КулЛиб электронная библиотека 

В степях Зауралья. Книга вторая [Николай Глебов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



В степях Зауралья. Книга вторая

Глава 1

Классный вагон полковника царской армии Войцеховского стоял на станции Челябинск третьи сутки. Полковник на восток не торопился, самое главное — быть в безопасности. Красная Москва, где он прожил несколько тревожных дней, далеко. В Сызрани и Самаре имелся надежный заслон чехословацких войск группы капитана Чечека. В Омске находился сам командующий корпусом генерал Гайда. Войцеховский был спокоен. У него восемь тысяч штыков и пулеметы. Правда, оружие пришлось прятать за обшивку вагонов и везти пулеметы в разобранном виде, затем клясться в своей лойяльности большевистским комиссарам, но зато, кажется, план этого пройдохи Локкарта близок к осуществлению.

Углубившись в свои мысли, Войцеховский прошелся раза два по обширному салону и, подойдя к столу, побарабанил пальцами по зеленому сукну.

«Этот джентльмен» с паспортом дипломата оказался на высоте положения, — подумал он про Локкарта. — Ставка на чехословацкий корпус в борьбе против красных придумана неплохо. Неважно, что командиром эшелона числится этот пестрый попугай Богдан Павлу, хозяином здесь я, Войцеховский!»

Полковник самодовольно погладил холеную бородку и, опустившись на стул, отдался воспоминаниям.

Еще в бытность в Петрограде, когда пришлось скрываться от большевиков, он нашел себе приют у английского представителя Локкарта. Тот свел его о французским посланником Нулансом. Они договорились скоро.

— Перед отъездом в Сибирь постарайтесь побывать у господина Френсиса, — во время очередной беседы заявил Локкарт полковнику. — Кстати, этот американец проявляет большой интерес к нашей деятельности, — Локкарт дружески похлопал по плечу Войцеховского. Ясно, что кроме политических целей, Френсис видит и прямой бизнес в предстоящем восстании чехов. Это основа основ всей американской политики.

«Но и ты с Нулансом метишь отхватить немалый кусок, — подумал с усмешкой про своего партнера Войцеховский и мысленно выругался: «А впрочем, провались все к черту!»

Встреча с американским посланником окончательно убедила Войцеховского в намерении Антанты свергнуть власть Советов. Гайда об этом знает. Френсис прямо заявил Гайде, что Войцеховский необходим в чехословацком корпусе в интересах Белого дома:

— Полковник имеет особую инструкцию, — разглядывая индийскую шкатулку из слоновой кости, стоявшую на столе, говорил он. — Его миссия весьма ответственная. Прошу учесть, что Войцеховский вошел в тесный контакт с господином Теуслером — руководителем Красного Креста в Сибири. Я должен вам сказать, что Теуслер имеет большой вес в банке Чайна-Джапан-Трейтинг, от которого зависит ваше финансирование. — Френсис не спеша передвинул шкатулку. — Больше того, господин Теуслер является близким родственником президента Вильсона. Надеюсь, вы меня понимаете?

Глаза Френсиса, казалось, потухли. Не поднимаясь с кресла, он кивнул головой, давая понять, что визит окончен.

— Прошу обеспечить безопасность Войцеховского и действовать согласно его указаниям.

Гайда почтительно поклонился и попятился к двери.

— Постойте! — американец поднял руку. — В Омске вы должны встретиться с доверенным лицом господина Мак-Кормика. Господин Мак-Кормик весьма озабочен конфискацией его складов по сбыту сельскохозяйственных орудий. Надеюсь, что в этом вопросе вы проявите известную настойчивость. — Френсис прищурил глаза. — Полагаю, что ситуация там изменится в нашу пользу. — Выдержав короткую паузу, он продолжал: — Обстановка в Сибири благоприятная: экспроприация сельскохозяйственных машин, которую проводят красные среди богатых крестьян, очевидно, послужит вам на пользу. Более подробную информацию вы получите от Войцеховского. Желаю успеха.

На следующий день после разговора с американским посланником Гайда встретился с Войцеховским у Локкарта. Участие в беседе принял и Нуланс. Ночью был вызван Богдан Павлу.

— Советское правительство разрешило нашим солдатам возвратиться на родину через Владивосток. Вы назначаетесь начальником средней группы эшелонов. За вами будут двигаться части капитана Чечека. Держите с ним тесную связь. Общее руководство движением эшелонов по линии Сызрань — Петропавловск будет осуществлять полковник Войцеховский, — заявил Гайда Павлу. — Он едет с вами инкогнито. Предупреждаю, полковник имеет особые инструкции от тройственного союза, и указания этого офицера для вас обязательны наравне с моими приказами.

Углубившись в свои мысли, Войцеховский не заметил, как вошел Богдан Павлу.

— Депеша от командующего, — Павлу прищелкнул каблуками и протянул Войцеховскому бумагу.

— Что сообщает Рудольф? — спросил он офицера.

— Генерал совершенно конфиденциально предлагает вызвать вооруженный конфликт с большевистским гарнизоном Челябинска и занять город. Одновременно группа войск капитана Чечека применит, оружие на линии Сызрань — Самара. Таким образом, Урал и Сибирь будут отрезаны от Москвы. Так полагает командующий.

По лицу Войцеховского пробежала едва заметная усмешка.

«Так полагает командующий, — повторил он про себя. — Положим, эта мысль заимствована из арсенала Локкарта и развита более подробно Френсисом. Да, впрочем, не все ли равно. Сейчас пойдет игра ва-банк. Фортуна, кажется, поворачивается лицом ко мне». — Приняв озабоченный вид, Войцеховский обратился к Павлу:

— Ваше мнение?

— Я прежде всего солдат. — Жесткие, щетинистые усы Павлу затопорщились.

Заложив руки за спину, полковник прошелся по салону. «Итак, начинаем игру. Правда, за карточным столом сижу я, Войцеховский, но незримый «Дядя Сэм» и «Джон Булль» вместе с прекрасной «Марианной» стоят за моей спиной. Что ж, откроем ход с чехословацкого валета Гайды, а там будет видно», — подумал Войцеховский и, повернувшись к офицеру, спросил сухо:

— Сколько потребуется штыков для операции?

— В зависимости от ее хода, — уклончиво ответил тот.

Войцеховский вновь прошелся по салону. По сообщению лазутчиков, белоказаки были сосредоточены в семи верстах от города. Большевистский гарнизон ушел на Дутова. В Челябинске остался один лишь взвод слабо вооруженных красногвардейцев. Момент для выступления чехословаков благоприятный.

— План захвата города? — Войцеховский в упор посмотрел на Павлу.

Тот поиграл носком лакированного сапога и начал не торопясь:

— Я веду разговоры с Челябинским совдепом, заверяю его в своем уважении к принципам невмешательства во внутренние дела страны и… — выдержав паузу, он произнес с улыбкой: — занимаю город.

— Так, — полковник одобрительно кивнул головой.

— По известным причинам цель конфликта от нижних чинов корпуса будет скрыта. Допустим, я выдвигаю версию, что Советы намерены разоружить наших солдат, загнать их за колючую проволоку, а затем передать в руки немцев для расправы. Как вам нравится моя идея?

— Признаться, придумано неплохо, — ответил тот и отвернулся к окну.

«Этот попугай вообразил, что идея выдачи чехословацких солдат немцам принадлежит ему, — подумал с пренебрежением Войцеховский. — Что ж, пускай себя тешит, в конце концов, все это мне безразлично».

— Еще вопрос: кто, по-вашему, должен возглавлять гражданскую власть после переворота? — повернувшись к чешскому офицеру, спросил он.

Павлу махнул рукой.

— А не все ли нам равно? Там, где будут трупы, найдутся и шакалы.

— Кого вы имеете в виду?

— Меньшевиков, — ответил офицер. — А потом… мы дадим им пинка!

— Кто это «мы»? — сдержанно спросил Войцеховский.

— Я имею в виду истинных друзей России, — не скрывая саркастического тона, ответил офицер.

— Хорошо. Подавайте сигнал тревоги. — Полковник поправил портупею и, пристегнув шашку, вышел вместе с Богданом Павлу из вагона.

Полуденное майское солнце заливало теплом длинные железнодорожные составы, опустевший перрон, неприглядное серое здание вокзала и пакгаузы.

Тишину станции прорезали тревожная дробь барабана и звук трубы горниста. Из вагонов высыпали чехословацкие солдаты и, застегивая на ходу подсумки, строились в боевой порядок.

26 мая 1918 года на станции Челябинск раздались ружейные выстрелы иноземных солдат. В тот день на Урале и в Сибири открылась новая страница гражданской войны.

Глава 2

Несколько месяцев назад, до восстания чехов, Нина Дробышева была вызвана губкомом партии из Зауральска и работала ответственным секретарем горсовета в Челябинске.

Обстановка в то время в уезде была сложной. В учреждениях все еще находились враги народа: меньшевики, эсеры и прочее буржуазное охвостье. Начались диверсии и саботаж. Бывшие владельцы паровых мельниц Архипов и Толстых через свою агентуру тормозили ремонт оборудования. В Челябинске чувствовалась нехватка муки и продовольствия. По людным местам шмыгали подозрительные личности, распространяя разные слухи. Сократился подвоз зерна из ближайших сел и станиц. В Верхне-Уральске и оренбургских степях появились банды Дутова.

В то утро, когда по сигналу тревоги чешские солдаты построились в боевом порядке возле своих вагонов, Нина находилась в кабинете председателя горсовета Васенко, он диктовал ей срочное и важное донесение в уком партии.

В соседних комнатах помещался штаб охраны города, начальником которого был назначен недавно прибывший из армии студент Болейко. Вскоре к зданию исполкома подъехала машина, и Богдан Павлу в сопровождении двух вооруженных чехов вошел в кабинет председателя горсовета.

— Вы бургомистр? — офицер неприязненно посмотрел на Васенко.

— Я — председатель городского Совета, — ответил тот. — Что вам угодно?

— Вы создаете конфликт. Мадьяры бросают палки в наши вагоны, мы вынуждены стрелять. Предупреждаем о занятии станции и вместе с тем требуем выдать мадьяр.

Опираясь руками о стол, Васенко спокойно произнес:

— Хорошо. Тот, кто хочет создать провокацию, будет наказан со всей строгостью. Еще что?

— Мы требуем очистить вокзал и депо от ваших солдат. Для ответа даем вам час, — бросил надменно Богдан Павлу и посмотрел на часы.

— Какое вы имеете право распоряжаться нашим вокзалом и депо, когда здесь есть хозяин? Мой совет — двигайтесь на свою родину и не мешайте нам. Вы поняли?

— Понимаю, — кивнул головой офицер. — В вашем распоряжении час времени. Жду ответа, — приложив небрежно два пальца к козырьку, чех повернулся спиной к Васенко.

— Вы можете получить его сейчас, — выпрямившись, произнес Васенко. — То, что принадлежит трудовому народу, никто не может отнять, у него.

— Хорошо, — скосив глаза на Нину, Богдан Павлу вышел из кабинета.

Вскоре машина чешского офицера, сделав широкий разворот, помчалась на Уфимскую улицу, к вокзалу.

Припадая сильнее обыкновенного на больную ногу, Васенко направился в соседнюю комнату.

— Товарищ Болейко, — обратился он к начальнику охраны. — Позвоните на вокзал Садлуцкому: если чехи сделают попытку занять депо и железнодорожный телеграф, пускай примет бой. В помощь направьте отряд городской милиции.

Болейко попросил соединить его с Садлуцким.

— Алло! Товарищ Садлуцкий? Что?! Чехи обстреливают депо? Не отступать! Подымите по тревоге железнодорожников. В помощь высылаю отряд милиции.

Прикрыв рукой трубку телефона, Болейко сказал Нине:

— Вызовите Агапова. Садлуцкий, я слушаю. Что? Сил мало, но ты знаешь, что гарнизон ушел с Цвиллингом на Дутова. Занимай опорные пункты, скоро подойдут милиционеры!

Нина между тем кричала в трубку второго телефона:

— Станция! Срочно Агапова! Начальник милиции Агапов? Немедленно явитесь в горсовет. Что вы сказали? — Положив трубку, на стол, она взволнованно сообщила: — Агапов отказывается прибыть в горсовет! Хуже того, он заявил, что намерен переходить к чехам.

— Подлость! — Болейко стремительно выхватил у нее трубку.

— Приказываю немедленно отправиться на вокзал в помощь Садлуцкому, — крикнул он. — Что?! Предатель! — бросив с силой трубку на рычаг, Болейко вернулся в кабинет.

— Агапов оказался изменником, — волнуясь, заявил он председателю..

Васенко поднял уставшие глаза на начальника охраны. Болейко нервно перебирал пуговицы своего кителя.

— Прежде всего — спокойствие. Я вижу, вы горячий человек. Революция требует от нас, кроме преданности, выдержки и хладнокровия. Сейчас вызову Колющенко! — Васенко снова взял трубку телефона.

— Дмитрий, подымай тревогу! Ага, ты уже собираешь рабочих? Хорошо. Действуй!

Вскоре над городом с короткими перерывами прозвучал заводской гудок, за ним раздался густой рев деповского гудка, и, вторя им, запели тревожно паровозы. Грозная симфония звуков наполнила город.

Рабочие группами выбегали из цехов и, построившись в ряды, торопливо шли к оружейному складу. По улицам города от дроболитейного завода и мельниц бежали к горсовету вооруженные чем попало люди. Казалось, весь Челябинск пришел в движение.

На станций шла перестрелка между чехами и красногвардейцами Садлуцкого. Лицо Васенко было бледно, но спокойно. Он вызвал железнодорожный телеграф:

— Кто дежурит? Товарищ Федоровский? Вызови Омск, Лобкова. Готово? — Васенко начал диктовать.

— Омск, Реввоенсовет, Лобкову. Записал? Предупреждаем, в Челябинске контрреволюционный переворот, чехи наступают на город. Уходим в подполье. Васенко. Принял? Хорошо.

Положив телефонную трубку, Васенко вышел из кабинета. Болейко с помощью двух красногвардейцев из охраны устанавливал пулемет на подоконнике. Нина, опустившись на колени перед раскрытой печкой, бросала в огонь исполкомовские бумаги.

Первые группы рабочих заполнили коридоры, двор и смежные с кабинетом комнаты горсовета, толпились на улице, сваливали телеграфные столбы, сооружая баррикаду. Шум боя от вокзала постепенно приближался к центру города.

Отстреливаясь от наседавших чехов, разрозненные группы рабочих и красногвардейцев постепенно отходили к горсовету.

Расположив бойцов за баррикадой, Васенко стал ждать противника.

По Сибирской улице зацокали копыта. Спешившись на углу, солдаты Богдана Павлу залегли и повели беглый огонь по баррикаде.

Там было тихо, молчал пулемет. Осмелев, чехи поднялись на ноги и сомкнутыми рядами двинулись на защитников горсовета.

Васенко подал знак начальнику охраны. Из окна брызнул пулеметный огонь, с баррикады грянул дружный залп. Не ожидавшие отпора чехи, подобрав раненых, отошли на Уфимскую улицу. Неожиданно из Заречья выскочила на конях сотня белоказаков под командой есаула Токарева и с тыла напала на защитников баррикады. Казалось, все смешалось в кучу. Слышались разъяренные крики нападавших, звон клинков, стук прикладов и выстрелы. Центр рукопашного боя перемещался к зданию горсовета.

Лишь на баррикаде, зажатая со всех сторон противником, сражалась группа рабочих во главе с Васенко.

Раненый Болейко, выпустив последнюю ленту, с трудом стаскивал с подоконника умолкнувший пулемет.

В коридоре, куда просочились чехи, яростно отбивался большой дубовой ножкой от стола кузнец Лепешков.

Рядом с ним дрались Микадзе, Зыков и Колющенко. Освободив коридор, они кинулись на помощь Васенко, который, подхватив красное знамя из рук упавшего рядом с ним рабочего, выкрикнул страстно:

— За власть Советов!

Схватка возобновилась. Нина сделала перевязку Болейко. Пряча пулемет в потайном месте, она увидела, как теснимые многочисленным врагом защитники горсовета отступали на мост.

Дробышева поспешно вышла через черный ход и огляделась. На Уфимской улице шла беспорядочная стрельба. Группы рабочих рассеивались по переулкам заречной части города. Заметив Васенко, девушка стремительно подбежала к нему.

— Нина, спрячь знамя, мы уходим в подполье. Адрес явочной квартиры ты знаешь. — Сняв с древка красное полотнище, он передал его девушке. — Сохрани… Прощай!

Дробышева повернула на Степную улицу, но услышав за собой лошадиный топот, бросилась к калитке. Лавируя между надворными постройками, она наткнулась на старую картофельную яму, накрытую досками. Раздвинув их, спустилась на дно и, замаскировав вход ямы, просидела там до вечера.

Чехи заняли город.

Глава 3

Комендантом города был назначен предатель Агапов, бывший начальник милиции. За день до переворота он вызвал к себе Николая Образцова и, не скрывая усмешки, заявил:

— Вот что, милейший. Вы с отцом мне особенно будете нужны в ближайшие два-три дня.

— Какое отношение мы имеем к вам? — сохраняя напускное спокойствие, спросил тот. — Я и мой отец не работники милиции.

Агапов закурил и, усевшись поудобнее в кресло, уперся коленкой в стол.

— Я хочу, чтобы вы со стариком продолжали работу у меня. Платить буду не меньше, чем жандармский ротмистр Паруцкий.

Молодой Образцов, вздрогнул, точно от удара.

— Я вас не понимаю… При чем здесь ротмистр Паруцкий? — произнес он, заметно волнуясь. — Нужно доказать то, что вы говорите!

— Хорошо… — Агапов открыл один из боковых ящиков письменного стола и достал пачку документов.

— Это ваши расписки в получении денег от Паруцкого?

Образцов растерянно посмотрел на бумаги.

— Выбирайте, — жестко продолжал Агапов, — или тюрьма, или работа на меня.

Образцов, опустив голову, произнес едва слышно:

— Хорошо, согласен…

— Ну вот, давно бы так! — поднимаясь из-за стола, хлопнул «Марусю» по плечу повеселевший Агапов. — А теперь садитесь поближе и займемся делом.

Через час Образцов вышел из милиции. В день восстания чехов, он скрывался у знакомой торговки. Вечером, когда все стихло, он выследил Дмитрия Колющенко и донес на него Агапову, Аресты коммунистов продолжались. Нужно было соблюдать большую осторожность, и подпольщики усилили конспирацию.

Дробышевой с помощью Васенко и двух коммунистов из типографии Елькина удалось спрятать часть шрифтов и ручной станок. Через несколько дней после захвата власти белогвардейцами Нина получила записку от Васенко и, уничтожив ее, быстро направилась на одну из конспиративных квартир. Шло собрание подпольного комитета. Говорил Васенко.

…— Одной из наших задач является разъяснение трудящимся, что правительство меньшевиков и эсеров, которое пришло к власти с помощью чехов, служит органом господства буржуазии. Для начала они обрушили свою ненависть на коммунистов и тех, кто нам сочувствовал. Вторым шагом врага будет уничтожение демократических свобод и разгул белого террора. С нами нет Цвиллинга, Дмитрия Колющенко, Микадзе, Григорьева, Сони Кривой и других коммунистов, томящихся в белогвардейских застенках. Но я глубоко верю в конечный исход борьбы, которая закончится победой рабочего класса. Нужно быть бдительными, настойчиво и упорно вести борьбу, свято соблюдать закон конспирации. Ясно, что провалы и арест большой группы коммунистов — дело рук подлого провокатора. Будьте зоркими. Храните партийную тайну. — Выдержав паузу, Васенко обратился к Нине: — Товарищ Дробышева, нарочный послан к Русакову?

— Да, дня два тому назад.

— Пичугин в Зауральске осведомлен?

— Да.

— Хорошо. Связь со Златоустом и Миньяром мы устанавливаем. Типографский станок скоро пустим в ход. Теперь обсудим план нашей работы, — Васенко кивнул головой товарищам. Те придвинулись вплотную к столу.

Часа через два Нина вышла из конспиративной квартиры и направилась в железнодорожный поселок. Проходя мимо чаеразвесочной фабрики, девушка неожиданно столкнулась с Николаем Образцовым. Его отец, рабочий депо, считался одним из лучших активистов партии. Первое знакомство с молодым Образцовым произошло у Нины вскоре после ее приезда в Челябинск. Однажды в приемную Васенко вошел молодой человек, одетый в модную бекешу с лихо заломленной папахой на голове, и, не спрашивая Дробышеву, взялся за дверную ручку с намерением войти в кабинет.

Девушка предупредила его, что Васенко занят и освободится через полчаса.

— Доложите, что пришел Образцов, — надменно бросил посетитель и, опустившись небрежно на стул, вытянул ноги. Его фатоватая фигура, лихо закрученные вверх усики, наглые глаза произвели на Нину неприятное впечатление. Она вошла в кабинет Васенко.

— Пришел какой-то молодой человек, Образцов. Просил доложить, — сказала она с порога.

— А, Николай Образцов, знаю, пускай обождет, я скоро закончу, — устало махнул Васенко рукой.

Возвращаясь к себе Нина заметила, что Образцов стоял возле машинки и читал срочное письмо, лежавшее на каретке. Дробышева поспешно вынула из машинки бумагу и спрятала в стол.

— Прячете? — легкая усмешка пробежала по лицу Образцова. — Напрасно, я коммунист. Может, слыхали о «Марусе»?

— Нет, не слыхала… а партийную кличку вы легко выдаете! Читать без разрешения деловые бумаги вам даже кличка «Маруся» не дает права! — ответила Нина и закусила губу. Она не могла простить себе свою оплошность и отвернулась к окну.

— Можно войти?

— Нельзя. Васенко занят, — сдержанно ответила девушка.

И вот сейчас, встретившись с Образцовым, она неохотно кивнула головой и поспешно зашагала к станции.

Поднявшись на виадук, девушка оглянулась. Образцова не было. Но то, что она увидела, заставило ее побледнеть. Внизу стоял длинный ряд теплушек. Возле них суетились солдаты. С лязгом открылись двери двух вагонов, и на перрон друг за другом под окрики каппелевцев вышли заключенные.

— Нет, не может быть! — прошептала Нина побелевшими губами и пристально стала вглядываться в лицо молодого арестанта, одетого в серую солдатскую шинель. Заключенные выстроились попарно. Началась перекличка. Напрягая слух, Нина услышала имя, от которого замерло сердце.

— Виктор Словцов!

— Я! — ответил арестант.

«Он…» — прошептала Нина и с силой сжала железные перила моста.

Окружив колонну плотной шеренгой, щелкая ка ходу затворами винтовок, конвоиры повели заключенных к тюрьме. Нина поспешно сбежала с виадука и, когда передний солдат прошел мимо нее, бросилась через ряды конвоиров к Виктору, повисла у него на шее. Не скрывая слез, нежно гладила его волосы, смотрела в дорогое лицо.

— Нина! — Сколько скрытой муки и сердечной теплоты прозвучало в голосе Виктора. Прижав к себе девушку, он готов был сам разрыдаться.

В рядах произошло замешательство. К Нине подскочил конвойный офицер и оторвал ее от арестанта.

— В тюрьму хочешь? Вон отсюда! — завопил он.

Арестованные, сурово хмуря лица, двинулись вперед. Виктор сделал попытку выйти из рядов, но звук винтовочного затвора заставил его попятиться. Поднимая пыль, колонна вышла на тракт.

Глава 4

В январе 1918 года прибывший с фронта в Челябинск Виктор Словцов был направлен губкомом РКП(б) в станицу Усть-Уйскую. Выехал он туда вместе с группой делегатов первого казачьего съезда. Проехав стороной Марамыш и Альменево, участники съезда разъехались по своим станицам и поселкам. Из села Дулино Словцов продолжал путь с казаками, братьями Новгородцевыми Петром и Михаилом.

Старший Новгородцев ехал впереди и, поправляя изредка ремень винтовки, висевшей на спине, зорко оглядывал местность. Время было тревожное. В ближайших от станицы поселках Луговском и Подуровке Советы еще не были организованы, там попрежнему хозяйничали атаманцы. Да и в самой Усть-Уйской влияние дутовцев и местных богатеев было сильно.

— Сейчас дело пойдет быстрее, — продолжил начатый разговор Михаил, — главное, чтобы ты как уполномоченный губкома был с нами. Шашкой мы владеть умеем, а вот слово сказать народу, да так, чтобы оно дошло до души, мы не мастера.

— Да и я не хвалюсь, — заметил, улыбаясь, Виктор.

«Видать, дельный парень», — подумал одобрительно Петр и придержал коня.

— Ты в первую очередь расскажи казакам о декретах Советской власти, а я — что говорилось на съезде.

Некоторое время ехали молча. Белоснежная равнина сливалась с горизонтом. По ней изредка кружились снежные вихри. Мороз крепчал.

Виктор глубже натянул на голову башлык и, придерживая лошадь, спросил Михаила:

— Давно с фронта?

— Вместе с брательником, с семнадцатого.

— Ну как, изменилась за это время станица?

— Как стояла, так и стоит, — усмехнулся младший Новгородцев. — Раньше правил атаман, и сейчас он сидит в управе со своими дружками.

— Наших активистов много? — продолжал расспрашивать Виктор.

— Человек около двадцати.

— Михаил, ты забыл про Елшанку, — прислушиваясь к словам брата, отозвался Петр.

— Верно, — согласился младший Новгородцев. — Елшанка это часть станицы. Живет там казачья беднота, — объяснил он. — Петр, ты, пожалуй, прав. Елшанка в дружбе с атаманцами не живет.

— Ну вот, слона-то и проглядел, — укоризненно заметил брату старший Новгородцев. — По приезде мы, пожалуй, с Елшанки и начнем, — сказал он Виктору.

Братья Новгородцевы очень отличались друг от друга.

Плотный, коренастый, с широкими плечами, короткой шеей, закутанный в солдатский башлык, Петр смотрел на все серыми глазами из-под густых щетинистых бровей спокойно и серьезно.

Круглое лицо младшего Новгородцева с едва заметными скулами, с задорными, смеющимися глазами, было подвижно и говорило о смелости и отваге. Елшанцы любили Мишку за удаль. Никто не мог так ловко рубить лозу, нырнуть на всем скаку под брюхо лошади, схватить с земли серебряный рубль и проскакать по плацу стоя на коне. Молодой Новгородцев вместе с братом в первые годы войны лихо дрался с немцами. Но однажды Петр привез из одной пехотной части газету и обратился к нему:

— Почитай-ко вслух… а вы, ребята, послушайте, — Петр внимательно посмотрел по сторонам.

В те дни на фронте стояло затишье. Где-то далеко была слышна редкая артиллерийская перестрелка.

Михаил развернул «Окопную правду» и подвинулся ближе к костру. В ней рассказывалось о том, что германская война выгодна лишь капиталистам и несет разорение трудовому народу. Впервые в душу молодого Новгородцева запали слова истины и пошатнули его веру в царский строй.

После февральской революции братья не пропускали ни одного митинга, где выступали большевики.

Когда они приехали домой, станица уже разделилась на два враждебных лагеря. Власть в Усть-Уйской была еще в руках атаманцев. В Троицке, в соседнем селе Дулино и в других деревнях организовались Советы. Надо было что-то предпринимать. Избранные на собрании фронтовиков делегатами на первый казачий съезд, братья Новгородцевы поехали в Челябинск с наказом прислать в станицу организатора.

В помощь им губком партии и направил Виктора Словцова.

В Усть-Уйскую они вернулись под вечер. На улицах было безлюдно. В богатых домах зажигались огни, казачки неторопливо гнали на водопой скотину. Проехав мост, всадники повернули коней на Елшанку и остановились возле небольшого домика, стоявшего на берегу.

— Поживешь пока здесь. Останавливаться у нас опасно, — слезая с коня, сказал Петр Словцову. — Старики здесь надежные: три сына у них в красногвардейском отряде, ушли на Дутова. Давай заходи.

Михаил решил поставить лошадей на отдых, взял их за повод и повернул в переулок.

Хозяин домика, высокий казак, Егор Максимович Летунов провел старшего Новгородцева и незнакомого человека в чистую горенку.

— Ты, Петро, пока ездил в Челябу, наши правленцы решили итти на Троицк. Не мила им, видишь, советская власть, да и фронтовики начали поджимать, — старик Летунов перевел глаза на Виктора. — Вчера казаки были у меня, ждут только вас, спрашивали о вашем приезде.

— Сегодня, Егор Максимович, я еще зайду попозднее. Тебе придется маленько померзнуть в переулке, — прощаясь, сказал Петр.

— Не первый раз. Покараулю. А то, нерове́н час, налетят атаманцы, упаси бог, — отозвался Егор Максимович.

Согревшись горячим чаем, Виктор прилег отдохнуть в горенке. Разбудил его разговор, доносившийся из избы.

— Что-то долго Петра нет, должно, с дороги притомился, отдыхает, — произнес мужской голос.

— От Шумихи убродно, снега́ большие. На худом коне намаешься, — отозвался второй.

Было слышно, как в избу вошли еще люди, послышался голос Петра.

— Ну, как наш гость?

— Похоже, спит…

Виктор соскочил с постели и стал поспешно натягивать сапоги. Фронтовиков в избе было человек семь. Поздоровавшись, Словцов уселся возле печки и закурил, Егор напялил на себя тулупчик, разыскал шапку и вышел. Новгородцев оглядел собравшихся.

— Начинать рано. Подождем маленько. Может, Михайло с Рахманцевым подойдут. А на всякий случай — колоду карт на стол, — Петр вытащил из кармана карты, положил их на стол и улыбнулся Виктору.

— Военная маскировка. Кто чужой зайдет — все в порядке: казаки играют в карты. У нас зимой в станице по вечерам это принято.

Младший Новгородцев с Рахманцевым не заставили себя ждать.

Словцов внимательно вглядывался в лицо каждого. Одетые в военную форму, но без погон, фронтовики оживленно разговаривали друг с другом. Видимо, их давно спаяла крепкая дружба. За исключением семнадцатилетнего Гриши Рахманцева, сидевшего у порога избы, все умели владеть оружием.

Старший Новгородцев поднялся из-за стола, прибавил огня в лампе, не торопясь начал рассказывать о решениях казачьего съезда в Челябинске.

— Казачество когда-то было опорой царизма. Нам с малых лет твердили, что казак должен стоять грудью за веру, за царя и отечество. Германская война научила нас многому. Мы своими глазами убедились, что значит царский строй, что означает отечество, где верховодят капиталисты, куда ведет власть атаманов. Теперь царя нет, а в Оренбурге попрежнему командует монархист Дутов. У нас в станичном правлении был раньше Сироткин Тимофей и сейчас он там. Значит, от чего ушли в четырнадцатом году, к тому опять пришли. До каких же пор будем терпеть на нашей шее монархистов? — Петр обвел взглядом собравшихся. — Казачий съезд решил сбросить атаманов, установить советскую власть во всех станицах. В своей работе опираться на Союз рабочих и крестьян, на партию большевиков! — не привыкший долго говорить, Петр выдержал большую паузу и продолжал:

— Посудите сами, в России с октября семнадцатого года установилась власть Советов, а мы с атаманами живем, как на острове.

— Правильно, — поддакнул один из казаков. — Сидим, точно гагары на мысу.

В избе вновь зазвучал голос Новгородцева.

— В Троицке, где был раньше атаман третьего казачьего отдела, установлена советская власть. В Куртамыше крестьяне выгнали богачей из волостной управы и в своем решении записали: «…как в центре, так и на местах признавать единственной властью в стране — власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и проводить в жизнь все декреты Совета народных комиссаров, которому выражаем полное доверие…» Взять к примеру Курган. Еще двадцать восьмого декабря прошлого года там состоялся второй крестьянский съезд. Делегаты отказались поддержать созыв Учредительного собрания. Организовали революционный уездный трибунал и послали телеграмму Ленину, заверив, что они крепко будут держаться за советскую власть. Там теперь в исполкоме твой однофамилец — большевик Дмитрий Пичугин, — повернулся Петр к сидевшему недалеко от стола казаку Пигучину Михаилу.

— Что ж, не посрамим фамилию Пичугиных и здесь, — ответил тот и весело посмотрел на товарищей.

— Петр, как быть с таким делом: наши правленцы и офицеры, Леонов и Воденников Андрей, сбивают казаков итти на Троицк для свержения советской власти, — поднимаясь с сиденья, заговорил рослый батареец Екимов.

Новгородцев вопросительно посмотрел на Виктора, как бы спрашивая его совета.

— Похода на Троицк допускать нельзя, — решительно заявил Словцов. — Если дутовцы сумеют организовать отряд, то нам нужно повести среди казаков работу, разъяснить белогвардейскую затею. Поодиночке действовать нам будет трудно да и толку мало, — продолжал он в раздумье и прошелся по избе. — Я предлагаю группе фронтовиков влиться в отряд, доро́гой ликвидировать офицеров и повернуть отряд обратно на станицу. Подумайте, товарищи, — Виктор обвел взглядом сидящих казаков и выжидательно посмотрел на Петра.

Старший Новгородцев пользовался большим уважением среди фронтовиков, и его мнение было решающим.

— Я согласен, — ответил тот, поднялся на ноги и, упираясь широкими ладонями о стол, произнес веско:

— Тем более, что отряд вооружен только шашками; огнестрельное оружие имеется лишь у двух офицеров. Свои винтовки нам показывать еще рано.

Беседа затянулась за полночь. Виктор рассказал о Брестском мире, о «Декларации прав народов России» и декрете «Об отмене сословий».

Фронтовики разошлись по домам, когда пропели вторые петухи.

Глава 5

Возле станичного правления было шумно. Поднявшись на высокое крыльцо, атаман Сироткин кричал в толпу угрюмо стоявших казаков:

— Мы должны отвоевать от красных Троицк, освободить своих братьев казаков, установить власть атамана отдела.

— Ишь ты, соловьем заливается, — усмехнулся стоявший рядом с Михаилом Новгородцевым незнакомый батареец.

— Его братья есаулы по морде нас хлестали. Обязательно освободить их надо!

— Кто желает записаться в отряд? — послышалось с крыльца.

Толпа молчала.

— Кто желает записаться? — зычно выкрикнул еще раз Сироткин.

Среди зажиточных казаков началось движение.

— Как ты, Андрей Тихонович? — ястребиные глаза атамана уставились на стоявшего возле крыльца домовладельца Кучкина.

— Пиши, — кивнул тот.

— А с оружием как? — выдался вперед еще один богатый.

— Достанем!

— Пиши.

— Эй, елшанцы! — махнул Сироткин рукой в сторону фронтовиков. — Республиканцы!. Рады, что царя нет, власть в свои руки как бы взять, — Сироткин подбоченился. — Союз рабочих и крестьян, — продолжал он кривляться. — «Товарищи»! Ха-ха-ха.

Побледневший Михаил начал протискиваться через толпу. За ним двинулись, работая локтями, фронтовики.

— Я тебе, гад, заткну рот, — выкрикнул Михаил яростно. — Вы с Андрюшкой Воденниковым дали советской власти честное слово офицеров не выступать против нее с оружием в руках, опять за старое взялись?

— Но, но, потише, — Сироткин обнажил шашку: — Только подойди — башку снесу!

Подоспевший откуда-то Петр, запыхавшись, потянул брата назад:

— Не время сейчас… Не лезь в драку. Ничего, кроме беды, не наживешь.

Михаил сдвинул папаху на затылок и, окинув мрачным взглядом дутовцев, зашагал за Петром.

— Ведь ты пойми, буйная голова, нас десятка-полтора, а их, сам видишь, сколько?

— Не стерпел, — оправдывался Михаил.

— Ладно я погодился, быть бы свалке да и план из-за тебя могли провалить, — продолжал Петр укорять брата.

Вечером, к удивлению атамана Сироткина, в правление зашли братья Новгородцевы и почти все фронтовики из Елшанки.

— Пиши в отряд, — коротко заявил Петр атаману.

Когда со списками было покончено, все гурьбой вывалились из станичного правления.

— Вот что, ребята, — остановил Петр товарищей, — до Бобровки на офицерье не напирать. На ночлег становиться всем вместе. Дорогой тянуться попарно. Каждому из вас нужно подобрать себе товарища и объяснить, что поход на Троицк — офицерская затея, офицеров нужно убрать и вернуться домой. Из Челябинска вышли красногвардейцы, скоро будут. Надо помочь им выгнать дутовцев и установить власть Советов. Винтовок с собой не брать, — закончил отрывисто Петр и, простившись с товарищами, повернул к квартире Словцова.

У Виктора сидела молодежь: Рахманцев Гриша, две девушки — Горячкина Прасковья и Балашева Евгения. Обе они учились когда-то в гимназии.

Во время беседы Словцов спросил Горячкину:

— Вы читали Горького «Мать»?

— Да… Павел Власов — это мой идеал, — Прасковья посмотрела на окно и, повернувшись к Виктору, сказала с подъемом:

— Образ Ниловны и сейчас стоит передо мной. Какая она простая и вместе с тем мужественная женщина!

— А вы что читали? — спросил Словцов Балашеву. — «Гарибальди», «Овод», «Анну Каренину», «Молох» Куприна.

— А вы, товарищ Рахманцев чем увлекаетесь? — Словцов ласково взглянул на юношу.

— Я читал Герцена, люблю рассказы Чехова, два раза читал «Мертвые души» Гоголя. А вы к нам надолго приехали? — спросил он в свою очередь.

Словцов улыбнулся.

— Сказать трудно, как будут обстоятельства складываться. Думаю, что в работе вы примете активное участие?

— А что от нас требуется? — спросила Прасковья Горячкина.

Словцов прошелся по комнате, в раздумье поглаживая волосы.

— Мне кажется, многое, — начал он. — Нужно прежде всего повести разъяснительную работу среди женщин, — Виктор остановился возле девушек. — Рассказать о правах, которые дала им советская власть, объяснить, что сейчас наступает новая жизнь, где женщина наравне с мужчиной должна управлять государством.

…Не сводя горячих глаз с Виктора, Прасковья внимательно слушала. Да, ради этого стоит бороться! Девушка радостным взглядом окинула присутствующих.

«Мы будем работать! Мы будем бороться!» — казалось, говорили ее ярко блестевшие глаза.

— Как хорошо, что вы приехали, — произнесла Прасковья, восторженно глядя на Виктора. — У нас в станице много молодежи, которая, ну… как вам сказать… — Горячкина замялась, — стремится к новому, а вот с чего и как начать, не знаем.

— Постараюсь вам помочь. — Видя, что гости поднялись, Виктор приветливо пригласил: — Заходите ко мне почаще! — Проводив молодежь, он едва не столкнулся в сенях с Петром.

— Мой-то брательник набедокурил маленько сегодня, — закрывая за собой дверь в комнату, заговорил Новгородцев. — Полез было в драку с атаманцами…

— Жаль, что у парня нет выдержки, горяч… А как, Петр Иванович, остальные казаки?

— Согласны, ждут только сигнала. С дутовцами пора кончать.

— Да, деньки наступают горячие. Медлить нельзя. Нужно послать вестового в Марамыш, в уездный комитет партии к Григорию Ивановичу Русакову, без его помощи не обойтись. Правда, беднота пойдет за нами. Но и противник, как я вижу, силен. Большинство жителей станицы — зажиточные казаки, борьба будет нелегкой. Батраки живут с хозяйским скотом на отдельных заимках, связь с ними зимой затруднительна. Потом ты сам говорил, что Усть-Уйская станица в третьем казачьем отделе считается поставщиком офицерского состава Оренбургскому казачьему войску.

— Да, как богатый дом, то обязательно подъесаул или подхорунжий, не говоря об урядниках. Их здесь как нерезанных собак — полно.

— Кого послал к Русакову?

— Рахманцева Гришу. Он зайдет к вам.

— Значит в поход выступаете завтра? Ну, желаю успеха, — Словцов крепко пожал руку Петру.

Глава 6

Растянувшись длинной цепочкой по дороге на Троицк, вторые сутки двигался отряд Усть-Уйских казаков. Кругом в глубоких снегах лежала степь, скованная ледяным дыханием суровой тургайской зимы.

Впереди в теплой меховой борчатке, опустив свободно поводья гнедого коня, ехал хорунжий Андрей Воденников, командир отряда. Загорелое энергичное лицо, взгляд серых глаз, глядевших угрюмо на окружающий мир, и вся его крепко сложенная фигура свидетельствовали о тяжелом характере хозяина.

Следом за ним на поджаром скакуне ехал известный в станице гуляка-подхорунжий Леонов.

Выезжая из станицы, Леонов прихватил по обыкновению фляжку со спиртом и, несмотря на сердитое предупреждение Воденникова, часто прикладывался к ней.

За офицерами, соблюдая дистанцию, двигались на конях фельдшер Яков Матвеевич Карнаухов, верткий, как уж, и злобный, как хорек, старикашка, и казаки. Ехал Ванька Пустоханов — молодой казак, станичный забулдыга, бабник, не раз битый за свои поганые дела. Сдвинув папаху, Ванька кричал Карнаухову:

— Матвеич, прибавь ходу, а то твою кобылу я нагайкой огрею.

— Я тебя огрею, — маленькая конусообразная головка фельдшера повернулась к казаку. Из-под башлыка смотрели свирепые глазки.

— С тобой и пошутить нельзя!

— Шути с девками, пока тебе елшанцы ноги не обломали.

Пустоханов выругался. Еще на рождестве он пьяный забрел в Елшанку на посиделки. В просторной избе было человек восемь. При входе Пустоханова девушки оборвали песню и молча принялись за работу. Ванька нетвердой походкой прошелся раза два по кругу и, как бы закуривая папиросу, чиркнул спичкой и поднес ее к одной из прялок. Льняная пряжа вспыхнула ярким огнем. Девушки с испуганным криком стали выскакивать на улицу.

— Пожар! Пустоханов пряжу жжет! — увидев проходивших ребят с гармонью, наперебой закричали они.

Первым ворвался в избу Михаил, за ним стремительно заскочили остальные. Ребята стали затаптывать горевшую пряжу.

Пустоханов не помнил, кто его бил. Последнее, что осталось в памяти, — Новгородцев бросил его на пол. Очнулся на снегу. Ощупал голову и, цепляясь руками за жерди, с трудом поднялся на ноги. Видимо, елшанские ребята выволокли его на крыльцо и, раскачав, бросили к забору, в сугроб. Падая, он ударился ногами о воротный столб. Вспомнив этот случай, Пустоханов решил отомстить Новгородцеву.

— Погоди, в Троицке я тебе припомню посиделки. Волком взвоешь, большевик, — Ванька заскрипел от злости зубами.

— Чево скрипишь? Поди напугать меня хочешь? — Карнаухов ехидно посмотрел на Пустоханова.

— Не тревожь меня, Яков. Без тебя тошно. Растравил ты меня елшанцами.

— Поди-ко, сунься к ним, — усмехнулся фельдшер.

— И сунусь! Погоди, придет мой час, все им припомню!

— Лошадь с медведем тягалась — хвост да грива осталась, — хихикнул Матвеич.

Пустоханов насупился и умолк.

Отряд двигался медленно. Днем мартовское солнце сильно грело землю. Снег стал рыхлый. Кони шли тяжело.

— И зачем только едем? — вздохнул недовольно пожилой казак Клюшин. — Оружия, кроме шашек, нет, голыми руками, что ли, будем брать Троицк?

— Так господам офицерам угодно, — отозвался Михаил Новгородцев. — Им что: у нас голова в кустах, а у них грудь в крестах.

— А-а, хватит такой дури. Сейчас время не то, — протянул с пренебрежением Клюшин и, помолчав, продолжал:

— Когда меня провожали на действительную, ни коня, ни амуниции не было. Так атаман продал мою землю дулинским мужикам, купили мне коня, а семья без земли осталась. Стану я воевать за старые порядки, накось выкуси! — Сняв рукавицу, он показал кукиш.

— Повернуть коней от Бобровки и баста! Не пойдем против красных.

— Хватит на атаманском поводу ходить! — послышались голоса.

— А ну-ко, ребята, потолкуем, — Клюшин остановил коня. Между казаками и ехавшим впереди Воденниковым образовалась большая дистанция. Фронтовики сгрудились на дороге, задние, объезжая целиной, останавливались возле них. Образовался большой круг, в центре которого находился Петр Новгородцев. Слегка приподнявшись на стременах, он говорил:

— Зачем мы пойдем на Троицк? Помогать атаманцам? Разве мы враги советской власти? Подумайте!

— И думать тут нечего. Принимай, Петр, сотню, — заявил Клюшин.

— Я не прочь. Если круг решит, — согласен.

— Принимай, принимай, — послышались голоса станичников.

— Сейчас по местам, ребята. Видите, Ванька Пустоханов к нам скачет. В Бобровке держитесь ближе ко мне, — заметив скакавшего на коне во весь опор Пустоханова, торопливо произнес Петр.

— Господин хорунжий спрашивает, что за сбор? — воровские глаза Ваньки подозрительно пробежали по группе отставших казаков.

— Раскурка, — ответил неохотно Клюшин и протянул Пустоханову кисет. — Закуривай. Для милого дружка не жалко и пустой кисет подать.

— Подавись ты своим табаком, — Ванька в сердцах ударил коня нагайкой и направился обратно.

К вечеру отряд приближался к Бобровке. Последним в деревню въехал с группой фронтовиков Петр Новгородцев.

— Располагайтесь на ночлег ближе к квартире офицеров. Я скоро вернусь, — сказал он вполголоса и, тронув коня стременами, стал приближаться к большой группе спешившихся казаков.

— Все в сборе? — вглядываясь в лица, спросил он.

— Как будто все, — ответил кто-то.

— Помните уговор: сегодня нужно захватить офицеров, обезоружить их и ехать обратно в станицу, — зашептал Петр и выжидательно посмотрел на улицу, из-за угла которой выехал урядник.

— О чем гуторите? — круто осаживая коня, спросил он казаков.

— Дорога убродная, лошадям тяжело.

— Скоро выедем на тракт, а там до Троицка рукой подать. Дадим же, братцы, красным жару, — похвалился урядник и тронул повод.

Когда конный исчез в соседнем переулке, Михаил Новгородцев произнес с усмешкой:

— Вырастили змейку на сбою шейку.

— Кому что? Он на фронте не был, пороха не нюхал, нашивки урядника получил в тылу. Вот теперь и ерошится… Правильно Петр давеча сказал: не по пути нам с атаманами да с их приспешниками.

Над степью висел багряный закат. Охватив полнеба, он медленно угасал, окрашивая снежную равнину в нерадостные тона. Наступила ночь. В выси темного неба мерцали уже звезды, молодой круторогий месяц медленно плыл над далеким увалом. В избах зажглись огни.

Дремлют в теплых пригонах коровы, тесной кучей спят овцы, и лишь порой в углу, на насесте, толкая друг друга, тихо квокчут полусонные куры.

Холодно. Спят в теплых избах усталые за день казаки. Слышится храп, сонное бормотание, порой тяжелый стон, видимо, давит кого-то кошмар. В углу, подперев руками голову, сидит Петр Новгородцев, погруженный в думу. На стене мерно тикают ходики, за печкой нудно скрипит сверчок. Колеблющееся пламя плошки замигало. Очистив фитиль, Петр поднялся на ноги.

— Пора поднимать ребят, Михаил! — потряс он за плечо спавшего на лавке брата. — Вставай!

Тот быстро соскочил на ноги и, одев полушубок, пристегнул шашку:

— Собирать остальных?

— Да, — решительно ответил Петр и поправил съехавшую на затылок папаху.

Осторожно шагая через спящих, Михаил вышел на улицу. Вскоре сонная Бобровка наполнилась гулом голосов, топотом коней. Постепенно нарастая, шум докатился до большого крестового дома, стоявшего на окраине. Там было тихо. Видимо, обитатели спали крепким сном. Затем в окне мигнул огонек зажженной спички; послышался голос дежурного Ваньки Пустоханова, который энергично тряс спавшего фельдшера.

— Яков Матвеич! Яков Матвеич! Да подымись, чертова перечница, — выругался он и двинул кулаком полупьяного Карнаухова. — Чуешь, казаки шумят?

Фельдшера точно подбросило.

— Буди командиров, — засуетился он, собирая в санитарную сумку порожнюю посуду из-под спирта и какие-то склянки с жидкостью. — Да живее поворачивайся, обормот, — видя, что Пустоханов медлит, прикрикнул он.

— А по шее не накостыляют? Выпивши ведь они легли.

Матвеич плюнул и торопливо зашагал к Воденникову.

— Андрей Павлович, должно, беда: казаки шумят, — начал он, слегка дотронувшись до Воденникова, и, заслышав за спиной топот многочисленных ног, в страхе обернулся.

Пустоханов, пытаясь вырваться из цепких рук младшего Новгородцева, отчаянно ругался. Увидев перед собой суровое лицо Петра, стоявшего с шашкой наголо, Матвеич юркнул под широкую кровать.

— Что это? Бунт! Вон отсюда! — полуодетый Воденников потянулся к лежавшему под подушкой револьверу, но в тот же миг отлетел в угол, отброшенный сильной рукой Петра. Фронтовики выволокли из соседней комнаты мертвецки пьяного Леонова, скрутили ему руки. Воденников, как загнанный зверь, дико озирался по сторонам в поисках спасения. Заметив окно, пнул сапогом тонкую раму, пытаясь скрыться. Раздался выстрел, и тело Воденникова безжизненно повисло на подоконнике. Леонов пополз на четвереньках под кровать, но стукнувшись с пьяных глаз о железную ножку, осоловело смотрел на казаков.

Перед утром отряд Новгородцева выехал обратно в Усть-Уйскую.

Поход на Троицк провалился.

* * *
В последних числах марта со стороны степного Тургая подул теплый ветер. Солнце светило ярче. Чувствовалось приближение весны.

В те дни, когда казаки ушли на Троицк, Словцов не знал покоя. В домике Егора Летунова, где он жил, было людно. Часто заходил Гриша Рахманцев, приехавший недавно от Русакова, Горячкина Прасковья с подругой Евгенией, инвалиды-фронтовики и каза́чки из Елшанки. Большая просторная изба Егора была полна народу. Говорил обычно Виктор:

— Почему победила Октябрьская революция? Потому, что трудовой народ понял: дорога к лучшей жизни только в тесном союзе рабочего класса и крестьянской бедноты, только с партией большевиков! Где, в какой стране, рабочий и крестьянин управляют государством? — Выдержав паузу, Словцов ответил четко: — Только у нас. Где женщина равна с мужчиной? У нас. Где фабрики, заводы и земля принадлежат трудовому народу? У нас. Так скажите, что нам дороже: наша народная власть или власть дутовцев, власть богатеев? Егор Максимович, — обратился Словцов к хозяину, — скажи, отчего разбогатели братья Вершинины?

— Известно отчего: напоили до пьяна доверенного купца, выкрали у него деньги, а тот удавился, — отозвался сидевший в углу избы Егор. — Своим горбом капитал не наживешь. Кривдой да неправдой, а где и разбоем стали богатеями и другие казаки. А теперь, к слову, взять Сироткина Тимофея. Покосы у вдов забрал? Забрал. Найди-ка на него управу!

Среди женщин началось движение.

— Тын развалился, а правленцы жердей не дают!

— Дров полена не выпросишь, весь лес богатые забрали!

Когда шум в избе утих, Виктор заговорил вновь:

— От вас, товарищи женщины, многое зависит. Возьмите Зверинку, Прорыв, Казак-Кочердык, там каза́чки активно помогали мужьям и братьям, и там давно уже выгнали атаманов и установили власть Советов.

— И у нас будет, вот только вернутся наши из Троицка, — послышался уверенный голос Прасковьи Горячкиной.

Казаки вернулись неожиданно. Ночью к Виктору пришел Петр Новгородцев. Усталый, но довольный, опустился на лавку и произнес с усмешкой:

— Отвоевали атаманы Троицк. Воденников отправился на тот свет. Леонов сидит без штанов в Бобровке, наверное, клянчит у хозяев самогон.

— Настроение казаков? — спросил живо Виктор.

— Боевое.

— Хорошо. На завтра назначаем митинг и выборы Совета. Соберите бедноту и фронтовиков.

— А как со станичной верхушкой?

— Арестовать, — ответил Словцов. — Там, где нужно, применим оружие…

Остаток ночи Словцов провел с фронтовиками, обсуждая порядок выборов в станичный Совет.

Перед утром предупрежденные кем-то богатые казаки вместе с семьями скрылись из станицы. С ними бежал фельдшер Карнаухов и его друг Пустоханов.

Открывая митинг, Петр Новгородцев поднялся на табурет и взволнованно произнес:

— Товарищи станичники! Власть полковника Дутова, власть атамана Сироткина, власть Вершининых, Краснопеева и других богатеев кончилась. Наступила власть трудового народа. Теперь, кто был ничем, тот станет всем. Надо это понять, почувствовать всем сердцем. И тогда каждый из вас скажет: «Да здравствует и живет во веки Советская власть, Коммунистическая партия и вождь мирового пролетариата товарищ Ленин!» — Петр взмахнул папахой над головой и радостно выкрикнул: — Ура!

Многоголосое «ура» разнеслось по весенним улицам станицы и, перекатившись с косогора за речку, долго висело над пробуждающейся степью.

В тот день ласково светило солнце, заливая теплом дома, станичную площадь и на ней празднично одетых казаков и казачек.

После митинга началась демонстрация. Впереди с красным знаменем шли Словцов, братья Новгородцевы, Паша Горячкина и группа фронтовиков. За ними двинулись елшанцы и приехавшие с ближних хуторов батраки.

Вечером состоялись выборы первого Совета. Председателем его был избран коммунист Петр Новгородцев.

* * *
Жизнь в станице налаживалась. Весной земли и покосы богатых казаков были переданы бедноте. Оброчные статьи отошли елшанцам. На станцию Шумиха потянулись первые обозы с хлебом для промышленных центров страны. Неграмотные казачки учились на курсах ликбеза, которыми руководила Паша Горячкина.

В конце мая ночью неожиданно нагрянули чехи и белоказаки. К ним присоединились бежавшие из станицы дутовцы.

После короткой, но ожесточенной борьбы были схвачены в здании Совета Виктор Словцов и братья Новгородцевы.

Были арестованы все сочувствующие большевикам и активисты станичного Совета. В момент ареста Гриши у старой Рахманцевой отнялась рука. На утро она едва добрела в станичное правление узнать о судьбе Григория.

Атаман Сироткин встретил ее с издевкой:

— Твоего большевика мы сначала потешим, а потом расстреляем вместе с другими коммунистами.

Рахманцева, высоко подняв голову, ответила:

— Вы бы шли на фронт и там показали свою храбрость, а то воюете здесь с полумертвыми бабами. Моего сына стрелять не за что: он бычников не обворовывал!

С помощью людей она едва дошла до дому. На следующий день ее парализовало, и к вечеру она умерла.

В полдень белогвардейцы обшарили все углы в доме Егора Летунова, заглянули в подполье. Взбешенные безрезультатным обыском, они накинулись на старика.

— Сказывай, где твои сыновья?

— Мои сыновья в Красной гвардии, бьют таких гадов, как вы, — гордо ответил тот.

Сильный удар в лицо свалил Егора на пол. Отбросив упавшую на грудь мужа старуху, белогвардейцы выволокли Летунова на двор и там прикончили мужественного старика.

Пришел в станицу с артиллерийской батареей карательный отряд полковника Разделишина с батальоном башкирских стрелков и пехотной частью головорезов Каппеля.

Созданная карателями военно-следственная комиссия принялась за свою грязную работу. Значительную часть местных коммунистов и фронтовиков вывели на окраину станицы, поставили возле вырытой ямы и расстреляли из пулемета.

Ночью раненый фронтовик Герасименко выполз из ямы, где лежали убитые товарищи, и спрятался за амбаром. Его заметили. К месту новой казни его повел дутовец. Доро́гой нанес шашкой несколько тяжелых ран, воткнул в его горло клинок.

Елшанка запылала.

— Сжечь большевистскую Елшанку дотла! — распорядился Разделишин.

Крики женщин, плач детей, рев скотины — все смешалось с треском пожара и смрадным дымом. Через несколько часов от Елшанки остались обугленные бревна, вздувшиеся трупы животных и уныло бродившие по пожарищу уцелевшие женщины и дети. Случай помог Паше Горячкиной скрыться от расправы.

За день до налета карателей она получила письмо от больной родственницы и выехала к ней на хутор. Через три дня отряд полковника Разделишина с чехами и белоказаками ушел на Кустанай.

Виктор Словцов, братья Новгородцевы и часть арестованных усть-уйских казаков были отправлены в Челябинскую тюрьму.

Здесь Виктор Словцов и встретился с Ниной Дробышевой, которая шла по заданию подпольного комитета в поселок «Порт-Артур».

Глава 7

Над Звериноголовской светило ласковое весеннее солнце, заливало сверкающим теплом сосновые леса, пашни, березовые рощи.

Легкий ветерок приносил с полей еле уловимый запах свежих трав.

Лупан ходил хмурый. Задерживалась сдача хлеба. Однажды вызвал Евграфа из избы, чтобы не слышали бабы, сказал сурово:

— Седлай коня и езжай в Марамыш к главному партийному человеку. Скажи ему, что уполномоченный упродкома на поводу у богатых идет. Поблажкой занимается. У Силантия Ведерникова днюет и ночует. Бедноте ходу не дает.

Лошадь Евграфа с трудом вытаскивала ноги из липкой грязи и только на высоких местах, где было сухо, шла рысью. Над озерными камышами стоял неумолчный гомон птиц, в тихой заводи плескалась крупная рыба. От земли шел пар. Казалось, поля отдыхали, нежились под солнцем после суровой зимы. Кое-где на пригорках показалась первая зелень.

Евграф подтянул повод, приподнялся на стременах. Кругом лежали свободные от снега поля и луга. В далекой дымке яркого дня блестела водяная гладь Донков. За ними шли казачьи и мужицкие покосы.

«Придется часть лугов отрезать нынче донковцам, — подумал Евграф, — да и выпасами поделиться. Хватит всем…»

Еще зимой Евграф был избран председателем станичного исполкома.

Окинув еще раз, взглядом окружающую местность, Евграф стал поторапливать коня.

Отдохнув в станице Прорывной у знакомого казака, он только к ночи добрался до города.

Марамыш спал. Лишь в здании укома партии светился огонек, и, проезжая мимо, Евграф подумал:

«Разве заехать к Григорию Ивановичу. Похоже, что работает: отдохнуть человеку некогда».

На осторожный стук Истомина Русаков ответил:

— Заходите!

Евграф вошел, козырнул по военной привычке. Лицо председателя укома выглядело усталым.

— Садись, Евграф, рассказывай, как у тебя дела в Зверинке.

— Плохо, Григорий Иванович, упродкомовцы самовольничают. Уполномоченный пьянствует вместе с богатыми казаками, поблажку им дает. Вызывали на ячейку, куда там! — Истомин махнул рукой. — Наганом стал размахивать. «Я, говорит, подчиняюсь только своему упродкомиссару».

Русаков встал и прошелся по комнате:

— Комиссаром в упродкоме теперь Епифан Батурин. Уполномоченный из Зверинки отозван. Тебе, Евграф, придется помочь нам исправить зло, которое он там нанес.

Русаков подошел к Истомину вплотную и, положив руку на плечо, заговорил не торопясь:

— Видишь ли, Евграф, одни враги открыто идут с оружием в руках, другие прячутся под личиной друзей. И теми и другими руководит ненависть к молодой Советской республике. Нужно быть бдительным, во-время распознавать их замыслы, бороться с теми, кто мешает нам… — Григорий Иванович снова прошелся по комнате. — Когда вернешься домой, расскажи фронтовикам и бедноте, что списки плательщиков будут пересмотрены, — помолчав, неожиданно спросил:

— Как здоровье Устиньи Елизаровны?

— Бегает помаленьку, — ответил тот, улыбаясь.

Проводив Истомина, Григорий Иванович подошел к окну и распахнул створки. Русаков облокотился на подоконник и долго смотрел на усыпанное звездами небо. Веяло свежестью наступающего утра. В темной выси курлыкали невидимые журавли. Недалеко от палисадника, пересекая падающий на улицу свет лампы, прошли парень с девушкой.

«Не забыть мне Устинью, не вернуть», — Григорий Иванович прислонился лбом к холодному стеклу и долго стоял в тяжелом раздумье.

Начало светать. Над бором, окружавшим котловину города, поднималась розовая полоска света. Солнце еще не взошло, но его лучи уже бороздили небо. Русаков отошел от окна и, тяжело вздохнув, занялся бумагами.

* * *
Увидев зятя, старый Батурин поспешно открыл ворота и, взяв коня за повод, кивнул головой в сторону крыльца.

— Заходи.

За чаем Елизар спросил гостя:

— Как там Устинья?

— Покою мне не дает… — улыбнулся Евграф. — В женкомиссии верховодит. Организует казачек. — Евграф оживился: — Прошлый раз приходит ко мне в исполком и говорит: так мол и так, Евграф Лупанович, когда будет решение Совета насчет покосов вдовам да безлошадным казачкам? А то, говорит, в Марамыш поедем, жаловаться на тебя будем. Пришлось, слышь ты, созвать исполком, решить дело с покосами в их пользу. Такая настойчивая стала, просто беда, — усмехнулся он, довольный.

В соседней комнате, где жила когда-то Устинья, проснулся Епифан.

За годы войны он возмужал. Между бровей легла суровая складка, голос стал тверже и темнокарие глаза глядели строже.

Поздоровавшись с зятем и наскоро позавтракав, молодой Батурин стал собираться в упродком.

— Зайди, Евграф, в исполком. Новый секретарь, Христина Ростовцева, вчера о тебе спрашивала. Помнишь, учительницу из Кочердыка?

— А как же, помню, зайду обязательно! Кстати, дела там есть.

Через час, поднимаясь на крыльцо исполкомовского дома, Истомин неожиданно столкнулся с кривым Ераской. Донковский бобыль был одет щеголевато. В новых керзовых сапогах, военной гимнастерке, брюках галифе, с перекинутой через плечо полевой сумкой он был похож на ротного каптенармуса. Простодушное лицо с козлиной бородкой попрежнему смотрело на мир с детской доверчивостью.

— Сорок одно вам с кисточкой! — ухмыляясь, Ераско протянул шершавую ладонь Евграфу.

— Здравствуй, здравствуй, Герасим, — весело заговорил Истомин. — Как она, жизнь-то?

— Лучше всех, — блеснув своим единственным глазом, Ераско выставил ногу: смотри, дескать, обут, одет, и, помолчав, произнес с достоинством:

— Теперь, Евграф Лупанович, я при должности.

— Какой?

— Мы с Федотом Поликарповичем Осокиным трамотом[1] управляем. Он, значит, у меня командиром, а я бумажки разношу насчет мобилизации конного транспорта.

— Ого, ты, оказывается, большим делом ворочаешь, — улыбнулся Евграф.

— А как же, — оживленно продолжал тот. — К слову доведись, потребовалась тебе подвода. Куда сунуться? К нам с Федотом Поликарповичем; мигом коня достанем. Вот только с гидрой плохо, — вздохнул Ераско. — Прихожу прошлый раз к Никите Фирсову. Сам-то старик больной лежит, на ладан, похоже, дышит. Молодого хозяина не было. Встретил меня их доверенный Никодим Елеонский. Сидит за столом, как бугай, сердитый.

— Бумажка, говорю, вам из трамота, товарищ.

— Стало быть, вы мне — товарищ? — прищурил так это ехидно он на меня глаза: — Вы что, тоже духовную семинарию окончили? Изучали… как ее… — Ераско наморщил лоб, — рит… рит… риторику, будь она неладная! — воскликнул он обрадованно, вспомнив незнакомое слова — Потом, значит, спрашивает: — Может, вы Гомера знаете?

— Нет, мол, не знаю такого. Был у нас в татарской слободке торговец Гумиров Ахмет да сбежал. А насчет Гомера не слыхал. А он, контра-расстрига, схватился за бока и давай ржать, как жеребец.

— Забавный ты, ховорит, человек. Гомера в трамотских списках потерял, — и опять за свое: — Гы-гы-ха-ха!

— Балясы точить мне с тобой некогда, а коня представь к девяти часам утра, — говорю.

Взял у меня бумажку, прочитал это самое предписание, потом поставил ребром на стол и пальцем «чик». Бумажка — на пол.

— Какое ты, мол, имеешь право нашу директиву щелкать. Ежели, говорю, за эту самую бумажку Федот Поликарпович тебя из леворвера может стукнуть, тогда как?

— Уходи, говорит, человече, и без тебя тошно, — махнул рукой, облокотился на стол, уставил глаза в угол и бормочет:

— Уподобился я пеликану в пустыне, стал, как филин, на развалинах дома сего… — Вижу, ровно тронулся умом человек.

Христину Истомин нашел окруженной крестьянами, приехавшими из соседних деревень; девушка в чем-то горячо их убеждала.

Увидев Евграфа, она показала ему взглядом на стул. И как только закрылась дверь за последним посетителем, спросила Истомина:

— Как там казаки?

Евграф рассказал о настроении казачества. Одно только беспокоит: идут разговоры о восстании атамана Дутова. Поликарп Ведерников, захватив с собой оружие, уехал с группой зажиточных казаков неизвестно куда. В Зверинской на заборах появились прокламации дутовцев. В степи было неспокойно.

Глава 8

В первых числах июня 1918 года с железнодорожной станции в Марамыш прискакал вестовой. Был он забрызган грязью, от усталости едва держался в седле. Повернул коня к городской площади и, узнав, где уком, галопом помчался по улице. Кинув на скаку поводья, он соскочил с седла и поспешно поднялся на крыльцо укомовского дома.

— Вы Председатель уездной парторганизации? — спросил он Русакова.

— Да.

Незнакомец прикрыл за собой дверь и в упор посмотрел на Григория Ивановича.

— Чехи захватили власть в Челябинске и Зауральске. Большой отряд белогвардейцев двигается по Закамалдинской дороге на Марамыш.

В кабинете наступила глубокая тишина. Тикали на стене ходики. В раскрытое окно из палисадника доносилась шумная возня воробьев. Русаков, как бы встряхнувшись от тяжелой вести, поспешно взял трубку телефона.

— Соедините с председателем исполкома. Федор, ты? Зайди ко мне. Что? Идет заседание? Прервать. Скажи коммунистам, чтоб не расходились!

Так же он нашел Шемета. Распорядился собрать по тревоге коммунистов.

Собрание коммунистов города было коротким.

— Товарищи! Для молодой Советской республики наступил тяжелый час испытания, — начал Русаков и, нашарив рукой верхнюю пуговицу гимнастерки, расстегнул ворот. — Челябинск и Зауральск пали. Чехи и белоказаки наступают на Марамыш. Опасность велика. — Григорий Иванович выдержал короткую паузу и, вкладывая горячую веру в свои слова, произнес пламенно: — Но мы с вами смело понесем великое знамя Ленина через бури и невзгоды гражданской войны и водрузим его в родном Зауралье!

— Смерть паразитам! — выкрикнул гневно матрос и потряс кулаком.

Собравшиеся вскочили, тесным кольцом окружили Русакова.

Вставай проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов! —
начал торжественно Григорий Иванович.

Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов… —
раздался страстный голос Христины. Взмахнув фуражкой, Епифан Батурин загремел басом:

…Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом
Воспрянет род людской…
Легкий ветерок вынес слова гимна через раскрытые окна на улицу. Она поднималась все выше, звала к борьбе и победе.

Через час Христина выехала из города. Поднявшись на увал, с которого хорошо был виден Марамыш и косогор, где должны были показаться чехи и белоказаки, девушка прислушалась к призывному звону колоколов. По улицам к городской площади, где было здание уездного исполкома, шли рабочие пимокатных заводов. Проскакал кавалерийский эскадрон конной милиции, чеканя шаг, прошел отряд коммунистов. Их вели Русаков и Батурин. Замыкая колонну защитников города, следовала группа фронтовиков под командой матроса Осокина.

Неожиданно внимание Христины привлек небольшой отряд всадников, ехавший в ее сторону. Впереди на вороном жеребце, заломив кубанку на затылок, в широчайших из красного сукна галифе, в яркой кашемировой рубахе, опоясанный тонким ремешком, на котором болтались две грушевидные гранаты, размахивая саблей, мчался раскосый, смуглый человек. За ним беспорядочной толпой, одетые кто в модную черкеску, кто в цветной башкирский халат или в старую рвань, едва прикрывающую тело, двигались оравшие люди.

Христина узнала анархиста Пашку Дымова, который бежал из города с отрядом, и поспешно свернула в густой сосняк. Погоняя лошадей, всадники скрылись в лесу.

Когда звук копыт дымовского отряда затих вдали, она выехала на тракт.

Солнце осветило яркие кроны деревьев и, кинув ласковые лучи на вооруженные цепи людей, скрылось за косогором.

В ближайшей от города согре раздались редкие выстрелы: конная разведка врага, наткнувшись на заставу защитников города и открыв беспорядочную стрельбу, скрылась. На Марамыш спустилась темная ночь. Стояла напряженная тишина. Лишь изредка послышится сердитый шопот:

— Погаси, курить не велено!

В темноте из дальней согры доносились подозрительные шорохи. Враг готовился к атаке.

Перед утром к Русакову пришла нерадостная весть: белоказаки, захватив власть в Усть-Уйской и соседних станицах, двигались с тыла на Марамыш. После короткого совещания с командирами, сохраняя порядок, отряды партизан отступили от города к Куричьей даче. В Марамыше осталась лишь небольшая группа подпольщиков.

Глава 9

В ту ночь, когда чехи подошли к окраине города, Никита Фирсов спал плохо: ломило поясницу, ныла давно ушибленная рука. Старик несколько раз вставал с постели, поправляя слабый огонек лампады и прислушивался к таинственным шорохам улицы. Не вытерпев, высунулся в открытое окно и, точно ястреб, завертел головой по сторонам.

В темноте стучали колеса телег, порой доносился приглушенный говор людей. Накинув халат, Никита осторожно пробрался в комнату расстриги.

Никодим спал.

— Федорович! А Федорович, вставай!

Тот с трудом открыл отяжелевшие веки и, опустив ноги на коврик, протяжно зевнул.

— Что тебе?

— В городе неладно. Вышел бы ты на улицу, посмотрел.

Расстрига почесал пухлый живот и, не торопясь, стал одеваться.

— Сергей приехал?

— Спит у своей Иродиады, — махнул рукой Никита и оперся на клюшку.

Зимой Элеонора Сажней окончательно поселилась в комнатах, которые занимала когда-то покойная Дарья.

Молодой Фирсов, по выражению Василисы Терентьевны, по-прежнему «куралесил», забросив все дела фирсовского дома. Пропадал все больше в тургайских степях, гоняясь за волками. От Агнии письма получали редко. Она жила вместе с мужем в Омске. Тегерсен работал в американском Красном Кресте.

От Андрея вестей не было больше года. Как-то Василисе Терентьевне сказали, что в исполкоме работает невеста Андрея, Христина Ростовцева. Старуха поспешно оделась и пошла посмотреть будущую сноху.

В приемной уселась в уголок и долгим, ревнивым взглядом следила за девушкой, прислушивалась к ее разговорам с посетителями. Домой вернулась довольная осмотром. Одно смущало старую женщину: будущая жена Андрея была коммунистка, а они и в бога не верят, и ребят не крестят, и косы стригут.

«Ничего, были бы внучата, окрестим; отец с матерью и не узнают. Дождаться бы, — подумала Василиса Терентьевна и вздохнула. — Старик только псалмы читает, Сереженька за волками по степи гоняется, актерка в доме разные киятры устраивает, даже втянула в бесовскую игру и Никодимушку. Прошлый раз заявляет: «Мы с Никодимом Федоровичем думаем репетицию в вашей столовой провести. Отрывки из оперы «Самсон и Далила» ставить будем». Потом подала Никодимушке стул. «Представь, говорит, что это водяное колесо мельницы, и верти его, а я буду петь». Вернулась в свою комнату, разделась, распустила волосы и вышла к Никодиму в чем мать родила.

А тот дурак-то затянул какой-то псалом и косит на нее глаза. Ладно, старик костылем их разогнал по комнатам. Срамота. Сказала я Сергею, а он только хохочет! Была бы моя воля, оттаскала бы ее, паскуду, за волосы. Где это видано, чтобы голой выходить?»

Василиса Терентьевна попыталась посовестить и Сергея, а он не понял, видно, о своем начал:

— Эх, мама, мама, тяжело жить мне на свете.

— Женился бы, любая за тебя пойдет.

— Поздно сватать ту, которая обручена с другим. — Должно, на Устинью намекал. — Оттого и гоняюсь за волками, чтобы печаль унять, — повесил голову и вышел… Василиса Терентьевна, вспомнив разговор с сыном, тревожно заворочалась на постели. Услышав шаги мужа, приподняла голову. Старик поставил клюшку и торопливо стал одеваться.

— Ты куда?

— Вставай, мать. Зажигай перед иконами свечи: кончилась власть большевиков.

Василиса Терентьевна непонимающими глазами посмотрела на суетившегося мужа, который в спешке никак не мог найти рукав своего частобора.

— Да вставай, ты, прости господи, кислая квашня! — выругался тот и дрожащими от нетерпения руками стал застегивать пуговицы.

Рядом в комнате слышалось радостное гудение Никодима, только что вернувшегося в дом.

— Елицы во Христа крестится, во Христа облекостеся… Аллилуйя. — Потирая руки, расстрига подошел к буфету, выпив рюмку рябиновки, провел широкой ладонью по усам. — Воскресла новая Вандея, а с ней и дом Фирсова. Но пока об этом молчок! — Расстрига погрозил кому-то невидимому пальцем:

— У премудрого Соломона бо сказано: и глупец, когда молчит, может показаться умным. Ибо пути господни неисповедимы.

Опираясь на палку, Никита прошел по коридору в комнату сына.

Закинув руки под голову, Сергей безмятежно спал. Слабый свет ночника с маленького столика из угла освещал его красивое, с легким пушком на подбородке лицо.

— Вставай!

Сергей откинул одеяло и уселся на кровати.

— Что?

Старый Фирсов молитвенно сложил руки и, глядя на икону, произнес торжественно:

— И побегут от лица огня все нечестивцы, творящие беззаконие. Кончилась власть большевиков!

Сергей вскочил:

— Как кончилась? Ты правду говоришь, отец?

Никита подвел сына к окну и, распахнув створки, показал на косогор:

— Се жених грядет во полунощи!

В серой мгле наступающего утра было видно, как отряды чехов и белоказаков спускались в город. — Теперь я покажу, как мое добро отбирать! — Голос Никиты перешел на зловещий шопот. — Саваном покрою села Зауралья, и будет шевелиться земля от тел нечестивцев, — и смолк, казалось, задохнувшись от душившей злобы.

Сергей отошел от окна. Та душевная пустота, которая охватила его с момента последней встречи с Устиньей на покосе, как бы притупила интерес к событиям. Он вяло произнес:

— Оставь меня в покое.

Никита зло покосился на сына.

— Ты что, как Андрюшка, тоже перекинулся к большевикам?

Сергей молчал.

— Отвечай! — старик застучал палкой об пол.

— Нет, коммунистам я не нужен, чужой им.

— То-то, — вздохнул облегченно Никита и, вынув клетчатый платок, обтер вспотевший лоб.

Глава 10

Со стороны степного Тургая дул теплый ветер. В дремотной тишине степи было слышно, как плескались о берег мутные волны Тобола. В заводях и протоках за высокой стеной камыша мягко крякал селезень, ожидая подругу. В густой траве кричали дрофы и, вытягивая шею, беспокойно топтались на месте. Над лугами в чистом, прозрачном воздухе заливались жаворонки.

На станичной улице, недалеко от домика Истоминых, купаясь в песке, лежали куры. Неожиданно с высокого плетня раздалось тревожное кудахтанье петуха, и куры шмыгнули в подворотню. Со стороны моста послышался дробный стук копыт, и большой отряд вооруженных конников с гиком промчался по улице, направляясь к станичному исполкому.

Работавшая в огороде Устинья посмотрела на улицу и, узнав в одном из всадников Поликарпа, который исчез несколько дней назад из станицы, в тревоге опустила лопату. За поворотом Ведерников выхватил из ножен шашку. Блеснула сталь клинка. Отряд бешеным аллюром ворвался на станичную площадь и, спешившись, окружил исполком.

Устинья метнулась к Лупану, который тесал на дворе чурку.

— Тятенька! — крикнула она, задыхаясь. — Какой-то отряд проскакал к исполкому! Не дутовцы ли?

Старый Истомин молча воткнул топор в чурку, торопливо зашагал в горенку, там снял со стены шашку и, одев форменную фуражку с синим околышем, проходя мимо снохи, бросил коротко:

— Из дома не отлучайся!

Молодая женщина стала перебирать лежавшее на лавке шитье. Все валилось из рук. И вдруг точно ножом полоснула мысль: «Убьют они Евграфа!» Устинья поспешно накинула платок. У исполкома уже шла свалка. Евграф с группой фронтовиков рубился с дутовцами на широком крыльце исполкомовского дома, пытаясь пробиться на улицу. Лупан и несколько низовских казаков отчаянно отбивались от наседавших на них атаманцев. Сила Ведерников, ловко орудуя клинком, пытался дотянуться до Лупана.

— Я тебе припомню Донки, старый разбойник! — орал он, бешено наступая на окружавших Лупана казаков.

— Гадюка! Еще грозить вздумал! — Истомин поплевал в ладонь. — Ребята, дай-ко дорогу, — крикнул он низовцам.

Те на миг разомкнули ряды.

Раздался звон скрещенных клинков.

Силы казались равными. Рыхлый Ведерников был на голову выше Лупана и в совершенстве владел шашкой. Сухой, жилистый Лупан был изворотливее. Вскоре Ведерников почувствовал, что начинает слабеть. Отразив стремительный удар Лупана, он пытался скрыться за спину атаманцев, но получив новый удар в предплечье, выпустил шашку из рук.

Все смешалось в кучу. Среди лязга клинков и площадную, ругань Устинья услышала, как старый Лупан крикнул Евграфу:

— Сын! Руби подлых!

Молодой Истомин, разъяренный, врезался в толпу дутовцев.

Сжав виски, Устинья стояла окаменело, не спуская глаз с мужа.

Очистив крыльцо исполкомовского дома от врагов, Евграф со своей группой стал пробиваться на помощь низовским казакам.

Рубаха на нем была порвана. С правой щеки текла тонкая струйка крови, заливая давно не бритый подбородок. Вид его был страшен. Устинья сделала шаг навстречу, но тут же, оглушенная неожиданным ударом, упала. Последнее, что промелькнуло в ее сознании, это звук тревожного набата и звенящий голос мужа:

— Убийцы!

Очнулась Устинья, когда площадь перед исполкомовским домом опустела. Стоял вечер. Станица казалась вымершей. Только на верхних улицах, где жили богатые казаки, раздавались песни и топот гулявших дутовцев.

Молодая женщина провела рукой по затылку, нащупала под волосами сгусток крови. Шатаясь точно пьяная, она побрела домой. Дома повалилась на кровать, закрыла глаза.

За печкой нудно скрипел сверчок, в углу беспокойно ворочался привязанный на веревку теленок. Под навесом пропел петух, в сенках завозились куры. Устинья поднялась с кровати, подошла к окну. Посредине безлюдной улицы тесной кучей спали овцы и, точно комья нерастаявшего снега, белели дремавшие гуси. Шумел Тобол. Поднявшаяся луна бросила мерцающий свет на станицу и поплыла над безбрежной равниной Тургая. Где-то нудно завыла собака. Тоскующие звуки понеслись над площадью и замерли в полутемных переулках Низовья.

Устинья припала горячим лбом к стеклу. Евграфа нет! В памяти промелькнул образ брата, за ним Осипа и точно живой показался Сергей. Он был так ощутимо близок, что Устинья сделала невольный шаг от окна.

— Уйди! — прошептала она, как бы отгоняя призрак, подошла к кровати и уткнулась в подушку.

Раздался стук в дверь. Устинья, приподняв голову, прислушалась. Стук повторился, настойчивый и властный.

— Открой!

Женщина узнала голос Поликарпа. Он был не один. Раздался пьяный смех и грязная ругань. Схватив лежавшую на столе бритву, Устинья стояла, не шевелясь.

— Эй, ты, комиссарша, открой!

«Живой в руки не дамся», — подумала Устинья и, спрятав бритву за кофточку, подошла к двери.

— Что надо? — спросила она твердо.

— Открой, обыск! — раздался незнакомый голос.

«Будь, что будет», — решила женщина и отодвинула засов. В избу вошли казаки.

— Зажги лампу, — распорядился один с нашивками вахмистра.

Дутовцы обшарили все углы, выбросили из сундуков белье, встряхнули кровать, заглянули в подполье.

Пьяный Ведерников сделал попытку обнять Устинью. Резким толчком та отбросила его и, выхватив бритву, прислонилась к печке.

— Еще раз подойдешь, полосну по горлу, — произнесла она тихо.

Глупо ухмыляясь, Поликарп отошел и сел рядом с вахмистром, к столу.

— Ожегся? — спросил тот с усмешкой.

Замечание дутовца точно подбросило Ведерникова. Снова шагнул он к Устинье и произнес с угрозой:

— Завтра же уматывайся из станицы, а то свяжем подол на голове и поведем по улицам! Поняла?

Побледнев, женщина промолчала. Надругательство над женщинами у казаков применялось в старину. Нет! Этого позора она не вынесет. Побелевшими губами Устинья прошептала:

— Я уйду, но и ты не порадуешься.

Дутовцы гурьбой вывалились из избы. Устинья лихорадочно стала собираться. Утром она направилась в казачью управу. Там уже сидел Сила Ведерников с перевязанной рукой.

— Чего надо? — спросил он ее сурово.

— Похоронить бы Евграфа… — сдерживая готовые хлынуть слезы, Устинья закусила губу.

— Пускай валяется пес, — угрюмо произнес Ведерников и отвернулся к окну.

Не разрешили и свидание с Лупаном, сидевшим, как и многие низовские казаки, в станичной каталажке. Понурив голову, Устинья вернулась домой.

Через час, взяв часть вещей, она выехала в Марамыш. Город находился во власти белых.

В отцовском доме, к которому женщина пробралась задними улицами, ее ожидало второе горе: отец был арестован, а брат скрывался. О Русакове ничего не было слышно.

Глава 11

На десятки верст раскинулись леса Куричьей дачи. Болотная топь, горелая падь, покрытая мелким кустарником, камыш, коряги, местами непроходимый урман, лесная глушь.

Начало зимы. Дремлют молчаливые сосны. Спит, опустив ветви к земле, черемуха. Яркокрасными рубинами сочных ягод красуется в своем наряде ветвистая калина. Порой лесное безмолвие нарушит хруст сломанных под тяжестью снега ветвей, и снова тихо.

Белоснежными арками высятся над чуть заметной тропой отдельные березки. Редкие деревушки смолокуров притулились избами к лесу и, как бы пряча от людских взоров свою горькую нужду, уходили рваными плетнями в густые заросли таволожника. Едва заметные тропы тянулись в глубь Куричьей дачи, петляли среди болот, бурелома и обрывались возле глухих оврагов.

В один из зимних дней из Марамыша вышел человек, одетый в рваную домотканную сермяжку. Голову спутника прикрывал облезлый заячий треух. За спиной под сермягой горбилась заткнутая за опояску самодельная балалайка. Поправив ее, он присел на пенек и, оглядев местность, вытащил осыпанный бисером бархатный кисет, разгладил на коленях и с довольным видом закурил. Через час он свернул с тракта на проселочную дорогу и, взглянув на солнце, прибавил шагу. Это был кривой Ераско, возвращавшийся после очередной разведки в Куричью дачу, где был партизанский отряд.

В тот вечер, когда чехи подошли к Марамышу, Ераско разыскал старое охотничье ружье, которое заряжалось крупной гусиной дробью, и явился с ним в отряд матроса. Увидев своего подчиненного, Федот выругался:

— Зачем тебя лешак принес?

Ераско потоптался, снял ружье с плеча и с решительным видом заявил своему заведующему:

— Ежели барышни, которые печатают на машинках, разбежались, стало быть, и я должен тягу дать? Никуда отсюда не пойду! — стукнул он о землю своим огромным «гусятником». К его удивлению, из дула посыпались сначала ржавчина, потом засохшие тараканы и пыль. Люди дружно захохотали.

— Стоп! Лечь обратным курсом в трамот. Привести в порядок артиллерию и не пускать никого! — распорядился матрос и добавил более мягко:

— Ты из своего кубрика, Герасим, пока не вылазь до моего прихода. Понял?

Ераско козырнул и, взвалив на плечо свой «гусятник», побрел обратно в трамот, уселся на крыльцо и, приподняв ствол ружья до уровня глаз, посмотрел через него на солнце. Он обнаружил, что небесное светило распадалось на несколько темных частей. Забрав в рот бороденку, Ераско долго сидел неподвижно, размышляя о причудах солнца. Затем разыскал за печкой шомпол, которым он ковырял когда-то угли, и принялся яростно чистить ружье.

Утром он проснулся от настойчивого стука в дверь. Через потайное окошечко увидел чеха и за его спиной несколько вооруженных солдат.

— Чаво тебе?

— Я — чешский комендант, — делая ударение на первом слоге, произнес тот на ломаном русском языке. — Мы искайт ваш бургомистр!

— Такой фамилии у нас нет. — Ераско захлопнул окошечко.

— Открывайт!

— Вот привязался, халудора, говорят тебе, что Бургомистрова у нас нет. Был секлетарь Кукушкин да сбежал, чухня! — выругался Ераско.

— Открывайт! — чех застучал прикладом в дверь.

Ераско огляделся. На одном из окон, едва держась на шарнирах, болталась старая рама, без стекла, выходившая в палисадник, за которым шел узкий переулок, ведущий на гумна.

Дверь под ударами прикладов начала трещать. Ераско взвел «гусятник», приоткрыл оконце и, просунув кончик дула, нажал спуск. В трамотских комнатах глухим эхом прокатился выстрел. За дверью стало тихо. Ераско вторично зарядил ружье и, не целясь, бахнул из своего «гусятника» в окошечко.

Кто-то упал. Чехи с руганью сбегали с крыльца. Ераско прыгнул с ружьем через окно в палисадник и, пробежав по переулку к гумнам, зарылся глубже в солому. Лежал он там до вечера; когда на небе показались звезды и в слободке стало тихо, выбрался из укрытия и, сторонясь дорог, направился к Куричьей даче. На заставе, наткнулся на Шемета, который проверял посты.

— Тебе-что, Герасим?

— Федота Поликарповича надо.

Часа через два, перевалив лесные овраги, Ераско вышел на небольшую поляну, сплошь заставленную подводами. Здесь были женщины, старики и дети — семьи коммунистов и партизан. Горели костры, валились деревья, наспех строились землянки и шалаши. Ераско нашел Федота в кругу командиров, которые слушали Русакова.

— Для того, чтобы наша партизанская группа была боеспособной, прежде всего, товарищи, нужна железная дисциплина. Как ни тяжело мне говорить, но обоз будет сковывать наши действия, короче говоря, мешать. Нужно подумать о семьях. Ясно одно, что белые нагрянут в Куричью дачу. А она не так-то велика… — озабоченно говорил Русаков. — Выход один: нужно отправить семьи по дальним глухим деревням. Подвергать их опасности здесь мы не можем. Останутся одни лишь мужчины, способные носить оружие. Ваше мнение?

— Но в деревнях есть кулаки, которые могут выдать наших жен, — заметил кто-то осторожно.

— Что предлагаешь? — глаза Русакова испытующе посмотрели на говорившего.

— Пробиваться на соединение с Красной Армией.

— С этаким табором? Ты в своем уме или нет? — вскочив с места, крикнул запальчиво Батурин. — Нас завтра же накроет любой казачий отряд или чехи и перерубят всех. Я поддерживаю план Григория Ивановича: Зауралье велико. В деревнях беднота за нас… каждый даст приют нашей семье.

На следующий день из Куричьей дачи по редким проселочным дорогам потянулись одиночные подводы партизанских семей.

Лагерь принял военный вид. Под руководством Батурина и Шемета начали проводиться строевые занятия. Партизаны обучались искусству владеть оружием в полевых условиях.

В начале зимы на одном из разъездов Южно-Уральского железнодорожного пути потерпел крушение поезд, груженный боеприпасами. Колчаковская контрразведка установила, что незадолго до прихода поезда, путь был разобран на протяжении сорока метров.

Недели через две после крушения был обстрелян воинский эшелон каппелевцев.

В деревнях и селах, лежавших недалеко от линии железной дороги, участились налеты на расквартированные части колчаковцев. В сводках колчаковской разведки появилось новое имя партизанского командира по кличке «Седой». Это был Григорий Русаков, отряд которого пополнялся крестьянами и казаками из сел и станиц Зауралья.

Зимний вечер. Торопливо бегут по небу серые неласковые облака, окутывая снежной пылью леса и поля. Холодно. На старом засохшем дереве дремлет ворона. Унылая, хватающая за сердце, лесная тишь.

За снежными оврагами, в урмане, вился чуть заметный дымок. Медленно расстилаясь, окутывал низенькие землянки партизан и, переваливаясь через бурелом, повисал над молодым сосняком. Все потонуло в белесой мгле.

В большой землянке у начала оврагов светился слабый огонек. Докрасна накалилась железная печурка. Сбросив кожанку, Русаков рассказывает партизанам о годах ссылки Владимира Ильича Ленина. Перед слушателями встает глухое сибирское село Шушенское, занесенный снегом дом и склонившийся над столом при свете лампы Ленин.

— Тяжело было Владимиру Ильичу в ссылке, но царизм не мог сломить его глубокую веру в победу пролетариата, — закончил беседу Русаков.

…Вчера приезжала Христина по поручению подпольного комитета. Вручила Григорию Ивановичу деньги от Красного Креста для раздачи партизанским семьям и директивы центра.

«Хорошо, что налаживается связь с рабочими Урала, — подумал Русаков, — самое главное — единство действий». За последнее время мелкие разрозненные отряды партизан двух районов Зауралья были объединены под командование Русакова, штаб которого попрежнему находился в лесах Куричьей дачи.

Неожиданно мысли Григория Ивановича были прерваны дружным смехом сидевших в землянке партизан. Русаков увидел, как Епифан тянул к себе чьи-то торчавшие из-под нар ноги и, вытащив полусонного Ераску, усадил его возле печурки.

— Ну-ко, Герасим, сыграй что-нибудь ребятам, — попросил он музыканта и подал ему балалайку. Настроив свой инструмент, тот вопросительно посмотрел на партизан:

— Что сыграть?

— «Узника»…

В землянке наступила тишина. Зазвенели струны. Усевшись на нары и подперев рукой щеку, Григорий Иванович затянул мягким баритоном:

Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой…
Батурин подхватил:

Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном…
В хор влился страстный тоскующий тенор Шемета:

Клюет и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно…
Под сводами землянки, как призыв пронеслось:

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора…
Туман исчез. Ночное небо прояснилось. Через редкие разрывы облаков виднелись звезды. Русаков медленно шел по лагерю к крайней землянке. Перешагивая через спящих вповалку людей, остановился возле небольшого столика, на котором стояла лампа.

Какая-то женщина укачивала плачущего ребенка и, точно вторя плачу, тянула:

— А-а-а,
Бай, бай, бай,
Пойди бука под сарай.
Под сараем кирпичи,
Буке некуда лягчи…
Русаков узнал Лоскутникову. За ее спиной, растянувшись в проходе, спал Иоганн.

— Здравствуй, Федосья, — поздоровался Русаков, улыбаясь. — Ивана пришла попроведать?

— Ага. Вот только Василко отдохнуть не дает, — показала она глазами на ребенка. — Неспокойный, — вздохнула женщина.

— Весь в отца, — улыбнулся Григорий Иванович, — непоседа.

После окончания войны с немцами Иоганн остался в Марамыше, вступил в партию коммунистов. Как только началось восстание чехов, он ушел в партизанский отряд. Старый Лоскутников умер. Хозяйство легло на плечи Федосьи. Русаков при встрече с нею, всегда вспоминал жестокую расправу Пашки Дымова над Иоганном. Пытливо глядя на Федосью, он думал: «Любит, видать, своего Иоганна».

— Не боялась к нам итти?

— К вам? Нет. Сказалась соседке, что иду к сестре в Усково. Ты, Григорий Иванович, моево-та Ивана сохрани, — слабо улыбнулась женщина.

— Сохраню, Федосья, сохраню, вот как только прогоним беляков, и вернется домой.

— Скорей бы. Плохо без мужика в хозяйстве, все валится, да и Пашка Дымов лютует. Убить, говорит, тебя надо за то, что за пленника вышла да к тому еще коммуниста.

Григорий Иванович подошел к группе партизан, сидевших возле печурки.

— Сказывают, когда товарищ Ленин приехал в Питер, господа, которые тогда у власти стояли, давай перед ним хвостом вилять. «Пожалуйте, говорят, Владимир Ильич, с нами чайку попить. Насчет квартиры не сумлевайтесь, лучший дом отведем», — рассказывал партизан в старой шинели. — А Ленин им в ответ: «Меня, говорит, братья да сестры здесь ждут, к ним и пойду». «А много ли их у вас?» — спрашивают Ленина. А он показал на площадь, где народ его дожидался, и отвечает господам: «Посмотрите, если мало кажется, прибавьте моих брательников со всей пашенной Расеи. А вы, говорит, господа, своей дорожкой шагайте, потому не по пути мне с вами!» Подхватил тут народ Ленина и вынес на руках к броневику. Поднялся Ленин на машину, взмахнул кепкой, поговорил с народом по душам, да как крикнет: «Да здравствует социалистическая революция!» Услыхали это господа и… дуй-дери, кто куда от такого гостя.

Слушатели заулыбались. Улыбнулся и Григорий Иванович.

— А вы знаете, о чем говорил тогда Ленин?

— Нет, не слыхали, а ну-ко, расскажи, — партизаны подвинулись к командиру. Русаков стал рассказывать об Апрельских тезисах Ленина.

На небе одна за другой гасли звезды. Начинался рассвет. Первые лучи солнца пробивались через ветви деревьев, осветили поляну, заиграли яркими красками на зимних узорах маленьких окон.

Григорий Иванович направился к выходу, но его остановил пожилой партизан:

— Погоди. Так, стало быть, товарищ Ленин сказал, чтобы землю передать мужику?

— Да, об этом он говорил и раньше.

— Ну, а Колчаку по своей партизанской доброте мы так и быть отмеряем три аршина. Хватит ему!

— Он, говорят, длинный, Колчак-то, — усмехнулся кто-то.

— Ничего, ноги ему подвернем!

Глава 12

Русаков вышел из землянки. Какой-то молодой всадник торопливо погонял коня, невзирая на хлеставшие по лицу ветви. Увидев командира, он соскочил с седла и, не выпуская повода из рук, подошел ближе и козырнул:

— Связной партизанского отряда Дорофей Третьяков!

— Знаю, знаю, Дороня, рассказывай, что там у вас на заставе? — улыбнулся Григорий Иванович подростку.

— Все в порядке, товарищ командир!

— Ну как, привыкаешь к партизанской жизни?

Лицо подростка расплылось в улыбке.

— Мне бы, Григорий Иванович, винтовку надо, — протянул он. — Какой я партизан без оружия, — светлосерые глаза Дорони просительно смотрели на Русакова.

— Хорошо, ты ее получишь, только сейчас у нас с оружием плоховато, но винтовка у тебя будет, дай только время! — Когда молодой всадник повернул коня к заставе, Русаков, посмотрев ему вслед, подумал: «Хороший парнишка, исполнительный. Если бы не он, пришлось бы туго…»

О подвиге Дорони долго говорили в партизанском отряде. Случилось это летом прошлого года.

Дороня Третьяков только что прибыл в партизанский отряд. До этого он жил в селе Становом и батрачил у попа Сагайдака. В тот день, когда белоказаки во главе с подполковником Агаповым нагрянули в село, Дороня был на пашне. В полдень выпряг лошадей, пустил их пастись. Вскоре он заметил, как от села по направлению к березовой роще показалась толпа людей. Впереди под конвоем казаков шли арестованные коммунисты, сзади плачущие женщины, старики и дети. Казалось, все село пришло в движение. Чтобы лучше видеть, Дороня поспешно забрался на дерево, стоявшее недалеко от дороги, и, когда группа арестованных подошла ближе, узнал среди них своего соседа, секретаря местной партячейки Георгия Шведова. Арестованные шли тихо, с трудом передвигая ноги. Утром они были избиты. Лицо Шведова было в кровоподтеках, правая бровь рассечена, и глаз закрыт. Вместо рубахи висели лохмотья, пропитанные кровью, Дороня в страхе ухватился за толстый сук дерева и сидел, не шевелясь. Толпа приближалась. Вскоре со стороны села послышался стук колес. К роще подъехало несколько кулацких подвод. Арестованных рассадили по телегам. Под плач родных и ругань конвойных подводы скрылись в дорожной пыли.

Потрясенный Дороня все еще сидел на Дереве, провожая глазами толпу крестьян, которая возвращалась в село точно с похорон. Когда все стихло, подросток слез с дерева и бегом пустился в село. Ночью Дороня поймал хозяйского коня и с группой односельчан уехал в Куричью дачу к партизанам.

Прошло несколько дней. Дороня подружился с Иоганном и несколько раз ходил с ним в разведку.

Как-то они были на заставе. По дороге на Усково, которая шла через Куричью дачу, показалась вооруженная группа людей. Заметив, их, Иоганн направил Дороню к Русакову. Когда подросток вернулся от командира, незнакомые люди сидели на опушке леса, тихо переговариваясь. В их кругу находился человек, одетый в солдатскую шинель. Его красивое молодое лицо с гладко выбритым подбородком, с мягко очерченными губами, строгими темнокарими глазами, смотревшими мрачно из-под густых нависших бровей, было сурово. Высокий лоб незнакомца прикрывала серая офицерская папаха. Выставив ногу, обутую в хромовый сапог, он вынул серебряный портсигар и закурил.

— Николай Матвеевич, долго нас здесь будут держать? — обратился к нему один из прибывших.

— Подождем ихнего Главковерха, — бросил тот свысока. Заметив Дороню, незнакомец поманил его к себе.

— Мальчик, подойди-ка сюда!

— Я не мальчик, а партизан, — ответил ему с достоинством Дороня и выжидательно посмотрел на плечистого человека.

— Хорошо, — человек в шинели, скрывая усмешку, спросил с преувеличенной любезностью: — Товарищ партизан, скажите, Русаков скоро будет здесь?

— О вас ему говорено. Ждите, — Дороня осмотрел с ног до головы незнакомца тем критическим взглядом, которым только могут смотреть подростки, по-своему оценивая человека: «Задауша! Нет, к Григорию Ивановичу его не применишь. Тот — простой недаром его партизаны любят».

Показались Русаков, Батурин и несколько человек партизан.

Незнакомец круто повернулся им навстречу и, козырнув, подал команду своим людям:

— Встать! Смирно! Равнение налево!

Пристукнув каблуками, произнес четко:

— Товарищ командир, я — бывший военный комиссар Озеринского волревкома Николай Медовиков. Прибыл в ваше распоряжение с группой партизан в количестве четырнадцати человек.

— Откуда, ребята? — спросил Русаков крестьян.

— Из Сетовой!

— Мы из Речной! — послышались голоса.

— А вы? — обратился он к Медовикову.

— Я из Орловки. Там и скрывался последнее время от белых.

— Мы все из одной волости… Ну и решили итти к тебе вместе с Николаем Матвеевичем. Он ведь унтер-офицер, а потом, как ни говори, был военкомом, — продолжал крестьянин. — Да и отца его знаем. Правда, тихий мужик его отец-то, но зато сын боевой. Вот и выбрали себе командиром, — говорил один крестьянин.

Вновь прибывших людей зачислили в отряд Батурина.

Жизнь в партизанском лагере шла своим чередом. Днем под руководством Епифана и Медовикова шли занятия по военной подготовке, вечером Русаков проводил беседы, и только глубокой ночью жизнь в Куричьей даче затихала. Лишь на заставе и в «секретах» попрежнему бодрствовали люди, охраняя лагерь. Медовиков избегал встреч с Русаковым, держался обособленно, прислушиваясь к разговорам партизан.

Однажды Дороня вместе с Иоганном, находясь в «секрете», недалеко от волчьей балки, услышали подозрительный шорох. Кто-то крался между кустов, направляясь к опушке леса. Ночь была темная. Тучи черной громадой нависли над уснувшим лесом. Стояла мертвая тишина. Казалось, лист и тот не шелохнется. Шорох послышался ближе. Тронув локтем подчаска, Иоганн прошептал:

— Должно, колчаковский лазутчик, спеши на заставу, только не шуми.

Дороня ползком выбрался из секрета и исчез в темноте. Иоганн нащупал спуск затвора винтовки и весь превратился в слух. На той стороне балки, ближе к опушке леса, послышался крик совы. Недалеко от прижавшегося Иоганна ответила вторая. В мрачном безмолвии леса голоса ночных птиц звучали зловеще.

Переборов страх, юный партизан переполз балку и, поднявшись на ноги, побежал к заставе.

Вот и опушка. От нее нужно итти вправо к Усковской дороге. Дороня остановился, прислушиваясь к перекличке невидимых сов. Тишина. По верхушкам деревьев пробежал только легкий ветерок. Дороня услышал треск сухой ветки, затем поспешные шаги и припал к дереву. Мимо прошел человек, остановился недалеко и закричал, подражая крику совы. Невдалеке ему ответил второй. Шаги теперь слышны были с двух сторон, они сходились. Незнакомый хриплый голос.

— Говори, что там?

— Партизаны готовятся к вылазке на станцию Мишкино…

У Дорони шевелились на голове волосы. Он узнал голос Медовикова.

Разговор продолжался.

— План?

— Отряд Батурина сходится в селе Рыбном. Оттуда, под видом крестьян, мелкими группами, просачивается на станцию и начинает захват цейхгаузов.

— Еще что?

— Передайте коменданту, что здесь находится чех-коммунист. Ему дано задание проникнуть в город. Вероятно, он будет у своей жены Федосьи Лоскутниковой. Организуйте слежку.

— Хорошо. Увидимся дня через два, я тороплюсь, — заговорил поспешно первый. — Боюсь только за лошадь, да и до старой вырубки не близко. Скоро рассвет.

Голоса умолкли. Ночные пришельцы разошлись. Мысль в голове Дорони работала лихорадочно:

«Если бежать до заставы — человек из города успеет дойти до старой лесосеки, а там — на коня. Как быть? Нужно перехватить лошадь, а потом на заставу. Иначе отряд Батурина погибнет».

Дороня опустился на четвереньки и уполз от опасного места. Нащупывая в темноте кустарник и старые корни деревьев, подросток, углубившись в лес, вскочил на ноги.

Начинался рассвет. В полусумраке Дороня заметил в старой лесосеке лошадь. Подбежав к ней, размотал повод и вскочил в седло. Пересекая старую вырубку, увидел, как сподвижник Медовикова, выбежав на кромку и заметив Дороню, вскинул винтовку. Медлить было нельзя. Подросток пришпорил лошадь. Вслед ему раздался гулкий выстрел, за ним второй. Дороню ожгло в правое плечо. Собрав силы, юный партизан хлестнул коня поводом.. Лошадь, перескакивая через пеньки и коряги, понеслась к заставе. Последнее, что помнил Дороня, это склоненные над ним лица партизан. Прошептав: — На вырубке колчаковец, — он впал в забытье.

Лазутчик был убит. В подкладке его кармана нашли расписку Медовикова в получении денег от контрразведки.

Допрашивал предателя Русаков. Связанный по рукам, мнимый партизан стоял среди хмурой толпы, в центре которой лежал прикрытый шинелью Дороня. Лицо Григория Ивановича было сурово.

— Что вас заставило пойти на предательство?

Медовиков молчал.

— Отвечайте!

Опустив глаза в землю, тот начал глухо:

— Одно время я был арестован и сидел в колчаковской тюрьме. Оттуда меня выпустили под расписку работать на контрразведку.

— Что вам обещали за это?

Медовиков замялся.

— После ликвидации вашего отряда, я должен был занять место начальника колчаковской милиции.

— И пороть крестьян? — сдерживая себя, спросил Русаков.

— Да, удалось — всыпал бы вам, — уже злобно ответил Медовиков.

Партизаны подвинулись ближе:

— Колчаковская гнида!

— Еще грозить вздумал?

Шум нарастал.

Григории Иванович повысил голос:

— Если бы стоны людей, умирающих в казематах Колчака, слить воедино, — содрогнулась бы земля. Будем же и мы беспощадны к своим врагам.

Повернувшись к Батурину, командир произнес:

— Приказываю именем революции расстрелять предателя!

Когда за лагерем раздался дружный залп, Григорий Иванович подошел к лежавшему Дороне, приподнял его голову и долго смотрел в осунувшееся лицо юного партизана.

Глава 13

Дела на консервном заводе Тегерсена шли плохо. Зять Фирсовых все еще жил в Омске, сколачивая вместе с иностранцами новое акционерное общество по добыче руды в горном Алтае.

Пытался он втянуть в это дело и Никиту, но старик заупрямился.

— Мне и в Зауралье дел хватит: мельницы надо налаживать, да и с твоим заводом хлопот немало. Одни ведь стены остались после пожара. А насчет алтайской руды — уволь, в небе журавлей ловить не привык… Мыльные пузыри пускай со своими англичанами.

Тегерсен вздохнул.

— Завод в Зауральске нерентабельный, машин плех.

— Сам ты, прости восподи, плех, — махнул рукой Никита и отрезал: — А в алтайское дело я вам ни копейки не дам! Завязнешь в долгах — и вытаскивать не буду!

Огорченный неудачей Тегерсен направился на половину Василисы Терентьевны. Старушка приняла его приветливо, за чаем долго расспрашивала о дочери.

— Чтобы приехать вместе, — вздохнула она. — Стосковалась я по ней.

— Агния Никитична просила передать вам поклон, как это сказывайт, — Тегерсен наморщил лоб, — забывайт.

— Может, сказала: передай матушке земной поклон?

— Да, да, — обрадованно закивал он головой.

Василиса Терентьевна поднесла платок к глазам.

За последние два года она очень изменилась. Щеки стали дряблые, глаза ввалились. Ста́рила тоска по старшему сыну. Еще в начале лета, перебирая в сундуке вещи Андрея, она нашла студенческую фотографию. Опустившись на колени, Василиса Терентьевна долго всматривалась в дорогие черты сына и не заметила, как вошел Никита. Он неожиданно вырвал из ее рук карточку.

— На Андрюшку смотришь, большевика! — зашипел он на Василису и, разорвав портрет сына, придавил его сапогом.

Лицо матери вспыхнуло. Вскочив на ноги, она что есть силы толкнула Никиту и, схватив половинки изорванной фотографии, гневно крикнула:

— Андрюшу тебе у меня не отнять! Вот где он живет, — прошептала она побелевшими губами и, прижав клочки портрета к груди, вновь опустилась перед раскрытым сундуком. — Господи, за что такая мука… — припав к сундуку, она горько заплакала.

— Завыла, — бросил презрительно Никита. — Ежели Андрюшка идет против меня, может он называться сыном?

Василиса молчала.

— Что молчишь, отвечай!

Василиса подняла голову и первый раз в жизни заговорила с Никитой твердо.

— Какой бы ни был он, а моя плоть.

Никита махнул рукой и поспешно вышел из комнаты.

Проводив зятя в Омск, Василиса Терентьевна как-то раз зашла по делу к своему квартиранту Охоровичу, чешскому офицеру, и заметила на столе перчатку Элеоноры. Сергей в это время был в Зауральске. Старая женщина вернулась к себе и долго сидела в раздумье у окна.

«Как бы беды не было: характер у Сергея горячий. А той «сударке» что еще надо? Живет в полном довольстве, как у Христа за пазухой».

Тревога Василисы Терентьевны оказалась не напрасной. Однажды Сергей вернулся из Зауральска ночью. Услышав в коридоре приглушенный смех Элеоноры, остановился возле дверей. Из комнаты послышался голос Охоровича и звук поцелуя. Сергей рванул дверь. Певица сидела на коленях чешского офицера и, прижав его голову к своей щеке, тихо смеялась. Увидев на пороге Сергея, испуганно вскрикнула и соскочила на пол.

Охорович поднялся на ноги, в смущении стал теребить темляк шашки. Сергей постоял с минуту у порога, как бы обдумывая что-то, и, опустив голову, вышел. На утро он распорядился запрячь лошадь в тарантас и спокойно вошел в комнату певицы.

— Съездить в лес хочу, решил отдохнуть от зауральских дел. У тебя нет настроения прокатиться со мной?

Элеонора приблизилась к Сергею и, пытаясь его обнять, спросила:

— Ты на меня не сердишься?

Сергей отстранил певицу и сдвинул брови.

— Не будем об этом говорить.

Через час они ехали по Толмачевскому бору. Горячее июльское солнце яркими полосами лежало среди деревьев, освещая густой папоротник и росший в низинах богульник. Воздух был прозрачен, насыщен запахом смолы. Всю дорогу Сергей был угрюм. Доехав до середины бора, он повернул лошадь в его глубь, удаляясь все дальше и дальше от дороги. От толчков тарантас бросало из стороны в сторону, но не обращая внимания на пеньки и кустарник, ветви которого порой хлестали по лицу, Сергей продолжал удаляться в лесную глухомань.

Элеонора тревожно посматривала на суровое лицо Сергея. Выбрав поляну, озаренную ярким солнцем, он сошел с тарантаса и не спеша вынул веревку из-под кучерского сиденья.

— Вылазь! — сказал он мрачно.

Элеонора неохотно спустила ногу на подножку тарантаса. Сергей рванул ее на траву и, повалив на землю, скрутил веревкой руки. В лесу прозвучал отчаянный вопль женщины. Стиснув зубы, Сергей поволок ее к дереву. Платье Элеоноры затрещало. Глаза певицы со страхом смотрели на молодого Фирсова.

— Сергей, Сережа! Что ты делаешь!

— А, заговорила, — задыхаясь от злобы, зашептал тот, прикручивая ее к дереву. — А с чехом тебе миловаться любо было, любо? — продолжал он, точно помешанный. — Я не то еще тебе приготовил, подлая тварь!

Вернувшись к лошади, он поспешно снял чересседельник и приблизился к певице.

Резкий удар ремня заставил Элеонору вскрикнуть. Сергей осатанело бил женщину. Сажней звала на помощь, но деревья, окружавшие поляну, были молчаливы, только какая-то пичужка испуганно метнулась в кусты.

Вскоре крики умолкли. Яркий луч солнца проник на лесную поляну, осветил лежавшую без памяти Элеонору. В лесу было тихо.

Остановив взмыленную лошадь у ворот дома, Сергей поспешно вбежал по ступенькам крыльца и направился в комнату Охоровича. Офицер с книгой сидел возле окна. Сергей, сдернув его со стула, подмял под себя. Стукнув его затылком об пол, вскочил на ноги и схватил лежавший на столе револьвер.

— Вон из дома! — крикнул он бешено и взвел курок.

Охорович с трудом поднялся и, опираясь рукой о стол, сказал:

— Я чешский офицер и не позволю, чтобы со мной обходились, как с врагом. Вы ответите. У меня есть солдаты.

— Убирайтесь ко всем чертям! Иначе я вас пристрелю, как собаку, — яростно бросил Сергей. — Ну!

Охорович, потирая ушибленный затылок, медленно вышел из комнаты, крикнув с порога:

— Вы будете отвечать перед военно-полевым судом!

Сергей опустился на стул и, обхватив голову, долго сидел неподвижно. Поднялся, провел рукой по лбу и, тяжело вздохнув, вышел. Через час он выехал из города, направляясь к Тоболу.

…Наступил вечер. В бору было попрежнему тихо. Лучи закатного солнца ласково ложились, золотили хвою и лесную поляну. Опустившись на корни дерева, лежала в тяжелом забытьи Сажней. Через прорехи порванного платья виднелись следы дегтя от чересседельника и сгустки крови.

Элеонора с трудом открыла отяжелевшие веки и, почувствовав нестерпимую боль от веревки, застонала. Вскоре до ее слуха из лесной чащобы донеслась песня и беззаботное треньканье на балалайке:

Барыня, топни,
Сударыня, топни..
Песенник приближался. Заслышав стон, умолк и, увидев привязанную к дереву женщину, торопливо направился к ней.

Это был кривой Ераско, который пробирался из Куричьей дачи в Марамыш на разведку. Поспешно развязав Элеонору, он поднял ее, покачал головой:

— Милая, да кто это тебя так разукрасил? Ишь ты, какое дело… Погоди, тут у меня знакомый мужик за бором пашет. Возьму у него лошадь. Только на телеге-то сюда, пожалуй, не добраться… — говорил он озабоченно. — Дойдешь со мной до дороги? А там в город доставлю…

Элеонора молча кивнула головой и, опираясь на Ераска, с трудом выбралась из лесной чащобы.

Дня через два, собрав с помощью Василисы Терентьевны вещи, она выехала из города.

Охорович, получив от старика Фирсова в подарок золотой портсигар, не стал настаивать на розысках Сергея.

Глава 14

Воинская часть Андрея Фирсова летом 1918 года была отправлена на Восточный фронт и включена в состав Третьей армии, действовавшей в районе Перми. Обстановка была сложной. Измотанные непрерывными боями с колчаковцами, плохо вооруженные, не имея резервов, части Третьей армии постепенна отходили на пермский рубеж.

В штабе дивизии, в состав которой входила воинская часть Фирсова, «окопались» знакомые Андрею по войне с немцами фон Дитрих и Омарбеков. Засилие старых специалистов чувствовалось и в бригадах. Ненадежен был тыл. Во многих сельских Советах и комбедах засели кулаки и их прихвостни. Начались диверсии. Взрывались полотно железной дороги и мосты. Тормозилась сдача хлеба.

Зимой Пермь пала.

Враг стремился к центру страны. Восточный фронт требовал неотложной помощи.

По предложению В. И. Ленина Центральный Комитет РКП(б) и Совет обороны направил к месту пермской катастрофы Ф. Э. Дзержинского и И. В. Сталина.

Зима стояла суровая. В лесах лежали глубокие снега. Дорог не было. Измученная десятидневным переходом часть Андрея расположилась на ночлег в одной из глухих деревушек.

Ночь. Спят темные многоверстные леса, где даже летом редко бывает человек. Зимой забредет в глухомань случайный охотник, и вдруг лесное безмолвие огласится гулким выстрелом, и вновь настанет тяжелая, гнетущая тишина.

Колчаковцы здесь не появлялись: тракт из Перми на Вятку был далеко, лесной край пугал их..

Передав отряд заместителю, Андрей выехал в штаб дивизии. Хотелось скорее знать, зачем вызывает его представитель ЦК.

Тот сидел за столом и, показав глазами на стул, произнес вежливо:

— Прошу.

Закончив письмо, Феликс Эдмундович выдвинул один из боковых ящиков и, положив перед собой личное дело Фирсова, углубился в него, делая на полях отметки красным карандашом.

— У вас высшее образование? Английский язык знаете?

— Да.

— В партию вы вступили в семнадцатом году?

— Да.

— Хорошо. Остальное мне уже известно… — подойдя к Фирсову ближе, Дзержинский сообщил:

— Организуется Урало-Сибирское бюро ЦК РКП(б). Для связи с омскими большевиками вам придется выехать туда. Вот письмо к товарищу Парнякову, — взяв пакет со стола, передал его Фирсову.

— Учтите, поручение весьма ответственное.

Простившись с Дзержинским, Андрей Фирсов вышел из вагона.

Посмотрев на улицу, запруженную оживленным народом, Андрей стал подниматься по лестнице дома, где помещался дивизионный штаб.

Его внимание привлекла небольшая группа вооруженных людей во главе с плечистым военным, остановившаяся у дверей кабинета фон Дитриха. Через несколько минут в дверях показался побледневший фон Дитрих. Последовала команда: «Отвести в Чека» и обезоруженного фон Дитриха вывели из здания.

Сутулясь, в сопровождении конвойных прошел и Омарбеков.

Андрей с облегчением вздохнул.

Глава 15

На рассвете следующего дня, получив документы на имя колчаковского поручика 46-го Исетского полка Николая Топоркова, убитого партизанами в районе Перми, Андрей выехал из Вятки.

В сером полусумраке виднелись смутные очертания домов, опушенные снегом деревья, бывшие купеческие лабазы, церкви. За мостом, на окраине города, лежала снежная равнина, а за ней шли редкие березовые рощи. Потянуло холодком. Началась поземка. Легкие волны снега с шуршанием катились одна за другой, исчезая в утренней полумгле. Монотонно гудели телеграфные провода. Прислушиваясь к их унылому напеву, Фирсов глубже спрятал лицо в башлык.

К вечеру он добрался до передовой линии. Оставив коня на заставе, стал ждать проводника. Предстояла ночь, полная опасностей, ночь, томившая своей неизвестностью. Выдержит ли он тяжелое испытание? Хватит, ли у него сил носить спокойно маску белогвардейца?

Как только на вечернем небе загорелись звезды, Фирсов зашагал в глубь леса вместе с проводником. Подоткнув полы армяка за опояску, крестьянин шел, не торопясь, осторожно обходя бурелом и валежник, торчавший из-под снега. Где-то далеко вспыхивали сигнальные ракеты и, осветив на миг феерическим светом уснувший лес, гасли. С непривычки было тяжело итти. Андрей часто проваливался в снег, запинался за коряги и никак не мог поспеть за идущим впереди крестьянином.

— Умаялся? — смахнув снег с пенька и присаживаясь на него, спросил проводника.

— Жарко…

— Дорожка нелегкая, — сочувственно кивнул проводник и полез за кисетом. — Закуривай.

Озябшие пальцы Фирсова не слушались. Рассыпав табак, он безнадежно махнул рукой, дескать, обойдусь без курева.

Крестьянин произнес добродушно:

— Не привык, должно, к махорке?

— Пожалуй, так, — согласился Андрей и спрятал руки за пазуху.

— На, покури, — сделав вторую цыгарку, проводник протянул ее Фирсову. Андрей зажег спичку.

— А смелый ты, однако, в самую берлогу идешь, — помолчав, начал проводник. — Колчак-то опасный зверюга. Ничего, мы его где рогатиной, где огнем выживем, — заявил крестьянин уверенно. — На каждого зверя надо сноровку знать, правильно ведь?

Андрей кивнул головой.

— У нас, у медвежатников, так: прежде чем обложить зверя, надо знать, куда он головой лежит, чтобы взять было легче. И в военном деле сначала разузнай, а потом бей. Так ведь?

Андрей улыбнулся.

— Правильно. Ты, оказывается, военную тактику назубок выучил.

— Небось, выучишь, когда спалят твою избу, да всю животину прирежут.

Вечером, как только стало темно, Фирсов вышел с крестьянином на тракт.

Было ясно, что белые, откатываясь от Вятки, спешат к Перми и Мотовилихе, которые они укрепили за последние дни.

Длинной лентой тянулись обозы со снаряжением и беженцами. Скрипели полозья чужеземных пушек, которые тянули рослые кони, слышалась ругань офицеров, плач женщин и детей.

Обгоняя обозы, проскакал кавалерийский эскадрон каппелевцев.

— Тягу дают, — радостно, заметил проводник.

На следующий день они вошли в город. Простившись со своим спутником, Фирсов вошел в здание вокзала и вскоре смешался с толпой солдат.

* * *
Поезд, в котором находился Андрей, часто останавливался на разъездах, пропуская встречные. Порой из окна вагона было видно, как мелькали платформы с орудиями и зарядными ящиками, затянутые наспех брезентом. Двигались воинские теплушки с солдатами и лошадьми. Однажды ночью, громыхая на стыках рельс, прошел бронепоезд. Колчаковцы начали подтягивать резервы к Перми.

Андрей лежал на верхней полке купе классного вагона и, закинув руки под голову, думал о Христине: «Жива ли?» Ему было известно лишь одно, что в Кочердыке ее сейчас нет. Последнее письмо он получил перед отправкой на Восточный фронт. Девушка писала взволнованно и радостно:

«Милый Андрей! Сегодня я получила в укоме удостоверение члена Коммунистической партии. У меня светло и радостно на душе от мысли, что сейчас я не одинока в борьбе за наше общее счастье. Как жаль, что нет тебя со мной. Я бы рассказала больше! Я жду тебя, мой родной…»

Тревога за судьбу Христины не покидала Андрея и ни фронте. И сейчас, когда он приближался к своим местам, ее образ стоял перед ним неотступно, ласковый и зовущий.

Поезд подходил к разъезду. Фирсов оделся и вышел из вагона. Полуденное февральское солнце светило ярко, освещая утонувшие в снегу железнодорожные постройки, застывшие грязные лужи, из которых торчали тормозные башмаки, накладки и другое несложное хозяйство путейцев. Поезд, видимо, застрял надолго. Маленький паровозик, точно обрадовавшись, что отцепился от тяжелого груза, запыхтел и, выпустив струю пара, весело свистнул и торопливо застучал колесами на стрелках.

Андрей остановился возле товарного состава и, заглянув в открытую дверь одного из вагонов, отпрянул от неожиданности: сложенные друг на друга, точно дрова в поленнице, лежали человеческие трупы. Фирсов бросил взгляд на соседний вагон и увидел посиневшие руки со скрученными пальцами, которые, казалось, безмолвно грозили кому-то.

Проходивший мимо Фирсова смазчик посмотрел на побледневшее лицо Андрея и сказал хмуро:

— Четвертые сутки лежат… тифозники. Целый состав. Хоронить некому. Вши померзнут, а люди… — смазчик махнул рукой, — никому до них дела нет. Вот они дела-то, господин офицер.

В голосе железнодорожника прозвучала неприязнь.

Опустив голову, Андрей медленно зашагал к своему вагону.

Омск — столица Колчака — в те дни походил на военный лагерь. По тротуарам сновали белогвардейцы в английской форме. По улицам проносились пестрые кавалькады всадников. Заломив на затылки мохнатые папахи, играя нагайками, ехали рослые семеновцы. Погоняя поджарых скакунов, мелькали мрачные фигуры конников с вышитой эмблемой — череп и скрещенные кости на рукавах — янычары Семипалатинского атамана Анненкова. С шумом промчался отряд всадников омского палача Красильникова. На повороте одной из улиц Андрей увидел черное бархатное знамя с полумесяцем, под которым ехала группа аллаш-ордынцев[2]. Затем появился отряд вооруженных крестоносцев. О них Андрей слышал еще на фронте. Дружины «Иисуса» были верной опорой Колчака. Набранные из лиц духовного звания и деклассированных элементов, они обычно располагались во время боя в тылу ненадежных частей и беспощадно их расстреливали при попытке оставить позиции.

Лишь изредка мелькали беговые санки со штатскими в богатых шубах и нарядно одетыми дамами. Возле харчевни и притонов слышались зазывные крики пельменшиц и голоса накрашенных женщин. Андрей остановился на углу одной из улиц и пробежал глазами афишу. На ней крупными буквами было выведено:

Внимание!

Завтра в помещении зимнего театра «Аквариум» для господ офицеров и членов Ассоциации промышленников устраивается грандиозный бал-маскарад. Будут интересные маски. Играет духовой оркестр сводного казачьего полка. В буфете имеется разнообразный ассортимент вин. Получено «Клико», «Кока-кола» и японские сигареты. Вход по пригласительным билетам.

Андрей горько усмехнулся: «Составы замороженных людей в тупиках — и бал-маскарад в резиденции Колчака…»

Свернув в тихую улочку, Фирсов зашагал на конспиративную квартиру.

На следующий день он встретился с Парняковым по кличке «Сергей», который был членом Урало-Сибирского бюро ЦК РКП(б). Парняков долго расспрашивал Андрея о положении на Восточном фронте и в конце беседы заметил:

— Тебе придется поработать пока в Омске. Дальше будет видно. Не исключена возможность, что в марте нужно будет побывать в Челябинске. Кстати, ты иностранные языки знаешь?

— Английский…

— Хорошо. Я тебя направлю к одному товарищу. От него получишь необходимые инструкции по работе и начинай. Учти, что тебе придется бывать в кругу колчаковских офицеров и связанных с ними иностранных миссий. Какое у тебя образование?

— Высшее.

Парняков внимательно посмотрел на Фирсова и, положив руку на его плечо, тепло сказал:

— Главное, Андрей, береги себя. Будь хладнокровен. Помни, что ты находишься в логове колчаковцев, нужна особая осторожность и выдержка. Желаю тебе успеха!

Глава 16

Вечером, получив пригласительный билет на имя поручика Топоркова, тщательно одетый, Андрей вошел в ярко освещенный зал зимнего театра «Аквариум».

Гремела музыка. По ярко начищенному паркету кружилось несколько пар. В публике преобладали военные из армейских частей. «Золотой Омск» в лице купеческих сынков и офицеров из ставки верховного главнокомандующего на маскарад, видимо, не торопился. Вскоре мимо Андрея под руку с обрюзглым господином прошла маска, одетая в светлосерое платье из шелка либерти, усыпанное блестками. При каждом ее движении блестки отливали серебром, и стройная фигура незнакомки напоминала гибкую сказочную русалку. Поровнявшись с Фирсовым, она уронила веер и на миг остановилась. Андрей поспешно наклонился и подал веер хозяйке.

— Благодарю, — услышал он немного грудной, с чуть заметным акцентом голос. Мило улыбнувшись, маска прошла со своим спутником в зал.

Андрей, потеряв незнакомку в толпе, остановился у входа в танцевальный зал.

Мимо него в сопровождении многочисленной группы офицеров, звеня шпорами, твердым шагом прошел молодой военный с блестящими погонами полковника. В толпе раздался почтительный шопот. Небрежно кивая головой, глава карательных отрядов, правая рука Колчака, Каппель прошел мимо Андрея, чуть не задев его плечом. Рука Фирсова невольно потянулась к кобуре маленького японского браунинга.

«Удобный момент для выстрела», — промелькнуло в голове Андрея. Но вспомнив задание подпольного комитета, плотнее сжал губы.

Вслед за Каппелем вошел тучный, страдающий одышкой, пожилой казачий командир. Одетый в просторную рубаху и шаровары с широчайшими лампасами, он с трудом передвигал ревматические ноги и, уставив выпуклые глаза на своего собеседника, щеголеватого полковника, с коротко подстриженной бородкой, говорил:

— Я вас уверяю, полковник, что красные Пермь не возьмут. Анархия в приказах Троцкого нам на руку, поверьте моей опытности.

— Но ситуация на Восточном фронте за эти дни…

Последних слов Андрей не расслышал и, повернувшись, спросил стоявшего неподалеку армейского офицера:

— Кто такие?

— Это наказной атаман Сибирского казачьего войска Красильников. С ним полковник Войцеховский.

Офицер, к которому обратился Андрей, оказался словоохотливым. Служил он в одной из саперных частей, расквартированной в Омске. Капитан Бухтояров Геннадий, по образованию инженер, недавно окончивший офицерскую школу, Омск знал хорошо.

— О, вы, оказывается, здесь новичок, — произнес он весело, бесцеремонно хлопнув Андрея по плечу. — Хотите, познакомлю вас с интересными дамами?

Фирсов улыбнулся.

— Признаться, я заинтересован здесь одной особой.

— Кем именно?

— Сейчас покажу, — Фирсов повел Бухтоярова в танцевальный зал. — Видите рядом с пожилым господином даму в светлосером платье? — показал он глазами на незнакомку, которую встретил в фойе.

Сапер внимательно посмотрел на пару и покачал головой.

— Э, батенька, губа у вас не дура. Но, пожалуй, тут не обломится. К сожалению, я с ней не знаком.

— Кто она?

— Знаю одно, что она жена одного из ответственных сотрудников французской миссии. Рядом с ней стоит представитель фирмы Уркварта. Он сейчас ведет переговоры с нашим правительством о покупке медеплавильных заводов на Урале и золотоносных участков на Лене. Человек, скажу вам, большого размаха. Кстати, у меня здесь есть приятель, который знаком с француженкой. Шаховский! — крикнул он проходившему мимо офицеру. — Подойдите сюда. Знакомьтесь! Князь Сергей, большой жуир, повеса и любитель порнографических открыток, — отрекомендовал он подошедшего к ним молодого офицера.

— Геннадий, не много ли для первого знакомства, — обидчиво протянул Шаховский, — а впрочем, — махнул он рукой и, приняв театральную позу, пропел фальшиво:

Мне все равно,
любить или страдать,
к страданьям я привык давно…
— Выпьем, — предложил он своему приятелю и вопросительно посмотрел на Фирсова.

Андрей отказался.

— Сергей, — обратился Бухтояров к князю, — поручик Топорков хочет познакомиться вот с той дамой, — сапер кивнул головой в сторону француженки. — Если не ошибаюсь, ты одно время находился в числе ее поклонников?

— Пустая трата времени, — вздохнул Шаховский. — Эта дама строгих правил, к тому же ведет игру среди промышленников. Признаться, ее роль здесь мне непонятна, — развел он руками. — Сейчас спрошу ее согласия, — посмотрев на Андрея, точно оценивая его, Шаховский направился к француженке.

— Вам, поручик, повезло, сейчас я вас представлю, — весело произнес он, возвращаясь, и потащил Фирсова в танцевальный зал.

— Разрешите познакомить, поручик Топорков…

Фирсов сделал глубокий поклон. Француженка слегка наклонила голову:

— Жанна де Гиньяр!

— Уильям Доннель, — пухлая рука англичанина с массивным золотым кольцом протянулась к Фирсову.

После двух-трех фраз князь Сергей, подхватив Бухтоярова, вежливо ретировался в буфет.

В зал входили все новые маски. Вошла группа высших офицеров из ставки главковерха. Здороваясь с де Гиньяр, они перебрасывались с ней незначительными фразами; видимо, француженка в офицерской среде была своим человеком.

Вскоре Уильям Доннель раскланялся и ушел, взяв под руку какого-то важного чиновника.

— Как вам нравится маскарад? — спросил Фирсов, оставшись с Жанной.

— Я вообще против маскарада, — сдвинув красиво очерченные брови, ответила собеседница.

— Это приятно. Но иногда человек вынужден носить маску.

— На маскараде это естественно. В обыденной жизни маска не делает чести тому, кто ее носит, — прикрывая лицо веером, заметила игриво де Гиньяр.

— Но есть условности, в силу которых человек иногда не может говорить все, что думает. Язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли.

— Вы сторонник этого правила? — глаза Жанны в упор посмотрели на Андрея.

— Повторяю, в известных случаях, да.

— В частности?

— Ну, например, в торговых, дипломатических, иногда и военных делах, — улыбаясь, ответил Фирсов.

— И, конечно, в сердечных, — со смехом добавила дама.

— Нет, здесь я без маски, — сказал уже серьезно Андрей и, желая переменить разговор, спросил:

— Вы танцуете?

— Да.

Взяв де Гиньяр за талию, Фирсов закружился с ней по залу.

— Мне хочется посмотреть ваше лицо, приподнимите маску, — услышал он негромкий, с нотками нежности голос Жанны.

Андрей сдвинул маску на лоб. Де Гиньяр, продолжая кружиться в вальсе, полуоткрыла губы и, приблизив их к Андрею, сказала шопотом:

— Закройте. У вас такое хорошее, честное лицо. Вы не устали?

— Что вы! Я готов танцевать с вами весь вечер, — сдержанно произнес Андрей и, вздрогнув от неожиданности, плотнее прижал маску к лицу.

Мимо них в модном смокинге из черного сукна, с шелковыми отворотами, с резедой в петлице, прошел Мартин-Иоганн Тегерсен. Пустые, ничего не выражающие, глаза датчанина пробежали по плотней фигуре Фирсова и его собеседнице. Наклонившись к своей даме, он что-то шепнул ей на ухо. Та оглянулась и привычным движением поднесла лорнет к своей маске. Андрей узнал сестру.

Сердце его забилось. Сдерживая порыв остановить Агнию, он до боли закусил губу. Не спуская глаз с удалявшейся пары, Андрей, казалось, забыл с собеседнице. В его душе боролись два чувства: страстно хотелось поговорить с сестрой о доме, может быть, она знает о Христине. Ведь прошла не чужая женщина, а сестра, с которой были связаны воспоминания детства, юношеские годы, родственное чувство. Но второй, внутренний голос говорил ему: «Ты не должен открывать свое лицо, этого делать нельзя». Андрей вздохнул и, вынув платок, сделал вид, что вытирает вспотевший лоб.

— Вам жарко? — спросила де Гиньяр и поднялась с кресла.

— Пойдемте в соседнюю комнату, думаю, что там прохладнее.

Шагая со своей спутницей мимо буфета. Андрей увидел в толпе Агнию с каким-то офицером. Слегка откинув красивую головку, она заразительно смеялась, игриво хлопая веером по руке своего кавалера.

Андрею стало не по себе: «Ведет себя как куртизанка!» Звуки оркестра сюда доносились слабо.

Андрей выбрал свободный столик, стоявший в углу за фикусом, заказал бутылку «Клико» и, подвигая бокал к Жанне, произнес учтиво:

— За наше знакомство. Пусть оно будет безоблачным, чистым, как весеннее небо.

— Благодарю вас, это не моя стихия, — откинувшись на спинку стула, произнесла со смехом француженка и, подняв бокал, воскликнула пылко: — Я пью за бурю, за порывы, за буйный ветер и житейские грозы.

— Разве Юпитер в образе вашего супруга не может вызвать в вас этих чувств?

— Не будем говорить об этом, — поднимаясь, произнесла француженка. — Применять мифологию к современным мужьям не стоит.

— Вы не обиделись? — Андрей тоже поднялся со стула и приблизился к Жанне.

— Нет. Но вы задели мое самое сокровенное чувство. В наказание… — де Гиньяр лукаво посмотрела на Андрея, — я приглашаю вас к себе в среду к семи часам вечера… А теперь помогите мне одеться и разыскать кучера.

Андрей поцеловал руку Жанны и, одевшись, вышел с ней в подъезд.

— Среда мой приемный день. Итак, ровно в семь.

Глава 17

В среду, ровно в семь часов вечера, Андрей поднялся по парадной лестнице квартиры де Гиньяр.

Дверь открыла бойкая горничная. Помогая снять шинель, спросила:

— Вы к барыне?

— Да.

— Как прикажете доложить?

— Поручик Топорков, — поправив перед зеркалом прическу, Андрей посмотрел на вешалку. Висели богатые ротонды дам, меховые пальто штатских и две шинели с погонами штабс-капитана и полковника.

«У Жанны гости», — подумал он и, услышав легкие шаги горничной, повернулся к ней навстречу.

— Вас просят, — девушка провела Фирсова через длинную анфиладу комнат и открыла дверь в гостиную. Навстречу Андрею, радостно улыбаясь и протягивая руку, одетая в бархатное платье с ажурной отделкой, шла Жанна.

— Вы аккуратны, — взглянув на свои маленькие золотые часики, произнесла она весело.

— Знакомьтесь, мой муж, — со стула поднялся высокий, тонкий, как жердь, господин лет тридцати.

У мужа Жанны, Луи де Гиньяр, были гладко зачесанные жидкие волосы, узкое, продолговатое лицо, пустые, невыразительные глаза, длинный, стручковатый нос, желтые, прокуренные усы и скрипучий голос. Его папаша, видный французский спекулянт Филипп де Гиньяр нажил большое состояние на войне и, благодаря связям в Министерстве иностранных дел, устроил своего Луи советником французской миссии при Колчаке.

— Вальтер Ган…

Андрей выдержал пристальный взгляд Гана и поклонился. Он слышал о нем еще от Парнякова.

Вальтер Ган, крупный промышленник, был главой контрреволюционной группы диверсантов и немецким шпионом.

— Полковник Войцеховский.

Погладив самодовольно бородку, Войцеховский поднялся со стула.

— Штабс-капитан Дунаев.

Щеголеватый офицер быстро вскочил на ноги и наклонил голову. Скрывая чувство презрения, Фирсов холодно поклонился. Андрей знал, что Дунаев был начальником контрразведки в Зауральске и по его приказу были замучены в колчаковских застенках сотни людей.

После непринужденного ужина мужчины ушли в соседнюю комнату к карточным столам. Андрей остался с дамами. Разговор сначала вертелся вокруг недавнего бал-маскарада, но вскоре женщины перешли на темы, которые заставили насторожиться Фирсова.

Перелистывая альбом с открытками, он стал прислушиваться. Говорила брюнетка, жена одного из высокопоставленных чиновников при правительстве Колчака:

— Могу сообщить вам приятную новость. Муж мне говорил, что через Владивосток поступило больше двухсот тысяч винтовок и английское обмундирование, — восторженно говорила дама, забыв всякую осторожность. — Мон шер[3], я забыла сказать, что в Омск прибывают пятнадцать офицеров, которые принадлежат к высшему обществу Америки. Господин Теуслер и генеральный консул Гаррис готовят им квартиры. Говорят, будет интересный банкет. Я не знаю, какое шить платье, — закончила она уже озабоченно.

— Я считаю, что сиреневый цвет вам пойдет, — заметила Жанна.

Забыв об Андрее, дамы пустились в обсуждение последних фасонов. Перелистывая альбом, Фирсов невольно сдвинул с места одну из открыток и, увидев под ней небольшую записку на английском языке, пробежал ее глазами:

«Пригласите генерала Бангерского. Он мне нужен. Остальное вы знаете. Гаррис».

Андрей поставил открытку на место и украдкой посмотрел на женщин. Те продолжали:

— Как жаль, что шелк исчез с рынка, — вздохнула брюнетка.

— Но на золото, кажется, можно достать, — заметила хозяйка.

— Я не понимаю политики нашего правительства: зачем золото отправлять в Америку?

— Говорят, что это требование Джона Фостера Даллеса, руководителя русского отделения военно-торгового Совета Америки.

— Золото русских лучше сохраняется в сейфах американских банков, — с оттенком иронии заметила Жанна де Гиньяр.

Брюнетка подвинулась к хозяйке и обняла ее за талию.

— Дорогая, ты не знаешь, где можно достать шелковые чулки?

— Я поговорю с мужем, — ответила Жанна. — Кажется, кто-то из миссии привез несколько чемоданов чулок. Узнаю. Кстати, вы не видели мою новую ротонду? Луи достал где-то настоящих соболей. Пойдемте посмотрим.

Женщины поднялись с мест.

— Пардон, мы оставим вас на несколько минут, — Жанна с улыбкой посмотрела на Андрея и вышла с дамами в соседнюю комнату.

Вдруг Андрей услышал, что среди игроков, сидевших в соседней комнате, произнесли его имя. Разговор шел на английском языке.

— Этот армеец… забыл его фамилию…

— Топорков, — подсказал кто-то.

— Признаться, большого доверия не внушает.

— Но, по словам Жанны, он из хорошей семьи, — ответил де Гиньяр. Помолчав, хозяин добавил: — Думаю, что этот офицер пригодится нам.

Разговор перешел, на другую тему.

— На днях я получил сообщение от одного верного человека из штаба красных, что в командовании Восточным фронтом происходят большие перемены… — Помолчав, Ган продолжал: — назначен новый главнокомандующий, некто Фрунзе. С ним едет видный партийный работник Куйбышев.

Андрея охватило радостное волнение. Он вплотную подошел к закрытой двери. «Лишь бы не помешали те бомбошки, подруги Жанны».

…— Как видите, ситуация складывается далеко не в нашу пользу, — донесся ровный голос Гана.

— Должен вам сказать, что на фронте отмечены случаи неповиновения солдат своим офицерам и переход частей на сторону красных.

— Полковник, прошу поближе, — обращение, видимо, относилось к Войцеховскому. Голос Вальтера Гана стал тише.

…— У меня имеется следующий план… — Последние две фразы Фирсов не расслышал.

…— Мы должны на первых порах забыть разговоры о сферах влияния. Вы понимаете меня, господа? Нужно вести общую борьбу с красными. — Было слышно, как Ган поднялся со стула. — Деньги от Бахметьева прибыли? — вопрос, видимо, относился к Уильяму Доннелю, так как послышался его ответ:

— Да, полковник Уорд заявил, что из Америки отправлено три с половиной миллиарда. Из них часть знаков хранится в вагоне, который стоит на Куломзинской ветке, в тупике, за мельницей Колокольникова. Номер этого вагона я забыл, но Уорд говорил, что вагон окрашен в желтый цвет я его легко можно найти.

— А как с охраной? — послышался вопрос Гана.

— Для того, чтобы не вызвать подозрения рабочих-железнодорожников, Уорд поручил охрану милиции.

— Это глупость! — Ган стукнул кулаком по столу. — Завтра же усилить наряд из чехов. Ваше мнение, полковник?

В комнате послышался голос Войцеховского:

— Да, я считаю это разумным.

Заслышав шаги женщин, Андрей отошел от двери.

— Чудесная ротонда, подбор соболей изумительно красив, — тараторила брюнетка, входя в комнату вместе с Жанной.

— Вы скучали? — глаза де Гиньяр ласково посмотрели на Фирсова.

— Признаться, не особенно. Я был занят разрешением одной трудной задачи.

— А именно?

Андрей подошел к букету живых цветов и, перебирая их, заметил:

— Искал одинаковый с вами по красоте цветок, но так и не нашел.

— Это мило. Вы уходите? — видя, что Андрей откланивается, спросила она тревожно.

— Да, служебные обязанности, — деланно вздохнул Фирсов и, простившись с дамами, вышел.

На улице было уже темно. Редкие фонари отбрасывали слабый свет на тротуары. Андрей поспешно зашагал на окраину города, где жил один из подпольщиков, тесно связанный с ним по военной работе.

Ясно одно: вагон с колчаковскими деньгами нужно уничтожить. Но как это сделать? Андрей не заметил, как прошел мост через Омку и оказался в переулке. Где-то здесь должна быть квартира Симукова. Напрягая зрение, он увидел потонувший во мраке домик, перелез через изгородь палисадника и осторожно постучал в окно. Ни звука. Только со станции слышались гудки маневровых паровозов и лязг буферов. Андрей повторил стук. В доме зажегся огонь, послышался скрип, двери.

— Кто?

Фирсов назвал пароль.

Рассказав Симукову о цели своего прихода, Андрей закончил:

— Я считаю, что вагон с деньгами нужно во что бы то ни стало сжечь.

— Что ж, — после небольшого раздумья ответил хозяин. — Риск не так уж велик. Надо только основательно все обдумать. Я, пожалуй, сейчас схожу к членам «боевой дружины», посоветуюсь… Тебе придется немножко подождать у меня.

Оставшись один, Фирсов нетерпеливо зашагал по комнате. «Вероятно, Жанна является сотрудницей американской разведки».

Заслышав шаги, Фирсов выжидательно посмотрел на дверь. Вошел Симуков и двое дружинников.

— Поехали, — кивнул головой хозяин, — лошадь готова, бидон с керосином в санях.

Через полчаса, проехав Иртыш и остановив лошадь возле мельницы Колокольникова, направились к тупику. Фирсов шел впереди, освещая электрическим фонариком вагоны.

— Стой! Кто идет? — раздался голос охранника. Щелкнул затвор винтовки.

— Патрульный офицер, — спокойно ответил Андрей и, приблизившись к часовому, сильным рывком выхватил винтовку из его рук.

Подбежавшие дружинники, завязав охраннику рот, оттащили его в сторону.

Свет фонарика остановился на окрашенном в желтый цвет холодильнике. Дальше шли вагоны обычного типа. Андрей сбил замок и поспешно вскочил в вагон. Осветив лежавшие кипы денег, Фирсов высунул голову и сказал тихо:

— Давайте керосин.

С трудом подняв тяжелый бидон, начал поливать керосином деньга. Зажег спичку и торопливо выскочил из вагона. Вспыхнуло яркое пламя. Андрей с дружинниками поспешно направились к подводе. Застоявшаяся лошадь взяла крупную рысь и вынесла их на Иртыш.

Над Куломзином полыхало зарево пожара. Его отсветы виднелись на окнах правобережного Омска.

Затем раздался оглушительный взрыв. Огонь перекинулся на состав с боеприпасами. Раздавались тревожные гудки паровозов, далеко в темном небе вспыхнула сигнальная ракета, за ней вторая, третья. В городе началась тревога.

Глава 18

Вальтер Ган лежал на широкой кровати и думал о Жанне де Гиньяр. За последние дни она заметно к нему охладела, отказывалась от дорогих подарков, которые охотно принимала раньше, избегала встреч. Вальтер чувствовал, что француженка, через которую он получал нужные сведения от генерального консула Гарриса, начинает не на шутку увлекаться русским офицером. Ган перевернулся на бок и протянул руку к папиросам.

«Как его фамилия? Да, Топорков, — бросив спичку, он стал следить за кольцами дыма, медленно расплывавшимися по комнате. — Пожалуй, его лучше убрать», — решил Вальтер и опустил ноги на пол.

В дверь раздался осторожный, но настойчивый стук. Ган накинул на себя теплую пижаму и, поправив одеяло, крикнул:

— Войдите!

В дверях показался Уильям Доннель. По его растерянному виду, взъерошенным волосам, блуждающему взгляду Ган понял, что случилось нечто необычайное.

Англичанин вошел в комнату и в изнеможении опустился в кресло; обтерев потную шею, он произнес, покачивая головой:

— Вагон с деньгами сгорел…

Вальтер подскочил к Доннелю, встряхнув его за плечи, и бешено заорал:

— Вы со своим Уордом — чистейшие болваны! Да, болваны! — Бросив трясти Доннеля, он забегал по комнате, не переставая ругаться: — Тупорылые свиньи! Беконщики! Вы понимаете, что наделали?! Вы сорвали мой план! Понимаете, мой план! — потрясая кулаком перед растерянным Доннелем, вопил Вальтер. — Сейчас полетят ко всем чертям ваши проекты покупки медеплавильных заводов и приисков. — Вы знаете, что красные подходят уже к Уфе?! Не знаете? Вы ничего не видите за вашими торговыми сделками.

— Но позвольте, — в Доннеле заговорило самолюбие, — я не позволю оскорблять меня и полковника Уорда: учтите, что он член английского парламента.

— К черту! Убирайтесь вон отсюда! — Ган пинком открыл дверь и показал Доннелю рукой. — К чертям! Иначе я за себя не ручаюсь. Карл! — В комнату поспешно вошел атлетического сложения немец. — Выбросьте этого господина!

Тот взял под руки пытавшегося что-то сказать Доннеля и вывел его из комнаты. Успокаиваясь, Вальтер зашагал по комнате. Его мысли вернулись к Топоркову.

Он мне начинает мешать. Жанна может попасть под его влияние, и я лишусь информации о работе ставки Колчака, а заодно и американской миссии. Кроме того, эта француженка восхитительна, терять ее я не намерен… — Ган задумался. — Разве устроить охоту на зайцев и там пристрелить Топоркова? Но как это сделать?»

— Карл! — крикнул он в коридор. Немец вошел.

— Мой винчестер в порядке?

— Да, я его недавно чистил.

— Патронтаж?

— Полон.

— Достань из него два патрона и вложи с жаковскими пулями. Не забудь сделать на них отметку.

— Хорошо, — слуга вышел.

«Кого пригласить на охоту?» — Ган побарабанил пальцами по столу.

«Штабс-капитана Дунаева, человек он надежный. Доннеля… правда, придется перед ним извиниться за горячность, терять с ним связь в мои планы не входит. Можно позвать и Жанну де Гиньяр, это будет кстати. Мирная охота и несчастный случай. — Вальтер потер от удовольствия руки. — Загонщиков с собаками можно найти в деревне».

Ган подошел к телефону.

— Квартиру де Гиньяр. Алло, Жанна? Это ты? Как самочувствие? Неважное? Как ты смотришь на небольшой променад, ну хотя бы на охоту за зайцами. Что? Ты спрашиваешь, кто будет? Из дам — ты одна. Из мужчин — штабс-капитан Дунаев, поручик Топорков, Уильям Доннель и еще двое. Согласна? Чудесно. Завтра выезжаем на двух тройках. Я заранее абонирую место с тобой. Что? Кто будет третий? По выбору дамы. Благодарю. Адрес Топоркова не знаешь? Жаль. Но я надеюсь, что сегодня он у вас будет. Не знаешь? Плохо. Все же надежду терять не будем. Что? Слышал. Большая неосторожность со стороны полковника Уорда. Думаю, что Гаррис сегодня не в духе. Сгорело несколько миллионов. Знаки были крупные. Что? Копия снята? Хорошо. Подробности, сегодня вечером. Адью. — Вальтер повесил трубку и зашагал по комнате.

«Предприятия Смолина в Зауральске переходят к Уркварту. «Унион» тоже. Завод в Кыштыме и золотые прииски сданы в концессию ему же. Но все это мелочь. Пока идет мутная вода, будем ловить рыбу покрупнее».

— Карл! Приготовь мой охотничий костюм к утру. Людей пропускай ко мне только с паролем. Ты его не забыл?

— Нет, — вытянулся тот по-военному. — Дейчланд юбер аллес![4]

— Отлично, ступай.

Вскоре Ган услышал телефонный звонок и знакомый голос Жанны.

— Вальтер, у меня только что был поручик Топорков. Он не возражает против поездки, наоборот, мое предложение принял охотно. Но, кажется, он человек со странностями. Он предлагает ехать на первой тройке без ямщика и будет управлять ею сам.

— Русская натура, — криво усмехнулся Вальтер. — Ширь, размах, лихая гонка. Что же, я не возражаю.

В тот день, когда сгорел вагон, Андрей услышал от омских товарищей нерадостную весть: зауральская контрразведка арестовала Нину Дробышеву. Виктор Словцов сидел в Челябинской тюрьме, надежды на его освобождение было мало. Андрей тяжело переживал известие об аресте дорогих ему людей. Может быть, Нины, Виктора нет в живых! Вспомнился Марамыш, студенческие годы, мечты о лучшей жизни. Проклятье! Хватит ли у него сил посещать это паучье гнездо? Андрей уселся за стол, закрыл лицо руками. Перед ним выплыл отвратительный облик Вальтера Гана — матерого шпиона и диверсанта. За ним — красивая головка де Гиньяр и нахальное лицо штабс-капитана Дунаева. «Нет, пока не поздно, нужно их уничтожить. Может быть, я погибну, но долг перед Виктором и тысячами замученных людей я должен выполнить».

Андрей оделся и вышел на улицу.

Город попрежнему бурлил праздной толпой бежавших из России буржуа, спекулянтами всех мастей и щеголеватыми военными.

Андрей вышел на Степную, где была квартира одного из подпольщиков. Ее хозяин Радо Эдмунд, старый коммунист, встретил Фирсова в маленьком дворике.

Внимательно выслушав Андрея, он долго раздумывал и наконец сказал:

— Надо действовать осторожно. Поездка матерых контрразведчиков на охоту будет кстати. У меня есть маленький план, — хозяин подвинулся ближе к Андрею: — Когда будешь приближаться к Черной скале, что стоит на Иртыше, нужно разогнать тройку так, чтобы кони и люди по инерции могли скатиться в промоину реки. Подробно тебе, расскажет ямщик, надежный человек, вместо которого ты будешь править тройкой. У Черной скалы за ледяными торосами, в поле, тебя будет дожидаться один из наших товарищей, который и скроет тебя на заброшенной заимке.

Вечером Андрей зашел к Жанне де Гиньяр. Сняв шинель, внимательно осмотрел вешалку — посторонних нет. Жанна немедленно распорядилась насчет чая и, усевшись возле Фирсова, пытливо посмотрела ему в глаза.

— Вы слышали о пожаре?

— Да, а что? — Андрей насторожился.

— Говорят, сгорел ценный груз… виновниками считают коммунистов.

— Может быть, но, признаться, это событие меня не интересует, — заметил Андрей.

— Вы когда возвращаетесь в полк? — спросила Жанна.

— Очевидно, на днях.

— Вам нравится в Омске?

— Не все… — ответил неопределенно Фирсов.

— Но вы хотели бы остаться?

— Это зависит не от меня.

— Ну, допустим, некий важный военный ведет разговор в штабе армии о том, чтобы вас прикомандировали к начальнику Омского гарнизона. Как вы на это смотрите?

— Я хотел бы прежде всего знать фамилию этого важного военного?

— А это так нужно?

— Но как я могу поблагодарить своего протеже?

— Это я устрою. Полковник Войцеховский — мой друг. В ставке главнокомандующего он имеет большой вес.

— Благодарю вас, — с едва заметной усмешкой ответил Фирсов.

— Но при одном маленьком условии… — продолжала Жанна, подвигаясь ближе к Андрею.

— А именно?

— Вы будете изредка информировать меня о состоянии штабных дел.

— К этой роли я не подхожу, — сухо ответил Андрей и поднялся.

— Вы обиделись?

— Повторяю, что для этой роли я не гожусь.

— Я вижу, вы сегодня в плохом настроении. Проигрались в карты?

— Нет, в игре я остаюсь без проигрыша.

— Бука, — Жанна потянула Андрея к себе. — Я не люблю скучных мужчин.

Жанна откинулась на спинку дивана. Тонкий запах духов, ощутимая близость женщины привели Андрея в волнение. Поднявшись с большим усилием, он зашагал по комнате. Полузакрыв глаза, француженка произнесла со вздохом:

— Как вы не похожи на других! Поэтому и нравитесь больше чем кто-либо.

— Благодарю вас.

— Ехать на охоту не раздумали?

— Нет, — ответил Андрей. — Кто еще будет с нами?

— Вальтер Ган, Дунаев, Доннель и двое военных.

— Хорошо, согласен. Но при одном условии: я прошу разрешить мне лично выбрать лошадей. У меня есть желание управлять одной тройкой самому. Надеюсь, возражать не будете?

— Нет, конечно.

— Вторая просьба: о моем искусстве езды хотелось бы, чтоб судили вы, Вальтер Ган и Дунаев.

— Хорошо, лично я согласна. Думаю, что остальные не будут возражать. Итак, жду вас ровно в девять утра.

Глава 19

Конец марта 1919 года.

Бурно начали таять снега. Лед на Иртыше вздулся, местами покрылся полой водой. По берегам и в низинах еще лежали дряблые снега, по ночам были сильные заморозки, но весна брала свое. Ярче светило солнце, по оврагам шумели ручьи, пенились в заторах и, упорно пробивая себе путь, прятались под рыхлые сугробы. Порой над снежной равниной гонялись друг за другом вороны, то взмывали вверх, то падали вниз, и в их гортанном крике, в стремительном полете также слышалось приближение весны. В палисадниках весело чирикали воробьи, трепетно топорщили перед подругами перья, исчезая парами под старую опалубку домов.

Андрей, вышел из дома, когда солнце поднялось уже над военным городком. Было слышно, как горнист протрубил «зорю» и во дворе казармы раздалась команда строиться.

Для охоты Фирсов оделся в полушубок, который дал ему накануне Радо Эдмунд.

Вскоре Андрей оказался возле квартиры француженки. Там он увидел запряженных в просторные кошевы две тройки лошадей. Возле них, заткнув за опояски огромные рукавицы и перекидываясь изредка фразами, курили ямщики.

— Давно приехали? — спросил Андрей одного из них.

— Да как сказать, с полчаса стоим. Ждут кого-то… — подойдя вплотную к Андрею, пожилой ямщик спросил вполголоса:

— Вы от Радо?

— Да, — кивнул головой Фирсов.

— Ружье-то добро бьет? — заметив проходившего мимо колчаковца, спросил ямщик нарочито громко.

— Ничего, если упадет с гвоздя на лавку, ни одного горшка целым не оставит, — ответил шутливо Фирсов.

Ямщик улыбнулся. Помолчав, он заметил.

— Ехать придется не торопко. Разводины на реке пошли. Того и гляди нырнешь.

— А объезды есть?

— Куда свернешь. Снег стал рыхлый, да и береговые подъемы тяжелы, — подмигнув, ямщик продолжал: — Есть отсюда верст так за пятнадцать Черный Яр — шибко муторное место. Иртыш там поворачивает вправо. Когда едешь, то перед тобой скала. Вода бурлит, спасу нет. Проезд шибко узкий. Да и раскат, как на грех! Слева, значит, глыбины льда стоят, у скалы полынья сажен так на пять будет. Боязно ехать. В Иртыш нырнуть за мое почтение можно и следов не найдешь, затянет под лед. Глубина страшнейшая…

Увидев второго ямщика, который подходил к ним, он перевел разговор на другую тему:

— Кто-то из господ собирается править моей тройкой? Уж не вы ли, грешным делом?

— Я, — ответил Фирсов.

Покосясь на товарища, ямщик снова заговорил:

— Только вот что, милок, левую пристяжную кнутом не бей — бедовая. Натворит делов — сам не рад будешь. Как хлестнешь, сейчас на дыбы и падает на коренника. Оборони бог, прирвет всю упряжь.

— Ничего, обойдемся без кнута, — успокоил ямщика Андрей и, поднимаясь по лестнице, остановился.

«Черный Яр… Успею ли выпрыгнуть из кошевки? — пронеслось в голове. — Но чем бы все это ни кончилось, я должен выполнить задание!»

Фирсов направился на голоса, которые слышались из комнаты. При входе Андрея, мужчины замолчали. Видимо, речь шла о нем.

— Я не помешал? — Глаза Фирсова вопросительно посмотрели на Вальтера Гана.

— Нет, — ответил тот и, засунув руки в карманы мехового пиджака, бесцеремонно вытянул ноги.

Андрей, скрывая неприязнь, сказал спокойно:

— Прошу извинить за опоздание, — и, отвернувшись к окну, закурил.

Вскоре, одетая в модную венгерку с богатой отделкой из серого каракуля, вошла де Гиньяр.

— Все в сборе, господа? — глаза Жанны окинули собравшихся.

Мужчины поднялись с мест и стали разбирать ружья, стоявшие в углу комнаты. Андрей поклонился Жанне.

— Поручик, я вас не узнала. В этом крестьянском полушубке вы выглядите как настоящий ямщик. Надеюсь, сегодня покажете свое искусство управлять тройкой.

— Да, — тряхнул решительно головой Фирсов. — Сегодня вы увидите, что значит любить просторы своей родной земли, ее задумчивые озера, полноводные реки и тенистые рощи!

Охотники вышли на улицу. В первую кошевку уселись Вальтер Ган, штабс-капитан Дунаев, Жанна де Гиньяр. Андрей взобрался на облучок и, взяв вожжи в руки, оглянулся.

Во второй кошевке сидели Уильям Доннель и два незнакомых Фирсову офицера.

— Готовы?

— Трогай, — ответил задний ямщик.

Тихо звеня колокольцами, тройка побежала по людным улицам города. Спустившись к реке, лошади пошли быстрее. Солнце грело по-весеннему, со степи веяло теплом.

Дунаев, привалившись к Жанне, рассказывал анекдоты; француженка, заливаясь смехом, порой игриво закрывала ему рот меховой перчаткой. Вальтер Ган был угрюм и неразговорчив. Его мысли были заняты Топорковым-Фирсовым:

«Поручик будет выдвинут от меня на расстоянии выстрела, это облегчит мою задачу, версия о несчастном случае на охоте вполне правдоподобна. Предположим, заяц делает большой прыжок в сторону Топоркова. Я, не рассчитав дистанции, выстрелил. Пуля угодила в поручика, и все в порядке», — по холеному лицу Гана пробежала легкая усмешка.

«Следствие? Это проформа. В военном отделе контрразведки есть мои люди».

Успокоенный, Ган откинулся на спинку кошевки и закрыл глаза.

Дорога была ровной. Андрей ехал пока неторопливо. Кругом лежала широкая равнина, покрытая редким кустарником. На желтых буграх виднелась прошлогодняя трава. Через ее покров пробивалась к солнцу первая робкая зелень. На вербах набухали почки; над равниной, недалеко от берега, тяжело махая крыльями, пролетел сарыч.

Ослабив вожжи, Андрей задумался. «Кто знает, может быть, это мой последний день. Хорошо, если прыжок будет удачным, а если нет?» В чистом, как хрусталь, весеннем воздухе перед Андреем выплыл образ Христины и, как бы зовя на подвиг, простер руку к Черному Яру.

Неожиданно лошади остановились, и видение исчезло. Впереди лежала полынья. Из-под толстого слоя льда бурлила вода. Андрей осторожно объехал опасное место и оглянулся. Второй ямщик отстал. Фирсов подобрал вожжи и, встряхнувшись, крикнул на коней. Коренник перешел на крупную рысь. Фирсов стал следить за пристяжными. Те бежали ровно, красиво изогнув головы, скосив глаза на ямщика.

— Держитесь крепче, господа, — бросил через плечо Андрей и первый раз ударил коренника кнутом. Тот вскинул голову к дуге и прибавил ходу. Раздалась трель колокольцев. Тройка понеслась. Приподнявшись на сидении, Андрей внимательно смотрел вперед. Его лицо было серьезно. Вдали показалась сначала верхушка Черного Яра, затем на белом фоне равнины отчетливо выросла и сама скала.

Вальтер Ган, пригретый лучами яркого солнца и убаюканный нежным звоном колокольцев, дремал. Жанна де Гиньяр, не переставая болтать со штабс-капитаном, увертывалась от его поцелуев, бросая взгляды то на широкую спину Андрея, то на дремавшего Гана.

Еще верста.

«Нужен сильный разгон», — слегка побледневший Андрей второй раз ударил коренника. Откинув голову чуть не под самую дугу, тот летел, словно ветер. Не отставали и пристяжные. В одном месте кошевку встряхнуло, и Вальтер очнулся от дремоты.

— Нельзя ли потише, — подергал он рукой полушубок Андрея.

— Признаться, не понимаю я людей, которые гоняют на лошадях сломя голову, — обратился Вальтер к Дунаеву.

— Рисовка, — произнесла Жанна и плотнее прижалась к своему кавалеру.

— Русская натура, — ответил тот, усмехаясь.

Андрей круто повернулся к говорившим.

Ему хотелось бросить в лица контрразведчикам: «Нет, это не рисовка, это жертва человека, который беспредельно любит родину, который борется за ее счастье!» — но, плотно сжав губы, он отвернулся.

Стало видно, как стремительное течение Иртыша, обрушиваясь на гранитную скалу, яростно било волной, бросая вверх каскады брызг. Над Черным Яром висела легкая пелена тумана. Не спуская внимательных глаз с дороги, Андрей с каждой минутой приближался все ближе к скале. Бросив тревожный взгляд в сторону Омска, Андрей поднялся во весь рост и взмахнул кнутом.

Вскоре коренник, сдерживая ход, стал упираться старыми истертыми подковами о лед, но, увлекаемый пристяжными, покатился по ледяной дорожке к большой полынье. Вот и раскат, о котором говорил ямщик. Андрей с силой ударил вожжами левую пристяжную, прыгнул с облучка на лед и, потеряв равновесие, упал, покатился по инерции к ледяной глыбе, ударился о нее плечом и, превозмогая боль, заполз в торосы.

Коренник поднялся на дыбы перед потоком. Сухой, точно выстрел, треск льда, крик испуганных людей, и вскоре все стихло. Только Иртыш попрежнему яростно бил волной о Черный Яр. В стремительном водовороте одиноко крутилась форменная фуражка штабс-капитана Дунаева.

Андрей пополз между ледяных глыб к противоположному берегу, с трудом поднялся на него и залег в кустарнике.

Вскоре показалась вторая тройка. Показывая рукой на полынью, что-то прокричал испуганный ямщик. Люди выскочили из кошевки и, пятясь от страшного места, повернули к городу.

Андрей выбрался из кустов и побрел к видневшемуся невдалеке стогу. Возле него стояла лошадь в упряжке. Человек, взмахивая вилами, накладывал воз сена.

Андрей ощупал ушибленное место, затем засунул руку за пазуху проверить, на месте ли револьвер, и смело направился к стогу. «Вероятно, это и есть тот крестьянин, о котором говорил Радо».

Из-за стога выскочила большая собака и, заливаясь яростным лаем, кинулась ему навстречу.

Раздался окрик хозяина:

— Цыц, окаянная!

Собака, виновато виляя хвостом, повернула обратно. Фирсов вздохнул с облегчением.

Крестьянин внимательно оглядел его:

— От Радо?

— Да…

— Поехали, — столкнув сено с дровен, тот торопливо повернул лошадь к заброшенной в степи заимке.

* * *
Виктор Словцов сидел в одиночной камере, свет в которую проникал через небольшое окно, расположенное на высоте двух метров. К полу была привинчена железная койка с брошенным на нее грязным тюфяком. Почти каждый день Виктора вызывали на главный пост для допроса и каждый раз жестоко избивали. Такой же участи подвергались арестованные вместе с ним братья Новгородцевы.

Дело Виктора Словцов а и группы усть-уйских казаков находилось в следственной комиссии, которая по несколько месяцев не рассматривала материалы обвинения.

В январе 1919 года Михаил Новгородцев был вызван на главный пост, там начальник тюрьмы Котляренко зачитал ему постановление:

«…Войсковое правительство на основании протокола третьего чрезвычайного Войскового круга постановили нижеупомянутого казака Усть-Уйской станицы третьего округа Новгородцева Михаила, как имеющего склонность к большевизму и ведущего агитацию среди населения в пользу Советской власти, лишить казачьего звания, подушного надела и, как негодный элемент в среде общества, выселить с семьей за пределы Войсковой территории Оренбургского казачьего войска»…

— Достукался, — закончив чтение, произнес злорадно Котляренко и, распаляясь, заорал: — Я из тебя все кишки вымотаю! В тюрьме сгною! — затопал он ногами. — Башку оторву и собакам выброшу, большевик!

Сильным ударом Котляренко чуть не свалил с ног Новгородцева. Пошатнувшись, Михаил уперся одной рукой о стену, второй рванул Котляренко к себе. Навалившись туловищем на тюремщика, подмял его под себя, схватил за горло. На помощь начальнику кинулись надзиратели. Михаил очнулся в камере. Болела спина и руки. В коридоре все еще был слышен топот встревоженных тюремщиков, доносился шум из камер и выстрелы охранников, стрелявших в окна тюрьмы снаружи.

Волнение заключенных, узнавших о расправе над Новгородцевым, долго не утихало в тот день.

Михаил с трудом дотянулся до койки и лег. Через стену соседней камеры, где сидел Виктор, послышался перестук. Новгородцев приподнял голову.

— Крепись, Михаил: свобода близка! — методично выстукивает Виктор.

Как дорого слышать в эту минуту слова утешения от товарищей по неволе. Многих уже нет в живых. Старший брат Петр в тюремной больнице. Сошел с ума от пыток Тювякин, от голода лежат пластом Минеев и Ковальский. Да и сам Михаил чувствует, как слабеют его силы.

— Когда же это кончится?

— Не падай духом, — слышится стук Виктора. — Свобода близка, — повторяет он. Михаил, прислушиваясь к стуку, смотрит на луч солнца, который, проникнув в полутемную камеру, как бы вбирает в себя миллиарды пылинок.

Проходит час. В соседней одиночке слышны шаги. Виктор все время ходит, сколько же можно пройти за день?

Исхудалое бледное лицо заросло бородой. Кто бы узнал теперь в нем прежнего, жизнерадостного студента? Все прошло, как сон. И горячие студенческие сходки, задушевные беседы с Русаковым, встречи с Андреем, Ниной… При воспоминании о девушке Виктор остановился среди камеры и, зажав виски руками, весь отдался мучительным думам.

«Нина… — глаза Словцова стали влажны от слез. Подошел к тюремному окну и долго смотрел на яркую полоску света. — Нина, родная, где ты?»… — Чувствуя, как тяжелые спазмы вновь давят горло, Виктор закрыл лицо руками.

«Минутная слабость… пройдет… — шептал он и выпрямился. — Мы будем жить! Бороться за новый, солнечный мир!»

В морозный день февраля Виктора вызвали в контрразведку. Проходя по тюремному коридору, он крикнул в волчок камеры Новгородцева:

— Прощай, Михаил. Привет товарищам!

Сильный рывок конвоира оторвал его от волчка. Михаил отчаянно забарабанил в дверь.

— Товарищ Словцов! — донеслось до Виктора. — Това… — последние слова были заглушены яростной руганью надзирателей, сбежавшихся на шум, поднятый Новгородцевым. Михаил понял, что слышит последний раз голос Виктора.

Словцова повели на допрос.

После ряда формальностей следователь контрразведки, щеголеватый офицер, спросил:

— Я вижу, что вы интеллигентный человек… что может быть у вас общего с большевиками?

— Это мое дело, — сухо ответил Виктор.

Помолчав, офицер продолжал:

— Мы дадим вам возможность искупить вину. Допустим, вы поступите добровольцем в нашу армию, мы направляем вас в офицерскую школу, и перед вами открывается блестящее будущее.

— Благодарю вас, — усмехнулся Виктор, — свои политические убеждения я не меняю.

— Подумайте, я дам вам достаточный срок для размышлений. Кстати, может быть, вы припомните имена челябинских коммунистов. Мы знаем, что одно время вы были в аппарате губкома РКП(б).

— Нет, для роли провокатора я не гожусь, — с достоинством ответил Словцов.

— Как бы вам не пришлось об этом пожалеть! — следователь нажал кнопку звонка.

— Отведите в камеру номер три, — приказал он появившемуся в дверях егерю, показывая взглядом на Виктора.

Втолкнув Словцова с помощью второго егеря в каменный мешок, часовой закрыл тяжелую железную дверь на засов. Виктор сделал попытку встать во весь рост, но низкий свод камеры как бы давил его книзу.

Сидеть можно было, только упираясь лбом в дверь. Словцов в отчаянии забарабанил кулаками о железо. В коридоре попрежнему слышались мерные шаги часового. Через час ослабевший Виктор впал в полузабытье.

Утром загремел засов, и Словцов вывалился через открытую дверь лицом на пол. Так продолжалось дня два. Виктору казалось, что он начинает сходить с ума. На третий день его поместили в обычную камеру.

Глава 20

В середине зимы 1918 года Нина Дробышева, приехавшая в Зауралье по заданию подпольного комитета, была арестована колчаковской разведкой. Под усиленным конвоем ее, избитую, отправили в Челябинск, бросили в одиночную камеру сырого подвала контрразведки.

Стоял полдень. Через маленькое оконце камеры пробивался скупой луч солнца, он осветил лежавшую на полу узницу, и медленно пополз по ослизлой стене одиночки.

Девушка очнулась и, сделав попытку подняться, закусила губу от боли, по телу пробежала мелкая дрожь. В подвале было сыро и холодно. Дотянувшись рукой до стены, она с трудом приподнялась на колени и ползком добралась до железной кровати. Уткнувшись лицом в грязный тюфяк, закрыла глаза.

…Над городом опускалась ночь. В коридоре слышались мерные шаги часового и порой скрип засова. Что-то холодное, противное, быстро перебирая лапками, пробежало по груди девушки и скрылось под кроватью.

«Крысы!» — она в страхе подобрала ноги и прислонилась спиной к стене.

На полу камеры с писком метались крысы, они прыгали на кровать и вновь скрывались. Нина поспешно закрыла ноги тюфяком и, съежившись, села в углу.

Это была новая пытка контрразведчиков. Они надеялись, что Дробышева начнет колотить в дверь, просить пощады. Но в камере было тихо, и встревоженный часовой припал к волчку.

Заключенная сидела в углу, подперев голову рукой. Ее глаза, устремленные в темноту, лихорадочно блестели.

Крысы продолжали возню. Загремел засов, и яркий свет фонаря осветил камеру.

— Дробышева, выходите! — Дежурный контрразведки пропустил вперед себя девушку и, вынув из кобуры наган, направил-дуло в спину заключенной.

Поднявшись этажом выше, он указал на дверь начальника контрразведки Госпинаса.

Перешагнув порог, ослепленная ярким светом ламп, девушка зажмурилась, но снова открыв глаза, в ужасе прижалась к косяку: на полу, недалеко от дивана, лежал Виктор. Одежда на нем была порвана, спина была исполосована нагайками. Правый глаз, под которым виднелся огромный синяк, был закрыт.

На диване сидел следователь контрразведки Гирш. Рядом с ним лежала окровавленная нагайка с прилипшим к ней пучком человеческих волос.

У стола, заложив по привычке руки за спину, стоял Госпинас. Зеленый свет абажура падал на его испитое, с глубокими впадинами глаз лицо, напоминавшее маску мертвеца.

Госпинас уставил немигающие глаза на девушку и, кивнув головой в сторону лежавшего Словцова, спросил:

— Узнаете?

Нина не ответила.

— Чистая работа? Как вам нравится наш гранд-отель? — Глаза Госпинаса прищурились. — Правда, там есть маленькое неудобство — крысы, но, к сожалению, они сегодня, сыты и, видимо, вас беспокоили мало?

— Что вы хотите от меня? — вяло спросила Дробышева.

— Пардон, несколько минут терпения, — глаза Госпинаса сузились, как у кошки. — Поручик Гирш, — повернулся он к сидевшему на диване офицеру, — вы невежливы, предложите даме место.

Гирш вскочил, кривляясь, шаркнул ногой.

— Бон суар, мадемуазель. Комман ву репозе-ву?[5] — спросил он по-французски и, хлопнув нагайкой по голенищу сапога, улыбнулся.

Не ответив, Нина тихо опустилась на колени перед Виктором, поправила его волосы и долго смотрела на измученное лицо.

— Трогательная идиллия, — прошипел Госпинас и крикнул свирепо: — Стать к дверям! Вы не в партийном комитете!

Девушка бережно опустила голову Словцова на пол. Лежавший сделал слабое движение рукой и открыл здоровый глаз.

— Начнем, господа, — обратился Госпинас к офицерам.

Те подошли ближе к столу.

— Я последний раз спрашиваю, Словцов, намерены вы изменить свои взгляды и итти добровольцем в армию? — слегка барабаня пальцами по столу, спросил Госпинас.

— Нет, — послышался ответ.

— Намерены вы сказать имена челябинских коммунистов?

— Нет.

— Так. А вы, Дробышева? Все еще упорствуете?

— Место типографии я не скажу, своих товарищей не выдам, — твердо произнесла Нина.

— Что ж, придется к вам обоим применять один метод развязывания языка… Раздеть большевичку! — крикнул Госпинас офицерам. — Яхонтов, держать Словцова! Гирш, за работу.

Госпинас рванул Нину от Виктора, вцепился в ворот кофточки. Нина услышала треск ткани и, оттолкнувшись, прикрыла руками грудь. Гирш взмахнул нагайкой.

— Словцов, имена коммунистов, и Дробышева будет на свободе!

Защищая лицо от ударов, девушка крикнула:

— Виктор!

Словцов бился в руках державших его офицеров. Казалось непонятным, откуда бралась сила у этого хрупкого на вид человека. Наконец ему удалось вырваться, и он бросился на Гирша.

Началась свалка. Разъяренные контрразведчики били Виктора чем попало. Госпинас спокойно курил, наблюдая происходящее.

— Дробышева, скажите адрес типографии, и Словцова мы оставим, — бросил он резко девушке.

— Нина! — в голосе Виктора послышалось приказание.

— Нина! — еще раз крикнул он и упал. Голос товарища придал девушке силы.

— Мерзавцы! Вы думаете побоями сломить наш дух, нашу веру в победу коммунизма, так знайте, — голос Нины зазвенел, как натянутая струна, — ваша гибель неизбежна!

Глава 21

Весной 1919 года Виктора Словцова, Нину Дробышеву и значительную часть арестованных челябинских коммунистов отправили в Уфимскую тюрьму, где в то время находился военно-полевой суд.

Поезд с заключенными шел до Уфы трое суток. Ночью стояли на глухих разъездах, дожидаясь рассвета. В темноте ехать было небезопасно, тем более, что контрразведка получила сообщение о готовящемся на поезд нападении миньярских рабочих. Мимо мятежного завода проехали с бешеной скоростью. В паровозной будке сидели вооруженные до зубов два колчаковских офицера и следили за каждым движением машиниста. Усилена была и охрана вагонов. Толстые железные решетки на окнах, часовые у дверей, в проходах, в тамбуре, офицерский контроль лишали заключенных возможности побега.

В Уфе арестованных принял конвой из казаков.

Дробышеву, как важную преступницу, поместили в одиночку, рядом с карцером. В углу — железная кровать, над ней, почти под самым потолком, виднелось маленькое оконце, через которое пробивался в камеру слабый свет.

Нина опустилась на койку и задумалась. Вспомнилась записка неизвестного коммуниста, найденная еще в Зауральской тюрьме: «…Я знаю, я верю — старый строй рушится, обломками убивая нас. Но нас много, все новые и новые силы идут под Красное знамя»… — прошептала Нина вслух слова убитого и выпрямилась.

Долго стояла у окна, через которое был виден небольшой кусок неба, окрашенный в мягкие вечерние тона. Солнце бросило прощальные лучи на землю и скрылось. Камера погрузилась в полумрак.

Скрипнул засов. Вошла надзирательница с куском хлеба и миской тюремной баланды из смеси картофельной шелухи с гнилой, капустой. Нина пожевала твердый, как камень, маленький кусочек хлеба и улеглась. Ночью ее вызвали в контрразведку. Переступив порог комнаты, девушка в изумлении посмотрела на сидевшего за столом следователя.

— А, землячка! — на холеном лице контрразведчика появилось нечто похожее на улыбку. — Не узнаете?

— Нет… — отрицательно покачала головой девушка и подумала горько: «Значит я и теперь нахожусь в ведении челябинской контрразведки».

— Гирш Иван. Мы встречались с вами у Госпинаса. По-моему, вы не должны забыть! — заметил следователь с сарказмом. — Правда, там пришлось прибегнуть к маленькой экзекуции, но здесь, я надеюсь, мы договоримся, как порядочные люди…

— Странное у вас представление о порядочности, — усмехнулась Нина. — Бить беззащитную девушку, бить до потери сознания только лишь за то, что она не разделяет ваших взглядов, это вы считаете порядочностью?

— А вы как бы назвали? — сохраняя напускное спокойствие, спросил Гирш.

— Подлостью! — четко ответила Нина.

— Молчать! — поднявшись со стула, следователь грохнул кулаком по столу. — Вы забываете, что находитесь в моих руках! Прошу отвечать на вопросы, — усевшись на стул, Гирш подвинул к себе лист бумаги.

— Имя, отчество, фамилия?

— Нина Михайловна Дробышева.

— Возраст?

— Двадцать шесть лет.

— Партийная принадлежность?

— Член Российской Коммунистической партии большевиков.

— Какие должности занимали при Советской власти?

— Ответственный секретарь Челябинского горсовета.

— Партийные поручения.

— Не скажу.

Гирш удивленно посмотрел на Дробышеву:

— Я вас последний раз спрашиваю: будете отвечать или нет?

— Нет.

Исписав лист бумаги, контрразведчик подвинул его Дробышевой:

— Распишитесь.

Девушка внимательно прочитала протокол и положила его обратно перед следователем.

— Я не торгую интересами народа. Вы хотите меня купить, обещая свободу, купить ценой крови моих товарищей по борьбе, так знайте, — Нина возвысила голос: — этому никогда не бывать!

— Но тогда вас ждет смерть!

— Да! — И, как бы отдаваясь своим мыслям, поникнув головой, девушка заговорила тихо:

— Я знаю, скоро смерть. Я знаю, что на земле будет иная, радостная жизнь и что солнце будет освещать вершины Урала, зальет светом просторы Сибири… Тьма уйдет, я глубоко верю, что будущее поколение не забудет наших страданий… Я иду на смерть честным человеком. И вам меня не сломить!

— Очевидно, я вас вызываю последний раз, — сказал Гирш. Поднимаясь из-за стола, кивнул надзирателю:

— Отведите заключенную в камеру.

Глава 22

Утро застало Нину стоящей у окна. Через решетку в камеру лилась теплая волна воздуха.

Среди старого бурьяна пробивалась молодая зелень. Ласково светило майское солнце, заливая сверкающим теплом улицы, дома, широкую реку, затон и поля.

«Наверное, там в Зауралье цветут подснежники. Но не для меня пришла весна. Не согреть ей сердце. Нет…»

— Будь вы прокляты, убийцы! — Нина с силой сжала виски и отошла от окна.

Через два дня ее снова вызвали на допрос. Вместо Гирша за столом сидел какой-то важный военный с обрюзгшим лицом.

— Дробышева? — перелистывая лежавшее перед ним «Дело», спросил он.

— Да.

Он поднял на заключенную водянистые глаза.

— Виктора Словцова знаете?

— Да.

— Вот его показание, — колчаковец подвинул к себе другую папку, вынул протокол. Читал он долго и нудно, перевирая фамилии челябинских и зауральских коммунистов, адреса явочных квартир. В протоколе было зафиксировано, что поскольку контрразведке удалось напасть на след подпольной типографии большевиков в Зауральске, то он, Словцов, признает выдвинутые обвинения против него, Нины Дробышевой и других коммунистов. Закончив чтение, офицер спросил:

— К показанию Словцова ничего не можете добавить?

— Могу.

На лице контрразведчика показалась вежливая улыбка.

— Все это наглая и вместе с тем неумная провокация со стороны господ из контрразведки!

Не ожидавший такого ответа, офицер поднялся со стула и, отбросив его пинком, заорал:

— Вы забываетесь! Вы забыли, где вы! Вы знаете, с кем разговариваете?!

— Не знаю и знать не хочу! — ответила спокойно Нина.

— Если вы не знаете начальника особого отдела при штабе генерала Ханжина, то вы его сейчас узнаете! Эй! — вбежал дежурный офицер. — Всыпать шомполов! Перекрестить нагайками! — показывая на девушку, завопил он в исступлении.

Нина пришла в себя через несколько часов. Провела рукой по слипшимся от крови волосам и, сделав попытку перевернуться на бок, застонала.

Выздоравливала она медленно. Болело тело. Долго не могла смыть затвердецшие сгустки крови в волосах. Еще резче выступили скулы и лихорадочно блестели глаза.

Однажды на рассвете она услышала далекий отзвук орудийного выстрела. Откинула одеяло и прислушалась. По тюремному коридору торопливо протопали несколько пар ног.

Канонада продолжалась недолго.

Несмотря на слабость, Нина ухватилась за железные прутья решетки и подтянулась к окну. За стенами тюрьмы, на дороге, тарахтели тачанки, гулко раздавались шаги солдат.

— Красная Армия возле Уфы! Скоро, скоро час освобождения! — Радостное чувство охватило все существо девушки. Опустившись на пол, Нина с надеждой стала смотреть в окно на приближающийся рассвет. Неожиданно в камере вспыхнул свет, послышался скрип засова. В дверь просунулась чубатая голова казака.

— В коридор!

Тяжелое предчувствие охватило Нину. Полная тревоги, она вышла из камеры.

Заключенные, подгоняемые казаками, торопливо шли к выходу из здания. Во дворе тюрьмы раздался первый залп. Нине стало все ясно.

Двор тюрьмы был набит каппелевцами и казаками. Показались Виктор Словцов и другие коммунисты, арестованные в Челябинске и Зауральске.

Нина крепко пожала товарищам руки и, встав между Виктором и челябинским коммунистом, кузнецом Лепешковым, молча выслушала приговор.

Его читал молодой офицер, выпущенный недавно из школы прапорщиков. Руки его дрожали.

«…Суд постановил подсудимую Нину Дробышеву на основании 152 статьи уложения о наказаниях и приказа начальника штаба верховного главнокомандующего от 4 февраля девятнадцатого года за № 11 лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через расстрел».

Ни один мускул не дрогнул на лице Нины. Только крепче сжалась рука, державшая Виктора, и суровая складка легла на лбу.

Так же торопливо был прочитан приговор и остальным.

Заключенные встали спиной к тюремной стене.

— Приготовиться! — пропел тонким фальцетом офицер.

Десятка два казаков вскинули винтовки.

— Да здравствует пролетарская революция! — прозвенел голос Словцова.

— Да здравствует коммунизм! — страстно крикнула Нина.

— Вз-во-од! — послышалась команда офицера. — Пли!

Первым упал Виктор. Уткнувшись лицом в землю и, зажав судорожно в кулаке траву, затих.

После второго залпа Нина покачнулась и, подхваченная Лепешковым, крикнула:

— Подлые убийцы! Старый мир рухнет — коммунизм будет жить вечно!

Заглушая ее голос, офицер яростно завопил:

— Вз-во-од, пли!

На раненого Лепешкова с шашками накинулись казаки. Кузнец, шатаясь, поднялся во весь огромный рост и, вытянув руки вперед, с залитыми кровью глазами, сделал несколько шагов в рухнул.

Все было кончено.

Глава 23

…Снег шел несколько дней подряд. Начались бураны. Челябинск потонул в сугробах. На улицах были видны лишь редкие прохожие. Извозчики отсиживались на постоялых дворах, целыми днями играли «в подкидного». На станции застряли поезда. Крестьяне, согнанные из соседних деревень на очистку железнодорожных путей, работали неохотно.

Затем ударили морозы, сковали толстым слоем льда реку, загнали в теплые избы людей, одели в пушистый куржак леса.

В один из таких дней из города: по направлению Копейска вышла девушка, одетая в овчинный полушубок, пеструю шаль, из-под которой выбивалась небольшая прядь волос. Поправив ее на ходу, девушка внимательно стала вглядываться в старый завьюженный след саней, который, обогнув березовую рощу, терялся на снежной равнине.

Началась поземка. Колючий снег с легким шуршанием катился по затвердевшему за ночь насту, дымил на высоких сугробах и легкими вихрями кружился по опушке редких лесов. Ветер усиливался. Девушка глубже спрятала озябшие руки в полушубок. Это была Христина.

Еще весной, после того, как чехи заняли Марамыш, она благополучно доехала до Челябинска и остановилась на квартире у дальней родственницы в Заречье.

Город был наводнен чехами и белогвардейцами. Отдохнув с дороги, Христина начала осторожно наводить справки об оставшихся на свободе коммунистах.

Лето прошло в напряженной и опасной работе. Шпики шныряли повсюду. Подпольный комитет поручил Христине заведовать отделом Красного Креста. Девушка раза два выезжала на Куричью дачу, в отряд Русакова для оказания денежной помощи семьям партизан. Через нее была установлена связь с рабочими Златоуста и Миньяра. Сейчас она шла в Копейск по заданию укома.

Над равниной медленно плыли тяжелые тучи. Повалил снег.

Девушка прибавила шагу. Согретая быстрой ходьбой, она не чувствовала холода и, поглядывая с опаской на тучи, старалась лишь не сбиться с дороги.

«Только бы добраться до построек! Должно, будет буран», — подумала она и поспешно выбралась на дорогу.

Обогнув рощу, девушка заметила стог сена. От него к Копейску вел свежий след.

Часа через полтора она стучалась в дверь маленького домика шахтера Ошуркова.

Сам хозяин был в партизанском отряде. Девушку встретила хозяйка, еще молодая женщина, но уже состарившаяся от нужды и непосильной работы.

Вечером Христина вместе с женой Ошуркова направилась к партизанским семьям.

В семье шахтера Андрея Бойко было девять сыновей; трое из них сражались против Колчака, четвертый томился в белогвардейском застенке. Малыши жались друг к другу на широкой кровати, где лежали лохмотья одежды. Христина, окинув взглядом пустые промерзшие стены избушки, вздохнула. Из-под кровати вылез тощий поросенок, почесался о деревянную ножку ее и, хрюкая, поплелся в закуток к пустому корытцу.

Вскоре в избу вошли другие женщины. Девушка начала рассказывать о наступлений Красной Армии и разложении в рядах белых частей.

— Скоро придут освободители, и наши страдания кончатся!

— Скорей бы, — вздохнула одна из шахтерок. — Так намучились, так намучились, что и сказать трудно!

— Скоро! — решительно тряхнула головой Христина. — Потерпите немножко. Колчак подыхает, но он еще силен. Нужно бороться, не давать угля белогвардейцам! — Открыв полевую сумку и достав из нее деньги, бумагу и карандаш, девушка продолжала: — Подпольный Комитет посылает вам свою пролетарскую помощь. Мы будем оказывать вам поддержку по мере возможности. Сегодня в районном Комитете партии выберем одного товарища, которому и поручим это дело.

Ночью Христина передала директиву укома копейским подпольщикам.

— Снижайте добычу угля. Если не будет угля, паровозные топки заглохнут, тогда воинские эшелоны колчаковцев застрянут на станциях. Не получая подкрепления, беляки быстрее начнут откатываться обратно, мы скорее их добьем! Нужно устраивать забастовки, ни одной тонны угля на-гора!

На второй день девушка направилась в обратный путь.

Буран утих. Выйдя за околицу, Христина на миг зажмурила глаза от ярко блестевшего снега, который миллиардами изумрудов сверкал под лучами солнца. На душе было хорошо. Радовали бодрые выступления горняков, твердо веривших в близкую победу над Колчаком.

Пройдя километра два, Христина заметила небольшую группу всадников, ехавших ей навстречу. Растянувшись цепочкой, они двигались неторопливо, видимо, боясь сбиться с дороги.

«Казаки!» — девушка поспешно расстегнула пуговицы полушубка и, вынув полевую сумку с бумагами, быстро втоптала в снег.

Казачий разъезд приближался. Переминаясь с ноги на ногу, девушка стояла на сумке, ожидая, когда проедут всадники.

— Что, красавица, холодно, может тебя погреть? — весело крикнул молодой казак.

— Погрей ее нагайкой! — хмуро буркнул в бороду второй и сердито посмотрел на Христину: — Куда идешь?

— В город, на базар.

— Какой тебе базар — в такое бездорожье?

— Трогай коня, Евсеевич, — крикнул задний, напирая на лошадь бородатого казака. — И так запаздываем! — не дожидаясь, когда тот возьмется за повод, стегнул лошадь бородача нагайкой.

Всадники проехали.

Пропустив последнего конника, Христина вышла на дорогу, оглянулась и, видя, что казачий разъезд скрылся за березовым колком, разгребла снег, нашарила сумку, спрятала ее под полушубок.

* * *
Домой Христина вернулась поздно. Старая тетка, у которой она жила, открыла дверь и сказала торопливо:

— Какой-то человек целый день возле окна ходил. Не сыщик ли?

Девушка торопливо прошла в комнату, зажгла лампу, прислонилась спиной к теплой печке и, грея озябшие руки, ответила:

— Спи спокойно, тетя.

Старушка вздохнула.

— Боюсь за тебя. Как бы не арестовали… — помолчав, добавила: — Бумаги-то спрятала бы подальше. Нерове́н час, придут с обыском, тогда как?

— Я сейчас об этом думаю, — сказала Христина и, приподняв с помощью хозяйки одну из половиц, сунула прокламации в отверстие. Доска легла на свое место.

Христине не спалось. Подошла к маленькому столику, откинула тяжелую косу с плеча, взяла в руки фотографию Андрея и поднесла к свету.

Долго смотрела на дорогое лицо и, вздохнув, поставила фотографию на место. Жив ли? Девушка поникла головой. Огонек в лампе затрепетал, мигнул последний раз и погас. Сумрак ночи окутал комнату и одинокую фигуру девушки, неподвижно сидевшую на стуле.

Утром, чуть свет, Христина достала прокламации из тайника. Сунула под меховой жакет и, простившись с тетей, вышла на улицу. Огляделась. Никого.

Через час, купив билет на пригородный поезд, вышла на перрон.

Там толпились мешочники, прошла дама с носильщиком, проковылял, опираясь на палку, старичок в форменной фуражке с полинялым околышем, из ресторана вышла группа пьяных каппелевцев. Один из них, задев Христину плечом, нагло уставился на нее.

Христина вошла в тамбур. В вагоне сидеть не хотелось: там было накурено, пахло сырой одеждой, портянками, как обычно в общих вагонах.

Выглянув еще раз на перрон, девушка вздохнула с облегчением. Каппелевцев не было. У вокзала толпилась группа солдат. На их усталых, бледных лицах лежала печать безразличия ко всему, что их окружало. До отхода поезда оставалось минуты три. Христина снова вышла на перрон, посмотрела по сторонам, подошла к широкой доске расписания поездов и, вынув какую-то бумагу, сделала вид, что сличает запись. Раздался звук паровозного гудка. Обронив недалеко от солдат лист, Христина вернулась в вагон. Поезд набирал скорость.

Вскоре один из солдат поднял оброненный Христиной лист бумаги посмотрел и, кинув быстрый взгляд на опустевший перрон, произнес чуть слышно:

— Прокламация.

— А ну-ко, читай, — окружив его плотным кольцом, солдату придвинулись ближе.

«Солдаты и казаки!

Доколе вы будете воевать?! Доколе вы будете разорять Россию? Доколе вы будете мучить себя и равных себе рабочих и крестьян? Подумайте: во всей необъятной России властвуют рабочие и крестьяне. Они не хотят отдавать свою землю помещикам, свои фабрики капиталистам, они не хотят быть рабами царских офицеров и генералов.

..Мы воюем с помещиками, капиталистами, с царскими генералами и офицерами, со всеми теми, кто сотни лет держал русский народ в рабстве.

Руку, товарищи — солдаты и казаки!

От вас зависит ваше счастье и счастье русского народа!

Мы ждем вас к себе, как друзей, как истинных сынов страдающего народа.

Урало-Сибирское бюро Российской Коммунистической партии».
Солдаты молча переглянулись. Разговаривать о политике на вокзале было опасно. Заскорузлыми пальцами чтец аккуратно сложил листовку вчетверо и, положив ее на выступ здания, отошел к товарищам.

Белый лист бумаги со жгучими словами правды скатился с выступа и, гонимый легким ветерком, покатился по асфальту перрона, прижался к рельсам. Там его нашел смазчик, прочитал первые строки и поспешно сунул в карман.

В ту ночь листовки были найдены и на пригородных станциях.

На одном из разъездов Христина пересела в поезд, идущий обратно в Челябинск.

Невдалеке маячили огни вокзала, за ним был виден тусклый свет уличных фонарей, ведущих в город.

Девушка вышла из вагона и юркнула под грузовой состав.

На путях никого не было. Лишь в конце поезда стоял, завернувшись в огромный тулуп часовой и, видимо, дремал.

Одна за другой потухали звезды, в предутреннем рассвете медленно таял Млечный путь.

Потянуло холодком.

Христина стояла неподвижно, не выпуская из рук узелок. Ее беспокоил вчерашний шпик.

«Куда итти? К кому? Домой нельзя: там установлена слежка. На старую конспиративную квартиру? Опасно».

Через час она постучала в дверь квартиры одной из знакомых по гимназии. Женщина вышла и, узнав Христину, смутилась.

— Милая, я бы рада тебя принять, но… — хозяйка повертела головой по сторонам безлюдной улицы, — пойми, дорогая.

— Хорошо, я поняла, — перебила ее Христина.

Она побрела в Заречье, где жила тетка. Остановилась на перекрестке, прислонившись к забору, долго смотрела на знакомый дом. Из трубы его поднимался дым и, гонимый ветром, плыл к Миассу.

«Тетя, наверное, на кухне, обнять бы старушку и молча, без слов, посидеть у огонька, погреть озябшие руки».

Христина подула в кулак, слегка постучала носками стоптанных ботинок и пошла дальше.

По застывшим тротуарам катился колючий снег, набиваясь в ботинки. Резкий холодный ветер стучал оторванным листом железной крыши соседнего дома, буйными вихрями кружился по улицам и злобно метал снег в стены, окна и в одиноко стоявшую у забора девушку.

Поднималась утренняя заря. Христина, зябко кутаясь в меховой жакет, зашагала к рабочей слободке. Усталая, опустилась на первую попавшуюся скамейку возле ворот одного из домиков и задремала.

Мороз крепчал. Во дворе загремел цепью пес и, почуяв незнакомого человека, хрипло залаял. Стукнула дверь, из домика вышел немолодой хозяин, судя по одежде, рабочий и, прикрикнув на собаку, открыл калитку.

Христина приподняла отяжелевшую голову и вновь опустила ее на узелок, лежавший на коленях.

— Ты что, не здешняя? Замерзнешь ведь. Проходи-ка лучше в избу, — сказал он приветливо.

Девушка поднялась со скамейки и пошла вслед за хозяином.

Глава 24

В купе одного из классных вагонов скорого поезда Омск — Челябинск, развалившись небрежно на сидении, в обществе двух офицеров ехал молодой человек. Тут же в углу висела его шинель с блестящими вензелями Томского университета. Среднего роста, плотный, с мужественными чертами лица, он выгодно отличался от соседей по купе, помятые физиономии которых носили следы беспробудного пьянства.

Поджав под себя ноги, студент продолжал прерванную приходом кондуктора беседу:

— Нет, как ни говорите, у Ильи Ефимовича Репина крупнейший талант. Возьмите его картину «Не ждали». Она оставляет глубокий след у зрителей, заставляет задумываться о превратностях судьбы человеческой. Или «Бурлаки», сколько социальной насыщенности. Изумительно! — студент опустил онемевшую ногу на пол и продолжал: — Это подлинно реалистическое искусство! — Он вскочил на ноги и, открыв портсигар, предложил офицерам папирос. Один из них, закуривая, сказал флегматично:

— Я предпочитаю натюрморты в виде битой дичи, рыбы и прочей снеди. Глядя на них, приобретаешь аппетит.

— Недурно бы жареную курицу и бутылочку водки, — потягиваясь, отозвался второй. — Изобразительное искусство — чепуха, я признаю только порнографические открытки! Хотите посмотреть? — Студент отмахнулся и тревожно посмотрел на дверь.

В купе вошел офицер разведывательной службы. Козырнув коллегам, он извинился и потребовал документы.

Молодой человек не спеша подал паспорт, студенческий билет и удостоверение Томского университета на имя Михаила Ивановича Зорина, студента третьего курса горного факультета, командированного для прохождения практики на Урал.

Проверив документы, контрразведчик внимательно посмотрел на Зорина и вышел.

Поезд приближался к Челябинску.

Выглянув в окно, студент сказал торопливо:

— До свидания, господа, — приложив руку к козырьку фуражки, Зорин вышел с вещами в коридор.

Замедляя ход, поезд остановился у закрытого семафора. Апрельское солнце светило ярко, заливая теплом железнодорожные постройки и пути. Оглянувшись по сторонам, Зорин вышел из вагона и направился к виадуку.

Это был Андрей, приехавший из Омска для связи с челябинскими большевиками.

После события у Черного Яра он с неделю скрывался на конспиративной квартире по Степной. Однажды ночью Фирсов проснулся от какого-то тревожного чувства, полежал с открытыми глазами и, услышав осторожные шаги хозяйки, поднял голову.

— Возле палисадника кто-то ходит, — прошептала женщина.

Андрей быстро оделся, припал к окну и увидел в сумраке ночи возле палисадника человека. На углу, возле ворот виднелся силуэт второго.

«Слежка, — пронеслось в голове Фирсова. — Надо предупредить товарищей! Но как выбраться из дома?»

— Ход еще есть? — спросил он тихо хозяйку.

— Через кухню на чердак. Там можно спуститься через слуховое окно в соседний переулок.

Домик был низенький, как у большинства жителей на Степной улице. Открыв отверстие на чердак, Андрей осторожно выглянул из слухового окна. В переулке стояла мертвая тишина. Фирсов, придерживаясь за карниз, спустил ноги, на миг повис в воздухе и легко спрыгнул на землю. Через полчаса он был в доме одного из членов подпольного комитета.

— Наконец-то! Мы так боялись за тебя, наделал ты, брат, переполоху в стане белых. И сейчас колчаковские ищейки рыщут по Омску в поисках таинственного поручика Топоркова, — улыбнулся подпольщик.

В ту ночь в доме Симакова огонек светил до утра. Днем Андрей встретился с Парняковым, который направил его в Челябинск для связи.

— Учти, что там идут провалы, видимо, действует рука опытного провокатора. Будь осторожен!

Получив еще в Омске адрес явочной квартиры, Фирсов направился в железнодорожный поселок. Вскоре он постучался в калитку домика, стоявшего в конце улицы. На стук вышла хозяйка. Увидев незнакомого человека, замялась и только после того, как Андрей назвал условный пароль, пропустила его в дом.

…После бессонных ночей в Омске и в поезде Андрей только сейчас почувствовал страшную усталость и забылся тяжелым сном.

Разбудил его мужской грубоватый голос, который слышался за закрытой дверью.

— Ремонт паровозов мы и так задерживаем под разными предлогами, из депо скоро не выпустят. Как дела на копях?

— Шахтеры вместо угля выдают на-гора землю. Держатся крепко, — ответил второй.

— Это хорошо! — этот голос, видимо, принадлежал хозяину явочной квартиры, так как он же обратился к женщине:

— Самоварчик бы на стол, Аннушка, чайку попить охота, да и пора будить товарища.

Скрипнула дверь. На пороге показалась хозяйка и обратилась к Андрею:

— Вставайте! У меня самовар готов.

Фирсов вскочил с постели и через несколько минут вышел в комнату. Поздоровавшись, сел за стол.

Хозяин, взглянув на окно, весело закивал:

— Ростовцева идет, — сообщил он шахтеру и, поднявшись со стула, стремительно вышел из-за стола. Нервно перебирая пуговицы кителя, побледневший Андрей не спускал глаз с дверей. Вскоре в сенях послышались легкие шаги и неторопливый стук.

— Заходи! Заходи! — хозяин распахнул дверь. Христина замерла на пороге.

— Андрей! — девушка бросилась к приезжему, припала к его плечу и заплакала.

Андрей нежно приподнял ее голову и долго не мог оторваться от ее лица.

Глава 25

Через Христину Андрей установил тесную связь с подпольной организацией Челябинска.

Комитет поручил ему вести работу среди солдат полка имени Шевченко. Полк был укомплектован из молодых переселенцев с Украины, семьи которых жили в Кустанайском и Петропавловском уездах.

Рослые и загорелые степняки держались отдельными группами, были замкнуты, молчаливы и косо поглядывали на своих командиров.

Казармы охранялись строго. Мобилизованные насильно в армию Колчака хорошо помнили карательную экспедицию полковника Разделишина, который после расправы с усть-уйской беднотой, обрушил кровавый террор на поселки переселенцев. У многих солдат были свежи в памяти дым пожарищ, порка отцов и матерей, угон скота и его распродажа.

Восемнадцать тысяч расстрелянных и утопленных в Тоболе повстанцев — таков итог Кустанайской трагедии, такова цена авантюры анархиста Жиляева, возглавлявшего в то время партизанское движение в уезде.

Андрею удалось проникнуть в казармы полка имени Шевченко под видом раненого солдата, возвращавшегося из полевого госпиталя в село Федоровку, Кустанайского уезда.

— Земляков бы повидать, — заявил он дежурному офицеру и подтянул к себе, висевшую на лямке руку.

— Документ? — резко спросил тот. Андрей долго шарил за пазухой в поисках отпускного удостоверения, снял солдатскую папаху, заглянул в подкладку, нет ли его там и неторопливо полез за голенище сапога. — Должно тут.

Офицеру надоело ждать:

— Проходи!

После утомительной маршировки солдаты группами сидели на нарах и, обжигаясь, пили из жестяных кружек вечерний чай.

Нащупав в боковом кармане удостоверение, выданное подпольным комитетом на имя солдата Василия Клименко из хозяйственной команды 11-го Уральского полка, Андрей, не торопясь, стал пробираться узким проходом между нар.

— Эй, служба, что здесь ходишь? — обратился к нему сидевший на нижних нарах солдат.

— Сказал бы словечко, да волк недалечко, — ответил поговоркой Андрей и оглянулся по сторонам.

— У нас волков нет. Садись чай пить с нами, — приветливо заговорили солдаты, уступая пришельцу место.

— А теперь, братцы, как говорил мой дед, кашу кушайте, сказку слушайте, к присказке прислушивайтесь да на ус мотайте, — начал Андрей и еще раз посмотрел по сторонам.

— Складно получается, — оживленно заметил один из солдат. Со второго яруса свесилось несколько любопытных голов.

— Ездил я недавно в Омск. Вышел как-то раз из вагона на разъезде. Смотрю, целый эшелон мертвяков на путях стоит. Спрашиваю, что за люди? «Солдаты, от тифа померли. Хоронить некому». Вот, думаю, забота о нашем брате. Даже в земле места нет. А в самом Омске господа офицеры пируют.

— Будет и им похмелье, — сумрачно отозвался кто-то с верхних нар.

— Погоди, Сергиенко, не мешай, — прервал товарища сидевший рядом с Андреем солдат. — Рассказывай, служба, дальше!

— Хорошо… хожу по улицам Омска, смотрю, разные господа с дамочками на рысаках катаются — им и война нипочем.

— Факт, — стукнул кружкой о нары немолодой солдат Костюченко Федор, призванный недавно в полк. — Мы вот воюем, а они пируют. Им пышки, а нам шишки. Так я говорю? — Федор обвел взглядом товарищей.

Андрей вел беседу осторожно, изучая настроение солдат. Рассказал о переходе отдельных частей на сторону Красной Армии, о партизанском движении в тылу, о деятельности Урало-Сибирского бюро РКП(б) и той огромной помощи, которую оказывают партизанам рабочие горного Урала.

— Через караульный пост можно не ходить, — провожая его, сказал Костюченко. — В заборе есть проход. Сейчас покажу, — Федор направился с Фирсовым через казарменный двор. Прошел колодец и отодвинул одну из досок забора.

— Доска держится только на одном верхнем гвоздике, — устанавливая ее на прежнее место, сказал он. — Приходите завтра вечером. Я позову ребят из соседней роты. У нас народ надежный, не подведем, да и командир, капитан Нечипуренко, не особенно дружит с полковым начальством.

С капитаном Нечипуренко Андрею пришлось столкнуться неожиданно.

Как-то раз, закончив очередную беседу с солдатами, он направился к выходу и был остановлен высоким, сутулым офицером, обходившим в это время казарму.

— Кто такой?

Фирсов вынул удостоверение на имя Клименко.

— Не́чего тут шляться ночью. Если надо кого видеть, приходи днем.

— Господин капитан… — пропуская мимо себя Нечипуренко, начал Андрей.

— Чтобы больше тебя не видел! — не слушая, пробурчал в усы офицер и повернулся к Фирсову спиной.

Капитан царской армии Нечипуренко был старый армейский служака из неудачников, тянувших свою лямку как нечто необходимое. Когда-то он мечтал об академии, был полон надежд, но, потеряв жену, пал духом и безропотно покорился судьбе. Замкнутый по натуре, он весь ушел в себя, смирился с незавидным положением в полку и свободное от занятий время уделял шахматам и своей собаке по кличке «Нерка». В иные дни капитан напивался, пинал ногой шахматную доску и, обняв Нерку, жаловался ей на людей. Собака, как бы понимая хозяина, положив голову на его плечо, жалобно скулила. Пьяные глаза Нечипуренко, разыскав сидевшего в углу денщика-башкира, сумрачно останавливались на нем:

— Юсупко!

Денщик проворно выскакивал из угла и вытягивался перед капитаном.

— Ты за что воюешь?

Козырнув, денщик чеканил заученные слова:

— Наша воюет, чтоб на неделе был базар, а в год три ярмарки.

— Дурак ты, Юсупко.

Денщик охотно соглашался с пьяным командиром и, помедлив, спрашивал:

— Самовар ставить?

— Ставь, — вяло махал рукой Нечипуренко.

Вечером капитан, подперев рукой давно не бритую щеку, пел заунывно:

…Реве та стогне Днипр широкий,
Сердитый витер завива…
Прошло недели две с тех пор, как Андрей начал вести работу среди солдат.

В третьей роте первого батальона полка имени Шевченко создалось уже крепкое ядро революционно настроенных солдат. Прокламации и воззвания Урало-Сибирского бюро РКП(б) и Челябинского подпольного комитета появились и в других подразделениях.

Полковое, начальство встревожилось: охрана казарм была усилена, Нечипуренко перевели в хозяйственную команду и на его место был назначен новый офицер, поручик Нестеренко. Выходец из кулацкой семьи с Поволжья он жестоко расправлялся с революционно настроенными солдатами, мстил им за отца, имущество которого было конфисковано красными. Небольшого роста, круглый, как шар, Нестеренко, казалось, был наполнен жидкостью, — стоит проткнуть, и она хлынет из него, как из бочки, отравляя воздух зловонием.

Первая стычка Нестеренко с солдатами произошла во время учения во дворе казармы. Юсуп Валеев, бывший денщик Нечипуренко, откомандированный в строевую часть, сделав неумелый выпад со штыком, поскользнулся на талом снегу и упал.

Взбешенный Нестеренко дал солдату пинка и заорал на весь двор:

— Скотина! Владеть штыком не умеешь!

Валеев с трудом поднялся с земли и, ощупав ушибленное колено, стоял с низко опущенной головой.

— Начинай сначала!

— Не могу, нога болит…

Резкий удар в лицо заставил Валеева пошатнуться. В тот же миг он взметнул штык на офицера.

— Собака! Кишки пускам! — выкрикнул он и, побледнев, двинулся на Нестеренко.

— Сволочь! Солдат бить? — послышались крики. — Царские порядки устанавливать. Дай ему, Валеев, по башке, а я прибавлю! — Костюченко с винтовкой наперевес шагнул из строя. Шум нарастал.

Нестеренко трусливо попятился к стене казармы, но, запнувшись, упал.

— Бараний пузырь!

— Проколоть его штыком!

— В сартир головой!

Волнение перекинулось и на другие роты.

Вечером командир полка связался по телефону со штабом 12-ой Уральской дивизии, и полк было решено перебросить к линии фронта, на один из участков реки Белой.

Глава 26

Ночь была теплой. Изредка накрапывал дождь. Подняв воротник шинели, Андрей зашагал быстрее. Пройдя бани Барского, свернул на Уфимскую улицу. Вскоре он оказался в яркой полосе света уличного фонаря и неожиданно был остановлен двумя офицерами.

— А, студиоз! Ты все еще в Челябинске? Почему в солдатской шинели? — хлопнув фамильярно, по плечу Андрея, спросил один из них.

Фирсов узнал своих попутчиков, ехавших с ним в одном купе из Омска.

— Служишь? Или студенческую форму пропил? А? — забросал его вопросами один из офицеров. — Знаешь, сегодня мы с Костей решили кутнуть, — продолжал он, кивнув головой на приятеля. — Идем с нами в ресторан!

Фирсов отказался.

— Ну нет, брат, шалишь, мы тебя не отпустим. Ты что, выпить за победу над красными не хочешь? Костя! На абордаж студиоза! — второй офицер бесцеремонно подхватил Андрея под руку и потащил к стоявшему на углу ресторану.

Свободных мест не было. Выдернув стулья из-под сидевших за столиком штатских, офицеры позвали официанта.

— Платите, господа, деньги и марш отсюда! — скомандовал Костя.

Штатские запротестовали. Андрей хотел незаметно уйти, но рука первого офицера держала его крепко за плечо.

— Икры, графин водки и сигарет, — распорядился второй офицер подошедшему официанту и подвинул стул Андрею. — Садись, студиоз, рассказывай о богатствах земли Уральской, да, впрочем… — офицер махнул рукой, — все пойдет Уркварту, — и, грузно опустившись на стул, затянул хрипло:

Замолкли струны моей гитары,
А я девчонка из Самары…
— Эх, студиоз, тоску наводит эта песня… напьюсь я сегодня до чертиков!

Не слушая офицера, Андрей с беспокойством поглядывал на дверь, в которую входили все новые посетители. Официант принес водку и закуску.

— За славу нашего оружия! — поднимая бокал, произнес Костя.

Андрей извинился и вышел в гардеробную:

— Простите, забыл платок. — Возвращаясь, заметил за столом третьего офицера.

— Знакомьтесь, поручик Гирш, глаза и уши Челябинска, — произнес, ухмыляясь, приятель Кости.

Андрей насторожился. «Контрразведчик», — промелькнуло у него в голове. Сухо поклонившись, Фирсов занял свой стул.

Вскоре появился второй графин. Взглянув на часы, Гирш заторопился и, вынимая бумажник, уронил на пол записку.

Андрей наступил на нее ногой. Когда контрразведчик вышел, Фирсов, сделав вид, что поправляет сапог, сунул ее за голенище.

Сославшись на головную боль, он простился с офицерами, поспешно зашагал домой.

Была поздняя ночь. Андрей перешел мост, свернув вправо, остановился возле небольшого домика. Дверь открыла Христина, спросила с тревогой:

— Что так поздно?

— Засиделся в ресторане с двумя колчаковцами! — Андрей подошел к лампе, развернул записку.

«Сегодня в час у Госпинаса разговор с «Марусей», — прочитал он. — Очевидно, речь идет о девушке, но почему «Маруся» в кавычках? — Фирсов потер себе лоб.

— Странная записка, — подавая ее Христине, сказал он.

— Госпинас — это начальник Челябинской контрразведки. Видимо, у него сегодня в час ночи назначен разговор с «Марусей», — высказала свою догадку Христина.

— Но почему Гирш взял имя девушки в кавычки?

— Подожди, Андрей, — Христина слегка побледнела и, как бы страшась догадки, произнесла с расстановкой: — Маруся — это партийная кличка Николая Образцова. Нет! Его отец — старый член партии. — Точно отгоняя страшную мысль, Христина сделала шаг от мужа.

— Сколько сейчас времени? — спросил Андрей.

— Без десяти двенадцать? — Спрятав записку Гирша в потайной ящик, Андрей достал из него револьвер.

— Ты думаешь проследить «Марусю»?

— Да. Только плохо, что я его не знаю…

— Ты его сразу узнаешь, — сказала Христина. — Он выше среднего роста, папаха всегда заломлена на затылок, походка легкая, как бы танцующая… Береги себя, Андрюша, — заботливо закончила Христина и обняла мужа.

— Если к утру не вернусь, заяви комитету. Пускай установят надзор за домом Образцовых.

С соборной колокольни пробило двенадцать часов. Фирсов прибавил шагу и, остановившись на углу соседнего с контрразведкой дома, плотнее закутался в плащ. У подъезда под фонарем стояли часовые.

Из темного переулка вышел человек и, озираясь, направился к контрразведке. Сказав часовым пароль, исчез в подъезде.

«Это и есть, вероятно, «Маруся», — подумал Фирсов.

Ждать пришлось недолго, Образцов вышел на улицу, осмотрелся и направился в сторону вокзала. Прячась возле стен и заборов, Андрей последовал за ним.

Городские постройки кончились. Слева виднелись низкие, обшитые тонким железом склады чаеразвесочной фабрики. Справа — пустырь. Боясь потерять Образцова в темноте, Андрей ускорил шаг. «Маруся» оглянулся и, пропустив мимо себя Фирсова, стал выжидать.

Поняв его уловку, Андрей завернул за угол чаеразвески и остановился.

Образцов прошел, не заметив слившегося с темнотой человека в плаще и бодро зашагал к виадуку. Прошел пост и оказался на кривой уличке. Оглянувшись еще раз, остановился, постучал в окно своего домика. Окна осветились. Открылась дверь в сени. На пороге, держа высоко лампу над головой, показался старый Образцов.

— Ну, что? — спросил он сына.

— Все в порядке, — ответил тот, и дверь закрылась.

Где-то глухо тявкнули собаки, под навесом соседнего двора горласто пропел петух.

Остаток ночи Андрей провел шагая из угла в угол своей комнаты, обдумывая план ликвидации провокатора.

— Нужно сейчас же итти в комитет! — взволнованная рассказом мужа, сказала Христина и быстро поднялась с кровати. — Кто мог подумать! Правда, молодой Образцов не внушал доверия, но чтоб его отец, в доме которого проходили подпольные собрания, оказался предателем!

— Да, старый ворон вел тонкую игру, — заметил Андрей. — Однако мне пора, — заторопился он. Захватив с собой записку Гирша, Фирсов зашагал на конспиративную квартиру.

Решение комитета было единодушным. Исполнение приговора поручили Андрею и двум другим коммунистам. В тот день «Маруся» был вызван в каменоломни, стоявшие в глухом бору на окраине города.

Ничего не подозревавший молодой Образцов, насвистывая, приближался к глубокой выемке каменоломни, заполненной до краев вешней и почвенной водой.

Когда из ближайших сосен отделились трое вооруженных людей, он вздрогнул, стал беспокойно оглядываться по сторонам.

Деревья стояли молчаливо. Лица троих были суровы. «Маруся» машинально опустил руку в карман широчайших галифе, где у него лежал браунинг, подарок Гирша. Не успел он нащупать рукоятку оружия, как чья-то сильная рука точно клещами сжала его горло. Провокатор упал. Оружие Образцова было уже у Фирсова.

— Попался, гадина! Сознавайся, кто, кроме вас с отцом, предавал коммунистов?

— Не знаю, спросите старика, — с трудом ворочая языком, произнес тот, поднимаясь на колени. Его испуганные глаза перебегали с одного, на другого и с животным страхом остановились на Андрее.

— Простите… — произнес он плачущим голосом. Вид «Маруси» был омерзителен.

— Простить тебя, — с трудом сдерживая гнев, произнес Фирсов. — Простить кровь Словцова, Нины Дробышевой и других коммунистов, погибших в Уфимской тюрьме? Да понимаешь ли ты, подлец, о чем просишь? — Андрей задыхался от гнева. — Вот тебе ответ, гадюка!

Прозвучал выстрел.

Тело провокатора полетело в воду, раздался всплеск и по глубокой выемке заходили круги.

Под вечер к домику старика Образцова подкатила тележка с офицером и двумя солдатами, одетыми в колчаковскую форму. Офицер вошел в дом. Поздоровался с сидевшей у стола женщиной и, козырнув слегка старому Образцову, заявил:

— Господин Госпинас просит вас прибыть, — и выжидательно посмотрел на хозяина.

— Что так срочно понадобился? — одевая пиджак, спросил тот. — Да и удобно ли ехать сейчас?

— Господин Госпинас все предусмотрел. Вы поедете как бы под конвоем. Двое солдат и лошадь вас ждут у ворот.

— Ну что ж, двинемся. Я скоро вернусь, — кивнул старик жене.

Образцов уселся в тележку. Сидевший за кучера солдат, повернул коня на окраину, направляясь на Смо́линский тракт.

— Куда мы едем? — обратился Образцов к офицеру.

— Люди господина Госпинаса задержали в Смолино одного коммуниста. Требуется установить причастность к большевикам хозяина квартиры, где был схвачен бунтовщик.

— Понятно, — старый провокатор погладил усы. — В Смолино, скажу я вам, почти все жители переметнулись к красным. Неспокойный поселок… Однако зачем же в лесок? — заметил тревожно Образцов, видя, что солдат поворачивает лошадь с тракта к видневшейся невдалеке роще.

Офицер не ответил. Когда телега остановилась на опушке леса, он подал знак солдатам и те, опрокинув навзничь провокатора, связали ему руки и поволокли в чащобу.

— Ну, старый иуда, теперь тебе все ясно? — спросил переодетый в форму офицера Андрей.

Образцов, ворочая глазами, выдохнул:

— Жаль, что вы раньше мне не попались. Виселица давно по таким плачет! — и весь затрясся в бессильной злобе.

— По ком поплачет, а тебе уже готова, отправляйся вслед за сыном! — резко сказал Фирсов и подал знак товарищам.

Через неделю после событий в бору и в Смо́линской роще Андрей благополучно перебрался через колчаковский фронт и приказом политуправления армии был назначен комиссаром в один из пехотных полков 29-ой дивизии.

Глава 27

Весной Лупан простудился и слег в постель. К севу совсем расхворался. Надсадно кашлял, с трудом поднимался с кровати. Со знакомым казаком он послал в Марамыш наказ:

— Передать Устинье, что хотя скончался Евграф, ее старики за дочь считают и ждут к себе в гости.

Получив нерадостную весть, Устинья стала собираться в Звериноголовскую.

При выезде из города Устинью задержал патруль. После тщательного обыска и расспросов ее пропустили на Звериноголовский тракт.

Приехала в станицу на второй день. Обрадованные старики не знали, чем и угостить дорогую гостью. Вечером Устинья сходила на братскую могилу, где был похоронен Евграф, поплакала.

Оглядела горенку, в которой жила когда-то, и, вздохнув, подошла к окну. С улицы был слышен крик игравших в бабки казачат. Мычание коров, возвращавшихся с выгона, и скрип арбы с сеном. Багровое солнце медленно уходило за увал. Тени исчезли, и вскоре маленькие домишки низовских казаков потонули в темноте ночи.

Устинья вышла за ворота, прислонилась к забору. Грустную тишину степной ночи прорезал чей-то поющий голос.

…Напрасно казачка его молодая
На утро и вечер глядит,
Ждет, поджидает с восточного края,
Откуда ее казак прилетит…
«Мой Евграф уже не прилетит! — вздохнула Устинья. — Что мне осталось в жизни?..» — прошептала она. Ее мысли улетели к Русакову. «Григорий Иванович, Гриша…» — и, точно боясь, как бы кто не подслушал, оглянулась. В вышине неба тихо мерцали звезды, где-то далеко, за увалом, выплывал круторогий месяц.

Недели через две, закончив работу в огороде и взяв в попутчики старика Черноскутова, она насыпала несколько мешков с зерном и выехала на водяную мельницу, которая стояла где-то под Усть-Уйской. Но весенним половодьем сорвало мост через Тобол. Устинья с Черноскутовым повернули лошадей на паровую мельницу Фирсова.

— Должно, завозно там, — высказал свое опасение старик. — С неделю, пожалуй, жить придется. Чем будем питаться? — спросил он попутчицу и, скосив глаза на ее узелок с хлебом, почесал рыжую бороду.

— Проживем как-нибудь, — махнула рукой Устинья и, соскочив поспешно с телеги, взялась за тяж, помогая коню вытаскивать воз из грязи.

Приехали к мельнице не скоро. Слабосильная лошадь Устиньи с трудом тащила тяжелый воз, часто останавливалась.

Овса у Лупана не было с зимы. Поднявшись первым на косогор, с которого хорошо была видна мельница, Черноскутов покачал головой.

В степи возле построек, точно огромный цыганский табор, виднелись телеги помольцев с поднятыми вверх оглоблями. Из огромной железной трубы густыми клубами валил дым и, расстилаясь черным облаком, висел над рекой. Мерно рокотал паровик. Зоркие глаза Черноскутова заметили среди сновавших казаков в форменных фуражках войлочные шляпы мужиков и меховые шапки казахов.

— Народу собралась тьма! — кивнул он в сторону мельницы подошедшей Устинье. — Со всех сторон понаехали. Хоть обратно заворачивай.

— Тянулись такую даль с возами и вернуться домой без муки — тоже не дело, поедем, — заявила Устинья и отошла к своей лошади.

К мельничным весам из-за людской давки пробраться было трудно. Перешагивая через мешки, Черноскутов и Устинья остановились недалеко от хозяйского амбара, куда ссыпался гарнцевый сбор.

На широкой поляне против мельницы расположились группами помольцы. Слышался шумный говор донковцев и других мужиков, приехавших из сел и деревень Марамышского уезда. Казаки сидели обособленно, бросая недружелюбные взгляды на остальных. Устинья заметила в их кругу Силу Ведерникова. Поодаль, поджав под себя ноги, о чем-то оживленно беседовали казахи. По отдельным выкрикам, возбужденным лицам мужиков чувствовалось, что в воздухе пахнет дракой. Вскоре пришел весовщик, угрюмый, нескладный парень.

— Казакам будем молоть в первую очередь, мужикам во вторую, а киргизам после всех, — объявил он.

— Что это за порядки? — раздался голос из толпы мужиков. — Кто раньше записался на очередь, тому и молоть, — продолжал тот же голос.

— Я ничего не знаю, — махнул рукой весовщик. — Так хозяин велел. Казаки, подходи! — парень брякнул коромыслом весов и стал подготовлять гири.

Первым шагнул к весам Сила Ведерников. Ему перегородил дорогу здоровенный мужик из Сосновки.

— Ты когда приехал? — спросил он:

— Вчера.

— А я уже третий день живу на мельнице! Подождешь, не велик барин, — сурово бросил сосновец.

— А ты свои порядки не устанавливай, на это есть хозяин! — Сила сделал попытку отстранить мужика, но тот стоял, точно вкопанный.

— Не лезь, тебе говорю, — сказал он угрюмо и сдвинул густые брови, — моя очередь!

— Отойди, мякинник, — Ведерников двинул мужика плечом. Мужики подвинулись к товарищу и зашумели:

— Его очередь! За ним должен молоть Умар. Эй, Умарко, подойди сюда!

Из группы казахов выделился пожилой помолец.

— За кем твоя очередь?

— Вот за этим, — показал он рукой на мужика. — За мной — Баит. Где такой порядок? Аул ехал давно, теперь опять ждать?

Очередь надо!

Толпа прибывала. Возле весов образовалась давка. Дед Черноскутов скрылся в толпе. Устинья взобралась на предамбарье, отсюда хорошо была видна поляна, запруженная народом.

Весовщик вскоре исчез. Толпа продолжала шуметь.

— Теперь не царское время!

— Нагаечники!

Ведерников разъяренно выкрикнул:

— Совдепщики!

Стоявший рядом сосновский мужик рванул его от весов.

— Ребята, бей кошомников! — гаркнул он. Послышался треск досок ближнего забора, ругань. Кто-то отчаянно засвистел.

Какая-то внутренняя сила подняла Устинью. Заглушая шум свалки, она страстно крикнула:

— Остановитесь! Что вы делаете?! Кому нужна ваша драка?! Хозяину! Это его выдумка натравить друг на друга, посеять раздор между мужиками, киргизами и казаками! Не удастся! — Устинья потрясла кулаком по направлению хозяйской конторы, из которой в сопровождении Никодима поспешно вышел Сергей.

Увидев молодого Фирсова, Устинья на миг закрыла глаза. Промелькнул окровавленный Евграф, раненый Епиха, спокойное и суровое лицо Русакова. Почувствовав прилив новых сил, она энергично взмахнула рукой:

— Это не пройдет!

Толпа затихла. С подкупающей простотой звучал голос Устиньи:

— Моего мужа прошлой весной зарубили свои же богатые казаки. Он шел за станичную бедноту, за мужиков и голодных тургайцев! А сейчас нас снова хотят натравить друг на друга. Ему нужна вражда, — Устинья показала на подходившего Сергея, — но не нам!

— Сойди! — Никодим пытался стащить Устинью с предамбарья.

— Не лапайся, я тебе не стряпка Мария, — гневно сказала женщина. — Если хозяин не отменит свои порядки, молоть не будем. Хватит ему издеваться над нами!

— Правильно! — прогремел сосновец. — Мужики! Запрягай лошадей, будем молоть на ветрянках, — скомандовал он. Толпа крестьян отхлынула к возам. За ними потянулись и казахи.

— Стой! — Сергей вскочил на предамбарье и встал рядом с Устиньей.

— Молоть будете в порядке очереди. Кроме этого, мельницу на ночь останавливать не будем. Зайди в контору, — бросил он поспешно Устинье и, спрыгнув с предамбарья, зашагал к котельной.

Глава 28

Душевный подъем, которой испытала Устинья во время стычки с хозяином, прошел. Волнение улеглось. Подойдя к своему возу, женщина прислонилась спиной к мешкам.

Дед Черноскутов увел лошадей к берегу Тобола на пастбища. Устинья долго смотрела на облака, провожала их взглядом.

Вернувшийся Черноскутов, бросив узду, уселся возле возов и, вытащив хомут, стал перетягивать ослабевший гуж.

— А смелая ты, однако, — заметил он. — Кабы не ты, быть бы свалке. В контору-то пойдешь?

— Нет, — коротко ответила Устинья и, помолчав, добавила: — Нечего там делать!

— Смотри, как хошь. А хозяин-то тебе знаком, што ли? — продолжал допытываться дед.

— Знаю по Марамышу, — неохотно отозвалась Устинья.

— Может, без очереди смелем? — глаза Черноскутова вопросительно уставились на женщину. Устинья сдвинула брови.

— Подождем, люди раньше, нашего приехали. Пускай мелют.

— С характером бабочка. Камень. Что задумала, на том и поставила! С хлебом-то у нас плохо, — вздохнул он и принялся за хомут.

— Не горюй, проживем. Теперь будут молоть круглые сутки. Может, завтра к вечеру управимся… — Увидев подходившего Умара, Устинья приподнялась на возу.

— Салем, — приветствовал тот по-казахски.

Одежда Умара была местами перепачкана мукой, широкое скуластое лицо сияло от радости.

— Похоже смолол? — спросил дед.

— Да, теперь аул ехать можно. Мука есть, насыбай[6] есть… — вынув небольшую склянку с табаком, предложил Черноскутову:

— Маленько жуем?

Дед взял щепоть и заложил за щеку.

— Твоя дочка шибко хороший. — Умар кивнул в сторону Устиньи, — настоящий джигит. Ей бы шокпар[7] в руки и на коня!

Устинья улыбнулась: похвала Умара была приятна.

— Боевая баба… На ногу ей не наступишь, — ухмыльнулся Черноскутов.

Умар перетащил к возу Устиньи кипящий чайник. Подошли еще двое казахов и сосновский мужик, смоловший хлеб раньше Силы Ведерникова.

— Чай мало-мало пьем, потом домой едем. — Расставляя чашки на подостланном Устиньей полотенце, заговорил оживленно Умар. — Шибко хорошо сказал твой дочка, — повернулся он к деду. — Когда всем аулом бросим мельница, хозяин плохо.

— Недолго он тут хозяйничать будет! — сосновец оглянулся.

Убедившись, что лишних людей нет, продолжал вполголоса:

— Наши, слышь ты, Уфу уже заняли… К Челябе подходят. Скоро крышка белякам будет…

— У нас батыр Амангельды Иманов в Тургае голову клал… — вздохнул Умар. — Бекмурза Яманбаев хозяином в степи стал.

— Ничего, скоро ему каюк будет, — произнес, сосновец.

— Вот это ладно. Мы маленько помогаем, приезжай к нам в аул — соил[8] дадим, ружье дадим, вместе партизан пойдем, — обратился Умар к Устинье.

— Хорошо, будет время — приеду, — весело пообещала она. — Подготовь соил подлиннее, хозяина мельницы арканить будем.

— Ладно, ладно, — закивал Умар головой. — Колчак с Бекмурзой на аркане тащим, потом оба собакам бросам, — жестко сказал он и стукнул деревянной чашкой о землю. — Твой хорошо сказал: казахский бедняк, русский мужик, безлошадный казак, зачем драка? Хозяин нада драка, нам не нада, — заговорил он быстро и, поднявшись, подал руку Устинье. — Приезжай в гости. Шестой аул живем. Спроси Умара. И твоя приезжай, баран колем, бесбармак едим, — казах крепко потряс руку сосновца и Черноскутова и зашагал к своему возу.

Наступил вечер. Над степью пронесся протяжный мельничный гудок и низкой октавой замер за Тоболом. Облака, одетые в пурпур заката, медленно плыли над равниной, и за ними, как бы боясь отстать, катились по земле сумрачные тени. Лагерь помольцев постепенно затихал. Возле возов кое-где зажглись костры.

Поужинав, Устинья взяла узду и пошла разыскивать лошадь. Черноскутов остался возле мешков.

— Увидишь моего коня, подгони ближе! — крикнул он женщине и, привалившись к возу, задремал.

Из-за Тобола поднималась луна. Устинья прошла тальник и вышла на высокий берег. Внизу текла спокойная река и в широкой полосе лунного света виднелась одинокая лодка. Вскоре она исчезла за изгибом реки. Издалека послышалась песня рыбака:

…Не орел ли с лебедем купалися…
У орла-то лебедь все пытается:
— Не бывал ли, орел, на моей стороне,
Не слыхал, орел, там обо мне…
Устинье стало грустно. «Скорее бы уехать в станицу. А потом в Марамыш», — подумала она и направилась вдоль берега, отдаляясь от мельницы. Послышались чьи-то поспешные шаги, треск старого валежника. Из кустов тальника, опираясь на ружье, вышел Сергей. Первой мыслью Устиньи было бежать. Но куда? Высокий берег, заросший частым кустарником, уходил далеко в степь. На пути к мельнице стоит Сергей и, как показалось Устинье, дико смотрит на нее. С расстегнутым воротом, расставив широко ноги, обутые в болотные сапоги, Сергей стоял молчаливо, не спуская мрачных глаз с женщины.

— Приятная встреча, — произнес он сумрачно и, криво улыбнувшись, шагнул к Устинье.

— Не подходи, — произнесла та, задыхаясь. — А то брошусь в реку! — женщина повернулась к обрыву.

— Боишься, не люб стал тебе? А я вот… — Сергей выдержал паузу и, как бы собираясь с мыслями, провел рукой по лбу, — забыть тебя не могу… — закончил он глухо и опустил голову.

— А кто в этом виноват, не ты ли? — стараясь говорить спокойно, ответила Устинья.

— Может быть, и я, а может быть, и нет. Ты ведь в душу мою не заглядывала…

— А ты, а ты? — Устинья сделала шаг к Сергею: — Ты заглянул в мою душу, когда венчался с постылой? Не ты ли растоптал мою девичью любовь? Видно, богатство дороже моих горьких слез? Знал ли ты, что я, бесталанная, в сырую землю хотела лечь, да нашелся человек, образумил. Нет, Сергей Никитич, разная у нас любовь, разные дороги!

— А где тот человек?

— Знать тебе незачем.

— Кто? — жгучее чувство ревности начало охватывать Сергея. — Говори! — произнес он угрожающе. — Говори, же что молчишь?

— Хорошо… — решительно тряхнула головой Устинья. — Помнишь ссыльного коммуниста в нашем городе?

— Ну, дальше что?

— Так вот знай: для меня большое счастье, что я встретила его. Остальное ты должен сам понимать.

Наступило молчание. Было слышно, как на мельнице рокотал паровик. Клубы дыма, заслонив лунный свет, поползли над рекой. В степи кричал одинокий коростель, недалеко от берега плеснулась в воде большая рыба. Луна вновь выплыла из черного облака и залила ровным светом равнину.

Первым нарушил молчание Сергей.

— Вот что, Устинья Елизаровна, не будем поминать прошлое, кто прав, кто виноват. Одно тебе скажу. Если хочешь, все брошу: мельницу, дома, заимку — и уеду с тобой в степь, только будь моей женой!

— Нет! Теперь поздно.

Чувство оскорбленного самолюбия, жажда обладания женщиной заглушили в душе Сергея светлый проблеск. Хищно оглянувшись, он схватил Устинью за руку:

— Не хочешь быть женой, будешь любовницей!

Устинья вывернулась и, схватив упавшее из рук Сергея ружье, отпрянула к берегу.

— Стреляй! Мне все равно пропадать! — крикнул он и рванул ворот рубахи. Раздался треск материи. Глаза Фирсова смотрели зловеще. — Раз я недруг тебе, убивай, на! — Сергей обнажил грудь. — Бей только в сердце! — крикнул он истерично и, закачавшись, рухнул на землю.

Бросив ружье, Устинья наклонилась над ним, Сергей дышал тяжело, судорожно царапая землю пальцами.

«Падучка. Должно быть, от разгульной жизни», — подумала она и, тяжело вздохнув, побрела к мельнице.

Дед Черноскутов открыл дремотные глаза и, зевая, спросил:

— Лошадей-то видела?

— Темно. Должно, в степь ушли. На берегу не видно, — Устинья бросила узду под телегу, взобралась на мешки, но долго не могла уснуть.

Перед глазами мелькал берег Тобола, залитый лунным светом, Сергей с протянутыми к ней руками… Выплыл образ Евграфа, и Устинье казалось, что слышит его голос: «Убийцы!»

Начинался рассвет. В кустах пискнула птичка и, качаясь на тонкой ветке, затянула свою несложную песню. Всходило солнце. Над степью к реке пронеслась стая диких уток и, с шумом опустившись на воду, поплыла к прибрежным камышам.

Послышался гудок мельницы. Дед ушел разыскивать лошадей. Возле возов сновали помольцы. Весовщик выкрикивал имена записавшихся на очередь. Под вечер и Устинья с Черноскутовым смололи хлеб и, нагрузив мукой подводы, отправились домой. Когда лошади с трудом поднялись на высокий косогор, Устинья еще раз посмотрела на фирсовскую мельницу и, облегченно вздохнув, тронула вожжами коня. То, что волновало Устинью при встрече с Сергеем, навсегда осталось там, за темным косогором.

Глава 29

Стояли майские погожие дни 1919 года. Зеленели липы и дуб. Предгорья Урала покрылись разнотравием. На южных склонах набирала цвет черемуха.

Полк имени Шевченко, расположенный на ключевой позиции к Уфе, занимал правый берег реки Белой.

В один из теплых дней капитан Нечипуренко ехал берегом реки на своем вислозадом коне, отмахиваясь веткой от надоедливого овода. У излучины реки, где была позиция третьей роты, он остановил лошадь и в изумлении стал оглядывать местность. В окопах было пусто. Только у офицерского блиндажа в неестественной позе, подогнув под себя руки и ноги, лежали два трупа. Нечипуренко узнал в них батальонного командира Ловчекова и поручика Нестеренко. Бросив взгляд на реку, Нечипуренко не нашел понтонов, которые заготовила хозяйственная команда вместе с саперами. Только на берегу виднелись обрубленные концы канатов и тросов.

«Ах, бисовы дети, утекли и понтоны угнали».

За липовой рощей, лежавшей впереди, раздалась ружейная пальба, трескотня пулемета и крики. Из леса, отстреливаясь на ходу, бежали несколько штабных офицеров. Вслед за ними вывалила толпа кричащих солдат. В одном из них Нечипуренко узнал Федора. Не размышляя, капитан стегнул кобылу и помчался что есть духу обратно. Обернувшись через плечо, увидел, как солдаты подбрасывают вверх шапки, радостно кричат плывущей с противоположного берега коннице.

«Красные!» — мелькнуло в уме капитана, и он рванул повод. Лошадь брыкнула ногами и устремилась вперед. Из леска хлопнул одиночный выстрел. Падая, она увлекла за собой всадника. Нечипуренко очнулся в окружении незнакомых людей в форме красноармейцев.

— Здравствуйте, приехали! — весело сказал один из них. — Товарищ комиссар, как быть с этим офицером?

— Отправить в штаб дивизии, — ответил тот и внимательно посмотрел на Нечипуренко.

Капитан поднялся на ноги.

— Намерены меня расстрелять?

— В штабе дивизии разберутся. Товарищ Костюченко, как второй батальон? — обратился Фирсов к Федору.

— Полностью перешел с оружием в руках. Там сейчас командиром Сергиенко, — ответил тот.

— Пулеметная команда?

— С ними повозились, несколько человек пришлось убрать.

— До подхода конницы займите участок излучины! — распорядился Фирсов и, вскочив в седло, поехал вдоль берега, наблюдая за переправой.

Отступая под натиском красных, колчаковцы отходили в горы. В июле был занят Златоуст. Отдельные части Красной Армии после нескольких дней упорных боев вышли, на станцию Полетаево. Здесь Андрей Фирсов и встретился с Русаковым. Произошло это при следующих обстоятельствах.

* * *
В начале лета прибыла в Марамыш рота каппелевцев. Командовал ими Константин Штейер. Вскоре к нему была придана сотня кавалеристов из разбитого под Миньяром пятого казачьего полка.

Дома и улицы Марамыша наполнились колчаковцами. Подготовлялась крупная операция против партизан, штаб которых по-прежнему находился на Куричьей даче.

Получив сообщение о группировке белых, Русаков созвал командиров и, коротко обрисовав военную обстановку, заявил:

— Нам нужно итти на соединение с Красней Армией. Двигаться будем по маршруту: Косулино — озеро Айтабадлы — Мартыновка — озеро Тукматы, затем угольный район Калачево — Коркино. Пересечем железную дорогу возле Синеглазово и выйдем на станцию Полетаево, где по сведениям уже находятся авангардные части Красной Армии. Тебе, товарищ Шемет, придется с конниками прикрывать обозы. Для того чтобы отвлечь внимание неприятеля, группа Батурина с Осокиным должна навязать белогвардейцам бой, заманивая колчаковцев в обратном от нас направлении. Понятно, товарищи?

— Григорий Иванович, почему мы не можем двигаться по прямой на Челябинск? — спросил Шемет.

— Этот район забит частями отступающих колчаковцев. Обходной путь через Коркино будет надежным, тем более, что там нас поддержат шахтеры. Есть еще вопросы?

— Понятно.

— Хорошо. Подготовьте людей к выходу часа через два. До наступления темноты успеем проехать Волчью балку. Дальше — проселочная дорога, двигаться будем быстрее. Шемет, Батурин, Осокин, останьтесь, остальные свободны, — сказал Русаков. — В серьезные бои не ввязываться, ограничиться мелкими стычками и после них рассеиваться. Помните, что вы нужны Родине. Враг подыхает, но он не добит, — помолчав, Григорий Иванович повернулся к матросу:

— Боюсь за тебя, Федот, — в бою ты горяч… Береги себя.

Тот передвинул бескозырку на голове и ответил:

— Душа не терпит, Григорий Иванович, всех бы гадов перестрелял!

— Ну, вот видишь, какой ты! Командир в бою должен быть выдержанным, хладнокровным. Как там твой ординарец, поправляется? — спросил его Русаков.

— Второй день на ногах, тренькает на своей балалайке! — улыбнулся Федот.

— Дельный вышел разведчик. Побереги его.

— Вот что, Епифан, — Русаков остановился перед Батуриным и положил руку на его плечо, — если будет потеряна связь с остальным отрядом, держись пока в районе Марамыша. Распуская своих людей по деревням, предупреди, чтобы они были наготове…

— Товарищ Шемет, подготовьте людей к выступлению. Ты должен держаться в авангарде. Ну, друзья, до скорой встречи!

Вскоре основные силы партизан, захватив с собой больных и раненых, вышли из лесов Куричьей дачи и, перевалив Волчью балку, растянулись по узкой проселочной дороге.

Впереди с группой командиров ехал Русаков. Лицо его было хмуро и сосредоточенно: предстоял опасный путь через кулацкие села. На третий день, обойдя стороной озеро Айтабадлы, отряд Русакова углубился в лесостепи Сафакулевского района.

Соблюдая осторожность, партизаны двигались ночью, днем, скрывались в степных балках, вдали от дорог. Казалось, опасность встречи с колчаковцами для отряда уже миновала, но однажды высланная вперед конная разведка донесла, что со стороны озера Тукматы двигается навстречу большой отряд пехотинцев и кавалерии. Видимо, отступая под натиском Красной Армии, часть беляков, спасаясь, шла без дорог по степям Казахстана.

Русаков распорядился сгруппировать обоз с ранеными и больными в соседней балке и вместе с Шеметом, поднявшись на небольшую возвышенность, осмотрел местность. Всюду лежала безлесная равнина, пересеченная неглубокими оврагами с редким кустарником. В бинокль было видно, как широкой лентой двигались колчаковцы.

— Пожалуй, не избежать стычки, — повернулся он к Шемету. — Пока не поздно, я со своими людьми займу здесь позицию, а ты с конниками будь возле обоза в балке, — помолчав, добавил: — Когда подам сигнал, придешь на выручку. Но помни, твоя первая обязанность — вывезти с поля боя больных и раненых. Обоз с ними должен быть спасен!

Заняв полукругом высоту и замаскировав единственный пулемет, Русаков стал ждать приближения врага. Белогвардейцы двигались нестройной массой, направляясь к месту, где засели партизаны. Утомленные длинными переходами и жарой, они шли вяло, вразброд. Сзади ехали пулеметчики и кавалеристы.

«Нужно отсечь пулеметы от пехотинцев и внезапным ударом опрокинуть их, — пронеслось в голове Русакова. — В прорыв вклинится конница Шемета, за ней проскочит и обоз».

На балке стояла тишина. Над кустарником кружил одинокий беркут, высматривая добычу. Когда головная колонна миновала высоту, где засели партизаны, Русаков, выпрямившись во весь рост, подал команду:

— По контрреволюции огонь!

Полоса огня хлестнула по рядам белогвардейцев. Зататакал пулемет. Партизаны лавиной ринулись на растерявшегося неприятеля. Колчаковцы, разворачиваясь по степи, мчались к балке.

— Огонь!

Не давая опомниться врагу, Русаков теснил пехоту от высоты. Первой в контратаку пошла кавалерия белых, но, наткнувшись на дружный огонь партизан, повернула коней обратно. Бой разгорался. Колчаковцы, раскинувшись в цепь, повели ответный огонь. Партизаны залегли. Над высотой взметнулась ракета — сигнал к выступлению Шемета. Зашумел ковыль под красными конниками. Отряд Шемета в лихой рубке смял ряды белогвардейских пулеметчиков. Немногие спаслись от клинков красного эскадрона. Бросив пехоту, кавалерия белых рассыпалась по степи. Перестрелка еще продолжалась, но обоз шел уже через прорыв, направляясь к шахтерскому поселку — Коркино. В тот день партизаны Русакова захватили у неприятеля четыре пулемета и несколько возов с патронами. Через два дня отряд прибыл в Полетаево.

Стоял тихий июльский вечер. Лежал багряный закат, окрашивая вершины скал в розовые тона. Григорий Иванович, остановив отряд на окраине поселка, в сопровождении командиров выехал в штаб 29-ой дивизии. Настроение партизан было приподнятое, казалось, они уже забыли тяготы тяжелого перехода, трудные, полные опасностей дни в лесах Куричьей дачи.

В сопровождении группы политработников дивизии показался Русаков. Партизаны, повинуясь охватившей их радости, сняли шапки и грянули дружно:

— Да здравствует власть Советов!

— Ура!

Могучее эхо пронесло клич над железнодорожным поселком, затихло на окраине.

Стихийно возник митинг.

Русаков слез с коня, поднялся на штабель дров, провел по привычке рукой по волосам и долгим, внимательным взглядом посмотрел на партизан.

— Товарищи! Наша доблестная Красная Армия с помощью партизан освободила родной Урал. Под сокрушительными ударами ее колчаковцы откатываются в степи Зауралья. Наша задача — помочь Красной Армии добить врага!

Вторая задача, которую командование и политотдел дивизии сегодня ставит перед нами, — это взять Марамыш, — Русаков улыбнулся. Он знал настроение партизан, их горячее желание освободить родной город от колчаковцев. Как бы в ответ на слова командира среди отряда началось движение.

— На Марамыш!

— Да здравствует Красная Армия!

Над поселком в вечерней тишине торжественно и величаво полились звуки Интернационала.

Глава 30

В голубом летнем небе плыли кучевые облака. Они порой заслоняли солнце, и легкие тени скользили по крышам домов, по улицам и пустырям, окрашивая их в темные, нерадостные тона. Трудовой Марамыш притих, ушел в себя. Невидимая грань легла между окраиной, где были кожевенные заводы, и торговой слободой. Лишь на базарной площади толпа горожан, окружив тесным кольцом слепого, сосредоточенно слушала его песню. Перебирая струны самодельной балалайки, певец жаловался:

Уж ты, горе, мое горе,
Деревенская нужда.
Точно немочь приключилась,
С ног свалила старика…
Обратив незрячие глаза на палящее июльское солнце, старик продолжал:

Пятьдесят я лет работал,
Все старался над сохой,
Думал, вырастут ребята,
Старику дадут покой…
Тихо звенели струны балалайки. Отдавшись песне, слепец, казалось, углубился в свои невеселые воспоминания:

Старший вырос, на работу
В город я его послал…
Не вернулся он с завода,
Там головушку споклал…
Ударив сильнее по струнам, певец откинул голову:

А второй-то сын удался —
Молодец из молодцов,
Все с жандармами он дрался,
Все за правду, за народ…
Поведав судьбу третьего сына, который также погиб за свободу, слепец закончил грустно.

Уж ты горе, мое горе,
Деревенская нужда:
Точно немочь приключилась,
С ног свалила старика…
Собрав мелочь, лежавшую в рваной шапчонке, нищий поднялся на ноги и вышел с базара. Завернув за угол магазина Кочеткова, он открыл здоровый глаз и, зорко оглядевшись, прибавил шагу. Это был кривой Ераско, посланный матросом в Марамыш для очередной разведки.

Получив сведения от Герасима, люди Батурина вместе с Осокиным ночью обошли Марамыш и на рассвете открыли стрельбу по заставе белых. В городе начался переполох. Перепуганный Штейер вскочил с постели и, поспешно одевшись, выбежал на улицу. В сумраке наступающего утра метались полураздетые колчаковцы. Слышалась, ругань и беспорядочная стрельба.. Рота каппелевцев открыла огонь по своим убегающим заставам.

Панику усилил грохот от взрыва гранаты, брошенной каким-то ошалелым белогвардейцем на центральной площади. С трудом собрав солдат, Штейер вывел роту из города. На косогоре все еще шла стрельба. Укрываясь за деревьями, не прекращая Огня, партизаны, отходили в глубь бора, по направлению Ростотурской. Постепенно рассеиваясь, они внезапно исчезли. Штейер с каппелевцами вошел в село. Начались повальные обыски. Подозрительных сгоняли на сельскую площадь.

Полуденное солнце заливало ослепительным светом ближайшее озеро, гумны, деревенскую площадь и тесную толпу растотурцев, молчаливо стоящих в окружении солдат. Константин Штейер, гарцуя на коне, зычно крикнул:

— Кто имеет в семье партизана, выходи!

От ограды отделилась большая группа стариков и женщин.

— Выпороть! — подал он команду каппелевцам.

Точно стая волков, накинулись они на беззащитных людей. Неожиданно с крыши прогрохотал выстрел. Схватившись за луку седла, Штейер сунулся головой в гриву коня.

Стрелявший — это был Ераско — перезарядил свой «гусятник», выстрелил вторично.

С пожарной каланчи кто-то яростно ударил в висевший на вышке сошник. Тихая окрестность точно ожила: зашевелилась старая солома на гумнах, из черных бань, стоявших на берегу озера, высыпали партизаны и, заняв ближайшие к площади дома, повели беглый огонь по растерявшимся колчаковцам.

Каппелевцы отступали к Марамышу.

Через несколько дней в руки белогвардейцев попал Федот Осокин. Выдал его один подкулачник из деревни Нижневской. Весть об аресте матроса быстро облетела Марамыш. Дошла она в до Никиты Фирсова. Одевшись, старик торопливо вышел из дома и направился на площадь, где лежал связанный Федот. Лицо Осокина было в синяках, один глаз затек. Колчаковцы избили его еще по дороге в город. Никита лихорадочно протискался через толпу зевак и ткнул арестованного костылем.

— А, попал, нечестивый Агаф! — прошипел он и, наклонившись, рванул его за пропитанную кровью тельняшку. Тщедушное тело старика тряслось в бессильной злобе.

Матрос приоткрыл здоровый глаз.

— Рано, старый ворон, прилетел: я еще жив! — Федот приподнялся и, нацелившись, пнул что есть силы Никиту ногой. Отброшенный пинком Фирсов упал и, подобрав костыль, охая, пополз в толпу лавочников. Точно стадо диких кабанов, те кинулись на матроса, но стук винтовочных затворов двух каппелевцев, охранявших его, заставил их отпрянуть.

— Осади! Большевик передается военному суду!

— Кончить его разом и вся недолга! — заметил угрюмо мельник Широков.

— Прикончат без тебя, — ответил второй каппелевец.

Под вечер Осокина отправили в тюрьму.

На второй день на городском базаре появились какие-то люди. Приехали они с сеном, с углем, иные просто сновали по рядам, прицениваясь к товару. Тут же вертелся с самодельной балалайкой кривой мужичонка, одетый в заплатанную сермяжку. Цену за сено приезжие заламывали втридорога. Охотников переплачивать деньги не нашлось, и мужики потянулись с сеном на окраину. Следом за ними уехали и углежоги. Базар опустел. Над городом легли прохладные сумерки.

Недалеко от тюремной башенки, там, где дорога шла на Тургай, обнявшись шли два пьяных мужика. Весело горланя песни, они остановились вблизи часового, стоявшего на угловой башне, и заспорили. Один из них — рослый широкоплечий мужчина проворно снял опояску, ударил приятеля по спине и заговорил сердито:

— Ты не шаперься! Деньги за водку я платил!

— Нет, я! — мужичонка поспешно отцепил берестяный туес от пояса и хлопнул им своего спутника.

— Так его! — чуть не опрокидываясь через барьер, весело крикнул часовой. — Тузи его, борова! Бей!

Привлеченные дракой охранники, стоявшие у тюремных ворот, подбадривали мужичонку в сермяжке.

— А ты ево по башке! Ишь, как ловко отделывает!

Рослый мужик защищался слабо, пытаясь уговаривать рассвирепевшего приятеля.

— Бей его долговязого! Лупи халудору!

— Смотри-ко, сшиб ведь с ног! — забыв обо всем, часовые продолжали наблюдать за дракой. В это время с противоположной стороны к тюремной стене какие-то люди осторожно подкатили воз с сеном и быстро переметнулись с него на тюремный двор.

Поднимая пыль и отчаянно ругаясь, пьяные неистово катались по дороге, награждая друг друга тумаками.

Человек, оставшийся на возу, столкнул сено, под которым оказался пулемет, приготовил его для боя.

Углежоги, разместившиеся на окраине, опрокинули короба, достали спрятанные под углем винтовки.

В глубине тюремного двора раздался выстрел, второй. Углежоги вскочили на коней и, окружая тюрьму, открыли огонь по часовым.

Заслышав выстрелы, из города к тюрьме выскочил конный отряд белогвардейцев и, наткнувшись на пулемет, рассыпался. В наступившей темноте дробно стучали колеса партизанских телег, на одной из которых, положив голову на колени Батурина, лежал взбитый колчаковцами Осокин.

Глава 31

Партизанский отряд Русакова после расформирования влился в состав Красной Армии и, получив приказ командования, двинулся на Марамыш. Первая атака для Русакова окончилась неудачей: колчаковские части создали вокруг города сильные укрепления. Сделав перегруппировку, Григорий Иванович стал нащупывать слабые места противника. Темной августовской ночью несколько разведчиков под командой Осокина проникли в город. Колчаковские артиллеристы, расположились возле своих орудий на площади, спали. Казалось, ничто не нарушало ночной тишины. Лишь недалеко от батарей лениво жевали овес обозные кони да мерно похрапывали ездовые. Осокин шопотом подал команду. Люди бесшумно стали подползать к батарее. Возле орудий виднелись силуэты дремавших часовых. Из больших окон фирсовского дома на площадь лил яркий свет.

Припадая к земле, неслышно ползли разведчики. Вскоре раздался приглушенный крик часового, затем послышалось падение тела. Невдалеке захрапал конь и, тревожно поводя ушами, затоптался на месте. Во дворе Фирсова загремел цепью пес и, хрипло тявкнув, умолк.

В ту ночь, сняв замки с орудий, группа Осокина благополучно вернулась в расположение своего отряда.

На рассвете, замаскировав пулеметы на опушке бора, Русаков с основными силами обошел город и с запада обрушился на колчаковцев. Каппелевцы, не ожидавшие нападения, стали отходить к центру города. Артиллерия белых молчала. Развивая натиск, подразделение Батурина после короткого боя заняло площадь. Улицы заполнились отступающими сербами. Тесня их ряды, конница Шемета упорно пробивалась к фирсовскому дому, где засел штаб белых. На помощь каппелевцам в город ворвалась конная сотня белоказаков. Передние ряды красноармейцев, оказавшиеся под перекрестным огнем, дрогнули и поспешно стали отступать от площади.

Получив неожиданную помощь, белогвардейцы стали вновь теснить отряд Батурина.

— Подтянуть пулеметы! — бросил Русаков Осокину и, пришпорив лошадь, с группой всадников помчался на помощь Епифану. Там уже шел горячий рукопашный бой. Слышался стук прикладов, лязг клинков, выстрелы, разрывы гранат.

Эскадрон Шемета, отбивая яростные атаки атаманцев, не давал им прорваться к центру. Создалась опасность прорыва. Конница под командой Русакова вихрем ворвалась на площадь.

Лошадь Григория Ивановича была убита. Выпустив из револьвера заряды в наседавших на него каппелевцев, Русаков схватился за шашку. Началась отчаянная рубка. Увлеченные командиром, красноармейцы от защиты перешли к нападению. Но численный перевес был на стороне врагов. Шаг за шагом отряд Батурина отходил от площади. Казалось, еще несколько минут — и красноармейцы дрогнут.

Русаков упал. К нему подбежал Батурин. Поднимая раненого командира, крикнул:

— За родную землю! Ни шагу назад!

Бойцы, сомкнув ряды, остановились, продолжая отбивать атаки противника. Со стороны Горянской слободки, зататакали пулеметы Осокина. Показался и сам матрос. Его лицо дышало яростью, тельняшка была порвана, со лба струилась кровь. Втащив пулемет на крыльцо фирсовского дома, Осокин направил огонь по группе сербов. Заработали и соседние пулеметы красноармейцев. Огненный круг загнал каппелевцев в переулки, за ними стали отходить и сербы. Схватка подходила к концу.

Белоказачья сотня откатывалась под ударами Шемета к Тургайской дороге. Исход боя за Марамыш был решен.

* * *
…Устинья приехала незадолго до прихода в Марамыш отряда Русакова. В Зверинской ей оставаться было нельзя: озлобленные неудачами на фронте богатые казаки стали притеснять бедноту. А тут еще повадился Поликарп Ведерников, воинская часть которого в то лето находилась недалеко от станицы. День ото дня он становился все нахальнее, добиваясь расположения Устиньи. В середине августа в домике Истоминых поселился дутовский офицер Маслов, грузный мужчина, лет сорока, с багровым лицом и бараньими глазами навыкат.

Однажды Устинья мыла пол. Лежавший на кровати Маслов вскочил, попытался обнять ее. Женщина выпрямилась, поспешно одернула юбку и сказала твердо:

— Не лапайся, а то дерну мокрой тряпкой по харе, узнаешь, как приставать!

Угроза не подействовала. Маслов вновь обхватил Устинью. Та вывернулась и, ударив его тряпкой по лицу, выскочила на улицу. В тот вечер она ночевала у Черноскутовых. Утром старый Лупан, узнав обо всем, нахмурился:

— Лучше пока уехать к отцу. Житья от этого кобеля не будет. Оборони бог, еще и Поликарп явится.

Устинья уехала в Марамыш. Елизара в то время дома не было. Мобилизованный колчаковцами, как подводчик, он вторую неделю кружил где-то в Глядянской волости.

Как-то Устинья услышала выстрелы, припала к окну, отдельные группы вооруженных колчаковцев спешили к центру. Выстрелы участились. Раздались взрывы гранат. Проскакал отряд конников.

«Наши вошли в город!» — радостно подумала она и повернулась к матери.

— Наши пришли! — крикнула она и вновь припала к окну. Бой разгорался.

В тот день кривой Ераско ночевал у знакомого горшечника. Услыхав выстрелы, выскочил из избы и, прячась за высокую картофельную ботву, пополз вдоль огородного плетня. Мимо Ераска по переулку прошел расстрига, приблизился к бывшей мастерской Русакова, воровато оглянувшись, пригнул голову и влез в маленькую дверь.

«Прячется, контра, от красных, — подумал Ераско и, перевалившись через плетень, подобрал лежавший на дороге кол. — Припереть дверь, и пускай там сидит!». Бобыль смело зашагал к мастерской, приставил к дверям кол, уселся на жернов и закурил.

Расстрига попытался открыть дверь, но кол сидел крепко. В узком окошечке мастерской показалась кудлатая голова Никодима.

— Выпусти, человече, бегущего из града Гоморры!

Ераско молчал. Расстрига промолвил со вздохом:

— У Сократа сказано: истина добывается путем размышления.

— Ну, сиди и размышляй, кто тебе мешает? — сердито отозвался бобыль и отвернулся от узника. Из окошечка вновь послышался глубокий вздох.

— Имеющие уши слышать да слышат, — Никодим уставил плутоватые глаза на Ераска. — Познавай, чадо, что корень зла таится не в злой воле человека, а в его неведении. Выпусти, милок!

Ераска поднялся с жернова и заявил решительно:

— Я тебе поагитирую, чертова перечница. Попался — значит сиди!

— Сказано одним древним философом, — продолжал Никодим, — что добродетель человека заключается в его мудрости. Есть у меня маленькая толика золотишка, может быть, поделим, а?

Ераско подошел вплотную к окошечку и замахнулся кулаком:

— Замолчи, гидра!

Голова Никодима быстро исчезла в мастерской. Бобыль сплюнул, разыскав второй кол, припер дверь покрепче и довольный быстро зашагал к домику Истоминых. Устинью он застал в тревоге: женщина видела, как по Тургайской дороге под командой Маслова промчался большой отряд белоказаков. Затем шум боя стал приближаться к окраинам города.

— Герасим, наши в городе, слышь, стреляют!

Ераско подошел к окну.

— Я, Устинья Елизаровна, пойду на подмогу, — окинув взглядом улицу, заторопился Ераско. — Самая пора.

— Постой, — женщина схватила бобыля за рукав. — Я достану тебе винтовку и патроны, тятенька спрятал. — Открыла западню и через несколько минут показалась с оружием.

— Пойдем вместе, — подавая винтовку, заявила она и, затянув покрепче на голове платок, вышла на улицу.

Закинув винтовку на плечо, Ераско последовал за ней. На улице показалась толпа бегущих каппелевцев и сербов. Их преследовал отряд красноармейцев.

— Смотри, брательник! — Устинья с силой сжала руку Ераско. Во главе отряда, который шел рассыпным строем, на улице показался Епифан. На перекрестке сербы остановились. Один из них, прикрепив к штыку белый платок, поднял винтовку. Стрельба прекратилась. Красноармейцы стали окружать сдавшегося противника.

Устинья выскочила из укрытия, бросилась к Епифану: — Братец! — и спрятала радостное лицо на его груди. Поцеловав сестру, Батурин ласково отвел ее руки и скомандовал отряду:

— Пленных на центральную площадь! Устинька, я сейчас съезжу за Григорием Ивановичем… Он ранен, лежит в одном из городских домов.

— Может быть, тебе помочь?

— Нет, там фельдшер. Русакова я привезу в наш дом. Приготовь комнату. А, Герасим, — увидев подходившего бобыля, улыбнулся Епифан, — здравствуй, друг!

— Здравия желаем, — гаркнул Ераско и, сняв с плеча винтовку, встал смирно.

— В мастерской Григория Ивановича сидит гидра Никодим. Жду приказаний! — козырнул он.

— Охраняй, — бросил Епифан и, подав команду, повернул с отрядом к городу. За ним в сопровождении конвойных двинулись сербы.

Устинья торопливо зашагала к дому. Она была взволнована. «Григорий Иванович ранен… Может, умирает…» — кольнула сердце тяжелая мысль. Молодая женщина поспешно вошла в свою комнату и дрожащими руками стала снимать наволочку с подушки. К воротам подъехала телега. Выглянув в окно, Устинья изменилась в лице и прижала руку к сердцу.

— Несут…

Епифан, и незнакомый красноармеец, положив бережно Русакова на походные носилки, прошли двор и осторожно стали подниматься на крыльцо. Устинья стояла неподвижно, не спуская тревожных глаз с двери. В эту минуту Григорий Иванович казался ей особенно близким и родным.

Женщина помогла положить раненого на кровать и бережно поправила его обессиленную голову. Епифан с фельдшером вышли. Устинья долго вглядывалась в похудевшее лицо Григория Ивановича, не замечая, как крупные слезы заволокли глаза, скатывались на подбородок.

Глава 32

Похудела за эти дни Устинья. Новое, неизведанное чувство овладело ею. Это чувство было не похоже на любовь к молодому Фирсову; было оно иным и к мужу. Бурные порывы тоски и страсти к Сергею, от которых когда-то становилось мучительно и сладко, прошли, как первая весенняя гроза, отшумели, улеглись. Сейчас вспыхнуло иное чувство, оно властно вошло в ее сердце.

Ночь. Устинья по обыкновению зашла в комнату Русакова, тихо поправила одеяло и опустилась на стоявший возле кровати больного табурет. В окно падал лунный свет. Повернувшись на бок, Русаков спросил:

— Почему не спишь? — и нежно погладил руку женщины.

— Не спится мне…

— Что тебя тревожит?

— Плохо ты поправляешься…

— Ничего, Устинька… стану на ноги…

— Скорей бы, — вздохнула женщина.

— Славная ты… хорошая, — промолвил Русаков и положил ее руку к себе на грудь.

— Слышишь, как бьется? — спросил он со слабой улыбкой. Устинья отняла руку, наклонилась к лицу Григория Ивановича. Приподняв голову от подушки, Русаков нежно привлек женщину к себе.

Луна, продолжая ночной обход, последний раз заглянула в окна батуринского дома, осветила припавшую к Русакову Устинью, и спряталась за облака.

…В тот день, когда был заперт Никодим, кривой Ераско, получив распоряжение Батурина охранять узника, бодро шагал по переулку.

— Я тебе покажу, контра, как меня золотом сманивать! Не на того нарвался! — Ераско вздернул бороденку вверх и скомандовал: — Левой! Левой, — вышагивая по-солдатски, он подошел к заброшенной мастерской, приложил ухо к двери, прислушался. — Присмирел, чертов кум… Однако надо обойти кругом! — Сунув приклад подмышку, Ераско обошел мастерскую, перелез через прясло и, заметив примятую ботву, тревожно завертел головой. Вновь перемахнул через изгородь и подошел к окошечку.

— Эй! Как тебя, подь сюда!

В мастерской было тихо. Ераско просунул голову и, увидев пролом в потолке, торопливо открыл дверь.

— Так и есть — утек гидра, — в раздумье бобыль почесал за ухом. — Как же теперь быть? Дернул же меня лешак оставить его одного!

«Проворонил, разиня, — шагая обратно по переулку, ругал он себя. — Но погоди, все-таки я тебя разыщу, болотная кикимора. Недаром я в разведчиках был. Сам Григорий Иванович хвалил! Но где искать косматого черта?

Ераско не заметил, как оказался возле моста, и, заслышав стук колес быстро мчавшихся тачанок, прижался к перилам.

— Герасим! — С задней тачанки соскочил матрос и, хлопнув по плечу своего помощника, весело сказал:

— Записывайся в пулеметную команду, будем вместе бить беляков!

— Оно можно, — охотно согласился тот. — Только вот что, Федор Поликарпович, заминка у меня сегодня вышла с гидрой Никодимом. — Ераско начал рассказывать о своей неудаче.

Федот беспокойно топтался на месте и, наконец, не выдержав, заявил:

— Тороплюсь, Герасим, — и, посмотрев вслед передним тачанкам, протянул руку бобылю. — Мы с тобой еще увидимся, я скоро вернусь в Марамыш! — матрос направился к своей тачанке. — А этого расстригу постарайся поймать, — крикнул он уже на ходу и, тронув за плечо ездового, произнес:

— Трогай!

Ераско решил, что искать Никодима в городе бесполезно и торопливо отправился к опушке бора, где виднелись крытые соломой сараи.

Приближался вечер, тихий и ласковый, какие бывают в Зауралье. В воздухе носились мельчайшие паутинки и, оседая на траве, нанизывали серебряную нить на ее увядший, но красивый ковер.

Ераско заглянул в несколько построек. Последний сарай был наполнен длинными рядами сырца[9]. Крадучись между ними, Ераско заметил в углу спящего человека.

— Он самый! — на цыпочках проскользнул к мирно храпевшему беглецу и гаркнул, щелкнув затвором винтовки.

— Встать!

Никодим, поджав под себя ноги, зевнул.

— Встать, гидра!

Расстрига неохотно поднялся с земли и угрюмо посмотрел на вооруженного человека:

— Что тебе?

— Руки вверх! — Ераско сдвинул белесые брови, свирепо посмотрел здоровым глазом. — Два шага назад! — Никодим попятился.

Поднятые руки Елеонского были наравне с верхними краями сырца.

В голове бобыля промелькнула мысль: «Как бы не стукнул кирпичом, надо заставить пятиться к выходу, там как раз яма».

Направив дуло винтовки на Никодима, он грозно крикнул:

— Три шага назад! — тот попятился. — Два шага назад!

Расстрига, не замечая опасности, стоял на отвесном краю глубокой ямы, из которой когда-то брали глину. Яма была глубокой и по своей форме напоминала колодец. Вылезть из нее можно было лишь с приставной лестницей.

— Рак я тебе, что ли, — не опуская рук, сердито пробурчал Никодим.

— Шаг назад! — яростно выкрикнул Ераско и прицелился в расстригу.

Вдруг Елеонский рванул дуло винтовки, но, оступившись, рухнул. Бобыль припал к краю, вглядываясь в глубину ямы на лежавшего неподвижно расстригу, а главное, на винтовку, которую тот увлек с собой.

«Как ее выручить? Вот оказия. В магазинной коробке три патрона, четвертый загнал в ствол! — Ераско отполз от ямы, задумался: «Найти Батурина?.. Нет, не годится, Епифану теперь не до меня». Да и где его найдешь? Матрос с пулеметами, наверное, далеко, на Тургайской дороге… как же быть?» А из ямы послышалось кряхтенье. Бобыль осторожно заглянул вниз. Вытянув ноги, прислонившись к одной из стенок, сидел Никодим. Ощупывая голову, он поднял глаза кверху, и, увидев своего преследователя, произнес слабо:

— Дай попить.

— А с винтовкой как?

— Принесешь воды — получишь оружие, — махнул рукой Никодим.

Ераско сбегал к ближнему колодцу и, зачерпнув в бадейку воды, спустил ее на веревке к расстриге. Елеонский пил долго, с перерывами. Сделав вид, что привязывает к бадейке винтовку, Никодим крикнул:

— Тяни!

Бобыль доверчиво нагнул голову. Расстрига нажал на спуск. Раздался выстрел. Почувствовав сильный ожог возле уха, бобыль отпрянул из ямы.

— Я тебе воды, а ты мне пулю. Вот она — контра-то какая! — точно обращаясь к невидимому слушателю, заговорил Ераско и, ощупав ухо, поспешно зашагал к городу. Через час он вернулся с двумя красноармейцами.

Никодим не хотел выходить из ямы, но только когда ему пригрозили гранатой, неохотно поднялся по веревке на поверхность.

* * *
Поздней осенью белогвардейские части, откатываясь от Зауральска, укрепились на правом берегу Тобола. После сильных дождей дороги в низинах превратились в сплошные болота, лошади с трудом вытаскивали ноги из холодной хлюпкой грязи.

Полк, в котором служил Сергей, был расположен недалеко от Зауральска. Казачьи станицы кривой линией уходили в степь. Артиллерийская стрельба не утихала ни днем ни ночью. Цепляясь за водный рубеж, колчаковцы делали отчаянные попытки задержать наступление Красной Армии. Бои шли с переменным успехом несколько дней подряд. Сильная огневая защита белогвардейцев сковывала наступательные действия отдельных частей 29-ой дивизии, мешала форсировать реку. Нужно было нащупать слабые места противника и ударить по ним с тыла. Конная разведка 269-го полка темной ночью перешла Тобол и углубилась в тыл беляков.

Смутные очертания берега остались далеко позади. Перед разведчиками лежала степь, казалось, спокойная, равнодушная ко всему, что происходит в ней.

Командир разведки ехал впереди своей группы, чутко прислушиваясь к шорохам ночи. Вверх по реке горели неприятельские костры. При ярких вспышках огня виднелись силуэты часовых. Проехав небольшой кустарник, он вполголоса подал команду своим людям. Кони перешли на рысь. Перед утром, объехав стороной казачью станицу, маленький отряд стал углубляться в степь.

Рассвет застал их далеко от Тобола. Спрятав коней в балке, разведчики поднялись на старый курган и залегли там. В полдень они заметили большой казачий отряд, который шел крупной рысью, направляясь мимо кургана на Зауральск.

— Лишь бы кони не заржали в балке, — заметил с тревогой старший из разведчиков и, приложив бинокль, стал наблюдать за белоказаками. Отряд проехал мимо кургана на расстоянии с полкилометра, удаляясь все дальше к правому берегу Тобола. Прошла рота пехотинцев, и вслед за ней потянулась артиллерийская батарея. Белые спешно подтягивали силы к Зауральску, оставляя участок, где находились разведчики, без хорошего заслона.

Ночью был послан связной с донесением. Медлить было нельзя. На рассвете Красная конница, форсировав реку, углубилась в прорыв. За ней пошла и пехота.

Не ожидая нападения с тыла, зажатые с двух сторон, колчаковцы заметались под перекрестным огнем и, бросив обозы, отошли к Ишиму.

Вместе с ними ушел из Зауралья и Сергей. Накануне он долго стоял на берегу Тобола, вглядываясь в левый берег, где за редкими перелесками, крестьянскими пашнями лежал Марамыш.

Наступил холодный и неласковый вечер. Моросил дождь. Берега закрыла молочная пелена тумана. Сергей повернул к лагерю. Сел на лежавшее недалеко от костра бревно и задумался.

Перебежать к красным, как сделали многие солдаты? А дальше что? Смотреть, как хозяйничают на его мельнице чужие люди, когда все отнято: дом, леса и земли, маслодельные заводы — все, что принадлежало ему… Сергей заскрипел зубами, порывисто поднялся, подошел к своему вещевому мешку и, вынув походную фляжку, где была водка, с жадностью припал к горлышку. Выпил до дна, провел рукой по давно не бритому подбородку.

«Все кончено, — прошептал он, — водка выпита… Жизнь потеряна… Но нет, я без боя не сдамся», — точно встрепенулся Сергей и, набив туго патронами подсумок, прицепил шашку.

— Скажи эскадронному, что поехал в сорок третий полк с пакетом, — заявил он вахмистру и, подойдя к коновязи, вскочил на лошадь и направился на мельницу отца.

Красных там нет. Потайное место, где хранился ящик с аммоналом, ему известно. «В котельную надо проникнуть со стороны реки: так безопаснее. Основной вход, очевидно, охраняется сторожем», — думал он, подстегивая лошадь. Время приближалось к полуночи. Впереди мелькнул слабый огонек и погас. Когда Сергей выехал из маленькой знакомой ему рощи, огонек горел где-то недалеко. «Значит, скоро мельница».

Поднявшись на стременах, Сергей напряженно вглядывался в темноту. Водяная пыль забивалась под воротник шинели, стекала с лица. Смахнув ее с усов, Сергей остановил коня. Донесся глухой лай собак. Лошадь Фирсова беспокойно повела ушами и издала тревожный храп. Где-то недалеко, в степи, прозвучал тоскливый вой одинокого волка. Сергей снял с плеча винтовку, положил на седло.

«Вот, проклятый, собак поднял некстати», — подумал он недовольно. Объехав мельницу стороной, он углубился в прибрежные кусты и сошел с лошади. Не выпуская винтовку из рук, цепляясь за тальник, медленно спустился к реке. Вот и знакомый колышек, вбитый еще отцом. Здесь должен быть ящик с аммоналом. Положив возле себя винтовку, Сергей шашкой начал разрывать землю. С реки дул холодный ветер, плескались о берег волны. Фирсов работал торопливо, порой останавливаясь, прислушивался к шуму воды и прибрежного кустарника. Наконец острие шашки уперлось во что-то твердое. Сергей вытащил ящик, открыл крышку и, положив в карман бикфордов шнур, стал подниматься с ношей наверх. Осторожно пробрался к заднему ходу, который вел в котельную, нажал плечом на маленькую дверь. Она, несмотря на его усилия, не поддавалась.

Фирсов ощупью направился вдоль стены, остановился на углу, вглядываясь в темь. Рабочие мельницы спали. Лишь в конторе светился огонек. Обойдя осторожно двор, он подкрался через палисадник к окну. Через мокрые от дождя стекла были видны силуэты сидящих за столом людей. В одном из них, высоком и широкоплечем, одетом в кожаную тужурку, Сергей узнал Епифана Батурина.

«На мельнице партизаны!» — пронеслось в голове. Пятясь от окна, он вернулся к углу, где лежал аммонал, тихо припрятал его в укромное место и пошел мимо предамбарья. Приближаясь к котельной, неожиданно Сергей услышал за собой чей-то голос:

— Эй! Кто тут бродит?

Звякнул затвор винтовки.

— Эй! Кто там? — повторил окрик сторожа.

Сергей быстро повернулся на шаги. Охранник подошел ближе. Навалившись на него, Сергей рванул дуло винтовки. Залаял, гремя цепью, рыжий Полкан. Ему ответили собаки из поселка. Из конторы по ступенькам бежали люди. Бросив полузадушенного охранника, Сергей метнулся через двор в кусты, где была лошадь, и, вскочив в седло, помчался в безлюдную степь. В полдень, проехав стороной казахский аул, он заметил одинокую юрту и направил коня к ней. Встреченный лаем собак, не слезая с седла, голодный Фирсов крикнул вышедшему из жилья пастуху-казаху:

— Дай ашать…

— Колчак? — не спуская глаз с погон Сергея, спросил тот.

— Колчак, Колчак, — ответил тот и выжидательно посмотрел на казаха.

— Колчак-та албасты[10], — хозяин юрты презрительно сплюнул и повернулся спиной к путнику. — Айда, езжай, — махнул он рукой в степь. — Моя Колчак не кормит!

Сергей выругался и тронул коня за повод. Под вечер он оказался в полосе солончаков. Усталый конь пошел шагом. Фирсов сошел с седла, потянул лошадь за повод, конь едва передвигал ноги. Кругом лежала мертвая равнина, покрытая тонким налетом соли. Нудно моросил дождь.

Ночь застала Фирсова на кромке солончаков. Яростные порывы ветра несли с собой стужу, хлестали в лицо острыми иглами пролетавшего снега. Прижавшись к коню, Сергей спрятал озябшие руки в шинель.

Ночь тянулась мучительно долго. Перед утром, бросив полуживую лошадь, он закинул винтовку за плечи и зашагал по степи. Туман рассеялся, выглянуло скупое осеннее солнце. Сергей вздохнул с облегчением: недалеко виднелся стог сена, значит, близко жилье. Осмотрев еще раз местность, он убедился, что находится недалеко от станицы Звериноголовской. Боясь встретить красных, Фирсов забрался глубже в стог и пролежал целый день.

Глава 33

Дня через три возле одной деревушки, вблизи Ишима, Фирсов догнал свой эскадрон.

Сергей рассказал о своей попытке взорвать мельницу отца.

— Хорошо. Приехал кстати! Завтра принимай конную разведку. Из штаба получен приказ о твоем производстве в офицеры.

Бои на Ишиме разгорелись с новой силой. На рассвете конная разведка захватила в плен трех красноармейцев. Это были молодые парни из Зауралья. Сопровождал их от штаба полка конвой Фирсова. Избитые в эскадроне красноармейцы с трудом передвигали ноги по липкой грязи. Сергей ехал впереди, волком поглядывал на пленников.

— Поторапливай, — бросил он через плечо конвою. — Те начали нажимать на красноармейцев:

— Шевели ногами!

— Не тянись!

— Итти не могу, — прошептал один из них.

Подхватив под руки обессиленного товарища, остальные молча зашагали вперед. Пасмурные облака низко неслись над сумрачной землей. Дул холодный, пронизывающий ветер. Накрапывал дождь.

— Отдохнуть бы, — заметил один из красноармейцев.

— Отдохнешь на том свете, — и выругавшись, колчаковец замахнулся плетью: — Шагай!

— Ты, паразит, не машись, — губы красноармейца задрожали: — Я тебе не батрак.

— Прекратить разговоры! — приказал сердито Фирсов конвою и повернул коня к группе арестованных.

«Пожалуй, до штаба не дотащить, ослабели», — подумал он и подал команду:

— Спешиться! Шашки из ножен! Списать в расход, — сказал он и хладнокровно показал нагайкой на пленных.

Через несколько минут, обтерев о мокрую траву окровавленные клинки, конвойные вскочили на коней и поехали вслед за командиром.

В поле возле обочины дороги остались лежать три трупа. Их оплакивала осенняя непогодь. К вечеру повалил снег, накрыл их тонким белым саваном.

В боях под Ишимом был убит командир эскадрона. Вместо него назначили Фирсова.

Сердце Сергея окаменело к людским страданиям. Порывы бешенства, которые в нем наблюдались в Марамыше, вспыхивали все чаще.

В Петропавловске он чуть не зарубил командира своего полка из-за неудачной контратаки. Только вмешательство генерала Ханжина спасло его от военно-полевого суда.

Вскоре эскадрон Фирсова перебросили в Кулунду на борьбу с партизанами. Разбитый наголову, Сергей бежал с группой белоказаков в Барнаул.

Глубокой осенью Красная Армия с боем взяла Омск, за ним — Новосибирск. Освобождалась от Колчака Сибирь.

Зимой 1920 года Сергей Фирсов оказался в горах Алтая. Морозы сковали льдом высокогорные озера и реки. В междугорьях лежали глубокие снега. Над ними, точно причудливые замки, высились голые скалы. Угрюма, неласкова природа Алтая зимой.

Дни и ночи дует холодный ветер, сметая со склонов гор в узкие долины остатки снега. Безлюдно в алтайской тайге. Раскинув над землей могучие ветви, стоят молчаливые лиственницы. Выше тянутся заросли кедрача, за ними на самой границе леса видны уродливые деревца карликовой березы, стелющийся по земле мелкий кустарник, камни, покрытые лишайником и ледники. По Чуйскому тракту двигался отряд Сергея Фирсова, держа путь в Монголию, спасаясь от натиска Красной Армии.

Всадники приближались к границе. Вот и пограничный столб. Впереди лежала чужая земля.

Фирсов остановил лошадь.

— Ведерников!

Из рядов выехал Поликарп.

— В фляжке вино осталось?

— Так точно. Добыл в Онгудае!

— Передай сюда.

Казак отстегнул фляжку и подал ее Сергею.

— Езжайте. Я вас догоню, — сунув ее в широкий карман борчатки, Фирсов отъехал в сторону, наблюдая движение отряда.

Когда последний всадник скрылся за выступом большого камня, Сергей подъехал к пограничному столбу, слез с коня, достал фляжку и выпил до дна.

«Все потеряно: любовь и родина! — прошептал он и откинул голову. — Что ж, такова судьба. От меня люди горе видели и сами лаской не дарили». Жестокое властное лицо его передернулось. Сергей долго стоял неподвижно, глядя на горы, за которыми лежало Зауралье, где был Марамыш. Вынув из кобуры револьвер, поднес к виску. Раздался короткий выстрел.

Глава 34

Летом из Монголии вернулся в свою станицу Поликарп Ведерников. К отцовскому дому он пришел огородами. Забравшись в пустой пригон, долго осматривал широкий с просторными навесами двор. Посторонних не было. Крадучись, вылез из укрытия и, пробираясь с оглядкой возле амбаров, торопливо поднялся на крыльцо. Через час, одетый в свежую парусиновую рубаху, на плечах которой ярко блестели позолоченные пуговицы от погон, Поликарп неторопливо рассказывал отцу:

— Еще до отхода в Монголию в нашей сотне начался разброд. Состоятельные казаки тянули за границу, голытьба домой. В Алтайских горах от сотни осталась только половина людей, остальные утекли. А тут, как на грех, наш командир застрелился. Помнишь Сергея Фирсова?

— А как же! Накануне отхода ночевал у меня. Как он попал в начальники?

— Умеешь шашкой владеть да зол на Советскую власть — значит командуй! — гость захрустел соленым огурцом.

— А рядовые казаки разве пообмякли? — Сила испытующе посмотрел на сына.

— Как тебе сказать… — Поликарп вытер рукавом рубахи вспотевший лоб. — Одни сразу повернули коней к дому, другие побоялись красных, ударились за границу вместе с зажиточными станишниками. Пугали шибко, будто большевики расстреливают всех казаков.

— Ишь ты! — удивился старый вахмистр. — Убивать не убивают, прижимать стали крепко! У меня из амбаров весь хлеб выгребли. Ладно припрятал маленько.

— Много припрятал? — по-хозяйски опросил Поликарп и налил себе второй стакан.

— Да как тебе сказать? — Сила повел глазами по потолку: — Мешков сорок. Вот только боюсь, как бы вода к яме не подошла. В низком месте вырыта. Съездил бы посмотреть. Отдохнешь денька два, прогуляемся в степь. Как у тебя с документами? — спросил он Поликарпа.

— Придется явиться в исполком, — воздохнул тот. — Кто там теперь верховодит?

— Васька Шемет, вредный для нашего брата!

— Лупан жив?

— Скрипучее дерево долго на корню стоит… Недавно сноха гостить приезжала.

— Устинья? — Поликарп подался вперед.

— Замуж, говорят, вышла. — Сила отвел глаза в сторону.

— За кого?

— За главного партийного человека в Марамыше, Русакова. Помнишь, которого я имал в Уйском?

Поликарп отодвинул бутылку, поднялся на ноги и, заложив руку за спину, остановился перед отцом.

— Весточка, — криво усмехнулся он, — нечего сказать, веселая…

Старый вахмистр исподлобья посмотрел на сына.

— На кой она тебе ляд сдалась? Что, не найдешь лучше, что ли? В Прорывной я тебе девку приглядел, дочь старшего урядника Солдатенкова Абрама. Хозяйство не малое, сыновей нет и из себя статна! Иди лучше отдыхай, там тебе мать постель приготовила, — кивнул он головой на маленькую горенку.

Утром Сила сказал сыну:

— Забыл тебе вчера сказать. Наши-то управители отдали спорные покосы донковцам. После петровки ездил туда, глядел: стогов двадцать поставлено. Сено доброе, убрали сухим. Да и стога-то стоят друг от друга близко. В этих Донках товарищество по совместной обработке земли организовано. Надо бы на первых порах пособить им… — старый Ведерников пытливо посмотрел на Поликарпа.

Тот понимающе кивнул головой:

— Если будет ветер, съездим завтра в ночь. Не забудь в походные манерки керосина налить да выбери спички получше. Саврасого еще не отобрали? — спросил Поликарп.

— Отстоял.

— А каурого?

— В конюшне.

— Ну, я пойду на поклон к товарищам, — с кривой усмешкой произнес Поликарп, торопливо допил чай и вышел из дома.

Лето стояло неурожайное. Дождей не было с весны. В июле подули жаркие ветры и пшеница, не успев набрать колос, захирела на корню. Пробившись с трудом через толстую корку земли, поникли овса́, опаленные жаром. Стебель ржи был тонкий. Тощее зерно, не получая влаги, сморщилось. Травы косили по березовым колкам и поймам, вблизи озер и болот.

В Зауралье начинался голод.

В одну из темных ночей из Зверинской станицы выехали двое верховых, миновав мост, углубились в степь по направлению Донков.

Перед утром жители деревушки были разбужены тревожным набатом. Далеко на равнине, точно яркие костры, полыхали стога сена.

Осенью, в большом селе Пепелино, недалеко от Марамыша, стал бродить по ночам мертвец, велик ростом, одетый в белый саван. Становилось жутко, когда по пустынной сельской улице медленно двигался облитый лунным светом мертвец, он, казалось, тихо плыл по воздуху. Весть о пепелинском мертвеце достигла и Марамыша. Григорий Иванович вызвал Осокина.

— Церковь в Пепелино долго служила очагом контрреволюции и по требованию трудящихся была закрыта. Но враги не унимаются. Надо поймать пепелинского мертвеца. Сказка о белом саване — дело их рук. Кого думаешь послать?

— Двух милиционеров. Ребята смелые, чертей не боятся!

— Не годится, — выслушав Федота, решительно заявил Русаков: — Как только появятся твои милиционеры, человек в белом саване исчезнет. Он не глуп. Ваша задача — поймать врага, разоблачить его проделки перед народом. Дело в том, что кулаки настаивают на открытии церкви в Пепелино. Для агитации и пустили миф, что человек без покаяния, без церковного обряда перед смертью не найдет «покоя» в земле.

— Советую послать Герасима, он у тебя работает?

— Да, конюхом.

— Поговори с ним. Он опытный разведчик. В помощь дай двух переодетых милиционеров.

На следующий день Осокин вызвал к себе кривого Ераско.

— Слышал, Герасим, о пепелинском мертвеце?

— Бает народ…

— Ну так вот, чтобы через три дня этот мертвец был здесь, в милиции. Понял?

— Отчего не понять, понял, — обидчиво произнес Ераско и, переступив с ноги на ногу, спросил: — А помощь будет?

— Пошлю с тобой двух милиционеров.

Ераско вышел от начальника, уселся возле конюшни и пробормотал:

— Исшо новая должность: мертвецов ловить. Так, кажись, работаю справно. Но, стало быть, без меня не обойтись! А загробного мужичка поймать надо. Спрошу, не слыхал ли он про покойную куму Федосью, ласковая была бабка. — Ераско зажмурил единственный глаз: — Не поминает ли она меня там?

В Пепелино Ераско пришел под вечер и, попросившись на ночлег к пожилой крестьянке Анне Полухиной, положил котомку под лавку и скромно уселся у порога. Словоохотливая хозяйка стала рассказывать сельские новости.

— Мертвец появился да страшный такой! Народ говорит — не к добру! Я на ночь окна ставнями запираю, до утра не сплю! Вдруг постучится…

— Где он бродит? — как бы невзначай спросил Ераско.

— По нижним улицам. А выходит, говорят, из Наймушинского переулка, что к озеру идет, там камыши. Кладбище-то у нас на той стороне озера, в обход — версты две будет.

— Значит, напрямик идет, по воде?

— По воде, милый, по воде, — закивала головой Анна. — По воде и по воздуху.

— Ишь ты, — покачал головой удивленный Ераско.

— Прошлой ночью встретил его на улице старик Елисей, так и упал, едва отходили.

Настала ночь. Спавший в сенях нищий, сунув за пазуху револьвер, незаметно выскользнул через двор и, перевалившись через плетень, зашагал к нижним улицам.

Всходила луна. Спрятавшись за углом дома Ераско ждал таинственного мертвеца.

Село казалось притихшим, точно в ожидании опасности. Через улицу пробежала кошка, забравшись на угол дома, посмотрела зелеными глазами на Ераско. На одной из улиц показалась высокая фигура, закутанная в белую простыню. Ераско, казалось, врос в стену. Мертвец шел медленно, вытянув вперед руки. Сидевшая на углу кошка, жалобно мяукнув, метнулась на землю и стремительно унеслась. Стало жутко. Мертвец приближался. До слуха бобыля донесся замогильный голос:

— Давит меня земля, давит…

Ераско стоял, не шевелясь.

— Давит меня земля, давит, — послышалось уже близко. И белый саван исчез, как видение.

Ераско с облегчением вздохнул, залез в сенки Полухинской избы и уснул. Разбудила его Анна.

— Вставай, похлебай хоть редьки с квасом.

Ераско от еды отказался. Одев котомку, быстро зашагал к леску.

— Вот что, ребята, — сообщил он милиционерам, — мертвеца я видел ночью. Одному из вас надо спрятаться в Наймушинском переулке, на берегу озера. Как только мертвец появится на лодке, не трогать, пускай идет в село, комедь ломать. Отойдет от берега — лодку перегнать в другое место. А мы, — обратился Ераско ко второму милиционеру, — будем ждать его на перекрестке. Тут и приступим к нему с двух сторон.

Как только стемнело, они направились к селу. Ераско занял с одним из милиционеров свой наблюдательный пункт, второй направился к озеру. Выплыла луна, посеребрила водную гладь, залила спящее село бледным светом.

Ждать пришлось недолго. Белый саван выплыл из переулка и леденящим голосом протянул заунывно:

— Давит меня земля, давит…

Преодолевая страх, бобыль подал знак товарищу. Выхватив оружие, оба метнулись к «мертвецу».

Тот скинул саван. Ераско, к своему удивлению, узнал расстригу. Никодим, сделав огромный прыжок, навалился на милиционера, подмял его под себя. Стрелять было нельзя. Ераско бегал вокруг барахтавшихся людей и, выбрав момент, стукнул Елеонского по голове рукояткой револьвера. Никодим затих.

Скрутив руки «мертвецу», милиционер дал свисток — знак товарищу, сидевшему в засаде у озера.

В полдень Никодим а привезли в уездную милицию.

— Откуда, муж праведный, явился? — рассматривая обросшего длинными волосами Никодима, спросил Осокин.

— Из мира, где несть ни печали, ни воздыхания, а жизнь вечная, — смиренно ответил тот и опустил глаза.

— Давно скончались?

Расстрига вздохнул:

— В девятнадцатом году при крушении града Гоморры, сиречь Марамыша… Нет ли у вас покурить? — спросил он уже беспечно.

— Удивительно, как вы сохранились в земле! — спрятав улыбку, произнес Осокин, передавая Никодиму табак.

— Тело мое нетленно, душа бессмертна…

Ераско, сидевший у порога с винтовкой в руке, сплюнул.

— Дать ему, лохматому черту, по загривку и весь разговор! — заметил он сердито.

— Пришвартоваться к месту! — видя, что бобыль поднимается с порога, скомандовал Федот.

Елеонский скосил глаза на Ераска.

— У мудрого Соломона сказано: на разумного сильнее действует выговор, чем на глупого сто ударов! — и, повернувшись к Осокину, промолвил: — Продолжим нашу душеспасительную беседу?

— Для чего вы одели саван и бродите по ночам?

Никодим аккуратненько скрутил цыгарку и потянулся через стол к Осокину:

— Разрешите прикурить?

Тот предусмотрительно убрал лежавший на столе револьвер и подал расстриге спички.

— У пророка Исайи… — выпуская клубы дыма, начал расстрига.

— Пророка оставьте в покое! Говорите по существу! — прервал его резко Осокин.

— Хорошо, — Никодим решительно поднялся на ноги. — Мы против закрытия церкви.

— Кто это «мы»?

Елеонский молчал.

Через час расстрига в сопровождении Ераска шагал к Марамышской тюрьме.

Путь Никодима лежал мимо дома, где жил Русаков. Увидев Ераска с «мертвецом», Григорий Иванович подвел гостившего у него Андрея к окну.

— Этот оружия не сложит… И, к сожалению, он не одинок.

— Ничего, вычистим!

Разговор перешел на близких людей.

— Как живет Епифан?

— Работает председателем волисполкома.

— А Осип?

— В комитете бедноты.

Григорий Иванович распахнул окно. Над Марамышем вставало солнце. Где-то пыхтел локомобиль, визжали пилы, раздавался стук топоров и длинной вереницей тянулись подводы с лесом.

В Зауралье наступил восстановительный период.

Конец второй книги

Примечания

1

Трамот — транспортно-мобилизационный отдел исполкома.

(обратно)

2

Аллаш-ордынцы — контрреволюционная, националистическая организация казахов.

(обратно)

3

Мон шер (франц.) — мой друг.

(обратно)

4

Германия превыше всего.

(обратно)

5

Добрый вечер, девушка, как отдыхали?

(обратно)

6

Насыбай — жевательный табак.

(обратно)

7

Шокпар — дубинка с утолщением на конце, оружие рукопашного боя.

(обратно)

8

Соил — длинный шест с петлей для поимки лошадей, также служит оружием.

(обратно)

9

Сырец — готовый в формах сырой кирпич, складываемый для просушки.

(обратно)

10

Албасты — злой дух, черт.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • *** Примечания ***