж двадцать лет?

Бертрандо

                          Всем, что имел я раньше,

Ты завладел с лихвой.

Тибальдо

                                  Что за богатства

Могли в руках Акклодзаморов быть?

Бертрандо

Еще отец твой начал

Нас грабить.

Тибальдо

                   Грабить? Что?

Не между ль Серра Курти

И округом Сиренте

Землей владели вы?!

Не ваши ль там стада

Овец и коз?

Бертрандо

                 Владели мы Челано,

Патерно нашим был,

Айэлли…

Тибальдо

             Было то давно, Бертрандо,

При короле Альфонсо Арагонском,

Тебя с женой отец мой приютил

В дому своем, когда

У вас лишь оставалось

Овец с полсотни, да еще корзины

Плетеные и формочки для сыра.

Бертрандо

Ты смеешь попрекать

Меня благодеянием отца!

Его благодеяньем!.. Должен был

Отец твой все вернуть мне, что награбил

Он у меня. Была его опека

Законным грабежом.

Пусть скажет та, что дважды овдовела…

Тибальдо

Твой рот цепной собаки

Одну лишь брань способен изрыгать.

И ты всегда готов

Зубами в тело до костей вцепиться,

Чтоб получить подачку.

Бертрандо

Тибальдо, не дразни цепного пса!

Тибальдо

Ты хочешь по рукам и по ногам

Связать меня? Ты хочешь

Судьбы Джованны для меня? Живьем

Похоронить меня?

И ликовать потом со всею сворой

Своей распутной банды

Среди развалин Сангров?

Заткни же покрепче рот

Той жертве, чтоб так громко не кричала…

Бертрандо

Смотри в глаза мне прямо, брат Тибальдо:

Ты говоришь о жертвах.

Одна в зрачках твоих

Уже запечатлелась,

О, Моники вдовец и муж служанки,

Марсийского отродья!

Тибальдо

Ого! Неужто видишь

Ту жертву ты в моих зрачках? Конечно,

Ты видел, как преступник побледнел?!


Смеется язвительным смехом.


Бертрандо

Мешок из пузыря с застывшим салом

Бледнеть не может.

Тибальдо

                             Все же.

Ты видишь, я дрожу.

Смотри, какая дрожь

В руках! Не паралич ли у меня?

Бертрандо

Болезнь тебя грызет,

И близок твой конец.

Тибальдо

                               О, судья

Премудрый! Чтоб ты сделал

При виде бледности и дрожи палача,

Которому сказали, что ты видел

Бычачью селезенку,

Висящую у самой двери бойни?

Бертрандо

Не смейся! Берегись! Не смейся так,

Не то во рту твоем я задушу

Твой смех.

Тибальдо

                И чтоб ты сделал,

Когда бы убийца каждый вечер гнал

Из-под постели старым башмаком

Докучливую совесть?

Да… старым башмаком…

Как прогоняют мышь.

Бертрандо

                                Ты все смеешься,

Хотя в глазах твоих сверкает ужас,

И смех твой так скрипит,

Как старая доска, что сорвалась

С верхушки сгнившей крыши,

И над окном повисла,

Концом за ржавый желоб зацепившись,

Со скрипом ветер трет ее о желоб.

Пусть свалится она тебе на шею!

Смотри ж, твой смех к тебе

Вернется в виде слез.

Тибальдо

Я берегусь и так

И не хожу по темным галереям

И узким лестницам, когда я знаю,

Что в доме ты.

Бертрандо

                      Тебя

Я ненавижу каждой каплей крови.

Ты слышишь? Давишь ты

Меня. Твое дыханье

Отравой насыщает

Тот воздух, что вдыхает грудь моя.

Еще во чреве ты

Стал на моем пути: ты родился

От старика презренным

Бескостным слизняком. Твое рожденье

Было нежданным, и его не может

Простить тебе Бертрандо. Слышишь ты?..

Не знаю, почему никто другой

Мне не противен так, как ты. И слепо,

Как дикий зверь, душою всей и телом

Тебя я ненавижу!

Твои шаги, движенья, смех, дыханье,

Все, все противно мне,

И этот белый пузырек слюны,

Что образуется во рту твоем,

В углах, во время речи,

Меня выводит из себя. Смертельно

Я ненавижу пот твоих ручищ,

Точнейший показатель

Болезни сердца!..


Тибальдо внезапно изменяет тон.


Тибальдо

                          Горе мне! Ты прав.

Ужасными отеками водянки

Мои покрылись руки. Знаю я,

Что ждет меня внезапная кончина:

Убьет меня недуг сердечный. Ты ж

Возьми и брось в навоз

То сердце, словно гниль,

И курица, копаяся в навозе,

Его найдет, поднимет и с собой

В курятник в клюве унесет… Бертрандо,

Я отказал тебе

В деньгах, а между тем

Я должен умереть!..

Ну, хорошо: я дам.


Бертрандо подходит к нему.


Бертрандо

Ты болен, брат? Прости,

Я причинить страданий не хотел.

Но знаешь ты, как вспышкам гнева я

Подвержен… Болен ты?

Тибальдо

Я дам… Но у меня здесь нет их. Нужно

Тебе пойти со мной.

Бертрандо

                              Куда?

Тибальдо

                                       Туда,

Где я храню их.

Бертрандо

                       Где же?

Тибальдо

Ах, если бы довериться хоть раз

Я мог тебе, как брату!..

Бертрандо

Не брат ли я тебе?

Тибальдо

Ведь ты сказал, что каждой каплей крови

Меня ты ненавидишь.

Бертрандо

                               Вспыльчив я,

Тебе же раздражать меня приятно,—

А после сам смеешься

Над бешенством моим.

Тибальдо

Так, значит, я довериться могу

Тебе?

Бертрандо

        Скажи же.

Тибальдо

                       Деньги…

Бертрандо

Где? Где?.. Скажи. Я слушаю. Не бойся.

Тибальдо

Ты знаешь слух, что держится упорно

Средь жителей Анверсы,

В долине Саджитарьо,

От Форка д’Ора до Терраты?

Бертрандо

                                          Да,

Я знаю.

Тибальдо

           Сангров дом

Старинный, ветхий, с сотнями покоев,

Весь в трещинах и паутине. Рухнуть

Он может каждый день,

И все же никто тех трещин не замажет

Хоть горстью извести, чтоб поддержать

Наш дом.

Бертрандо

              Да, знаю.

Тибальдо

                            И семья влачит

Полуголодное существованье.

Меж тем в стене слепой

Сокровища хранятся дон Симонэ.

И тайна, как и скупость, переходит

В наследство старшим в доме Сангров.

Бертрандо

                                                          Ну,

И что же?

Тибальдо

              Милый мой,

Как ты нетерпелив!

Так хочешь, расскажу

Тебе, как ржавчиной ключи покрылись,

Как двери все скрипят?

Я расскажу, как все

Покрылось плесенью, трещит по швам,

Гниет и разрушается?

Бертрандо

(мрачно)

                                Тибальдо,

Не уклоняйся!

Тибальдо

(притворно тяжело дышит)

                    Слушай терпеливо.

Ты знаешь, Симонетто,

Мой бедный сын, мой первенец несчастный,

Увы… недолговечен, и, возможно,

Что я лишусь его…

Ах, если б не был ты

Моим врагом!..

Бертрандо

                       Я враг? О, нет!

Тибальдо

                                             Всегда

Готов ты оскорблять меня.

Бертрандо

                                        Но, право,

Без мыслей злобных:

Ты знаешь, вспыльчив я.

Одна нас мать носила. Если ж ты

Меня не отвергаешь, я — твой брат

С открытым сердцем. Бранные слова

Забудь, Тибальдо. Вот рука моя.

Тибальдо

(обрывает свое притворство, с язвительным смехом)

Возьми дукат, один дукат! Дороже

Любовь такого брата

Не стоит. За один

Дукат ее могу купить!..

Бертрандо

                                  Скотина!

Тибальдо

Возьми ж его из влажных рук моих.

Мое больное сердце

От смеха разорвется,

Но это мне приятнее лекарства.

Бертрандо

Не издевайся, или растопчу

Ногой своею спину арлекина!

Клянусь, на этот раз

Ты не уйдешь! Заставлю я тебя,

Ей-ей, грызть мусор твой!

Тибальдо

Оставь меня, животное!

Бертрандо

                                   К земле

Башкой! Акклодзамора

Бьет Сангро!

Тибальдо

                  Нет!.. Оставь меня!.. Убийца!

Бертрандо

Кусаешься как женщина!

Тибальдо

                                     Убийца!

Сцена IV
Мать выбегает из капеллы. За нею выходит Джильола, сопровождаемая Аннабеллой. Останавливается в стороне.


Донна Альдегрина

Бертрандо!.. Сыновья!

Позор! Позор!.. Вы озверели, что ли?!

Не стыдно вам? Хотите, чтоб от страха

Я умерла? Что ж, киньтесь на меня,

Разбейте грудь мою!

Что ж, рвите волосы мои, седые

Скорей от горя, чем

от старости, седые — из-за вас,

Рожденных мной. Тлетворным молоком

Я, видно, вас вскормила,

И каждый день его вы отдаете

Мне в виде слез и яда.

Бертрандо, что с тобой?

Ты вечно гневен, вечно ты враждуешь,

И где бы ни ступил,

Ты оставляешь след когтей своих.

Ты всем готов вредить.

Что ж, руку подними и на меня!

Бертрандо

Молчи! Я знаю, мать,

Что ты меня не любишь с той поры,

Как забеременела, до могилы

Другому верная. И с юных лет

Я чувствовал себя рабом презренным,

И имя древнее мое звучало

В твоих ушах болезненным укором.

Донна Альдегрина

Стыдись! Ведь ты уже не в первый раз

Кусаешь грудь, вскормившую тебя.

Бертрандо

На этот раз мой брат

С зубами кролика хотел отгрызть

Мне пальцы. Ты ж его всегда готова

Взять под свою защиту.

Что ж, защищай его:

Он бледен как мертвец

И дышит тяжело: ему нужна

Защита. Что ж, уговори его

Залезть в постель, прикрыться одеялом

И тихо там лежать.

Донна Альдегрина

Дикарь, не видишь ты,

Здесь дочь его? Лицо

Ее покрыто тайной.

Бертрандо

Скажи ей: если взглянет

Она в зрачки вдовца,

Женившегося снова, то увидит…

Донна Альдегрина

Бертрандо! О, Бертрандо!..

Бертрандо

                                         Умолкаю.

Прощай. Вот твой дукат,

Тибальдо, вот, смотри:

Лежит он на полу

Решеткой кверху. Знак

Плохой. Будь осторожен,


Толкает ногой монету в сторону брата, потом открывает левую дверь, чтобы уйти.


Прощай же, мать.

Донна Альдегрина

(следуя за ним)

                          Бертрандо, подожди!

Не уноси с собой раздора. Руку

Ты брату протяни.

Бертрандо

За тот дукат?

Донна Альдегрина

                   Постой!

Послушай мать свою.

Прошу тебя…


Бросается вслед за сыном. Тот не оборачивается.


Сцена V
Тибальдо де Сангро продолжает сидеть среди груд пергаментов, опустив голову, еще тяжело дыша после борьбы. Он очень бледен. Джильола поднимает голову, смотрит на отца и направляется к нему. Издали слышатся усталые голоса.


Джильола

Оставь нас, Аннабелла.


Останавливается и следит взглядом за кормилицей, которая молча удаляется, скрываясь в тени лестницы. Потом подходит к отцу, голос ее дрожит.


Отец, я здесь одна с тобой, и больше

Нет никого.


Он робко поднимается, слегка шатаясь, не смея взглянуть в лицо дочери.


Тибальдо

                   Джильола!

Джильола

                                    Нет, не должен

Ты улыбаться так. Мне было б легче.

Терпеть удары, чем твою улыбку.

Тибальдо

Нельзя мне улыбаться?.. Почему же?

Страдаешь ты… Не знаю… О, позволь

Мне преклонить колени пред тобою.

Не знаю, в силах ли теперь свершить

Я что-нибудь иное. Осчастливь же

Меня ударом. За удар готов я

Благословить тебя.

Джильола

Нет, нет!.. Не надо на коленях… Встань.


Пауза. Хмурит брови.


Кто голову твою дерзнул пригнуть

К земле?

Тибальдо

             О, сжалься над отцом своим:

Сейчас ты видела его позор.

Джильола

Ты весь дрожишь. Ты стал белей своей

Рубахи.

Тибальдо

           Я… Я не совсем здоров.

Джильола

Скажи… конечно, ты дрожишь… не правда ли,

Дрожишь… не потому…

Тибальдо

А почему?


Пауза.


Джильола

              Отец!

Тибальдо

                      Да что с тобою?

Скажи мне, дочь.

Джильола

                          Ты не боишься, правда?

Тибальдо

Кого?


Пауза.


Джильола

        Ты укусил его?

Тибальдо

                              Джильола!

Джильола

И сильно?

Тибальдо

              Странные расспросы.

Джильола

                                             Сильно!

Конечно, сильно. Правда, ведь его

Ты не боишься?

Тибальдо

(запинаясь)

                       Что с тобой, Джильола?

О чем ты спрашиваешь? Если ты

Видала то, на что не надо было

Тебе смотреть, — прости, прости меня.

Джильола

Все видела и вижу.

Ресниц и век нет больше у меня.

И глаз своих не в силах я сомкнуть.

Теперь я вижу все,

Все ужасы я вижу.

Тибальдо

Джильола, ты ли это?

Скажи, кто дал тебе

Такую силу? Кто,

Кто так кричит в тебе?

Джильола

Забыл ты голос мой,

Стон раненого горла.

Тибальдо

Была ты для меня

Прикрыта пеленой

Своей печали тайной.

Джильола

Возможно ли? Мой голос

Так незнаком тебе?

Ведь целый год носила

Бескровную я рану,

Что мне нанесена

В том месте, где еще

Не смолкли вздохи. Знаешь?

Тибальдо

Как мог тебя я видеть?

Я из души твоей

Был изгнан навсегда

И долго я один бродил по саду,

Куда никто не входит.

Джильола

Сгорело все. Ты не сумел найти

Слов нежности для бедного созданья,

Повергнутого в мрак уединения,

На дно ужасной бездны

И в холод ледников.

Смотри же прямо на меня. Смотри,

Вот дочь твоя, теперь

Она уж не дитя,

Не кроткое созданье…

Покинуло меня навеки детство,

Промчалась в год один моя весна.

И в миг созрела я, но не на солнце,

В тени гробницы я

Созрела. Посмотри же мне в глаза.

Тебя спросить мне нужно.

Спешу. Не терпит время.


Со скорбным усилием отец поднимает глаза, останавливая их на ней.


Тибальдо

О, ужас на лице

Твоем, глаза без век и без ресниц.

Меня ты ненавидишь?

Кто в камень сердце превратил твое?

Джильола

Ты помнишь?.. Скоро вечер,

Наступит этот час…

Тот час, когда позвали мать мою.

Несчастная вошла

В ту комнату. Оттуда,

Спустя немного, вышла со страшным криком

Служанка наша, женщина из Луко.

А жертва уж лежала неподвижно…

Тибальдо

Нет, нет, не продолжай!..

Джильола

Нет, выслушай меня,

Ты должен мне ответить.

Вступил ты в брак с другой.

Ее ты госпожой моею сделал.

Лишили матери меня и дали

Взамен мне госпожу,

Что раньше мыла в нашем доме пол.

Взгляни же на меня: ведь это правда?

Тибальдо

Я не могу… Нет больше сил.

Джильола

                                          И все же

Ты должен мне ответить

Лицом к лицу, глаза

В глаза.

Тибальдо

           Скажи скорее,

Скажи, чего ты хочешь.

Я на тебя смотрю.

Джильола

                           Ты знаешь правду?

Тибальдо

Какую?

Джильола

          Нет, отец, не уклоняйся,

Будь тверд душой, как я тверда, и взоров

Ты в землю не клони.

Кто умертвил ее?..

Но — правду! Правду!

Тибальдо

                                Разве не был то

Удар слепой судьбы, несчастный случай?

Джильола

Молю тебя, отец!

Не лги мне. Говори

Со мной, как будто пред моею смертью,

Как если б я должна

Закрыть навеки уши и уста.

Не знаешь?.. Может быть, подозреваешь?

Быть может, это та,

Что выбежала с криком…

Тибальдо

                                      Нет!

Джильола

                                            Ты бледен

Как смерть.

Тибальдо

                  О, горе! Дочь моя, и ты

Меня подозреваешь в злодеянье?

Ты думаешь, что я подверг тебя

Такому ужасу в том самом доме,

Где родилась ты, думаешь, что я

Способен был связать ужасной связью

Кровавое злодейство

И чистоту твою

Под кровлей, где была ты стражем той,

Что здесь погребена?..

Джильола

Погребена была

В молчании она, среди молчанья,

И лица всех вокруг

Подобны были плитам, что скрывают

Могилы тайну. А твое лицо…

Тибальдо

                                          Мое лицо…

Джильола

                                                           Казалось,

На нем — пятно стыда.

О, как мне жаль тебя, отец. Но все я

Должна сказать. Казалось,

Лицо твое искажено уж было

Той скрытностью, что видела потом

Я много раз, той судорожной маской,

Что на тебя та женщина надела.

Ее тебе не сбросить…

Тибальдо

                                Как? Ты видишь?

Ее ты видишь здесь? Когда я плачу,

Она не сходит?.. Кто ожесточил

Тебя? Кто разум твой

Смутил и так расстроил?

Ты больше не Джильола.

Джильола

Я больше не Джильола. Я созрела.

Не только тень гробницы яд мне в душу

Влила, но и нечистое дыханье,

Что над гробницею ее витает,

И эта жалкая твоя улыбка

Стыда, что служит целый год мне знаком

Твоей святой отеческой любви!

Тибальдо

Страдал я от любви

И без конца грустил я по тебе,

Души твоей изгнанник,

Всех радостей лишенный,

Была ты для меня

Чарующим цветком,

На дереве увядшем;

Джильола

Зачем, зачем ты бросил

Цветочек свой под ноги,

Привыкшие тонуть

В грязи?

Тибальдо

            Могла б ли ты

Понять мое отчаянье, мою

Тоску, все зло, которого нельзя

Исправить?

Джильола

                Как мне жаль тебя! Жестокость

Мне чужда.

Тибальдо

                 Я уйду от вас, исчезну…

Ты хочешь, я уйду?

Джильола

Ты прогони ее.

Тибальдо

                      Меня понять

Не можешь…

Джильола

                   Прогони ее.

Тибальдо

                                     Уйду я.

Джильола

Нет, прогони ее. Петля связала

Тебя. Ты слеп. Я вижу…

Тибальдо

Я слышу ненависть в твоих словах.

Скажи: что видишь ты?

Джильола

Позор вокруг, повсюду ложь, измену.

Мои глаза оскорблены, и я

Закрыть их не могу.

Тибальдо

Слова твои как когти

Вонзаются мне в сердце,

Его сжимая как в тисках. Скажи

Мне все.

Джильола

             Да, да, я все должна сказать,

Как будто перед смертью,

И тем себя очистить от всего.


Пауза.


Ты прогони ее. Тот человек

Хотел затылок твой пригнуть к земле,

И укусил его

Ты в руку… О, позор!..


Закрывает лицо.


Тибальдо

Нет, нет!.. Что знаешь ты? Как можешь знать?

Ты видеть не могла… Нет… Овладел

Тобою гнев слепой…

Голос Анджиции

(в тени лестницы)

Тибальдо! Эй, Тибальдо!

Сцена VI
Входит женщина.


Анджиция

Молчишь ты? Что с тобой?

Ты каменный? Так правда,

Что ты повздорил с братом?

И правда, будто бы у вас дошло

До драки?


Замечает Джильолу.


               А, ты был

Здесь со своим отродьем…

Тибальдо

Здесь дочь моя Джильола.

Я с нею говорил, и нужно нам

Еще поговорить…

Анджиция

                          О чем? Нельзя ли

Послушать мне?

Тибальдо

                       Пойдем

Со мною, дочь, в другое место.

Анджиция

                                               Нет!

Останься здесь. Она же пусть уйдет.

Тибальдо

Анджиция, молчи!

Не ты повелеваешь

В старинном доме Сангров.

Анджиция

Цыпленок скалит зубы?

Вот новость! Смех и только.

Все же я — твоя жена,

И падчерица мне

Должна повиноваться.

Уйди, Джильола, нужно

Поговорить мне с мужем.

Джильола

Служанка! Хоть теперь

В твоем распоряженьи все ключи,

И можешь ты свободно, без утайки,

Пить вина в кладовых

Из всех графинов, все же

Остерегись являться

Ты пьяной перед нами,

Чтоб запахом вина и буйным видом

Не обнаружить своего порока.

Анджиция

Тибальдо, ты не дашь ей оплеухи,

Хоть рядом с ней стоишь? Ты позволяешь

Бранить меня? Эй, берегись, тарантул,

Чтоб я тебя пятой не раздавила!

Тибальдо

Молчи и убирайся прочь отсюда!

Знай: я не потерплю

Насмешек над Джильолой. Недостойна

Ты пыль с ее одежды отряхнуть.

Анджиция

В своем ли ты уме? Иль ты считаешь

Себя еще хозяином моим?

Скажи, о чем вы речь вели? Конечно,

Она, как и всегда,

Тебя против меня восстановляла.

Но против яда есть противоядье.

Джильола

Служанка, яд тебе знаком прекрасно.

Я знаю: ты из рода Марсов. Носишь

Ты имя горечи. Вчера под вечер

Заметила я твоего отца.

Он звал тебя напевами свирели.

Он — заклинатель змей.

Анджиция

                                   Так вот о чем

Вы говорили. Нет, неправда это,

Тибальдо. Нет, он не отец мне, нет!

Его не знаю я.

То человек из Луки.

Просил он подаянья у меня.

Джильола

Уйди и бесноваться перестань.

Увидим после. Этот человек

Недалеко, тебя он всюду ищет,

Но не о нем шла речь.

Анджиция

                                 Ну, так о чем же?

Джильола

Сегодня годовщина.

Анджиция

Ну, да. Чего ж ты смотришь на меня?

Джильола

Смотрю.

Анджиция

            Ну, что ж, смотри. Тебя нисколько

Я не боюсь.

Джильола

                 Смотрю.

Анджиция

Что хочешь мне сказать? Скажи же все.

Ну, говори. Я глаз не опущу.

Нет, нет, не опущу. Поверь, я знаю,

Что говорят всегда твои глаза,

Уставясь на меня:

«Ты это! Ты! Ты! Ты!..» Так что же? Да!

То правда!

Тибальдо

               Нет, Джильола,

Не слушай ты ее:

Она совсем безумна

Как дикий зверь, от гнева

И ненависти разума лишилась

И слов своих сама не понимает.

Не слушай ты ее. Ступай, Джильола!

Нарочно лжет она, назло тебе.

Анджиция

Нет, нет, не лгу я. Это правда, правда!

Я глаз перед тобой не опускаю.

Вот я — перед тобой. Без содроганья

Даю тебе ответ: да, это я!

Тибальдо

Неправда, нет! Она безумна стала

Как разъяренный зверь.

Джильола

О, мать, душа святая! Час настал.

Дала обет я. Поддержи меня!

Мне хватит сил исполнить.

Анджиция

                                      Что исполнить?

Что можешь сделать ты?

Защита мне — отец. Мы вместе были

И будем.

Тибальдо

             Замолчи,

Собака! Убирайся прочь отсюда,

Не то тебя я выволоку вон

За волосы и об пол расшибу!

Анджиция

Бессилен ты: дрожат твои колени,

И ты едва стоишь.

А ты, назвавшая меня служанкой,

Знай: были вместе мы и вместе будем,

И, чтоб меня коснуться,

Переступить должна ты

Чрез своего отца.

Тибальдо

(опускаясь на колени, склоняясь до земли)

Не верь, не верь ей!

Она тебе из мести солгала.

В ней злоба говорит. Клянусь тебе,

Клянусь! Переступи ж через меня…

АКТ ВТОРОЙ
Та же декорация. На склоне дня.

Сцена I
Симонетто сидит возле бабушки, две кормилицы заняты выделкой пряжи.


Донна Альдегрина

Пойди-ка, Симонетто, с Аннабеллой

До вечера немного погуляй:

Тебе развлечься нужно.

Симонетто

Нет, бабушка не хочется: устал я.

Донна Альдегрина

Ты лишь недавно встал.

Симонетто

Уже не видно солнца.

Как ласточки кричат!

Должно быть, дождь пойдет.

Аннабелла

Не бойся летних тучек

Симонетто

Гром гремит.

Аннабелла

То Саджитарио поток ревет.

Донна Альдегрина

Пройдись до эспланады,

Взгляни на Саджитарио. Увидишь,

Как дивно радуга сверкает в брызгах.

Симонетто

Ну, хорошо. Вели

Меня туда в портшезе отнести.

Донна Альдегрина

Ах ты, ленивый мальчик!

Что это за капризы?

Портшез изломан весь,

Не держится сиденье на носилках.

Портшез старей меня:

Еще когда сюда

К нам Моника приехала невестой

И я отправилась навстречу ей

С носильщиками, уж тогда бесцветным

Брокатель красный был.

Симонетто

Как кровь моя бесцветна. Посмотри.

Как долго у меня

На пальце язвочка не заживает!

Еще не затянулась ранка, кровь

Сочится из нее,

Как жемчуг серебристый.

Ах, бабушка, я болен…

Донна Альдегрина

О, нет! Тебе ведь лучше. Ты сегодня

Не бледен так

Симонетто

                     Скажи,

Чем болен я?

Донна Альдегрина

То юных лет недуг.

Ты так растешь. Тебе ведь не минуло

Еще семнадцати.

Симонетто

                        Ты мне сказала:

«Оправишься весной».

Но вот уж лето. Ах, как видно, мне

Недолго жить. Но умереть теперь

Я не хочу. И почему, скажи,

Меня не исцелишь ты? Бенедетта,

Вскормила ты меня,

Ты так сильна, и ничего не можешь

Ты сделать для меня. Все — шерсть да нитки!

Ты, видно, ткешь мне саван.

Бенедетта

Дитя мое! Я с каждой новой ниткой

К Всевышнему с молитвой обращаюсь,

Вправляю ль нитку я, кручу ли пряжу,

Всегда со мною мысль о Симонетто.

Симонетто

Ах, сколько плесени гнилой и пыли

На всех пергаментах! Ты слышишь запах

Гнилой? А что Джойэтта?

Недоставало мне чего-то здесь,

И я не знал, чего,

Как видно, голоса ее.

Аннабелла

                                Воды

В ней больше нет. Канал забит.

Симонетто

                                              Замкнулась

И жизнь Джойэтты. Смолк

Ее веселый смех

И зыбкий плач трех маленьких отверстий.

Остались лишь истлевшие бумаги:

Пергаменты, пергаменты — и только!

При каждом легком дуновеньи ветра

Шуршат листы — то воля мертвецов…

Разбогатеем снова мы! Тогда

Отправите в Неаполь

Вы Симонетто Сангро на портшезе.

И созовете сотни

Врачей вокруг, чтоб вылечить его…

Ах, воздуха мне дайте!

Донна Альдегрина

                                  Не волнуйся.

Ты так устал. Пот выступил на лбу

И на руках.

Симонетто

                К Костанце, в Каппадочу!

Хочу я ехать к тете. Посадите

Меня на мула. Знает

Дорогу он… Как дышится легко

В каштановых садах!.. Еще хочу,

Чтоб дали снова мне мое ружье

И псов моих пятнистых, белых с черным,

С прекрасными глазами

И мягкими ушами…

Хочу вернуться к родникам прохладным,

Куда брать воду женщины приходят

С кувшинами на головах… Верните

Мне комнату мою,

Где спал я между шкафом и комодом

Здоровым, крепким, непробудным сном:

Где аромат лаванды…

Туда хочу вернуться!..

Донна Альдегрина

                                Ты вернешься,

Когда захочешь.

Симонетто

                        Год тому назад

Я был там. В этот самый день был там,

И я не знал, что умерла…

Донна Альдегрина

                                     Когда

Ты хочешь ехать? Завтра?

Симонетто

И ты со мной поедешь, и Джильола,

И Бенедетта с Аннабеллой. Все

Туда поедем!


Пауза.


                    Не позвал меня

Никто, когда внезапно черной оспой

Здесь заболела мама…

Донна Альдегрина

                                  Ведь зараза

Была опасна для тебя.

Симонетто

                                Я мог бы

Поехать, а потом…

Бенедетта

Но донна Моника просила нас:

«Нет, ради бога, нет! Приедет он

И заразится… Пусть подальше будет».

Симонетто

О, горе мне! Ты помнишь, Аннабелла,

То было летом. Мама предложила:

«Мы вечером сегодня

На свежем воздухе накроем стол».

На скатерть с гор спустилася прохлада,

И бабочки летали вкруг огней,

И миндали мы свежие бросали

В павлинов на насестах…


Внезапно встает.


                                      Аннабелла,

Пойдем!

Аннабелла

            Куда? Зачем поднялся ты?

Симонетто

Какой-то шум на лестнице я слышу.

Та женщина идет.

Донна Альдегрина

                          Нет, то Джильола.

Смотри.

Сцена II
Симонетто бежит навстречу сестре.


Симонетто

Ах, это ты, сестра! Откуда

Идешь? Ты в комнате моей была

Все время?

Джильола

                 Да.

Симонетто

(вполголоса)

                       И до сих пор все слышен

Тот крик?

Донна Альдегрина

              Джильола, знаешь, Симонетто

Поедет в Каппадочу.

Симонетто

И ты со мною?

Джильола

                     Да, мой милый.

Симонетто

                                            Завтра?

Джильола

Но раньше надо бы тебе окрепнуть:

Дорога утомляет.

Симонетто

Спокойно мул идет.

Джильола

Теперь непроходимы все ручьи.

Симонетто

Возьми ж меня к себе на эти ночи.

Ты комнату свою мне обещала.

Возьмешь?

Джильола

               Да, да, родной.


Обнимает его за шею и целует.


Симонетто

Как лед застыли руки. Берегись,

Не заболей и ты со мною.

Джильола

                                       Нет,

Сейчас лишь мыла я

Водой холодной руки.

Симонетто

(смотря ей на руки)

                                 У тебя

На пальцах пятна и не сходят… Значит,

Все — правда? За окно

Ты выбросила эти порошки

И все микстуры?.. Бабушка, ты знаешь,

Джильола выбросила все лекарства,

Чтоб я не принимал их больше.

Джильола

                                              Слишком

Противные…

Симонетто

                 О, да!..

Джильола

                            И нет в них пользы.

Донна Альдегрина

Джильола, это правда?

Джильола

                                 Все лекарства

Испортились. Их выбросить пришлось.

Симонетто

Она смотрела пузырьки на свет,

И взбалтывала их,

И на ладонь себе

По капле наливала,

Все, все до одного…


Смеется слабым смехом.


Ах, бабушка, тебе бы посмотреть!

Джильола понимает все и знает

Все дозы, все микстуры.

Джильола

                                     Это правда,

Я знаю все.

Симонетто

                Ты вылечишь меня?

Не оставляй меня!

Джильола

                           Нет, нет, родной!


Прижимает его к себе с почти материнской нежностью.


Симонетто

Найди мне, Бенедетта,

Те ширмочки китайские, на них

Прелестные рисунки: лодки, джонки

С знаменами и парусами. Помнишь,

Сестра? Как часто, прежде чем уснуть,

Мы путешествовали в этих джонках

По гаваням и морю!

Найди их, Бенедетта,

И ими раздели постели наши

В зеленой комнате. Джильола, хочешь?

Сцена III
Из левой двери выходит Тибальдо. Симонетто перестает говорить. Женщины молчат.


Тибальдо

(встревоженный и расстроенный)

Никто не говорит… Умолкли все.

Иль тень вошла? Иль призрак показался?

Все превратились в камень

Ты, Симонетто, что-то говорил…

Ты встал?.. Ну, как твое здоровье? Правда,

Ведь лучше?

Симонетто

Как всегда.

Тибальдо

                Сегодня тоже

Припадок лихорадки у тебя?

Симонетто

Еще не время. Позже будет снова.


Отец подходит к нему и хочет приласкать его. Тот инстинктивным движением отстраняет руку, склоняя голову на плечо сестры.


Тибальдо

Тебе противны ласки?

Донна Альдегрина

Он нервен, беспокоен

И вздрагивает при малейшем звуке.

Позволь ему уйти, Тибальдо. Он

Хотел пройтись немного. Аннабелла

Его проводит. Ну,

Иди себе, дитя, пока не поздно.

Симонетто

Пойдем со мной, Джильола.

Джильола

                                          Постараюсь

Поспеть к тебе. Я вместе с Бенедеттой

Пойду, устрою комнату тебе.

Мы все перенесем туда…

Симонетто

                                      Да, да…

Джильола

Когда вернешься, будет все готово.

Симонетто

Да, да…

Джильола

           Ты быстро не ходи, родной,

Чтоб не устать и чтоб не простудиться.

Сырой травы и пыли избегай.

Кормилица, смотри за ним. Пойдем

Со мною, Бенедетта.

Бенедетта

                               Я сейчас,

Лишь пряжу соберу.


Поднимаются по лестнице и скрываются в ее тени.


Сцена IV
Остаются мать и сын друг против друга.


Тибальдо

Ты не уходишь, мама?

Как от проказы, не бежишь и ты?

Не закрываешь рта,

Боясь вдохнуть в себя

Заразу?

Донна Альдегрина

          Сын, не должен

Ты сетовать. Ты растоптал сердца,

Любившие тебя.

Тибальдо

И больше нет надежды?

Нет жалости?

Донна Альдегрина

                   Зачем позволил ты

Их грязными ногами попирать?

Тибальдо

Я сам облит был грязью…

Донна Альдегрина

Другие невиновны.

Тибальдо

Так, значит, я убийца?


Встает, дрожа, в ужасе от обвинения.


Ты веришь этому? Со слов Джильолы

Меня ты обвиняешь?

Донна Альдегрина

Тибальдо! Сын! Как этот день печален!

Он — точно черный сон, что душит нас.

Мы все дрожим пред мрачною угрозой.

По всем углам таится подозренье:

И пред тобой и за спиной твоей,

И ты его не можешь отогнать.

Ты сам себя боишься,

Кричишь невозвратимые слова…

Тибальдо

Кричал я?.. Что кричал я, мать?

Нет голоса во мне.

Я в зеркало взглянул и не узнал

В нем своего лица. Тогда ударом

Одним разбил я зеркало. Душа

На тысячу кусков

Разбилась и рассыпалась по полу,

Я в них себя увидел

И не узнал. И так не узнаю,

Где правда, о которой

Меня все спрашивают. Мать, ее

Не узнаю я… Мать, ты душу мне

Дала, так ты мне помоги собрать

И вновь соединить ее куски.

Подумай: день рожденья моего

Утратил ценность. Все же

День настоящий с вечностью сравнится,

Коль ты поможешь мне.

Донна Альдегрина

Как мне помочь тебе?

Мы говорим, чтоб скрыть

Тот трепет, что таится в нашем сердце.

И ты и я — мы оба знать хотим

Лишь то, чего другой не произнес.

И в скорби видим только лик обмана…

Тибальдо

Допрашивай меня, зови к ответу,

В душе моей копайся

И истину схвати, что ускользает

От близоруких глаз.

Они сомкнулись, чтоб не видеть правды.

Что видишь ты в печали,

Которая трепещет пред тобой?

Донна Альдегрина

О, горе! Нет печали

Сильнее той, которой

Страдает мать, бессильная утешить!


Пауза.


Тибальдо

Так значит… веришь ты?

Донна Альдегрина

Чему должна я верить?

Тибальдо

Джильола… говорила…

Донна Альдегрина

Когда? Сейчас?.. Так это, значит, правда?

Нет, нет… Я не хотела

Понять.

Тибальдо

           Но как она

Тебе сказала?

Донна Альдегрина

                     Вышла

Из комнаты больного и сказала,

Что выбросила вон

Лекарства Симонетто.

Тибальдо

                                 Ну?

Донна Альдегрина

                                      И подозренье

Ужасное я угадала в ней,

Но не из слов ее:

Здесь Симонетто был,

В его присутствии она сдержалась.

Но, видя нежность страстную, с которой

Она к груди скорбящей прижимала

Больного Симонетто,

Я угадала все.

Возможно ли? Нет, нет!

Не может быть… О, ужас, о, позор!

Тибальдо

О, о!.. Зачем живу я?

Зачем ты родила меня на свет?

Зачем ты охраняла

Меня с тех пор, как первым криком я

О помощи взывал?

Открой свои глаза,

И на лице моем увидишь ужас.


Отнимает ее руки от лица.


Да, да, конечно. Существует то,

Чего не может быть.

Я был в неведеньи: и ты, не зная,

Сама открыла все.

Да, существует то,

Чего не может быть. Теперь я знаю:

Об этом кости тела говорят,

Об этом шепчет мне

Вся кровь моя, которая клокочет

В моем разбитом сердце.

Зверь ядовитый взялся

За дело смерти и не может он

Насытиться.

Донна Альдегрина

                 Позор!.. И ты, ты сам

Мне это говоришь? Но что ж тогда?..

Тибальдо

Так выслушай меня:

Спаси меня в душе моей Джильолы,

И я свершу вот этими руками

То, от чего вся низость

На дне моей души

И вся ее порочность отшатнется,

Я совершить готов освобожденье,

Неслыханное дело,

Которого еще никто на свете

Не знал… Ты понимаешь?

Донна Альдегрина

Ах, нет, не понимаю! Тьма вокруг.

Неумолимый бич во мраке держит

Оставшихся в живых.

Как счастлива уснувшая навеки!

Тибальдо

Мать, выслушай меня. Я не хотел

Читать в твоих глазах, боясь ответа

На мой вопрос жестокий.

Та, что почила в гробе… Чья рука

Ее свела нежданно в царство смерти?


Мать снова закрывает себе лицо.


И снова ты скрываешь

Свое сомненье или убежденность!..

Недавно та, кого зовет Джильола

Служанкою, чей голос

Как кнут лицо бичует,

Та женщина из Луко,

Законная жена

Моя, в порыве гнева,

В припадке яростной, безумной злости

Лицом к лицу кричала ей: «Да, да,

Все это — правда. Это я свершила!»


Мать делает попытку подняться, чтобы уйти.


Нет, нет! Останься. Не беги. Не все,

Еще не все тебе твой сын поведал.

То обвиненье в воздухе висело,

Струилося со стен,

Скрывалось в мрачных сводах, рисовалось

В изломах, словно на живых губах.

Крик бешеного зверя

Ответом был на долгое молчанье,

Которое упорно ей твердило:

«Да, это ты». И дочь снесла удар.

Как острый меч, она, казалось, сжала

Своими сильными руками душу…

Мать, мать! И перед этой обнаженной

Душой моей Джильолы…

Лоб, подбородок, очи —

Печать моя, подобие мое

И крови след моей

На облике дочернем —

Открылись мне, как никогда доселе,

В движеньи вековечном

С неведомою силой,

С какой-то глубиной проникновенной,

К груди моей разбитой прижимаясь

Неизгладимою печатью жизни…

О, мать и враг мой указал

Рукою на меня…


Сломленный отчаянием, опускается на колени у ног старухи.


О, мать, молю тебя,

Открой лицо свое, чтоб видел я

Всю скорбь твою! Вот я — перед тобою,

Трепещущий и слабый,

Нуждаюсь больше в помощи твоей,

Чем в день, когда ты родила меня,

Кричащего младенца. Я хочу

Увидеть, есть ли для меня спасенье,

Иль для тебя погиб я.


Мать смотрит на него.


                                 Да, погиб…


Колеблется одно мгновение.


Указывая на меня рукою,

Она сказала: «Что ты можешь сделать?

Защита мне — отец. Мы вместе были

И будем».


Старуха снова пытается встать.


              Мать моя,

Не оставляй меня. Простри мне руки!..

Поверила! О, горе!..

В отчаяньи лица увидел я,

Что лжи ты веришь!.. Мать моя, и ты?..


В саду слышится голос Анджиции.


Голос Анджиции

Не знаю я тебя. Уйди, бродяга!

Не знаю, кто ты. Вон! Не то начну

Швырять каменьями иль пса цепного

Спущу я на тебя. Прочь! Вон отсюда!

Иль крикну, что ты вор.

Вон! Я тебя не знаю.

Ты ждешь, чтоб бросила в тебя я камень?


Из-за решетки видно, как женщина нагибается, чтобы поднять камень.


Донна Альдегрина

Идет… Ах, уведи меня отсюда.

Сын, поддержи меня: не в силах я

Держаться на ногах. Я не могу

Подняться с места, не могу идти.

Как быть мне? Поддержи меня, Тибальдо,

Тащи, неси меня

Отсюда к двери… Вот, идет она.

Тибальдо

Мать, то — судьба. Останься!

Приди в себя и будь

Свидетелем моей борьбы смертельной,

На жизнь и смерть. Будь мне судьею ты.

Нет более за мною никого.

Я одинок. Весь род мой

Исчез со всей своей слепою мощью.

И сильные, родившие меня,

Мне не помогут больше. Эти груды

Развалин не хотят меня расплющить:

Так я ничтожен перед их величьем.

Мать, даже ты уж не моя. Тобою

Два отрока враждебных рождены,

Твое двоится сердце. Будь судьею:

Не ошибешься ты.

Останься. Ты должна. Здесь будет суд,

Последний суд моей судьбы!

Сцена V
Анджиция захлопывает за собой железную калитку, и стук этот гулко отдается под сводами.


Анджиция

Тибальдо,

Ты слышал? Он был там!

Вернулся вновь сюда бродяга этот.

Ты знаешь? Этот заклинатель змей!

Ты слышал? Я в него швырнула камнем.

А если он осмелится вернуться,

Его придется вытурить метлой…

Не ты: ты еле дышишь.

За это мы с Бертрандо

Возьмемся, ты увидишь…

Ах, ах, синьора!.. Что с тобой, свекровь?

Ты испугалась?

Тибальдо

                      Выгоню тебя,

Как грязную свинью,

Поленом…

Анджиция

(оборачивается, рассвирепев)

А, ты снова начинаешь?

Тибальдо

Зови отца, чтоб я ему тебя

Вернул, чтоб он швырнул в тебя тем камнем,

Которым запустила ты в него.

Анджиция

Ты не пришел в себя? Тебя опять

Тарантул укусил?

Он не отец мне. Не имею я

Отца.

Тибальдо

         Да, правда. Рождена ты гнилью

Без имени.

Анджиция

                Ты поднял сам меня.

Тибальдо

Чтоб отпихнуть тебя ногою в грязь,—

И я остался грязным.

Анджиция

Не ты ль меня связал с собой навеки?

Тибальдо

Не может быть союза между зверем

И человеком. Я свершил кощунство,

Людской утратил облик.

Анджиция

                                    Ты молил

Меня, рыдал и на земле валялся,

Когда хотела я уйти. Ты обнял

Мои колени, в пыль

Лицо зарыл, чтоб придавила я

Пятой затылок твой.

Тибальдо

Что ж, обнажай мой стыд, напоминай

О низости моей. Мне все равно:

Ты видишь?

Я снова поднял голову.

Анджиция

Да, вижу: ненадолго!

Ты вздумал похвалиться перед теми,

Кто мне враги. Недавно

Ты на себя личину смельчака

Надел пред дочерью своей. Теперь

Пред матерью ее надел ты снова.

Не проведешь! Я вижу

Твое лицо бескровное под маской.

Тибальдо

Ну вот, вернула ты

Мне вновь обычный облик мой. Да, правда!

Столь страшным быть не подобает мне.

Теперь же — прочь личину

И грозный голос! Что должно свершиться,

Пусть будет сделано сию минуту,

Одним движением и молчаливо.

Анджиция

Когда ты снова будешь

Один со мной, опять

Ты склонишься к земле

И будешь слезно умолять меня.

Твоя бесплодна ярость:

Со мною ты соединен навеки,

И связаны мы дважды.

Связь эта — тайная, и никогда

Ее открыть не смогут,

Ни ты, ни кто другой

Меня не смеют тронуть.

Тибальдо

                                   Повторяешь

Ты ложь бесцельную.

Анджиция

                                 Ее здесь слышал

Не только ты.

Тибальдо

                    Клянусь своим позором.

Анджиция

Так убеди же дочь,

Что ложь твердит служанка,

Когда тебя союзником зовет…

Взгляни-ка на старуху.

Тибальдо

Она от отвращенья

К тебе окаменела.

Анджиция

                            О, Тибальдо,

Не знала я, что можешь ты бледнеть

Еще сильней.

Тибальдо

                    А если мать моя

Потребует, чтоб доказала ты?

Ты можешь доказать?

Анджиция

А были ль доказательства, когда

Мне повторяла дочь твоя: «Смотри!»

Так и теперь мать смотрит на тебя,

И нет уж больше жизни

В тебе и ни кровинки,

Не ставшей льдинкой в охлажденном сердце.

Отчаянные муки терпишь ты,

Чтоб не стучать зубами,

Но выдает тебя дрожанье скул,

Как год тому назад, в ту ночь, когда

Вошел ты в комнату мою босой,

И, скрытый мраком, трепетно искал

Там ощупью меня, тебе хотелось

Прильнуть ко мне: не мог

Остаться ты один.

И знала я, что втайне ты согласен,

И знал ты, что рука моя готова

Тебе ответить лаской.

И мы сплели тела.

Вдвоем мы были для вдовства и брака.

Ты помнишь? Убежден?.. Теперь довольно.

Я это все должна была сказать,

Чтоб закрепить молчанье:

Его могли нарушить.

Тибальдо

Мать, слышала? И ты…

Ты недвижима?


Мать не может говорить.


                       Веришь?..

Поверила?


Мать остается неподвижна.


              Я — сын твой,

Безумный и погибший. А она

Сплела мою вину с моим безумьем,

Чтоб душу я не мог от них очистить

И чтоб не мог спастись перед тобой.

Да, знаю: я погиб.

Но та, что обвиняет

Меня и преступленьем

Своим меня клеймит

И давит всею тяжестью лукавства

И всяким мерзким звуком

Своей преступной лжи…

Так знай же, что она

Подмешивает яд

В лекарства…

Анджиция

                     Нет, неправда! Как ты знаешь?

Кто мог тебе сказать?

Тибальдо

                                И все замки

Поддельными ключами отпирает…

Анджиция

Неправда! Нет!

Тибальдо

                      Она в отца бросает

Камни…

Анджиция

            Нет, он не отец мне, нет!

Его не знаю я.

Тибальдо

                    И отдается

В укромных уголках

Бертрандо, моему врагу…

Анджиция

                                       Неправда!

Скажи ему в лицо,

Взгляни ему в глаза…

Тибальдо

                                И загрязняет

Весь дом, гноит и отравляет все

Заразою…

Анджиция

              Вчера еще цеплялся

За юбку ты мою, как годовалый

Ребеночек…

Тибальдо

                  Она

Как дикий зверь без имени все губит

И разрушает все крутом. И нужно

Ее убить!..


Бросается на женщину, как бы для того, чтобы задушить ее.


Анджиция

                Ах! Ты сошел с ума!

Что делаешь?.. Раскаешься, безумец!..

Я позову Бертрандо… Ах, старуха,

Прикрикни на него!


Старуха нарушает неподвижность ужаса и с криком встает. Тибальдо выпускает жертву.


Донна Альдегрина

                            Нет, нет, Тибальдо!..

Тибальдо

(отступая)

Нет, мать!.. Я не убью… Не пред тобою!..

АКТ ТРЕТИЙ
Та же декорация. Час захода солнца.

Сцена I
Заклинатель змей входит через решетку под аркадой, за ним, ободряя его, идет Джильола.


Джильола

Не бойся. Никого здесь нет. Останься.

Ты чересчур опаслив.

Заклинатель

Дитя, не обмани меня.

Джильола

                                 Нет, нет,

Не обману. Поверь мне и не бойся,

Чего ты смотришь?

Заклинатель

                            Право, этот дом

Гораздо больше, нежели аббатство

Графини Доды. Можно

Здесь заблудиться… Дальше не пойду,

Уже заходит солнце. Мне пора.

Джильола

Устал? Страдаешь?

Заклинатель

                            Сердце

В моей груди готово

На части разорваться.

Дай мне платок, перевяжу я руку:

В крови она.

Джильола

                 Ужалила змея?

Заклинатель

                                       Да.

Джильола

Яд впустила свой?

Заклинатель

Да.

Джильола

Можешь умереть?

Заклинатель

                           До смерти далеко.

«Спросил мертвец у гроба: „Правда ль то,

Что дочь моя от горя умирает?“

Ответил гроб: „Дочь сладко ест, и пьет,

И новые наряды покупает“».

Дитя мое, ты знаешь эту песню?

Джильола

Присядь-ка здесь. Ты еле-еле ходишь,

И дай свою мне руку:

Перевяжу ее платком.

Заклинатель

                                 Дитя,

Когда ты плакала, тебя не брал

Я на руки, тебя

Я не баюкал, из зубов своих

Не вырывал я для тебя куска,

Не отнимал глотка питья от губ,

Когда росла и хорошела ты:

И ты каменьями меня не гонишь,

А исцеляешь раны.

Джильола

Ах, сколько горечи в твоей душе!

Поражена она

Ударом камня.


Хочет смочить платок в бассейне фонтана.


                      Больше не дает

Фонтан воды. Едва

Могла смочить платок

Не больно ли? Не слишком туго? Так?

Заклинатель

Дитя! Ты — дочь барона.

Скажи свое мне имя,

Скажи мне, как зовут тебя.

Джильола

                                        Джильола.

Заклинатель

Ах, милая! Так мачеха тебе

Та женщина, что бросила три камня

В меня? Один попал мне в спину, в бок —

Другой, а третий — в руку. Приготовь

Ей головы трех змей:

Пусть съест их и издохнет.

Джильола

                                        Значит, ты

Ее отец?

Заклинатель

            Я — Эдиа из Луко,

Сын Форко Фура, до меня отец

Служил в святилище. А до него

Служил Капрессо, нашего же рода,

Устроил он священную цистерну.

И в округе Луконском,

Среди племен марсийских нет числа

Побегам дуба Форко.

У всех из рода нашего с рожденья

Видны следы подковы на руках.

(Патрон нас предназначил

Со дня рожденья к этому искусству.)

Змеиное отродье с нашей властью

Считается и не кусает нас.

Не знаю, сколько лет

Хранится в нашей хижине свирель

Для заклинаний, найденная кем-то

Из наших предков в насыпи могильной

(Их высится немало

На Via di Trasacco.)

Наш корень столь же древний,

Как род барона.

Джильола

                       Ты пришел из Луко,

Но как узнал ты новость?

Заклинатель

Какая-то торговка из Анверсы

Пришла с посудой в вербную субботу

И говорит моей жене: «Ты знаешь,

Ведь дочь твоя с бароном обвенчалась».

Тогда жена сказала: «Вот так счастье!

Не правда ли? Ушла от нас к чужим

И нас совсем забыла.

Когда ты понесешь

В святилище свой короб,

Спустись с хребтов Пецнаны и Казалэ

В Анверсу, постарайся повидать

Ее и расспросить

И передай поклон забывшей нас».

И я пошел, попутно

Свой наполняя короб,

Чрез Вадо, через Прадо, чрез луга

Анджоры и по красной почве Анье

И Венерэ, и пересек долину

Джувенко аль Лупоро…

Да! Через сколько гор я перешел,

Чрез сколько рек я перебрался вброд,

Чтоб повстречаться с бешеной собакой!

Джильола

Скажи, чего ж ты хочешь?

Заклинатель

                                       Ничего

Не хочет Эдиа. Не просит он

Ни хлеба, ни воды, он у порогов

Стоять не любит. Он похож на ветер:

Он мало говорит,

Умеет помолчать. И налетает

Он, словно коршун с острыми когтями

И зорким оком. Крошечной мишени

Ему довольно. Знает, почему

Дрожит былинка. Гонится за тем

Зверьем, что убегает без следа.

Все, что другим не слышно, слышит он

Чутьем врожденным. Все одно и то же

Играет на свирели, но никто

Той музыки не знает.

Лишь знает Эдиа, как знали предки,

Из рода в род ее передавая.

Все ж прочее его интересует

Не больше кожи, сброшенной змеей.


Развязывает один из мешков и шарит внутри рукой.


Джильола

Что хочешь ты достать

Из этого мешка?

Заклинатель

Не аспидов. Не бойся,

В мешке не аспиды.

Джильола

                              Я не боюсь.

А если б аспиды и в самом деле

Там были, и засунуть

В мешочек этот руку

И подержать с минуту…

Укусят?

Заклинатель

          Разумеется, укусят:

Вопьются в жилы острыми зубами,

И тот погибнуть должен,

Кто из цистерны Форко

Не пил воды священной.

Джильола

                                    Почему?

Заклинатель

Лишь тот, кого заворожили, может

Укусы перенесть.

Не может быть иного исцеленья.

Ужасна сила яда:

Он быстро разливается в крови

И, достигая сердца, убивает

Как черная гангрена.

Джильола

А нет ли у тебя

Такой породы змей?

Иль собираешь ты

Одних ужей безвредных?

Заклинатель

Не смейся зло. Есть и такие змеи

В мешке: три аспида и две гадюки.

Джильола

Но без зубов они?

Заклинатель

Не смейся зло. Самец гадюки будет,

Пожалуй, толще, чем твоя рука.

Весь пепельного цвета,

На коже лента черная и крестик.

Такой гадюки злой я никогда

Еще не видел. До сих пор она

Не слушает свирели.

Джильола

Ты правду говоришь?

Заклинатель

(кладет руку на один из мешочков)

Я выпущу ее сейчас, а с нею

Всех прочих.

Джильола

(не пугаясь)

                  Покажи.

Заклинатель

                              Ты не боишься?

Джильола

Нисколько не боюсь.

А тот мешок с самцом

Гадюки смертоносной, тот, что связан

Зеленой лентой, как его открыть?

Заклинатель

Не тронь! Мешочек этот

Не для тебя. Я покажу тебе

Сирену, коронеллу и других

Безвредных змеек

Джильола

                           Если кто-нибудь

Развяжет ленту и в мешок засунет

Отважно руку, — можешь мне сказать.

Чрез сколько времени умрет он?

Заклинатель

                                                Скоро,

Довольно скоро.

Джильола

                        Не сейчас же?

Заклинатель

                                             Нет.

Джильола

Когда же?

Заклинатель

              Через час, а может быть,

Скорее…

Джильола

             А успеет

Он совершить задуманное дело?

Заклинатель

Какое дело? Что сказать ты хочешь?

Джильола

Успеет ли работник

Распрячь и накормить своих быков?

Заклинатель

Успеет.

Джильола

           Там, где руку держишь ты,

Какой породы змеи?

Заклинатель

                              Нет, не змеи,

Гостинцы тут.

Джильола

                   Гостинцы? Чьи?

Заклинатель

                                          Мои.

Я говорил тебе,

Что Эдиа не хочет ничего.

Дает он, а не просит.

Для новобрачной я принес в подарок

Вот этот гребень. Видишь?

Джильола

                                       Что за прелесть!

Заклинатель

Пусть ветер волосы растреплет ей!

Джильола

Двойные зубья. На ребре — олени.

И львы искусно вырезаны.

Заклинатель

                                       Вот,

Взгляни на ожерелье.

Джильола

                                О, как мало

В нем весу!

Заклинатель

                 Пусть на шее у нее

Ярмо из бронзы будет!

Джильола

                                  Золотые

В нем зерна, камни — как вода морская.

Заклинатель

Взгляни: вот это — длинная булавка.

Джильола

Булавка для волос,

Похожа на кинжал.

Заклинатель

Пускай насквозь она проткнет ей горло!

Джильола

Что говоришь ты, Эдиа?

Заклинатель

                                   Пустые

Слова я говорю.

Взгляни на эту вазочку: блестит

Она совсем как кожа змейки в полдень.

Джильола

Сосуд для мазей. Где

Достал ты эти вещи?

Заклинатель

Над Луко высится гора крутая,

Там много змей. Как мачеха твоя,

Анджицией она зовется. Там

Я собираю змей. Когда-то был

Там город вещего царя. Остались

Лишь каменные стены и гробницы.

И там, в одной пещере,

Я возле человеческих костей

Нашел три черных вазы.

В одной нашел я полбу, а в другой

Сушеный виноград и горсть бобов,

А в третьей — эти вещи.

Возьми: я их дарю тебе.

Джильола

                                    Даешь

Их мне?

Заклинатель

           Тебе. Ведь больше у меня

Нет ничего.

Джильола

                Возьму я лишь булавку

С кабаньей головой.

Она красива… Эдиа, ты мне

Родной.

Заклинатель

           Возьми же все.

Джильола

                                 Одну булавку.

В обмен тебе я дам кольцо с рубином.

Заклинатель

Нет, для меня мало оно. Оставь

Взамен платочек свой, которым ты

Мне руку повязала.

Джильола

О, Эдиа!..


Смеется нервным смехом.


Заклинатель

              Что хочешь мне сказать?

Так странно ты смеешься.

Джильола

Оставь на этот вечер мне мешок

С зеленой лентой. Брата я хочу

Внезапно напугать,

Когда вернется он домой, а после —

Смеяться вместе с ним…

Заклинатель

                                     Какая мысль

Тебе на ум приходит? Ты смеешься

И вся бледнеешь…

Джильола

                            Тише! Дочь твоя

Идет!


Прячет булавку в платье, в то время как заклинатель встает и оборачивается, она хватает мешочек и, прислонившись к колонне, прикрывает его складками одежды.


Сцена II
В левую дверь входит Анджиция в сопровождении Бертрандо Акклодзамора.


Анджиция

(кричит)

          Ах, вечно этот человек!

Кто он? Джильола, ты зачем пускаешь

В наш дом с большой дороги проходимцев

И нищих?

Заклинатель

             Не кричи,

Сударыня, и, если муж твой это…

Анджиция

Нет, это деверь мой. Чего ж ты хочешь?

Заклинатель

Мне ничего не нужно. Если это

Твой деверь, то не бойся: не скажу

Ему, что заклинатель змей из Луко —

Отец тебе.

Анджиция

               Бертрандо, этот дурень

Болтает вздор. Да, вот…

Теперь припоминаю: там у нас

Над ним всегда мальчишки потешались.

Бертрандо

Уйди отсюда прочь!

Возьми свои поганые котомки

И марш без болтовни!

И не хочу встречать тебя вторично

Ни здесь, ни по соседству.

Заклинатель

Синьор! Нехорошо

Ты поступаешь в собственном владенье.

Нельзя грозить тому,

Кто не вредит тебе,

Пред этой девушкой гостеприимной.

Уйду и не вернусь.

И, выйдя за порог, разуюсь я

И брошу башмаки свои в поток.

Ты ж, женщина, которой я обязан

Пятном кровавым, что на этой ткани,—

Ты выслушай меня: как верно то,

Что скоро ночь настанет,

Так решена твоя судьба. Готовься!

Тот, от кого ты отреклась, сожжет

Ту колыбель твою

Дубовую, где он качал тебя,

Привязана еще

Она к кровати длинною веревкой,

И в ней еще хранятся зерна хлеба,

Крупинки соли и кусочек воска.

Но не в огне сожжет он колыбель,

А на распутье, где гуляет ветер

И где бездомные собаки лают.

Да будешь ты как этот серый пепел

Развеяна! Да будет над тобой

Лишь трепет да рыданье ночи!


Женщина, устрашенная отцовским проклятьем, наклоняет голову, повернувшись спиной к отцу. Удручена.


Бертрандо

                                               Прочь!

Уйди!


Хочет взять его за руку.


Заклинатель

          Не тронь меня.

Уйду и не вернусь.


Джильоле.


Прощай, будь счастлива, святая дева,

Лечившая меня!

Направляется к решетке.

Бертрандо

Куда? Куда идешь?

Заклинатель

Не тронь! Я ухожу.

Бертрандо

Чтобы снова спрятаться в густой траве.

Иди по лестнице, сюда, сюда!

Не лезь чрез стены сада как грабитель.

Заклинатель

Синьор! Позволь уйти! Нехорошо

Ты поступаешь. На порог ногой

Я не ступлю. Уйду через пролом.

Бертрандо

Мошенник! Повторяю:

Иди чрез двери!

Заклинатель

                         Дурно

В своем дому ты поступаешь.

Бертрандо

                                           Слышишь?

Иль вышвырну тебя!

Заклинатель

Эй, берегись, не тронь!


Бертрандо хватает его за плечи, тот одним движением освобождается и удаляется. Бертрандо с угрозами преследует его.


Бертрандо

Ну, погоди, собака!..


Оба исчезают за кипарисами, ярко освещенными лучами солнца.


Сцена III
Джильола все время стоит, прислонившись спиной к колонне, заложив руки за спину и прикрывая мешочек из козьей шкуры. Анджиция отрешается от своей мрачной сосредоточенности, поднимает голову, оборачивается, проходит через залу, словно среди тумана. Замечает Джильолу, еще прислонившуюся к колонне, и останавливается.


Анджиция

А, ты? Ты что тут делаешь?


Приближается к ней.


                                         Все — ты!

Повсюду ты!.. Не движешься? Молчишь?

О чем ты думаешь?

Джильола

Ведь знаешь ты: все об одном и том же.

Анджиция

Ты хочешь воевать? Пусть будет так.

Чтоб осрамить меня,

Ты призвала сюда того бродягу.

Ему бы надо было

Схватить тебя и в короб посадить

Со змеями, подругами твоими,

И унести тебя с собой.

За то, что осрамила ты меня,

Я отомщу тебе,

Ты так и знай.

Джильола

                    Служанка,

Теперь не время ссоры. Ты подумай

О том, что предсказал

Тот человек «с погаными мешками».

Остерегайся ночью!

Анджиция

                              Знаю я,

В чем обвиняла ты

Меня перед отцом.

Твой дядя тоже знает.

Раскаешься!..

Джильола

                    Остерегайся ночью!..

Анджиция

Ты думаешь, что я не буду спать?

Здорова я, и с аппетитом ем,

И буду спать как камень.

Джильола

Час близок.


Водворяется молчание. Анджиция прислушивается. Она не в силах победить подавляющую ее тяжесть.


Анджиция

                  Почему не возвратился

Бертрандо?


Смотрит из-под аркады в сад.


                 Может быть,

Назад идет он по террасе Львиной.


Продолжает тревожно прислушиваться, потом круто поворачивается.


Ты остаешься?

Джильола

                      Остаюсь.

Анджиция

                                   А после?

Джильола

Увидим.

Анджиция

            Что же будешь делать ты?


Джильола не отвечает.


Зачем отправила ты в Каппадочу

Гонца?


Джильола не отвечает. Женщина смотрит на нее пытливым взглядом.


           Не отвечаешь?

Ты вся позеленела. И лицо

Твое все сжалось как кулак.


Продолжает пристально на нее смотреть. Джильола остается неподвижной и непроницаемой.


                                            Иду.

Увидимся.

Джильола

Наверное. Ступай.


Анджиция поднимается по лестнице. Джильола отходит от колонны. Быстро направляется к груде бумаг и прячет там взятый у заклинателя мешочек. Среди тишины слышатся отдаленные голоса рабочих. Потом внизу, над нижним пролетом лестницы, слышится испуганный голос Симонетто.


Голос Симонетто

Джильола!

Сцена IV
Симонетто вбегает и в страхе бросается в объятия сестры.


Джильола

                  Здесь я. Что ты? Что с тобою?

Симонетто

Джильола! Джильола!

Джильола

Что с тобою? Что случилось?

Как страшно бьется сердце,

Пот выступил на лбу.

А где же Аннабелла?

Симонетто

                              Ничего…

Со мною ничего… Но вдруг тревога…

Какая-то тревога…

Волненье… Беспокойство за тебя!

Джильола

О, милый, дорогой! Садись. Я здесь.


Входит кормилица.


Аннабелла

Дитя мое, не выйду с Симонетто

Я больше без тебя.

Он напугал меня: сорвался вдруг

И бросился бежать

Как сумасшедший.

Джильола

                            Что с тобой случилось?

Симонетто

Не знаю… Успокойся.

Теперь мне хорошо.

Джильола

Утри себе лицо.

Симонетто

Ты мне сказала, что придешь за мною.

Джильола

Я не могла: я комнату тебе

Приготовляла.

Симонетто

                     Правда?

Джильола

Гонца я снарядила в Каппадочу,

Чтоб за тобою тетя

Немедленно приехала сама…

Симонетто

А как же ты? А бабушка?

Джильола

                                    Она

Немного нездорова.

Аннабелла

Что говоришь ты?

Джильола

                          Да, легла в постель.

Она зовет тебя, иди к ней, мамка,

Скорей!

Аннабелла

            Но как же быть?..


Обе женщины смотрят друг на друга. Потом Аннабелла выходит в левую дверь.


Симонетто

Я подожду, пока она не встанет,

И буду спать с тобой.

Джильола

Ты лучше чувствуешь себя?

Симонетто

                                         К тебе

Та женщина никак войти не смеет:

Ты запираешь дверь…

Джильола

Конечно. Будь покоен:

Она никак войти не может к нам.

Симонетто

С той ночи, как увидел я ее,

Внезапно пробудившись,

И не успев прийти в себя от страха…

С той ночи, как увидел

Ее вблизи себя,

Над самым изголовьем.

У моего дыханья…

Она выслеживала, сплю ли я…

Лицо как бронзовая маска было

И как эмаль глаза ее белели…

Она была ужасна как кошмар…

Ах, Джильола, с этих пор всегда

Я в страхе засыпаю. Я боюсь

Ее опять увидеть…

Джильола

                            Не увидишь.

Ну, как теперь тебе?

Симонетто

                              Немного лучше.

Джильола

Ты чувствуешь себя сильнее?

Симонетто

                                            Да.

Джильола

Ты все ходил. Но мог бы и побегать.

Симонетто

Прекрасен Саджитарио. Бурлит

И пенится, свергался по скалам,

Ревет, стволы уносит, кадки, кровли,

И даже увлекает с гор стада

Овец и их несет в долину. Знаешь,

Прекрасен он.

Джильола

                    Ты оживился весь.

Симонетто

Все окна в Кастровальвэ

Пылали на горе огнем багровым.

Джильола

Ты видел солнце?

Симонетто

                          Факелы зажгли

И бочки со смолой под галереей

Рабочие. В железные подставки

Те факелы они

Искусно вставили среди подпорок

И группами, нагнувшись,

Стояли и смотрели

На озаренного огнем Роберто,

Сорвался с ниши он и так лежал

С разбитой головой, вооруженный…


Джильола в волнении поднимается и начинает ходить взад и вперед.


Куда идешь ты?

Джильола

                       Симонетто