КулЛиб электронная библиотека 

Великолепная Софи [Джорджетт Хейер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джорджетт Хейер Великолепная Софи

I

Дворецкий, с первого взгляда, как он потом говорил, узнав в вошедшем единственного брата ее милости, приветствовал сэра Гораса низким поклоном и взял на себя смелость сказать, что, хотя миледи сегодня никого не принимает, она будет рада видеть брата. Такая честь не произвела на сэра Гораса никакого впечатления, он протянул пальто с накидкой одному из лакеев, шляпу и трость другому, бросил перчатки на мраморный столик и сказал, что он в этом не сомневался, попутно спросив у Дассета, как дела. Дворецкий, одновременно польщенный тем, что его имя не забыто, и задетый свободными и непринужденными манерами сэра Гораса, ответил, что у него все настолько хорошо, насколько это вообще возможно, и что он счастлив (если будет позволено так выразиться) видеть сэра Гораса ни на день не постаревшим с тех пор, как он в последний раз имел удовольствие доложить ее милости о приходе брата. Церемонно ступая, он проводил гостя по внушительной лестнице к голубому салону, где в съехавшем набок чепце, лежа на софе возле камина, тихо дремала леди Омберсли, накрывшись шалью. Мистер Дассет одним взглядом охватил открывшуюся картину, кашлянул и, тщательно выговаривая слова, объявил:

— Сэр Горас Стэнтон-Лейси, миледи!

Внезапно разбуженная леди Омберсли бессмысленно таращилась одно неуловимое мгновение, схватившись за чепчик, а затем тихо вскрикнула:

— Горас!

— Здравствуй, Лиззи, как ты поживаешь? — сказал сэр Горас, проходя через комнату, и ласково похлопал сестру по плечу.

— Боже мой, как ты меня напугал! — воскликнула ее милость, давая выход обуревавшим ее чувствам.

Дворецкий, терпеливо досмотрев эти проявления восторга, прикрыл дверь за воссоединившимися братом и сестрой и направился рассказывать своим подчиненным, что, как ему сообщили, проживший долгое время за границей джентльмен, сэр Горас, избран правительством для выполнения дипломатической миссии, чересчур деликатной для их понимания.

А дипломат между тем грелся, стоя спиной к огню, нюхал табак и говорил сестре, что она пополнела.

— Конечно, мы оба не стали моложе, — подлил он масла в огонь. — Но по тебе можно сказать, что прошло лет пять с нашей последней встречи, Лиззи, а если мне не изменяет память, это не так.

Напротив камина висело большое позолоченное зеркало, и во время беседы сэр Горас с критическим одобрением, но не тщеславно рассматривал свое отражение. Он хорошо выглядел в свои сорок пять. Если бы даже он немного поправился, то при его росте значительно выше шести футов это было бы малозаметно. Он был крупным и изящным мужчиной, пропорционально сложенным, с красивым лицом и пышными, не тронутыми сединой, темными волосами. Одевался он всегда элегантно, но был достаточно мудр для того, чтобы не следовать тем особенностям моды, которые способны подчеркнуть несовершенства фигуры, обусловленные возрастом. «Взгляните на беднягу Принни, — говаривал сэр Горас менее разборчивым приятелям. — Вот всем нам урок!»

Его сестра покорно выслушала скрытый упрек. Двадцать семь лет супружества оставили на ней свой след; а восьмикратное подношение сумасбродному и далекому от благодарности супругу плодов любви давным-давно лишило ее каких-либо намеков на красоту. У нее было неважное здоровье, уступчивый характер, и она любила повторять, что лучшее время следить за своей внешностью — это будучи бабушкой.

— Как дела у Омберсли? — спросил сэр Горас скорее из любезности, чем из интереса.

— Его немного беспокоит подагра, а в остальном неплохо, — ответила она.

Сопровождая свои слова кивком, сэр Горас сухо проронил:

— Всегда слишком много пил. Впрочем, ему, должно быть, под шестьдесят, так что вряд ли у тебя появились новые беды, не так ли?

— Нет, нет! — поспешила сказать его сестра. Многочисленные измены лорда Омберсли хоть и задевали, становясь широко известными, но не сильно волновали ее, и все же ей не хотелось обсуждать их со своим столь откровенным родственником, поэтому она резко сменила тему, спросив, откуда он прибыл.

— Из Лиссабона, — ответил он, беря еще одну понюшку табаку.

Леди Омберсли была захвачена врасплох. Прошло уже два года с момента окончания Полуостровной войны, а последние известия о сэре Горасе пришли из Вены, где тот играл таинственную роль в работе Конгресса, так грубо прерванной бегством этого ужасного монстра с Эльбы.

— О! — сказала она немного озадаченно. — Конечно, у тебя ведь там дом! Я и забыла! А как поживает дорогая София?

— По правде говоря, — сказал сэр Горас, закрывая табакерку и убирая ее в карман, — именно из-за Софи я и приехал.

Уже пятнадцать лет сэр Горас был вдовцом, и за это время он ни разу не попросил сестру о помощи по воспитанию дочери, не воспользовался се непрошенным советом, и при этих словах ее охватило смущение. Она сказала:

— Да, Горас? Милая Софи, я не видела ее уже около четырех лет. Сколько ей сейчас? Я думаю, ей скоро выезжать в свет?

— Она давно уже выезжает, — ответил сэр Горас. — Только этим и занята. Ей двадцать.

— Двадцать! — воскликнула леди Омберсли. Она посчитала в уме и подтвердила:

— Да, так и есть, ведь моей Сесилии уже девятнадцать, а я помню, что Софи родилась почти на год раньше. Боже мой, да! Бедная Марианна! Она была так прелестна!

Сэр Горас без труда вызывал в воображении облик своей умершей жены.

— Да, действительно, — согласился он. — Ты знаешь, все проходит. Софи не очень похожа на нее — скорее на меня!

— Я знаю, какое она для тебя утешение, — вздохнула леди Омберсли. — И, дорогой Горас, что может быть трогательнее твоей преданности ребенку!

— Я ничуть не предан, — прервал сэр Горас. — Я бы ни за что не держал ее при себе, если бы она причиняла беспокойство. Милая крошка Софи!

— Да, дорогой, без сомнения, но таскать малышку за собой по всей Испании и Португалии, когда ей было бы гораздо лучше в хорошей школе…

— Только не ей! Там бы она выучилась только скучать, — цинично произнес сэр Горас. — Кроме того, сейчас меня бесполезно упрекать — слишком поздно! Дело в том, Лиззи, что я попал в затруднительное положение. Я бы хотел, чтобы ты позаботилась о Софи, пока я буду в Южной Америке!

— В Южной Америке? — задохнулась леди Омберсли.

— В Бразилии. Я не собираюсь там задерживаться надолго, но взять малышку Софи с собой не могу, не могу я оставить ее и с Тилли, потому что Тилли умерла. Пару лет назад, в Вене. Очень не вовремя, но полагаю, она это сделала не нарочно.

— Тилли? — тупо переспросила леди Омберсли.

— Господи, Элизабет, не надо повторять все, что я говорю! Что за ужасная привычка! Мисс Тиллингем, гувернантка Софи!

— Боже мой! Уж не хочешь ли ты сказать, что сейчас у девочки нет гувернантки?

— Ну, конечно же, нет! Ей и не надо! Когда мы были в Париже, у нее всегда было много компаньонок, а в Лиссабоне это уже не имело значения. Но в Англии оставить ее одну я не могу.

— Еще бы! Но, мой дражайший Горас, хотя я бы все для тебя сделала, я не совсем уверена…

— Чепуха! — бодро произнес сэр Горас. — Она будет прекрасной подругой для твоей дочери — как ее там? Сесилия? Моя дорогая крошка! Ты знаешь, ведь у нее нет ни одного недостатка!

Такой отцовский отзыв заставил его сестру прищуриться и вызвал слабый протест с ее стороны. Сэр Горас не обратил на него внимания.

— Более того, она не доставит вам никаких хлопот, — добавил он. — У нее есть голова на плечах, у моей Софи. Я никогда за нее не волновался.

Хорошо зная характер брата, леди Омберсли легко в это поверила, но так как она была столь же беззаботна, ни одно замечание не сорвалось с ее уст.

— Я уверена, она милая девочка, — согласилась она. — Но понимаешь, Горас…

— Кроме того, ей пора выходить замуж, — убеждал сэр Горас, садясь в кресло перед камином. — Я знаю, что смогу положиться на тебя. Займись этим, ведь ты ее тетя! И моя единственная сестра, кстати.

— Я была бы счастлива выводить ее в свет, — задумчиво проронила леди Омберсли. — Дело в том, что мне… Боюсь, что… Видишь ли, прошлогоднее представление Сесилии в свете обошлось очень дорого, а перед тем Мария вышла замуж, а Хьюберт поступил в Оксфорд, не говоря уже о плате за учебу бедняги Теодора в Итоне…

— Если тебя беспокоят расходы, Лиззи, то их я беру на себя. Тебе не придется представлять ее ко двору, этим займусь я по возвращении, если же ты вообще не хочешь касаться этой проблемы, я обращусь к другой леди. А сейчас я хочу, чтобы она общалась со своими кузинами, вращалась в подобающем ей кругу — ты ведь знаешь порядок!

— Конечно знаю, а о проблеме и речи нет. Но мне все же кажется, что, возможно, ничего не выйдет. Мы не так уж много развлекаемся.

— А надо бы, имея на руках целую ораву девушек, — резко сказал сэр Горас.

— Но, Горас, у меня нет на руках оравы девушек, — протестующе воскликнула леди Омберсли. — Селине всего шестнадцать, а Гертруда и Амабель только что вышли из детской.

— Теперь понимаю, — снисходительно произнес сэр Горас, — ты боишься, что она затмит Сесилию. Нет, нет, моя дорогая! Осмелюсь предположить, ты считаешь ее очень красивой. Но Сесилия — это нечто особенное. Помнится, я так подумал, увидев ее в прошлом году. Я был поражен, так как ты никогда не поднималась над общим уровнем, Лиззи, а Омберсли я всегда считал некрасивым.

Сестра спокойно выслушала последнее суждение, но eе сильно задело подозрение в столь постыдных мыслях о племяннице.

— Даже если я настолько отвратительна, эти соображения меня уже не волнуют, — добавила она. — Еще не было официального оглашения, Горас, но ни минуты не колеблясь, сообщаю тебе, что Сесилия вскоре вступит в очень завидный брак.

— Тем лучше, — произнес сэр Горас. — У тебя появится больше времени, чтобы оглядеться в поисках мужа для Софи. У тебя не возникнет трудностей. Она привлекательна и вскоре унаследует приличное состояние, помимо того, что ей оставила мать. Не стоит думать, что она выскочит замуж, не посчитавшись с нами. Она разумная девушка, достаточно поездила по свету и теперь тертый калач. А кого ты выбрала для Сесилии?

— Лорд Чарльбери просил у Омберсли ее руки, — ответила сестра, раздуваясь от гордости.

— Кто, Чарльбери? — переспросил сэр Горас. — Очень хорошо, Элизабет. Должен признаться, я не думал, что вам так повезет. Красота — еще далеко не все, а то, как Омберсли проматывал состояние, когда я в последний раз его видел…

— Лорд Чарльбери, — натянуто проговорила леди Омберсли, — очень богатый человек, и его не тревожат такие вульгарные соображения. Он сам мне признался, что влюбился с первого взгляда!

— Превосходно! — заметил сэр Горас. — Я думаю, он долго охотился за женой — ему ведь не меньше тридцати, так ведь? Но если он чувствует к девушке настоящую нежность, что ж, тем лучше! Это укрепит его интерес к ней!

— Да, — согласилась леди Омберсли. — Я убеждена, они будут отлично ладить. Весь он — любезность и дружелюбие, по манерам — истинный джентльмен, превосходный ум, такой человек обречен нравиться.

Сэр Горас, которого мало занимали дела племянницы, согласился:

— Хорошо, хорошо, он просто образец совершенства, и Сесилия может благодарить судьбу за такого жениха. Я надеюсь, ты так же успешно управишься и для Софи!

— Конечно, я бы хотела попробовать, — ответила она, вздыхая. — Но есть одно затруднение, потому что… Видишь ли… Дело в том, что, боюсь, Чарльзу это не понравится!

Сэр Горас напряг память.

— Мне казалось, его зовут Бернард. А почему ему не понравится?

— Я говорю не об Омберсли, Горас. Ты должен помнить Чарльза!

— Ну конечно, если ты имеешь в виду своего старшего сына. Я помню его! Но кто ему дал право что-то говорить, и какого черта он может возразить против Софи?

— О нет, не против нее! Я уверена, он так не поступит! Но, боюсь, ему не понравится, что мы начнем веселиться! Полагаю, ты не видел объявления о его скорой женитьбе, он помолвлен с мисс Рекстон.

— Как, уж не с дочерью ли старого Бринклоу? Честное слово, Лиззи, ты неплохо постаралась! Никогда не думал, что у тебя столько здравого смысла! Вот это завидная партия! Тебя следует поздравить!

— Да, — произнесла леди Омберсли. — О, да! Мисс Рекстон просто прелесть. У нее тысяча достоинств. Самые придирчивые не смогут меня опровергнуть.

— Мне она кажется ужасно скучной, — признался сэр Горас.

— Чарльза, — произнесла леди Омберсли, печально глядя в огонь, — не интересуют слишком оживленные или — ну, чересчур безрассудные — девушки. Хотя, по-моему, мисс Рекстон немного недостает живости. Но, Горас, не следует обращать на это внимание, ведь сама я никогда не была «синим чулком», а в наше время, когда так много перевозбужденных девиц, было просто счастье найти одну… Чарльз считает, что мисс Рекстон приличествует атмосфера степенности, — торопливо закончила она.

— Лиззи, просто невероятно, чтобы твой с Омберсли сын был таким занудой, — бесстрастно заметил сэр Горас. — Ты ведь не изменяла мужу, а?

— Горас!

— Конечно же нет, я знаю! И вовсе не надо злиться! Пусть это был не старший сын, тем лучше! Все же странно — я часто так думал! Впрочем, мне все равно, он женится, и слава Богу! Хотя это не объясняет, почему ты должна считаться с его симпатиями и антипатиями!

Леди Омберсли оторвала взгляд от тлеющих поленьев и посмотрела на брата.

— Ты, наверное, не в курсе, Горас?

— Так и я о том же! — парировал он.

— Да, но… Горас, Матиас Ривенхол завещал все свое состояние Чарльзу!

Сэр Горас считался очень проницательным человеком, но даже ему оказалось трудно переварить эту новость. Секунду-другую он бессмысленно глядел на сестру, а потом выдавил:

— Ты говоришь о старом дяде Омберсли?

— Да, о нем.

— О набобе?

Леди Омберсли кивнула, но брат продолжал допытываться:

— О том, который разбогател в Индии?

— Да, и мы всегда считали… Он сказал, что Чарльз единственный разумный Ривенхол, помимо него самого, и оставил ему все, Горас, все!

— О Боже!

Казалось, это восклицание послужило толчком, и леди Омберсли снова закивала, подавленно глядя на брата и теребя в руках бахрому шали.

— Так это Чарльз задает тон! — произнес сэр Горас.

— Он очень щедр, — печально произнесла леди Омберсли. — Мы не можем не осознавать этого.

— Чертов наглец! — вскричал сэр Горас, сам отец. — И что же он сделал?

— Ты все время за границей, Горас, и поэтому, наверное, не знаешь, что у бедняги Омберсли куча долгов.

— Кто же об этом не знает! Он всегда этим озабочен! Уж не хочешь ли ты сказать, что мальчик был настолько глуп, что погасил долги?

— Но, Горас, кто-то должен был это сделать! — запротестовала она. — Ты даже не представляешь, как плохи были дела! Чтобы содержать младших детей… Вот почему Чарльза так обрадовала успешная помолвка Сесилии!

— Он что, содержит всю вашу ораву? Тем более глупец! А как он поступил с закладными? Омберсли давно бы все промотал, если бы большая часть его земель не входила в майорат!

— Я не очень разбираюсь в майоратах, — ответила сестра, — но боюсь, Чарльз поступил не совсем так, как следовало. Омберсли был сильно рассержен и незаслуженно, по-моему, обозвал Чарльза змеиным жалом! Казалось, что достигнув совершеннолетия, Чарльз мог бы все облегчить для своего бедного отца, если бы он чувствовал хоть малейшую благодарность по отношению к нему! Но ничего не могло заставить его разбить майорат, все осталось без изменений, поэтому нельзя винить Омберсли за то, что он сердится! А потом умирает этот отвратительный старик, этот дядюшка…

— Когда? — спросил сэр Горас. — Как могло получиться, что я до сих пор ничего не знал?

— Больше двух лет назад, и…

— Тогда понятно. В то время я был чертовски занят делами с герцогом Ангулемским, а после разговоры утихли. Ручаюсь, что все произошло во время Тулузы. Однако в прошлом году при встрече ты даже не упомянула об этом, Лиззи!

Несправедливость обвинения сильно задела его сестру, и она возмутилась:

— Как я могла думать о таких вещах, когда этот монстр Бонапарт был на свободе и повсюду воевали, а банки приостановили платежи, и Бог знает что еще! А ты, не предупредив, нагрянул из Брюсселя и просидел со мной едва ли двадцать минут! Я была в таком смятении, что могла лишь отвечать на твои вопросы!

Сэр Горас, терпеливо выслушав эту тираду, вернулся к тому, что его занимало:

— Возмутительно! Я не буду говорить, что Омберсли слегка переусердствовал, это и так очевидно, но все же против собственной воли отстранить человека от ведения дел и подчинить его сыну, который, бесспорно, этим пользуется!

— Да нет же! — слабо возразила леди Омберсли. — Чарльз очень чуток к отцу! Я тебя уверяю, он всегда его уважал! Но сейчас, когда Чарльз взял все в свои руки, это немного задевает Омберсли.

— Ну и дела!

— Да, хорошо, что об этом не известно широко. Хотя, не могу отрицать, отчасти так даже лучше. Можешь мне не верить, Горас, но в доме нет ни единого неоплаченного чека!

После минутного размышления она пояснила:

— По крайней мере, не знаю, как насчет личных долгов Омберсли, но всеми этими ужасными счетами по содержанию дома, которые Экингтон — помнишь Экингтона, агента Омберсли, — выставлял нам, а также платежами в Итон и Оксфорд — всем этим, мой дорогой брат, занимается Чарльз!

— Ты ведь не хочешь сказать, что Чарльз настолько глуп, что пустил все состояние старого Мэта Ривенхола на содержание этой казармы — вашего дома! — воскликнул сэр Горас.

— Нет. Ах, нет! Я совсем не разбираюсь в делах, так что меня бесполезно спрашивать, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… ну… позволить ему самостоятельно управлять имуществом.

— Лучше скажи, вынудил его! — мрачно произнес сэр Горас. — В странное время мы живем! Я понимаю мальчика, но Боже мой, мне вас жаль!

— О, пожалуйста, поверь, это не так! — горестно вскричала леди Омберсли. — Я не хочу, чтобы ты думал… Чтобы ты считал Чарльза неприятным, ведь он не такой, если его не выводить из себя; а надо признать, это мало кому удавалось! Вот почему я думаю, дорогой Горас, что если он не захочет, чтобы я позаботилась о Софи, мне не следует противоречить ему!

— Вздор! — сказал сэр Горас. — Почему он не должен захотеть?

— Мы… мы решили не устраивать приемов в этом сезоне, за исключением неизбежных. Самое неприятное, что пришлось перенести свадьбу Чарльза из-за тяжелой утраты, которую понесла мисс Рекстон. Ее семья еще шесть месяцев не снимет черные перчатки по одной из сестер леди Бринклоу. Ты знаешь, все Бринклоу тщательно соблюдают правила поведения. Эжени посещает лишь очень тихие приемы, и естественно ожидать от Чарльза, что он разделит ее скорбь!

— Боже, Элизабет, мужчина не должен носить черные перчатки по тетке той, на ком он еще не женат!

— Да, конечно, но Чарльз ей сочувствует, а, кроме того, еще и Чарльбери!

— А с ним-то, черт возьми, что?

— Свинка, — трагически ответила леди Омберсли.

— Что? — сэр Горас расхохотался. — Да, видать это еще тот парень, если умудрился заболеть свинкой, когда надо было жениться на Сесилии.

— Послушай, Горас. Я должна тебе сказать, что ты несправедлив к нему. Он-то чем виноват? Это и так для него унизительно! И более того, чрезвычайно не вовремя, так как если бы он сейчас был здоров, то, благодаря своей любезности, не говоря уж о превосходных манерах и обходительности, непременно расположил бы Сесилию к себе! Но эти девчонки так глупы и забивают головы романтическими бреднями, не говоря уж о капризах. Как бы там ни было, я рада, что Сесилия не похожа на этих ужасных современных мисс, и, конечно же, она послушается своих родителей! Однако что может быть несвоевременнее свинки лорда Чарльбери!

Сэр Горас, вновь доставая табакерку, весело и понимающе взглянул на сестру.

— И какой же каприз у мисс Сесилии? — спросил он.

Леди Омберсли, зная, что старший сын посоветовал бы ей благоразумно промолчать, не смогла устоять перед искушением выложить все брату.

— Ты ведь никому не расскажешь, правда, Горас? — попросила она. — Глупышка думает, что она влюблена в Огэстеса Фонхоупа!

— Это один из выводка Латтервортов? — спросил сэр Горас. — Да ведь он ей не пара!

— Боже мой, и не говори об этом! Ведь он младший сын и без малейшей надежды на наследство! К тому же еще и поэт.

— Это очень опасно, — согласился сэр Горас. — Может быть, я его видел. Каков он из себя?

— Довольно красивый! — в отчаянии сказала леди Омберсли.

— Как, в стиле лорда Байрона? Он слишком много на себя берет!

— Н-нет. Он такой же белокурый, как и Сесилия, совсем не хромает и, хотя его произведения, написанные белым стихом, очень милы, вряд ли они будут иметь успех. Я хочу сказать, им далеко до поэзии лорда Байрона. Это очень досадно, так как публикации стоят дорого, а расходы несет он… или, скорее, леди Латтерворт, насколько я знаю.

— Я, кажется, вспомнил его, — сказал сэр Горас, подумав. — В прошлом году он был в Брюсселе со Стюартом. Послушай моего совета, выдай дочь за Чарльбери как можно скорее!

— Ну, я так и сделаю, если… сказать по правде, я не смогу, если он ей противен! Ты же видишь, Горас, что пока он лежит больной, я ничего не могу сделать!

Сэр Горас кивнул.

— Тогда она выйдет за поэта.

— Не говори так! Чарльз думает, что будет разумно не ездить туда, где Сесилия может его встретить, вот еще одна причина, по которой мы сейчас живем очень замкнуто. Это чрезвычайно неприятно. Я думаю, было бы намного проще, если бы этот бедняга был низкого происхождения — искатель счастья, купеческий сын или что-нибудь в том же роде! Тогда можно было бы отказать ему от дома и запретить Сесилии общаться с ним на балах без крайней необходимости, и мы бы никогда не встречались с ним в свете. Но Фонхоупов можно встретить везде! Что может быть досаднее! Чарльз терпеть его не может, даже зная, что такой неприятие может оскорбить его семью. Альмерия Латтерворт — одна из моих старинных подруг!

Сэр Горас, которому уже надоел этот разговор, зевнул и лениво произнес.

— Думаю, тебе не о чем беспокоиться. Все Фонхоупы бедны как церковные крысы, скорее всего леди Латтерворт так же мало желает этой свадьбы, как и ты.

— Ничего подобного! — сердито возразила она. — Леди Латтерворт предельно безрассудна, Горас! Огэстес получает все, что пожелает! Она делает такие недвусмысленные намеки… Я не знала, что думать, еще меньше знала, что отвечать. Пришлось сказать, что лорд Чарльбери просил позволения поговорить с Сесилией и что он ей, я думаю, небезразличен! Мне и в голову не могло прийти, что Огэстес столь невоспитан, и посмеет обратиться к Сесилии, не испросив прежде разрешения у Омберсли, а именно это он и сделал!

— Ну, хорошо! — сказал сэр Горас. — Если она так привязана к нему, будет лучше, если вы разрешите ей принимать его. Ведь он ей ровня, а если она захочет выйти замуж за младшего сына без гроша в кармане, что ж, это ее дело.

— Если бы дело касалось Софии, ты бы так не говорил! — заметила его сестра.

— Софи не так глупа.

— Сесилия тоже не глупа! — оскорбленно заявила леди Омберсли. — Если ты видел Огэстеса, то ты не должен удивляться! К нему нельзя не почувствовать расположения! Так было и со мной. Но Чарльз прав, и я с ним полностью согласна, нельзя этого допускать!

— Ладно, компания кузины отвлечет ее внимание и, возможно, направит ее мысли в другое русло, — примирительно произнес сэр Горас.

Леди Омберсли очень поразила эта мысль. Ее лицо просветлело, и она сказала:

— Неужели? Знаешь, она немного застенчива и с трудом сходится с людьми; с тех пор, как ее лучшая подруга мисс Фристон вышла замуж и переехала жить в центральные графства Англии, у нее не было подруги, которой можно доверить самое сокровенное. А теперь, если дорогая София будет жить с нами…

Она замолчала, продолжив мысль в уме. Она была все еще поглощена этим, когда дверь салона открылась и вошел старший сын.

Благородному Чарльзу Ривенхолу было двадцать шесть лет, но довольно резкие черты лица вкупе с самоуверенными манерами создавали впечатление, что он на несколько лет старше. Это был высокий, сильный молодой человек, казалось, что обмену любезностями в гостиной матери он предпочитал объезд земель отца. Он почти всегда был одет в костюм для верховой езды, а не в модные панталоны, свободным стилем повязывал галстуки, признавал лишь минимум крахмала на своих рубашках, абсолютно пренебрегая такими признаками щегольства, как брелки, кармашки для часов, чудаковатые очки, и оскорблял своего портного требованием кроить пиджаки таким образом, чтобы в них можно было облачиться без помощи камердинера. Говорят, что слышали, как он просил небеса о том, чтобы его никогда не принимали за денди, на что его друг, мистер Киприан Вичболд, резонно заметил, что для этого не надо небесного вмешательства. Настоящих денди, строго добавил мистер Вичболд, отличают как утонченное обращение, так и изысканное платье, что вместе делает их желанными посетителями любой гостиной, тогда как понятия мистера Ривенхола о любезности проявлялись в холодной учтивости по отношению к тем, к кому он не питал особого расположения, а его манеры, включая привычку, не мигая, глядеть в лицо тому, против чьей претенциозности он возражал, и произносить вслух уничижительные замечания, навсегда закрывающие доступ в свет, были далеки от притягательных. Что вместе создавало опасность (как выразился мистер Вичболд) быть принятым скорее за грязную скотину.

Пока Чарльз закрывал за собой дверь, его мать подняла голову, слегка вздрогнула и, явно волнуясь, что задело ее брата, произнесла:

— О! Чарльз! Это ты! Подумать только! Твой дядя Горас!

— Дассет уже сообщил мне, — отозвался мистер Ривенхол. — Здравствуйте, сэр.

Он пожал дяде руку, подвинул стул и сел, вежливо вовлекая сэра Гораса в разговор. Его мать, нервно теребившая в руках сначала бахрому шали, а потом свой носовой платок, прервала этот обмен любезностями:

— Чарльз, ты помнишь Софи? Твою маленькую кузину!

Мистер Ривенхол не был похож на того, кто помнит свою маленькую кузину, тем не менее он невозмутимо сказал:

— Ну, конечно. Надеюсь, она здорова, сэр?

— Да она никогда ничем не болела за исключением кори, — ответил сэр Горас. — Ты скоро сам ее увидишь, твоя мама согласилась позаботиться о ней, пока я буду в Бразилии.

Было очевидно, что такой способ сообщать новости не понравился леди Омберсли, поэтому она поспешила вмешаться:

— Это еще не решено окончательно, хотя я бы с радостью приютила дорогую девочку моего брата у себя. Я также подумала, Чарльз: как приятно было бы Сесилии! Ты знаешь, они с Софией почти ровесницы.

— В Бразилии? — переспросил мистер Ривенхол. — Это должно быть очень интересно. Вы долго намерены там пробыть, сэр?

— О нет, — неопределенно ответил сэр Горас. — Вероятно, нет. Это зависит от обстоятельств. Я уже говорил твоей матери, что буду ей чрезвычайно обязан, если она найдет подходящего мужа для моей Софи. В этом возрасте она сама вышла замуж, и насколько я слышал, она в этом деле знаток. Кажется, тебя следует поздравить, мой мальчик?

— Да, спасибо, — мистер Ривенхол слегка поклонился.

— Если ты не возражаешь, Чарльз, я была бы счастлива принять Софию, — умиротворенно сказала леди Омберсли.

Он раздраженно взглянул на нее и ответил:

— Прошу вас, поступайте, как вам угодно, сударыня. Не понимаю, при чем здесь я.

— Я, конечно, объяснила твоему дяде, что мы живем очень тихо.

— Софи на это наплевать, — благодушно произнес сэр Горас. — Она молодая, всегда найдет для себя занятие, ей одинаково хорошо и в испанской деревне, и в Вене, и в Брюсселе.

Услышав это, леди Омберсли резко выпрямилась.

— Только не говори мне, что в прошлом году ты таскал ребенка в Брюссель!

— Конечно же, она была в Брюсселе! А где, черт возьми, ей надо было быть? — запальчиво ответил сэр Горас. — Не хотела же ты, чтобы я оставил ее в Вене, а? Кроме того, ей понравилось в Брюсселе. Мы встретили там множество друзей.

— Но опасность!

— Фу! Чепуха! Какая же опасность, если командовал Веллингтон!

— Когда, сэр, мы будем иметь удовольствие видеть мою кузину? — вставил мистер Ривенхол. — Будем надеяться, что после превосходных развлечений на Континенте жизнь в Лондоне не покажется ей очень скучной.

— Только не ей! — произнес сэр Горас. — Никогда не видел Софи, сидящей без дела. Предоставьте ее самой себе! Я всегда так поступаю, и это никогда не приносило вреда. Я точно не знаю, когда она прибудет. Вероятно, она захочет увидеться со мной до моего отъезда, но вряд ли она успеет приехать в Лондон до моего отплытия.

— Вряд ли успеет до… Горас, ты сам должен привезти ее ко мне! — воскликнула его сестра, явно скандализованная. — В ее возрасте — и путешествовать в одиночку! Никогда о таком не слышала!

— Она не одна. С ней будут горничная — дракон, а не женщина, проехала с нами по всей Европе, — а также Джон Поттон.

Увидев, что его племянник приподнял брови, он счел нужным пояснить:

— Это грум, курьер, мастер на все руки! Он присматривает за Софи с ее детских лет.

Он вытащил часы и взглянул на стрелки.

— Теперь, когда мы все уладили, мне надо идти, Лиззи. Позаботься о Софи и найди ей хорошего жениха, я на тебя надеюсь. Это очень важно, потому что… У меня нет времени объяснять. Думаю, она расскажет сама.

— Но, Горас, мы не все уладили! — запротестовала его сестра. — И Омберсли расстроится, если не увидит тебя! Я надеялась, что ты пообедаешь с нами!

— Нет, не могу, — ответил он. — Я обедаю в Карлтон-Хауз. Передавай привет Омберсли; думаю, что на днях снова увижу его!

Затем он небрежно поцеловал сестру, сердечно похлопал ее по плечу и вышел в сопровождении племянника.

— Можно подумать, именно этого я хотела! — возмущенно произнесла леди Омберсли, когда Чарльз вернулся в комнату. — И я не имею ни малейшего представления, когда девочка приедет!

— Это неважно, — сказал Чарльз с равнодушием, рассердившим ее. — Ты распорядишься, чтобы ей приготовили комнату, и она может приехать, когда захочет. Будем надеяться, она понравится Сесилии, когда та узнает ее получше.

— Бедняжка! — вздохнула леди Омберсли. — Знаешь, я страстно хочу заменить ей мать, Чарльз! Должно быть, она ведет очень странную и одинокую жизнь!

— Без сомнения странную, но едва ли одинокую, если она ведет хозяйство у моего дяди. Я предполагаю, что с ней живет какая-нибудь женщина постарше — гувернантка или что-то в этом роде!

— Конечно, так должно было бы быть, но твой дядя ясно мне сказал, что гувернантка умерла, когда они жили в Вене! Мне бы не хотелось так говорить о единственном брате, но создается впечатление, что Горас не способен позаботиться о дочери!

— Совершенно не способен, — сухо согласился он. — Полагаю, тебе не придется жалеть о своей доброте, мама.

— О нет, конечно, нет! — воскликнула она. — Твой дядя так говорил о девочке, что мне страшно захотелось ее увидеть! Бедняжка, я думаю, с ее желаниями и удобствами никогда не считались! Я бы рассердилась на Гораса, если бы он еще хоть один раз повторил, что она умница и не поставляла ему хлопот. Думаю, он никому не позволит доставить ему хлопоты — вряд ли найдется более эгоистичный человек! София, наверное, унаследовала приятный характер своей матери. Не сомневаюсь, что она будет прекрасной компанией Сесилии.

— Надеюсь, так и будет, — сказал Чарльз. — Это напомнило мне кое о чем, мама! Я только что перехватил одно из цветочных подношений этого молокососа сестре. Эта записка была вложена в букет.

Леди Омберсли взяла послание и в испуге посмотрела на него.

— Что мне с этим делать? — спросила она.

— Брось его в огонь, — посоветовал он.

— О нет, Чарльз, я не могу! По-моему, это недопустимо! Кроме того, может, эта записка адресована мне от его матери!

— Очень маловероятно, но если ты так думаешь, тебе нужно прочесть се.

— Конечно, так поступить — это мой долг, — согласилась она с несчастным видом.

Он сделал презрительное лицо, но промолчал, и после минутного замешательства она сломала печать и развернула листок.

— О, посмотри, это стихи! — воскликнула она. — Причем очень милые. Чарльз, послушай:

Когда, о Нимфа, луч из синих глаз
Мятущуюся душу мне пронзает…
— Благодарю, я не разбираюсь в стихах, — резко прервал мистер Ривенхол. — Бросьте их в огонь, сударыня, и скажите Сесилии, чтобы она впредь не получала писем без вашего позволения!

— Да, но ты действительно считаешь, что это надо сжечь Чарльз? А если это окажется единственным экземпляром. Может быть, он хочет их напечатать!

— Он не посмеет печатать такое ни об одной из моих сестер! — мрачно произнес мистер Ривенхол, повелительно протянув руку.

Леди Омберсли, всегда покорявшаяся сильной воле, уже готова была отдать ему письмо, когда дрожащий голосок и дверях заставил ее остановиться:

— Мама! Не отдавай ему!

II

Леди Омберсли опустила руку. Мистер Ривенхол, нахмурив брови, резко обернулся. Его сестра, взглянув на него со жгучим укором, подбежала к матери и выкрикнула:

— Дай мне это, мама! Кто позволил Чарльзу жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно смотрела на сына, но он молчал Сесилия выдернула развернутый листок бумаги из рук матери и прижала его к трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхола заговорить:

— Ради Бога, Сесилия, не надо устраивать представлений! — сказал он.

— Как ты посмел прочитать мое письмо?! — воскликнула она.

— Я не читал твоего письма! Я отдал его маме, а уж у нее-то есть право читать его!

Ее нежные голубые глаза наполнились слезами, она громко сказала:

— Только ты виноват! Мама никогда бы… Я тебя ненавижу, Чарльз! Ненавижу!

Он пожал плечами и отвернулся.

— Ты не должна так говорить, Сесилия! — слабо укорила дочь леди Омберсли. — С твоей стороны очень нехорошо получать письма без моего разрешения! Даже не представляю, что сказал бы твой папа, если бы узнал об этом.

— Папа! — презрительно воскликнула Сесилия. — Нет! Это Чарльзу хочется сделать меня несчастной!

Чарльз из-за плеча взглянул на сестру.

— Думаю, бесполезно говорить, что я искренне хочу, чтобы ты не была несчастной.

Вместо ответа она дрожащими руками сложила письма и спрятала его на груди, вызывающе глядя на брата. А он, прислонившись к каминной полке и глубоко засунув руки в карманы бриджей, ждал, что за этим последует.

Продолжая тихо всхлипывать, Сесилия вытерла глаза. Она была премиленькой; ее прелестно очерченное лицо обрамляли светлые, золотистого оттенка локоны, и ей очень шел гневный румянец, заливший ее нежные щеки. Обычно она выглядела задумчивой, но сейчас возбуждение зажгло воинственную искру у нее в глазах, а закушенная губа создавала иллюзию злости. Брат, окинув ее циничным взглядом, заметил, что ей надо почаще выходить из себя, ибо это очень красило ее, придавая живость обычно несколько вялым чертам.

Злое замечание не тронуло Сесилию. Она не могла не видеть восхищенных взглядов, которые бросали на нее, но, будучи очень скромной, недооценивала свою красоту и, будь у нее выбор, предпочла бы волосы модного темного цвета. Она вздохнула, выпустила закушенную губу и присела на низкий стульчик возле софы.

— Не отрицай, Чарльз, это из-за тебя мама не любит… недолюбливает Огэстеса! — успокаиваясь, сказала она.

— Но, моя дорогая, — серьезно возразила леди Омберсли, — с чего ты взяла, что я недолюбливаю его? Я просто не считаю его подходящим для тебя мужем!

— Мне все равно! — объявила Сесилия. — Он единственный мужчина, к которому я могу почувствовать привязанность. Короче, я прошу вас отказаться от мысли, что я приму крайне лестное предложение лорда Чарльбери! Никогда!

Леди Омберсли что-то горестно, но бессвязно возразила, а мистер Ривенхол мрачно заметил:

— Насколько я помню, раньше ты так не думала.

Сесилия обратила к нему свой лучистый взгляд и ответила:

— Раньше я не знала Огэстеса.

Леди Омберсли поразила логичность этого заявления, но ее сын был менее впечатлителен.

— Я тебя умоляю, — сказал он. — Не трать на нас свое красноречие! Ты знакома с младшим Фонхоупом с рождения!

— Теперь все по-другому, — просто сказала Сесилия.

— Это правда, Чарльз, — рассудительно заметила леди Омберсли. — Он был обычнейшим ребенком, а когда учился в Оксфорде, был ужасно прыщавый, никто и подумать не мог, что он станет таким красавцем! Ему удивительно пошло на пользу время, проведенное с сэром Чарльзом Стюартом в Брюсселе! Я была просто поражена, вновь увидев его!

— Интересно, — резко сказал мистер Ривенхол, — а был ли поражен сэр Чарльз? Я не знаю, как леди Латтерворт удалось всучить государственному деятелю дурачка в секретари! Что ж, пусть это останется на ее совести! Все мы с радостью сознаем, что теперь он не занимает эту должность! И никакую другую! — добавил он язвительно.

— Огэстес — поэт, — выспренно произнесла Сесилия. — Он не способен выполнять унылые обязанности секретаря посла.

— Я этого не отрицаю, — согласился мистер Ривенхол. — Моя дорогая сестрица, он также неспособен содержать жену. И не обольщайся тем, что тебе удастся получить согласие отца на столь неблагоразумный брак, поскольку до тех пор, пока мое мнение имеет вес, этому не бывать!

— Я знаю, что только твое мнение и имеет вес в этом доме! — вскрикнула Сесилия. По ее щекам катились крупные слезы. — Ты будешь счастлив, когда доведешь меня до отчаяния!

По тому, как мистер Ривенхол сжал зубы, было видно, что он с большим трудом сдерживается. Его мать с тревогой глядела на него, но когда он заговорил, его голос звучал удивительно ровно:

— Моя дорогая сестра, тебя не затруднит приберечь эти челтенхэмские страсти до того момента, когда меня не будет рядом? И прежде чем ты убедишь маму встать на твою сторону, позволь мне напомнить, что ты изъявила желание выслушать крайне, как ты его назвала, лестное предложение лорда Чарльбери, хотя к этому тебя никто не принуждал!

Леди Омберсли подалась вперед, чтобы взять руку Сесилии в свои и сочувственно пожать ее.

— Ну, видишь ли, моя любовь, ведь это истинная правда! — заметила она. — Я действительно думала, что он тебе очень нравится! Не думай, пожалуйста, что мы с папой можем выдать тебя за мужчину, который тебе неприятен. Конечно же, нет! И Чарльз нас поддержит, не так ли, Чарльз, дорогой?

— Несомненно. Но в то же время я никогда не соглашусь на ее свадьбу с таким пустозвоном, как Огэстес Фонхоуп!

— Огэстеса, — объявила Сесилия, задирая подбородок, — будут еще долго помнить после того, как ты погрузишься в забвение!

— Его кредиторы? Не сомневаюсь. Но стоит ли ради этого всю жизнь увертываться от них?

Леди Омберсли содрогнулась.

— Увы, моя любовь, это верно! Ты не понимаешь, что такое унижение… впрочем, не будем об этом!

— С моей сестрой бесполезно обсуждать то, что выходит за пределы романов из общественной библиотеки! — сказал Чарльз. — А я-то думал, что она будет рада заключить приличный союз, когда ее семья находится в таком тяжелом положении! Но нет! Ей предложили не то что приличный, а блестящий брак, а она ведет себя как дурочка, которая постоянно падает в обморок и сохнет по поэту. По поэту! Боже мой, мама, если бы образчик его таланта, который ты так настойчиво пыталась мне прочесть… У меня больше нет сил спорить! Если тебе не удастся убедить Сесилию поступать достойным ее воспитания образом, придется отправить ее в Омберсли пожить немного на свежем воздухе, пока она не придет в чувство!

Произнеся эту страшную угрозу, он широкими шагами вышел из комнаты, предоставив сестре разрыдаться, а матери разбираться в винегрете чувств, охвативших ее.

В паузах между рыданиями Сесилия жаловалась на жестокость судьбы, которая сделала из ее брата бессердечного тирана, а родителями — людей, не способных понять ее переживания. Леди Омберсли хоть и сочувствовала дочери, но не стала соглашаться с таким обвинением. Не берясь отвечать за чувствительность мужа, она уверила Сесилию, что полностью сопереживает ей и может оценить муки запретной любви.

— Когда я была молодой, нечто подобное случилось и со мной, — вздохнув, сказала она. — Он, конечно, не был поэтом, но я сходила по нему с ума. Но ничего из этой любви не вышло, и в конце концов я вышла замуж за твоего папу, который считался превосходной партией, так как тогда он только начал распоряжаться своим состоянием и… — она внезапно замолчала, осознав, что эти воспоминания не подобает слышать дочери. — Короче, Сесилия, должна тебе сказать, люди нашего круга не всегда вступают в брак по любви.

Сесилия молчала, уныло свесив голову и прикладывая к глазам уже мокрый от слез платок. Нежность одного из родителей и веселое равнодушие другого потворствовали ее капризам, и она отлично сознавала, что леди Омберсли проявила значительно больше чуткости к ней в вопросе о предстоящем браке с лордом Чарльбери, чем можно было ожидать от людей ее круга. Сесилия любила читать романы, но она прекрасно сознавала, что возвышенное поведение ее любимых героинь невозможно в реальной жизни. Она предвидела, что при таком образе мыслей ей придется остаться старой девой, и эта мысль была столь печальной, что она еще больше упала духом и вновь приложила платок к глазам.

— Ты только посмотри, как счастлива твоя сестра! — искренне восхитилась леди Омберсли. — Что может доставить большее удовольствие, чем сознание, что ты хозяйка в собственном доме, что у тебя есть ребенок и внимательный и заботливый муж, и… и все, что душе угодно! Никогда не поверю, что брак по любви мог бы оказаться счастливей, то есть я не хочу сказать, что Мария не привязана к Джеймсу… Но они встречались лишь несколько раз, и ее привязанность еще не успела окрепнуть, когда тот испросил у Омберсли разрешения сделать ей предложение. Он, конечно, ей очень нравился, а то бы я никогда… Ах, Мария всегда была такой хорошей и послушной девочкой! Она мне сама призналась, что сочла своим долгом принять такое приличное предложение, когда у папы было столько проблем и надо было обеспечивать еще четырех детей!

— Мама, я тоже хочу быть хорошей дочерью, но я бы скорее умерла, чем вышла замуж за Джеймса! — заявила Сесилия, подняв голову. — Он думает только об охоте, а по вечерам, если у них нет гостей, уходит спать и храпит!

Ошарашенная этой новостью, леди Омберсли одну-две минуты не могла произнести ни слова. Сесилия шмыгнула носом и добавила:

— А ведь лорд Чарльбери старше Джеймса!

— Да, но, любовь моя, мы ведь не знаем, что он храпит! — заметила леди Омберсли. — Мы даже можем быть уверены, что нет, так как он джентльмен!

— Мужчина, умудрившийся заболеть свинкой, — провозгласила Сесилия, — способен на все!

Леди Омберсли нашла это замечание вполне разумным и не удивилась тому, что неромантическое поведение его светлости вызвало отвращение Сесилии. Она и сама была сильно разочарована, так как считала лорда разумным человеком, а не простофилей, подцепившим детское недомогание в неподходящий момент. Она не находила слов, чтобы оправдать его проступок, а так как Сесилии было нечего добавить, в комнате повисла тишина.

Нарушила ее Сесилия, вяло поинтересовавшись, правда ли, что сегодня приезжал сэр Горас. Радуясь возможности переменить тему, леди Омберсли тотчас же рассказала дочери о предстоящем развлечении и с удовольствием заметила, что лицо последней немного просветлело.

Сесилия сразу почувствовала симпатию к своей кузине. Ей казалось, что не может быть ничего ужасней, чем жить среди почти чужих родственников неопределенное время, и она горячо обещала сделать все возможное, чтобы София почувствовала себя на Беркли-Сквер как дома. Со дня последней встречи кузин прошло несколько лет, и Сесилия слабо помнила Софию; и хотя она порой думала о том, как должно быть интересно путешествовать по всей Европе, ей это казалось чрезвычайно утомительным, и она с готовностью согласилась с матерью, что такое необычное времяпрепровождение едва ли придется по душе в Лондоне. Сознание того, что появление Софи на Беркли-Сквер приведет к ослаблению почти монастырского образа жизни семьи, вызванного стремлением Чарльза к экономии, значительно улучшило настроение Сесилии, и она радостно побежала переодеваться к обеду.


В этот вечер за огромным обеденным столом собралось четыре человека, в том числе и его светлость, решивший доставить жене редкое удовольствие видеть его в кругу семьи. Он единственный чувствовал себя непринужденно, а хорошее настроение не позволяло ему заметить явные следы неудовольствия на лицах его сотрапезников. С изумительной легкостью он примирился с унизительной ролью пенсионера на содержании у сына и был всегда доволен жизнью. Он ужасно боялся столкнуться с проблемами и поэтому никогда не задумывался о неприятных вопросах. Однако стоило произойти какому-то полезному событию, как он приписывал его своим гению и мудрости. До тех пор, пока Чарльз создавал видимость сыновнего почтения, его отец закрывал глаза на то, что бразды правления выпали из его рук, и пусть иногда, на короткое время, сыновнее почтение исчезало, человеку такого сангвинического темперамента было нетрудно об этом забыть. Он не питал к сыну злобы, но считал его занудой; и если бы все продолжал идти своим чередом и ему бы не пришлось взять на себя руководство семьей, он был бы совершенно доволен своей судьбой. Он не мог не знать о разногласиях в семье, ибо если бы не просьба жены повлиять на Сесилию с высоты отцовского авторитета, он бы уже две недели назад уехал в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни припухшие глаза дочери не вызвали ни малейшего замечания с его стороны. Он не получал никакого удовольствия от компании взволнованной жены, обиженной дочери и сердитого сына.

— Честное слово, приятно обедать в семье, — сказал он. — Можете передать вашему повару, леди Омберсли, мне очень понравилась утка. Даже в «Уайте» такую не подают.

После этого он рассказал последние сплетни и любезно спросил у своих детей, как они провели день.

— Что касается меня, папа, — ответила Сесилия, — то как обычно. Утром ходила с мамой по магазинам; затем гуляла в парке с сестрами и с мисс Эддербери; а потом занималась музыкой.

Ее тон не свидетельствовал о том, что она нашла эти занятия веселыми, но лорд Омберсли произнес:

— Превосходно! — и повернулся к жене. Та рассказал ему о визите брата и о его просьбе позаботиться о Софи, лорд Омберсли одобрительно отнесся к этой затее и поздравил дочь со столь неожиданно приобретенной очаровательной подругой. Чарльз, которого раздражали вкрадчивые попытки угодить его сестре, резко заметил, что нет никаких оснований полагать, что София окажется очаровательной подругой. Но лорд Омберсли отмел это соображение, добавив, что предстоит сделать все возможное, чтобы пребывание кузины в их доме было приятным. Не интересуясь больше этим вопросом, он спросил у сына, не собирается ли тот поехать на скачки на следующий день. Чарльз, зная, что упомянутые скачки проводились под покровительством герцога Йоркского и что за ними обязательно последуют несколько вечеров, проведенных с веселыми приятелями герцога в Аутленде за игрой в вист с фунтовой ставкой, скривился и поспешил ответить, что ему надо на несколько дней съездить в Омберсли-парк.

— Конечно же, надо! — быстро согласился отец. — Я и забыл про это дело о Южной Подвеске. Да, да, займись им, мой мальчик!

— Хорошо, сэр, — вежливо ответил мистер Ривенхол. — А ты не составишь мне компанию, Сесилия? — спросил он затем, взглянув через стол на сестру. — Если хочешь, я с радостью возьму тебя с собой.

Она колебалась с ответом. С одной стороны, это могла быть оливковая ветвь мира, но могла быть и просто попытка отвлечь ее от мыслей о мистере Фонхоупе. Но соображение, что в отсутствие Чарльза в городе ей может быть удастся встретиться с мистером Фонхоупом, решило дело. Она пожала плечами и ответила:

— Нет, благодарю тебя. Я просто не знаю, чем можно заниматься в деревне в эту пору.

— Кататься верхом вместе со мной, — предложил Чарльз.

— Я предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, то почему бы тебе не взять детей. Они будут рады угодить тебе.

— Как хочешь, — безразлично заметил он.

После обеда лорд Омберсли покинул семью. А Чарльз, у которого не было дел вечером, в сопровождении матери и сестер перешел в гостиную, и пока Сесилия лениво играла на пианино, завел с матерью разговор о предстоящем приезде Софии. Чтобы угодить матери, он согласился устроить небольшую вечеринку в честь кузины, но был категорически против того, чтобы она взяла на себя заботы о замужестве племянницы.

— Почему же дядя до сих пор — ей ведь двадцать, не так ли? — не позаботился об этом, — сказал он, — и вдруг решил взвалить на тебя эту проблему? Я просто не понимаю.

— Да, это кажется странным, — согласилась леди Омберсли. — Но, возможно, он просто не осознает, как летит время. Двадцать! Да она уже почти старая дева! Должна заметить, Горас чересчур небрежен! У него бы не возникло проблем — ведь она единственная наследница, — даже если бы она была дурнушкой, а ведь это невозможно, имея такого красивого отца как Горас и столь прелестную мать как Марианна. Даже если бы она была дурнушкой, то и тогда было бы предельно просто найти ей приличную партию!

— Предельно просто, сударыня, но пусть лучше этими поисками займется дядя, — прервал Чарльз.

В этот момент в гостиную вошли обитатели классной комнаты, ведомые мисс Эддербери, маленькой женщины, похожей на серую мышку. Мисс Эддербери наняли для воспитания многочисленных отпрысков леди Омберсли еще тогда, когда Чарльз и Мария только-только вышли из-под ревнивой опеки няни. Казалось, что двадцатилетнее пребывание в доме под покровительством добросовестной госпожи и при любовной поддержке питомцев должно было бы давным-давно успокоить нервозность мисс Эддербери, но та, напротив, с годами лишь усилилась. Не только ученость — включающая помимо достаточного для подготовки мальчиков в школу знания латинского языка, обширные познания в географии, в теории музыки, в живописи, умение играть на фортепьяно — позволяла мисс Эддербери переступать порог гостиной без душевного трепета и держаться с хозяевами на равных. Те из воспитанников, которые уже вышли из-под ее опеки, находили ее стеснительность и стремление угодить утомительными, но они не могли забыть ее доброту в школьные дни и всегда приветствовали ее теплее, чем требовала простая любезность. Поэтому Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поздоровался:

— Ну, Эдди, как поживаете?

Такое внимание заставило ее покраснеть от удовольствия и заикаться от волнения при ответе. Теперь у нее осталось только трое питомцев, так как младшего — Теодора — послали учиться в Итон. Селина, умного вида шестнадцатилетняя девица, подсела к старшей сестре за пианино; а Гертруда, уже в двенадцать лет соперничающая с Сесилией в красоте, и Амабель, десятилетняя толстушка, подбежали к брату, вскрикивая от удовольствия видеть его и громко требуя выполнить обещание сыграть с ними в лото в его ближайший свободный вечер. Леди Омбрерсли ласково предложила мисс Эддербери кресло возле камина, и та присела, тихонько причитая от избытка чувств. Леди Омберсли с довольной улыбкой наблюдала за веселой возней вокруг Чарльза. Как бы ей хотелось, чтобы с такой же добротой он относился к брату и сестре, близким к нему по возрасту. Во время Рождества произошла такая мучительная сцена, когда обнаружились оксфордские долги Хьюберта.

Установили столик для игры, и Амабель уже расставляла фишки на его зеленой байковой поверхности. Сесилия попросила не брать ее в игру, а Селина, которая была бы не прочь сыграть, но взяла себе за правило всегда поступать как сестра, заявила, что лото — это скукотища. Чарльз притворился, что не услышал этого, но проходя позади сестры, чтобы взять карточки для игры из высокого обтянутого тканью ящичка, что-то тихо ей сказал. Леди Омберсли вытянула шею, тщетно пытаясь расслышать хоть слово из того, что заставило Сесилию вспыхнуть до корней волос. Девушка встала и, пробормотав: «Хорошо, я немного поиграю», направилась к столу.

Селина последовала за сестрой, и некоторое время спустя обе девушки уже веселились наравне с младшими детьми, смеялись и шутили, забыв о возрасте. Леди Омберсли смогла, наконец, отвлечься от происходящего за столом и завязала беседу с мисс Эддербери.

Мисс Эддербери уже знала от Сесилии о скором приезде Софии, и ей не терпелось обсудить эту новость с леди Омберсли. Она разделила чувства ее милости, посетовав вместе с ней на несчастную судьбу девочки, осиротевшей в пять лет, согласилась с планами размещения и развлечений Софии и высказала уверенность, что несмотря на нерегулярность воспитания, София окажется милой девочкой.

— Я знала, что смогу положиться на вас, мисс Эддербери, — сказала леди Омберсли. — Спасибо вам за поддержку.

В чем на нее можно было положиться, мисс Эддербери не знала, но разъяснений не спросила, что оказалось весьма кстати, так как леди Омберсли не смогла бы вразумительно ответить, ибо сказала эту фразу только из желания сделать приятное. Мисс Эддербери воскликнула:

— О леди Омберсли! Так приятно! Так любезно с вашей стороны!

Она была готова разрыдаться от сознания, что ей, там недостойной, оказано столько доверия. Она очень надеялась, что ее светлость никогда не узнает, что пригрела змею на груди; и скорбно сетовала на недостаток решимости противостоять лести мисс Ривенхол. Ведь всего два дня назад мисс Эдцербери разрешила мистеру Фонхоупу присоединиться к их прогулке в Грин-Парке и, более того, не возражала, когда он с Сесилией отстал. Правда, леди Омберсли не говорила ей о несчастном увлечении Сесилии и не приказывала не подпускать мистера Фонхоупа к своей дочери, но мисс Эдцербери была дочерью священника (благополучно скончавшегося), который придерживался строгих и суровых правил, и знала, что такая игра словами только усугубляет ее испорченность.

Эти размышления прервала леди Омберсли. Взглянув в сторону карточного столика в другом конце комнаты, она громко зашипела:

— Я убеждена, что нет необходимости говорить вам, мисс Эддербери, как недавно мы были озабочены одним из этих капризов молодых девушек. Я больше ничего не скажу, но, думаю, вы поймете, как меня радует предстоящий приезд племянницы. Сесилия очень одинока, а ее сестры еще малы, чтобы составить ей подходящую компанию. Надеюсь, что, стараясь сделать пребывание Софии у нас приятным — так как бедняжке будет тяжело поначалу в такой большой семье — и руководя ее поведением в Лондоне, она сможет придать другое направление своим мыслям.

Такое предположение раньше не приходило в голову мисс Эддербери, и она тут же ухватилась за него в уверенности, что все произойдет так, как предсказала леди Омберсли.

— О да! Конечно, — вскричала она. — Что может быть лучше? Это так великодушно, ваша светлость… Я узнала от мисс Ривенхол… Она такая милая девочка, посвятит всю себя своей несчастной кузине! Когда, по-вашему, прибывает мисс Стэнтон-Лейси, дорогая леди Омберсли?

— Сэр Горас не смог точно назвать мне дату, — ответила леди Омберсли, — но как я поняла, он собирается немедленно отплыть в Южную Америку. Так что без сомнения моя племянница очень скоро приедет в Лондон. Пожалуй, я завтра же прикажу приготовить ей комнату.

III

София появилась на Беркли-Сквер почти неделю спустя после Пасхи. Единственным известием, полученным ee тетей за десять дней, прошедших после визита сэра Гораса, была короткая записка от него, подтверждающая информацию о том, что его отплытие немного задержано, и уведомляющая, что вскоре прибудет племянница. Цветы, которыми Сесилия украсила комнату кузины, завяли, и их пришлось выбросить; а мисс Ладсток, педантично аккуратная экономка, дважды проветрила простыни, прежде чем в один светлый весенний день у дверей дома остановилась четверка лошадей, запряженная в забрызганный грязью экипаж.

Сесилия и Селина в сопровождении матери катались в парке, и прошло не больше пяти минут после их возвращения. Они направились к лестнице, когда им навстречу сверху сбежал мистер Хьюберт Ривенхол, бросив на ходу:

— Должно быть, это кузина: на крыше экипажа целая гора чемоданов! Какой конь! Клянусь Юпитером, я никогда не видел такую прекрасную гору мяса и крови!

Такая необычная тирада заставила трех леди озадаченно уставиться на него. Дворецкий, минуту назад покинувший холл, вернулся в сопровождении помощников, и, пройдя по мраморному полу ко входной двери, обернулся и с поклоном объявил своим госпожам, что только что прибыла мисс Стэнтон-Лейси. Помощники распахнули двери, и взорам трех леди, помимо экипажа на дороге, открылись благоговейные и любопытные лица младших членов семьи, которые играли в мяч в саду и теперь, несмотря на окрики мисс Эддербери, сгрудились у решетки, уставившись на животное, которое привело в такой восторг Хьюберта.

Прибытие мисс Стэнтон-Лейси было впечатляющим. Четыре лошади тянули ее экипаж, два верховых сопровождали его, а сзади ехал средних лет грум, ведя в поводу превосходного вороного коня. Слуга откинул ступеньки кареты, открыл дверцу, и изнутри выпрыгнула итальянская борзая, а минутой позже показалась худощавая женщина с несессером, тремя зонтиками от солнца и птичьей клеткой в руках. Наконец появилась и мисс Стэнтон-Лейси; вместо того, чтобы опереться на предложенную руку, она кивком поблагодарила лакея и передала ему Жако. Жако оказался обезьянкой в красном пальтишке, и как только этот чудесный факт дошел до детей, они оттолкнули свою наставницу, бросились открывать садовую калитку и выбежали на дорогу, крича:

— Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли стояла, как вкопанная, на пороге и с возмущением осознавала, что образ дочери, который нарисовал высокий и крупный джентльмен, очень далек от реальности. Малышка Софи сэра Гораса была ростом пять футов девять дюймов, отличалась крепким телосложением, длинными ногами и маленькой грудью; веселое лицо обрамляли густые блестящие каштановые волосы, на голове была надета самая лихая из всех когда-либо виденных ее кузинами шляпок. Она была в меховой накидке, застегнутой до горла, длинное соболье боа свешивалось с ее плеч, а Руки были спрятаны в огромной собольей муфте. Чтобы поздороваться с Амабель, которая первая подбежала к ней, она бросила муфту второму лакею.

Ее тетя с изумлением наблюдала, как она грациозно наклонилась к девочке, поймала ее руки в свои и, смеясь, подтвердила:

— Да, да, я и есть твоя кузина София, но ты зови меня просто Софи, хорошо? Когда меня называют Софией, мне кажется, что я в чем-то провинилась, а это очень неприятное чувство. Скажи мне твое имя!

— Амабель, и, пожалуйста, можно я поговорю с обезьянкой? — взмолилась младшая мисс Ривенхол.

— Конечно, можно, ведь я привезла его для тебя. Будь с ним повежливей сначала, он очень пуглив.

— Привезла его для меня? — задохнулась Амабель, побледнев от волнения.

— Для всех вас, — сказала Софи, ласково улыбаясь Гертруде и Теодору. — А еще попугая. Что вы больше любите: животных или игрушки и книги? Я всегда предпочитала животных и подумала, что вы, возможно, тоже.

— Кузина! — прервал Хьюберт горячие уверения младших детей в том, что их новая родственница разбирается в их вкусах лучше, чем все остальные взрослые. — Это твой конь?

Она обернулась, рассматривая его с беззастенчивой прямотой; улыбка все еще играла у нее на губах.

— Да, его зовут Саламанка. Он тебе нравится?

— Я думаю! Он испанец? Ты привезла его из Португалии?

— Кузина Софи, а как зовут твою собачку? Какой она породы?

— Кузина Софи, а попугай умеет говорить? Эдди, можно мы будем держать его в классной?

— Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний выкрик Теодора заставил Софи быстро оглянуться. Увидев тетю и двух других кузин в дверях, она бросилась вверх по ступенькам, восклицая:

— Дорогая тетя Элизабет! Прошу прощения! Я заводила дружбу с детьми! Здравствуйте! Я так рада видеть вас! Спасибо за разрешение пожить у вас!

Леди Омберсли еще не оправилась от изумления, пребывая в плену быстро тающей картины ее воображения застенчивой маленькой племяннице, но при этих словах вялая девица из ее фантазии была без сожаления предана забвению. Леди Омберсли сжала Софи в объятиях, подняв лицо к сияющему лицу племянницы и взволнованно произнесла:

— Дорогая, дорогая Софи! Такая счастливая! Так похожа на своего отца! Добро пожаловать, дорогая моя девочка, добро пожаловать!

Ее переполняли чувства, и прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла представить Софи Сесилии и Селине. Софи пристально взглянула на Сесилию и воскликнула:

— Ты и есть Сесилия? Ты такая красивая! Почему я тебя такой не помню?

Сесилия, чувствуя себя побежденной, рассмеялась. Софи была не из тех, кто говорит комплименты из любезности. Нет, она высказывала то, что приходило ей в голову.

— Ну, тебя такой я тоже не помню! — парировала Сесилия. — Ты была маленькой смуглой кузиной, состоящей только из ног и запутанных волос!

— Да, но я и сейчас — ну, наверное, не запутанные волосы, но одни ноги и ужасно смуглая! Я не стала красавицей! Сэр Горас говорит, что мне надо отказаться от всех претензий на красоту — а ему можно верить!

Сэр Горас был прав. Софи никогда не станет красавицей. Она была чересчур высока; нос и рот — слишком велики; а выразительные серые глаза не могли полностью компенсировать эти недостатки. Но тот, кто ее видел, уже не мог ее забыть, даже если не запоминал форму лица или цвет глаз.

Она снова повернулась к тете:

— Сударыня, прикажите, пожалуйста, вашим людям проводить Джона Поттона туда, где он сможет поставить Саламанку. Только на одну ночь! И нет ли комнаты для него самого? Я буду всем заниматься сама, как только немного огляжусь!

Мистер Хьюберт Ривенхол вызвался проводить Джона Поттона к конюшням. Она улыбнулась и поблагодарила его. Леди Омберсли заверила, что найдется и комната для Джона Поттона, и стойло для Саламанки, не стоит Софи забивать этим голову. Но Софи была другого мнения.

— Нет, нет, мой конь не должен быть на вашем попечении, дорогая тетя! — быстро ответила девушка. — Сэр Горас всегда требовал, чтобы я сама занималась своими делами. Если мне необходима конюшня, то я сама должна все организовать! Но если бы сегодня вы распорядились вместо меня, это было бы так великодушно с вашей стороны!

Она сказала достаточно, чтобы в голове ее тети начали путаться мысли. Что же это за племянница, если она сама устраивает свою конюшню, сама отдает распоряжения и называет отца сэром Горасом? В это время подошел Теодор с испуганной обезьянкой на руках и потребовал от матери, чтобы та приказала Эдди разрешить держать зверька в классной. Леди Омберсли отпрянула от обезьянки и тихо произнесла:

— Любовь моя, мне кажется… дорогой, подумай, что скажет Чарльз?

— Чарльз не такая шляпа, чтобы испугаться обезьяны! — объявил Теодор. — Ну, мама, пожалуйста, скажи Эдди, что мы можем держать его там!

— В самом деле, Жако ведь никому не причинит вреда! — сказала София. — Я купила его на прошлой неделе. Это кротчайшее создание! Вам не придется выгонять его, мисс… Мисс Эдди? Нет, вероятно, не так!

— Мисс Эддербери, но мы всегда зовем ее Эдди! — объяснила Сесилия.

— Здравствуйте! — сказала Софи, протягивая руку. — Простите меня! Это было очень дерзко, но я не нарочно. Разрешите, пожалуйста, детям приютить бедного Жако!

Мисс Эддербери запуталась в чувствах, раздираемая между нежеланием, чтобы обезьянка тыкалась в нее, и стремлением услужить этой румяной девушке, которая так по-доброму улыбалась ей сверху и искренне жала руку. Леди Омберсли сказала, что надо спросить Чарльза, это предложение немедленно истолковали как разрешение взять Жако наверх, так как никто из детей не мог столь плохо подумать о брате, чтобы поверить, что у того будет хоть малейшее возражение против их нового любимца. Затем Софи провели в голубой салон, где она сразу же сбросила своих соболей на кресло, расстегнула накидку и стянула свою модную шляпку. Тетя, предложив ей присесть рядом на софе, спросила, не устала ли она после долгого путешествия и не хочет ли немного подкрепиться.

— О нет! Благодарю вас, я никогда не устаю, и хотя поездка была немного долгой, я не считаю ее путешествием! — ответила Софи. — Я бы приехала сегодня утром, если бы не пришлось заезжать в Мертон.

— Заезжать в Мертон? — эхом откликнулась леди Омберсли. — Но, милая моя, зачем? У тебя там знакомые?

— Нет, нет, но сэр Горас очень этого хотел!

— Дорогая София, ты всегда называешь папу сэром Горасом? — спросила леди Омберсли.

В серых глазах вновь заплясали огоньки.

— Нет, если я на него сержусь, то называю папой! — ответила Софи. — Он этого терпеть не может! Бедняжка, он должен смириться с тем, что его дочь такая верзила, а кто же это выдержит! — Она заметила, что тетя слегка шокирована, и с обезоруживающей искренностью добавила. — Вам это не по душе. Я так сожалею; но все-таки он замечательный отец, и я очень сильно люблю его! Но одна из его максим гласит: никогда из-за личного пристрастия не стоит закрывать глаза на недостатки другого.

Предположение, что дочь поощряют замечать ошибки отца, так ужаснуло леди Омберсли, что она не могла сказать ни слова. Селина, любившая добираться до сути вещей, спросила, почему сэр Горас очень хотел, чтобы Софи заехала в Мертон.

— Только чтобы перевезти Санчию в ее новый дом, — объяснила Софи. — Вот почему меня сопровождали эти дурацкие верховые. Ничто не может убедить бедную Санчию в том, что на английских дорогах нет бандитов и разбойников.

— Но кто такая эта Санчия? — спросила леди Омберсли в некотором недоумении.

— О, маркиза де Виллачанас! Сэр Горас не назвал вам ее имени? Она вам понравится; без сомнения, она должна вам понравиться! Она совершенно глупа и ужасно ленива, как и все испанцы, но так красива и добра! — Она заметила, что ее тетя была теперь полностью сбита с толку, и сдвинула густые прямые брови. — Вы ничего не знаете? Он вам не сказал? Как низко с его стороны! Сэр Горас собирается жениться на Санчии!

— Что? — задохнулась леди Омберсли.

София взяла ее руку в свои и успокаивающе сжала.

— Да, это так, и вам надо радоваться, потому что она очень ему подходит. Она вдова и ужасно богата.

— Испанка! — сказала леди Омберсли. — Он даже не заикнулся об этом!

— Сэр Горас говорит, что объяснения так утомительны, — извиняюще заметила Софи. — Он, вероятно, подумал, что они займут много времени. Или, — добавила она с озорным огоньком в глазах, — что я все объясню за него!

— Никогда не слышала ничего подобного! — почти гневно сказала леди Омберсли. — Это так похоже на Гораса! А когда он собирается пожениться с этой маркизой, дорогая?

— Ну, — серьезно произнесла София, — я думаю, именно из-за этого вопроса он не стал ничего объяснять вам. Сэр Горас не может жениться на Санчии, пока я под его опекой. Бедняжка, это так для него неудобно! Я обещала постараться, но не могу же я выйти за того, кто мне не нравится! Он очень хорошо меня понимает. Должна сказать, что сэр Горас никогда не требует невозможного!

Леди Омберсли показалось, что такие рассуждения совсем не подобает слушать ее дочерям, но она не знала, как этого избежать. А дотошная Селина продолжала допытываться:

— Почему твой отец не может жениться, пока ты живешь под его опекой, Софи?

— Из-за Санчии, — с готовностью ответила Софи. — Санчии совсем не хочется становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была поражена в самое сердце.

— Бедная моя девочка! — сказала она, положив руку на колено Софи. — Ты такая храбрая, но мне можешь довериться! Она ревнует к тебе. Все испанки ужасно ревнивы! Горас так дурно поступает! Если бы я знала об этом! Софи, она злая? Она чувствует к тебе неприязнь?

Софи расхохоталась.

— Ах, нет, нет, нет! Она не почувствовала неприязни ни к одному человеку за всю свою жизнь! Дело в том, что если она выйдет за сэра Гораса, пока я нахожусь под его опекой, ей придется играть роль моей матери, а она для этого чересчур ленива! Помимо того, из лучших побуждений я могу продолжить командовать сэром Горасом, управлять его домом и делать все то, что привыкла. Мы это обсудили, и я согласилась с ее доводами. Но что касается ревности — ни в коем случае! Она слишком порядочна, чтобы ревновать ко мне и вообще очень хорошая! Она призналась, что чувствует ко мне искреннюю любовь, но делить со мной дом не станет. Я ее не виню! Пожалуйста, не думайте, что я виню ее!

— Должно быть, она очень странная женщина, — неуверенно сказала леди Омберсли. — Хорошо, почему она живет в Мертоне?

— О, сэр Горас нанял там для нее превосходную виллу! Она собирается жить уединенно до его возвращения в Англию. Потому что, — весело добавила Софи, — она исключительно ленива. Она будет до полудня нежиться в постели, есть конфеты, читать романы и будет рада приветствовать Друзей, если они возьмут на себя труд навестить ее. Сэр Горас говорит, что она — самое спокойное существо из всех, кого он когда-либо знал. — Софи нагнулась погладить свою собаку, которая во время разговора сидела возле ее ног. — Кроме Тины, конечно! Сударыня, надеюсь, вы любите собак? Она очень хорошая, честное слово, и я не смогу с ней расстаться!

Леди Омберсли уверила ее, что не возражает против собак и неравнодушна к обезьянкам. Софи рассмеялась и сказала:

— О Боже! Может, мне не стоило привозить Жако детям! Но когда я увидела его в Бристоле, я не могла не купить его. Теперь, после того как они получили обезьянку, мне кажется, будет трудно убедить их расстаться с ней.

Леди Омберсли подумала, что это будет просто невозможно, а так как тема была исчерпана и она чувствовала себя выбитой из колеи рассказами Софи, то предложила в сопровождении Сесилии подняться в комнату, чтобы немного отдохнуть и переодеться к обеду.

Сесилия быстро поднялась с кресла, готовая присоединить свой голос к предложению матери, возникни в этом необходимость. Она сомневалась, что Софи нуждается в отдыхе, потому что за то малое время, что она наблюдала за ней, она убедилась в том, что существо, столь полное жизненной энергии, вряд ли будет искать покоя. Но ее очень тянуло к кузине, и ей хотелось как можно скорее завязать с ней дружбу.

Поэтому, когда выяснилось, что в комнате Софи ее горничная распаковывает вещи, Сесилия пригласила кузину к себе. Селина, поняв, что ей не предложат разделить компанию, надула губы и вышла, утешая себя мыслью, что ей выпала обязанность подробно рассказать мисс Эддербери о разговоре в голубом салоне.

Сесилия была очень застенчива, и хотя ее манерам не была присуща отталкивающая сдержанность, как у брата, им было далеко до доверительных. Несмотря на это, она обнаружила, что уже через несколько минут рассказывает кузине о своих неприятностях. Софи слушала с интересом и сочувствием, но казалось, ее задевало постоянное упоминание мистера Ривенхола, наконец она прервала кузину вопросом:

— Прошу прощения, но этот Чарльз — он разве не твой брат?

— Мой старший брат, — ответила Сесилия.

— То, что я и хотела узнать. Но почему он может что-нибудь решать?

Сесилия вздохнула.

— Ты скоро увидишь, Софи, что в этом доме ничего не происходит без санкции Чарльза. Это он всем приказывает, все улаживает и всем управляет.

— Подожди, подожди! — сказала Софи. — Ведь мой дядя еще не умер, а? Уверена, сэр Горас никогда не говорил мне об этом!

— О нет! Но у папы — вероятно, мне не стоит об этом говорить, ведь я не знаю точно, — мне кажется, что у папы какие-то проблемы! Во всяком случае они были, потому что однажды я увидела маму очень расстроенной, и она мне кое-что рассказала, так как была в смятении и едва осознавала, что делает. В обычном состоянии ей бы и в голову не пришло говорить с кем-нибудь из нас о папе — ну, может быть, с Чарльзом и Марией, потому что сейчас та уже замужем. Только потом умер наш двоюродный дедушка Матиас и все свое состояние оставил Чарльзу, который что-то, я не очень хорошо понимаю что, сделал с закладными. Что бы это ни было, но оно поставило папу в зависимость от Чарльза. И я абсолютно уверена, что это именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, кроме того, он погасил все долги, мне об этом сказала мама.

— Ей богу, это, вероятно, очень неудобно для твоего отца! — заметила Софи. — Судя по всему, мой кузен Чарльз очень неприятный человек!

— Он отвратительный! — сказала Сесилия. — Мне иногда кажется, что ему нравится делать людей несчастными, ему жалко доставить нам хоть малейшее удовольствие, его волнует только как выдать нас замуж за почтенного человека с большим состоянием, среднего возраста и рассудительного, который не может ничего, кроме как заражаться свинкой!

Так как Софи была слишком умна, чтобы предположить, что эта страстная речь была простым обобщением, она убедила Сесилию подробнее рассказать про почтенного человека, подхватившего свинку.

После непродолжительного колебания и попыток сменить тему Сесилия не только сообщила ей о предстоящей свадьбе с лордом Чарльбери (хотя еще не было оглашения), но и одарила ее ярким описанием благородного Огэстеса Фонхоупа, которое любому, не имеющему чести знать этого чудесного молодого человека, показалось бы исступленным бредом. Но Софи уже приходилось с ним встречаться, поэтому вместо того, чтобы уложить кузину в постель и дать ей успокоительных капель, она самым обычным тоном заметила:

— Да, это правда. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, что он не идет ни в какое сравнение с мистером Фонхоупом. Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

— Ты знаешь Огэстеса! — задохнулась Сесилия, прижав руки к трепещущей груди.

— Да… можно сказать, мы знакомы. Кажется, я даже один или два раза танцевала с ним в Брюсселе в прошлом году. Он имеет какое-нибудь отношение к сэру Чарльзу Стюарту?

— Огэстес один из его секретарей, но ведь он поэт по натуре и совсем не разбирается в делах! По-моему, это-то больше всего и злит Чарльза! Ах, Софи, когда мы встретились — это было в Олмакском Большом зале, у меня было платье с шелковыми розочками и серебристыми бантами, и не успели мы увидеть друг друга, как… он сказал, что то же произошло и с ним! Я даже представить не могла, что возникнет хоть малейшее возражение! Он ведь из Фонхоупов! Их род известен со времен завоевания Англии норманнами или около того! Ах, если меня не интересуют титул и богатство, какое до этого дело Чарльзу?

— Никакого, — живо ответила Софи. — Дорогая Сесилия, я тебя умоляю, не плачь! Скажи мне! Что думает твоя мама о свадьбе с мистером Фонхоупом?

— Дорогая мамочка, конечно же, сочувствует мне! — ответила Сесилия, послушно вытирая глаза. — Она сама сказала. Но она не осмелится перечить Чарльзу! Это он, Софи, правит всем в этом доме!

— Сэр Горас как всегда прав! — заявила Софи, поднявшись и оправив юбки. — Я умоляла его взять меня с собой в Бразилию, потому что, если честно, не могла представить, чем смогу заняться в Лондоне, кроме развлечений в доме тети! Он меня заверил, что я найду себе дело; видишь, как он был прав! Интересно, он знал заранее? Моя дорогая Сесилия… а можно мне называть тебя Сили? Сесилия! Как церемонно! Поверь мне! Ты сейчас подавлена, и притом без малейшего повода! В затруднительной ситуации не может быть ничего хуже этого! Кажется, что ничего нельзя сделать, хотя малейшее усилие может все исправить. А сейчас мне надо зайти в свою комнату и переодеться к обеду, а то я опоздаю. Что может быть отвратительнее гостя, опаздывающего к столу!

— Софи, что ты имеешь в виду? — изумилась Сесилия. — Чем ты можешь мне помочь?

— Не имею пока ни малейшего представления, но должна быть тысяча способов. Все, что ты мне рассказала, убедило меня в том, что ты — и все вы — поддались ужасной меланхолии! Твой брат! Ради Бога, как вы позволили ему стать таким тираном? Я не даю сэру Горасу стать даже диктатором, а это единственное, что остается мужчине, если женщины в его семье так глупы, что поощряют его! Это ведет лишь к тому, что он становится занудой! Чарльз зануда? Уверена, что да! Но ничего! Если он так любит устранить приличные браки, он начнет искать мне мужа, и это его отвлечет от тебя. Сили, пожалуйста, пойдем со мной в мою комнатку! Сэр Горас посоветовал мне купить в подарок тебе и твоей маме мантильи, и, думаю, Джейн их уже распаковала. Как права я была, выбрав для тебя белую! Сама я слишком смугла, чтобы носить белое, но ты будешь выглядеть в ней изумительно!

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали аккуратно завернутые в серебряную бумагу мантильи, одну из которых она тут же отнесла в туалетную комнату леди Омберсли и вручила ей со словами любви от сэра Гораса. Леди Омберсли пришла в восторг от великолепной черной мантильи и была очень тронута (как она призналась Сесилии) устным посланием, сопроводившим ее, ни одному слову которого она не поверила, но которое указывало на деликатность ее племянницы.

К тому времени, когда Софи сменила свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, пышно отделанное шелком на груди и перетянутое на талии поясом с кисточками, Сесилия тоже переоделась и была готова сопровождать кузину в гостиную. Пока Софи надевала жемчужное ожерелье, ее худощавая горничная, умоляя госпожу не ерзать, застегивала манжеты ее длинных пышных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но не вызывающе, в узорчатое кисейное платье с голубым кушаком, завистливо подумала, что платье Софи сделано в Париже. Она была абсолютно права; почти все наряды Софи были из Парижа.

— Одно утешение, — наивно сказала Сесилия, — Эжени оно очень не понравится!

— Боже милосердный, кто такая Эжени? — воскликнула Софи, резко повернувшись — Почему платье ей не понравится? Оно ведь не безобразно, правда?

— Мисс Софи, вы будете сидеть спокойно? — вмешалась Джейн Сторридж, встряхнув ее.

— Нет, конечно нет! — ответила Сесилия Софи. — Но Эжени никогда не носит модные платья. Она говорит, что есть много вещей важнее, чем платья.

— Какая глупость! — заметила Софи. — Конечно, есть, но не тогда, когда надо одеваться к обеду. Кто она такая?

— Мисс Рекстон. Чарльз помолвлен с ней; мама послала предупредить меня, что та сегодня обедает у нас. Мы забыли об этом в суматохе твоего приезда. Она, вероятно, уже в гостиной, так как всегда очень пунктуальна. Ты готова? Мы можем идти?

— Если моя дорогая Джейн немного поторопится! — сказала Софи, протягивая вторую руку горничной и бросив плутовской взгляд на ее нахмуренное лицо.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но промолчала. Она закончила застегивать крошечные пуговки, набросила на плечи хозяйки вышитый золотом шарф и одобрительно кивнула. Софи наклонилась и чмокнула ее в щеку, сказав:

— Спасибо! Иди спать и не думай, что я позволю тебе раздеть меня, не дождешься! Спокойной ночи, дорогая Джейн!

Сесилия, сильно удивленная, сказала, пока они спускались по лестнице:

— Должно быть, она у вас давно? Боюсь, мама удивилась бы, увидев, что ты целуешь горничную!

Софи приподняла брови.

— Неужели? Джейн была горничной у моей матери, а когда мама умерла, моей доброй няней. Мне не хотелось изумлять тетю.

— О! Конечно, мама все правильно поймет! — поспешно сказала Сесилия. — Только, знаешь, это так необычно!

Решительная искорка в глазах кузины показывала, что ей не слишком пришлась по душе критика ее провожатой, но так как в это время они подошли к двери гостиной, то она смолчала и позволила ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Рекстон уже сидели возле огня. Они оглянулись на открывшуюся дверь, и два джентльмена тут же встали, глядя на кузину: Хьюберт — с искренним восхищением, а Чарльз — критически.

— Входи, дорогая Софи! — радушно произнесла леди Омберсли. — Видишь, вместо шали я надела эту чудесную мантилью! Какое изумительное кружево! Мисс Рекстон очень понравилось. Позвольте представить вам мисс Стэнтон-Лейси, моя дорогая Эжени. Сесилия расскажет тебе, Софи, что скоро мы будем иметь счастье считать мисс Рекстон членом семьи.

— Да, конечно! — сказала Софи, улыбнувшись и протянув руку. — Я желаю вам счастья, мисс Рекстон, и моему кузену тоже. — Она повернулась, быстро пожав руку мисс Рекстон, и протянула ее Чарльзу. — Здравствуй!

Он пожал протянутую руку и заметил, что его так же критически рассматривают, как и он сам до того. Это и удивило его, и пришлось ему по душе; он улыбнулся.

— Здравствуй! Не скажу, что хорошо помню тебя, кузина. Уверен, никто из нас не может этим похвастаться!

Она рассмеялась.

— Это правда. Даже тетя Элизабет на помнила меня. Кузен — Хьюберт, не так ли? — пожалуйста, скажи мне о Саламанке и Джоне Поттоне! Они удобно устроены?

Она немного подалась назад, чтобы поговорить с Хьюбертом. Леди Омберсли, с тревогой следившая за старшим сыном, обрадовалась, увидев, что он ведет себя очень любезно, и даже уважительно. Полуулыбка играла у него на губах и он продолжал разглядывать Софи, пока его внимание не отвлекла невеста.

Благородная Эжени Рекстон была стройной молодой женщиной, значительно выше среднего роста; она привыкла, что ее описывали, как высокую и элегантную девушку с аристократическими чертами лица. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она была чуть поярче. Она была одета с большой тщательностью, но скромно в креповое сизое платье, спокойный цвет которого напоминал о полутрауре. Ее волосы мягкого оттенка между коричневым и золотым были изящно повязаны лентами; у нее были длинные, узкие ладони и ступни; довольно худая грудь, которая, однако, редко открывалась взорам, так как ее мать была категорически против таких низко вырезанных платьев, как у мисс Стэнтон-Лейси. Она была графской дочерью и хотя старалась не показаться надменной, никогда об этом не забывала. Имея очень приятные манеры, она стремилась, чтобы в ее присутствии люди чувствовали себя непринужденно. Она намеревалась отнестись к Софи с особой теплотой, но когда поднялась, чтобы пожать руку, оказалось, что ей приходится смотреть на Софи снизу вверх, что делало ее намерение затруднительным. Она слегка смешалась, но потом овладела собой и громко сказала Чарльзу, сопровождая свои слова спокойной улыбкой:

— Какая мисс Стэнтон-Лейси высокая! Я просто карлик рядом с ней!

— Да, очень высокая, — согласился он.

Мисс Рекстон не могла не обрадоваться тому, что он, по-видимому, не восхищался своей кузиной. Хотя при ближайшем рассмотрении Софи оказалась не такой красивой, как она сама, но поражала с первого взгляда. Теперь она понимала, что была введена в заблуждение размером и блеском глаз Софи; остальные же черты не были столь замечательны. Она сказала:

— Да, но она очень грациозна.

В тот момент, когда Софи садилась рядом с тетушкой, Чарльз увидел похожую на игрушку маленькую борзую, которая жалась к ногам Софи, испугавшись такого количества чужаков. Он поднял брови и заметил:

— Кажется, у нас две гостьи. Кузина, как ее зовут?

Он протянул руку к борзой, но Софи сказала:

— Тина. Боюсь, она не пойдет к тебе, она очень пугливая.

— Да нет же, пойдет! — возразил он, пощелкивая пальцами.

Софи не понравилась его холодная уверенность, но когда она увидела, что он оказался прав и ее собака кокетливо виляет хвостом в знак дружбы, она простила его и подумала, что, может, он и не так плох, как его рисуют.

— Какая милая малютка! — любезно заметила мисс Рекстон. — Вообще-то я не люблю животных в доме. Моя мама, дорогая леди Омберсли, никогда не заведет даже кота, вы знаете, но это должно быть исключение.

— Мама очень любит собак, — сказала Сесилия. — У нас всегда живет хотя бы одна, правда, сударыня?

— Жирные перекормленные мопсы, — сказал Чарльз матери, состроив гримасу. — Что до меня, я предпочитаю эту элегантную леди.

— О, это не самое чудесное из животных кузины Софи! — заявил Хьюберт. — Подожди немного, Чарльз, и ты увидишь, что еще она привезла из Португалии!

Леди Омберсли встревоженно зашевелилась, так как еще не рассказала старшему сыну о новом короле классной комнаты — обезьянке Жако в красном пальтишке. Но Чарльз только сказал:

— Я знаю, кузина, что ты привезла с собой своего коня. Хьюберт ни о чем другом не может говорить. Испанский жеребец?

— Да, объезженный мамелюками. Он очень красивый.

— Могу поручиться, ты прекрасная наездница, кузина! — сказал Хьюберт.

— Не знаю. Мне приходилось много ездить верхом.

В это время отворилась дверь, но не затем, как думала леди Омберсли, чтобы впустить дворецкого с докладом о том, что обед накрыт. Вошел ее муж, говоря, что должен хоть мельком увидеть свою маленькую племянницу, прежде чем уехать в «Уайт». Леди Омберсли считала, что с его стороны и так некрасиво пропустить домашний обед в честь мисс Рекстон, а тут еще это доказательство его невоспитанности, но она не показала своего негодования, а только заметила:

— Однако она не такая уж маленькая, как видите, мой дорогой.

— Боже мой! — воскликнул его светлость, когда Софи поднялась поздороваться с ним. Затем он рассмеялся, обнял Софи и сказал:

— Ну, ну, ну! Ты почти такая же высокая, как твой отец, моя дорогая! И чертовски на него похожа.

— Мисс Рекстон, лорд Омберсли, — сказала его жена с упреком.

— Э? А, да, здрасти! — сказал его светлость, любезно поклонившись мисс Рекстон. — Я уже считаю вас членом семьи и не церемонюсь с вами. Садись рядом со мной, Софи, и расскажи, как поживает твой отец?

Он указал Софи на софу и углубился в занимательный разговор, вспоминая случаи тридцатилетней давности, от души смеясь над ними и являя собой зрелище человека, который абсолютно забыл о своем обещании обедать в клубе. Он всегда очень хорошо относился к прелестным молодым девушкам, а когда к обаянию добавлялась еще и живость и они поддерживали его флирт, ему чрезвычайно нравилась их компания, и он не спешил ее покинуть. Дассет, вошедший несколько минут спустя, мгновенно оценил ситуацию и, обменявшись взглядом со своей госпожой, вышел распорядиться, чтобы на стол поставили еще один прибор. Когда он вернулся, чтобы пригласить к столу, лорд Омберсли воскликнул:

— Что это? Уже время обеда? Заявляю, я буду обедать дома!

Затем он взял Софи под руку, игнорируя права на эту честь мисс Рекстон, и, как только все заняли свои места за столом, потребовал у Софи ответа на вопрос, что за блажь пришла в голову ее отцу, что он отправился в Перу.

— Не в Перу, в Бразилию, сэр, — поправила Софи.

— Одно и то же, одинаково далеко! Никогда не видел человека, кроме него, который путешествовал по всему миру! В следующий раз он, наверное, поедет в Китай!

— Нет, в Китай поехал лорд Эмхерст, — сказала Софи. — Кажется, в феврале. Сэра Гораса послали в Бразилию, потому что он хорошо разбирается в португальских делах и, возможно, сможет убедить Регента вернуться в Лиссабон. вы ведь знаете, маршал Бересфорд теперь исключительно непопулярен. Ничего удивительного. Он абсолютно не умеет мирить, и у него нет ни крупицы такта.

— Маршал Бересфорд, — сообщила Чарльзу мисс Рекстон хорошо поставленным голосом, — является другом моего отца.

— Тогда простите меня за то, что я назвала его бестактным, — сразу же сказала Софи, быстро улыбнувшись. — Это правда, хотя никто не сомневается, что в остальном он превосходный человек. Жаль, что ему приходится так насиловать себя.

Последняя фраза заставила расшевелиться лорда Омберсли и Хьюберта, но мисс Рекстон резко выпрямилась, а Чарльз бросил на Софи недовольный взгляд, как бы пересматривая свое первое благоприятное впечатление о ней. Его невеста, которая всегда строго придерживалась приличий, не могла даже за неофициальным семейным обедом позволить себе переговариваться через стол и поэтому проигнорировала замечание Софи, демонстрируя свое отличное воспитание, и завела с Чарльзом разговор о Данте, особенно ссылаясь на переводы мистера Кэри. Он учтиво слушал ее, но когда Сесилия, следуя примеру кузины, вмешалась в их разговор, чтобы расписать преимущества лорда Байрона, не только не осадил ее, но напротив, казалось, даже обрадовался. Софи с энтузиазмом одобрила вкус Сесилии, заметив, что ее копия «Корсара» была настолько зачитана, что распадалась на отдельные листки. Мисс Рекстон заметила, что не может высказать своего мнения о достоинствах этой поэмы, так как ее мама не держит в доме ни одной книги его светлости. Семейные проблемы лорда Байрона были самыми скандальными в городе… ходили слухи, что по настоятельной просьбе друзей он собирается покинуть страну. Это замечание придало разговору нежелательное беспутное направление, поэтому все вздохнули с облегчением, когда Хьюберт, заявив о нелюбви к поэзии, начал восхищаться превосходным романом «Колыхание». И опять мисс Рекстон не могла ничего сказать, но заметила, что для романа это не очень подходящее название. Леди Омберсли сказала, что они все очень начитаны, но лучше бы Хьюберт любил «Проводника в Торф» Руффа, и отвлекла Софи от этого разговора, закидав ее вопросами о своих старых друзьях, которых она могла бы знать, так как они являлись украшением многих посольств.

После обеда лорд Омберсли даже не появился в гостиной, а мисс Рекстон мило попросила разрешить детям спуститься вниз, добавив, обернувшись с улыбкой к Чарльзу, что ей еще не довелось видеть своего маленького друга Теодора после того, как он приехал на пасхальные каникулы домой. Однако, когда ее маленький друг появился с Жако на руках, она резко отпрянула на стуле и вскрикнула.

Ужасный момент разоблачения настал, и благодаря (зло подумала леди Омберсли) прискорбному отсутствию контроля мисс Эддербери за своими воспитанниками, в самый неподходящий момент. Чарльза сначала это появление позабавило, но очевидное неодобрение мисс Рекстон быстро привело его в чувство. Он сказал, что как бы хорошо обезьянка ни чувствовала себя в классной комнате, а об этом будет разговор позже, гостиная матери была неподходящим для нее местом, и велел Теодору тоном, не допускавшим возражений, немедленно унести Жако. Теодор сердито нахмурился, и одно ужасное мгновение его мать чувствовала себя на пороге безобразной сцены. Но Софи быстро выступила вперед и сказала:

— Да, унеси его наверх, Теодор! Мне надо было предупредить тебя, что больше всего он не любит находиться в компании! И, пожалуйста, поторопись, я собираюсь показать тебе интересную игру в карты, которой меня научили в Вене.

Она подталкивала его к выходу, пока говорила, а затем закрыла за ним дверь. Обернувшись и заметив, что Чарльз холодно смотрит на нее, она сказала:

— Я попала в немилость из-за того, что привезла детям животное без твоего позволения? Уверяю тебя, он очень спокойный; не стоит его бояться!

— Я его совершенно не боюсь! — огрызнулся Чарльз. — Очень любезно с твоей стороны подарить его детям!

— Чарльз! Чарльз! — позвала Амабель, дергая его за рукав. — Она привезла нам еще и попугая, и он прекрасно говорит! Только Эдди накинула на его клетку шаль, потому что ужасные и грубые матросы учили его говорить. Скажи ей не делать этого!

— О Боже мой! Я погибла! — воскликнула Софи в комическом отчаянии. — Тот человек обещал, что несчастная птица не скажет ничего, что заставит краснеть! Что же теперь делать?

Но Чарльз уже смеялся. Он сказал:

— Скажи своей наставнице, Амабель, чтобы она воспитала попугая. Кузина, дядя Горас говорил, что ты хорошая малышка и не доставишь нам хлопот. Ты с нами менее чем полдня. Боюсь даже представить, что ждет нас к концу недели!

IV

Нельзя сказать, что обед леди Омберсли был удачным, но он заставил о многом задуматься большинство из тех, кто присутствовал на нем. Мисс Рекстон, воспользовавшись возможностью, которую предоставили ей остальные, увлекшись коллективной игрой, подсела к своей будущей свекрови и завела с ней разговор. Она вернулась домой убежденная в том, что как ни мало недостатков у Софи, та очень плохо воспитана и нуждается в тактичном руководстве. Мисс Рекстон призналась леди Омберсли: она сожалеет, что из-за траура в ее семье им пришлось отложить свадьбу, так как она смогла бы стать опорой и поддержкой для свекрови в теперешнем ее несчастье. А когда леди Омберсли довольно вызывающе сказала, что не считает присутствие племянницы в доме несчастьем, мисс Рекстон улыбнулась ей, давая понять, что она сочувствует тому, какие усилия приходится той прилагать; сжала ей руку и заметила, что с нетерпением ждет того дня, когда сможет освободить дорогую леди Омберсли от многих хлопот, лежащих сейчас на ее плечах. Так как это относилось не только к намерению молодой четы занять один из этажей большого семейного особняка, леди Омберсли погрузилась в глубокую печаль. Без перемен в доме было, конечно, не обойтись, но они могли привести к нежелательным последствиям, как это, например, случилось у Мельбурнов. Мисс Рекстон, без сомнения, не будет устраивать ужасных скандалов или истерических припадков, но это соображение мало утешало леди Омберсли. Почти столь же невыносимыми, как бешеный нрав леди Каролины Лэмб, будут стремление мисс Рекстон оказывать благотворное влияние на своих маленьких деверей и золовку и ее твердая решимость освободить леди Омберсли от забот, лежащих на ее плечах, несмотря на то, что последняя совсем не жаждала этого.

Чарльз немного поболтал с невестой, прежде чем та села в свой экипаж, и отправился спать со смешанными чувствами. Он не мог не признать справедливость замечаний Эжени, но, так как он сам был очень откровенным, ему нравились открытые, искренние манеры Софи, и он упорно не соглашался с тем, что она неприлично лезет вперед. Он вообще не считал, что она вылезала вперед, хотя тоже становилось непонятным, как ей удалось установить новую атмосферу в доме. А она этого бесспорно добилась. И он не был уверен, что ему это по душе.

Софи также предстояло многое обдумать, когда она ушла в свою спальню. Ей показалось, что она приехала жить в несчастливую семью. Сесилия, не без оснований, считала Чарльза ответственным за это. Но Софи уже не была наивной школьницей, и ей понадобилось не больше десяти минут, чтобы правильно оценить лорда Омберсли. Несомненно, Чарльз очень много вынес от него; а так как остальные члены семьи откровенно боялись Чарльза, не было ничего удивительного в том, что суровый и властный нрав, никем не укрощаемый, превратил его в домашнего тирана.

Софи не хотелось верить в то, что он был полностью пропащим человеком; то, что он так быстро подружился с Тиной, и то, как он преображался, когда смеялся, опровергало это. Пока что его наибольшим грехом, который знала Софи, было то, что он выбрал в жены такую унылую особу. Она сожалела, что столь многообещающий молодой человек на всю жизнь будет привязан к той, которая приложит все силы, чтобы развить самые неприятные черты его характера.

Она не тревожилась о младших членах семьи, но, наблюдая за мистером Хьюбертом Ривенхолом в течение всего вечера, она догадалась, что у него были какие-то проблемы. Она сильно подозревала, что на него свалилась неожиданная неизвестная беда, про которую он мог забыть, когда восхищался Саламанкой или играл в абсурдную игру с младшими детьми. Но когда ничто не отвлекало его мысли, он вспоминал о ней и замолкал до тех пор, пока кто-нибудь не обращал на него внимание, и тогда он, чтобы не тревожить родных, начинал болтать без умолку. По своему опыту общения с молодыми офицерами Софи думала, что это было какое-то глупое затруднение, значительно менее серьезное, чем он воображал. Вероятно, ему следовало рассказать о нем старшему брату, ибо мистер Ривенхол создавал впечатление человека, способного справиться с любыми бедами. Но так как было очевидно, что он боится сделать это, следовало убедить его довериться своей кузине.

А Сесилия, такая прелестная и такая беспомощная! Разрешить ее трудности будет значительно сложнее; но Софи, твердо убежденная, что принуждать девушку к ненавистному ей браку несправедливо, была намерена содействовать Огэстесу Фонхоупу. Однако практицизм Софи подсказывал ей, что Огэстес Фонхоуп вряд ли будет хорошим мужем. У него не было средств, чтобы содержать семью, и потом, общаясь со своей Музой, он был склонен забывать о таких мирских делах, как, например, приглашение на обед или отправка важной корреспонденции. Но в любом случае он был предпочтительнее, чем средних лет мужчина, болеющий свинкой; и если увлечение Сесилии окажется чем-то большим, чем простой каприз, его друзьям придется искать хорошо оплачиваемое и благопристойное занятие, при котором оценят его красивую внешность и очаровательные манеры. Софи заснула, так и не придумав такого занятия.

Завтрак в Омберсли-хауз накрывали в задней гостиной. В девять утра за стол сели только три леди: лорд Омберсли — человек ночных привычек — не покидал своей комнаты раньше полудня, а два его старших сына, позавтракав час назад, уже катались верхом в парке.

Леди Омберсли провела прошлую ночь без сна, обдумывая, как развлечь племянницу, и за завтраком, макая гренок в чай, предложила устроить небольшой вечер с танцами. Сесилия оживилась, но потом довольно скептически заметила:

— Да, если Чарльз позволит.

— Моя дорогая, ты ведь знаешь, твой брат никогда не возражает против разумных удовольствий. Я же не предлагаю устроить большой бал.

Софи, с некоторой тревогой наблюдавшая за тем, как вяло ела тетушка, попросила:

— Дорогая сударыня, пожалуйста, не стоит так беспокоиться из-за меня!

— Я организую вечер в твою честь, — твердо ответила леди Омберсли. — Я обещала это твоему отцу. Кроме того, я сама люблю развлечения. Уверяю тебя, обычно мы живем не так тихо, как сейчас. Когда я первый раз вывезла мою дорогую Марию в свет, мы устроили бал, два раута, венецианский завтрак и маскарад! Но тогда, — добавила она со вздохом, — была еще жива бедная кузина Матильда; она рассылала все приглашения и обо всем уславливалась с Гюнтером. Мне ее ужасно не хватает. Ты, наверное, знаешь, она умерла от воспаления легких.

— Нет, не знаю. Но если вас волнуют только хлопоты, сударыня, не стоит беспокоиться! — сказала Софи. — Мы с Сесилией все организуем, а вам придется только выбрать платье и принять гостей.

Леди Омберсли заморгала:

— Но, любовь моя, ты не справишься!

— Конечно же справлюсь! — не согласилась Софи, тепло улыбнувшись. — С семнадцати лет я организовывала все приемы сэра Гораса! Да, кстати, это напомнило мне об одной вещи! Тетушка Лиззи, где я могу найти банк Гоара?

— Найти банк Гоара? — озадаченно переспросила леди Омберсли.

— Ради всего святого, зачем тебе надо его искать? — спросила Сесилия.

Софи казалась удивленной:

— Чтобы передать им доверенность сэра Гораса, зачем же еще! — ответила она. — Мне надо сделать это как можно скорее, а то я останусь без гроша. — Она увидела, что ее тетя и кузина еще больше сбиты с толку, и вскинула брови. — Но что я такого сказала? — не то весело, не то испуганно спросила она. — Банк Гоара, вы знаете! Сэр Горас ведет с ними дела!

— Да, моя дорогая, он может вести с ними дела, но не ты! — увещевала леди Омберсли.

— Увы, это так! Какая досада! Тем не менее мы решили, что я могу пользоваться счетом сэра Гораса для своих нужд. И для содержания дома, конечно, но сейчас у нас нет своего дома, — сказала Софи, обильно намазывая маслом четвертый кусок хлеба.

— Любовь моя! Юные леди никогда… я сама ни разу в жизни не была в банке твоего дяди! — разволновалась леди Омберсли.

— Никогда? — спросила Софи. — Наверное, он предпочитает сам оплачивать свои счета? Для сэра Гораса нет ничего утомительнее, чем заниматься денежными вопросами! Много лет назад он научил меня разбираться в делах, и теперь мы оба довольны. — Она наморщила лоб. — Надеюсь, Санчия научится этому. Бедняжка! Он будет очень недоволен, если ему снова придется изучать счета и платить жалованье.

— Никогда не слышала ничего подобного! — сказала леди Омберсли. — Право, Горас… но неважно! Дорогая девочка, тебе не придется пользоваться его счетом, пока ты живешь со мной!

Софи рассмешило твердое убеждение тетушки, что банк Гоара был подобен притону порока, но она возразила:

— Да нет же! Мне понадобится его счет! Вы даже не представляете, как много я трачу, сударыня! Кроме того, сэр Горас строго-настрого запретил мне обременять вас.

Сесилия, с круглыми от удивления глазами, спросила:

— Твой папа разве не ограничивает тебя в расходах?

— Нет, да и как можно, он ведь не знает, что мне может понадобиться. Он знает, что я не разорю его. Но я не собираюсь утомлять вас своими делами! Только скажите, пожалуйста, в какой части города находится банк?

К счастью, так как обе леди не имели ни малейшего представления о расположении хотя бы одного банка, в этот момент вошел мистер Ривенхол. Он был одет для прогулок верхом и только хотел узнать, не будет ли у матери каких-либо поручений в Сити, куда он отправляется. Поручений не было, но, ни минуты не колеблясь, она рассказала сыну (несмотря на его возможное неудовольствие) о необычной просьбе Софи проводить ее в банк Гоара. Он спокойно выслушал и даже приятно удивился тому, что она была неограничена в тратах.

— Невероятно! — заметил он, скорее позабавленный, чем недовольный. — Банк Гоара находится у заставы Темпль, — добавил он. — Если тебе срочно надо туда, то я сегодня утром еду в город и могу проводить тебя.

— Спасибо! Если тетя не возражает, я с радостью приму твое предложение. Когда ты едешь?

— Когда ты будешь готова, кузина, — вежливо ответил он.

Такой ответ заставил леди Омберсли, всегда склонную к оптимизму, лелеять надежду, что племяннице удалось завоевать столь редкое расположение ее сына. Он еще больше зауважал ее, когда она не заставила его ждать. А она, в свою очередь, не могла плохо думать о человеке, обладающем такой великолепной парой лошадей, запряженной в их экипаж. Софи заняла место на сиденье рядом с ним; грум вскочил на запятки, и экипаж тронулся с места. Пока Чарльз сдерживал первый пыл лошадей, Софи оценивающе молчала. Отложив окончательное суждение до тех пор, пока не увидит его правящим упряжкой лошадей цугом или четверкой, она решила, что он в состоянии дать ей совет о покупке лошадей для собственного выезда, и сказала:

— Мне надо купить экипаж, но я не знаю, что выбрать: бричку или фаэтон с высоким сиденьем. Что бы ты посоветовал, кузен?

— Ничего, — ответил он, правя лошадьми.

— О? — удивилась Софи. — Что же тогда?

Он взглянул на нее.

— Ты ведь это не серьезно, а?

— Не серьезно? Конечно, серьезно!

— Если ты хочешь покататься, как-нибудь я возьму тебя в парк, — предложил он. — Я, думаю, смогу найти в конюшне одну или даже двух лошадей, достаточно смирных для того, чтобы ими правила леди.

— О нет, так не пойдет! — протестующе воскликнула Софи.

— Неужели? Почему же?

— Я могу разволновать лошадь, — слащаво сказала она.

Он был захвачен врасплох. А затем рассмеялся и сказал:

— Прошу прощения. Я не хотел обидеть тебя. Но в Лондоне тебе не понадобится свой экипаж. Ты сможешь выезжать с моей матерью или воспользоваться любым из экипажей, которые есть у нас, если тебе захочется поехать по своим делам.

— Очень любезно с твоей стороны, — сказала Софи, — но, боюсь, мне это не совсем подходит. Где в Лондоне покупают экипажи?

— Едва ли ты будешь ездить по городу одна в бричке! — сказал он. — Я также не считаю фаэтон с высоким сиденьем подходящим экипажем для дамы. Им не так-то просто управлять. Я бы не рискнул доверить это своим сестрам.

— Не забудь сказать им об этом, — любезно отозвалась Софи. — Они когда-нибудь возражают тебе? У меня не было брата, так что я не знаю.

Последовала небольшая пауза, в течение которой мистер Ривенхол, не привыкший к внезапным атакам, пытался обрести присутствие духа. Это не заняло много времени.

— Для тебя было бы лучше, чтобы он был, кузина, — сурово произнес он.

— Я так не думаю, — довольно бесстрастно сказала она. — Как ни мало я знала братьев, я благодарна сэру Горасу, что он не подарил мне ни одного.

— Спасибо! Думаю, я знаю, как это следует понимать!

— Да, полагаю, что знаешь, потому что, несмотря на твои старомодные взгляды, ты, по-моему, далеко не глуп.

— Премного благодарен! У тебя есть еще какие-нибудь замечания?

— Да, не отвлекайся, когда правишь лошадьми. Мы слишком резко завернули в последний раз.

Мистер Ривенхол считался невозмутимым человеком и этот выпад не пробил его броню.

— Ну что ты за отвратительная девушка! — сказал он значительно дружелюбнее. — Успокойся! Не можем же мы ссориться всю дорогу до заставы Темпль! Давай объявим перемирие!

— Давай, — приветливо согласилась она. — Поговорим лучше о моем экипаже. Мне надо покупать лошадей в Таттерсоле?

— Конечно, нет!

— Дорогой кузен Чарльз, ты хочешь сказать, что я неправильно называю это или что есть место лучше?

— Ни то, ни другое. Я хочу сказать, что дамы не часто ездят на Таттерсол!

— То есть ты не хочешь, чтобы твои сестры ездили туда, или это просто будет неприлично?

— Очень неприлично!

— А если ты поедешь со мной?

— Я не поеду с тобой.

— А как же мне тогда быть? — спросила она. — Джон Поттон отличный грум, но я не доверяю ему покупать лошадей для меня. Если честно, то я не доверю никому кроме, быть может, сэра Гораса, который точно знает, что мне нравится.

Он, наконец, понял, что она не насмехается над ним; а говорит серьезно.

— Кузина, если тебе так хочется править самой, я предоставлю в твое распоряжение тильбюри с подходящей лошадью.

— Из твоей конюшни? — поинтересовалась Софи.

— Ты не сможешь справиться ни с одной из моих лошадей, — ответил он.

— Ну и ладно! — сказала Софи. — Я все равно предпочитаю иметь свой фаэтон с парой.

— Ты хоть знаешь, сколько будет стоить хорошая пара? — спросил он.

— Нет. Скажи мне! Думаю не больше трехсот-четырехсот фунтов?

— Совсем немножко, да? Твой отец, конечно, не будет возражать против того, что ты выбросишь три-четыре сотни фунтов на лошадей!

— Ничуть, если только меня не проведут, как простофилю, не продадут мне старого или страдающего одышкой доходягу.

— Тогда советую тебе подождать его возвращения в Англию. Он, несомненно, выберет тебе то, что надо! — только и смог сказать мистер Ривенхол.

К его удивлению, Софи не стала возражать, вместо этого она спросила название улицы, по которой они ехали.

Она не вернулась к разговору о фаэтоне, и мистер Ривенхол решил, что она просто немного взбалмошна и нуждается в осаживании. Он, великодушно смягчая суровый отпор, Данный ей, любезно указал на одну-две достопримечательности, которые они проезжали, и задал пару вежливых вопросов о видах Португалии. Наконец, они подъехали к заставе Темпль и остановились у входа в банк Гоара. Дул легкий ветерок, и Софи, отказавшись от предложения мистера Ривенхола сопровождать ее внутрь под предлогом, что она не знает, как долго там задержится, посоветовала ему прогуливать лошадей. Он остался снаружи, разумно рассудив, что как ни необычно было посещение юной и незамужней леди банка, там ей не причинят вреда. Когда, минут двадцать спустя, она появилась, ее сопровождал один из старших служащих банка, который заботливо помог ей сесть в экипаж. Казалось, между ними существует давняя дружба, но на язвительный вопрос кузена она ответила, что видит этого человека впервые в жизни.

— Ты меня удивляешь! — сказал мистер Ривенхол. — Я подумал, что он качал тебя на коленке, когда ты была ребенком!

— По-моему, нет, — заметила она. — Он не упомянул о этом. А куда мы едем?

Он ответил, что у него есть дело возле церкви Святого Павла, и заверил, что не задержит ее дольше пяти минут. Если это был намек на то, сколько она провела в банке, то он не достиг цели; Софи очень любезно ответила, что без труда подождет. Этот намек имел значительно больший успех. И мистер Ривенхол подумал, что в лице мисс Стэнтон-Лейси встретил противника, с которым надо считаться.

Когда экипаж остановился у церкви Святого Павла, Софи протянула руку к вожжам со словами:

— Я подержу их.

Мистер Ривенхол протянул ей вожжи. Он не верил, что она сможет удержать его горячих серых, но так как грум уже соскочил с запяток и держал их под уздцы, он не тревожился более.

Софи посмотрела, как он вошел в высокое здание, и стянула с руки одну из своих бледно-лиловых лайковых перчаток. Дул довольно сильный восточный ветер, достаточно сильный, чтобы закружить подброшенную женскую перчатку и отбросить ее в канаву на противоположной стороне дороги.

— Ах, моя перчатка! — воскликнула Софи. — Пожалуйста, поймайте ее, а то она совсем улетит! Не бойтесь за лошадей. Я смогу их удержать!

Грум растерялся, не зная, как поступить. Его господин запретил ему оставлять лошадей, но, с другой стороны, кто-то должен был спасать перчатку мисс Стэнтон-Лейси, а улица, как назло, была абсолютно безлюдна. Судя по тому, что он уловил из разговора, эта леди, по крайней мере, знала, как удержать лошадей. Они стояли очень спокойно. Грум притронулся к шляпе и бросился через дорогу.

— Передайте своему господину: сейчас слишком холодно, чтобы заставлять лошадей стоять! — крикнула Софи. — Я проедусь по улицам и вернусь за ним, когда он будет готов!

Грум, нагнувшийся за перчаткой, чуть не упал, так стремительно он развернулся. Ему было отлично видно, как быстро несут мисс Стэнтон-Лейси лошади вверх по улице. Он сделал храбрую, но запоздалую попытку остановить экипаж, но тот с такой скоростью промчался мимо, что у грума ветром снесло шляпу, и она покатилась по дороге.

Прошло не меньше получаса, прежде чем снова показалась бричка. Мистер Ривенхол, стоя со скрещенными руками, мог отлично видеть, как точно его кузина вывернула из-за угла и как хорошо она управляется с хлыстом и вожжами. Но это зрелище не обрадовало его, и он ждал ее приближения, нахмурив брови и твердо сжав губы. Грума нигде не было видно.

Мисс Стэнтон-Лейси, остановившись точно возле мистера Ривенхола, весело произнесла:

— Прошу прощения, я заставила тебя ждать! Дело в том, что я плохо знаю Лондон и заблудилась; мне пришлось не меньше трех раз спрашивать дорогу. А куда делся грум?

— Я отослал его домой! — ответил мистер Ривенхол. Она взглянула на него блестящими от удовольствия глазами.

— Ты поступил правильно! — одобрила она. — Мне нравится, когда мужчина предусмотрителен! Ты бы не мог поругаться со мной как следует, если бы сзади стоял этот человек и слышал каждое твое слово.

— Как ты посмела взять моих лошадей? — гневно спросил мистер Ривенхол. Он уселся рядом с ней и рявкнул: — Сейчас же отдай вожжи!

Она бросила их ему, отдала хлыст и обезоруживающе сказала:

— Конечно, я поступила нехорошо, но я не сделала ничего такого, что заставило бы относиться ко мне как к глупому ребенку, не способному управлять даже осликом.

Мистер Ривенхол еще сильнее сжал губы.

— По крайней мере, признай, что я могу управлять твоими лошадьми! — сказала она.

— Твое счастье, что я смог остановить их! — резко оборвал он ее.

— Как это низко с твоей стороны! — воскликнула Софи.

Это, действительно, было низко, и он знал об этом.

— Ездить по Сити, не имея даже грума на запятках! — бешенстве сказал он. — Ничего не скажешь, хорошенькое поведение! Ты не умеешь вести себя, кузина! Или в Португалии так принято?

— О нет! — ответила она. — В Лиссабоне меня знали, и я не могла позволить себе такие выходки. Ужасно, не правда ли? Уверяю тебя, все обитатели Сити глазели на меня! Но не бери в голову! Меня ведь никто не знает в Лондоне!

— Не сомневаюсь, — ехидно заметил он, — сэру Горасу такое поведение пришлось бы по душе!

— Нет, — сказала Софи. — Сэр Горас думал, что ты сам предложишь мне вожжи. Теперь ты хоть знаешь, что я могу справиться с горячей парой, — любезно объяснила она.

— Я никому — никому — не позволю управлять моими серыми!

— Вообще-то, — согласилась Софи, — ты абсолютно прав. Просто удивительно, как легко неуклюжие руки могут порвать нежные губы!

Мистер Ривенхол почти заскрежетал зубами.

Софи вдруг рассмеялась:

— О кузен, не будь так беспричинно зол! — попросила она. — Ты хорошо знаешь, что я не причинила вреда твоим лошадям! Так ты поможешь мне купить пару?

— Я никогда не сделаю такой ужасной глупости! — резко ответил он.

Софи спокойно выслушала его.

— Очень хорошо, — сказала она. — Тебе, наверное, больше понравится выбирать для меня подходящего мужа. Мне этого очень хочется, а у тебя, я знаю, талант.

— Ты совсем не деликатна? — поинтересовался мистер Ривенхол.

— Наоборот! Ты даже не представляешь, насколько!

— Не представляю!

— Но с тобой, мой дорогой кузен, — продолжала Софи, — мне абсолютно не надо себя сдерживать. Пожалуйста, найди мне подходящего мужа! Я не ангел, и меня устроят даже малейшие достоинства избранника.

— Ничего не доставит мне большего удовольствия, — заявил мистер Ривенхол, повернув в дюйме от угла на Хеймаркет, — чем видеть тебя замужем за человеком, который сможет усмирить твои экстраординарные наклонности!

— Отлично выполнено! — одобрила Софи. — Но если бы в это время на дорогу выскочила собака или какой-нибудь бедняга переходил бы улицу?

Мистера Ривенхола подвело его чувство юмора. Он был вынужден подавить смешок, прежде чем ответить.

— Меня удивляет, кузина, что никто до сих пор не придушил тебя!

Тут он заметил, что кузина больше не интересуется им. Она отвернулась и прежде, чем он понял, что ее отвлекло, быстро сказала:

— О, пожалуйста, останови экипаж! Я увидела одного знакомого.

Он исполнил эту просьбу и потом, слишком поздно, заметил, кто идет к ним навстречу.

Нельзя было ошибиться, увидев эту грациозную фигуру и золотистые волосы, выбивающиеся из-под волнистых полей касторовой шляпы. Мистер Огэстес Фонхоуп, поняв, что дама в экипаже машет ему, остановился, снял шляпу и вопросительно смотрел на Софи.

Это был действительно красивый молодой человек. Его волосы вились от природы и были откинуты назад, открывая лоб цвета алебастра; у него были изогнутые брови и темно-синие немного задумчивые глаза, удивительного размера и блеска; его рот, казалось, был вылеплен лучшим из скульпторов. Он был среднего роста, пропорционален и не нуждался в диете из картофеля, вымоченного в уксусе, для сохранения стройности. Ему бы это и в голову никогда не пришло. То, что мистер Фонхоуп не обращал никакого внимания на свою внешность, придавало ему особое очарование. Он, конечно, не мог не знать о том восхищении, которое возбуждал, но, будучи поглощенным одной мыслью — стать величайшим поэтом, мало слушал то, что говорили ему, и совсем не слушал то, что говорили о нем; и даже его недоброжелатели (такие как мистер Ривенхол и сэр Чарльз Стюарт) вынуждены были признать, что это восхищение пока что не пробило облако рассеянности, которым он окружил себя.

Но его взгляд, обращенный на мисс Стэнтон-Лейси выражал нечто, отличное от рассеянности, и это не ускользнуло от мистера Ривенхола, правильно истолковавшему смущенную и неуверенную улыбку мистера Фонхоупа. Последний не имел ни малейшего представления о леди, так дружески протянувшей ему руку. Тем не менее он взял эти руку в свои и приятным, отсутствующим голосом произнес:

— Здравствуйте!

— Брюссель, — пришла на помощь Софи. — Помните, мы танцевали кадриль на балу у герцогини Ричмонд? О, вы знакомы с моим кузеном, мистером Ривенхолом? В этом сезоне я буду жить у своей тетушки на Беркли-Сквер. Вы обязательно должны навестить нас. Она будет очень рада, я знаю!

— Конечно, я помню! — ответил мистер Фонхоуп, скорее из вежливости. — Счастлив видеть вас снова, сударыня, это так неожиданно! С удовольствием навещу вас на Беркли-Сквер.

Он поклонился и сделал шаг назад. Серые лошади, которым передалось нетерпение мистера Ривенхола, рванули с места.

— Как должно быть приятно встретить старого друга сразу после приезда! — едко сказал мистер Ривенхол.

— Да, правда, — согласилась Софи.

— Надеюсь, ему удастся вспомнить твое имя, прежде чем он воспользуется твоим приглашением.

Ее губы дрогнули, но ответила она совершенно серьезно:

— Не сомневайся, если он не сможет вспомнить, кто-нибудь подскажет ему.

— Ты бесстыдница! — сердито сказал он.

— Чепуха. Ты так говоришь только потому, что я взяла твоих лошадей, — ответила она совершенно спокойно. — Перестань! Я обещала больше этого не делать.

— Уж я об этом позабочусь! — резко ответил он. — Позволь сказать тебе, дорогая кузина, я против того, чтобы ты вмешивалась в дела моей семьи!

— Очень рада слышать это, — сказала Софи. — Потому что теперь, если мне захочется угодить тебе, я буду знать, как. Я, правда, думаю, что у меня вряд ли возникнет такое желание. Но надо быть готовой ко всему, даже к самому невероятному.

Он повернул голову к ней, его глаза сузились, но выражение их было очень любезным:

— Неужели ты настолько неблагоразумна, что скрестишь шпаги со мной? — поинтересовался он. — Я не буду делать вид, что неправильно понял тебя, кузина, и не хочу, чтобы ты сомневалась в моих намерениях! Если ты воображаешь, что я когда-нибудь позволю этому молокососу жениться на моей сестре, то ты меня очень плохо знаешь!

— Бедняжка! — сказала Софи. — Следи лучше за дорогой, Чарльз, и не говори со мной так напыщенно!

V

— Очень неплохо для одного дня! — сказала Софи.

Мистер Ривенхол думал иначе. Он со страхом размышлял о том времени, которое Софи предстояло провести в их доме.

— Скажу честно, сударыня, так не пойдет! — признался он матери. — Одному Богу известно, насколько уехал дядя! Надеюсь, вы не пожалеете о том дне, когда согласились позаботиться о его дочери! Однако чем скорее вы оправдаете его надежды и выдадите ее за какого-нибудь беднягу, тем будет лучше для всех нас!

— Боже милосердный, Чарльз! — воскликнула леди Омберсли. — Что же она сказала, чтобы так рассердить тебя?

Вместо ответа он заявил, что Софи дерзка, своевольна и так плохо воспитана, что он сомневается в том, что когда-нибудь найдется глупец, который женится на ней. Его мать воспользовалась моментом, и, вместо того, чтобы продолжить обсуждение недостатков Софи, предложила устроить вечер с танцами, который явился бы первым шагом на пути к ее замужеству.

— Я не имею в виду большой прием, — поспешила добавить леди Омберсли. — Пар десять или около того… в гостиной!

— Конечно! — заметил он. — Тогда не обязательно приглашать молодого Фонхоупа.

— Да, не обязательно, — согласилась она.

— Должен предупредить тебя, мама, — сказал он, — сегодня утром мы столкнулись с ним! Кузина приветствовала его как давнего и хорошего знакомого и пригласила навестить ее здесь!

— О Боже! — вздохнула леди Омберсли. — Как некстати! Но, Чарльз, полагаю, она действительно знакома с ним, ведь она сопровождала твоего дядю в Брюссель в прошлом году.

— Она знакома! — уничижительно произнес Чарльз. — Однако он знает о ней не больше, чем китайский император! Но он обязательно придет навестить ее! Я предоставлю вам самой справиться с этим, сударыня!

С этими словами он вышел из комнаты матери, оставив последнюю размышлять о том, каким образом, по его мнению, она может справиться с утренним визитом молодого человека безупречного происхождения и, к тому же, сына ее давней приятельницы. Она пришла к выводу, что сын знает об этом не больше нее, и выбросила это из головы, занявшись значительно более интересным вопросом: кого пригласить на первый за два месяца вечер.

Ее размышления были прерваны приходом племянницы. Вспомнив непонятные слова Чарльза, леди Омберсли с притворной строгостью спросила у Софи, что та сделала, что он так рассердился. Софи рассмеялась и сказала, что только украла его экипаж и четверть часа каталась в нем.

Такой ответ ошеломил леди Омберсли.

— Софи! — задохнулась ее светлость. — Ты взяла серых Чарльза? Тебе никогда с ними не справиться!

— Сказать по правде, — призналась Софи, — это было чертовски трудно! Ой, простите! Я не хотела, тетушка Лиззи! Не сердитесь! Это оттого, что я жила с сэром Горасом! Я знаю, что иногда говорю ужасные вещи, но я стараюсь следить за своим проклятым языком! У Чарльза великолепные лошади! Он, кстати, сейчас придет. Осмелюсь предположить, он не был бы таким суровым, если бы не решил жениться на этой унылой особе.

— О Софи! — невольно сказала леди Омберсли. — Признаюсь, я сама не могу полюбить мисс Рекстон, как ни стараюсь!

— Полюбить ее! А это возможно? — воскликнула Софи.

— Надо попытаться, — печально сказала леди Омберсли. — Она ведь хорошая и, я уверена, постарается стать мне послушной дочерью, а я этого не хочу — это так плохо с моей стороны! Как только я подумаю о том, что вскоре она переселится в этот дом… но мне не следует так говорить! Это так неприлично! Софи, пожалуйста, забудь мои слова!

Не обратив внимания на последние фразы, Софи повторила:

— Переселиться в этот дом? Вы шутите, сударыня?

Леди Омберсли кивнула:

— Ты ведь знаешь, моя любовь, так принято. Конечно, у них будут отдельные апартаменты, но все же… — она не договорила и вздохнула.

Софи пристально глядела на тетю несколько мгновений, но к ее удивлению, ничего не сказала. Леди Омберсли постаралась выбросить печальные мысли из головы и заговорила о предстоящем приеме. Племянница с энтузиазмом поддержала ее планы. Позже леди Омберсли никак не могла объяснить ни себе, ни Чарльзу, каким образом получилось, что она во всем согласилась с Софи. К концу разговора у нее сложилось впечатление, что больше ни у кого нет такой милой и разумной племянницы, и она не только позволила Софи и Сесилии самостоятельно заняться всеми необходимыми приготовлениями, но и разрешила сэру Горасу (в лице его дочери) взять на себя все расходы.

— А теперь, — жизнерадостно сказала Софи Сесилии, — скажи мне, где нам надо заказать пригласительные открытки и где вы обычно размещаете закуски и напитки. Я не думаю, что это можно доверить повару тети, он будет ужасно занят в эти дни, а мне не хочется, чтобы гости чувствовали себя неуютно.

Сесилия уставилась на нее круглыми от удивления глазами.

— Но, Софи, мама ведь сказала, что это будет очень скромный прием!

— Нет, Сили, это сказал твой брат, — ответила Софи, — на самом деле это будет очень большой прием!

Селина, присутствовавшая при этом разговоре, хитро спросила:

— А мама знает об этом?

Софи рассмеялась:

— Еще нет! — призналась она. — Ты думаешь, она не любит больших приемов?

— О нет! Наоборот, на балу, который она дала в честь Мария, было больше четырехсот приглашенных, правда, Сесилия? Маме очень понравилось, потому что бал имел огромный успех, и все поздравляли ее с этим. Мне рассказала это кузина Матильда.

— Да, но сколько это стоило! — сказала Сесилия. — Сейчас она не решится! Чарльз так рассердится!

— Не думай о нем! — посоветовала Софи. — Все расходы понесет сэр Горас, а не Чарльз. Составь список всех своих знакомых, Сили, и я тоже составлю список моих друзей, которые сейчас в Англии, а потом мы закажем открытки. Я думаю, нам понадобится не больше пятисот.

— Софи, — сказала Сесилия слабым голосом, — мы собираемся разослать пятьсот приглашений, даже не спросив у мамы?

Озорные чертенята заплясали у ее кузины в глазах.

— Конечно, моя милая простушка! Потому что когда мы их отправим, даже твой несносный брат не сможет забрать их обратно!

— О, славно, славно! — закричала Селина, запрыгав по комнате. — Как он разъярится!

— Осмелюсь ли я? — вздохнула Сесилия, испуганная и восхищенная одновременно.

Сестра упрашивала ее не быть такой малодушной, но окончательно дело решила Софи, сказав, что Сили не будет нести никакой ответственности и не подвергнется осуждению со стороны брата, который без колебаний направит свой гнев в верном направлении.

Тем временем мистер Ривенхол уехал в гости к своей невесте. Он появился в мрачноватом доме Бринклоу, все еще кипя от негодования, но — так неблагодарен и несговорчив он был — стоило невесте разделить его чувства и поддержать критику по отношению к его кузине, как он внезапно переменил свое мнение и заметил, что многое можно простить той девушке, которая смогла справиться с его серыми, как это сделала Софи. В одно мгновение Софи превратилась из изнемогающей под градом упреков женщины в необыкновенную девушку, чьи непосредственные манеры воскрешают в памяти время больших мечтаний и глупых самодовольных улыбок.

Это не понравилось мисс Рекстон. Ее представление о приличиях не допускали езду по городу без сопровождения, и она не замедлила сказать об этом. Мистер Ривенхол усмехнулся:

— Ты совершенно права, но в этом, отчасти, есть и моя вина. Я раззадорил ее. Это не принесло никакого вреда; она превосходный кучер, если смогла укротить моих резвых лошадок. Но тем не менее, я не позволю ей завести собственный экипаж, пока она живет в доме моей матери. Боже милосердный, мы никогда не будем знать, где она, ибо, если я правильно понял мою отвратительную кузину, пристойное катание в парке ее не устраивает!

— Ты терпишь ее с самообладанием, которое делает тебе честь, мой дорогой Чарльз.

— Я не стерпел! — прервал он с печальным смешком. — Она ужасно разозлила меня!

— И ничего удивительного. То, что она без разрешения взяла лошадей джентльмена, показывает возмутительные недостатки в ее воспитании. Да ведь даже я никогда не просила тебя доверить мне вожжи!

Ему стало весело.

— Моя дорогая Эжени, надеюсь, что ты никогда и не попросишь, потому что я, не колеблясь, откажу тебе в этом! Тебе никогда не удержать моих лошадей.

Если бы мисс Рекстон не была так хорошо воспитана, она бы нашла, что возразить на это бестактное замечание, так как была довольно высокого мнения о своем умении править. И хотя она никогда не держала вожжи в Лондоне, нее был очень элегантный фаэтон, которым она постоянно пользовалась, когда жила в своем доме в Хемпшире. Ей пришлось замолчать ненадолго, прежде чем продолжить разговор. В течение этой короткой паузы она придумала, как доказать Чарльзу и его неприятной кузине, что леди, воспитанная в строгих правилах приличия, может быть такой же превосходной наездницей, как и любая девчонка, которая провела детство, кочуя по Континенту. Ей много раз говорили, что у нее отличная посадка и прекрасный стиль. Она предложила:

— Если мисс Стэнтон-Лейси любит верховую езду, то может быть она захочет как-нибудь прокатиться со мной в парке. Возможно, после этого она откажется от своей глупой затеи завести собственный экипаж. Давай объединим наши усилия, Чарльз! Я знаю, дорогая Сесилия не очень любит верховую езду, а то бы я предложила и ей присоединиться к нам. Альфред с удовольствием поедет со мной, а ты можешь привести свою кузину. Как насчет завтра? Пожалуйста, упроси ее поехать с нами!

Мистер Ривенхол не любил младшего брата Эжени и обычно делал все возможное, чтобы избежать встречи с ним, но он был сражен великодушием мисс Рекстон, которая взялась за малоприятное (как он полагал) для себя дело, и тотчас, согласившись с ее предложением, выразил ей свою признательность. Она улыбнулась и сказала, что таким образом хочет угодить ему. Мистер Ривенхол был человеком, не склонным к изящным поступкам, но, услышав ее ответ, он поцеловал ей руку и заявил, что всегда знал, что на нее можно полностью положиться в любой затруднительной ситуации. Мисс Рекстон повторила ему то, что уже говорила леди Омберсли: она чрезвычайно сожалеет, что в столь трудное для всех Омберсли время обстоятельства заставили отложить свадьбу. Она предположила, что неважное здоровье дорогой леди Омберсли не позволяет той справиться с ситуацией так, как хотелось бы Чарльзу. Мягкосердечие сделало ее чересчур терпимой, а вызванная нездоровьем вялость заставляла закрывать глаза на некоторые недостатки, которые без труда могла бы исправить невестка. Мисс Рекстон призналась, что была несказанно удивлена, узнав, что леди Омберсли поддалась на уговоры своего брата — очень странного человека, как сказал ей папа, — и взяла на себя заботу о его дочери на неопределенное время. После этого она плавно перевела разговор на мисс Эддербери, без сомнения славную женщину, которой, однако, не хватало хорошего образования и которая, к сожалению, не способна справиться со своими благородными воспитанниками. Но здесь мисс Рекстон допустила ошибку. Мистер Ривенхол не позволял никому плохо отзываться об Эдди, которая направляла и его первые шаги; а что касается его дяди — замечание лорда Бринклоу вынудило его броситься на защиту чести своего родственника, сэра Гораса. Мистер Ривенхол счел нужным сообщить мисс Рекстон, что его дядю считают выдающимся человеком, настоящим гением в дипломатии.

— Но, согласись, он не проявил гениальности в воспитании своей дочери, — лукаво заметила мисс Рекстон.

Он рассмеялся, но сказал:

— Ну, хорошо! Однако я не вижу в Софи ничего дурного.

Когда Софи передали приглашение мисс Рекстон, она с радостью приняла его и тут же приказала мисс Джейн Сторридж выгладить ее платье для верховой езды. Этот наряд, когда она появилась в нем на следующий день, вызвал зависть Сесилии, но едва ли тронул ее брата, который подумал, что амазонка из бледно-голубого сукна с эполетами а la гусар и с рукавами, зашнурованными до локтя, вряд ли вызовет одобрение мисс Рекстон. Голубые лайковые перчатки, полусапожки, стоячий воротник, украшенный тесьмой, муслиновый шейный платок, узкие кружевные манжеты, высокая шляпа наподобие кивера с козырьком над глазами и султан из страусовых перьев завершали франтоватый туалет Софи. Плотно прилегающая к превосходной фигуре Софи амазонка вызывала восхищение; ее вьющиеся волосы очаровательно выглядывали из-под полей шляпы. Но мистер Ривенхол, которого Сесилия убеждала согласиться с тем, что Софи выглядит великолепно, только кивнул в ответ, сказав, что не знаток в этом вопросе.

Однако он был хорошим знатоком лошадей, и когда его взгляд упал на Саламанку, которого Джон Поттон прогуливал по дороге, он не мог сдержать похвалы и добавил, что теперь понимает восторг Хьюберта. Джон Поттон помог своей госпоже сесть в седло, и, позволив Саламанке немного порезвиться, Софи поставила его бок о бок с гнедым конем мистера Ривенхола. А затем они послали своих коней свободным аллюром по направлению к Гайд-Парку. Саламанку очень раздражали встречные портшезы, собаки и подметальщики, он моментально невзлюбил почтовый рожок, но мистер Ривенхол, привыкший во время поездок с Сесилией по Лондону быть настороже, чтобы предотвратить несчастный случай, предпочел не давать кузине советов и не предлагать помощи. Она сама была в состоянии справиться со своим конем, что очень понравилось мистеру Ривенхолу, хотя Саламанку едва ли можно было считать идеальным конем для леди.

Мисс Рекстон, ожидающая их в воротах парка с братом, подумала так же; взглянув на амазонку Софи и переведя взор на Саламанку, она заметила:

— Ой, какая прелесть, но он, наверное, чересчур силен для вас, мисс Стэнтон-Лейси? Вам следует попросить Чарльза найти вам хорошо воспитанную лошадь для дамы.

— Это доставило бы ему удовольствие, но я думаю, что наши взгляды по этому вопросу не совпадают, — ответила Софи. — Более того, хотя Саламанка немного горяч, он ничуть не норовистый, и у него есть то, что Герцог называй великолепной основой — он мчал меня милю за милей и не показывал даже признаков усталости! — она нагнулась вперед и погладила лоснящуюся черную шею Саламанки. — Он даже не лягался в конце того длинного дня, когда Герцог дал обет взять Копенгаген, слезая с его спины после Ватерлоо, я считаю это его достоинством!

— Да, конечно, — сказала мисс Рекстон, игнорируя неприличную претенциозность, показанную такой небрежной ссылкой на национального героя Англии. — Позвольте представить вам моего брата, мисс Стэнтон-Лейси, — Альфред!

Мистер Рекстон, бледный молодой человек со скошенным подбородком, вялым влажным ртом и хитрым взглядом поклонился и сказал, что счастлив познакомиться с мисс Стэнтон-Лейси. Затем он спросил, не была ли она в Брюсселе во время великой битвы, и добавил, что собирался пойти волонтером в разгар паники:

— Но по некоторым причинам ничего из этого не вышло, — сказал он. — А вы хорошо знаете Герцога? Он великий человек, не правда ли? Говорят, он чрезвычайно любезен. Осмелюсь предположить, вы с ним в отличных отношениях, ведь вы знали его еще в Испании, не так ли?

— Мой дорогой Альфред, — вставила его сестра. — Мисс Стэнтон-Лейси подумает, что ты безумен, если ты будешь нести такую чушь. Она скажет тебе, что у Герцога есть дела поважнее, чем думать обо всех нас, бедных женщинах, которые так им восхищаются.

Софи очень развеселилась.

— Ну, нет, не думаю, что я скажу это, — ответила она. — Но я никогда не была предметом его ухаживания, если вы это имеете в виду, мистер Рекстон. Уверяю вас, я совсем не в его стиле.

— Может мы поедем, — предложила мисс Рекстон. — Вы должны рассказать мне о своем коне. Он испанец? Очень красивый, но, по мне, немножко слишком нервный. Но я избалована. Мой дорогой Доркас так хорошо воспитан.

— На самом деле Саламанка не нервный, он просто игривый, — сказала Софи. — Что касается воспитания, то ему нет равных. Хотите, я заставлю его пройти перед вами различными аллюрами? Смотрите! Вы ведь знаете, его вырастили мамелюки!

— Ради Бога, Софи, только не в парке! — резко сказал Чарльз.

Она бойко улыбнулась ему и подняла Саламанку на дыбы.

— О, пожалуйста, будьте осторожны! — воскликнула мисс Рекстон. — Это очень опасно! Чарльз, останови ее! Все будут смотреть на нас!

— Вы не будете возражать, если он немного разомнется? — крикнула Софи. — Он рвется в галоп!

С этими словами она развернула Саламанку и помчалась по дороге для экипажей.

— Но! — закричал мистер Рекстон и пришпорил своего коня следом.

— Мой дорогой Чарльз, что нам с ней делать? — спросила мисс Рекстон. — Галопировать в парке и в такой амазонке, которую я бы постыдилась надеть! Я никогда не была так возмущена!

— Да, — согласился он, не сводя глаз с уменьшающейся вдали фигуры. — Но, клянусь Богом, она прекрасно держится в седле!

— Конечно, если ты одобряешь такие ее выходки, тогда мне нечего сказать!

— Не одобряю, — коротко сказал он.

Ей это не понравилось, и она холодно заметила:

— Должна признаться, ее стиль не вызывает у меня восторга. Она очень напоминает мне наездниц из Амфитеатра Астли. Давай поедем легким галопом?

Так спокойно они ехали по дороге бок о бок, пока не видели Софи, несущуюся им навстречу. Мистер Рекстон скакал следом. Софи натянула поводья, описала круг и пристроилась рядом с кузеном.

— Как здорово! — сказала она, ее щеки горели от возбуждения. — Я не садилась на Саламанку больше недели. Но скажите мне, я сделала что-то не так? На меня уставилось столько чопорных людей, как будто они не могли поверить своим глазам!

— Тебе не надо было носиться сломя голову в парке, — ответил Чарльз. — Мне следовало предупредить тебя.

— Конечно, следовало! Я боялась, что так может быть. Неважно! Теперь я стану паинькой, а если кто-нибудь заговорит об этом, ты скажешь, что это просто твоя бедная маленькая кузина из Португалии, которая так плохо воспитана, что уже ничего нельзя сделать.

Она нагнулась вперед, чтобы обратиться через него к мисс Рекстон:

— Мисс Рекстон! Вы хорошая наездница! Как вы выдерживаете такой галоп, если так хочется скакать милю за милей без остановки?

— Это очень трудно! — согласилась мисс Рекстон.

В этот момент Альфред Рекстон наконец доскакал до них и закричал:

— Клянусь Юпитером, мисс Стэнтон-Лейси, вы затмите всех! Эжени, ты ничто в сравнении с ней!

— Мы не можем ехать все четверо рядом, — сказала мисс Рекстон, игнорируя это замечание. — Чарльз, отстаньте немного с Альфредом! Я не могу переговариваться с мисс Стэнтон-Лейси через тебя.

Он выполнил ее просьбу, и мисс Рекстон, подъезжая на своей кобыле поближе к Саламанке, тактично заметила:

— Я уверена, что лондонские дороги покажутся вам странными.

— Почему же, я не думаю, что они так сильно отличаются от дорог Парижа, Вены или Лиссабона! — ответила Софи.

— Я никогда не была в этих городах, но мне кажется — я даже уверена в этом — в Лондоне гораздо лучше, — сказала мисс Рекстон.

Эта спокойная уверенность показалась Софи очень забавной, и она расхохоталась.

— Ой, прошу прощения! — с трудом выговорила она. — Но знаете, это так смешно!

— Я знаю, что вам так может показаться, — согласилась мисс Рекстон, не теряя спокойствия. — Я понимаю, что женщинам очень многое прощается на Континенте. Но не здесь. Наоборот! Если совершать поступки дурного тона, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, то здесь это будет иметь ужасные последствия. Я надеюсь, вы поймете мой намек. Например, вам без сомнения захочется бывать на Ассамблеях Ольмака. Уверяю вас, если даже малейшая критика на ваш счет достигнет ушей патронесс, вы можете распрощаться с надеждой получить поручительство. А ведь вы знаете, без поручительства не купить билет.

— Вы меня пугаете, — сказала Софи. — Вы думаете, меня забаллотируют?

Мисс Рекстон улыбнулась.

— Вряд ли, ведь вы дебютируете под эгидой леди Омберсли. Она расскажет вам, как надо себя держать, если ее здоровье позволит ей поехать туда с вами. К несчастью, обстоятельства не позволили мне пока занять такое положение, при котором я смогла бы освободить ее от многих обязанностей.

— Простите меня! — прервала Софи, чье внимание отвлекли от разговора. — Кажется, мне машет мадам де Льеван, будет очень неприлично не заметить ее!

Она подъехала к изящной коляске, стоящей у края дороги, и наклонилась с седла, чтобы пожать вялую руку, протянутую ей.

— Софи! — произнесла графиня. — Сэр Горас говорил мне, что я могу встретить тебя здесь. Ты галопируешь против правил. Никогда так больше не делай! Ах, мисс Баррель, позвольте представить вам мисс Стэнтон-Лейси!

Леди, сидящая рядом с женой посла, слегка кивнула и растянула губы в слабую улыбку. Улыбка стала немного шире, когда она увидела мисс Рекстон, подъехавшую следом за Софи, и она наклонила голову — величайшая снисходительность с ее стороны.

Графиня Льеван кивнула мисс Рекстон, не прерывая разговора с Софи.

— Ты остановилась у леди Омберсли? Я немного знакома с ней и заеду в гости. Она уступит тебя мне на один вечер. Ты уже видела княгиню Эстерхази или леди Джерси? Я расскажу им, что встретила тебя, они захотят услышать, как дела у сэра Гораса. Что же я обещала сэру Горасу сделать! Ах, да! Ольмак! Я пошлю тебе поручительство, дорогая Софи, только не надо галопировать в Гайд-Парке.

Она велела кучеру трогаться, послала всей компании Софи слабую прощальную улыбку и вернулась к прерванному разговору с миссис Драммонд Баррель.

— Я не предполагала, что вы знакомы с графиней Льеван, — сказала мисс Рекстон.

— Вам она не нравится? — спросила Софи, не обращая внимания на холодный тон мисс Рекстон. — Многим людям она не по душе, а сэр Горас называет ее великой intrigante, но она умна и может быть очень приятной. Она чувствует нежность к нему, я полагаю, вы это заметили. Мне больше нравится княгиня Эстерхази, а больше всех — леди Джерси, она намного искреннее, несмотря на свой неугомонный нрав.

— Ужасная женщина, — сказал Чарльз. — Болтает без умолку! В Лондоне все ее зовут Тишиной.

— Неужели? Ну что ж, я уверена, что если она об этом знает, то ничуть не обижается, потому, что любит шутки.

— Вы счастливая, если знаете стольких патронесс Ольмака, — заметила мисс Рекстон.

Софи усмехнулась.

— Если честно, то, кажется, мое счастье заключается в том, что мой отец неисправимый ловелас!

Мистер Рекстон захихикал, а его сестра, немного придержав свою кобылу, поравнялась с мистером Ривенхолом, пытаясь перекрыть какую-то насмешливую реплику, адресованную мистером Рекстоном Софи, громко сказала:

— Очень жаль, что мужчина смеется, когда чрезмерная живость вынуждает женщину говорить неприличные вещи. Этим она слишком обращает на себя внимание, что, по-моему, является корнем зла.

Он вскинул брови.

— Ты слишком сурова. Она тебе не нравится?

— О, нет, нет! — быстро ответила мисс Рекстон. — Просто я не очень люблю такого рода игривость.

Он ждал продолжения, но в этот момент в поле их зрения появилась воинственного вида кавалькада, легким галопом направляющаяся к ним. Она состояла из четырех джентльменов, пышные бакенбарды и мужественный вид которых выдавал их профессию. Они лениво взглянули на компанию мистера Ривенхола. В следующее мгновение послышалось восклицание, четверка натянула поводья и один из джентльменов звонко закричал:

— Боже мой, да ведь это Великолепная Софи!

В последовавшей за этим суматохе все четыре джентльмена сгрудились вокруг Софи, чтобы поздороваться, и закидали ее вопросами. Откуда она появилась? Как давно в Англии? Почему им не сообщили о ее приезде? Как поживает сэр Горас?

— О, Софи, вы лучшее лекарство для воспаленных глаз! — объявил майор Квинтон, первым окликнувший ее. — Саламанка все еще с вами! Боже, помните, как вы мчались на нем через Пиренеи, когда вас чуть не схватил старый Соулт?

— Софи, куда вы направляетесь? Вы сейчас живете в Лондоне? А где сэр Горас?

Она, смеясь, пыталась ответить всем сразу, пока ее конь ходил боком, нервничал и вскидывал голову.

— За границей. И не вспоминает обо мне. Что вы делаете в Англии? Я думала, вы еще во Франции! Только не говорите мне, что вы вышли в отставку!

— Дебенхем вышел, счастливый черт! Я в отпуске. Волви перевели в Англию — вот, что значит быть сыном придворного, а Тальгарт стал великим человеком — ого! Да! Я уверяю вас! Советник герцога Йоркского! Вы заметили его важный вид? Но он сама снисходительность, ни малейшего высокомерия в манерах… пока!

— Замолчи, болтун! — сказал его жертва, красивый, уверенный в себе, темноволосый мужчина с ленивыми манерами. Он был значительно старше своих приятелей. — Дорогая Софи, я абсолютно уверен, что вы в Лондоне недавно. До меня не доходил ни малейший слух о каком-нибудь бурном волнении, а вы знаете, как быстро я узнаю о всех новостях!

Она рассмеялась.

— О, это так нехорошо с вашей стороны, сэр Винсент! Я не вызываю волнений. Вы ведь знаете!

— Откуда же мне знать, дитя мое? Когда я видел вас в последний раз, вы очень самоотверженно устраивали дела самой изумительной из всех, что я когда-либо видел, бельгийской семьи. Я очень сочувствовал им, но ничем не мог помочь. Я знаю свои возможности.

— Бедные Ле Брюны! Хорошо, но кто-то ведь должен был помочь им выпутаться! Уверяю вас, все было улажено самым удовлетворительным образом! Но не будем об этом! Я забыла приличия во всех этих волнениях! Мисс Рекстон, умоляю, простите меня и позвольте представить вам полковника сэра Винсента Тальгарта, а рядом с ним полковник Дебенхем. А это майор Титас Квинтон и — ой, не должна ли я была сначала назвать вас, Френсис? Я никак не могу этого запомнить, но неважно! Капитан лорд Френсис Волви! А это мой кузен, мистер Ривенхол. О, а также мистер Рекстон!

Мисс Рекстон вежливо наклонила голову, мистер Риверхол слегка поклонился остальным и обратился к лорде Френсису:

— Не думаю, что встречал вас раньше, но мы вместе с вашим братом учились в Оксфорде.

Лорд Френсис тут же наклонился с седла вперед и пожал ему руку.

— Теперь я знаю, кто вы! — объявил он. — Вы Чарльз Ривенхол! Я уверен, что не ошибся! Здравствуйте! Вы все еще занимаетесь боксом? Фредди всегда говорил, что никогда не встречал боксера-любителя с более сильной правой!

Мистер Ривенхол засмеялся.

— Правда? Он достаточно часто мог ее почувствовать, но я не считал это заслугой. Он всегда допускал ошибки!

Майор Квинтон, внимательно разглядывающий его, произнес:

— Вот где я мог видеть вас. В салоне Джексона! Вы тот человек, про которого Джексон сказал, что мог бы сделать из вас чемпиона, если бы вы не были джентльменом!

Это замечание, как и следовало ожидать, втянуло трех джентльменов в разговор о спорте. Мистер Рекстон попытался присоединиться к беседе и вставил несколько слов, на которые, однако, никто не обратил внимания; полковник Дебенхем, у которого были отличные манеры и доброе сердце, старательно завел разговор с мисс Рекстон.

По молчаливому согласию военные повернули своих лошадей и поехали вместе с компанией мистера Ривенхола прогулочным аллюром.

Софи, заметив, что сэр Винсент заставляет идти своего коня рядом с Саламанкой, внезапно сказала:

— Сэр Винсент, вы тот человек, который мне нужен! Давайте проедем немного вперед!

— Ничто в этой жизни, очаровательная Жюно, не может доставить мне большего удовольствия! — мгновенно ответил он. — Я не люблю Френси. Но ни при каких условиях не говорите никому, что я так сказал. Это недостойно! Вы собираетесь привести меня в восторг, приняв, наконец, сердце, всегда лежащее у ваших ног и всегда отталкиваемое с презрением? Что-то подсказывает мне, что я слишком потворствую своему оптимизму и что вы потребуете от меня нечто такое, что ввергнет меня в пучину бед и закончится моим увольнением.

— Ничего подобного! — заявила Софи. — Но я больше не знаю никого, кроме сэра Гораса и вас, на чье суждение я могу положиться при покупке лошади. Сэр Винсент, я хочу приобрести пару для своего фаэтона!

Они уже довольно далеко уехали от остальных. Сэр Винсент перешел на шаг на своей чалой лошади и отрывисто сказал:

— Дайте мне время вновь обрести мужество! И это все, за чем вы меня позвали?

— Не будьте так нелепы! — сказала Софи. — Что же больше может мне понадобиться от кого-нибудь?

— Дорогая Жюно, я уже говорил вам это много раз и не собираюсь повторять снова!

— Сэр Винсент, — строго сказала Софи, — с первого дня нашего знакомства вы волочитесь за каждой наследницей, встретившейся у вас на пути.

— Смогу ли когда-нибудь забыть тот день? У вас выпал передний зуб и вы порвали платье.

— Очень может быть. Хотя я ничуть не сомневаюсь том, что вы ничего не помнили и выдумали это только что. Вы больший ловелас, чем даже сэр Горас, и вы сделали мне предложение только потому, что были твердо уверены в том, что я его не приму. У меня не настолько большое состояние, чтобы соблазнить вас.

— Это правда, — признал сэр Винсент. — Но люди даже лучше меня, дорогая Софи, протягивали ножки по одежке.

— Да, но я не ваша одежка, и вы очень хорошо знаете, что как ни снисходителен ко мне сэр Горас, он бы никогда бы не позволил мне выйти за вас замуж, даже если бы я очень этого хотела, но я не хочу.

— Очень хорошо! — вздохнул сэр Винсент. — Давайте тогда говорить о конине!

— Дело в том, — доверительно сказала Софи, — что мне пришлось продать свою упряжку, когда мы уезжали из Лиссабона, а у сэра Гораса не было времени заняться этим до отъезда в Бразилию. Он сказал, что мой кузен поможет мне советом, но как он ошибся! Тот не будет помогать.

— Чарльз Ривенхол, — сказал сэр Винсент, исподлобья взглянув на нее, — слывет неплохим знатоком лошадей. Что вы натворили, Софи?

— Ничего. Он просто сказал, что не будет этим заниматься и добавил, что будет неприлично, если я появлюсь на Таттерсоле. Это правда?

— Ну, это будет очень необычно.

— Тогда я туда не поеду. Не то моя тетя огорчится, а у нее и без того много неприятностей. Где еще я могу купить пару, которая устроит меня?

Он задумчиво посмотрел вперед.

— Интересно, захотите ли вы купить горячую пару у Маннингтри, прежде чем та поступит на открытый рынок? — наконец сказал он. — Бедняга, он почти разорен и вынужден продать всех своих лошадей. Какую цену вы можете предложить, Софи?

— Сэр Горас говорил, что в пределах четырехсот фунтов, если, конечно, я найду пару, которую будет грешно не купить.

— Маннингтри продаст вам своих гнедых значительно дешевле. Это такая красивая пара, о которой вы мечтали. Я бы сам купил их, если бы у меня были перья, чтобы летать.

— Где я могу видеть их?

— Положитесь на меня. Я это организую. Где вы остановились?

— В доме лорда Омберсли, на Беркли-Сквер. Знаете, такой большой особняк на углу?

— Конечно, так значит он вам дядя, да?

— Нет, но его жена мне тетя.

— И, следовательно, Чарльз Ривенхол ваш кузен. Ну, ну! Чем же вы занимаетесь, Софи?

— Если честно, то ничем пока, но я обнаружила, что у всей семьи большие затруднения. Бедняги! Надеюсь, мне удастся помочь им с ними справиться!

— Я не питаю особого расположения к вашему дяде, который является одним из приятелей моего уважаемого начальника, а когда я однажды у Ольмака пригласил на танец вашу прелестную кузину Сесилию, ее отвратительный брат так же быстро, как и грубо предупредил меня. Вероятно, кто-то сказал ему, что я интересуюсь наследницами; это меня задело! Мой интерес к этой семье сразу прошел. Они движутся к пропасти в темноте или добровольно приняли в свою среду яркую головешку?

Софи засмеялась.

— Они движутся в темноте, но я не яркая головешка!

— Нет, я неправильно выразился. Вы похожи на ракету бедняги Виньятеса: никогда не знаешь, что вы сделает в следующее мгновение!

VI

— Дверной молоток когда-нибудь успокаивается? — спросил Чарльз у матери после ухода четвертого утреннего визитера в этот день.

— Никогда! — гордо ответила она. — С того дня как ты взял дорогую Софи с собой в парк покататься, я приняла семь джентльменов… ах, нет, восемь, включая Огэстеса Фонхоупа; княгиня Эстерхази, графиня Льеван, леди Джерси и леди Каспери оставили свои карточки, и…

— Был ли в числе визитеров Тальгарт, сударыня?

Она наморщила лоб.

— Тальгарт? О да! Очень любезный мужчина с бакенбардами! Конечно, он был!

— Осторожно! — предупредил он ее. — Эта связь к добру не приведет!

Она была поражена.

— Чарльз, что ты имеешь в виду? Они с Софи кажутся очень хорошими друзьями, и она сказала мне, что сэр Горас давно знаком с ним!

— Полагаю, что так оно и есть, но если мой дядя хочет выдать Софи за него, то я не считаю его подходящим человеком! Говорят, что он известный охотник за приданым и, кроме того, игрок; у него долгов больше, чем видов на будущее, а такие безнравственные наклонности вряд ли делают его привлекательным на ярмарке женихов!

— О Боже! — обескураженно произнесла леди Омберсли. Она подумала, надо ли говорить сыну, что всего день назад его кузина каталась с сэром Винсентом, но рассудив, что нет смысла ворошить прошедшее, промолчала. — Наверное, мне надо намекнуть Софи.

— Сомневаюсь, что она правильно отреагирует на намек, сударыня. Эжени уже говорила с ней об этом. Все, что кузина сочла нужным ответить, сводилось к тому, что он уже тертый калач, и не позволит ни сэру Винсенту, да и любому другому обольстить себя.

— О Боже! — снова произнесла леди Омберсли. — Она не могла так сказать!

— Именно так, сударыня!

— Но хотя я не хочу обидеть тебя, Чарльз, мне все же кажется, что со стороны Эжени было не очень мудро говорить с Софи об этом. Мой дорогой, они ведь даже не состоят в родстве!

— Только сильное чувство долга Эжени и, я могу добавить, ее искреннее желание разделить твою тревогу, — твердо сказал он, — заставили ее взять на себя эту исключительно неприятную обязанность.

— Это, конечно, очень мило с ее стороны, — подавленно ответила его мать.

— Где кузина сейчас? — внезапно спросил он.

Она оживилась, так как могла вразумительно ответить на этот вопрос.

— Она уехала с Сесилией и твоим братом кататься в коляске.

— Ну, это должно быть достаточно безобидно, — сказал Чарльз.

Он бы так не думал, если б знал, что в это время молодые люди в сопровождении мистера Фонхоупа, которого они встретили на Бонд-Стрит, критически осматривали спортивные повозки в Лончакре. Их было бесчисленное множество, не говоря уже о большом выборе экипажей. Хотя Софи оставалась твердой в своем желании купить фаэтон, Сесилии очень понравилась легкая тростниковая двуколка, а Хьюберт глаз не мог отвести от брички и настойчиво убеждал кузину купить именно ее. Когда же обратились за советом к мистеру Фонхоупу, обнаружилось, что его нет рядом; вскоре, однако, его нашли, увлеченного созерцанием пышной берлины, которая покоилась на удлиненных пружинах и по виду напоминала очень большую чашку для чая. Берлина под куполообразной крышей была богато украшена позолотой; над передними колесами было расположено сиденье для кучера, покрытое синим бархатом с золотой бахромой.

— Золушка! — только и смог сказать мистер Фонхоуп.

Управляющий каретным двором заметил, что берлина, которая была выставлена исключительно в рекламных целях, вряд ли была именно тем экипажем, за которым пришла дама.

— Карета для принцессы, — не обратив на слова управляющего внимания, сказал мистер Фонхоуп. — Вот в чем ты должна ездить, Сесилия. Ее будут тянуть шесть белых лошадей с султанами на головах и голубой упряжью.

Сесилия не имела ничего против этого, но напомнила ему, что они пришли сюда, чтобы выбрать экипаж для Софи. Он позволил увести себя от берлины, но когда его попросили выбрать между бричкой и фаэтоном, только пробормотал:

Чем хуже Т. О. всех людей?
Карета с парой лошадей!
Чтоб не отстать от моды, он
Запряг четверку в фаэтон!
— Это очень хорошо, — нетерпеливо сказал Хьюберт, — Но моя кузина не Томми Онслоу, и, по-моему, ей лучше купить бричку!

— Да, у нее очень много плюсов, — сказал мистер Фонхоуп. — Бричка очень красива! Быстра! Великолепна! Аполлон выбрал фаэтон. Эти экипажи ставят меня в тупик. Давайте уйдем отсюда!

— Кто такой Томми Онслоу? Он действительно запрягает в фаэтон четверку? — спросила Софи с заблестевшими глазами. — Это, наверное, здорово! Как жаль, что я уже купила пару! Боюсь, мне не удастся подобрать еще одну пару им под стать.

— Ты могла бы позаимствовать серых у Чарльза, — предложил Хьюберт, озорно усмехаясь. — Клянусь Юпитером, был бы страшный скандал!

Софи рассмеялась и отрицательно покачала головой.

— Нет, это будет бесчестно! Я куплю этот фаэтон. Я окончательно решила.

Управляющий был очень удивлен, так как Софи показывала не на тот элегантный экипаж, который, по его мнению, отлично бы подошел леди, а на модель с высоким сиденьем, огромными задними колесами и корпусом, нависающим над передней осью на расстоянии добрых пять футов от земли. Как бы там ни было, не в его привычках было отговаривать покупателя от дорогой покупки, поэтому он согласно кивнул, оставив при себе свои мысли.

Менее тактичный Хьюберт сказал:

— Послушай, Софи, это совсем не дамский экипаж! Я только могу надеяться, что ты не перевернешься в нем на первом же повороте!

— Только не я!

— Сесилия, — внезапно произнес мистер Фонхоуп, пристально разглядывая фаэтон, — никогда не должна ездить на этом шарабане.

Он говорил с такой непривычной решимостью, что все удивленно посмотрели на него, а Сесилия покраснела от удовольствия и его заботливости.

— Уверяю вас, я не переверну его, — сказала Софи.

— Все чувства будут оскорблены при виде такого прелестного существа в этом экипаже! — продолжал мистер Фонхоуп. — Его размеры нелепы! Более того, он рассчитан на огромную скорость, и править им должен, если им вообще надо править, какой-нибудь кучер с пятнадцатью накидками и пестрым шейным платком. Этот экипаж не для Сесилии!

— Хорошо! — воскликнула Софи. — Я думала, вы боитесь, что я могу перевернуть ее в нем!

— Я этого боюсь, — ответил мистер Фонхоуп. — Даже мысль о такой ужасной возможности невыносима! Да! Она больно ранит душу; затемняет образ хрупкой нимфы! Давайте же поскорее уйдем!

Сесилия, колеблющаяся между удовольствием от сравнения с хрупкой нимфой и обидой оттого, что ее считают такой уязвимой, сказала, что они не могут уйти, пока Софи не закончит дело; но Софи, очень развеселившись, предложила Сили с ее поклонником подождать ее у коляски.

— Ты знаешь, — доверительно сказал Хьюберт, когда пара удалилась, — я не виню Чарльза за то, что он не переваривает этого малого! Он такой жалкий!

Три дня спустя после этой сделки, мистер Ривенхол, катаясь на своих серых в парке, остановился возле Манежа, чтобы забрать своего друга, мистера Вичболда, прогуливающегося во всем великолепии светло-желтых панталон, блестящих высоких сапог и экстравагантного покроя пальто нежного оттенка.

— Боже мой! — воскликнул он. — Что за дьявольский вид! Поднимайся в бричку, Киприан, и перестань бросать нежные взгляды на всех женщин! Где же это тебя так долго носило?

Мистер Вичболд забрался в бричку, расположившись в ней с удивительной грацией, и ответил, вздохнув:

— Визит долга, мой дорогой! Посещал родовое гнездо! Я делал все возможное с лавандовой водой, но аромат конюшен и коровника трудно заглушить. Чарльз, хоть я и люблю тебя, но если бы я видел твой галстук прежде, чем согласился прокатиться с тобой в парке!

— Не трать на меня свое красноречие! — посоветовал ему друг. — Что произошло с твоими каурыми?

Мистер Вичболд — одно из светил Клуба Четырех Коней — горестно вздохнул:

— Совсем хромой! Нет, не оба — один, но это дела не меняет. Поверишь ли? Я доверил их своей сестре! Запомни, Чарльз, ни одной женщине нельзя давать вожжи в руки!

— Ты просто не встречал мою кузину, — ответил мистер Ривенхол, криво улыбнувшись.

— Ошибаешься, — спокойно сказал мистер Вичболд. — Я познакомился с ней на Гала-вечере у Ольмака, что ты, дорогой мой, знал бы, если бы присутствовал там.

— О, ты познакомился, правда? У меня не была возможности посетить эту скукотень!

— И хорошо, что не было, — сказал мистер Вичболд. — Твоя кузина была занята, по крайней мере, была бы для тебя. Я позаботился об этом, но мне понадобилось много ловкости. Я танцевал с ней. Чертовски красивая девушка!

— Ну, тебе ведь пора жениться. Сделай ей предложение. Я буду очень благодарен тебе.

— Для тебя — все, что угодно, мой дорогой, но я не из тех, кто женится! — твердо сказал мистер Вичболд.

— Она правила этими серыми? — спросил мистер Вичболд немного погодя.

— Да. Причем очень хорошо. Она делала все, чтобы заставить меня купить ей фаэтон и пару! Я этого никогда не сделаю, но я бы многое дал за то, чтобы посмотреть, как бы она управилась вон с тем выездом.

— Не стоит лелеять пустую мечту, — сказал мистер Вичболд, внимательно наблюдая за приближением франтоватого высокого фаэтона, — хотя мне почему-то кажется, что она может сейчас сбыться, дорогой мой! Интересно, почему твоя кузина правит гнедыми Маннингтри?

— Что? — пронзительно вскрикнул мистер Ривенхол. Он недоверчиво уставился на быстро приближающийся фаэтон. Очень хорошо смотрясь в своем опасном экипаже, сидя высоко над конями, с грумом рядом с ней и держа кнут под абсолютно правильным углом, показалась мисс Стэнтон-Лейси. Мистер Ривенхол страстно захотел, чтобы его подвело зрение. Сначала он выглядел как громом пораженный, а потом помрачнел еще больше, чем обычно. Гнедые замедлили свой бег и перешли на шаг, он тоже натянул поводья. Экипажи остановились один против другого.

— Кузен Чарльз! — сказала Софи. — И мистер Вичболд! Здравствуйте! Скажи же мне, кузен, что ты о них думаешь? По-моему, они достались мне очень дешево.

— Откуда, — спросил мистер Ривенхол, — у тебя эти кони?

— Чарльз, ради Бога, не будь глупцом! — попросил мистер Вичболд, приготовившись спрыгнуть с брички. — Ты же видишь, что это упряжка Маннингтри! Кроме того, я сказал тебе это минуту назад. Но как вам удалось, мисс Стэнтон-Лейси? Маннингтри разве продает с торгов?

— Да, я думаю, — улыбнулась она.

— Клянусь Юпитером, вы украли у меня эту пару, я положил на нее глаз, как только Маннингтри привез их в город! Как вы узнали, что они продаются, сударыня?

— Говоря по правде, я ничего не знала, — призналась она. — Мне их посоветовал купить сэр Винсент Тальгарт.

— Этот! — вспылил мистер Ривенхол. — Я должен был догадаться!

— Да, должен был, — согласилась она. — Он славится тем, что узнает все новости, когда до остальных не дошли даже слухи. Подвезти вас, мистер Вичболд? Если я их украла у вас, единственное, чем я могу искупить вину, это передать вам вожжи.

— Не стесняйся, скажи мне, каких лошадей моей матери или моих потеснить, чтобы освободить место для этих! — предложил мистер Ривенхол с ужасающей любезностью. — Если, конечно, ты не построила собственной конюшни!

— Дорогой кузен Чарльз, я не могу причинить вам такое неудобство! Для этого у меня есть Джон Поттон. Тебя не должны обременять мои лошади. Слезай, Джон. Не бойся уступить свое место мистеру Вичболду, потому что, если лошади понесут, он справится с ними лучше, чем мы с тобой вместе взятые.

Грум средних лет, испытующе оглядев мистера Вичболда, по-видимому, остался доволен, так как подчинился без возражений. Мистер Вичболд легко взобрался в фаэтон. Софи кивнула на прощание кузену, и гнедые тронулись с места. Мистер Ривенхол одно-два мгновения злобно смотрел на фаэтон, а потом перевел взгляд на грума.

— На кой черт вы нужны, если позволили своей госпоже купить такой опасный экипаж? — спросил он.

— Не стоит гневаться на мисс Софи, сэр! — отеческим тоном сказал Джон. — Сам сэр Горас не мог остановить ее, даже когда она была маленькой! Много раз я говорил сэру Горасу, что он должен обуздать дочь, но он никогда этого не делал, даже не пытался.

— Ну, если бы у меня было больше… — мистер Ривенхил оборвал себя, осознав, насколько неприличен этот разговор. — Черт побери твою наглость! — сказал он и яростно хлестнул лошадей, заставив их сдвинуться с места.

Мистер Вичболд тем временем очень галантно отказывался взять вожжи у мисс Стэнтон-Лейси.

— Разрази меня гром, если я когда-нибудь думал, что скажу такое, но это просто удовольствие сидеть рядом, когда правит такая женщина, как вы, сударыня! Очень хорошие лошади, кстати; неудивительно, что Чарльз тоже приглядел их. Вот почему он так разозлился.

— Нет, нет. Уверена, что вы ошибаетесь! Он разозлился потому, что я их купила, не посоветовавшись с ним… более того, вопреки его запрещению! Вы хорошо знаете моего кузена, сэр?

— С тех пор, как мы вместе учились в Итоне.

— Тогда скажите! Он всегда пытался верховодить?

Мистер Вичболд обдумал это, но не пришел к однозначному ответу.

— Ну, я не знаю, — сказал он. — Кто-то всегда берет на себя инициативу. Но, сударыня, мужчина не станет управлять своими друзьями. По крайней мере… — Он замолчал, вспоминая прошлое. — Дело в том, что у него ужасный характер, но он чертовски хороший друг! — заметил он. — Миллион раз говорил ему, что надо следить за своим дурацким языком, когда выходишь из себя; дело в том, сударыня, что я не променял бы Чарльза Ривенхола ни на кого!

— Да, это о многом говорит, — задумчиво сказала она.

Мистер Вичболд неодобрительно кашлянул.

— Он мне никогда не жаловался, но если хотя бы половина из того, что говорят о ней, правда, то бедняге пришлось много вынести. Это она раздражает Чарльза. Я всегда так думал. Какого черта ему надо жениться на этой… — он оборвал фразу, заметно смутившись. — Забыл, что хотел сказать! — торопливо добавил он.

— Теперь понятно! — сказала Софи, ослабив поводья и позволив коням ускорить свой бег.

— Что понятно? — спросил мистер Вичболд.

— Ну, Сесилия сказала мне, что вы его ближайший друг, и если даже вы думаете, что из этого брака ничего хорошего не выйдет, тогда у меня нет сомнений. Только представьте, мистер Вичболд, какое это несчастье для моей дорогой тетушки и для этих несчастных детей, если это создание будет все время указывать им! Жить под одной крышей и постоянно видеть, как Чарльз превращается в несносного человека.

— Не стоит думать об этом! — сказал сильно пораженный мистер Вичболд.

— Очень даже стоит! — решительно ответила Софи.

— Это бесполезно, — сказал мистер Вичболд, покачав головой. — О помолвке было объявлено во всех газетах! Он бы уже давно был женат, если бы ей не пришлось носить траур. Бесспорно, очень хорошая партия — женщина высокого рода; с порядочным приданым; осмелюсь предположить, с великолепными связями!

— Ну, — рассудительно сказала Софи, — если здесь замешано его сердце, то ему не стоит мешать, но он все-таки не должен навязывать ее своей семье! Но я не думаю, что его сердце что-нибудь говорит, а у нее такого органа вообще нет! Вот! Это кого угодно доведет!

Восторженный мистер Вичболд доверительно сказал:

— Знаете что, сударыня? Она на ярмарке невест уже больше двух лет! Факт! Пыталась женить на себе Макстока, но он не соблазнился. Да, он благополучно избежал этого. — Он вздохнул. — Чарльз не избежит. Объявлено было в «Gazette»; бедняге уже не отказаться, даже если он и захочет!

— Точно, — согласилась Софи, наморщив лоб. — Однако она может расторгнуть помолвку.

— Может, но не будет, — уверенно сказал мистер Вичболд.

— Посмотрим! — заметила Софи. — Во всяком случае я должна, и я приложу все силы к тому, чтобы она не сделала этих бедняжек несчастными! Уверяю вас, это то, что она делает! Она постоянно появляется на Беркли-Сквер и всех доводит! Во-первых, тетю, которая отправляется в кровать с мигренью уже через полчаса общения с ней; затем мисс Эддербери, которой она говорит ужасные вещи своим сладеньким голоском. Она удивляется, почему это мисс Эддербери не научила детей читать по-итальянски. Она недоумевает, почему та так мало пользуется стенной доской, и говорит Чарльзу, что боится, как бы Амабель не выросла сутулой! Дрянь! Она даже пытается убедить его забрать у детей обезьянку. Но что хуже всего, она настраивает его против бедняги Хьюберта! Этого я ей простить не могу! Причем она делает это так подло! Даже не знаю, как я сдержалась вчера и не выдрала ее за уши: глупыш надел новый жилет, — довольно странный, правда, но он так гордился им, — а она не нашла ничего лучшего, чем обратить внимание Чарльза, якобы, чтобы поддразнить Хьюберта, а на самом деле, чтобы подчеркнуть, что тот всегда покупает себе новые вещи и растрачивает свои карманные деньги на безделушки!

— Что за ужасная женщина! — воскликнул мистер Вичболд. — Не думаю, что Чарльз долго будет это терпеть! Он никогда не выносил противоречия!

— О, все делается под видом такой заботливости, что он не понимает, что лежит в ее основе… пока! — сказала Софи.

— Очень плохо, — заметил мистер Вичболд. — Однако ничего нельзя сделать.

— Вот, — строго сказала Софи, — что всегда говорят люди, когда им лень или боязно сделать что-нибудь полезное! У меня, конечно, много недостатков, но я не ленива, не боязлива, хотя это, я знаю, не такая уж большая добродетель; мой папа всегда говорит мне, что у меня нет ни нервов, ни эмоций. Я еще не решила твердо, что мне надо сделать, но что-то необходимо, и мне может понадобиться ваша помощь в расторжении этой глупейшей помолвки.

Бросив взгляд на его лицо, она заметила, что он сильно напуган, и сочла нужным добавить:

— Очень возможно, что и нет, кто знает, но лучше всегда быть наготове. Теперь мне придется высадить вас, потому что я вижу, что Сесилия уже ждет меня; она обещала прокатиться со мной по парку, так как ее все-таки убедили, что я не переверну фаэтон.

— Без всякого сомнения! — сказал мистер Вичболд, подумав, что еще могла бы перевернуть эта тревожная молодая женщина за время своего пребывания на Беркли-Сквер.

Он пожал ей руку, сказал, что если бы женщинам позволили вступать в Клуб Четырех Коней, он непременно поддержал бы ее кандидатуру, и спрыгнул с фаэтона, чтобы поздороваться с Сесилией, которая ожидала на Главной аллее в компании мисс Эддербери и детей. Гертруда, Амабель и Теодор тут же стали проситься на место рядом с кузиной, которое предназначалось их старшей сестре, но их удалось успокоить; мистер Вичболд помог Сесилии подняться в экипаж, поклонился и зашагал прочь.

Софи сразу же заметила, что Сесилия выглядит бледной, а маленькая гувернантка прилагает усилия, чтобы скрыть смятение. Она не любила тратить время на пустые разговоры, предпочитая сразу докапываться до сути вещей, поэтому резко спросила:

— Ну, почему у тебя такой унылый вид, Сили?

Тина, незаметно прижимавшаяся к ногам своей госпожи, пока мистер Вичболд занимал пассажирское место, вылезла из-под темно-коричневого пледа и запрыгнула к Сесилии на колени. Сесилия, механически обняв и поглаживая собачонку, натянуто произнесла:

— Эжени!

— О, черт побери это создание! — воскликнула Софи. — Что она устроила теперь?

— Она гуляла здесь с Альфредом, — ответила Сесилия, — и наткнулась на нас!

— Ну, — резонно заметила Софи, — я сама не люблю ее, а Альфред, бесспорно, самая большая скотина в мире, но я не понимаю, почему эта встреча так выбила тебя из колеи. Он вряд ли попытался обнять тебя, если рядом была его сестра!

— О Альфред! — презрительно сказала Сесилия. — Что, если он схватил мою руку, отвратительно пожимал ее, бросал нежные взгляды и говорил такие вещи, что захотелось дать ему пощечину. Мне плевать на него! Видишь ли, Софи, я была с Огэстесом!

— Ну и? — спросила Софи.

— Правда мы немного отстали от Эдди, ведь разве можно нормально поговорить, если дети постоянно трещат? Но мы были на виду, и мы не свернули на пустынную тропинку… по крайней мере, не на самую безлюдную, но Эдди все время была рядом, и что ж с того? Но говорить, что я тайно встречаюсь с Огэстесом — это ведь подло и несправедливо! Ведь его могут принять за какого-нибудь отвратительного авантюриста, а не за человека, которого я очень хорошо знаю всю свою жизнь! Почему он не может гулять в парке? И если он гуляет, и мы встретились, что же мне не поговорить с ним?

— Действительно. И что, эта противная девица стала бранить тебя?

— Не столько меня, сколько бедняжку Эдди. Она в отчаянии, так как, кажется, Эжени сказала, что Эдди предала мамино доверие и поощряет мое скрытное поведение. Она хотела сказать мне много отвратительного, но не могла, потому что Огэстес был со мной. Она заставила его идти рядом с собой и велела Альфреду дать мне руку. Я себя почувствовала испачканной, Софи, испачканной!

— Любой, кому пришлось бы взять руку Альфреда, почувствовал бы себя так же, — согласилась Софи.

— Не из-за этого! Но из-за манеры Эжени! Как будто она застала меня за чем-то неприличным! И это еще не самое худшее! Чарльз катался в парке, и за минуту до того, как ты подъехала, он проезжал мимо нас, а Эжени сидела рядом с ним. Он очень холодно взглянул на меня! Она все ему рассказала, и теперь он рассердится и, возможно, скажет обо всем маме. Ах, все будет так ужасно!

— Нет, не будет, — невозмутимо возразила Софи. — Я даже не удивлюсь, если все это окажется к лучшему. Сейчас я не могу тебе объяснить, Сили, но, прошу тебя, не расстраивайся так! Не надо. Уверяю тебя, не надо! Очень возможно, что Чарльз ни слова тебе не скажет.

Сесилия недоверчиво посмотрела на кузину.

— Чарльз ни слова не скажет? Ты просто его не знаешь! Он выглядел как грозовая туча!

— Полагаю, что так! Он очень часто так выглядит, а ты такая простушка, что каждый раз дрожишь как осиновый листок, — ответила Софи. — Сейчас я высажу тебя, ты присоединишься к бедной маленькой Эдди, и вы продолжите свою прогулку. Я поеду домой, где, наверное, найду твоего брата, так как мы только что объехали парк и не встретили его здесь. Я знаю, ему надо было вернуться домой, я слышала, как он говорил дяде, что какой-то Экингтон собирается зайти в пять.

— Папин агент, — вяло пояснила Сесилия. — И я не могу понять, дорогая Софи, какая разница — застанешь ты Чарльза дома или нет, он все равно не будет говорить с тобой об этом. Зачем ему это надо?

— О, ты точно в этом уверена? — резко сказала Софи. — Дело в том, что к настоящему моменту он уже убедил себя, что все от начала до конца — это моя вина! Кроме того, он злится на меня за то, что я без его помощи купила этот выезд, да и за то, что наняла конюшни! Он с нетерпением ожидает, пока я приеду домой, чтобы без боязни быть прерванным поругаться со мной. Бедняга! Я высажу тебя сейчас же, Сили.

— Какая ты храбрая! — восхищенно сказала Сесилия. — Даже не представляю, как ты это выносишь!

— Что, гнев твоего брата? Я не понимаю, почему его надо бояться?

Сесилия содрогнулась.

— Не то, чтобы бояться, просто меня пугают люди, которые злятся и угрожают мне! Я ничего не могу с собой поделать, Софи, хоть и знаю, что это малодушно, но у меня так дрожат колени и такая слабость во всем теле!

— Ну ладно, сегодня им не придется дрожать, — подбадривающе сказала Софи. — Я собираюсь разрядить пушки Чарльза. О, смотри! Это ведь Фрэнсис Волви! Очень кстати! Он проводит тебя к Эдди, если я попрошу.

Она подъехала ближе, пока говорила, и лорд Френсис, беседующий с двумя дамами в ландо, подошел к фаэтону, воскликнув:

— Софи, это прекрасный экипаж! Покорный слуга, мисс Ривенхол! Я поражен тем, что вы доверились такой сумасбродке. Однажды она перевернула меня в кабриолете. В кабриолете!

— Как это неблагородно! — возмущенно сказала Софи. — Как будто от меня что-то зависело на той дороге. Гренада! Ох, Боже мой, как давно это было! Я приехала с сэром Горасом и остановилась у миссис… миссис…

— Сковель, — пришел на помощь лорд Френсис. — Она была единственная леди в ту зиму в гарнизоне и очень любила играть в карты. Помните?

— Еще бы! А еще я очень хорошо помню блох в этой ужасной деревне! Френсис, мне надо забрать Джона Поттона и ехать домой. Вы не проводите мою кузину к ее маленьким брату и сестренкам? Они с гувернанткой гуляют где-то возле Главной аллеи.

Лорд Френсис, на которого произвела огромное впечатление красота Сесилии во время его визита на Беркли-Сквер, тут же сказал, что ничто не может доставить ему большего удовольствия, и протянул руку, чтобы помочь Сесилии выйти из экипажа. Он выразил надежду, что они нескоро нагонят гувернантку с питомцами, и Сесилия, тронутая его непринужденными манерами, дружески улыбнулась ему и сразу удивительно похорошела. Софи, очень довольная, посмотрела, как они идут рядом, и поехала к Стэнхолмским воротам, где ее ждал грум. Он доложил, что видел мистера Ривенхола, проехавшего здесь несколькими минутами раньше, и добавил с сухим смешком, что тот, похоже, очень сердился.

— Проклинал мою наглость, мисс Софи, и сильно огрел своих серых!

— Боже, что ты сказал, чтобы разозлить его?

— Я только сказал мисс, что вас никогда не обуздывали, а так как он был согласен со мной, но не мог этого признать, ему не оставалось ничего другого, кроме как проклинать меня и уехать. Я не виню его! Вы очень своевольны, мисс Софи!

Приехав на Беркли-Сквер и входя в дом, Софи обнаружила, что мистер Ривенхол не намного опередил ее. Он был все еще в накидке для прогулок и остановился около столика в холле, чтобы распечатать и прочесть записку от одного из своих друзей. Он хмуро посмотрел на то, как Дассет впустил Софи, но промолчал.

Тина, питавшая несвоевременную (по мнению ее хозяйки) привязанность к ее кузену, радостно подскочила к нему и пыталась всеми силами привлечь его внимание. Он взглянул на нее, но вместо того, чтобы оценить ее старания, резко сказал:

— Тихо!

— Ax, вот и ты, наконец! — заметила Софи, стягивая перчатки. — Ну же, скажи мне честно, что ты думаешь об этих гнедых! Мистер Вичболд вообразил, что ты сам положил на них глаз. Это действительно так?

— Даже и не думал, кузина! — ответил он.

— Нет, правда? Я заплатила за них четыреста гиней и думаю, что они мне дешево достались.

— Ты говорила серьезно, когда упоминала про нанятые тобой конюшни? — спросил он.

— Конечно, я была серьезна. Еще не хватало, чтобы тетя несла расходы на моих коней! Кроме того, если я смогу найти пару под стать гнедым, я, вероятно, куплю и ее. Я слышала, что запрягать четверку в фаэтон потрясающе, хотя для этого, наверное, придется переделывать оглобли.

— Я не могу контролировать тебя, кузина, — холодно сказал он. — Без сомнения, если тебе нравится обращать на себя внимание в парке, езди как хочешь и на чем хочешь. Но изволь не сажать моих сестер рядом с собой!

— Не изволю! — сказала она. — Я уже прокатилась с Сесилией по Главной аллее. У тебя очень старомодные взгляды, правда? Сегодня я несколько раз видела, как дамы высшего света управляли очень элегантными спортивными экипажами!

— Я не имею никаких особых возражений против фаэтона с парой, — сказал он еще холоднее, — хотя твоя модель и не подходит для дамы. Ты простишь мне, если я скажу, что завести такой экипаж было несколько больше, чем просто легкомысленно.

— Боже, какой недоброжелатель мог подсказать тебе эту мысль? — удивилась Софи.

Он покраснел, но промолчал.

— Ты видел Сесилию? — спросила Софи. — Она выглядит восхитительно в новой шляпке, которую твоя мама выбрала для нее!

— Да, я видел Сесилию, — сурово ответил он. — Более того, кузина, я хочу рассказать тебе, как она проводит время! Я собираюсь быть совершенно откровенным с тобой!

— Если ты хочешь быть совершенно откровенным со мной, — прервала она, — тогда лучше пройдем в библиотеку. Не следует обсуждать семейные дела там, где кто-нибудь может услышать нас. Кроме того, я должна сказать тебе что-то щекотливое.

Он большими шагами направился к двери в библиотеку и резко распахнул ее. Пропустив Софи, он вошел за ней и так быстро захлопнул дверь, что Тина не успела проскользнуть внутрь. Она стала так требовательно визжать и лаять, что ему пришлось снова открыть дверь. Это пустяковое недоразумение, конечно же, не улучшило его настроения, и он очень раздраженно сказал:

— Раскроем наши карты, кузина Софи! Неважно, ты или не ты организовала встречу моей сестры с молодым Фонхоупом в парке, но я отлично сознаю, что ты…

— Ну разве Сесилия не молодец? — одобрительно сказала Софи. — Она гуляла с Фонхоупом, потом с Альфредом Рекстоном, и, наконец, я оставила ее с лордом Френсисом! Вот об этом-то, дорогой кузен Чарльз, я и хочу поговорить с тобой! Я далеко, далеко не вмешиваюсь в дела твоей семьи, но мне, вероятно, следует намекнуть тебе. Я знаю, твое положение затруднительно, но ты, наверное, сможешь заронить пару слов в душу Сили.

Этот неожиданный ход выбил Чарльза из колеи, и он уставился на кузину:

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я совершенно не хотела упоминать об этом, — неискренне сказала Софи, — но ты знаешь, как я люблю Сили! И потом, я поездила по свету и научилась заботиться о себе. Сили так простодушна! В Огэстесе Фонхоупе нет ни грамма вреда, а Фрэнсис Волви настоящий джентльмен и не сделает ничего неприличного. Но тебе не следует поощрять прогулки по парку такой прелестной девушки, как твоя сестра, с неблагородным Альфредом, Чарльз!

Он был так ошарашен, что сначала не мог выговорить ни слова. А потом потребовал объяснений.

— Он из числа тех отвратительных мелких поганцев, которые целуются с горничными на лестницах, — откровенно сказала Софи.

— Моя сестра не горничная!

— Нет, и я надеюсь, она сможет удержать его на расстоянии.

— Могу я знать, есть ли у тебя какие-либо доказательства вины Рекстона?

— Если ты хочешь знать, видела ли я его целующимся с горничной, — нет, дорогой Чарльз, не видела. Если же ты спрашиваешь, пытался ли он поцеловать меня, — да, дорогой Чарльз, пытался. Кстати, в этой самой комнате.

Он был зол и унижен.

— Я чрезвычайно сожалею, что ты подверглась такому приставанию в этом доме, — сказал он, с трудом выговаривая слова.

— О, это не страшно! Я говорила тебе, что могу постоять за себя. Но я сомневаюсь, что кто-нибудь может воспрепятствовать его… его манере стискивать и поглаживать руку и убедить его, что такое поведение совершенно неприлично.

Она снимала свою длинную накидку на меху, пока говорила, а затем положила ее и опустилась в кресло у камина. Помолчав, он уже мягче заметил:

— Я не буду прикидываться, что мне нравится Рекстон, это не так. Насколько это в моей власти, я буду препятствовать его визитам в этот дом. Ты правильно заметила, что я нахожусь в затруднительном положении. Но в любом случае я постараюсь, чтобы это не достигло ушей мисс Рекстон.

— Нет, конечно! — согласилась Софи. — Будет очень некрасиво, если ты станешь рассказывать мисс Рекстон о ее брате!

Он оперся обеими руками на каминную доску и глядел в огонь, но при этих словах он поднял голову и пронизывающе посмотрел на Софи. Она подумала, что он догадался, но он только сказал:

— Это так, кузина!

— Не придавай этому особого значения! — доброжелательно посоветовала она. — Я не хотела сказать, что Сили испытывает к нему tendre, наоборот, она даже больше, чем я считает его отвратительным!

— Я хорошо знаю, что у нее нет tendre к нему. Благодарю тебя, — резко сказал он. — Ей вскружил голову этот молокосос, Фонхоуп!

— Ну да, конечно! — согласилась Софи.

— Я также знаю, что с первого дня, как ты здесь поселилась, ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы поощрять это увлечение! Тебя и Сесилию постоянно видят в компании Фонхоупа; ты делаешь вид, что он твой друг, что позволяет ему приезжать сюда шесть дней из семи; ты…

— Короче, Чарльз, я постоянно свожу их. Да, я делаю это, и если бы у тебя была хоть крупица здравого смысла, ты бы так поступал задолго до моего приезда!

Он на минутку смешался, а затем скептически спросил:

— Ты что, воображаешь, что таким образом вылечишь Сесилию? И что я в это поверю?

— Ну, я не знаю, — немного подумав, призналась она. — Случится одно из двух. Либо она устанет от Огэстеса — по-моему, это очень вероятно, потому что несмотря на его красоту и привлекательность, он ужасно утомляет, и, кроме того, забывает о существовании Сесилии именно тогда, когда ему следует быть особенно заботливым. Либо, вопреки его недостаткам, она будет любить его. И если это случится, Чарльз, ты должен будешь признать, что это не просто глупое увлечение, и согласиться на их свадьбу.

— Никогда! — внушительно сказал он.

— Тебе придется, — настаивала она. — Будет просто безнравственно принуждать ее к браку с другим, и ты не поступишь так жестоко.

— Я не буду принуждать ее ни к какому браку! — вспыхнул он. — Тебе, наверное, будет интересно узнать, что я очень привязан к Сесилии и только поэтому, а не из-за моего каприза, я не соглашусь на ее союз с человеком типа Фонхоупа! Что же касается твоего проекта, будто, сводя их вместе, ты заставишь Сесилию утомиться от него, то ты никогда так не ошибалась! Вместо того, чтобы тяготиться его компанией, Сесилия пользуется любой возможностью, чтобы быть наедине с ним! Она настолько забыла о правилах приличия, что сделала Эдди своей наперсницей! Не далее как сегодня утром мисс Рекстон наткнулась на Сесилию, прогуливающуюся по уединенной дорожке с Фонхоупом, избавившись от неудобного присутствия Эдди. Тайное свидание! Честное слово, хорошенькое поведение для мисс Ривенхол из рода Омберсли!

— Дорогой мой Чарльз, — сказала Софи с нерушимым спокойствием, — ты ведь все это выдумал.

— Я не занимаюсь подобными вещами! Ты что, воображаешь, что я могу выдумать историю такого сорта про свою сестру?

— По правде говоря, ты можешь сделать что угодно, когда злишься, — улыбаясь, ответила она. — То, что она гуляла с Фонхоупом, не тайна, но все остальное берет начало в твоем расстроенном воображении. И не вздумай говорить, что тебе так сказала мисс Рекстон, я абсолютно уверена, она не способна на такие выдумки о Сесилии! Избавившись от Эдди, конечно! Она ни на минуту не уходила из поля зрения Эдди! Боже милосердный, неужели ты так плохо знаешь Сесилию, что можешь заподозрить ее в тайных свиданиях? Что за пошлое выражение! Перестань позорить себя! Потом тебе придет в голову напыщенно высказать свое неудовольствие Сесилии за то, что она позволила уважаемому молодому человеку, которого она знает с детства, немного пройтись рядом с ней под наблюдением гувернантки!

И снова он испытующе посмотрел на нее.

— Ты это точно знаешь? — спросил он уже другим тоном.

— Ну конечно, так как Сили сама рассказала мне все, что произошло. Кажется, мисс Рекстон что-то сказала Эдди, отчего та очень расстроилась — без сомнения, она неправильно это истолковала! Мисс Рекстон, вероятно, думает, что Эдди послала за Огэстесом, хотя я с трудом представляю, как она могла бы это сделать! Ты же знаешь, Эдди чрезвычайно чувствительна и сейчас полностью выведена из равновесия.

Он казался раздраженным и заметил:

— Нельзя винить Эдди; Сесилия уже вышла из-под ее контроля, а если ей и следовало рассказать маме об этих встречах… ну, что ж, она никогда не жаловалась ни на кого из нас!

Софи попросила:

— Чарльз, докажи ей, что ты совсем на нее не сердишься, и не вздумай уволить ее после стольких лет!

— Уволить ее? — удивившись, переспросил он. — Позволь, что за чушь?

— Я то же самое ей сказала! Но она вбила себе в голову, что ее методы воспитания детей слишком устарели, и переживает, что не может научить их итальянскому языку и тому подобной изысканности.

Последовала небольшая пауза. Мистер Ривенхол тоже сел к камину и довольно рассеянно стал трепать Тину за уши. Он хмурился, а затем сказал:

— Я ничего не могу сказать по поводу образования моих сестер. Этим занимается моя мать, и я не понимаю, как это может касаться кого-нибудь еще.

Софи не сочла нужным оспаривать это и просто согласилась с ним. Он, пытливо прищурившись, взглянул на нее, но она не отреагировала. Тогда он сказал:

— Это не имеет отношения к тому, о чем мы с тобой уже говорили. Мы хорошо жили, кузина, до тех пор, пока ты не начала ставить все с ног на голову! Я был бы очень обязан тебе, если в будущем…

— Ну, что еще я сделала? — воскликнула она.

Он осознал, что не может выразить в словах то, что она сделала, и был вынужден упомянуть о ее единственном осязаемом проступке.

— Во-первых, ты привезла в этот дом обезьянку! — сказал он. — Без сомнения, из лучших побуждений! Но это самое неподходящее животное, которое можно подарить детям, и теперь, естественно, они очень огорчатся, если придется от него избавиться, а сделать это необходимо!

В ее глазах заплясали искорки.

— Чарльз, ты просто хочешь быть неприятным. Не можешь же ты кормить Жако кусочками яблока, учить его трюкам, предупреждать детей, чтобы они укрыли его одеялом на ночь сегодня, а на следующий день заявить, что от него надо избавиться!

Он сжал губы, но не смог полностью скрыть улыбку.

— Кто сказал тебе, что я это делал?

— Теодор. А также то, что ты спустился с Жако на плече, когда пришла мисс Рекстон, чтобы показать его Эжени. По-моему, это было глупо с твоей стороны, ты ведь знаешь, она не любит животных в доме; она говорила это. Вполне логично для нее, и нехорошо с твоей стороны докучать ей ими. Ты знаешь, я никогда не позволяю Тине приставать к ней.

— Ты ошибаешься! — быстро возразил он. — Она не любит обезьян, но не собак, как леди Бринклоу!

— Я думаю, у них одинаковые вкусы, — сказала Софи, вставая и оправляя свои юбки. — Нельзя не заметить, как часто дочери похожи на своих матерей. Не только внешне, но и по характеру. Ты, верно, заметил это!

Казалось, он немного испугался.

— Нет, не замечал! Не думаю, что ты права!

— Да, права, только посмотри на Сили! Когда она станет старше, она будет в точности, как тетушка Лиззи!

Она заметила, что правдивость этого утверждения произвела на него впечатление, и подумала, что дала ему достаточную пищу для размышлений за этот день. Она двинулась к двери, сказав:

— Мне надо переодеться.

Он резко вскочил.

— Нет, подожди!

Она оглянулась через плечо:

— Да?

Казалось, он не знал, что хотел сказать.

— Ничего! Неважно! Когда в следующий раз надумаешь покупать лошадей, лучше скажи мне! Нехорошо использовать в этом деле постороннего человека!

— Но ты уверял меня, что не будешь этим заниматься! — заметила Софи.

— Да! — взбешенно сказал он. — Ничего не доставляет тебе большего удовольствия, чем злить меня, так?

Она рассмеялась и, не ответив, вышла. Наверху ее ожидала взволнованная Сесилия.

— Если он что-нибудь и скажет тебе, то это будет совет держаться подальше от Альфреда Рекстона! — сказала Coфи с веселым смешком. — Я подробно рассказала, как этот поганец ведет себя, и посоветовала Чарльзу предупредить тебя!

— Не может быть!

— Может! Я хорошо потрудилась сегодня! О, передай Эдди, Чарльз ни в чем не винит ее! Он ни слова не скажет ей о том, что произошло, и я сомневаюсь, что он что-нибудь скажет тебе! Единственная, кому он может что-то сказать, это его драгоценная Эжени. Надеюсь, она заставит его выйти из себя!

VII

Сесилия не могла поверить, что брат не будет ругать ее, и когда она внезапно столкнулась с ним лицом к лицу на повороте лестницы, судорожно вздохнула и попыталась унять дрожь в коленях.

— Привет! — сказал он, окинув взглядом ее изысканное бальное платье из газа и атласа. — Ты очень элегантна! Куда ты направляешься?

— После обеда заедет леди Сефтон, чтобы забрать нас с Софи к Ольмаку, — благодарно ответила она. — Мама не сможет поехать с нами сегодня вечером.

— Всех затмеваешь? — сказал он. — Ты прекрасно выглядишь!

— А почему бы тебе не поехать с нами? — спросила она, набравшись храбрости.

— Если я поеду, ты не сможешь провести весь вечер с Фонхоупом, — бесстрастно заметил он.

Она подняла подбородок.

— В любом случае я никогда не проведу весь вечер с одним джентльменом!

— Да, верю, что так и есть, — мягко согласился он. — Это не по мне, Сили! Кроме того, сегодняшний вечер у меня занят!

То, что он назвал ее почти позабытым детским именем, раскрепостило ее, и она непринужденно сказала:

— Клуб Дэфи!

Он усмехнулся.

— Нет. Гостиная Крибба!

— Какой ты противный! Ты, наверное, едешь обсуждать достоинства «Блумсбери Пет» или «Блэк Даймонд» или… или…

— «Майфер Мави», — подсказал он. — Что может быть интереснее? Я собираюсь развеять грусть с несколькими друзьями. А что вы знаете о «Блумсбери Пет», мисс?

Она лукаво посмотрела на него, подходя к лестнице:

— Только то, что мне рассказывали мои братья, Чарльз!

Он засмеялся и пропустил ее, но прежде, чем она дошла до последних ступенек, он перегнулся через перила и повелительно позвал:

— Сесилия! — Она вопросительно посмотрела на него. — Рекстон досаждал тебе?

Она чуть не потеряла самообладание.

— Ох, ну да! Но я достаточно легко могу дать ему отпор, если… ну, если захочу! — ответила она.

— Тебя не должно удерживать соображение, что я все знаю. Думаю, вряд ли надо говорить, что если бы Эжени знала, она первая бы осудила его поведение!

— Конечно! — сказала Сесилия.

Неизвестно, сказал ли он мисс Рекстон хоть слово порицания. Если да, то, думала Софи, оно было очень мягким, потому что его невеста ничуть не выглядела наказанной. Однако Софи была довольна. Когда в следующий раз мисс Рекстон подняла спорный вопрос о Жако, признавшись леди Омберсли, что живет в постоянном страхе услышать, что обезьяна покусала кого-нибудь из детей, Чарльз услышал это и раздраженно сказал:

— Чепуха!

— Я уверена, что укусы обезьян ядовиты.

— В таком случае, надеюсь, что она покусает Теодора.

Леди Омберсли запротестовала, но Теодор, которому уже попало за то, что он забросил крикетный мячик, играя в саду, в окно одного из соседних домов, только усмехнулся. Мисс Рекстон, которой казалось, что Теодор недостаточно наказан за свой проступок, серьезно высказала свое мнение.

Чарльз выслушал ее, но лишь заметил:

— Правда, но это был превосходный удар. Я видел.

Такое пренебрежение к ее мнению задело мисс Рекстон, и она, с лукавством, к которому часто прибегала в разговоpax с детьми, прочла Теодору шутливую лекцию, подчеркнув, что ему повезло, что не пришлось поплатиться своим Жако в искупление вины. Он лишь с негодованием посмотрел на нее, но Гертруда не смолчала:

— Уверена, вы не любите Жако, потому что нам его подарила Софи!

Правдивость этого откровенного замечания поразила большинство присутствующих. На щеках мисс Рекстон вспыхнули два ярких пятна; леди Омберсли судорожно вздохнула, а Сесилия подавила смешок. Только Чарльз и Софи остались бесстрастными; Софи не подняла глаз от вышивания, а Чарльз обычным голосом произнес:

— Глупое и дерзкое замечание, Гертруда. Ты можешь вернуться в классную, если не умеешь вести себя как следует!

Гертруда, смущенная не меньше взрослых, залилась горячим румянцем и выбежала из комнаты. Леди Омберсли тут же заговорила о предстоящей поездке с Софи и Сесилией в Мертон к маркизе де Виллачанас.

— Никому не нравится, когда о нем забывают, — сказала она, — так что мы навестим ее, и, будем надеяться, что не будет дождя, а то поездка окажется очень неприятной. Жаль, что ты не едешь с нами, Чарльз. Ты ведь знаешь, это будущая жена твоего дяди! Да и мне не хочется выезжать за город без мужчины рядом, хотя Рэндору можно полностью доверять, и я, конечно, возьму с собой своих лакеев.

— Дорогая мама, трех крепких мужчин должно быть достаточно, чтобы защитить тебя в этом рискованном путешествии! — ответил он весело.

— Не уговаривайте Чарльза поехать, тетушка Лиззи! — сказала Софи, обрезая нитку. — Сэр Винсент обещал сопровождать нас, так как он не виделся с Санчией с Мадрида, когда ее муж был еще жив и они устраивали великолепные приемы для английских офицеров.

После небольшой паузы Чарльз сказал:

— Если ты этого хочешь, мама, то я, конечно, поеду с вами. Я могу взять кузину в бричку, чтобы в твоем экипаже не было тесно.

— О, я собираюсь поехать в своем фаэтоне! — беспечно сказала Софи.

— Мне казалось, что ты была бы не прочь править моими серыми?

— Как, неужели ты мне разрешишь?

— Возможно.

Она засмеялась.

— Ох, нет, нет! Я не верю в «возможно»! Возьми с собой Сесилию!

— Сесилии больше понравится ехать в материнском ландо. Ты сможешь держать вожжи часть пути.

Она шутливо воскликнула:

— Да, это что-то! Чарльз, я побеждена!

— Это будет восхитительная поездка! — весело сказала мисс Рекстон. — Я просто умоляю вас, леди Омберсли, предоставить мне место в вашем экипаже!

Леди Омберсли была слишком хорошо воспитана, чтобы показать свое замешательство, однако в ее голосе звучало сомнение:

— Да, моя дорогая, конечно… если Софи не кажется, что нас слишком много для одной маркизы! Мне бы ни в коем случае не хотелось беспокоить ее.

— Ничуть! — моментально ответила Софи. — Не в вашей власти обеспокоить Санчию, дражайшая тетушка Лиззи! Она сама не приложит ни малейших усилий, а оставит все на мажордома. Он француз и будет в восторге от возможности принять гостей, хотя бы и такое небольшое число. Мне только надо написать Санчии, и дело будет улажено — если только она настолько проснется, чтобы передать мое послание Гастону.

— Как интересно будет познакомиться с настоящей испанской леди! — заметила мисс Рекстон. (Как будто Санчия — это жираф! — позднее сказала Софи Сесилии).

— Жаль, что я не знал, что ты собираешься сопровождать мою мать! — сказал мистер Ривенхол, провожая мисс Рекстон к экипажу. — Я должен был предложить тебе место в бричке. Я теперь не могу идти на попятный, но это досадно. Я бы не сказал, что поеду, если бы не услышал, что Тальгарт собирается присутствовать. Ради Бога, меня ни капли не интересует, за кого моя кузина выйдет замуж, но мне кажется, в данном случае мы обязаны перед моим дядей не поощрять этом связи!

— Боюсь, ее приезд добавил тебе лишние заботы, мой дорогой Чарльз. Многое надо прощать девушке, которая никогда не изведала материнской любви, но я надеялась, что она под руководством твоей мамы хотя бы попытается соблюдать английские правила приличия.

— Только не она! — возразил он. — Мне кажется, ей нравится держать нас всех в напряжении! Никому не известно, что с ней будет потом из-за знакомства со всеми этими болтунами, выряженными в алые мундиры, — впрочем, мне все равно! Но поощрять Тальгарта увиваться возле нее — это уже слишком! Можно просто сказать, что она сама может позаботиться о себе. Полагаю, что действительно может, но если ее будут слишком часто видеть с ним, то она станет предметом обсуждения для всех смельчаков города!

Не прошло и сорока восьми часов, как мисс Рекстон, запомнившая эти запальчивые слова, неосмотрительно повторила их Софи.

Во время ежедневной часовой прогулки, идя по парку со своей горничной, она увидела стоящий фаэтон Софи и его хозяйку, беседующую с пресловутым сэром Винсентом. Он небрежно положил одну руку на подножку фаэтона, а она немного наклонилась к нему, чтобы сказать что-то, рассмешившее их обоих. Увидев мисс Рекстон, она с улыбкой кинула ей, но когда Эжени подошла к фаэтону и обратилась к ней, на лице ее отразилось легкое удивление.

— Здравствуйте! Так вот этот экипаж, о котором я столько слышала! Во всяком случае, у вас прекрасные кони. Они запряжены цугом! Вас можно поздравить. Я сама бы не. решилась так поступить.

— Кажется, вы знакомы с сэром Винсентом Тальгартом, — сказала Софи.

Сэр Винсент был удостоен самого равнодушного поклона и легкого подобия улыбки.

— Вы знаете, — сказала мисс Рекстон, смотря вверх на Софи, — мне, наверное, следует попросить вас прокатить меня один круг! Уверяю вас, я так завидую вашей удали!

Софи, сделав Джону знак выйти из экипажа, вежливо ответила:

— Прошу вас, мисс Рекстон! Я сделаю все, что в моих силах, мисс Рекстон! Сэр Винсент, увидимся в пятницу. Вы заедете за нами на Беркли-Сквер?

Мисс Рекстон с помощью Джона Поттона грациозно забралась в неудобно высокий экипаж и, заметив Тину, пробормотала:

— Хорошая собачка! — это обращение заставило маленькую борзую задрожать и теснее прижаться к своей хозяйке. — Я так рада возможности поговорить с вами, мисс Стэнтон-Лейси. Я уж думала, что вас невозможно застать в одиночестве! У вас так много знакомых!

— Да, не правда ли, мне повезло?

— Несомненно! — слащаво согласилась мисс Рекстон. — Хотя порой, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, когда у кого-нибудь много друзей, он не так осторожен, как следовало бы. Не знаю, не следует ли мне немного предостеречь вас? В Париже или Вене вы, бесспорно, лучше меня знали бы, как себя вести, но Лондон — это мой дом.

— О, я бы никогда не набралась дерзости, чтобы указывать вам, как себя вести где бы то ни было! — заявила Софи.

— Да, возможно, в этом и не возникло бы необходимости, — снисходительно согласилась мисс Рекстон. — Моя мама всегда была очень заботливой и очень тщательно подбирала гувернанток своим дочерям. Я вам так сочувствую, дорогая мисс Стэнтон-Лейси. Вам, должно быть, часто не хватало матери!

— Никогда. Прошу вас, не тратьте на меня свое сочувствие! Я не нуждалась в матери, когда у меня был сэр Горас.

— Мужчина, — сказала мисс Рекстон, — это совсем другое дело.

— Неоспоримое замечание. Как вы находите моих гнедых?

Мисс Рекстон положила ей на колено руку.

— Позвольте мне быть с вами откровенной! — попросила она.

— Я вряд ли могу помешать вам, не обидев вас, — ответила Софи. — Но, знаете, все же не стоит! Я очень несдержанна, и, если выйду из себя, то могу натворить много такого, о чем впоследствии буду жалеть.

— Но я должна сказать! — убежденно заявила мисс Рекстон. — Я обязана перед вашим кузеном!

— Неужели! Как это?

— Вы понимаете, он сам не хотел упоминать об этом. Он очень деликатен…

— Я думала, что вы говорите о Чарльзе! — прервала Софи. — Какого кузена вы имеете в виду?

— Я говорю о Чарльзе.

— Чепуха! Его не тревожат соображения деликатности.

— Мисс Стэнтон-Лейси, поверьте мне, ваше легкомыслие вас не красит! — сказала мисс Рекстон, утратив отчасти свою слащавость. — Вы не можете не знать, как полагается держать себя благородной леди! Или — простите меня — каким пагубным последствиям приведет ваше поведение, если вы рассердите окружающих и дадите пищу для сплетен, одинаково болезненных и для Ривенхолов, и, я убеждена, для вас!

— Ради Бога, ну что еще? — спросила сильно удивленная Софи. — Вы не можете быть настолько старомодной, чтобы предположить, что моя езда в фаэтоне с высоким сиденьем даст пищу для сплетен!

— Нет, хотя желательнее было бы видеть вас в менее рискованном экипаже. Но те свободные отношения, которые вы поддерживаете со столь многими военными — болтунами в алых мундирах, как выразился Чарльз! — и особенно с тем человеком, с которым вы разговаривали минуту назад, заставляют думать о вас, как о несколько фривольной особе, дорогая мисс Стэнтон-Лейси, а я не думаю, что вам это по душе! Компания сэра Винсента не принесет вам никакой пользы, а скорее наоборот! Одна леди, пользующаяся авторитетом, не далее как сегодня с осуждением высказалась мне о его привязанности к вам.

— Думаю, здесь замешаны ее личные интересы, — заметила Софи. — Он ведь ужасный человек! И что, мой кузен Чарльз попросил вас предостеречь меня от всех этих болтунов?

— Ну, он не просил меня, — добросовестно ответила мисс Рекстон, — но мы с ним говорили об этом, и я знаю его мнение. Вам следует знать, что благодаря имени Омберсли общество может посмотреть сквозь пальцы на маленькие шалости, такие как, например, управление бричкой Чарльза.

— Какая я счастливая! — сказала Софи. — Но благоразумно ли с вашей стороны показываться со мной?

— Как вы язвительны, мисс Стэнтон-Лейси!

— Нет, я просто боюсь за вашу репутацию, если вас увидят в таком экипаже, как этот, и с такой фривольной женщиной.

— Не беспокойтесь, — вежливо ответила мисс Рекстон, — подумают, что это просто чудачество с моей стороны, ибо в Лондоне я сама не беру вожжи в руки. Но я думаю, моя репутация достаточно устойчива для того, чтобы я могла себе позволить, если захочу, то, за что других посчитали бы неблагоразумными.

В это время они были недалеко от ворот возле Эпсли-Хауза.

— Правильно ли я поняла вас? — спросила Софи. — Если я сделаю что-нибудь возмутительное, пока вы сопровождаете меня, ваша репутация настолько хороша, что меня не подвергнут осуждению?

— Лучше сказать, наша семейная репутация, мисс Стэнтон-Лейси. Без колебаний рискну ответить — да.

— Превосходно! — оживленно сказала Софи и повернула коней к воротам.

Мисс Рекстон, потеряв свою уверенность, резко спросила:

— Боже, что вы собираетесь делать?

— Я собираюсь сделать то, о чем мечтала с тех пор, как мне это при любых условиях запретили! — ответила Софи. — Это для меня как комната Синей Бороды.

Фаэтон промчался через ворота и резко завернул налево, едва избежав столкновения с тяжелым низким фургоном. Мисс Рекстон сдавленно вскрикнула и схватилась за стенку фаэтона.

— Осторожнее! Пожалуйста, немедленно остановите лошадей! Я не хочу кататься по улицам! Вы в своем уме?

— Нет, нет, не пугайтесь! Я совершенно нормальна. Как я рада, что вы захотели покататься со мной! Может, мне больше никогда не представится такая возможность!

— Мисс Стэнтон-Лейси, я не знаю, что вы собираетесь делать, и еще раз должна просить вас остановиться! Меня совсем не забавляет эта выходка, и я хочу сейчас же покинуть ваш фаэтон!

— Что? И в одиночестве пройти по Пикадилли? Как можно!

— Остановитесь! — пронзительно закричала мисс Рекстон.

— Ни в коем случае. Боже мой, какое оживленное движение! Вам, вероятно, лучше не говорить со мной, пока я буду лавировать между всеми этими повозками и экипажами.

— Ради Бога, хотя бы замедлите коней! — попросила мисс Рекстон в тревоге.

— Хорошо, когда мы доедем до поворота, — пообещала Софи, пробираясь между повозкой и почтовым фургоном, едва не задев их. Стон спутницы заставил ее доброжелательно добавить: — Незачем бояться. Сэр Горас заставлял меня проезжать через ворота до тех пор, пока я не перестала обдирать лак на бортах.

Теперь они ехали вверх по Пикадилли. С заметным усилием сохраняя самообладание, мисс Рекстон потребовала:

— Немедленно скажите, куда вы меня везете!

— Вниз по улице Святого Джеймса, — невозмутимо ответила Софи.

— Что? — задохнулась мисс Рекстон, сильно побледнев. — Вы не сделаете этого! Ни одна леди не должна кататься там! Где расположены все клубы, где прогуливается весь город! Вы даже не представляете, что о вас скажут. Сейчас же остановитесь!

— Нет, я хочу увидеть окно-фонарь, о котором так много слышала, и тех денди, которые сидят там. Как жаль, что мистер Брумель должен был уехать за границу! Вы знаете, что я никогда его не видела? Не могли бы вы показать мне клубы? Мы сразу узнаем «Уайт» или здесь есть еще дома с окнами-фонарями?

— Вы шутите, мисс Стэнтон-Лейси! Вы ведь не серьезно?

— Серьезно. Конечно, если бы вы не сидели рядом и не прикрывали меня своим авторитетом, я бы не осмелилась, но вы убедили меня, что ваша репутация неуязвима, и я могу без колебаний удовлетворить свои желания. Полагаю, что ваше влияние настолько велико, что такие прогулки войдут у леди в моду. Посмотрим!

Ни один довод мисс Рекстон, а она выдвинула их немало, не подействовал на Софи. Она неумолимо продолжала ехать. Безумные мысли о том, чтобы спрыгнуть с фаэтона, приходили в голову мисс Рекстон — только бы спасти репутацию! Но это было слишком опасно, чтобы пробовать.

Если бы у нее была вуаль, она набросила бы ее на лицо и надеялась бы остаться неузнанной, но ее шляпка была украшена только скромным бантом. У нее не было даже зонтика, и она сидела, выпрямившись, твердо глядя вперед на эту позорную улицу. До тех пор, пока лошади не завернули на Пэл-Мэл, она не проронила ни слова, а затем, тихим голосом, дрожащим от гнева и досады, произнесла:

— Я никогда вам не прощу! Никогда!

— Как невеликодушно с вашей стороны! — беспечно сказала Софи. — Хотите, я высажу вас сейчас?

— Если вы посмеете покинуть меня здесь…

— Хорошо, я отвезу вас на Беркли-Сквер. Не знаю, застанете ли вы моего кузена дома в этот час, но, в любом случае, вы можете пожаловаться на меня тете, что, я уверена, вам не терпится сделать.

— Не разговаривайте со мной! — сильно волнуясь, сказала мисс Рекстон.

Софи расхохоталась.

Возле Омберсли-Хауз она нарушила тишину.

— Вы можете спуститься без помощи? Из-за того, что я оставила своего грума с вашей горничной в парке, мне самой придется доехать до конюшни.

Мисс Рекстон, не снизойдя до ответа, вышла из экипажа и поднялась по ступенькам к парадной двери.

Полчаса спустя, Дассет открыл дверь Софи. Она увидела мистера Ривенхола, спускающегося по лестнице, и сказала.

— Ах, так ты оказался дома! Я так рада!

Он выглядел очень сурово и ровным голосом спросил:

— Не пройдешь ли ты на несколько минут в библиотеку!

Она вошла туда и принялась стаскивать перчатки немного дрожащими руками. Ее глаза еще блестели, а щеки покрывал румянец, очень красивший ее.

— Кузина, ради Бога, что на тебя нашло? — поинтересовался мистер Ривенхол.

— О, разве мисс Рекстон не сказала тебе? Я выполняла свое желание.

— Ты, должно быть, сумасшедшая. Знаешь, как это было неприлично?

— Да, конечно, я знаю и никогда бы не осмелилась на это без защитного присутствия мисс Рекстон! Не надо так удивляться! Она уверила меня, что если я сделаю что-нибудь возмутительное, пока она сопровождает меня, ее репутация настолько хороша, что меня и не подумают осуждать! Ты ведь в этом не сомневаешься!

— Софи, она не могла сказать такого!

Она пожала плечами и отвернулась.

— Нет? Ну пусть будет так!

— Что произошло? Из-за чего ты подвергла ее такому унижению?

— Пусть мисс Рекстон рассказывает тебе, что захочет. Я сказала уже слишком много. Я не люблю ябедников и не опущусь до такого! Мои поступки тебя не касаются, и еще меньше они касаются мисс Рекстон.

— То, что ты сегодня сделала, очень ее касается.

— Правда?

— Меня также касается то, чтобы с тобой ничего не случилось, пока ты гостишь в этом доме. Позволь сказать, что твое сегодняшнее поведение может принести тебе много вреда!

— Мой дорогой Чарльз, ничего уже не может принести мне большего вреда, чем моя дружба с повесами и болтунами! — вспыхнула она.

Он оцепенел.

— Кто это сказал?

— Ты, насколько я знаю, но ты слишком деликатен, чтобы сказать это мне в лицо. Однако ты должен был догадаться, что я не стану кротко выслушивать мисс Рекстон!

— А ты должна была догадаться, что я не стану передавать свои замечания через мисс Рекстон или кого-нибудь еще!

Она подняла руку к щеке, и он увидел, что она смахнула слезу.

— Ох, успокойся! Ты же видишь, я слишком рассержена, чтобы сдерживаться! Мой проклятый язык! Но хоть ты и не хочешь, чтобы мисс Рекстон ругала меня вместо тебя, вы меня обсуждали, не так ли?

— Что бы я ни сказал, я не хочу, чтобы меня повторяли. Однако с моей стороны было очень нехорошо критиковать тебя перед мисс Рекстон. Прости, пожалуйста!

Она достала платок из рукава своей амазонки и высморкалась. Ее истерика прошла, и она печально сказала:

— Я обезоружена. Какой ты противный! Почему бы тебе было не разозлиться? Ты такой нелюбезный! Что, было так нехорошо проехать по улице Святого Джеймса?

— Ты это знаешь, ведь мисс Рекстон говорила тебе. Ты очень расстроила ее, Софи.

— О Боже! Я делаю такие ужасные вещи, когда выхожу из себя! Ну ладно, это было плохо с моей стороны — очень плохо! Надо ли мне извиняться перед ней?

— Ты должна понимать, что тебе надо извиниться. Если то, что она сказала тебе, разозлило тебя, по крайней мере, она этого не хотела. Она сделала это по доброте и очень расстроена результатом. А моя вина в том, что я позволил ей понять, будто я прошу ее преподать тебе урок.

Она улыбнулась.

— Ты поступаешь порядочно, Чарльз. Я сожалею о случившемся. Я создала неудобное положение. Где сейчас мисс Рекстон? В гостиной? Проводи меня к ней, и я сделаю все возможное, чтобы исправить промах.

— Спасибо, — сказал он, открывая дверь.

Мисс Рекстон, казалось, уже оправилась от волнения и листала «Журнал для джентльменов». Она холодно взглянула на Софи и вновь вернулась к журналу. Софи прошла через комнату, говоря в своей прямой манере:

— Могу ли я рассчитывать на ваше прощение? О, я очень сожалею и прошу простить меня! Мое поведение было ужасно!

— Так ужасно, мисс Стэнтон-Лейси, что я бы предпочла не говорить об этом.

— Если это значит, что вы постараетесь все забыть, я буду вам благодарна.

— Конечно, я все забуду.

— Благодарю вас! — сказала Софи. — Вы так добры!

Она развернулась и быстро прошла к двери. Мистер Ривенхол открыл ее и задержал Софи на минуту, сказав значительно теплее, чем раньше:

— Если кто-нибудь упомянет мне об этом, я скажу, что ты была наказана за то, что купила гнедых без моего совета, потому что они понесли тебя!

Она улыбнулась, но ответила:

— Поступай, как знаешь, чтобы исправить тот вред, который я причинила.

— Моя дорогая девочка, не стоит больше вспоминать об этом! Уверяю тебя, в этом нет необходимости.

Она благодарно посмотрела на него и быстро вышла из комнаты.

— Ты поступила не очень великодушно, не так ли, Эжени? — сказал мистер Ривенхол.

— Я считаю ее поведение непростительным.

— Не стоит этого мне говорить! Ты достаточно ясно дала понять, что так считаешь!

Ее грудь вздымалась.

— Я не ожидала услышать, что ты встанешь на ее сторону против меня, Чарльз!

— Это не так, но здесь не только ее вина. У тебя не было права читать ей нотацию, Эжени, а тем более говорить все те запальчивые слова, которые я сказал! Я не удивлен, что она так рассердилась! У меня самого горячий нрав!

— Ты не принимаешь в расчет то болезненное унижение, которому я подверглась! Что бы сказала мама, если бы узнала…

— О, хватит, хватит! — нетерпеливо сказал он. — Ты обращаешь на это слишком много внимания. Ради Бога, давай забудем обо всем!

Она была очень обижена, но понимала, что упорство уронит ее в его глазах. Ей стало неприятно, что в разыгравшейся сцене Софи повела себя достойнее. Она заставила себя улыбнуться и сказать:

— Ты абсолютно прав. Я позволила этому происшествию слишком задеть себя. Пожалуйста, передай своей кузине, что я больше не вспомню об этом!

Она была достаточно вознаграждена, так как он тут же сжал ей руки, сказав:

— Вот это больше похоже на тебя! Я знал, что не ошибаюсь в тебе!

VIII

До поездки в Мертон леди больше не виделись. Мисс Рекстон, убежденная в том, что к ее имени приковано излишнее внимание, решила нанести давно откладываемый визит своей старшей сестре в Кент. Сестра славилась тем, что в ее доме всегда было много гостей. Эжени совсем не хотелось заниматься поручениями леди Луизы или возиться с ее многочисленными отпрысками, но она была уверена, что ей лучше покинуть Лондон до тех пор, пока нежелательные разговоры вокруг ее имени не утихнут. Таким образом, Ривенхолы смогли отдохнуть от ее ежедневных карательных десантов, и почти вся семья готова была благодарить Софи за ее безрассудство, разговоры об этом не достигли ушей леди Омберсли, но младшие члены семьи обсудили ситуацию. Некоторые из них были сильно возмущены, зато другие, особенно Хьюберт и Селина, считали, что их кузина сыграла превосходную шутку. Ее подвиг не вызвал никаких заметных последствий, и хотя ей пришлось выслушать немало насмешек от младших родственников, причина, их вызвавшая, вскоре изменилась. Побилась значительно более интересная тема для шуток в образе молодого лорда Бромфорда, которого Ривенхолы считали просто манной небесной.

Лорд Бромфорд, практически неизвестный в изысканном обществе, совсем недавно — после смерти отца — унаследовал скромное баронство. Он был единственным выжившим ребенком у своих родителей, все его братья и сестры (никто не знал, сколько их было — не то семь, не то семнадцать) умерли во младенчестве. Вероятно поэтому мать с самого рождения считала его не способным прожить без ее опеки. Других разумных причин не было, хотя, как правильно указала своим кузенам и кузинам Софи, румяное лицо и полное телосложение неоднозначно свидетельствуют о крепком здоровье. Он получил домашнее образование, были даже проекты отправить его в Оксфорд, но посланная Провидением простуда уберегла его от опасностей университетской жизни. Лорд Бромфорд хорошо знал о слабых легких своего наследника, и стоило леди Бромфорд ежедневно в течение нескольких недель повторять ему о том зле, которое принесет сыну пребывание в суровом климате Оксфорда, как он согласился на альтернативный проект.

Генри в сопровождении духовного отца, которому леди Бромфорд полностью доверяла, был послан к своему дяде-губернатору — на Ямайку. Говорили, что тамошний климат был благоприятен для людей со слабыми легкими, но не прошло и четырех дней после отплытия Генри, как его мама узнала о частых ураганах, налетавших на остров. Однако было уже слишком поздно возвращать Генри, и он продолжал свое путешествие, ужасно страдая от морской болезни; когда же он, наконец, добрался до Порт-Рояля, то совсем избавился от кашля, что вселило надежду в его мать. За время его пребывания на острове не налетел ни один ураган; а когда, за несколько месяцев до своего совершеннолетия, он вернулся в Англию, его мама нашла его настолько окрепшим и пополневшим, что поздравила себя с успешным осуществлением своего плана. Она не сразу осознала, что восемнадцатимесячное пребывание сына вдали от нее привело к тому, что он стал тяготиться ее доброжелательным управлением. По ее совету он менял носки, наматывал шарфы на шею, закутывал ноги в теплые пледы и воздерживался от вредной пищи; но когда она порекомендовал ему избегать лондонской суеты, он — с должным почтением — заметил, что все же предпочитает жить в Лондон, а когда она предложила ему очень приличный брак, он ответил, что очень ей благодарен, но пока не выбрал женщину, на которой бы хотел жениться. Он не спорил. Он просто отвернулся от приличного брака и поселился в Лондоне. После этого его мама часто говорила своим подругам, что Генри можно руководить, но не управлять; а его лакей, очень откровенный человек, сказал, что его светлость упрямы как осел.

Он пробыл в городе уже некоторое время, прежде чем Ривенхолы более чем смутно узнали о его существовании. Его близкие друзья (которых Хьюберт заклеймил как унылых пескарей) не входили в число их хороших знакомых, и все великолепие его личности свалилось на Ривенхолов не раньше, чем он встретил Софи у Ольмака и пригласил ее на танец. Ибо лорд Бромфорд, нечувствительный к красоте Сесилии и к выбранной его матерью завидной невесты, решил, что именно Софи станет ему подходящей женой. Он нанес визит на Беркли-Сквер. В это время Хьюберт и Селина сидели с леди Омберсли в гостиной. Он пробыл около получаса, затронув в разговоре такие темы, как, например, растительность Ямайки или искусственный отбор особей в человеческом обществе; Ривенхолы ошеломленно-недоумевающе слушали его рассказы до тех пор, пока в комнату не вошла Софи. И только тогда им стало ясно, почему его светлость удостоил их своим утренним посещением, и их скука сменилась неудержным весельем. Поклонник Софи мгновенно стал для молодого и веселого поколения Ривенхолов объектом для самых нелепейших выдумок. Стоило какому-нибудь уличному певцу появиться на Беркли-Сквер, как Хьюберт и Сесилия объявили, что эго лорд Бромфорд поет серенады для Софи; когда недомогание заставляло его оставаться три-четыре дня дома, говорили что он дрался на дуэли за ее прекрасные глаза; а серийный рассказ о его приключениях в Вест-Индии, задуманный, написанный и отредактированный тремя изобретательными умами, оказался столь возмутительным, что вызвал протест со стороны леди Омберсли и мисс Эддербери. Но леди Омберсли, хоть и возражала против подобных крайностей, не могла не оценить настойчивого преследования лордом Бромфордом его племянницы. Он использовал всякий предлог, чтобы заехать на Беркли-Сквер; он ежедневно прогуливался в парке, чтобы «случайно» встретить Софи и принять приглашение прокатиться в ее фаэтоне; он даже приобрел верховую клячу и каждое утро ездил вверх-вниз по Роу в надежде, что Софи появится там на Саламанке. И что самое замечательное, ему удалось убедить свою мать упрочить знакомство с леди Омберсли и пригласить Софи на концерт старинной музыки. Он был глух к уговорам, а когда мама намекнула ему, что Софи вряд ли будет подходящей женой серьезному мужчине, не склонному к легкомыслию, он ответил, что уверен, что сможет сделать ее более рассудительной. Соль шутки, как считали молодые Ривенхолы, состояла в том, что Чарльз, обычно столь нетерпимый к претендентам, в силу непонятных причин благоволил к его светлости. Он сказал, что разговор лорда Бромфорда выдает в нем разумного человека и что его рассказы о Ямайке чрезвычайно интересны. Однако Селина (слишком бойкая, по мнению Чарльза) рискнула заметить, что приход лорда Бромфорда в дом является сигналом для Чарльза уезжать в клуб.

Ухаживание его светлости, приготовления к балу, поток визитеров в дом, даже опрометчивый поступок Софи — все это в одно мгновение наполнили жизнь на Беркли-Сквер весельем и возбуждением. Даже лорд Омберсли изволил отметить это.

— О Боги, я не знаю, что с вами со всеми случилось? Раньше это место было оживленным как гробница! — заявил он. — Знаете, что я скажу, леди Омберсли. Полагаю, мне удастся убедить Герцога побывать на вашем вечере. Ничего официального, конечно, но он сейчас находится в Стейбл-ярде и, вероятно, с удовольствием заедет сюда на полчасика.

— Убедить Герцога Йоркского побывать на моем вечере? — переспросила леди Омберсли, чрезвычайно удивленная. — Мой дорогой Омберсли, вы, наверное, не в своем уме! У нас будут десять, ну, может, двадцать пар, танцы в гостиной и два-три карточных столика в бордовом салоне! Прошу вас, не делайте этого!

— Десять-двадцать пар? Нет, нет, Дассет не тревожился бы о коврах и навесах, если бы речь шла о таком незначительном событии! — сказал его светлость.

От этих зловещих слов на леди Омберсли повеяло холодом. Кроме уточнения дня приема и напоминания Сесилии о необходимости послать открытку одной очень скучной девице, которую было необходимо пригласить, потому что она была ее крестницей, леди Омберсли не думала о приеме. А теперь она страшилась спросить у племянницы, сколько человек приглашены на этот роковой вечер. Услышав ответ, она чуть не упала в обморок. Ей пришлось выпить воды и понюхать соли, заботливо поданные Сесилией, прежде чем она нашла в себе силы протестовать. Она села, маленькими глотками допила воду и попыталась собраться с мыслями, а затем простонала, что даже и представить боится, что скажет Чарльз. Софи понадобилось двадцать минут, чтобы убедить тетю, что поскольку он не несет расходов, это его не касается; но даже тогда леди Омберсли страшилась того неизбежного мгновения, когда все откроется, и с трудом сдерживала нервные движения, когда Чарльз входил в комнату.

К счастью, он ничего не узнал до поездки Омберсли в Мертон к маркизе де Виллачанас. Все предвещало удачное путешествие. Маркиза написала леди Омберсли очень милое письмо, выразив удовольствие по поводу предстоящего знакомства и умоляя привезти с собой как можно больше детей, которые захотят поехать. Сияло солнце, был теплый день, ничто не указывало на возможность апрельского ливня; мисс Рекстон, вернувшаяся вовремя, чтобы принять участие в развлечении, дружелюбно шутила со всеми, не исключая Софи. В последний момент Хьюберт внезапно изъявил желание присоединиться к компании и тоже увидеть жирафа. Софи неодобрительно взглянула на него, а его мама, не поняв, что он имел в виду, сразу же выразила радость по поводу его решения, и ужасный момент благополучно миновал. Мистер Ривенхол, очень любезно поздоровавшись с сэром Винсентом Тальгартом, завел с ним разговор, пока три леди усаживались в ландо. Мисс Рекстон убеждала уступить ей заднее сиденье, а Сесилия отговаривала ее. Все с нетерпением ждали начала развлекательной поездки, когда из-за угла показался мистер Фонхоуп. Он увидел группу и тотчас же поспешил к ней через дорогу.

Лицо мистера Ривенхола окаменело; он бросил обвиняющий взгляд на Софи, но та отрицательно покачала головой. Мистер Фонхоуп, пожав руку леди Омберсли, спросил, куда она направляется. В Мертон, ответила она, и он возвышенно произнес: «Историческое место», — и добавил что-то на латыни.

— Очень может быть, — едко сказала леди Омберсли.

Мисс Рекстон, которая не могла противиться искушению блеснуть своим превосходным образованием, довольно добродушно улыбнулась мистеру Фонхоупу и сказала:

— Правильно. Знаете, говорят, что король Джон провел в монастыре ночь накануне подписания Великой хартии. Это историческое место, ибо там, по слухам, был убит Сенульф, король Уэссекса. Кроме того, там много всего происходило и в не столь отдаленные времена, — добавила она уже более сдержанно, так как не столь отдаленные времена требовали упомянуть о довольно неприличной женщине.

— Нельсон! — сказал мистер Фонхоуп. — Романтичный Мертон! Я поеду с вами. — Он забрался в экипаж, сел рядом с Сесилией, ласково улыбнулся леди Омберсли и произнес: — Теперь я знаю, что хотел сделать. Сегодня утром я проснулся в смутном беспокойстве, но не знал причины. Я поеду в Мертон.

— Вы не могли хотеть поехать в Мертон! — возразила сильно раздраженная леди Омберсли, надеясь, что Чарльз не заставит ее краснеть, сказав этому утомительному молодому человеку какую-нибудь резкость.

— Да, — сказал мистер Фонхоуп. — Там будет зеленая листва, а это то, чего страстно жаждет моя душа.

С Сесилией прекрасной
Мы в Мертон собрались.
Течет где тихо Вэндл,
И где цветет нарцисс…
Какое ужасное слово — Вэндл! Как режет слух! Почему вы так хмуро смотрите на меня? Мне нельзя поехать?

Это внезапное превращение из восторженного поэта в хнычущего мальчишку выбило леди Омберсли из колеи, и она мягко ответила:

— Мы бы, конечно, с удовольствием взяли вас с собой, Огэстес, но мы едем в гости к маркизе де Виллачанас, и она не ожидает вас.

— О, — сказал мистер Фонхоуп, — какое чудесное имя! Виллачанас! Как звучит! Испанская леди в ярких одеждах, богатых безмерно, в блеске бриллиантов и жемчугов!

— Не знаю точно, — сердито ответила леди Омберсли.

Софи, которую забавляла абсолютная невосприимчивость мистера Фонхоупа к намеку, что его присутствие нежелательно, весело сказала:

— Да, жемчуг, достойный королевской короны. И она любит англичанина, моего отца!

— Великолепно! — восхитился мистер Фонхоуп. — Я так рад, что пришел сюда!

Казалось, что от него невозможно избавиться иначе, кроме как прямо приказав ему покинуть экипаж. Леди Омберсли отчаянно, а Сесилия умоляюще посмотрели на Чарльза; а мисс Рекстон улыбнулась ему, давая понять, что она отлично все понимает и глаз не спустит с Сесилии.

— Кто этот Адонис? — спросил сэр Винсент у мистера Ривенхола. — Когда он сидит рядом с вашей сестрой, от их красоты дух захватывает!

— Огэстес Фонхоуп, — коротко ответил мистер Ривенхол. — Кузина, если ты готова, я помогу тебе сесть!

Леди Омберсли, получив молчаливое согласие на присутствие мистера Фонхоупа, велела кучеру трогаться, сэр Винсент и Хьюберт, верхом, пристроились позади экипажа, а мистер Ривенхол сказал Софи:

— Если это твоих рук дело…

— Даю слово, нет. Если бы я думала, что он имеет хоть малейшее представление о твоей враждебности, я бы сказала, что он провоцирует тебя, Чарльз!

Он не смог удержаться от смеха.

— Сомневаюсь, что у него бы тогда было хоть малейшее представление о чем-нибудь менее жестоком, чем удары дубинкой. Как ты его выносишь!

— Я говорила тебе, что мои помыслы не так уж чисты. Давай лучше не будем говорить о нем! Я поклялась не ссориться с тобой сегодня.

— Ты меня удивляешь! Почему?

— Не будь таким ослом! — сказала она. — Конечно потому, что я хочу править твоими серыми!

Он сел рядом с ней в бричку и кивком велел груму, который держал лошадей под уздцы, отойти.

— Ах, вот что! Когда мы выедем за город, я отдам тебе вожжи.

— Ты, наверное, сказал это, — заметила Софи, — чтобы с самого начала вывести меня из себя. Однако ничего не выйдет.

— Я не сомневаюсь в твоем мастерстве, — сказал он.

— Откровенное признание. Вероятно, ты с трудом сделал его, и это лишь увеличивает его ценность. Но в Англия дороги настолько хороши, что никакого особого мастерства не требуется. Видел бы ты испанские дороги!

— Это намеренная провокация, Софи! — сказал мистер Ривенхол.

Она рассмеялась, отрицая, и стала спрашивать его об охоте. Когда они миновали узкие улочки, он позволил лошадям догнать и обогнать ландо. И увидел, что мисс Рекстон дружески беседует с мистером Фонхоупом, а Сесилия сильно скучает. Причину этого открыл Хьюберт, некоторое время проскакавший рядом с бричкой. Он сказал, что предметом обсуждения был «Ад» Данте.

— Это как раз для Фонхоупа! — добавил он значительно. — Он знает эту итальянскую чепуху намного лучше Эжени, Чарльз, и может цитировать часами, без остановки! Кроме того, есть еще какой-то парень, Юберти или как-то похоже, так он и того знает. Ужасная чепуха, по-моему, но Тальгарт — говорю вам, он первоклассный парень, а? — сказал, что Фонхоуп чертовски начитан. А Сесилии это не слишком нравится. Клянусь Юпитером, я посмеюсь, если Эжени выведет ее из игры с поэтом!

Не получив поощрения от брата, он перестал распространяться на эту тему и отстал, чтобы поравняться с сэром Винсентом. Мистер Ривенхол передал Софи вожжи и заметил, что она, должно быть, рада, что не едет в ландо.

Софи удержалась от комментариев, и остаток пути прошел очень приятно; никакие спорные темы не нарушили хорошие отношения между ними.

Дом, нанятый сэром Горасом для маркизы, представлял собой просторную виллу, приятно затерянную в прелестных садах. Дом был окружен лесом, полным колокольчиков, и хотя он был отделен оградой, в рощу можно было попасть через изящную металлическую калитку, привезенную из Италии бывшим владельцем особняка. С подъездной аллеи к парадной двери вели несколько низких ступеней. Когда бричка подъехала, дверь широко раскрылась, из нее вышел худой, одетый в черное человек и, поклонившись, остановился на верхней ступеньке. Софи как всегда дружелюбно приветствовала его и сразу же спросила, куда мистер Ривенхол может поставить своих лошадей. Худой человек повелительно щелкнул пальцами, как фокусник, и, казалось, ниоткуда появился грум, который бросился к лошадиным мордам.

— Я прослежу, как их поставят, Софи, и зайду в дом вместе с мамой, — сказал мистер Ривенхол.

Софи кивнула и взбежала по ступенькам, сказав:

— С нами на два человека больше, чем вы ожидали, Гастон. Полагаю, вас это не затруднит.

— Это ничего не меняет, мадмуазель, — величественно ответил он. — Мадам ожидает вас в салоне.

Маркиза полулежала на софе в гостиной, выходящей на южную лужайку. Апрельское солнце и так не было ослепительным, а шторы на окнах гасили его лучи. Шторы, как и обивка кресел, были зеленого цвета, и поэтому в комнате царил полумрак, как под водой. Софи, войдя, немедленно раздвинула шторы и воскликнула:

— Санчия, ты не должна засыпать, когда гости уже почти в дверях!

С софы послышался слабый стон.

— Софи, мой цвет лица! Ничто так не вредит ему, как солнечный свет! Сколько раз я это говорила?

Софи, пройдя через комнату, нагнулась, чтобы поцеловать ее.

— Да, дражайшая Санчия, но моя тетушка посчитает тебя очень странной, если ты будешь лежать здесь в темноте, а она пробираться к тебе наощупь. Сейчас же вставай!

— Хорошо, я встану, когда подъедет твоя тетя, — сказала маркиза с достоинством. — Когда она появится в дверях, будет самое время. Без лишних усилий.

В доказательство она выпуталась из необыкновенно красивой вышитой шали, доходящей ей до пят, бросила ее на пол и позволила Софи помочь ей подняться.

Она была пышной брюнеткой, одетой скорее по французской, чем по английской моде. На роскошные черные локоны поверх высокого гребня была наброшена мантилья. Ее платье, сделанное из газа и атласа, было завязано под полной грудью и открывало глазу значительно больше того, что леди Омберсли могла бы посчитать приличным. Однако это смягчалось многочисленными шарфами и шалями, в которые закутывалась маркиза, чтобы уберечься от вероломного сквозняка. Большая изумрудная брошь прикрепляла мантилью к низкому корсажу; в ушах висели массивные изумрудные с золотом серьги; на ней также был ее знаменитый жемчуг, дважды обвиваясь вокруг шеи, он спускался почти до пояса. Она была исключительно красива: большие, темные глаза и лицо цвета персика, вылепленное руками выдающегося скульптора. Ей было немногим больше тридцати пяти, но из-за своей полноты она казалась старше. Она ничуть не походила на вдову, эта мысль первой пришла на ум леди Омберсли, когда она вошла в комнату и пожала протянутую ей вялую руку.

— Como esta? — сказала маркиза густым, ленивым голосом.

Это обращение ужаснуло Хьюберта, которого уверили, что маркиза превосходно говорит по-английски. Он бросил горящий укором взгляд на Софи, и та мгновенно вмешалась, призвав свою будущую мачеху к порядку. Маркиза безмятежно улыбнулась и сказала:

— О Боже! Я очень хорошо говорю и по-французски, и по-английски. По-немецки я тоже говорю, но хуже, хотя и лучше многих. Я счастлива познакомиться с сестрой сэра Гораса, хотя, как я вижу, вы не похожи на него, сеньора. А это все ваши сыновья и дочери?

Леди Омберсли сделала отрицательный жест и стала представлять присутствующих. Вскоре маркиза потеряла к этому интерес, но продолжала вежливо улыбаться гостям и предложила им всем присесть. Софи напомнила ей, что сэр Винсент был ее старым знакомым, поэтому маркиза протянула ему руку и сказала, что отлично его помнит. Никто не поверил ей и меньше всех сэр Винсент, но когда ей упомянули о нескольких вечерах в Прадо, она рассмеялась и ответила: да, теперь она действительно вспомнила его, он был настоящим кавалером! Затем, подробно рассмотрев Сесилию, она поздравила леди Омберсли с такой красивой дочерью, по ее словам, в истинно английском стиле, который очень ценится на Континенте. Очевидно, поняв, что нельзя обойти вниманием и мисс Рекстон, она благожелательно улыбнулась ей и сказала, что та тоже очень похожа на англичанку. Мисс Рекстон не завидовала красоте Сесилии (ей привили мысль, что это лишь поверхностная оболочка), и поэтому она ответила, что не представляет, по ее мнению, собой ничего особенного и что в Англии ценятся брюнетки.

Тема была исчерпана, и в комнате воцарилась тишина; маркиза откинулась на подушки софы, а леди Омберсли сидела, гадая, какая же тема разговора заинтересует эту сонную леди. Мистер Фонхоуп уселся на драпированную парчой банкетку возле окна и стал пристально разглядывать зелень, которой так жаждала его душа; Хьюберт зачарованно смотрел на хозяйку; а мистер Ривенхол, взяв со столика возле своего локтя журнал, небрежно листал его. Пришлось мисс Рекстон, обладавшей светским чутьем, заполнить паузу, что она и сделала, сказав, что она большая поклонница Дон Квиксота.

— Как и все англичане, — забавляясь, ответила маркиза. — Однако никто из них не может правильно произнести его имя. Когда в Мадриде была английская армия, каждый офицер говорил мне, что восхищается Сервантесом, хотя на самом деле это далеко не так. Но, помимо него, у нас есть, например, Кеведо или Эспинель, или Монтельбом. А в поэзии…

— Эль феникс де Эспанья, — внезапно вмешался в разговор мистер Фонхоуп.

Маркиза одобрительно посмотрела на него.

— Правильно. Вы знаете слова Лопе де Вега? Софи, — сказала она, переходя на родной язык, — этот молодой человек с лицом ангела читает по-испански!

— Весьма посредственно, — заметил мистер Фонхоуп, ничуть не смущенный такой оценкой его внешности.

— Мы будем говорить с вами, — сказала маркиза.

— Ни в коем случае, — твердо сказала Софи. — Или, по крайней мере, не по-испански.

К счастью, в этот момент вошел Гастон и объявил, что в гостиной поданы закуски и напитки. И вскоре обнаружилось, что какой бы ленивой хозяйкой ни была маркиза, нельзя было пожаловаться на ее мэтрдотеля. Гостей ожидало обилие сочных иностранных блюд, приготовленных со множеством приправ и залитых нежными соусами. К еде подавались различные легкие вина. Студни, желе, взбитые сливки с вином и сахаром, фруктовые и шоколадные кремы в чашечках из миндального слоеного теста составляли то, что маркиза называла легкой мериенда. По тому, как мало съела мисс Рекстон, нетрудно было догадаться, что она считает такое щедрое гостеприимство вульгарным; однако Хьюберт, обильно поев, пришел к выводу, что маркиза очень неплохая женщина. А когда он увидел, сколько она съела итальянских сухариков, положила сливок в кофе и выпила вишневки, его отношение к ней перешло в уважение, граничащее с благоговением.

Когда пиршество близилось к концу, Гастон наклонился к уху своей госпожи и напомнил ей, что лесная калитка открыта. Маркиза сказала:

— О, да! Лес с колокольчиками! Это так красиво! Молодым людям будет приятно побродить по нему, пока мы с вами немного отдохнем.

Леди Омберсли никогда бы и в голову не пришло предложить гостю сиесту, но так как она сама любила подремать после полудня, она не стала возражать и последовала за маркизой в гостиную. Там она сразу же попыталась вовлечь маркизу в разговор о брате, но без особого успеха. Маркиза сказала:

— Не так уж весело быть вдовой, и, кроме того, Испания сейчас очень обеднела, поэтому я предпочитаю жить в Англии. Но стать мачехой Софи! Нет, тысячу раз нет!

— Мы все очень любим мою дорогую племянницу, — ощетинившись, сказала леди Омберсли.

— Я тоже, но она очень утомляет. Никто не знает, что она сделает в следующий момент и, еще хуже, что она заставит тебя сделать против твоей воли.

Леди Омберсли не смогла отказать себе в удовольствии немного позлорадствовать.

— Моя дорогая сударыня, я уверена, что моя племянница никогда не смогла бы заставить вас сделать то, что вам не по душе!

— Однако это так! — просто сказала маркиза. — Ясно, что вы плохо знаете Софи. Противиться ей, поверьте, очень, очень тяжело!

А в это время та, о ком они говорили, вставляла цветок в петлицу Хьюберта во внешнем саду. Мистер Ривенхол ушел в сторону конюшен, а остальные четверо пробирались сквозь заросли кустарника к лесу с колокольчиками. Мистера Фонхоупа посетило вдохновение, которое, по его словам, при взгляде на Сесилию в окружении деревьев могло принести плоды. Пока что он придумал всего одну, но многообещающую строку будущего стихотворения:

— Когда Сесилия меж колокольчиков ступает… — пробормотал он.

— Очень похоже на рождественский гимн! — заметила мисс Рекстон.

Стихи мистера Фонхоупа всегда были подражательными, но как и любой поэт, он не любил, когда ему об этом напоминали, поэтому он взял Сесилию за руку и только попытался увести ее в сторону от всех, как вмешалась бывшая настороже мисс Рекстон. Она с решимостью приблизилась к влюбленным и удачной цитатой из Купера сумела отвлечь внимание мистера Фонхоупа от Сесилии на себя. Сэр Винсент, скуку которого развеял этот забавный эпизод, напомнил о себе и был тут же вознагражден. Сесилия, не будучи в состоянии принять участие в разгоревшемся возвышенном споре (она была не очень начитана), стала потихоньку отставать. Сэр Винсент сразу же оказался рядом с ней и с помощью лести вывел ее из меланхолии, а заодно и из леса. Он сказал, что несмотря на его искреннее восхищение умом мисс Рекстон, он находит ее разговор скучным. Леса и «синие чулки» гнетуще действуют на него, добавил он. Ему также показалось, что земля чересчур сырая и не подходит для прогулок хрупкой леди. Вместо этого он предложил Сесилии осмотреть голубятню, а так как он был искушен в искусстве обольщения, а она была достаточно миленькой, чтобы флирт с ней скрасил унылый день, они сумели превосходно провести час вместе.

Софи прогуливалась с Хьюбертом в зарослях кустарника. Она не преминула заметить, что за последние несколько дней его охватывали то преувеличенное возбуждение, то приступы черной тревоги. Она упомянула Сесилии об этом, но та лишь сказала, что Хьюберт всегда отличался непостоянством в настроениях, и, казалось, не склонна была дальше думать об этом. Но Софи не могла видеть никого в тисках тревоги, не постаравшись тут же выяснить ее причину и, по возможности, устранить ее. Софи подумала, что у нее с Хьюбертом уже сложились достаточно хорошие отношения, чтобы заговорить об этом. Она так и сделала, но хотя нельзя сказать, что он доверился ей, он и не отказался от разговора, как она опасалась. Да, признал он, сейчас он немного встревожен, но это не очень большая проблема, и он надеется справиться с ней в ближайшие дни.

Софи направилась к грубой, некрашенной скамейке и заставила его присесть рядом с собой. Чертя зонтиком по дорожке, она сказала:

— Если вопрос в деньгах — а так почти всегда и бывает; это самое отвратительное, — и ты не хочешь взять их у отца, полагаю, я смогу помочь тебе.

— Можно подумать, была бы польза, если бы я просил у отца! — сказал Хьюберт. — Он ничего не может, и если хочешь знать, когда я однажды просил у него, он разозлился даже больше Чарльза!

— Чарльз злится?

— Ох, нет, нет пока, но не сомневаюсь, что он бы разозлился! — горько ответил Хьюберт.

Она кивнула.

— Ты поэтому не хочешь обратиться к нему. Ну, пожалуйста, доверься мне!

— Ни в коем случае! — с достоинством возразил Хьюберт. — Чертовски мило с твоей стороны, Софи, но я еще дошел до этого!

— До чего? — спросила она.

— Занимать деньги у женщин, конечно же! Кроме того, в этом нет необходимости. Я справлюсь сам и, благодарение Богу, раньше, чем вернусь в Оксфорд.

— Каким образом?

— Неважно, но это сработает! А если нет… но этого нельзя даже представить себе! У меня может быть отец, который… ну, нет смысла говорить о нем! У меня также может быть ужасно неприятный брат, который крепко держится за свою мошну, но к счастью, у меня есть и пара хороших друзей, что бы Чарльз ни говорил!

— О! — сказала Софи, усваивая эту информацию. Чарльз мог быть неприятным, но она была достаточно проницательной, чтобы предположить, что у него были основания осуждать друзей Хьюберта. — Ему не нравятся твои друзья?

Хьюберт издал короткий смешок.

— Господи, да! Хотя бы потому, что они очень веселые и постоянно откалывают смешные шутки, он нудит как методист, и… Слушай, Софи, ты ведь ничего не скажешь Чарльзу, правда?

— Конечно же нет! — возмущенно ответила она. — Эй, за кого ты меня принимаешь!

— Ни за кого, просто… Ну, ладно, это не имеет значения! Через неделю я буду весел, как кузнечик; и уверяю тебя, я не собираюсь больше попадать в затруднительное положение.

Ей пришлось довольствоваться его уверениями, так как он больше ничего не сказал. Пройдя еще один круг около кустов, она покинула его и направилась к дому.

Она увидела, что мистер Ривенхол сидит на южной лужайке под вязом, а у его ног отсыпается после большой еды Тина.

— Если ты хочешь увидеть редкостную картину, Софи, — сказал он, — загляни в окно гостиной! Моя мама крепко спит на одной софе, а маркиза на другой.

— Что ж, если они предпочитают такое развлечение, не будем им мешать, — ответила она. — Я бы так не смогла, но, по-моему, некоторые любят по полдня ничего не делать.

Он подвинулся, чтобы она могла сесть рядом с ним.

— Да, я полагаю, что праздность не относится к числу твоих грехов, — согласился он. — Порой я задумываюсь, а не было бы лучше для всех нас, если бы было наоборот. Но мы договорились сегодня не ссориться, поэтому я не буду продолжать эту мысль. Но, Софи, что случилось с моим дядей, если он собирается жениться на этой смешной женщине?

Она наморщила лоб.

— Знаешь, у нее очень доброе сердце, и сэр Горас говорит, что ему нравятся спокойные женщины.

— Я удивлен, что ты согласилась на такой неподходящий брак.

— Чепуха! Меня никто и не спрашивал.

— Я думаю, что только тебя и спрашивали, — парировал он. — Не играй со мной в святую невинность, Софи! Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы не сомневаться в том, что ты держишь моего дядю в ежовых рукавицах и в свое время отговорила его от дюжины маркиз!

Она рассмеялась.

— Ну ладно, да! — призналась она. — Но ни одна из них не могла бы сделать моего бедного ангела довольным, а Санчия, по-моему, сможет. Знаешь, я долго привыкала к мысли, что ему надо снова жениться.

— Ты еще скажи, что сама организовала эту свадьбу!

— Ах, нет! Сэру Горасу никогда не были нужны помощники в этом деле! — откровенно сказала она. — Ты даже не представляешь, насколько он влюбчив, а это очень опасно, так как для хорошенькой любимой он готов на все!

Он не ответил; она заметила, что его внимание приковано к Сесилии и сэру Винсенту, выходящим из-за подстриженной тисовой ограды. Легкое неудовольствие отразилось на его лице, что заставило Софи строго сказать:

— Не надо портить себе настроение только потому, что Сили слегка флиртует с сэром Винсентом! Ты должен радоваться тому, что она обратила внимание на кого-нибудь, кроме мистера Фонхоупа. Но это не нравится тебе!

— Конечно, мне не нравится такое знакомство!

— О, тебе нет причины тревожиться! Сэра Винсента интересуют только наследницы, и он не собирается просить руки Сили.

— Благодарю, я тревожусь не из-за этого, — ответил он. Она ничего не успела сказать, так как в этот момент та пара подошла к ним. Сесилия, выглядевшая красивее, чем всегда, рассказала, как любезно сэр Винсент нашел слугу, который дал им кукурузы для голубей, и она покормила их. Ее кузина подумала, что она получала больше удовольствия, заставляя голубей брать кукурузу у нее изо рта, чем от комплиментов сэра Винсента.

Вскоре к ним присоединился Хьюберт. Он так шаловливо взглянул на Софи, что она подумала: несмотря на ей рубашку с высоким воротником, изысканный галстук и модный жилет, он скорее похож на мальчишку, чем на городского щеголя, каким он себя считал. Она не могла догадаться, что за шалость он успел сделать за то короткое время, что они не виделись, но прежде чем она задумалась над этим, ее внимание отвлекла маркиза, которая появилась в окне гостиной и махала им, чтобы они зашли в дом. Вежливость заставила даже мистера Ривенхола подчиниться этому призыву. Маркизу так освежила дремота, что она даже оживилась. Леди Омберсли, просыпаясь, пробормотала загадочные слова — лосьон германских дам, которые так подействовали на хозяйку, что заставили ее выпрямиться и воскликнуть:

— Никогда! Уверяю вас, очищенный сок зеленых ананасов лучше!

В то время, когда группа с южной лужайки входила в дом, две старших леди подробно обсуждали все известные им способы сохранения цвета лица. И хотя они расходились в вопросе, препятствует ли сырая телятина, накладываемая на лицо на ночь, образованию морщин, их взгляды на благотворное воздействие вишневой воды и давленной клубники полностью совпадали.

Прошло не меньше двух часов после легкой закуски, маркиза чувствовала настоятельную потребность снова подкрепиться и тепло пригласила своих гостей на чай с пирожками. Тогда-то леди Омберсли и заметила отсутствие мисс Рекстон и мистера Фонхоупа и спросила, где они. Сесилия, пожав плечами, ответила, что они, вероятно, читают друг другу стихи в лесу, но когда они не появились и через двадцать минут, не только леди Омберсли, но и ее старший сын немного встревожился. В этот момент Софи вспомнила шаловливый взгляд Хьюберта. Она взглянула на него, и его выражение полной незаинтересованности происходящим насторожило ее. С нехорошим предчувствием она под каким-то предлогом села возле него и, под прикрытием общего разговора, прошептала:

— Ужасное создание, что ты сделал?

— Запер их в лесу! — прошептал он в ответ. — Это научит ее правилам приличия!

Ей пришлось подавить смешок, и она смогла сказать с подобающей суровостью:

— Не поможет! Если у тебя есть ключ, передай мне его, чтобы никто ничего не заметил.

Он сказал:

— Ты все испортишь! — но все же вскоре ухитрился, не привлекая внимания, уронить ключ ей на колени. Ему пришло в голову, что хотя идея запереть лесную калитку была превосходной, но когда пару найдут, будет сложно избежать скандала.

— Это так не похоже на дорогую Эжени! — сказала леди Омберсли. — Я не представляю, что могло их задержать!

— В сущности, это не так уж сложно представить! — заметила маркиза, веселясь. — Такой красивый молодой человек и такое романтичное окружение!

— Я пойду поищу их, — сказал мистер Ривенхол, вставая и выходя из комнаты.

Хьюберт встревожился, но Софи внезапно воскликнула:

— Интересно, не мог ли кто-нибудь из садовников запереть калитку, решив что все уже вернулись из леса? Извини меня, Санчия!

Она догнала мистера Ривенхола возле кустов и крикнула ему:

— Так глупо! Знаешь, Санчия очень боится грабителей и приучила своих слуг никогда не оставлять ни калитку, ни дверь незапертой! Один из садовников, решив, что мы все вернулись в дом, запер лесную калитку. У Гастона был ключ, вот он!

Повернув по гравиевой дорожке, они увидели калитку. Возле нее стояла мисс Рекстон, и даже невнимательному наблюдателю было ясно, что она не склонна веселиться. Позади нее, сидя на взгорке, мистер Фонхоуп считал слоги и, судя по его виду, не интересовался окружающим миром.

Пока мистер Ривенхол вставлял ключ в замочную скважину, Софи произнесла:

— Мне так жаль! Все это результат нелепых страхов Санчии! Вы сильно утомились и замерзли, мисс Рекстон!

Мисс Рекстон уже полчаса сдерживала свое раздражение. Обнаружив, что они заперты в лесу, она сначала спросила мистера Фонхоупа, не может ли он перелезть через ограду, а когда он просто ответил, что не может, она попросила его покричать. Но ода, рождавшаяся в его голове в это время, полностью захватила его, и он ответил, что лесистое место было как раз тем, чего требовало его вдохновение. После этого он уселся на взгорок, достал карандаш и блокнот, и как она ни убеждала его спасти ее, все, что он ответил отсутствующим голосом, было:

— Тихо!

Неудивительно, что она уже готова была убить его, когда показалась спасательная партия и подверглась несправедливому обвинению.

— Это сделали вы! — набросилась она на Софи, побелев от гнева.

Софи, сочувствуя ей из-за смешного положения, в котором та оказалась, успокаивающе ответила:

— Нет, это сделал глупый слуга, который решил, что мы уже все вернулись в дом. Не придавайте этому значения! Пойдемте, выпьете превосходного чая Санчии!

— Я вам не верю! Вы безнравственны и вульгарны и…

— Эжени! — резко сказал мистер Ривенхол.

Она сердито всхлипнула, но промолчала. Софи вышла за калитку, чтобы вывести мистера Фонхоупа из его оцепенения, а мистер Ривенхол сказал:

— Это был просто несчастный случай, и не стоит из-за этого так выходить из себя.

— Я уверена, что это сделала твоя кузина, чтобы посмеяться надо мной, — тихо ответила она.

— Чепуха! — холодно ответил он.

Она увидела, что он, бесспорно, был на стороне Софи, и сказала:

— Мне вряд ли стоит говорить тебе, что моей единственной целью было не позволить Сесилии провести весь день в компании этого ужасного молодого человека.

— И тем самым передать ее Тальгарту, — резко ответил он. — Тебе не следовало так беспокоиться, Эжени. Присутствие моей матери, не говоря уж о моем, сделали твой поступок — я скажу — ненужным!

Могло показаться, что эти слова порицания наполнили чашу терпения мисс Рекстон до краев, но когда она вошла в гостиную, оказалось, что ей еще предстоит вынести замечания маркизы. Маркиза заговорила о той свободе, которую позволяют юным английским леди, противопоставив ее строгому надзору за испанскими девицами. И все, за исключением мистера Ривенхола, который был заметно молчалив, разделили досаду мисс Рекстон и постарались успокоить ее. Софи пошла так далеко, что уступила ей свое место в бричке по дороге домой.

Мисс Рекстон постепенно успокаивалась, но когда позже она попыталась объяснить свои действия жениху, он коротко оборвал ее, сказав, что и так слишком много шума было поднято вокруг незначительного происшествия.

— Я не верю, что виноват кто-то из слуг, — продолжала настаивать она.

— Однако тебе лучше притвориться, что ты поверила в это.

— Значит, ты тоже так не считаешь! — воскликнула она.

— Нет, я думаю, это сделал Хьюберт, — спокойно ответил он. — И если я прав, то тебе следует благодарить мою кузину за скорое спасение.

— Хьюберт! — закричала она. — Позволь, зачем ему так не по-джентльменски поступать!

Он пожал плечами.

— Возможно, ради шутки, возможно, потому что ему не нравится твое вмешательство в дела Сесилии, моя дорогая Эжени. Он очень привязан к сестре.

Она обиженно сказала:

— Если это так, надеюсь, ты призовешь его к порядку!

— Я ничего подобного не сделаю, — самым невозмутимым голосом ответил мистер Ривенхол.

IX

Вскоре после этого не совсем удачного дня за городом мистер Ривенхол объявил о своем намерении ненадолго съездить в Омберсли. Его матери было нечего возразить, но, понимая, что страшный момент разоблачения настал, она с видимым спокойствием, которого совсем не ощущала на самом деле, сказала, что надеется, что он вернется в Лондон к вечеру Софи.

— Разве это так необходимо? — спросил он. — Я не люблю танцевать, мама, а без танцев вечера, которые ты организуешь, довольно скучны!

— Видишь ли, это достаточно необходимо, — призналась она. — Будет странно, если ты будешь отсутствовать, дорогой Чарльз!

— О боги, мама, меня не было ни на одном подобном вечере в этом доме!

— По правде говоря, вечер будет несколько большим, чем мы сначала решили! — отчаявшись, сказала она.

Он бросил на нее один из своих приводящих в смущение взглядов.

— Неужели! Я считал, что приглашено около двадцати человек?

— Их будет… будет немного больше! — сказала она.

— Насколько больше?

Она принялась распутывать бахрому своей шали, зацепившейся за ручку ее кресла.

— Ну, мы подумали, что будет лучше — это ведь наш первый прием в честь твоей кузины, и твои дядя очень просил меня вывести ее в общество — устроить бал, Чарльз! А твой отец обещал привести на него герцога Йоркского хотя бы на полчасика! Кажется, Горас с ним хорошо знаком. По-моему, это очень лестно!

— Скольких человек, сударыня, вы пригласили на этот бал? — потребовал ответа мистер Ривенхол.

— Не больше… четырехсот! — виновато выдавила из себя его мать. — И, дорогой Чарльз, ведь далеко не все они придут!

— Четырехсот! — воскликнул он. — Мне не надо спрашивать, чьих это рук дело! Сударыня, а кто собирается оплачивать счет за это развлечение?

— Софи… то есть, твой дядя, конечно же! Уверяю тебя, издержки не падут на тебя!

Его это совсем не успокоило, а, наоборот, — распалило еще больше. Он закричал:

— Ты что, думаешь, я позволю этой проклятой девчонке платить за приемы в этом доме? Если вы были достаточно бездушны, сударыня, чтобы согласиться на такое…

Леди Омберсли благоразумно прибегла к слезам и стала искать свои нюхательные соли. Сын растерянно посмотрел на нее и, стараясь сдерживаться, сказал:

— Прошу тебя, мама, не плачь! Я отлично знаю, кого мне следует благодарить за это.

Тут появилась желанная для леди Омберсли помеха в образе Селины, которая влетела в комнату с криком:

— О мама! Когда мы давали бал для Сесилии, мы… — Вдруг она заметила старшего брата и, заметно смутившись, оборвала фразу.

— Продолжай! — сурово сказал мистер Ривенхол.

Селина слегка вскинула голову.

— Я полагаю, ты все знаешь про бал Софи. Что до меня, то я очень рада, что ты не можешь его отменить, потому что все приглашения уже разосланы и их приняли триста восемьдесят семь человек! Мама, Софи сказала, что когда они с сэром Горасом проводили большой прием в Вене, сэр Горас договорился с полицейскими, чтобы те указывали кучерам, куда надо ставить кареты, чтобы не загромождать улицу, и тому подобное. Может мы такое сделаем и во время этого бала?

— Да, а также наймем несколько посыльных, — ответила леди Омберсли, на секунду выглянув из-за носового платка, но тотчас же снова за него прячась.

— Да, мама, шампанское! — сказала Селина, намереваясь не откладывая выполнить все возложенные на нее поручения. — Закажем его у Гюнтера, как и все остальное? Или…

— Можешь передать кузине, — прервал ее Чарльз, — что шампанское будет из наших погребов. — Он отвернулся от сестры и спросил у матери: — Как могло получиться, что Эжени ничего мне не сказала? Она разве не приглашена на этот бал?

Пара горящих глаз выглянула из-за платка, отчаянно ища поддержки у Селины.

— Боже милосердный, Чарльз! — возмущенно сказала эта девица. — Неужели ты забыл о трауре в семье мисс Рекстон? Она не раз говорила нам, что приличия позволяют посещать ей лишь очень тихие вечера!

— Полагаю, это тоже работа моей кузины! — сказал он, твердо сжимая губы. — Должен сказать, сударыня, я ожидал, что уж если вас втянули в эту авантюру, то вы хотя бы пошлете приглашение моей будущей жене!

— Конечно, Чарльз, конечно! — согласилась леди Омберсли. — Если этого еще не сделали, то лишь по недосмотру! Хотя абсолютно верно, Эжени говорила нам, что пока она носит черные перчатки…

— Ох, мама, не надо! — порывисто закричала Селина. — Ты же знаешь, со своим длинным лицом, как у лошади, она только нагонит на всех тоску…

— Как ты посмела? — разъяренно прервал мистер Ривенхол.

Селина немного испугалась, но пробормотала:

— Но что бы ты ни думал, Чарльз, это так!

— Без сомнения, опять работа кузины!

Селина вспыхнула и опустила глаза. Мистер Ривенход повернулся к матери:

— Будьте так любезны, сударыня, объясните мне, как все это организовано у вас с Софи! Она дала вам вексель на банк моего дяди или как?

— Я… я точно не знаю! — сказала леди Омберсли. — То есть я хочу сказать, что это еще не обсуждалось! Чарльз, я и сама не знала до позавчера, что приглашено так много народу!

— Мама, я знаю! — сказала Селина. — Все счета пересылаются Софи, таким образом тебе совсем не придется с ними возиться.

— Благодарю! — сказал Чарльз и стремительно вышел из комнаты.

Он нашел кузину в маленьком салоне в задней части дома, который все называли комнатой юных леди. Она составляла какой-то список, но подняла голову, когда открылась дверь, и улыбнулась Чарльзу.

— Ты ищешь Сесилию? Она поехала с мисс Эддербери кое-что купить на Бонд-Стрит.

— Нет, я не ищу Сесилию! — ответил он. — У меня дело к тебе, кузина, и оно не займет много времени. Я узнал, что во вторник моя мама дает бал в твою честь и по какому-то ужасному недоразумению все счета за это посылаются тебе. Не будешь ли ты так добра найти эти счета и отдать мне?

— Опять в приподнятом настроении, Чарльз? — спросила она, подняв брови. — Этот бал дает сэр Горас, а не моя тетушка. Так что никакого недоразумения нет.

— Сэр Горас может быть хозяином в своем доме — хотя я в этом сомневаюсь, — но он не хозяин в этом! Если моя мама хочет устроить бал, она может так поступить, но ни в коем случае он не будет оплачен моим дядей. Невероятно, что ты убедила маму согласиться на это! Будь добра, дай мне счета!

— Не буду, — ответила Софи. — Ни сэр Горас, ни ты, Чарльз, не хозяева в этом доме. У меня есть согласие лорда Омберсли.

Она с удовольствием увидела, что он захвачен врасплох, и добавила:

— На твоем месте, Чарльз, я бы отправилась прогуляться в парк. Ничто так не улучшает настроение, как упражнения на свежем воздухе.

Он с большим трудом сдержал себя.

— Кузина, я серьезно! Я не могу и не буду терпеть такую ситуацию!

— Но тебя никто не просит ничего терпеть, — заявила она. — Если мои тетя и дядя довольны моими приготовлениями, позволь, что ты-то можешь возразить?

Он сказал сквозь зубы:

— Кажется, я уже говорил тебе, Софи, мы очень хорошо жили до тех пор, пока ты не приехала разрушать наш уют!

— Да, ты жил хорошо. Ты просто хочешь сказать, что до тех пор, пока я не приехала, никто не осмеливался пренебрегать тобой. Ты должен благодарить меня… или, скорее, это должна делать мисс Рекстон, потому что, если бы я не приехала жить к своей тете, ты бы стал самым отвратительным мужем.

Это напомнило ему о претензии, на которую он имел все основания. Он чопорно сказал:

— Поскольку ты упомянула имя мисс Рекстон, я был бы очень признателен тебе, кузина, если бы ты перестала говорить моим сестрам, что у нее лошадиное лицо!

— Но, Чарльз, никто и не обвиняет мисс Рекстон. Она ведь не может ничего изменить, и, уверяю тебя, я всегда указывала твоим сестрам на это.

— Я считаю, что мисс Рекстон очень красива!

— Да, конечно, но ты меня неправильно понял! Я имела в виду очень красивую лошадь!

— Я отлично осознаю, что ты намеревалась унизить мисс Рекстон!

— Нет, нет! Я очень люблю лошадей! — серьезно сказала Софи.

Прежде чем он понял, что делает, он стал отвечать на ее замечание:

— Однако Селина, которая так отзывалась о ней, не любит лошадей и… — Он оборвал фразу, поняв, как нелепо было спорить по этому вопросу.

— Думаю, она полюбит, когда проживет с мисс Рекстон в одном доме месяц-другой, — ободряюще сказала Софи.

Мистер Ривенхол, сдержав порыв дать кузине оплеуху, бросился из комнаты, громко хлопнув дверью. В самом низу лестницы он наткнулся на лорда Бромфорда, который протягивал свои шляпу и пальто лакею. Мистер Ривенхол, увидев в нем средство отчасти отомстить Софи, приветливо поздоровался с ним, спросил, не собирается ли тот приехать на бал во вторник, и, услышав, что его светлость с нетерпением ждет этого события, сказал:

— Вы приехали просить мою кузину оставить вам котильон? Вы очень предусмотрительны! Позднее она, несомненно, будет завалена просьбами! Дассет, вы найдете мисс Стэнтон-Лейси в желтом салоне! Проводите к ней его светлость!

— Вы считаете, мне стоит попросить? — взволнованно сказал лорд Бромфорд. — Знаете, его не танцуют на Ямайке, но я брал уроки и две фигуры уже знаю довольно сносно. А здесь будут вальсировать? Я не танцую вальс. Я не считаю это приличным. Надеюсь, мисс Стэнтон-Лейси не вальсирует. Я не люблю, когда леди делают это.

— В наше время вальсируют все, — сказал мистер Ривенхол, стремясь к своей цели. — Вам следует также взять уроки вальса, Бромфорд, или вас выведут из игры!

— Я не считаю, — сказал лорд Бромфорд, тщательно обдумав эту возможность, — что надо жертвовать своими принципами, чтобы угодить капризу женщины. У меня котильон не вызывает возражений, хотя я знаю, что многие не разрешают его в своих домах. Я умею танцевать народные танцы. В работах древних описаны ритуалы хоровода и народных танцев. Знаете, Платон рекомендовал учить детей танцевать; а некоторые классические авторы считали, что танцы превосходно восстанавливают силы после серьезных занятий.

На этом месте мистер Ривенхол прервал его, напомнив о приглашении, и покинул дом. Лорд Бромфорд последовал за дворецким вверх по лестнице в гостиную. Дассет считал, что холостому джентльмену было неприлично появляться в комнате юных леди. А когда Софи в сопровождении Селины вошла в гостиную, лорд Бромфорд, не теряя времени попросил ее танцевать с ним котильон. Софи, убежденная в том, что кто-нибудь из ее друзей с полуострова придет ей на выручку, ответила, что с сожалением вынуждена отказать ему. Ее, сказала она, уже пригласили. Его лицо вытянулось; он даже слегка обиделся и воскликнул:

— Как это могло произойти, если ваш кузен сказал мне поторопиться, чтобы оказаться первым?

— Мой кузен Чарльз? Он так сказал? — понимающе заметила Софи. — Ну, он, без сомнения, не знал, что три дня назад меня уже пригласили. Возможно, мы станцуем с вами один из народных танцев.

Он поклонился и сказал:

— Я как раз говорил вашему кузену, что у нас есть известные авторитеты в области народных танцев. Уверен, эти танцы нельзя посчитать пагубными. Чего нельзя, по-моему, сказать о вальсе.

— О, так вы не вальсируете? Я так рада… то есть, я хотела сказать, никто тогда не посчитает вас легкомысленным, лорд Бромфорд!

Он был польщен; поглубже уселся в кресле и сказал:

— Сударыня, вы высказали интересную мысль. Есть такая поговорка: «Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты», а можно ли узнать о мужчине по тому, что он танцует?

Хорошо, что это был риторический вопрос, ибо не одна леди не смогла бы ответить на него. Лорд Бромфорд начал развивать тему, но его прервало появление мистера Вичболда, который пришел, чтобы, во-первых, сопровождать Софи и ее кузин на показ диких животных, и, во-вторых, просить чести быть ее партнером в котильоне. Софи пришлось отказать ему, но она сделала это с большим сожалением, потому что мистер Вичболд слыл превосходным танцором, выполняющим каждую фигуру котильона с грацией и элегантностью.

Однако ко вторнику у Софи был далеко не презренный партнер в лице лорда Френсиса Волви. Она с большим мужеством приняла тот факт, что он сначала обратился к мисс Ривенхол, лишь сказала, что из христианского милосердия к остальным юным женщинам Сесилия не должна надолго откладывать замужество.

С самого начала было очевидно, что бал станет одним из событий сезона. Даже погода благоприятствовала ему. С рассвета и до обеда Омберсли-Хауз был ареной оживленной деятельности, на улице перед домом стоял громкий шум от колес повозок торговцев; туда-сюда бегали бесчисленные посыльные. Мистер Ривенхол, вернувшийся из-за города, подошел к дому, когда двое рабочих в рубашках и кожаных штанах устанавливали навес над подъездом; а один, в байковом фартуке, под высокомерным руководством Дассета расстилал красный ковер на ступенях. Внутри дома мистер Ривенхол чуть не столкнулся с лакеем, который несся по направлению к большому залу, прижимая к груди большую пальму в кадке. Увернувшись от него, он тут же наткнулся на экономку, которая несла в столовую гору лучших скатертей. Дассет, последовавший за мистером Ривенхолом в дом, с удовлетворением сообщил ему, что за обедом в восемь часов будет присутствовать тридцать человек. Он добавил, что ее светлость прилегла отдохнуть перед едой, а его светлость лично выбирал вина к столу. Мистер Ривенхол, скорее примирившись с этим, чем восхищаясь, кивнул и спросил, нет ли ему каких-нибудь писем.

— Нет, сэр, — ответил Дассет. — Я должен добавить, что оркестр Шотландских серых будет играть во время ужина. Мисс Софи знакома с их полковником, который тоже будет присутствовать на обеде. Это намного лучше, смею сказать, чем Пандейские трубы, которых мы приглашали на бал мисс Сесилии в прошлом году. Осмелюсь заметить, мисс Софи — это леди, которая отлично знает, как надо все устраивать. Большое удовольствие, да простится мне эта вольность, работать для мисс Софи; ибо она думает обо всем, и, я полагаю, никакие помехи не испортят веселье.

Мистер Ривенхол что-то проворчал и ушел в свои комнаты. Когда он появился в следующий раз, было без нескольких минут восемь и пора было присоединиться ко всей семье в гостиной. Две его младшие сестренки, которые получали большое удовольствие, развешивая флажки вдоль лестницы, ведущей в классные комнаты, сообщили ему пронзительным шепотом, что он выглядит таким красивым, что вряд ли какой-нибудь джентльмен сможет соперничать с ним. Он посмотрел на них и рассмеялся, потому что, несмотря на его хорошую фигуру и элегантный костюм, состоящий из черных атласных бриджей, белого жилета, полосатых чулок и приталенного пиджака, он знал, что больше половины гостей-мужчин смогут затмить его. Но искреннее восхищение его маленьких сестренок все же смягчило его настроение. Добросовестно пообещав позднее послать слугу с мороженым в классную, он вошел в гостиную и, увидев сестру и кузину в изящных платьях, не смог удержаться от комплиментов.

Софи выбрала свое любимое платье из зеленого крепа, надев его поверх белой атласной комбинации. У него были маленькие кружевные рукава буфами; оно было расшито жемчугами и обильно украшено кружевом. У Софи в ушах сверкали изумительно красивые бриллиантовые серьги в виде капелек; ее шею обвивало жемчужное ожерелье; заколка держала искусно собранные на затылке волосы. Джейн Сторридж до тех пор причесывала и помадила волосы Софи, пока те не стали отливать густым каштановым цветом в свете свечей. Атласные туфельки в зеленую полоску, длинные перчатки и веер из слоновой кости завершали ее туалет. Леди Омберсли, пока хвалила этот поразительный наряд, не могла оторвать от Сесилии затуманенных материнской гордостью глаз. Сегодня вечером на балу будет присутствовать вся юность и красота высших десяти тысяч, думала она, но среди гостей не будет ни одной юной девушки, которую не затмила бы Сесилия, сказочная принцесса в платье из тончайшего белого газа с вышитыми на нем серебристыми желудями; платье при движении немного блестело. Локоны Сесилии, украшенные лишь серебристой лентой, были похожи на золотые нити; глаза светились чистой, полупрозрачной голубизной; рот был идеальной формы. Рядом с Софи она казалась эфемерной; отец, с любовью оглядев ее, сказал, что она напоминает ему фею-королеву Маб или Титанию, он не помнил точно. Требовалась ученость Эжени Рекстон, чтобы поправить его.

Скоро он получил ее. Мисс Рекстон после длительных размышлений решила все же посетить бал Софи, получив согласие матери в обмен на обещание ни в коем случае не принимать участия в танцах. Она прибыла первой из гостей, приехавших на обед. Ее сопровождал Альфред, который сразу же стал бросать на Сесилию и Софи нежные взгляды и говорить такие невероятные комплименты, которые вызвали слабый румянец на щеках Сесилии и мрачноватый огонек в глазах Софи. Мисс Рекстон, одетая в сдержанный бледно-лиловый креп, осталась довольна и даже похвалила внешний вид кузин.

При первой же возможности Чарльз привлек ее внимание, пересекая комнату, чтобы помочь ей сесть, и сказал:

— Я не смел надеяться, что ты будешь здесь сегодня. Спасибо тебе!

Она улыбнулась и слегка пожала его руку.

— Маме это не совсем понравилось, но она согласилась, что в данных обстоятельствах мне следует пойти. Мне едва ли стоит говорить, что я не буду танцевать.

— Рад слышать это; у меня теперь есть превосходный предлог последовать твоему примеру!

Казалось, ей это доставило удовольствие, но она сказала:

— Нет, нет, тебе не стоит так поступать, Чарльз! Я настаиваю на этом!

— Маркиза де Виллачанас! — объявил Дассет.

— Боже мой! — тихо воскликнул Чарльз.

Маркиза вошла в комнату, великолепная и экзотическая, в платье из золотистого атласа, небрежно украшенная рубиновыми и изумрудными брошами, цепочками и ожерельями. В ее волосы был вставлен очень высокий испанский гребень, а сверху была наброшена накидка; сильный аромат духов витал вокруг нее; а сзади по полу волочился очень длинный шлейф. Лорд Омберсли глубоко вздохнул и с неподдельным энтузиазмом отправился приветствовать такую достойную гостью.

Мистер Ривенхол забыл, что он не разговаривает со своей отвратительной кузиной, и сказал ей на ухо:

— Каким же образом тебе удалось подвигнуть ее на такое усилие?

Она рассмеялась.

— О, она в любом случае хотела провести несколько дней в Лондоне, так что мне надо было лишь заказать ей комнаты в Пултени-Отель, и поручить Пепите, ее горничной, послать ее сегодня вечером к нам.

— Меня удивляет даже то, что ее удалось заставить подумать о таком усилии!

— Ах, она знала, что я сама приеду за ней, если она не явится!

Прибывали новые гости; мистер Ривенхол отошел к родителям, чтобы помочь им принимать их; большая двойная гостиная стала заполняться, и уже несколько минут спустя после восьми Дассет смог объявить обед.

Гости, собравшиеся к обеду, могли наполнить гордостью любую хозяйку. Среди них было много представителей дипломатического корпуса и два кабинетных министра с женами. Леди Омберсли хотела бы набить свои гостиные знатью, но в силу того, что ее муж мало интересовался политикой, у нее не было доступа в правительственные круги. Но Софи, едва знакомая с высокородными, но ничем не выдающимися людьми, которые составляли большую часть изысканного общества, выросла в правительственных кругах и с того дня, как впервые уложила волосы и стала носить длинные юбки, развлекала знаменитых людей и состояла с ними в дружбе. Ее, или скорее сэра Гораса, знакомые преобладали за тетушкиным столом, но даже мисс Рекстон, ожидающая от нее знаков самонадеянности, не могла придраться к поведению Софи. Можно было бы ожидать, исходя из того, что она занималась всеми приготовлениями, что она будет неприлично выставлять себя, но Софи, напротив, ушла в тень, не встречала гостей на верху лестницы и за столом вела разговор, причем очень корректно, лишь с джентльменом, сидящим возле нее. Мисс Рекстон, которая наградила ее званием сорванца, была вынуждена признать, что поведение Софи в обществе было выше критики.

Бал начался в десять часов в огромном зале в задней части дома, построенном специально для этих целей. Зал освещали сотни свечей в хрустальной люстре, свисавшей с потолка. А поскольку три дня назад она была освобождена от холщового чехла и два лакея с мальчиком из буфетной начистили ее, она сверкала как россыпь гигантских бриллиантов. В каждом углу комнаты стояло по напольной вазе с цветами, и, не считаясь с расходами (как едко заметил мистер Ривенхол), был нанят превосходный оркестр.

Огромную комнату вскоре так заполнили элегантные люди, что было ясно, — торжество получило окончательное одобрение. Ни одна хозяйка не могла желать большего. Бал начался с народного танца, в котором, по обычаю мистер Ривенхол стоял с кузиной. Он выполнял свою партию тщательно, она грациозно, а мисс Рекстон, сидящая на стуле у стены, снисходительно улыбалась им обоим. Мистер Фонхоуп, самый красивый танцор, был в паре с Сесилией, что очень беспокоило мистера Ривенхола. Он думал, что Сесилия оставила первый танец для какого-нибудь более высокого гостя. Ему не доставляло удовольствия слышать, как многие отзывались о грации и красоте этой привлекательной пары. Нигде мистер Фонхоуп так не блистал, как в бальном зале, и счастлива была дама, танцующая с ним. Завистливые глаза провожали Сесилию, и не одна темноволосая красавица жалела, что не может изменить цвет своих волос в угоду ему, ибо мистер Фонхоуп, сам белокурый как ангел, безусловно предпочитал золотистые волосы черным. Лорд Бромфорд прибыл одним из первых, но из-за приверженности Чарльза долгу не смог получить руку Софи на первый танец, а так как за народным танцем последовал вальс, прошло некоторое время, прежде чем он смог приблизиться к ней. Во время вальса, наблюдая за танцующими, он постепенно оказался возле мисс Рекстон и принялся развлекать ее, излагая ей свои мысли о вальсе. В какой-то мере она соглашалась с ним, но высказалась более сдержанно, заметив, что, хотя она сама и не вальсирует, этот танец не может вызвать нареканий, если его разрешили на балах у Ольмака.

— Я не видел, чтобы его танцевали в Правительственном доме, — сказал лорд Бромфорд.

Мисс Рекстон, которой нравилось читать книги о путешествиях, произнесла:

— Ямайка! Как я вам завидую, сэр, вашей жизни на этом интересном острове! Мне кажется, это одно из самых романтических мест в мире.

Лорд Бромфорд, далекий от романтики, ответил, что да, это так, и продолжал описывать лечебные свойства весны на Ямайке и многообразие сортов мрамора, которое находят там в горах. Мисс Рекстон выслушала это все с интересом и позднее сказала мистеру Ривенхолу, что, по ее мнению, его светлость очень образован.

В середине вечера Софи, задыхаясь от энергичного вальса с мистером Вичболдом, стояла у стены, обмахиваясь веером и наблюдая за кружащимися парами, пока ее партнер отправился за стаканом прохладительного лимонада для нее. Внезапно к ней подошел человек приятной наружности и, открыто улыбаясь, сказал:

— Мой друг, майор Квинтон, обещал, что представит меня Великолепной Софи. Но этот проклятый малый танцует один тур за другим и не вспоминает обо мне! Здравствуйте, мисс Стэнтон-Лейси! Вы простите мне мою неофициальность, не так ли? Правда, у меня нет здесь занятия, так как меня не пригласили, но Чарльз уверил меня, что если бы не считали, что я до сих пор не встаю после болезни, мне бы непременно послали приглашение.

Она оценивающе взглянула на него в своей открытой манере. То, что она увидела, понравилось ей. Это был мужчина тридцати с небольшим лет, нельзя сказать, что красивой, но приятной наружности, с замечательными смешливыми серыми глазами. Он был выше среднего роста, широкоплеч и длинноног.

— Это, конечно, очень плохо со стороны майора Квинтона, — улыбаясь, сказала Софи. — Но вы ведь знаете, какой он пустоголовый! Мы должны были послать вам приглашение? Простите нас, пожалуйста! Надеюсь, ваша болезнь была не очень серьезной?

— Увы, просто болезненной и унизительной! — ответил он. — Можете поверить, что мужчина моего возраста пал жертвой такой детской болезни, сударыня? Свинки!

Софи уронила веер, воскликнув:

— Что вы сказали? Свинка?

— Свинка, — повторил он, поднимая веер и подавая ей. — Меня не удивляет ваше изумление!

— Тогда вы, — сказала Софи, — лорд Чарльбери.

Он поклонился.

— Да, и я вижу, что моя слава бежит впереди меня. Я бы, конечно, не хотел фигурировать в ваших мыслях как человек со свинкой, но, увы, это так!

— Давайте присядем, — сказала Софи.

Он приятно удивился, но сразу же подвел ее к дивану у стены:

— Конечно же! Могу ли я иметь честь принести вам стакан лимонада?

— Мистер Вичболд — полагаю, вы знакомы с ним, — отправился за ним. Знаете, я бы хотела поговорить с вами, так как я много о вас слышала.

— Ничего не доставит мне большего удовольствия, так как я много слышал о вас, сударыня, и это разожгло у меня живейшее желание познакомиться с вами!

— Майор Квинтон, — сказала Софи, — ужасный насмешник и, полагаю, дал вам достаточно неверное представление обо мне!

— Должен заметить вам, сударыня, — парировал он, — что мы находимся в одинаковом положении, так как вы знаете меня лишь как человека со свинкой, и, с риском показаться хлыщом, я должен уверить вас, что это дало вам полностью неверное представление обо мне!

— Вы совершенно правы, — серьезно сказала Софи. — Это действительно дало мне неверное представление о вас!

Она следила глазами за Сесилией с мистером Фонхоупом; затем вздохнула и сказала:

— Все не так просто.

— Это, — ответил лорд Чарльбери, посмотрев туда же, — я уже понял.

— Я не представляю, — резко сказала Софи, — что на вас нашло, сэр, чтобы подхватить свинку в такой момент!

— Я это сделал не нарочно, — мягко сказал его светлость.

— Ничего не могло быть более несвоевременным! — воскликнула Софи.

— Не несвоевременно! — возразил он. — Неуместно!

В это время подошел мистер Вичболд с лимонадом для Софи.

— Здравствуй, Эдвард! — сказал он. — Я не знал, что ты уже выздоровел! Дорогой мой, как ты себя чувствуешь?

— Душевно помятым, Киприан, душевно помятым! Мои страдания из-за болезни, которая меня сразила, был ничто в сравнении с тем, что я чувствую сейчас. Излечусь ли я когда-нибудь от этого?

— О, я не знаю! — ободряюще сказал мистер Вичболд. — Порой с тобой происходят мелкие неприятности, но городская память коротка! Ты помнишь, как бедняга Болтон упал в фонтан, перелетев через голову лошади? Все говорили только об этом целую неделю! Бедняге даже пришлось уехать ненадолго в деревню, но теперь, ты же видишь, все позабыто!

— Что же, мне надо уехать в деревню? — спросил лорд Чарльбери.

— Без сомнения! — решительно ответила Софи.

Дождавшись, пока внимание мистера Вичболда отвлекла дама в голубом атласе и он повернулся к ней, Софи напрямик спросила:

— Вы очень хороший танцор, сэр?

— Нет, я полагаю, просто выше среднего уровня, сударыня. Конечно, никакого сравнения с этим изысканным молодым человеком, на которого мы с вами смотрим.

— В таком случае, — сказала Софи, — на вашем месте я бы не стала приглашать Сесилию на вальс!

— Я уже пригласил ее, но ваше предложение излишне, она уже раздала все вальсы и даже кадриль. Единственное, что мне остается, это попытаться встать рядом с ней в народном танце.

— Не делайте этого! — посоветовала Софи. — Стараться говорить с кем-нибудь, выполняя фигуры, всегда безуспешно, поверьте мне!

Он повернул голову и посмотрел так же оценивающе, как она раньше.

— Мисс Стэнтон-Лейси, вам отлично известно мое положение. Скажите мне, как у меня дела и кто этот Адонис, единолично владеющий мисс Ривенхол.

— Это Огэстес Фонхоуп, поэт.

— Очень зловещее обстоятельство, — легкомысленно сказал он. — Конечно, я знаю эту семью, но уверен, никогда раньше не встречал этого отпрыска.

— Очень вероятно, так как он был в Брюсселе с сэром Чарльзом Стюартом. Лорд Чарльбери, вы кажетесь мне разумным человеком!

— Да, говорят, что у меня голова как на греческих монетах, — уныло заметил он.

— Вы должны понять, — сказала Софи, не обратив внимания на это легкомыслие, — что половина юных девушек в Лондоне влюблена в мистера Фонхоупа.

— Я легко могу поверить и завидую ему лишь из-за одной победы.

Она собралась ответить, но их прервали. Лорд Омберсли, который уехал после обеда, вернулся в сопровождении немолодого и очень тучного человека, в котором все без труда узнали члена королевской фамилии. Это, действительно, был герцог Йоркский, один из сыновей Фермера Джорджа, похожий на него больше всех. У него были такие же выпуклые голубые глаза и нос клювом, такие же пухлые щеки и надутые губы, но он был значительно крупнее своего отца. Его туго натянутые панталоны готовы были треснуть, он сопел во время разговора, но это был явно дружелюбный принц, ему легко было понравиться, он не признавал пышных церемоний и приветливо болтал со всеми, кого ему представляли. И Сесилия, и Софи удостоились этой чести. Оценка его высочеством красоты Сесилии была высказана откровенно; не приходилось сомневаться в том, что доведись ему встретить Сесилию в менее людном месте, его герцогские руки вскоре оказались бы на ее талии. Софи не вызвала в нем подобных чувств, но он очень весело поговорил с ней, спросил про сэра Гораса и высказал мнение, громко смеясь, что тот в это время наслаждался в компании бразильских красавиц, чертов он пес! После этого он поздоровался с несколькими знакомыми, немного походил по залу и, наконец, прошел в библиотеку в сопровождении хозяина и еще двух друзей, чтобы сыграть партию в вист.

Сесилия, ускользнувшая от члена королевской семьи с горящими щеками (она ненавидела быть объектом грубых комплиментов), была перехвачена мистером Фонхоупом, который с величайшей простотой заметил:

— Вы сегодня красивее, чем можно даже себе вообразить!

— Ох, не надо! — невольно воскликнула она. — Как невыносимо жарко здесь!

— Вы покраснели, но это вам идет. Я провожу вас на балкон.

Она не возразила, хотя этот пышный термин относился к простейшему помосту, построенному у каждого из двенадцати окон большого зала и обнесенному низкими железными перилами. Мистер Фонхоуп раздвинул тяжелый занавес, прикрывавший окно в дальнем конце зала, и Сесилия прошла мимо него в неширокое отверстие. После небольшой возни со шпингалетом мистеру Фонхоупу удалось открыть двойное окно, и она смогла выйти на узкий выступ. Прохладный ветерок овевал ее щеки. Она сказала:

— Ах, какая ночь! Звезды!

— Вечерняя звезда, посланница любви! — процитировал мистер Фонхоуп, что-то неясное высматривая на небе.

Эту идиллию грубо прервали. Мистер Ривенхол, заметив уход молодой пары, последовал за ними и теперь появился из-за занавеса, резко сказав:

— Сесилия, ты что, не признаешь никаких правил приличия? Немедленно возвращайся в зал!

Испугавшись, Сесилия быстро обернулась. Уже возбужденная неожиданной встречей с лордом Чарльбери, она не удержалась от вспыльчивого ответа.

— Как ты посмел, Чарльз? — сказала она дрожащим голосом. — Позволь, чем я нарушила приличия, если захотела подышать свежим воздухом в компании моего будущего мужа?

Пока говорила, она взяла руку мистера Фонхоупа и теперь стояла с братом лицом к лицу, высоко подняв подбородок и сверкая глазами. Лорд Чарльбери, отогнув рукой край занавеса, совершенно неподвижно стоял, побледнев, и, не отрываясь, смотрел на нее.

— О! — слабо вскрикнула Сесилия, выдернув у мистера Фонхоупа руку и прижав ее к щеке.

— Могу ли я узнать, Сесилия, то что вы сейчас сказали, правда? — спросил его светлость, его голос не выражал никаких эмоций.

— Да! — произнесла она.

— Черт возьми, нет! — сказал мистер Ривенхол.

— Позвольте принести вам мои поздравления, — кланяясь, сказал лорд Чарльбери. Затем он опустил занавес и прошел через зал по направлению к двери.

Софи, готовая занять свое место рядом с майором Квинтоном в предстоящем танце, извинилась, оставила своего партнера и догнала его светлость в передней.

— Лорд Чарльбери!

Он обернулся.

— Мисс Стэнтон-Лейси! Не передадите ли вы мои извинения леди Омберсли за то, что я не попрощался с ней? Ее сейчас нет в большом зале.

— Да, не беспокойтесь! Что заставило вас так быстро уйти?

— Я приехал, сударыня, с одной целью. Мне бесполезно оставаться здесь после того, как ваша кузина объявила минуту назад, что помолвлена с молодым Фонхоупом.

— Ну что за гусыня! — весело заметила Софи. — Я видела, как она уходила с Огэстесом и как Чарльз последовал за ней. Все из-за этого! Я готова дать ему оплеуху! Вы когда-нибудь ездите верхом в парке?

— Я что? — ошеломленно спросил он.

— Ездите верхом в парке?

— Да, конечно, но…

— Тогда завтра утром будьте там! Не слишком рано, так как полагаю, я не лягу до четырех утра! Давайте в десять; не опаздывайте!

Она не стала ждать ответа, а вернулась в большой зал, оставив его в сильном удивлении. В любое другое время он улыбнулся бы ее странным, нелепым манерам, но он был влюблен и изнемогал под сокрушительным ударом судьбы. И хотя он был в состоянии сохранить мягкость манер, веселиться было не в его силах.

X

На следующее утро лорд Чарльбери оседлал лошадь и направился в Гайд-Парк, без особой, впрочем, надежды встретить Софи, ибо ему казалось маловероятным, что молодая леди, протанцевавшая всю ночь, будет наутро в десять часов в парке. Но не проехал он и одного круга, как увидел превосходного вороного коня, скачущего к нему, и узнал в его всаднице Софи. Он натянул вожжи и снял шляпу, воскликнув:

— Я был уверен, что вы все еще в своей кровати и спите крепким сном. Вы сделаны из железа, мисс Стэнтон-Лейси?

Она остановила Саламанку, который стал пританцовывать под ней и выделывать курбеты.

— Вздор! — засмеялась она. — Неужели вы считаете меня настолько слабой, что меня может истощить один бал, сэр?

Он развернул свою лошадь и пристроился рядом с Софи. На благоразумном расстоянии маячил Джон Поттон. Лорд Чарльбери начал хвалить Саламанку, но Софи прервала его.

— Да, правда, он великолепный конь, но мы не о лошадях собирались говорить. Такой скандал, как вчера на Беркли-Сквер! Чарльз… конечно же, опять Чарльз! Но самое забавное в этом деле — ну же, развеселитесь! Незачем делать такое сердитое лицо! — это то, что Огэстес Фонхоуп был захвачен врасплох не меньше, чем вы или Чарльз!

— Вы имеете в виду, что он не хочет жениться на Сесилии? — потребовал ответа Чарльбери.

— О! В каком-то туманном будущем! И конечно же в немедленно! Я полагаю, вы догадываетесь, что, будучи поэтом, он мечтает пасть жертвой безнадежной страсти! — весело сказала Софи.

— Хлыщ!

— Как вам угодно. Вчера после вашего ухода я танцевала с ним один вальс и старалась быть очень полезной, предложив ему ряд благопристойных и прибыльных занятий и пообещав подыскать среди своих знакомых опытного человека, нуждающегося в секретаре.

— Надеюсь, он был вам благодарен, — уныло сказал Чарльбери.

— Ничуть! Огэстес ничьим секретарем быть не хочет, ибо его душа выше таких земных материй, как приобретение достатка. Я более-менее точно обрисовала ему его будущее! Знаете, любовь в шалаше и дюжина подающих надежду малышей, копошащихся вокруг него.

— Вы самая невероятная девушка! — воскликнул он, довольно весело глядя на нее. — Ну как, эта перспектива ужаснула его?

— Без сомнения, но он очень благороден и теперь твердо решил жениться. Насколько я его знаю, он может планировать бегство за границу.

— Что? — воскликнул его светлость.

— О, не бойтесь! Сесилия слишком хорошо воспитана, чтобы согласиться на такой позорный план! Давайте поскачем галопом! Я знаю, это неприлично, но сегодня в парке, по-моему, только няни. Боже мой, я чуть не попала в затруднительное положение! Видите, там лорд Бромфорд на своей жирной кляче! Должна сказать вам, он уехал с бала в полночь, потому что ночное бодрствование вредно для его здоровья. Теперь мы должны пуститься в галоп, а то он присоединится к нам и начнет рассказывать о Ямайке! — Они помчались по дорожке, Саламанка чуть впереди серого с крысиным хвостом жеребца Чарльбери. Лорд Чарльбери пришел в восторг.

— Клянусь, это превосходный конь! — сказал он. — Я не представляю, как вам удается удержать его, сударыня! Наверное, он слишком силен для вас?

— Полагаю, что так, но видите ли, он отлично объезжен. Давайте теперь помедленнее! Вас не затруднит сказать мне, хотите ли вы еще жениться на моей кузине? Можете осадить меня, если найдете нужным!

Он довольно уныло ответил:

— Вы будете презирать меня, если я отвечу — да?

— Ни в коей мере. Было бы глупо придавать особое значение тому, что случилось вчера вечером. Только подумайте! Вместо того, чтобы сначала выяснить взаимные чувства с Сесилией, вы обращаетесь к моему дяде за разрешением переговорить с ней…

— Но ведь так принято! — заметил он.

— Может быть, это и принято, но это самая большая глупость, которую можно вообразить, особенно, если вы собираетесь заразиться свинкой, прежде чем успеть сделать предложение!

— Думаю, будет бесполезно уверять вас, что я не собирался заражаться свинкой! У меня были причины полагать, что мое предложение не будет ей неприятно.

— Мне кажется, она была расположена к вам, — тепло согласилась Софи. — Но она еще не видела Огэстеса Фонхоупа. Ну, или видела, но не обращала внимания, так что никто и подумать не мог, что она полюбит его.

— Меня эти рассуждения не утешают, мисс Стэнтон-Лейси.

— Зовите меня Софи! Все так делают, а мы к тому же собираемся стать близкими друзьями.

— Мы… мы собираемся? — переспросил он. — То есть, конечно, я очень рад слышать это!

Она рассмеялась.

— О, прошу вас, не пугайтесь! Если вы все еще хотите жениться на Сесилии — я должна признаться, что до встречи с вами я была против этого, а теперь совершенно переменила свое мнение — я подскажу вам, как следует себя вести.

Он невольно улыбнулся.

— Я очень вам признателен! Но если она любит молодого Фонхоупа…

— О, пожалуйста, задумайтесь на мгновение! — серьезно сказала Софи. — Представьте, как все было! Не успели вы переговорить с моим дядей, как подхватили нелепую болезнь! Ей сказали, что она должна стать вашей женой, — довольно варварски и несвоевременно — и тут появляется Огэстес Фонхоуп, который выглядит — вы должны признать это — как принц из сказки. И он не придумывает ничего лучше, кроме как повернуться спиной ко всем женщинам, завлекающим его, и полюбить Сесилию! Мой дорогой сэр, он пишет стихи в ее честь! Он называет ее нимфой и говорит, что ее глаза ярче звезд и тому подобную чушь!

— Святый Боже! — сказал его светлость.

— Именно так! Неудивительно, что она увлеклась им. Полагаю, вам и в голову никогда не приходило назвать ее нимфой!

— Мисс Стэн… Софи! Даже чтобы расположить к себе Сесилию, я не смогу писать стихов, а если бы смог, то будь я проклят, если бы написал такое… Ладно, в любом случае у меня нет к этому склонности!

— О нет! Вам не следует и пробовать затмить Огэстеса в этой области! — сказала Софи. — Ваша сила состоит в том, чтобы отыскать укрытие, когда начинается дождь.

— Простите?

— Вы этого не можете? — спросила она, повернув голову и подняв брови.

— Полагаю, что могу, но…

— Поверьте, это значительно важнее, чем уметь слагать стихи! — пояснила она. — А Огэстес это сделать не в состоянии. Я точно знаю, потому что он ужасающе осрамился в Челси Гарденс. Я-то думала, он сможет, потому и позволила ему сопровождать нас с Сесилией туда в пасмурный день. Наши кисейные платья промокли насквозь, и мы бы умерли от воспаления легких, если бы один из моих хороших друзей не нанял экипаж, чтобы отвезти нас домой. Бедняжка Сили! Она даже рассердилась на Огэстеса!

Он расхохотался.

— Майор Квинтон говорил о вас совершенную правду! — заявил он. — Я уже устрашен вами!

Она улыбнулась, но возразила:

— Не стоит, я ведь собираюсь помогать вам.

— Это-то и страшит меня.

— Ерунда! Вы смеетесь надо мной. Мы установили, что вы сможете найти укрытие во время ливня; я также уверена, что когда вы приглашаете кого-нибудь поужинать в Пьяццу, официанты не сажают вас за столик на сквозняке.

— Нет, — согласился он, зачарованно глядя на нее.

— Огэстес, конечно, не может пригласить нас ужинать в Пьяццу, потому что тетя, без сомнения, не позволит нам принять его приглашение, но однажды он угостил нас чаем здесь, в парке, и я не могла не заметить, что он из числа тех, кого официанты обслуживают последними. Мне кажется, я могу рассчитывать на то, что все будет без сучка, без задоринки, когда вы пригласите нас в театр и на ужин после спектакля. Вам придется, конечно, пригласить и мою тетушку, но…

— Ради всего святого! — прервал он. — Вы ведь не думаете, что в теперешней ситуации Сесилия согласится принять какое-нибудь мое приглашение!

— Конечно, я думаю, — бесстрастно ответила она. — Более того, вы пригласите Огэстеса.

— Нет, никогда! — заявил он.

— Тогда вы будете большим простаком. Вы должны понять, что Сесилия была вынуждена заявить, что выходит замуж за Огэстеса! Вас здесь не было, чтобы стать объектом ее любви; Огэстес складывал вирши о ее бровях, и ко всему прочему, Чарльз вел себя как тиран, запрещая ей думать об Огэстесе и приказывая выйти за вас! Уверяю вас, было бы странно, если бы она не сделала то, что сделала!

Некоторое время он ехал молча, поглаживая своего коня между ушей.

— Понимаю, — наконец сказал он. — По крайней мере… Ладно, по крайней мере, вы хоть советуете мне не терять надежду!

— Я не думаю, — честно сказала Софи, — что когда-нибудь посоветую кому-нибудь терять надежду, потому что я не выношу малодушного поведения!

— Что же вы посоветуете мне сделать? — спросил он. — Кажется, я полностью в вашей власти!

— Отказаться от предложения! — ответила Софи.

Он резко взглянул на нее.

— Нет! Я собираюсь вынудить…

— Сегодня после полудня вы заедете с визитом на Беркли-Сквер, — сказала Софи с величайшим терпением, — и попросите позволения несколько минут поговорить с Сесилией. Когда вы увидите ее…

— Я не увижу ее. Она откажется от встречи! — горько сказал он.

— Она встретится с вами, потому что я скажу ей, что она в долгу перед вами. Прошу вас, не перебивайте меня больше! — Он мягко извинился, и она продолжала. — Когда вы встретитесь, вы убедите ее, что не хотите терзать ее и никогда не напомните ей о случившемся. Вы будете держаться очень благородно, и она почувствует, что вы сочувствуете ей. А если вы сможете убедить ее, что ваше сердце разбито, прямо не говоря ей об этом, то будет просто великолепно!

— Мне кажется, что майор Квинтон сильно недооценил вас! — с чувством сказал его светлость.

— Очень возможно. Джентльмены не чувствуют, когда требуется небольшая двуличность. Я не сомневаюсь, что вы, если бы я предоставила вас самому себе, говорили бы напыщенные речи и бушевали бы, и все бы закончилось ссорой с Сесилией, и тогда бы вы не смогли посещать этот дом! А если она будет знать, что вы не станете разыгрывать трагедий, она с удовольствием будет видеть вас так часто, как вам хочется заезжать на Беркли-Сквер.

— Как я могу заезжать на Беркли-Сквер, если она помолвлена с другим мужчиной? Если вы воображаете, что я буду играть роль страдающего от безнадежной любви в надежде сыскать сочувствие Сесилии, то вы еще никогда так не ошибались! Быть комнатной собачкой!

— Тем лучше, — сказала Софи. — Вы будете приезжать на Беркли-Сквер, чтобы увидеть меня. Конечно, вы не можете сделать вид, что вдруг заинтересовались мной, но будет хорошим началом, если вы сегодня найдете возможность сказать Сесилии, какая я, по-вашему, забавная и веселая.

— Знаете, — серьезно сказал он, — что вы самая поразительная женщина, какую я когда-либо встречал?

Она засмеялась.

— Но вы сделаете так, как я вам говорю?

— Да, — ответил он. — Изо всех моих слабых сил. Но я бы хотел знать, что вы замышляете.

Она повернулась и посмотрела на него, в ее выразительных глазах светился вопрос и в то же время признание, что удар попал в цель.

— Но я уже сказала вам.

— Мне кажется, что вы сказали мне не все.

У нее был озорной вид, но она лишь покачала головой. Они снова достигли Сэнхопских ворот; она натянула поводья и протянула руку.

— Теперь я должна ехать. Прошу вас, не бойтесь меня! Я никогда не причиняю людям вреда — правда, никогда! До свидания! Не забудьте, около четырех часов!

Вернувшись на Беркли-Сквер, она нашла всех в сильном волнении. Лорд Омберсли, узнавший от жены о вчерашнем заявлении Сесилии, пришел в сильное раздражение из-за глупости, неблагодарности и эгоизма дочерей; Хьюберт и Теодор выбрали самый неподходящий момент, чтобы позволить Жако убежать из классной. Софи встретили растерянные люди, которые, не теряя ни секунды, стали рассказывать ей о своих бедах и обидах. Сесилия, взволнованная разговором с отцом, хотела немедленно уединиться с ней в комнате; мисс Эддербери пыталась объяснить, что она неоднократно предупреждала мистера Хьюберта, чтобы он не дразнил обезьянку; Теодор хотел внушить всем, что во всем виноват Хьюберт; Хьюберт требовал, чтобы Софи помогла ему найти обезьянку, прежде чем о побеге узнает Чарльз; Дассет, увидев, с каким энтузиазмом оба лакея кинулись в погоню за зверьком, холодно произнес учтивый монолог, суть которого сводилась к тому, что он не привык и не собирается мучиться с обилием диких животных, заполнивших дом благородных людей. А так как эта речь содержала смутную угрозу немедленно сообщить обо всем его светлости, Софи решила, что первым делом надо успокоить Дассета, ибо полдюжины человек сообщили ей, что у лорда Омберсли сегодня ужасное настроение. Поэтому она велела Сесилии идти в ее комнату и значительно смягчила дворецкого, отвергнув услуги лакеев. Сесилия, которой, кроме разговора с отцом, пришлось провести несколько минут со старшим братом и полчаса с леди Омберсли, была не в настроении ловить обезьян и довольно истерически заметила, что ей кажется, будто Жако важнее, чем она, Селина, наслаждавшаяся атмосферой драмы и неминуемой гибели, нависшей над домом, прошипела:

— Тихо! Чарльз в библиотеке!

Сесилия резко ответила, что ее не интересует, где он, и бросилась вверх по лестнице в свою комнату.

— Что за суматоха! — в восторге воскликнула Софи.

Ее голос проник сквозь закрытую дверь библиотеки и достиг уха Тины, которая во время отсутствия хозяйки в доме не отходила от мистера Ривенхола. Она тотчас же потребовала отпустить ее к хозяйке, и благодаря ее настойчивости на сцене появился мистер Ривенхол, которому пришлось открыть для нее дверь.

Увидев, что большая часть семьи собралась в холле, он холодно спросил о причине. Прежде чем кто-нибудь успел ответить ему, Амабель, находящаяся на полуподвальном этаже, издала предупреждающий крик, Жако внезапно выскочил в холл из нижних помещений, забормотал, увидев Тину, и быстро забрался по оконной занавеске на безопасную высоту. Амабель, волнуясь, взбежала по ступенькам снизу, за ней следовала экономка, которая сразу же высказала страстный протест мистеру Ривенхолу. Проклятая обезьянка, сказала она, проказничая, испортила два лучших посудных полотенца и разбросала по кухне кастрюлю изюма.

— Если вы не можете уследить за этой чертовой обезьянкой, — грубо сказал мистер Ривенхол, — то от нее надо избавиться!

Теодор, Гертруда и Амабель сразу же разразились обвинениями в адрес Хьюберта, который, по их словам, безжалостно дразнил Жако. Хьюберт в пиджаке с оторванным карманом, отступил на задний план, а мистер Ривенхол, с отвращением посмотрев на младших братьев и сестер, подошел к окну, протянул вверх руки и позвал:

— Иди сюда!

Жако многоречиво, но непонятно ответил на это. Обычно он был очень непокорным, но тут, ко всеобщему удивлению, когда мистер Ривенхол повторил команду, он начал спускаться. Тина, разделяющая мнение Дассета и экономки, что обезьянке не место в доме благородных людей, залаяв, вынудила Жако остановиться. Но Софи подняла ее и заставила замолчать, пока Жако не надумал вернуться вверх по занавеске. Мистер Ривенхол, кисло попросив всех не шуметь и не двигаться, снова велел Жако спускаться. Жако, довольный, что Тина находится под строгим контролем, неохотно спустился, позволив схватить себя и обхватил двумя тощими лапками шею мистера Ривенхола. Не тронутый этим знаком любви, мистер Ривенхол оторвал его от себя и передал Гертруде, предупредив, чтобы Жако не позволяли бежать снова. Затем школьники осторожно удалились, едва веря в то, что у них не отобрали их любимца, Софи, тепло улыбнувшись мистеру Ривенхолу, сказала:

— Спасибо. Ты каким-то волшебством заставляешь всех животных доверять себе. Даже когда ты меня сильно раздражаешь, я не могу забыть об этом!

— Волшебство заключается в том, кузина, чтобы не пугать еще больше уже напуганное животное, — тихо ответил он, возвращаясь в библиотеку и закрывая дверь.

— Фью! — произнес Хьюберт, появляясь на лестнице с нижнего этажа. — Софи, ты только посмотри, что сделало это проклятое животное с моим новым пиджаком!

— Дай его мне! Я зашью — и ради Бога, ты, отвратительное создание, не откалывай сегодня больше никаких шуточек! — сказала Софи.

Он ухмыльнулся, снял пиджак и протянул ей.

— Что произошло вчера вечером? — спросил он. — Не помню, когда в последний раз видел отца в таком возбуждении! Сесилия собирается замуж за Фонхоупа?

— Спроси у нее! — посоветовала Софи. — Твой пиджак будет готов через двадцать минут. Зайди потом в мою комнату и забери его!

Она взбежала по ступенькам и, не сняв амазонку, присела возле окна, чтобы исправить урон, нанесенный яростью Жако. Она была искусной швеей и успела зашить половину дыры крошечными стежками, когда в ее комнату вошла Сесилия. Сесилия была убеждена, что Хьюберт мог бы найти кого-нибудь другого, чтобы зашить ему пиджак, и попросила Софи отложить его. Однако Софи отказалась, сказав:

— Я могу выслушать тебя, пока работаю. Какой гусыней ты была вчера вечером, Сили!

Сесилия вздернула подбородок и четко произнесла:

— Я помолвлена с Огэстесом, и если я не выйду за него, то не выйду ни за кого!

— Полагаю, что так, но заявлять об этом в середине бала…

— Софи, я думала, ты посочувствуешь мне!

Внезапно Софи пришло в голову, что чем меньше людей будет сочувствовать Сесилии, тем будет лучше, поэтому она не подняла голову от работы и легкомысленно сказала:

— Да, я сочувствую тебе, но все-таки считаю, что смешно выбирать для подобного объявления такой момент!

Сесилия стала снова объяснять ей, что ее спровоцировал Чарльз; Софи отсутствующе кивнула, казалось, ее больше занимает пиджак Хьюберта, чем неприятности Сесилии. Она встряхнула его, разглаживая складки, и когда, постучавшись, вошел Хьюберт, резко прервала Сесилию, чтобы вернуть ему пиджак. В результате этого, когда в четыре часа лорд Чарльбери послал свою карточку с просьбой видеть мисс Ривенхол, Сесилия, почти вынужденная подчиниться его желанию, нашла в нем единственного сочувствующего. Один взгляд на ее бледное лицо и трагически сжатый рот вытеснил из его головы все мысли о двуличности. Он быстро сделал шаг вперед, взял неохотно протянутую ему руку и глубоко расстроенным голосом сказал:

— Не будьте так несчастны! Я пришел не затем, чтобы укорять вас!

Ее глаза наполнились слезами; прежде чем отнять свою, она легонько пожала его руку и задыхающимся голосом что-то сказала о его доброте и своем сожалении. Он заставил ее сесть, придвинул свой стул поближе и сказал:

— Мои чувства не переменились; я думаю, это просто невозможно! Но мне сказали… я понял — что вы никогда не любили меня. Поверьте, если вы не можете разделить мое к вам отношение, я уважаю вас за храбрость, с которой вы в этом признались. Мысль, что вас вынуждали принять мое предложение, когда ваше сердце отдано другому, невыносима для меня! Простите меня! Я думаю, вам пришлось много вынести из-за этого, я этого не хотел, и… Но я сказал достаточно! Позвольте лишь уверить вас, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец этому невыносимому давлению!

— Вы само понимание… сама доброта! — произнесла Сесилия. — Мне так жаль, что… что я возбудила надежды, которые удовлетворить не в моей власти! Если моя благодарность за то сочувствие, с которым вы отнеслись ко мне в нынешнем положении, за то рыцарство, которое… — Ее голос потонул в слезах; она смогла только отвернуть лиц и сделать умоляющий жест.

Он взял ее руку и поцеловал.

— Ни слова больше! Я всегда думал, что награда недостижима. Хоть вы мне отказываете в близких отношениях, которых я так жаждал, можем ли мы остаться друзьями? Если я как-нибудь смогу услужить вам, скажете ли вы мне об этом? Это будет счастьем!

— Ох, не говорите так! Вы чересчур добры!

Открылась дверь; мистер Ривенхол вошел в комнату, на мгновение задержался на пороге, увидев Чарльбери; казалось, он собрался снова выйти. Чарльбери поднялся и сказал:

— Я рад, что ты дома, Чарльз, так как я, по-моему, решу это дело с тобой лучше, чем с кем-нибудь еще. Мы с твоей сестрой решили, что не подходим друг другу.

— Понимаю, — сухо сказал мистер Ривенхол. — Ничего не могу сказать, кроме того, что мне очень жаль. Полагаю, ты хочешь, чтобы я передал отцу о расторжении помолвки?

— Лорд Чарльбери — самый добрый… самый великодушный! — прошептала Сесилия.

— Верю, — ответил мистер Ривенхол.

— Ерунда! — сказал Чарльбери, взяв ее за руку. — Теперь я оставлю вас, но с надеждой, что смогу посещать этот дом как друг. Я всегда буду ценить вашу дружбу, вы ведь знаете. Возможно, я не смогу танцевать на вашей свадьбе, но, клянусь честью, я желаю вам счастья!

Он пожал ее руку, выпустил ее и вышел из комнаты. Мистер Ривенхол последовал за ним и проводил его до выхода, сказав:

— Это какая-то чертовщина, Эверард. Она не владеет своими чувствами! Но что касается замужества с этим молокососом — нет, клянусь Богом!

— Твоя кузина сказала мне, будто я виноват, что подхватил свинку! — уныло произнес Чарльбери.

— Софи! — воскликнул мистер Ривенхол. Это восклицало было вызвано чем угодно, кроме любви. — Мне кажется, что с тех пор, как она поселилась в доме, у нас не было ни одного спокойного дня!

— Я так и подумал, — задумчиво сказал его светлость. — Она самая странная женщина, которую я встречал, но она мне нравится. А тебе нет?

— Нет, не нравится! — сказал мистер Ривенхол.

Он проводил Чарльбери до выхода и вернулся в дом в ют момент, когда Хьюберт большими прыжками спускался по лестнице.

— Эй, куда ты так спешишь? — поинтересовался он.

— О, никуда! — ответил Хьюберт. — Просто из дома!

— Когда ты возвращаешься в Оксфорд?

— На следующей неделе. А что?

— Хочешь завтра поехать со мной в усадьбу Торп? Полагаю, я останусь там на ночь.

Хьюберт покачал головой.

— Нет, я не могу. Ты же знаешь, что я на пару дней еду с Харпенденом.

— Я не знал. Ньюмаркет?

Хьюберт покраснел.

— Черт возьми, почему, если мне хочется, я не могу поехать в Ньюмаркет?

— Причины, по которой ты не можешь поехать, нет, но я бы предпочел, чтобы ты более осмотрительно выбирал себе друзей. Ты твердо решил? Если захочешь, мы сможем поехать из Торпа.

— Очень мило с твоей стороны, Чарльз, но я обещал Харпендену и должен сдержать слово! — резко сказал Хьюберт.

— Очень хорошо. Не суетись слишком.

Хьюберт поднял плечо.

— Я знал, что ты это скажешь!

— Я скажу еще кое-что, и ты можешь в это поверить! Я не могу и не буду заниматься твоими долгами на скачках, так что не делай ставки сверх своих возможностей!

Не дожидаясь ответа, он пошел вверх по лестнице в гостиную, где увидел, что его сестра сидит там же, где он ее оставил, и тихо плачет в носовой платок. Он бросил ей на колени свой платок.

— Если ты собираешься стать лейкой, возьми мой! — предложил он. — Ты довольна? А надо бы! Не каждая девушка может похвастать тем, что отказала такому человеку, как Чарльбери!

— Я не хвастаю этим! — запальчиво ответила она. — Но меня совсем не интересуют богатство и положение в обществе! Если нет чувств…

— Однако тебя могли бы заинтересовать достоинства характера! Можешь обыскать всю Англию и не найдешь человека лучше, Сесилия. Не обманывай себя, что нашла такого же в своем поэте! Я надеюсь, ты не пожалеешь о том, что натворила сегодня.

— Я отлично знаю, что у лорда Чарльбери есть все мыслимые достоинства, — подавленно сказала она и приложила к своим влажным щекам платок. — Конечно, я знаю, что он самый деликатный джентльмен среди моих знакомых, и если я плачу, то лишь потому, что мне пришлось причинить ему боль!

Он прошел к окну и остановился, глядя на площадь.

— Теперь уже поздно увещевать тебя. После твоего вчерашнего заявления маловероятно, что Чарльбери захочет жениться на тебе. Что ты собираешься делать? Могу сказать тебе, что отец не согласится на твой брак с Фонхоупом.

— Потому что ты не разрешишь ему согласиться! Чарльз, разве тебе недостаточно твоего выгодного брака, что мы стремимся к такому же для меня? — пылко вскричала она.

Он выпрямился.

— Нетрудно заметить в этом влияние кузины! — сказал он. — До того, как она приехала в Лондон, ты бы не осмелилась так говорить со мной! Мое уважение к Эжени…

— Если бы ты любил, Чарльз, ты бы не говорил о своем уважении к Эжени!

В этот неподходящий момент Дассет впустил мисс Рекстон в комнату. Сесилия быстро спрятала платок брата, ее щеки залила краска; мистер Ривенхол отвернулся от окна и с заметным усилием сказал:

— Эжени! Мы не ожидали такого удовольствия! Здравствуй!

Она протянула ему руку, но сказала, глядя на Сесилию:

— Скажи мне, что это неправда! Я была ужасно поражена, когда Альфред рассказал мне, что случилось вчера вечером!

Бессознательно брат с сестрой придвинулись друг к другу.

— Альфред? — повторил мистер Ривенхол.

— Когда мы ехали домой с бала, он рассказал мне, что нечаянно услышал, что сказала тебе Сесилия, Чарльз. А лорд Чарльбери! Я не верила, что такое возможно!

Лояльность вкупе с привязанностью заставили мистера Ривенхола встать на сторону сестры, но он казался очень расстроенным, так как считал непростительным для Сесилии, что она поставила его в такое положение. Он подавленно сказал:

— Если ты имеешь в виду, что Сесилия и лорд Чарльбери решили, что не подходят друг другу, то ты совершенно права. Правда, я не знаю, как это касается Альфреда или почему он должен бежать к тебе с тем, что… нечаянно услышал!

— Мой дорогой Чарльз, он знает: то, что касается твоей семьи, касается и меня!

— Я очень признателен тебе, но не хотел бы дальше обсуждать этот вопрос.

— Простите меня! Я должна идти к маме! — сказала Сесилия.

Она выскользнула из комнаты; мисс Рекстон многозначительно посмотрела на мистера Ривенхола и сказала:

— Я не удивлюсь, что ты рассержен. Это было ужасно неприятно, и, я полагаю, не стоит далеко искать причину, заставившую Сесилию поступить так непохоже на нее!

— Я совсем не понимаю, что ты хочешь сказать.

Его тон, в котором звучал запрет, подсказал ей, что с ее стороны было бы разумно сменить тему, но ее неприязнь к Софи, перешедшая в страсть, заставила ее продолжить.

— Ты, должно быть заметил, дорогой Чарльз, что наша милая сестра попала под влияние своей кузины. Я думаю, это не приведет ни к чему, кроме несчастья. Без сомнения у мисс Стэнтон-Лейси есть множество превосходных качеств, но я всегда была абсолютно согласна с тобой, что у нее совсем нет деликатности.

Мистер Ривенхол, который считал, что в поведении его сестры следует винить только Софи, без колебаний ответил;

— Ты ошибаешься. Я никогда ничего подобного не говорил!

— Разве? Мне казалось, однажды ты сказал нечто подобное, но это не имеет никакого значения! Тысячу раз жаль, что дорогой леди Омберсли пришлось принимать ее как гостью в такое время. Каждый раз, когда я вхожу в этот дом, я замечаю в нем перемены! Даже дети…

— Дом теперь значительно веселей, — прервал он.

Она театрально рассмеялась.

— Но значительно беспокойней! — она стала разглаживать морщинки на своих перчатках. — Ты знаешь, Чарльз, что меня всегда восхищал тон этого дома? Я хорошо знаю, это твоя заслуга! Я не могу не чувствовать меланхолии, когда вижу, как это спокойствие — я бы даже сказала достоинство — разрушается необузданными выходками. Бедная маленькая Амабель совсем отбивается от рук! И конечно мисс Стэнтон-Лейси бездумно поощряет ее. Нельзя забывать, что у нее самой было удивительно нерегулярное воспитание!

— Моя кузина, — сказал мистер Ривенхол, желая закончить разговор, — исключительно добра к детям, и моя мать очень любит ее. Должен добавить, что я рад видеть, как улучшилось самочувствие матери с приездом Софи. У тебя есть какие-нибудь дела в этой части города? Могу я провопить тебя? Через двадцать минут мне надо быть на Бонд-Стрит.

Перед лицом такого откровенного отпора мисс Рекстон не могла ничего ответить. Краска бросилась ей в лицо, губы сжались, но она смогла подавить едкий ответ и почти любезно сказать:

— Спасибо, мне надо заехать в библиотеку для мамы. Я приехала в коляске и с удовольствием подвезу тебя.

Так как подвозить надо было к боксерскому салону Джексона, то это не доставило ей удовольствия, ибо она вообще не любила спорт, а бокс считала его низшей формой. Но, кроме проказливого подшучивания над мистером Ривенхолом по поводу его очевидного предпочтения ужасного общества боксеров ее компании, она ничего не сказала.

Сесилия в это время поспешила не к леди Омберсли, а к кузине, которую она нашла сидящей возле туалетного столика; Софи внимательно рассматривала узкую полоску бумаги. Джейн Сторридж убирала ее амазонку, но когда Сесилия вошла, она поняла, что ее присутствие нежелательно. Горничная громко фыркнула, подобрала сапожки Софи для верховой езды и вышла, держа их подмышкой.

— Что, по-твоему, это может быть, Сили? — спросила Софи, все еще изучая, нахмурив брови, бумагу. — Джейн сказала, что нашла это возле окна и подумала, что это мое. Какое смешное имя! Голдхангер, переулок Биар, Флит-Лейн. Я не узнала почерк и не представляю, как… О, как глупо! Это, должно быть, выпало из кармана пиджака Хьюберта!

— Софи! — сказала Сесилия. — У меня состоялся ужасный разговор с Чарльбери.

Софи отложила письмо.

— Боже милосердный, как это?

— Я чрезвычайно подавлена! — заявила Сесилия, падая в кресло. — Никто — никто — не смог бы вести себя с большей чуткостью! Я жалею, что ты убедила меня встреться с ним! Что может быть болезненнее!

— О, не думай о нем! — бодро сказала Софи. — Давай лучше прикинем, как устроить Огэстеса на благопристойное место!

— Как ты можешь быть такой бессердечной? — вознегодовала Сесилия. — Он был так добр, и я не могла не заметить, как сильно я огорчила его!

— Полагаю, он оправится достаточно скоро, — беспечно ответила Софи. — Десять к одному, что он снова влюбится не позже чем через месяц!

Сесилию, казалось, не утешило это пророчество, помолчав, она сказала:

— Я бы хотела, чтоб так было, потому что, скажу тебе, разрушать человеческую жизнь не очень приятно!

— Как думаешь, будет дождь? Могу ли я надеть свою новую соломенную шляпку? Я бы хотела пококетничать с Чарльбери. Мне он нравится.

— Желаю успеха! — резко сказала Сесилия. — Но не думаю, что ему это придется по душе. Он слишком хорош для таких развлечений!

Софи рассмеялась.

— Посмотрим! Скажи же мне, какую шляпку надеть! Соломка так восхитительна, но если собирается дождь…

— Меня не интересует, какие шляпки ты носишь! — отрезала Сесилия.

XI

Остаток дня прошел без происшествий. Софи каталась с Сесилией в Гайд-Парке в своем фаэтоне, а затем высадила ее, чтобы та насладилась прогулкой с мистером Фонхоупом, который по предварительной договоренности ждал ее у Манежа. Затем к Софи в экипаж сел сэр Винсент Тальгарт, который тоже покинул ее, как только заметил коляску маркизы де Виллачанас, стоящую возле ограды, отделяющей дорогу для экипажей. Маркиза в шляпке с длинными страусовыми перьями приветствовала его своей ленивой улыбкой и, повернувшись к Софи, сказала, что находит магазины в Лондоне значительно хуже парижских. Ничего из того, что она видела сегодня на Бонд-Стрит, не заставило ее развязать кошелек. Сэр Винсент заметил, что знает одну модистку на Брутон-Стрит, которая с первого взгляда распознает стиль и высокородность своей посетительницы, и предложил проводить маркизу в ее ателье.

Услышав это, Софи нахмурилась, но прежде чем она успела что-нибудь сказать, ее внимание отвлек лорд Бромфорд. Учтивость вынудила ее пригласить его прокатиться в своем фаэтоне по парку. Он уселся рядом с ней и, рассказав, сколько удовольствия он получил от бала Омберсли, официально предложил ей выйти за него замуж. Софи без колебаний и смущения отклонила его предложение. Лорд Бромфорд, расстроившись лишь на мгновение, заметил, что это пылкость сделала его таким стремительным и нетерпеливым, но он не теряет надежды на счастливый исход.

— Когда ваш отец вернется, — произнес он, — я формально испрошу у него разрешения обратиться к вам. Вы абсолютно правы, настаивая на правилах приличия, и я вынужден просить прощения за то, что нарушил этикет. Лишь моя любовь — я должен сказать, что даже убеждения моей матери, чьим созданием я являюсь и к которой испытываю глубочайшее уважение, и сыновний долг не смогли изменить моего решения — итак, эта любовь заставила меня забыть…

— Мне кажется, — сказала Софи, — что вы должны заседать в Палате Лордов. Вы этим занимаетесь?

— Странно, — немного высокомерно ответил его светлость, — что вы задали мне этот вопрос, ибо я собираюсь заняться этим в ближайшем будущем. Меня представит там человек, славящийся не только своим высоким происхождением, но и заслугами в юриспруденции, и я полагаю…

— Я не сомневаюсь, что вам предстоит стать великим человеком, — сказала Софи. — Неважно, как скоро это произойдет и кто поможет вам в этом, вы не останетесь в безвестности! Как красива листва на этих буковых деревьях! Разве может какое-нибудь дерево сравниться с буком! Я уверена, нет!

— Бесспорно, очень изящное дерево, — признал мистер Бромфорд, осмотрев бук. — Однако оно едва ли сравнится в величественности с красным деревом, которое растет в Вест-Индии, или в полезности с бамбуком. Интересно, мисс Стэнтон-Лейси, а как много людей знают, что оси их экипажей сделаны из бамбука?

— В южных провинциях Испании, — парировала Софи, — очень распространено пробковое дерево.

— Еще одно интересное дерево на Ямайке, — сказал его светлость, — это балата. Там также растут палисандр, эбеновое дерево…

— Северная часть Испании, — вызывающе сказала Софи, — изобилует различными видами кустарников, включая боярышник, ладановые кусты и… и… О, смотрите, — лорд Френсис! Я вынуждена высадить вас, лорд Бромфорд!

Ему этого не хотелось, но так как лорд Френсис уже махал Софи, всем своим видом выражая желание поговорить с ней, он не мог возражать. Когда фаэтон остановился, лорд Бромфорд тяжело спустился с него, а лорд Френсис проворно вскочил на его место и сказал:

— Софи, вчерашний бал был превосходен! Твоя кузина такая прелесть!

Софи пустила лошадей.

— Френсис, растет пробковое дерево в южных провинциях Испании?

— Боже, Софи, откуда я знаю? Ты была в Кадисе! Ты не можешь вспомнить? А вообще-то кого интересуют пробковые деревья?

— Надеюсь, — тепло сказала Софи, — когда ты перестанешь быть первым волокитой в Европе, Френсис, ты женишься на очень красивой женщине, ты ведь этого заслуживаешь! Ты что-нибудь знаешь о балате?

— Не слышал ни разу в жизни. Что это? Новый танец?

— Нет, это дерево, оно растет на Ямайке. Надеюсь, она будет столь же добра, сколь и красива.

— Не сомневайся! Знаешь, Софи, не в твоем духе говорить о деревьях! Что на тебя нашло?

— Лорд Бромфорд, — вздохнула Софи.

— Что, этот скучный тип, который был сейчас рядом с тобой? Вчера вечером он рассказывал Салли Джерси о том, как полезна морская трава для лошадей и скота; только послушай! Никогда не видел бедную Тишину такой тихой!

— Жаль, что она не дала ему отпор, как она это умеет. Когда мы доедем до Манежа, я должна буду высадить тебя.

Сесилия и ее поклонник были на условленном месте. Лорд Френсис спрыгнул с фаэтона и помог Сесилии сесть в него, так как мистер Фонхоуп увлекся созерцанием бледно-желтых нарциссов и, выбросив вперед руку, бормотал:

— Нарциссы, что цветут пред ласточек прилетом!..

Встреча с возлюбленным не сильно улучшила настроение Сили. У него были туманные планы о том, как добыть средства к существованию; и вместо них он обдумывал эпическую поэму, которая должна была сделать его знаменитым за одну ночь. Пока она писалась, сказал он, он бы не отказался от места библиотекаря. Но Сесилия не могла представить, что ее отец или брат позволят ей выйти за библиотекаря, поэтому столь великодушная уступка мистера Фонхоупа лишь усилила ее уныние. Она пошла так далеко, что предложила ему избрать профессию политика, но он лишь сказал на это:

— Это грязно! — что не предвещало ничего хорошего этому прекрасному плану. А когда он добавил, что после смерти мистера Фокса десять лет назад не стало лидера, к которому мог бы примкнуть разумный человек, она поняла, что его политические убеждения найдут так же мало поддержки со стороны ее семьи, как и занятия поэзией.

Софи, уловив суть из невразумительных замечаний Сесилии, приняла в ней живое участие, сказав:

— Ну, хорошо! Мы должны найти выдающегося человека, которого он захочет иметь своим патроном!

Сесилии показалось, что Софи ничего не поняла..

Тем же вечером перед ужином Софи отдала Хьюберту клочок бумажки, выпавший из его кармана. До этого времени она не задумывалась о нем, но когда она увидела, как странно Хьюберт повел себя, в ее голове зародилось множество нежелательных для него вопросов. Он практически вырвал бумажку из ее рук, воскликнув:

— Где ты это нашла?

А когда она терпеливо объяснила, что ей кажется, будто это выпало из кармана его пиджака, который она зашивала, он сказал:

— Да, это мое, но я не знал, что положил это в карман. Я не могу объяснить тебе, что это, но, пожалуйста, не говори никому!

Она постаралась уверить его, что не собиралась этого делать, но он был так взволнован, что она невольно задумалась. Но все разъяснилось не раньше, чем он вернулся от своего друга — мистера Харпендена; у него был вид человека, который внезапно получил сильный удар, поэтому Софи воспользовалась первым же подходящим случаем, чтобы разузнать у него, что произошло. Мистер Ривенхол, уехавший сутки назад из Лондона в усадьбу Торп, поместье в Лейчестершире, унаследованное им от двоюродного деда, еще не вернулся; но Хьюберт открыл кузине, что будь его брат в Лондоне, даже крайняя необходимость не заставила бы его обратиться к тому за помощью.

— Он не сказал прямо! Но намекнул, что не будет… Ладно! Это неважно!

— Полагаю, — как всегда спокойно заметила Софи, — что Чарльз преувеличил. Я бы хотела, Хьюберт, чтобы ты рассказал мне, что произошло! Я предполагаю, что ты потерял большую сумму денег в Ньюмаркете?

— Если бы только это! — неосторожно воскликнул он.

— Ну, если это не все, я бы хотела, чтобы ты сказал мне об остальном, Хьюберт! — сказала она, дружески улыбнувшись. — Уверяю тебя, ты будешь в безопасности, доверившись мне, ибо сэр Горас научил меня, что нет ничего хуже, чем выбалтывать чужие секреты. Я знаю, что ты попал в какую-то беду, и думаю, что должна буду намекнуть об этом твоему брату, если ты ничего мне не расскажешь. Ибо десять к одному, что будет хуже, если тебе никто не сможет посоветовать!

Он побледнел.

— Софи, ты не станешь.

Ее глаза сверкнули.

— Нет, конечно не стану! — признала она. — Ты так не хочешь мне что-нибудь рассказывать, что я просто вынуждена расспрашивать тебя. Что-то связанное с женщинами — сэр Горас назвал бы это клочок кисеи — а?

— Софи! Честное слово! Нет! Ничего подобного!

— Тогда деньги?

Он не ответил; она приглашающе похлопала по софе рядом с собой и сказала:

— Прошу тебя, сядь, пожалуйста! Думаю, все не так плохо, как ты считаешь.

Он резко хохотнул, но после дальнейших убеждений присел рядом с ней и свесил голову, стиснув ее ладонями.

— Я что-нибудь придумаю. На худой конец, завербуюсь на военную службу.

— Это возможно, — согласилась она. — Но я кое-что знаю об армии и не думаю, что жизнь в полку придется тебе по душе. Кроме того, как ты знаешь, это чрезвычайно расстроит мою тетю!

Трудно было предположить, что молодой человек из круга Хьюберта доверит свои проблемы женщине, причем женщине моложе его; но после длительного задабривания Софи удалось вырвать у него всю историю. Рассказ был не очень последователен, и Софи пришлось несколько раз прерывать его вопросами, но в конце концов она поняла, что он попал в лапы ростовщика. В прошлом году он наделал много долгов в Оксфорде и, опасаясь гнева брата, признался ему далеко не во всех, с обычным юношеским оптимизмом полагая впоследствии самостоятельно погасить оставшиеся. У него были знакомые, которые знали все игорные дома Лондона; короткая полоса везения во французские азартные игры или в рулетку поставила бы все на свои места; но когда во время рождественских каникул он попытался сыграть, его преследовало невероятное невезение. Он до сих пор содрогался при воспоминании о своем проигрыше и о тех ужасных вечерах; это обстоятельство заставило его мудрую кузину предположить, что игра не привлекает его. Столкнувшись с огромными долгами чести, уже попавшему в немилость к старшему брату из-за значительно меньших задолженностей, ему оставалось либо прыгнуть в омут головой, либо пойти к ростовщику. И даже тогда, уверял он Софи, он и близко не подошел бы к ростовщику, если бы не был уверен, что сможет не позже чем через шесть месяцев расплатиться с этим вымогателем.

— Ты имел в виду следующий месяц, когда станешь совершеннолетним? — спросила Софи.

— Ну-у, нет, — покраснев, признался он. — Хотя, я полагаю, так думал старый Голдхангер, когда согласился одолжить мне. Поверь, я никогда не говорил ему об этом! Я лишь сказал, что совершенно точно получу большую сумму — я был в этом уверен, Софи! Я даже не предполагал, что это может не произойти! Боб Гилмортон — это мой близкий друг — хорошо знал владельца и поклялся мне, что его лошадь не проиграет!

Софи, у которой была отличная память, моментально вспомнила, что имя Голдхангер было на той бумажонке, что она нашла в своей комнате, но она не показала вида, а лишь спросила, неужели вероломная лошадь проиграла скачки.

— Она осталась без места! — со стоном сказал Хьюберт.

Она понимающе кивнула.

— Сэр Горас говорит, что если понадеяться, что лошадь улучшит материальное положение, то она всегда остается без места, — заметила она. — Он также говорит, что если садишься играть с пустыми карманами, то тоже проиграешь. Лишь когда ты набит деньгами, тогда можешь надеяться на выигрыш. Сэр Горас всегда прав!

Не споря с этим, Хьюберт несколько минут озлобленно рассказывал о забеге своей лошади, столь рьяно обвиняя владельца, тренера и жокея, что любой, менее сдержанный человек, чем его кузина, заподозрил бы его в клевете и злословии. Она, сочувственно слушая, дала ему выговориться и лишь тогда напомнила о более важном, по ее мнению, вопросе.

— Хьюберт, ты же несовершеннолетний, — сказала она. — И я знаю, что ссужать деньги несовершеннолетним противозаконно. Я знаю это, потому что молодой мистер… имя не имеет значения, но мы хорошо его знали… когда один из моих знакомых попал в подобную беду, он пришел к сэру Горасу за советом, и сэр Горас сказал ему это. Полагаю, наказание за подобного рода дела довольно тяжелое.

— Видишь ли, я знаю, — ответил Хьюберт. — Большинство из них не решились бы, но… дело в том, что один из моих друзей знал этого парня, Голдхангера, и рассказал мне о нем и… и посоветовал мне, что говорить… он также рассказал мне о процентах, но тогда это не имело для меня значения, потому что я думал…

— Они очень большие? — прервала его Софи.

Он кивнул.

— Да, потому что, хоть я и прибавил себе возраст, он отлично знал, что мне нет двадцати одного, и… и я был полностью в его власти. Я думал, что смогу погасить долг после этих скачек.

— Сколько ты занял, Хьюберт?

— Пятьсот фунтов, — пробормотал он.

— Боже милосердный, ты столько проиграл в карты? — воскликнула она.

— Нет, понимаешь ли, мне нужна была сотня, чтобы поставить на эту проклятую клячу, — объяснил он. — Не было смысла занимать, только чтобы расплатиться с долгом. Надо ведь как-то отдать деньги Голдхангеру, правда?

Софи рассмешил этот остроумный способ получения доходов, но Хьюберт обиделся, и она извинилась.

— Ясно, что твой мистер Голдхангер — бесчестный негодяй!

— Да, — ответил измученный Хьюберт. — Он старый черт, и мне не следовало даже приближаться к нему. Правда, тогда я не знал его так хорошо, как сейчас, но все равно, когда я увидел его… Теперь слишком поздно сетовать на это!

— Да, слишком поздно. Ладно, не стоит отчаиваться! Я уверена, что тебе нечего бояться, потому что он не сможет взыскивать деньги с несовершеннолетнего и преследовать тебя судом.

— Черт побери, Софи, я должен вернуть этому парню то, что занял у него! Но это не самое худшее. Он настаивал на залоге, и… и я подчинился!

Он так виновато сказал это, что в уме Софи пронеслись несколько невероятных предположений.

— Хьюберт, ты ведь не заложил фамильные драгоценности или… или что-нибудь в этом роде?

— О Боже, нет! Я не столь испорчен! — возмущенно выкрикнул он. — Это было моей собственностью, и я бы не назвал это фамильной драгоценностью. Хотя, полагаю, что если бы я потерял это, был бы ужасный скандал и меня бы посчитали чуть ли не вором-карманником! Мне оставил это дедушка Стэнтон-Лейси… по-моему, полнейшая безделица, потому что в наши дни мужчины этого уже не носят. А он, конечно, носил, и моя мама говорит, что при взгляде на это живо вспоминает его, потому что он никогда с этим не расставался… так что ты можешь представить, что произойдет, если она узнает, что я заложил это! Понимаешь, это кольцо с большим квадратным изумрудом, окруженным бриллиантами. Представь, что я надел такую вещь! На меня бы все сбежались поглазеть! Оно всегда хранилось у мамы, и я не знал, что оно мое до прошлогоднего маскарада, когда она дала мне его надеть и сказала, что оно принадлежит мне. А когда Голдхангер потребовал залог, я… я не смог придумать ничего лучше и… ну, я знал, где мама держит его, и взял его! И не говори мне, что я украл, это неправда, оно лежало у нее только потому, что я не носил его!

— Нет, нет, конечно же, я знаю, что ты ничего не украдешь! — торопливо заверила его Софи.

Он внимательно рассматривал свои руки.

— Нет. Пойми, я не говорю, что должен был брать его из шкатулки мамы, но… оно ведь мое!

— Да, в самом деле ты не должен был! — сказала Софи. — Полагаю, она рассердится на тебя, если узнает, так что нам надо немедленно вернуть его.

— Я бы с радостью, но нет никакой возможности! Я просто не знаю, что делать! Когда эта лошадь проиграла, я был готов пустить пулю в лоб! Но это было бы бесполезно, так как не решило бы дела, а лишь вызвало бы ужасный скандал.

— Как хорошо, что ты мне все рассказал! Я точно знаю, что тебе следует сделать. Чистосердечно признайся во всем брату! Он, без сомнения, устроит тебе жуткий нагоняй, но ты сможешь рассчитывать на его помощь в этом деле.

— Ты не знаешь его. Нагоняй, несомненно! Будь уверена, он заберет меня из Оксфорда и заставит или пойти в армию или сделать что-нибудь в этом роде! Я перепробую все способы раньше, чем обращусь к нему!

— В таком случае, я одолжу тебе пятьсот фунтов, — сказала Софи.

Он вспыхнул.

— Ты важная персона, Софи… нет, я не это хотел сказать. — Ты превосходная девушка! Я чертовски благодарен, но конечно же, не буду занимать деньги у тебя! Нет, нет, прошу, не уговаривай! Вопрос решен! Кроме того, ты не понимаешь! Старый кровопийца заставил меня подписать долговое обязательство на пятнадцать процентов ежемесячно!

— О Боже, ты ведь не согласился на такое вымогательство?

— А что еще мне оставалось? Мне нужны были деньги, чтобы заплатить карточные долги, и я знал, что было бесполезно идти к Говарду и Гиббсу или к кому нибудь еще — они бы указали мне на дверь.

— Хьюберт, я убеждена, что он не сможет вытащить из тебя ни одного пенни процентов! Пойми, по закону он не может взыскать даже первоначальную сумму! Позволь мне одолжить тебе пятьсот фунтов, отвези их ему и потребуй возврата долговой расписки и кольца! Объясни ему, что если он не согласится на эту сумму, ему же будет хуже!

— Да, а он сообщит обо мне в Оксфорд! Говорю тебе, Софи, он совершеннейший негодяй! На самом деле он не обычный заимодавец, я уверен, что он — как это называется у них — перекупщик или укрыватель краденного или приемщик, ну, ты поняла. Более того, я уверен, что он откажется вернуть мне кольцо, даже если я призову его к ответу; полагаю, он уже продал его.

Как Софи ни старалась, она не смогла переубедить его. Он откровенно страшился мистера Голдхангера, и так как она не могла понять причину этого, ей лишь оставалось предположить, что какая-то более мрачная угроза нависла над его головой. Она и не старалась узнать, что бы это могло быть, потому что была абсолютно уверена, что это не впечатлит ее. Вместо этого она спросила, что он намерен предпринять, чтобы выпутаться из беды, если не хочет ни обратиться к брату, ни занять у нее. Ответ был не очень определенным; Хьюберт был еще достаточно молод, чтобы лелеять юношескую веру в своевременные чудеса. Он несколько раз повторил, что у него в запасе еще целый месяц, прежде чем надо будет принимать окончательное решение, и, хотя неохотно согласился, что в конце концов ему может быть придется прибегнуть к помощи брата, было очевидно, что он надеется на то, что обстоятельства помогут ему этого избежать. Попытавшись притвориться беспечным, он попросил Софи не забивать этим голову, а так как она была убеждена, что продолжать с ним спор бесполезно, она промолчала.

Но после того, как он ушел, она некоторое время сидела, подперев щеки кулаками, и размышляла. Она с сожалением отказалась от своего первого побуждения рассказать обо всем адвокату сэра Гораса. Она достаточно хорошо знала мистера Меридена, чтобы предположить, как сильно он воспротивится ее намерению отдать пятьсот фунтов в лапы ростовщика. Все, что он мог бы посоветовать ей, сводилось бы к разоблачению проступка Хьюберта, а это было абсолютно неприемлемо. Она перебрала в уме своих друзей, но по той же причине отбросила мысль и о них. Но так как она была не из тех, кто отказывается от намеченной цели, ей ни на мгновение не пришло в голову предоставить своему молодому кузену выпутываться из своей беды самостоятельно. По-видимому, ей не оставалось ничего другого, кроме как самой встретиться с отвратительным мистером Голдхангером. Она пришла к этому решению после основательных размышлений, так как хоть она сама ни в малейшей степени не боялась мистера Голдхангера, ей было отлично известно, что молодые леди не ездят к ростовщикам и что подобное поведение любой воспитанный человек посчитал бы возмутительным. Но так как скорее всего никто, кроме быть может, Хьюберта, не узнает об этом, она пришла к выводу, что поддаваться подобным колебаниям глупо и малодушно, — а такое поведение совсем не подобало дочери сэра Гораса Стэнтона-Лейси.

Не в ее духе было предаваться дальнейшим сомнениям, если она решила вмешаться в дела Хьюберта. Также не в ее духе была мысль прибегнуть к фондам сэра Гораса, чтобы аннулировать долг Хьюберта. Она считала, и ее отец, несомненно, думал так же, что одно дело — потратить пятьсот фунтов на бал, с тем чтобы включиться в лондонское общество, и совсем другое — принудить его к акту щедрости по отношению к племяннику, о существовании которого он, по всей вероятности, и не помнил. Итак, вместо этого она открыла свою шкатулку с драгоценностями и, высыпав на стол ее содержимое, выбрала бриллиантовые сережки от Ранделла и Бриджа, подаренные ей сэром Горасом в прошлом году. Это были изумительно красивые камни, и ей стоило большого труда расстаться с ними, но остальные, более ценные украшения достались ей от матери, и хотя она совсем не помнила эту леди, щепетильность не позволяла ей расстаться с этими безделушками.

На следующий день, сумев избежать поездки в магазин шелковых тканей на Стрэнде с леди Омберсли и Сесилией, она в одиночестве отправилась к знаменитым ювелирам Ранделлу и Бриджу. Когда она подъехала, в магазине не было ни одного покупателя, но при виде властной молодой леди, одетой к тому же с исключительной элегантностью, сам старший продавец поспешил ей навстречу, полный стремления угодить. Он был очень способным работником и чрезвычайно гордился тем, что всегда помнил лица важных покупателей. С первого взгляда он узнал мисс Стэнтон-Лейси, лично принес для нее стул и поинтересовался, что именно он будет иметь честь показать ей. Когда же он узнал действительную причину ее приезда, его как громом поразило, но он быстро справился со своим изумлением и с блеском в глазах предложил вызвать мистера Бриджа и перепоручить его разумению это дело. Мистер Бридж плавно вошел в магазин, вежливо поклонился дочери господина, купившего у него много ценных безделушек (предназначавшихся самым разным женщинам), и предложил Софи пройти в его личный кабинет позади демонстрационного зала. Что бы он ни думал по поводу ее желания расстаться с сережками, так заботливо выбранными для нее всего год назад, это осталось при нем. Любезные расспросы о сэре Горасе выявили, что последний в настоящее время находится в Бразилии.

Вместо того, чтобы, в соответствии с освященной веками привычкой, объяснить клиенту, что бриллианты очень упали в цене, и взять сережки в залог, как он намеревался сначала, мистер Бридж, сложив два и два, моментально решил выкупить их назад за значительную сумму. Он не собирался вновь продавать их; он отложит их до возвращения сэра Гораса из Бразилии. Он был твердо уверен, что тот выкупит их; и его благодарность в будущем выразится в том, что он купит еще немало дорогих безделушек у ювелира, который так по-джентльменски поступил с его дочерью. Поэтому без промедлений была на обоюдовыгодных условиях заключена сделка между мисс Стэнтон-Лейси и мистером Бриджем. Осмотрительный мистер Бридж проводил Софи из кабинета лишь тогда, когда два покупателя, бывшие в магазине, ушли. Он подозревал, что сэр Горас не захотел бы афишировать тот факт, что его дочери пришлось продавать свои драгоценности. Без промедления он согласился выплатить Софи пятьсот фунтов наличными; без промедления он отсчитал их на столе перед ней; и ничуть не утратив уважения, почтительно проводил ее из магазина.

Спрятав деньги в муфту, Софи окликнула наемный экипаж и велела кучеру отвезти ее в переулок Биар. Она остановила первый же экипаж, проезжавший мимо нее, но несмотря на это, на козлах оказался очень приятный малый. Это был плотный, средних лет мужчина с румяным и открытым лицом. Софи подумала, что с достаточной долей уверенности может положиться на него. В этом ее убедила его реакция на ее приказание. Внимательно осмотрев ее и погладив рукой в рукавице щеку, он заметил, что она, должно быть, перепутала адрес, ибо, по его мнению, переулок Биар был совсем не тем местом, куда ездят такие леди.

— Неужели это такие трущобы? — спросила Софи.

— Это не место для юной леди, — упрямо повторил кучер. Он добавил, что у него самого есть дочь, прошу прощения.

— Ну ладно, трущобы это или нет, я должна туда поехать, — сказала Софи. — У меня дело к мистеру Голдхангеру, который живет там; полагаю, он большой плут. Вы кажетесь мне человеком, которому я могу поверить, что он не уедет и не оставит меня там одну.

Она села в экипаж; кучер закрыл за ней дверцу, взобрался на козлы и, произнеся, ни к кому не обращаясь, клятву, что никогда больше его не заставят делать подобное, стегнул лошадей.

Переулок Биар шел к востоку от Флит-Маркет. Это была узкая и загаженная улица, на неровной булыжной мостовой валялись отбросы. Тень тюрьмы нависала над всем этим районом, и даже люди, идущие по улицам или сидящие возле домов, выглядели подавленными, что не согласовывалось с их занятиями. Возница спросил дорогу к жилищу мистера Голдхангера у малого в сальном кашне. Тот, после заметных колебаний, указал на дом в середине переулка и, не желая вступать в разговор, отвернулся.

Темный экипаж, бывший когда-то джентльменской каретой, привлекал к себе мало внимания, но когда он остановился и из него вышла высокая, хорошо одетая молодая леди, придерживая юбки, чтобы они не попали в кучи мусора, несколько бездельников и два маленьких замызганных мальчугана подошли поближе и уставились на нее. Послышались различные комментарии, но к счастью для Софи они были сказаны на жаргоне, и она не поняла их. Она привыкла, что жители маленьких испанских и португальских деревень сбегались поглазеть на нее, и поэтому ее ничуть не смутило внимание к ее особе. Пробежав глазами по лицам, она выбрала одного из мальчуганов и, улыбнувшись, спросила:

— Скажи мне, где здесь живет человек по имени Голдхангер?

Мальчишка изумленно взглянул на нее, но когда она протянула ему шиллинг, судорожно вздохнул и, схватив монетку, пробормотал:

— Второй этаж!

Затем он спрятал монетку и бросился бежать, пока кто-нибудь из старших не отобрал ее.

Проблеск щедрости заставил толпу придвинуться ближе к Софи, но возница спустился с козел, держа кнут в руках, и дружелюбно предложил любому, кто хочет порки, подойти еще. Никто не принял этого приглашения, и Софи сказала:

— Благодарю вас, но прошу, не надо затевать ссору! Будьте добры, подождите меня здесь.

— На вашем месте, юная мисс, — откровенно сказал возница, — я бы держался подальше отсюда, это уж точно! Вы даже не представляете, что может с вами случиться.

— Ну, если со мной что-нибудь случится, — бодро ответила Софи, — я громко закричу, и тогда вы войдете, чтобы спасти меня. Думаю, что не заставлю вас долго ждать.

Она прошла мимо лачуг к указанному дому. Дверь была открыта, и в глубине короткого коридора виднелась не прикрытая ковром лестница. Она поднялась по ступеням и оказалась на небольшой лестничной площадке. На нее выводили две двери, Софи настойчиво постучала в обе. У нее возникло неприятное чувство, что за ней наблюдают. Она огляделась, но никого не увидела; лишь снова взглянув на дверь, она явно разглядела глаз, наблюдающий за ней сквозь маленькое отверстие в двери. Глаз моментально исчез; послышался звук отпираемого замка, и дверь медленно приоткрылась, обнаружив худого смуглого типа с длинными сальными волосами, семитским носом и заискивающим взглядом. Он был одет в порыжевший от долгой носки некогда черный костюм, его вид не свидетельствовал о том, что он в состоянии одолжить хотя бы пятьсот пенсов. Глубоко посаженные глаза быстро оглядели Софи от кончиков перьев на высокой шляпке до каблуков сапожек.

— Доброе утро! — сказала Софи. — Вы мистер Голдхангер?

Он стоял, немного наклонившись к ней и потирая руки.

— А что вам может понадобиться от мистера Голдхангера, миледи? — спросил он.

— У меня к нему дело, — ответила Софи. — Если вы и есть он, пожалуйста, не заставляйте меня стоять в этом грязном коридоре! Я не понимаю, почему бы вам хотя бы не подмести пол!

Мистер Голдхангер был заметно ошарашен, а такое с ним давно уже не происходило. Он привык принимать посетителей всех родов и состояний, от таинственных личностей, которые пробирались в дом под покровом темноты и при свете одной керосиновой лампы вываливали на стол странный товар, до модных молодых людей с изможденным взглядом, жаждущих помощи. Но никогда раньше он не открывал дверь молодой леди, хорошо владеющей собой, которая к тому же стыдит его за неподметенный пол.

— Перестаньте так глупо пялиться на меня! — сказала Софи. — Вы уже разглядели меня через эту дырку в двери я, должно быть, уже убедились, что я не переодетый судебный пристав.

Мистер Голдхангер запротестовал. Казалось, его задело подозрение, что визит судебного пристава не обрадует его. Как бы там ни было, он отступил назад, позволив Софи войти в комнату, и предложил ей сесть возле огромного стола, занимавшего центр комнаты.

— Спасибо, но я буду вам благодарна, если вы сначала сотрете пыль со стула, — сказала она.

Мистер Голдхангер исполнил эту просьбу, смахнув пыль полой своего пиджака. Он услышал позади щелчок запираемой двери и резко обернулся.

— Полагаю, вы не будете возражать против того, что я закрыла дверь? — сказала Софи. — Понимаете, мне не хочется, чтобы нас прервал какой-нибудь ваш знакомый. Я также не хочу, чтобы за нами подсматривали, поэтому с вашего позволения, я прикрою этот глазок в двери платком.

С этими словами она достала одну руку из своей муфты лебяжьего пуха и затолкала кончик носового платка в отверстие.

Мистер Голдхангер испытывал странное чувство, что мир стал вращаться в обратную сторону. Многие годы он старался избегать ситуаций, с которыми не мог справиться, а его посетители обычно умоляли его, а не запирали дверь и не приказывали ему вытирать пыль с мебели. Он не видел особого вреда в том, чтобы позволить Софи оставить ключ у себя, так как, хоть она и казалась сильной молодой женщиной, он был уверен, что сможет вырвать у нее ключ, возникни в том необходимость. Инстинкт подсказал ему сохранять вежливость сколь возможно долго, поэтому он улыбнулся, поклонился и сказал, что миледи может делать все, что захочет в его смиренном жилище. Затем он сел на стул с другой стороны стола и спросил, чему он обязан чести видеть ее.

— Я здесь по очень простому делу, — ответила Софи. — Лишь затем, чтобы забрать у вас долговое обязательство мистера Хьюберта Ривенхола и изумрудное кольцо, оставленное им в залог.

— Это, — сказал мистер Голдхангер, улыбаясь еще более заискивающе, чем обычно, — действительно простое дело. Я буду в восторге, если смогу услужить вам, миледи. Мне не стоит даже спрашивать, привезли ли вы деньги с собой, потому что я уверен, что такая деловая леди…

— Вот и славно! — тепло прервала его Софи. — Я заметила, что многие люди считают, что если ты женщина, то ты не разбираешься в делах, а это, бесспорно, ведет к бесполезной трате времени. Я должна вам сказать, что когда вы ссужали пятьсот фунтов мистеру Хьюберту Ривенхолу, вы давали деньги несовершеннолетнему. Думаю, не надо вам объяснять, что это значит.

Произнеся эти слова, она самым дружеским образом улыбнулась ему, мистер Голдхангер улыбнулся ей в ответ и мягко сказал:

— Подумать только, какая информированная молодая леди! Если я потребую свои деньги у мистера Ривенхола через суд, я ничего не добьюсь. Но я не думаю, что мистер Ривенхол хочет, чтобы я преследовал его судебным порядком.

— Конечно, ему бы не хотелось этого, — согласилась Софи. — Более того, хотя с вашей стороны было чрезвычайно неправильно одалживать ему деньги, будет несправедливо, если вы не получите хотя бы первоначальную сумму.

— Исключительно несправедливо, — признал мистер Голдхангер. — Миледи, есть еще небольшое дельце с процентами.

Софи покачала головой.

— Нет, я не заплачу вам ни пенни процентов, быть может, это научит вас быть более осторожным впоследствии. У меня с собой пятьсот фунтов наличными, и как только вы вернете мне долговое обязательство и кольцо, я их вам отдам.

Мистер Голдхангер невольно посмеялся над этим: хоть он обладал не очень хорошим чувством юмора, мысль, что по приказу юной леди он откажется от причитающихся ему процентов, показалась ему забавной.

— Я, наверно, предпочту оставить у себя и расписку, и кольцо, — сказал он.

— Я так и предполагала, — заметила Софи.

— Вы должны понимать, миледи, что я могу причинить мистеру Ривенхолу много вреда, — заметил мистер Голдхангер. — Он ведь учится в Оксфорде, не так ли? Да, и я не думаю, что там обрадуются, узнав о его маленькой сделке со мной. Или…

— Там совсем не обрадуются, — сказала Софи. — Но и для вас это будет немного затруднительно, ведь так? Хотя может быть вам удастся убедить их, что вы не знали о его несовершеннолетии.

— Такая умная молодая леди! — улыбнулся мистер Голдхангер.

— Нет, но у меня есть здравый смысл, который подсказывает мне, что единственный выход, который мне останется, если вы откажетесь вернуть расписку и кольцо, — это поехать на Боу-Стрит и выложить все судье.

Его улыбка увяла; сузившимися глазами он посмотрел на нее.

— Я не думаю, что так поступать мудро, — сказал он.

— Неужели? А по-моему, это самый мудрый поступок, который я могу совершить, и мне почему-то сильно кажется, что на Боу-Стрит будут рады что-нибудь узнать о вас.

Мистеру Голдхангеру тоже так казалось. Но он не верил, что Софи сделает то, чем пригрозила, его клиенты тщательно избегали огласки. Он сказал:

— Думаю, милорд Омберсли предпочтет вернуть мне мои деньги.

— Полагаю, что так, и поэтому я ничего не рассказала ему. Ибо мне кажется, что нелепо поддаваться шантажу такого создания, как вы.

Такая беспрецедентная точка зрения вызвала у мистера Голдхангера неприязнь к его гостье. Он знал, что женщины непредсказуемы. Он подался на стуле вперед и стал объяснять ей, какие неприятности могут произойти с мистером Ривенхолом, если он откажется выплатить долг полностью. Он говорил очень хорошо, и эта зловещая речь редко не производила впечатления на слушателей. Сегодня она провалилась.

— Это все, — резко оборвала его Софи, — чепуха, и вы это понимаете так же хорошо, как я. Самое страшное, что может приключиться с мистером Ривенхолом, это то, что он получит сильный нагоняй и на некоторое время попадет в немилость к отцу, что же касается отзыва из Оксфорда — нет, этого не будет! Там никогда ни о чем не узнают, потому что, по моему мнению, ссужение денег молодым людям на невероятных условиях не является самым тяжким вашим грехом, и лишь только я появлюсь на Боу-Стрит, десять к одному, что вас постараются засадить в тюрьму по какому-нибудь еще обвинению! Более того, с момента, когда судейские приставы узнают, что вы ссужали деньги малолетним, вы потеряете надежду получить их назад. Поэтому, прошу вас, не надо продолжать этот нелепый разговор! Я ничуть не боюсь ни вас, ни того, что вы можете сделать.

— Вы очень храбры, — медленно произнес мистер Голдхангер. — У вас также много здравого смысла, как вы сказали. Но, миледи, здравый смысл есть и у меня, и я не думаю, что вы пришли ко мне с согласия или хотя бы после уведомления своих родителей, горничной или мистера Хьюберта Ривенхола. Возможно, что вы действительно дадите против меня показания на Боу-Стрит. Не знаю, представится ли вам такая возможность. Я бы не хотел быть грубым по отношению к такой красивой юной леди, поэтому не лучше ли нам будет согласиться на компромисс? Вы дадите мне пятьсот фунтов и эти миленькие жемчужные сережки из ушей, а я верну вам расписку мистера Ривенхола, таким образом, все решится к взаимному удовлетворению.

Софи рассмеялась.

— Полагаю, вы будете более чем удовлетворены! — сказала она. — Я дам вам пятьсот фунтов за расписку и кольцо и ничего больше.

— Но, возможно, у вас есть любящие родители, которые захотят дать мне много, много больше за то, чтобы вы вернулись к ним живой и невредимой?

Он поднялся со стула, пока говорил, но его нежелательная гостья вместо того, чтобы встревожиться, вытащила из муфты правую руку. В ней был маленький, но исключительно удобный пистолет.

— Прошу вас, сядьте, мистер Голдхангер! — сказала она. Мистер Голдхангер сел. Он полагал, что ни одна женщине сможет воспротивиться громкой команде, а тем более нажать на курок, но он уже достаточно узнал Софи, чтобы у него не возникало желания проверить это предположение. Он попросил ее не глупить.

— Вам не следует бояться, что я не умею держать оружие, — заверила его Софи. — В сущности, я очень хороший стрелок. Наверно, мне надо сказать вам, что некоторое время я прожила в Испании, где очень много неприятных людей, например, бандитов. Отец научил меня стрелять. Я, конечно, не столь искусна, как он, но с такого расстояния, я уверена, смогу всадить пулю в любую часть вашего тела.

— Вы пытаетесь запугать меня, — раздраженно сказал мистер Голдхангер, — но я не боюсь оружия в женских руках, мне хорошо известно, что оно не заряжено!

— Ну, если вы попытаетесь сдвинуться с этого стула, вы поймете, что оно все же заряжено, — сказала Софи. — Вы, наверное, будете мертвы, но, полагаю, не раньше, чем узнаете правду.

Мистер Голдхангер принужденно рассмеялся.

— А что произойдет с вами, миледи? — спросил он.

— Полагаю, ничего серьезного, — ответила она. — Не понимаю, почему это вас интересует, если вы будете мертвы. Однако, если вы хотите, я расскажу, что буду говорить полиции.

Мистер Голдхангер, забыв о своей любезности, вспыльчиво сказал, что не желает этого слушать.

— Знаете, — сказала Софи, немного нахмурившись, — я не могу избавиться от мысли, что совершу полезный поступок, пристрелив вас. Когда я только пришла, я так не думала, но потом поняла, что вы очень злой человек. Теперь мне интересно, неужели не найдется смелого человека, чтобы пристрелить вас и тем самым избавить мир от того, кто наделал в нем столько вреда.

— Уберите этот дурацкий пистолет, и давайте говорить о деле! — попросил мистер Голдхангер.

— Больше и не о чем говорить, а с пистолетом в руке чувствую себя удобнее. Вы собираетесь отдать мне то, за чем я пришла, или мне надо отправиться на Боу-Стрит и рассказать там, что вы пытались похитить меня?

— Миледи, — заныл мистер Голдхангер, — я простой бедняк! Вы…

— Вы станете гораздо богаче, когда я отдам вам ваши пятьсот фунтов, — заметила Софи.

Он вздохнул, так как какое-то время ему казалось, что он потерял и эту сумму.

— Очень хорошо, — сказал он, — я не хочу неприятностей и поэтому верну расписку. Кольцо я вернуть не могу, потому что его у меня украли.

— В таком случае, — сказала Софи, — я непременно пойду на Боу-Стрит, потому что там вряд ли поверят, как мало верю и я, что оно украдено. Если у вас его нет, значит вы его продали, а за это вас будут преследовать по закону. Не далее как сегодня утром я интересовалась у знаменитого ювелира о законах, касающихся залога.

Мистер Голдхангер, возмущенный таким неженским знанием законов, с ненавистью взглянул на нее и сказал:

— Я не продавал его!

— Нет, и его не украли. Полагаю, что оно лежит в одном из ящиков этого стола, вместе с распиской, иначе я не понимаю, зачем было покупать такой красивый предмет меблировки, если не запирать в него драгоценности. Возможно также, что вы держите в столе и свой пистолет, поэтому предупреждаю вас, если вы нажмете на курок быстрее меня: дома я оставила письмо родителям, в котором подробно описала, куда и зачем я поехала.

— Если бы у меня была дочь, похожая на вас, я бы сгорел со стыда! — с чувством сказал мистер Голдхангер.

— Чепуха! — заметила Софи. — Вы бы, вероятно, очень гордились мной и научили бы меня лазить по карнизам; если бы у вас была дочь, похожая на меня, она бы подметала для вас полы и стирала бы ваши рубашки, так что вы выглядели бы гораздо лучше, чем сейчас. Прошу, не заставляйте меня больше ждать, я очень устала от разговора с вами и, конечно, с самого начала считала вас ужасным занудой.

Мистера Голдхангера называли негодяем, кровопийцей, жуликом, дьяволом, вампиром и множеством других нелестных имен, но никто никогда не говорил ему, что он ужасный зануда, и ни одна из его жертв не смотрела на него с таким веселым пренебрежением.

Он бы хотел сжать свои длинные, костлявые пальцы на горле Софи и медленно выдавливать из нее жизнь. Но Софи держала пистолет, так что вместо этого он отпер ящик стола и дрожащей рукой стал искать в нем требуемое. Найдя, он швырнул кольцо и клочок бумаги через стол и сказал:

— Деньги! Отдайте мне мои деньги!

Софи взяла расписку и прочитала ее, затем она убрала ее вместе с кольцом в муфту, вытащила из этого вместительного хранилища пачку банкнот и положила ее на стол.

— Вот они, — сказала она.

Механически он стал пересчитывать купюры. Софи поднялась.

— А теперь будьте так добры, поверните свой стул спинкой к двери.

Мистер Голдхангер чуть не зарычал на нее, но подчинился этой просьбе, бросив через плечо:

— Вам нечего бояться! Я очень рад видеть, как вы уходите! — Затем, кипя от ярости, он добавил. — Нищенка!

Софи довольно усмехнулась. Вставив ключ в замочную скважину и поворачивая его, она сказала:

— Да, полагаю, что я предпочла бы быть нищенкой, чем пугалом, завернутым в простыню, чтобы нагонять страх на глупых мальчишек!

— Пугалом? — повторил мистер Голдхангер. — Пугалом?

Но его нежеланная гостья уже ушла.

XII

Когда этим вечером Хьюберт поднимался вверх по лестнице, он встретил Софи, спускающуюся из классной. Она сказала:

— Хьюберт! Ты-то мне и нужен! Подожди, у меня кое-что есть для тебя!

Она пошла в свою комнату и одну-две минуты спустя с озорным видом вернулась и сказала:

— Закрой глаза и протяни руку!

— Софи, это что-то страшное? — подозрительно спросил он.

— Конечно, нет!

— У тебя такой вид, будто ты собираешься разыграть меня, — сказал он, но все же послушно закрыл глаза и протянул руку. Софи положила в нее его расписку и кольцо и разрешила ему открыть глаза. Он подчинился, но увидев. что у него в руке, испытал такой сильный шок, что выронил кольцо.

— Софи!

— Какой ты неловкий! — заметила она. — Не забудь сжечь эту дурацкую бумажку! Я чуть не сделала это сама, потому что в твоем духе оставить ее в кармане на память, но потом я подумала, что ты сам захочешь увидеть ее, чтобы удостовериться.

Он нагнулся за кольцом.

— Н-но, Софи, как… кто… как это попало к тебе?

— От мистера Голдхангера, конечно же.

Он судорожно вздохнул.

— От мистера… Ты ведь не ездила к этому старому дьяволу! Ты не могла так поступить!

— Нет, ездила. Что должно было остановить меня?

— О Боже! — воскликнул он.

Он схватил ее за руку и резко сказал:

— Почему он отдал тебе это? Ты заплатила ему то, что я задолжал?

— О, не думай об этом! У меня случайно оказались с собой пятьсот фунтов; полагаю, когда-нибудь ты вернешь их мне. Глупости, не надо возмущаться!

— Софи, я не могу примириться с этим! — сказал он сдавленным голосом. — Кроме того, он ссудил мне за пятнадцать процентов ежемесячно. А я отлично знаю, что он не отдал бы мою расписку, пока не получил бы сполна все, что ему причитается! Софи, расскажи мне правду!

— Я уже рассказала тебе. Конечно, он был не в восторге, но был вынужден поступить так, как хотела я, потому что я пообещала, что в противном случае пойду на Боу-Стрит. Мне кажется, ты был прав в отношении его, Хьюберт! Он, вероятно, связан со всеми ворами в Лондоне, потому что как только я произнесла свою угрозу, я заметила, как он встревожился; было очевидно, что он совсем не хотел, чтобы судейские обратили внимание на него.

— Голдхангер позволил так запугать себя, что отдал это? Голдхангер? — недоверчиво сказал Хьюберт.

— Ну, а что он мог сделать? Я сказала ему, что нелепо полагать, будто у тебя будут какие-нибудь большие неприятности, если все станет известно; к тому же он знал, что если бы я пошла на Боу-Стрит, он бы уже не смог вернуть ни пенни своих денег.

— Ты и этот скользкий негодяй! Тебе разве не было страшно, Софи? — удивленно спросил он.

— Нет, ничуть. Знаешь, я совсем не эмоциональна! — добавила она извиняющимся голосом. — Сэр Горас говорит, что это поразительно и совсем не по-женски. По правде говоря, мне Голдхангер показался смешным. Эль Моро испугал меня гораздо сильнее! Он был разбойник и страшный негодяй! Однажды ночью, когда сэр Горас был в отъезде, он со своими людьми вломился в наш дом… впрочем, это неважно! Что может быть утомительнее, чем люди, постоянно рассказывающие о своих приключениях!

— Софи, он мог причинить тебе какой-нибудь вред!

— Да, но у меня с собой был пистолет, и он очень скоро осознал это! — пояснила она.

— Софи, Софи, что мне теперь делать? — воскликнул он.

— Ничего. Больше нечего делать. Мне надо идти, а то я опоздаю к обеду. Не забудь сжечь эту бумагу!

Она ушла в свою комнату, не слушая его сбивчивые благодарности и протесты, а так как он не видел ее одну в этот вечер, ему не удалось повторить их. После обеда он отправился на вечеринку, но друзья нашли его очень задумчивым. Его мысли были печальны, и хотя вначале чувство освобождения от гнетущего долга Голдхангеру было всеподавляющим, вскоре оно сменилось, как только он тщательно обдумал все дело, очень неудобным ощущением вины. То, что Софи — обычная женщина (к тому же младше его) — не только выплатила его долг, но из-за него побывала у такого человека, как Голдхангер, заставляло его корчиться на стуле. «Блю Руин» мало способствовало прояснению его разума, и когда ранним утром он вернулся на Беркли-Сквер, он был так же далек от решения этой новой проблемы, как и минувшим вечером. В его голове засела одна мысль, что каким-нибудь, неизвестным пока, образом он должен немедленно вернуть кузине пятьсот фунтов.

На следующее утро мистер Ривенхол вернулся из Лейчестершира и появился на Беркли-Сквер в самый неподходящий момент. Джейн Сторридж, чью бдительность не учла Софи, не только обнаружила исчезновение бриллиантовых капелек из шкатулки своей госпожи, но подняла такой шум и крик в помещении для слуг, что экономка миссис Ладсток сочла нужным пойти к леди Омберсли и заявить ей, что хотя она ничего не знает о слугах, которые были наняты во время бала, она смертью клянется, что ни одна из горничных под ее началом не трогала серьги мисс Софи. И, кроме того, заметила она, нельзя никого осуждать за замечание, что мисс Сторридж более тщательно будет следить за драгоценностями своей достойнейшей госпожи. Дассет знал о подозрениях Джейн Сторридж и всем своим видом выражал такую обиду, что леди Омберсли встревожилась, поняв, что стоит на краю домашней катастрофы. Она послала за Джейн Сторридж, и мистер Ривенхол успел как раз к концу разговора между тремя слугами; разговора столь холодно-любезного и столь полного завуалированными намеками, что бедная леди Омберсли пришла в ужас. Прежде чем мистер Ривенхол успел потребовать разъяснений, вошла Софи в платье для прогулок: они с Сили уезжают за покупками и не будет ли у тети каких-либо поручений. Леди Омберсли с облегчением приветствовала ее и немедленно поинтересовалась, почему она не рассказала о пропаже своих сережек.

Софи не вздрогнула, но на ее щеках появился слабый румянец. С полным самообладанием она ответила:

— Но, дорогая сударыня, у меня не пропадали серьги. С чего вы это взяли?

— О, любовь моя, твоя горничная говорит, что бриллиантовые капельки исчезли из твоей шкатулки, а я не позволю, чтобы такое происходило в этом доме!

Софи наклонилась поцеловать ее в щеку.

— Тетушка Лиззи, простите меня! Я виновата. По забывчивости я не предупредила Джейн! Они не исчезли. Я отвезла их к ювелиру, чтобы их почистили и вновь вставили в оправу. Одна из застежек сломалась. Как глупо с твоей стороны беспокоить ее светлость, Джейн, не спросив прежде у меня, не знаю ли я, где серьги!

— Почистить? — вскричала мисс Сторридж. — Но зачем, мисс Софи, ведь я возила все ваши драгоценности к Ранделлу и Бриджу для чистки, как только мы приехали в Лондон!

— Да, но на балу эти сережки показались мне очень тусклыми, — ответила Софи. — Джейн, а теперь уходи; ты уже достаточно надоела ее светлости.

Софи чувствовала взгляд кузена на своем лице и, украдкой посмотрев в его сторону, заметила в его глазах нежелательное для себя любопытство. Однако он ничего не сказал, так что избавившись от своей горничной и удостоверившись, что у ее тети нет никаких поручений, она вышла, искренне надеясь, что ни ее кузен, ни его мать не заметят продолжительного отсутствия бриллиантовых сережек.

Но на следующее утро, когда она с леди Омберсли, Сесилией, Селиной и Хьюбертом садилась завтракать, мистер Ривенхол вошел в комнату и протянул ей небольшой сверток.

— Твои серьги, кузина, — коротко сказал он. — Полагаю, ты останешься довольна тем, как их почистили.

Единственный раз в жизни Софи утратила способность говорить. К счастью, он не ждал никакого ответа, отвернулся, чтобы отрезать себе кусок ветчины, и заговорил с матерью, интересуясь, не собирается ли она пожить этим летом в Брайтоне. Леди Омберсли переадресовала этот вопрос Софи. Сама она не очень хорошо чувствовала себя в Брайтоне, но Регент сделал этот курорт таким модным, и если бы Софи захотела, они бы наняли на некоторое время там дом.

Сесилия, у которой были свои причины не уезжать из города, сказала:

— О мама, ты ведь всегда себя плохо чувствуешь в Брайтоне! Пожалуйста, не заставляй нас ехать туда! По-моему, нет ничего глупее, чем эти вечера в Павильоне, а эта ужасная изматывающая жара в комнатах!

У Софи тут же пропало всякое желание ехать туда; в оставшееся время прошло в обсуждении других вариантов поездки в Омберсли, в Торп или в Скарборо. Леди Омберсли рассказала, как она провела лето в Рамсгейте еще до того, как предпочтение Регентом Брайтона задвинуло этот курорт в тень.

Когда все встали из-за стола, Хьюберт, некоторое время безуспешно пытавшийся застать кузину в одиночестве, выпалил:

— Ты сейчас занята, Софи? Не хочешь ли немного прогуляться по саду?

— Спасибо! Немного позже, возможно! Чарльз, не уделишь ли ты мне минутку внимания, когда тебе будет удобно?

Он серьезно встретил ее прямой взгляд.

— Конечно! Прямо сейчас, если хочешь.

Леди Омберсли немного удивилась; а Селина воскликнула:

— Секреты! Интересно, уж не замышляете ли вы заговор? Одобрим ли мы его?

— Ничего столь захватывающего, — небрежно ответила Софи. — Просто Чарльз выполнял одну мою просьбу.

Они прошли через холл в библиотеку. Софи была не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому как только он закрыл дверь, она без предисловий сказала:

— Теперь будь добр, объясни мне, что это значит! Как ты узнал, что я продала свои серьги, и почему ты — как я предполагаю — выкупил их для меня?

— Я выкупил их, потому что смог придумать лишь две причины, которые могли бы заставить тебя расстаться с ними.

— Неужели! И что же это за причины, кузен Чарльз?

— Я не видел счетов за бал, но у меня есть некоторый опыт в этих делах, и я могу более-менее точно предположить общую сумму. Если это и есть причина, то я ничем не буду помогать тебе. Ты ведь знаешь, что приготовления к балу не нравились мне с самого начала.

— Дорогой мой Чарльз, у меня много расходов, о которых ты даже не подозреваешь. Знаешь, ты абсурден!

— Не думаю, что у тебя есть какие-нибудь расходы, которые твой отец не сможет оплатить.

Она немного помолчала, а затем сказала:

— Ты еще не назвал мне вторую причину.

Он, нахмурив брови, посмотрел на нее.

— Боюсь, что ты одолжила деньги Хьюберту.

— Боже милосердный! Выбрось это из головы! — воскликнула она, смеясь. — Ради Бога, зачем мне это делать?

— Надеюсь, что так. Этот молодой глупец был с друзьями, по которым плачет тюрьма, в Ньюмаркете. Он проиграл там много денег?

— Если бы это случилось, он бы скорее рассказал тебе чем мне!

Он подошел к своему столу и рассеянно стал перекладывать бумажки, лежащие на нем.

— Быть может, он побоялся рассказать мне, — сказал он.

А затем, подняв глаза, спросил:

— Так ведь?

— Мне нужны были деньги по причинам, которые тебя не касаются, — ответила она. — Должна заметить тебе, Чарльз, что ты не ответил еще на мой вопрос. Как ты догадался, что я продала серьги?

— Это была не догадка, я знал.

— Откуда? Полагаю, ты не прятался в магазине?

— Нет, не прятался. Вчера по дороге домой я заехал на Брук-Стрит и увиделся с мисс Рекстон, — он помедлил и снова взглянул на кузину. — Ты должна понять, что мисс Рекстон посчитала своим долгом рассказать мне о своем опасении, что у тебя какие-то затруднения! Когда ты заключала сделку, она с леди Бринклоу была в магазине Ранделлз и Бриджа. Бридж не очень плотно закрыл дверь своего кабинета; мисс Рекстон узнала твой голос и не смогла удержаться от соблазна послушать, что ты говоришь Бриджу.

Ее рука, лежавшая на спинке кресла, сжалась в кулак на полированном дереве, но мгновение спустя снова расслабилась. Голосом, лишенным всяких эмоций, она сказала:

— Заботливость мисс Рекстон безгранична. Как мило с ее стороны интересоваться моими делами! Полагаю, лишь деликатность заставила ее говорить не со мной, а с тобой.

Он вспыхнул.

— Не забывай, что я помолвлен с мисс Рекстон. При данных обстоятельствах она сочла своим долгом обо всем рассказать мне. Она подумала, что состоит с тобой не в таких отношениях, чтобы спросить у тебя разъяснения.

— Да, это абсолютно верно, — согласилась Софи. — Никто из вас, мой дорогой кузен, не состоит со мной в таких отношениях! И если ты собираешься спрашивать у меня объяснений моих поступков, позволь мне послать тебя к черту!

Он улыбнулся.

— В таком случае, наверно, к лучшему, что Эжени сама не рискнула обратиться к тебе, потому что ее бы очень шокировало, если бы ее послали к черту! А ты всегда говоришь как твой отец, когда выходишь из себя, Софи?

— Нет, не всегда. Прошу прощения! Но это было просто невыносимо!

— Да, наверное, но я бы ни о чем не спросил тебя, если бы ты сама не искала этого разговора.

— Оставь в покое мисс Рекстон! Что же касается выкупа моих сережек, Боже мой, в какое затруднительное положение ты меня поставил!

Пока она говорила, позади нее открылась дверь, и Хьюберт вошел в комнату. Он был неестественно бледен, но полон решимости. Он отрывисто произнес:

— Прошу прощения, но я целый день хотел поговорить с тобой, Софи, и… и с тобой, Чарльз! Поэтому я пришел!

Мистер Ривенхол не сказал ни слова и даже не посмотрел на него своим пронзительным взглядом, но Софи обернулась и протянула руку.

— Да, пожалуйста, входи, Хьюберт! — сказала она, улыбнувшись ему.

Он взял ее за руку и судорожно сжал ее.

— Сесилия рассказала мне про твои серьги и про суматоху… Софи, что это значит? Если то, что я думаю!.. Я не могу и не буду мириться с этим! Я лучше во всем признаюсь Чарльзу!

Прежде чем забрать руку, она вернула ему пожатие. Затем мягко сказала:

— Ты же знаешь, Хьюберт, я всегда считала, что ты совершаешь ошибку, скрывая это от Чарльза. Однажды мистер Вичболд сказал мне, что если попадет в беду, то первым, к кому он обратится, будет Чарльз. И если он может доверять ему, насколько больше у тебя оснований поступать так же! Убеждена, что вы успешно справитесь без меня, поэтому я оставлю вас.

Она не посмотрела на мистера Ривенхола, чтобы узнать, какой эффект ее слова произвели на него, и быстро вышла из комнаты.

А эффект был; мистер Ривенхол тихо сказал:

— Думаю, что я догадываюсь, но все же скажи мне! Ньюмаркет?

— Хуже! О да, я проигрался в Ньюмаркете, но это лишь малая часть всего! — ответил Хьюберт.

Мистер Ривенхол кивнул на стул.

— Садись. Рассказывай, что хуже?

Хьюберт не последовал этому приглашению. Страх заставил его прибегнуть к воинственному тону, который, однако, ничуть не выражал его чувств.

— Ты, вероятно, знаешь, что в прошлом году я рассказал тебе не о всех своих долгах!

— Глупец! — бесстрастно прокомментировал его брат.

— Знаю, но ты сказал… Да ладно, не имеет смысла говорить об этом сейчас!

— Ты бы должен знать, что когда я в гневе, я не всегда говорю то, что думаю. Как бы там ни было, во всем виноват мой язык, я очень сожалею. Продолжай!

— Я знаю, что должен был рассказать тебе, — пробормотал Хьюберт. — И если бы ты знал, как я жалею, что не сделал этого… — Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжал. — Я думал, что смогу выпутаться. Я… тебе это не понравится! Не надо говорить мне, что это плохо, я и сам знаю! Но другие ребята…

— Ну ладно! В таком случае, я не буду говорить тебе, что это плохо. Позволь мне, однако, узнать, что произошло, так как я по-прежнему нахожусь в неведении!

— Я поехал с… одним знакомым… в… в одно место на Пэл Мэл. А потом на улицу Святого Джеймса. Рулетка и французские азартные игры! Я проиграл дьявольскую сумму!

— О Боже! — пронзительно воскликнул мистер Ривенхол. — Разве у нас в семье этого еще недостаточно?

Горечь в его голосе, который внезапно стал резким, заставила Хьюберта вздрогнуть и спрятаться за завесу угрюмости.

— Я знал, что ты придешь в ярость, но я не понимаю, чем это было так уж плохо! Очень жаль, что мне столь сильно не везло, но в конце концов, все ведь играют!

Одно мгновение казалось, что его брат съязвит, но тот сдержал себя; вместо этого он подошел к окну и, хмурясь, стал смотреть на улицу. После паузы он отрывисто сказал:

— Ты знаешь полную сумму карточных долгов отца?

Хьюберт удивился, так как эта тема никогда не обсуждалась между ними. Он ответил:

— Нет. То есть, я, конечно, знаю, что она довольно значительна, но я никогда не слышал точной цифры.

Мистер Ривенхол сказал ему.

Хьюберт ошеломленно молчал, но потом произнес:

— Но… но… Боже, Чарльз! Ты… ты не разыгрываешь меня?

Мистер Ривенхол издал короткий смешок.

— Но… Чарльз, ты ведь не заплатил это?

— С трудом. Я погасил часть долга, но имущество все еще заложено. Мне не стоит посвящать тебя в это. Теперь, когда отец передал управление мне, я надеюсь, что смогу вытащить семью из реки Тик. Но улаживание дел с кредитами, поиск путей и способов выкрутиться делают мою жизнь дьявольски трудной!

— О Боже, я думаю! Послушай, Чарльз, мне чертовски жаль, что я еще добавил к твоим проблемам!

Мистер Ривенхол вернулся к столу.

— Да, я знаю. Твой долг не играет особой роли, но если страсть к игре у тебя в крови…

— Нет! Не бойся этого, карты не привлекают меня и, уверяю тебя, у меня нет ни малейшего желания снова идти в эти проклятые игорные дома!

Хьюберт прошелся по комнате, постепенно морщины прочертили его лоб. Он внезапно остановился и воскликнул:

— Почему ты мне не сказал раньше? Черт возьми! Я не ребенок! Ты должен был сказать мне!

Мистер Ривенхол, чуть улыбнувшись, посмотрел на него.

— Да, наверно, я должен был это сделать, — мягко сказал он. — Но чем меньше людей знает, тем лучше. Даже маме известно не все.

— Маме! Нет, конечно! Я думаю! Но я имел право знать, а вместо этого вел себя, как… Это так похоже на тебя, Чарльз взваливать все на свои плечи и думать, что никто, кроме тебя, не сможет справиться! Есть ведь не меньше дюжины способов, как я могу помочь тебе! Я думаю, что должен бросить Оксфорд и найти какую-нибудь приличную работу, или вступить в армию… нет, это не подходит, а то тебе придется покупать мне звание, и даже, если я завербуюсь не в кавалерию и не в гвардию…

— Нет, конечно, это не подходит! — прервал его брат, очень тронутый. — Ты сделаешь мне одолжение, если останешься там, где ты сейчас! Мы еще не дошли до края пропасти. К чему же, по-твоему, юный идиот с куриными мозгами, я стремлюсь, как не к тому, чтобы избавить тебя, Теодора и девочек от последствий отцовского безрассудства? Если ты хочешь помочь мне управлять имуществом, я не имею ничего против и буду очень благодарен тебе, так как Экингтон уже не справляется. Я не могу отказаться от его услуг, так как он провел с нами столько лет, что это разобьет ему сердце, но от него мало пользы, а в юном Бэдсее я еще не очень уверен. Ты разбираешься в делах?

— Нет пока, но скоро научусь! — решительно ответил Хьюберт. — Когда я приеду на длинные каникулы, ты научишь меня. И учти, Чарльз! Ничего не скрывать от меня!

— Хорошо. Но, видишь ли, ты еще кое-что скрываешь от меня. Куда ты дел все эти деньги? Вероятно, довольно давно?

— На рождество. Мне, наверно, лучше открыть тебе все! Я пошел к негодяю-ростовщику и занял у него на шесть месяцев пятьсот фунтов. Я думал, что выигрыш в Ньюмаркете покроет эту сумму и даже больше. Но проклятая кляча осталась без места!

Он увидел лицо брата и сказал:

— Не надо так смотреть! Я поклялся, что больше ни разу в жизни не буду играть! Конечно, мне следовало в первую очередь прийти к тебе, но…

— Ты должен был прийти ко мне, и в том, что случилось, больше моей вины, чем твоей!

— Ах, нет, не думаю! — недовольно сказал Хьюберт. — Думаю, что если бы я лучше тебя знал, я бы так и поступил. С самого начала Софи говорила мне так сделать и, Боже, если бы я подозревал, что она замышляет, я побежал бы к тебе со всех ног!

— То есть, ты не просил у нее денег!

— Боже мой, нет! Чарльз, как ты мог подумать, что я займу у Софи?

— Я так не думал. Но я также и не думал, что мы так плохо знаем друг друга, что… Ладно, неважно! Как обо всем узнала Софи, и, если ты не одалживал у нее деньги, почему она продала свои серьги?

— Она предполагала, что я попал в беду. И заставила меня все рассказать ей, а когда я сказал, что тебе лучше не говорить ни слова, она предложила мне деньги. Конечно же, я отказался! Но она знала, где живет Голдхангер и, ничего мне не сказав, поехала к нему и забрала у него мою расписку и кольцо. Понимаешь, мне пришлось заложить изумруд дедушки Стэнтона-Лейси. Не знаю, как ей это удалось, так как она клянется, что не заплатила старому черту ни пенни процентов. Она самая грозная девушка! Но ты ведь понимаешь, я не могу смириться с этим!

— Софи ездила к ростовщику? — недоверчиво переспросил мистер Ривенхол. — Ерунда! Она не могла отколоть такое!

— Ну, она говорит это, а Софи не из тех, кто рассказывает сказки! — заявил Хьюберт.

Некоторое время спустя, мистер Ривенхол нашел Софи, которая читала в желтой гостиной. Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь и прямо сказал:

— Кажется, я в большом долгу перед тобой, кузина. Да, Хьюберт мне все рассказал. Просто не представляю, что тебе сказать.

— Ты ничего мне не должен, — ответила Софи. — Ты вернул мне мои серьги! В общем-то и нечего больше говорить! Ты знаешь, что мисс Рекстон сейчас в гостиной с твоей матерью? Там также и лорд Бромфорд, вот почему я искала здесь убежища.

— Нет, много чего надо сказать, — игнорируя это, ответил он. — Боже, почему ты не рассказала мне?

— Я твердо уверена, что ты не ожидал, чтобы я предала доверие Хьюберта. Однако не думай, что я одобряла то, что он держал тебя в неведении. Я очень искренне советовала ему рассказать тебе о своих проблемах, но, казалось, он так боялся этого, что я не могла настаивать.

Она заметила, что его лицо посуровело, и добавила:

— Думаю, так всегда происходит между братьями, у которых большая разница в возрасте. К тому же порой ты бываешь очень страшным, не так ли?

— Да, наверно. Ты не думай, я благодарен тебе, Софи! Не знаю, каким образом ты узнала о заварухе, в которую он попал…

— О, это было не трудно! Еще тогда, когда я только приехала в Лондон, беднягу одолевали кошмары! А после его возвращения из Ньюмаркета было ясно, что нечто ужасное сразило его. Он не хотел доверяться мне, но угроза рассказать тебе о моих подозрениях сломила его глупое упорство.

Он пристально посмотрел на нее, его глаза блеснули.

— Я отлично знаю, что это я должен был заметить, что что-то терзает Хьюберта!

Он был заметно подавлен; она сказала:

— У тебя ведь много забот помимо этой. Мужчины не так наблюдательны, как женщины. Я очень рада, что он, наконец, все рассказал тебе. Перестань думать об этом! Он получил хороший урок и, я уверена, больше никогда не попадет в такую беду.

— Надеюсь, ты права. Я привык считать, что он легкомыслен, как… В общем, я привык считать его легкомысленным, но теперь я с радостью вижу, что ошибался! Но, Софи, я до сих пор знаю не все об этом прискорбном деле! Кого ты посвятила в него?

— Клянусь честью, никого! — уверила она его. — Я все тщательно обдумала, и, хотя сначала мне очень хотелось спросить совета у отцовского адвоката, я вскоре отказалась от этой мысли. Я ни к кому не могла обратиться без того, чтобы упомянуть Хьюберта. Поэтому я справилась сама!

— Софи, ты ведь не ездила в одиночку к этому типу!

— Почему бы нет. Ах, я знаю, что это было ужасно легкомысленно и дерзко с моей стороны, но я ведь думала, что никто не узнает! И кроме того, я знала, как бы тебе не понравилось, если бы дела Хьюберта стали известны за пределами нашего тесного круга.

Она увидела, что он не верит ей и вопросительно подняла брови.

— Хьюберт достаточно рассказал мне о Голдхангере, чтобы понять, что это за человек! — сказал он. — Не говори, что он добровольно выпустил из рук расписку и ценный залог лишь за первоначальную сумму!

Она улыбнулась.

— Совсем не добровольно! Но только подумай, в какое положение он попал! Он ссудил деньги несовершеннолетнему и по закону не мог получить ни пенни назад. Думаю, он обрадовался даже первоначальной сумме. Как только я сказала, что пойду на Боу-Стрит, — небольшой блеф — заметила, что он встревожен. Мой дорогой Чарльз, я просто не представляю, почему Хьюберт так панически боялся его! Привидение, которым пугают детишек!

Он, нахмурив брови, наклонился к ней.

— Это звучит как сказка, Софи! Насколько я понял, это был не простой ростовщик, а отъявленный негодяй! Уж не хочешь ли ты сказать, что он не сделал ни малейшей попытки вырвать у тебя свои проценты?

— Ну, он пытался запугать меня, чтобы я заплатила ему или отдала свои жемчужные серьги. Но Хьюберт предупредил меня, какого сорта этот человек, и я предусмотрительно взяла с собой пистолет.

— Что?

Она удивилась и вновь подняла брови.

— Мой пистолет, — повторила она.

Он вновь не поверил ей.

— Чушь! Скажи мне правду! Ты же не будешь уверять, что носишь с собой пистолет! Говорю тебе, я не верю в это!

Она быстро вскочила, в глазах зажглись искры.

— Неужели? Подожди! Я скоро вернусь!

Она выбежала из комнаты, но вскоре вернулась, держа в руке отделанный серебром пистолет.

— Ты и теперь не веришь, Чарльз? Не веришь? — спросила она.

Он уставился на оружие.

— Боже мой! Ты?

Он протянул руку, как бы собираясь взять у нее пистолет, но она спрятала его за спину.

— Осторожно! Он заряжен!

Он нетерпеливо ответил:

— Дай мне взглянуть на него!

— Сэр Горас, — вызывающе сказала Софи, — всегда советовал мне быть осторожной и не давать пистолет в руки тем, в чьем умении я не уверена.

Пораженный мистер Ривенхол мгновение удивленно пялился на нее. Он пытался сдержать себя. Затем он бросился к камину и схватил пригласительную открытку, засунутую за уголок большого позолоченного зеркала.

— Держи это, встань здесь и дай мне пистолет! — скомандовал он.

Софи засмеялась и подчинилась, бесстрашно встав спиной к стене и держа открытку за уголок.

— Предупреждаю, он немного забирает влево! — хладнокровно сказала она.

Он побелел от гнева оттого, что она усомнилась в его способности управиться с пистолетом, поднял пистолет, и тут немного овладел собой. Затем медленно опустил руку и сказал:

— Я не могу! Просто не могу стрелять!

— Малодушие! — поддразнила Софи.

Он бросил ей неприязненный взгляд, сделал шаг вперед, взял открытку у нее из рук и прикрепил ее на стене возле картины. С большим интересом Софи наблюдала, как он отошел в другой конец комнаты, повернулся, вскинул руку и выстрелил. Выстрел оглушительно прозвучал в ограниченном пространстве комнаты, пуля, зацепив край открытки, застряла в стене.

— Я ведь говорила, что он забирает влево, — напомнила ему Софи, критически изучая его работу. — Зарядим его снова, чтобы я могла показать, на что я способна?

Они посмотрели друг на друга. Чудовищность его поведения внезапно дошла до мистера Ривенхола, и он начал хохотать.

— Софи, ты… ты чертовка!

Это рассмешило Софи, так что когда пару минут спустя в комнату вбежали испуганные люди, они увидели сцену бездержного веселья. Леди Омберсли, Сесилия, мисс Рекстон, лорд Бромфорд, Хьюберт, один из лакеев и две горничные столпились в дверях, ожидая увидеть последствия ужасной трагедии.

— Я мог убить тебя, Софи! — сказал мистер Ривенхол.

— Несправедливо! Я разве просила тебя делать это? — заметила она. — Дорогая тетушка Лиззи, не надо так тревожиться! Чарльз просто… просто хотел удостовериться, что мой пистолет в порядке!

К этому времени почти все присутствующие разглядели дырку в стене. Леди Омберсли, уцепившись для поддержки за руку Хьюберта, слабо произнесла:

— Чарльз, ты сошел с ума?

Он немного виновато взглянул на разрушение, которое учинил.

— Должно быть. Однако повреждение можно быстро исправить. Он действительно забирает влево, Софи. Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как ты стреляешь! Жаль, что я не могу взять тебя к Мэнтону!

— Это пистолет Софи? — спросил сильно заинтересованный Хьюберт. — Клянусь Юпитером, Софи, ты становишься все совершеннее! Но что тебя заставило, Чарльз, стрелять здесь? Ты, бесспорно, сошел с ума!

— Это, наверно, был несчастный случай, — заявил лорд Бромфорд. — Разумный человек, а мы не можем не отнести Ривенхола к их числу, не станет намеренно палить из пистолета в присутствии дамы. Моя дорогая мисс Стэнтон-Лейси, вы очень испугались! Иначе и быть не может. Прошу вас, вам надо немного отдохнуть!

— Я не столь малодушна! — ответила Софи, ее глаза еще искрились от смеха. — Чарльз подтвердит, если он благородный человек, что я не вздрогнула и не подпрыгнула! Сэр Горас отучил меня от этой дурацкой привычки, внезапно хлопая у меня над ухом!

— Уверена, вы в любых обстоятельствах послужите всем нам примером! — кисло сказала мисс Рекстон. — Можно лишь завидовать вашим стальным нервам! Я, увы, сделана из более слабого материала и, должна признаться, была очень испугана этим неслыханным шумом в доме. Не знаю, что с тобой случилось, Чарльз. О, это ведь, кажется, пистолет мисс Стэнтон-Лейси; она показывала тебе свое мастерство?

— Наоборот! Это я непростительно не попал в цель. Можно я вычищу его для тебя, Софи?

Она покачала головой и протянула руку за пистолетом.

— Благодарю, но я предпочитаю чистить и заряжать его сама.

— Заряжать его? — задохнулась леди Омберсли. — Софи, ты ведь, конечно же, не собираешься снова зарядить эту ужасную штуковину?

Хьюберт рассмеялся.

— Я говорил, что она грозная девушка, Чарльз! Софи, ты всегда держишь пистолет заряженным?

— Да, какая польза от незаряженного, и кто знает, когда он может понадобиться? Ты ведь знаешь, как непросто заряжать! Полагаю, Чарльз мгновенно может это сделать, но я не могу!

Чарльз отдал ей пистолет.

— Если этим летом мы поедем в Омберсли, то мы с тобой устроим соревнование, — сказал он. Когда их руки встретились и она взяла пистолет, он на мгновение задержал ее руку. — Невероятно! — сказал он уже значительно тише. — Я прошу у тебя прощения… и благодарю тебя!

XIII

Неудивительно, что этот инцидент пришелся мисс Рекстон не по душе. Понимание, возникшее между мистером Ривенхолом и его кузиной, совсем не нравилось ей, так как, хоть она и не любила его и, бесспорно, считала, что такое чувство унизит ее достоинство, она твердо решила выйти за него замуж и была достаточно женщиной; чтобы обижаться на малейшие знаки внимания, которые он оказывал другой.

Судьба не улыбалась мисс Рекстон. В юности она была помолвлена с дворянином безупречного происхождения, владевшим порядочным состоянием, но прежде чем она успела выйти за него, он умер от оспы. Несколько достойных джентльменов предпринимали слабые попытки поволочиться за ней в течение ее первых двух сезонов на ярмарке невест, так как она была привлекательной девушкой с привлекательным приданым; но по необъяснимым причинам ни один из них не добрался до финиша, как грубо выразился ее старший брат лорд Орсет. Предложение мистера Ривенхола пришлось ко времени, когда она уже стала опасаться, что останется не у дел, и поэтому было с благодарностью принято. Мисс Рекстон, воспитанная в строжайших правилах, никогда не предавалась романтическим мечтам и без колебаний сообщила отцу, что желает принять предложение мистера Ривенхола. Лорд Бринклоу испытывал сильнейшую антипатию к лорду Омберсли и, ни секунды не раздумывая, отказал бы мистеру Ривенхолу, если бы не счастливая смерть Мэтью Ривенхола. Богатством старого набоба не мог пренебречь даже самый ханжеский пэр. Лорд Бринклоу сообщил дочери, что благословляет ее на брак с Чарльзом Ривенхолом; а леди Бринклоу — еще более строгая моралистка, чем ее супруг, — указала Эжени на ее обязанности и средства, которыми она сможет отвратить Чарльза от его пропащей семьи.

С этого времени мисс Рекстон, как способная ученица, не упускала возможности самым тактичным образом указать Чарльзу на отдельные проступки и общую непривлекательность его отца, братьев и сестер. Ею руководили чистейшие побуждения; она считала, что легкомыслие лорда Омберсли и Хьюберта ущемляет интересы Чарльза; она искренне презирала леди Омберсли и столь же искренне выступала против чрезмерной чувствительности Сесилии, которая выразилась в мечтах о браке с безденежным младшим сыном семьи. Отвращение Чарльза от его семьи казалось ей ее первейшей целью, но порой ее соблазняла мысль вырвать всю семью Омберсли из пучины неприличия, в которую та низверглась. Так как она стала невестой мистера Ривенхола тогда, когда он был в сильном раздражении из-за выходок отца, ее кроткие слова упали на плодородную почву. От природы неспособная веселиться, воспитанная к тому же в очень унылых принципах, мисс Рекстон могла расценить живое стремление этой семьи к развлечениям лишь как пагубное. Чарльз, изнемогающий в борьбе с бесконечным потоком счетов, склонен был соглашаться с ней. Однако с появлением Софи его чувства, казалось, изменились. Мисс Рекстон не могла недооценивать разрушительного влияния Софи на характер Чарльза; а так как, несмотря на свою ученость, она была не очень мудра, ее попытки нейтрализовать это влияние привели к обратному результату. Когда она спросила, объяснила ли ему Софи свой визит к Ранделлу и Бриджу, и он, воздавая должное кузине, рассказал ей лишь часть правды, ее злой гений заставил ее указать на абсолютную ненадежность Хьюберта, на его схожесть с отцом и на неблагоразумность, вопреки добрым стремлениям Софи, ее поведения в этом деле. Но мистера Ривенхола уже мучила совесть, и так как, при всех его недостатках, он был не из тех, кто толкует любой результат в свою пользу, эти замечания не нашли у него поддержки. Он сказал:

— Я виню себя. То, что мои запальчивые слова заставили Хьюберта предпочесть моей помощи любую другую, будет служить мне постоянным укором! Я должен благодарить кузину за то, что она показала мне, как я ошибался! Надеюсь, в будущем я смогу исправиться. Я не собирался… теперь я понимаю, насколько я был ему антипатичен! Я приложу все силы к тому, чтобы когда малыш Теодор вырастет, он не считал, что любым способом должен скрывать от меня свои трудности!

— Мой дорогой Чарльз, уверяю тебя, это излишняя чувствительность! — успокаивающе сказала мисс Рекстон. — Ты не отвечаешь за поведение своих братьев!

— Ошибаешься, Эжени. Я на шесть лет старше Хьюберта, а так как — кому, как не мне знать это, — отец никогда не побеспокоится ни о ком из нас, мой долг заботиться о младших! Я не боюсь говорить тебе об этом, ты ведь отлично знаешь о внутренних делах семьи!

Она без колебаний ответила:

— Я уверена, что ты всегда исполнял свой долг! Я видела, как ты старался привить своей семье более строгие правила поведения, понятия о дисциплине и долге. Хьюберт не мог сомневаться в твоих чувствах в связи с этим вопросом, и смотреть сквозь пальцы на его поведение — по-моему, очень неприличное — было бы неправильно. Вмешательство мисс Стэнтон-Лейси, бесспорно, от доброго сердца, было импульсивным, а не сознательным. И как бы ей ни было больно, все же ее первейшим долгом было рассказать обо всем тебе — и без промедления! То, как она выплатила его долг, лишь поощрит его склонность к игре. Полагаю, что это стало бы ей ясно после секундного размышления, но, увы, боюсь, что несмотря на все ее достоинства, мисс Стэнтон-Лейси не слишком умна!

Он уставился на нее, но она не смогла расшифровать странного выражения его глаз.

— Если бы Хьюберт доверил свою историю тебе, Эжени, ты бы пришла ко мне? — спросил он.

— Несомненно, — ответила она. — Не колеблясь ни секунды.

— Не колеблясь ни секунды! — повторил он. — Даже если бы он взял с тебя слово, что ты не выдашь его?

Она улыбнулась ему.

— Чарльз, это несусветная чепуха. Ведь это очевидный поступок! Моя забота о будущей карьере твоего брата должна была бы убедить меня, что единственный выход — рассказать о его проступке тебе. Такие губительные наклонности надо пресекать, а так как твой отец, судя по твоим словам, не беспокоится о…

Он, не извинившись, прервал ее.

— Такие чувства делают честь твоему рассудку, но не сердцу, Эжени! Ты — женщина; возможно, ты не понимаешь, что тайну, доверенную тебе, надо — надо — свято хранить! Я сказал, что желал бы, чтобы она рассказала мне, но это неправда! Я не хотел бы, чтобы кто-то выдавал чужую тайну. Боже, разве бы я сам смог?

Эти быстрые слова заставили ее покраснеть; она резко сказала:

— Интересно, а мисс Стэнтон-Лейси — полагаю, она тоже женщина — понимает это?

— Да, — ответил он, — понимает. Возможно, это результат ее воспитания! Оно превосходно! Может быть, она знала последствия своего поступка; может быть, пришла Хьюберту на помощь из великодушия. Я этого не знаю; я не спрашивал у нее! Конец оказался счастливым — значительно счастливее, чем если бы она обо всем рассказала мне! Но Хьюберт не такой человек, чтобы прятаться за спину кузины, он сам мне во всем признался!

Она улыбнулась.

— Боюсь, пристрастность делает тебя слепым, Чарльз! Как только ты узнал, что мисс Стэнтон-Лейси продала свои драгоценности, ты должен был обо всем догадаться! Если бы я не известила тебя о продаже, интересно, признался бы Хьюберт?

Он сурово сказал:

— Такая речь не делает тебе чести! Не понимаю, за что ты так несправедлива к Хьюберту или почему ты так настойчиво хочешь, чтобы я плохо о нем думал! Я действительно плохо думал о нем, и я ошибся! Это моя вина; я обращался с ним, как будто он еще ребенок, а я его наставник. Было бы намного лучше, если бы я посвятил его в свои заботы. Ничего бы не случилось, если бы мы с ним были друзьями. Он сказал мне: если бы я лучше тебя знал!.. Ты представляешь, что я почувствовал, услышав такое от собственного брата! — Он коротко хохотнул. — Нокдаун! Сам Джексон не смог бы сразить меня лучше!

— Боюсь, — сказала мисс Рекстон сладчайшим голосом, — я вряд ли пойму тебя, если ты станешь употреблять боксерские словечки, Чарльз. А твоя кузина с ее обширными познаниями, несомненно, оценила бы такой язык!

— Я бы ничуть этому не удивился! — раздраженно ответил он.

Даже воспитание не могло сдержать ее:

— Ты, кажется, питаешь какое-то необычайное чувство к мисс Стэнтон-Лейси!

— Я? — воскликнул он, как громом пораженный. — К Софи? О Господи! Я думал, что мое отношение к ней отлично известно! Боже, как бы я хотел избавиться от нее, но я не настолько предубежден, чтобы закрывать глаза на ее достоинства!

Она смягчилась.

— Нет, конечно, надеюсь, что я тоже! Как жаль, что она отказала лорду Бромфорду! Он прекрасный человек, все понимает и трезво смотрит на вещи, что, я полагаю, благотворно повлияет на любую женщину.

Она заметила, что он очень весело смотрит на нее, и добавила:

— Я думала, что ты собирался поощрить этот союз?

— Меня не касается, за кого Софи выйдет замуж! — сказал он. — Однако ее избранником никогда не будет Бромфорд! К счастью для него!

— Боюсь, леди Бромфорд думает так же, — сказала мисс Рекстон. — Она знакома с моей мамой, как ты знаешь, и я говорила с ней об этом. Она прекрасная женщина! Она поведала мне о слабом здоровье лорда Бромфорда и о своих страхах за него. Я не могла не посочувствовать ей! Нельзя отрицать, что твоя кузина не станет ему хорошей женой!

— Самой худшей! — сказал он, смеясь. — Одному Богу известно, почему такой человек решил влюбиться в Софи! Ты можешь представить, как Сесилия и Хьюберт насмехаются над ней из-за этого! А что за истории они сочиняют о его приключениях в Вест-Индии — даже моя мать хохотала до слез! Он самый смешной чудак в мире!

— Не могу согласиться с тобой, — сказала она. — Но даже если бы я согласилась, я не смогла бы слушать, не чувствуя боли за человека, из которого сделали посмешище.

Это порицание заставило мистера Ривенхола вспомнить об одном деле, которое требовало его немедленного отъезда. Он еще никогда так остро не чувствовал свое несогласие с невестой.

С другой стороны, он еще никогда не ощущал такого расположения к своей кузине, и это счастливое состояние длилось около недели. Оно внушило ему мысль исполнить высказанное ею желание увидеть игру Кембла. Не скрывая тот факт, что считает жеманство великого актера невыносимым, а его странное произношение губительным для сценического искусства, мистер Ривенхол заказал ложу в Ковент-Гарден и пригласил Софи, Сесилию и мистера Вичболда. Софи немного разочаровалась, увидев игру актера, о которой она слышала столько похвал, но в остальном вечер прошел очень приятно и закончился в «Звезде», фешенебельном отеле на улице Генриэтты. Там мистер Ривенхол, стараясь быть безупречным хозяином, заказал изысканный ужин в отдельную гостиную. У него было настолько хорошее настроение, что он удержался от презрительных замечаний по поводу игры Кембла. Мистер Вичборд был болтлив и любезен, Сесилия была очень красива, а Софи — весела, так что с самого начала завязался оживленный разговор. Когда в тот вечер Сесилия желала брату спокойной ночи, она сказала, что уже очень давно так не развлекалась.

— Я тоже, — ответил он. — Я считаю, что нам надо почаще выезжать вместе, Силли. Как думаешь, захочет ли кузина увидеть Кина? Кажется, он играет в новой пьесе в Лэйне.

Сесилия была уверена, что Софи захочет, но прежде чем мистер Ривенхол стал заботиться о билетах, хорошее взаимопонимание, установившееся между ним и Софи, стало заметно уменьшаться. Лорд Чарльбери, послушно следовавший рекомендациям своей наставницы, попросил леди Омберсли о чести устроить небольшой театральный вечер для нее, ее дочери и ее племянницы. Мистер Ривенхол очень благосклонно отнесся к этому проекту, но когда позднее выяснилось, что приглашен также и мистер Фонхоуп, его настроение претерпело сильное изменение. Вечер удался на славу! Даже леди Омберсли, которая заметно расстроилась, узнав о неожиданном присутствии мистера Фонхоупа, поддалась объединенным усилиям хозяина и его друга, генерала Ретфорда, приглашенного специально для нее, отвлекать от мрачных мыслей. Пьеса оказалась изумительной; Кин играл превосходно; вечер завершился изысканнейшим ужином в «Пьяцце». В общих чертах о вечере мистер Ривенхол услышал от своей матери, но кое-что добавила Сесилия, которой не терпелось рассказать ему, как она наслаждалась. Она сказала, что у Софи было хорошее настроение, но не упомянула, что это настроение нашло выход во флирте с их хозяином. Сесилия с радостью увидела, что ее отвергнутый поклонник не предается скорби, также с радостью констатировала, что не имеет склонности к занятию, которое в таком невыгодном свете показывает ее в остальном очаровательную кузину. Что же касается желания лорда Чарльбери показать Софи, как его отец, ужасный повеса, брал табак с женской ладошки, и то, что Софи немедленно протянула свою руку, показалось Сесилии слишком! Она с радостью сознавала, что Огэстес никогда не будет вести себя так вызывающе. У него и мысли подобной не возникло в этот вечер. Трагедия, которую он увидел, возбудила в нем стремление написать лирическую драму, и хотя как гость он вел себя безупречно, Сесилия подозревала, что его мысли были очень далеко.

Но как бы ни был плох этот вечер, мистер Ривенхол считал, что худшее еще впереди. Пока лорд Чарльбери болел, самым частым кавалером Софи (или, как грубо заклеймил его мистер Ривенхол, ее чичисбеем) был сэр Винсент Тальгарт. Однако вскоре его сменил лорд Чарльбери. Он верхом встречал Софи в парке по утрам; во время прогулки его видели в ее фаэтоне; он дважды танцевал с ней у Ольмака, в его экипаже они ездили смотреть военный парад, и он даже сопровождал ее в Мертон. Его светлость не скрывал, что получил огромное удовольствие от поездки, богатая и томная натура маркизы произвела на него сильное впечатление. Он признался Софи, что с радостью провел бы в ее компании вдвое больше времени. Леди, заявил он, уставшая развлекать утренних гостей и под их изумленными взглядами закрывшая глаза и заснувшая, была чем-то выдающимся и исключительным. Софи улыбнулась и согласилась с этим, но втайне она была слегка расстроена. Ее очень поразило то, что в гостях у маркизы она увидела сэра Винсента.

Однако не один сэр Винсент посещал маркизу; ее краткое пребывание в Пултери привлекло к ней внимание джентльменов, которые наслаждались ее гостеприимством еще в Мадриде; но все же он был ее самым прилежным гостем. Ее посетили майор Квинтон, лорд Френсис Волви и мистер Фонхоуп. Цель визита мистера Фонхоупа вскоре стала ясна, он задумал написать трагедию о Дон Джоне Австрийском, так как считал, что короткая, но славная жизнь этого человека была отличной темой для лирической драмы. Он уже наметил сюжетную линию, которая заканчивалась смертью его героя от лихорадки. Он полагал, что маркиза станет незаменимым консультантом в деталях испанского быта и обычаев, что поможет ему в написании его шедевра. Однако на деле оказалось, что об обычаях шестнадцатого века в своей стране маркиза знала значительно меньше его, но она была не из тех, кто отговаривает красивых молодых людей от посещения своего дома, поэтому сонно улыбнулась ему и пригласила приехать снова, когда она будет одна.

Софи, которая не связывала с мистером Фонхоупом ни одного атрибута мужчины, была сильно удивлена, узнав, что он ездил к маркизе на чистокровной кобыле, которой не отказалась бы владеть и она сама. Он возвращался в Лондон рядом с ее фаэтоном и, как она заметила, хорошо управлялся с красивым, игривым животным. Она призналась лорду Чарльбери, что для него будет лучше, если Сесилия никогда не увидит своего поэта верхом.

Лорд Чарльбери вздохнул.

— Не подумайте, дорогая Софи, что мне не нравится ваше общество, но куда это меня заведет? Может, вы и знаете, а лично я нет!

— Надеюсь, туда, куда вы стремитесь, — серьезно ответила она. — Прошу вас, верьте мне! Уверяю вас, Сесилии наверняка не нравится, что вы увиваетесь вокруг меня!

Сесилия не единственная не извлекала удовольствия из этого спектакля. Мистеру Ривенхолу — вероятно потому, что он до сих пор лелеял мечты о браке Чарльбери с его сестрой, — он также очень не нравился; а лорд Бромфорд, чувствуя себя оттесненным, питал такую враждебность к своему сопернику, что не мог относиться к нему даже с притворной любезностью.

— Мне кажется невероятным, — поверял он своей главной стороннице, — что мужчина, который волочился за одной женщиной — как говорится — и причем очень-очень долго, оказался настолько непостоянен, что в такое короткое время переключил свое внимание на другую! Признаюсь вам честно, я не понимаю такое поведение. Не поезди я, дорогая мисс Рекстон, немного по свету и не изучи слабости человека, я был бы в полной растерянности! Не побоюсь сказать вам, что я всегда недолюбливал Чарльбери. Его поведение не удивляет меня. Я просто огорчен и, добавлю, поражен тем, как обманывается мисс Стэнтон-Лейси!

— Несомненно, — любезно сказала мисс Рекстон, — леди, которая жила на Континенте, видит происходящее в совсем другом свете, чем такие бедные домоседки, как я. Думаю, флирт — довольно обычное развлечение у иностранных леди.

— Дорогая сударыня, — сказал его светлость, — должен вам признаться, что я большой сторонник путешествий леди. Однако они не кажутся мне необходимым элементом образования слабого пола, чего нельзя сказать о мужчинах. Я не удивлюсь, узнав, что нога Чарльбери ни разу не ступала за пределы острова, что еще больше заставляет меня поражаться расположению мисс Стэнтон-Лейси к нему.

Враждебность лорда Бромфорда была отлично известна его сопернику. Однажды, галопируя с Софией по Роу, Чарльбери сказал ей:

— Я буду счастлив, если мне удастся выбраться из этого маскарада невредимым! Софи, вы хотите, чтобы меня убили, а, негодяйка?

Она рассмеялась.

— Бромфорд?

— Он или Чарльз. Надеюсь, что меня вызовет Бромфорд. Полагаю, он не попадет в стог сена с двенадцати ярдов, что же касается Чарльза, то он превосходный стрелок.

Она повернулась и посмотрела на него.

— Неужели вы действительно так считаете? Чарльз?

Он вернул ей взгляд, испытующе глядя на нее.

— Да, мадам наивность! Несомненно! За неуважение к его сестре! Скажите мне — вы всегда откровенны — вы постоянно сводите людей, куда бы вы ни приехали?

— Нет, — ответила она. — Нет, пока я не убеждена в том, что так будет лучше для них!

Он засмеялся. Он все еще смеялся, когда они повстречали мистера и мисс Ривенхол, которые верхом ехали им навстречу.

Софи приветствовала родственников с неподдельным удовольствием и одновременно выразила удивление, увидев Сесилию за занятием, к которому та была не очень привержена. Она и Чарльбери повернули коней, чтобы ехать рядом с Ривенхолами. А когда, спустя некоторое время, мистер Ривенхол предложил ей отстать от остальных, она не возразила и перешла на спокойный аллюр. Она сказала:

— Мне нравится твой гнедой, Чарльз.

— Ты можешь любоваться им, — недовольно произнес мистер Ривенхол, — но не вздумай кататься на нем!

Она искоса посмотрела на него, озорно блеснув глазами.

— Нет, дорогой Чарльз?

— Софи, — сказал мистер Ривенхол, переходя от предупреждения к угрозе, — если ты посмеешь оседлать моего Громовержца, я задушу тебя и брошу твое тело в Серпентин!

Она так расхохоталась, что он вынужден был улыбнуться в ответ.

— Ох нет, Чарльз, неужели ты это сделаешь? Хотя я не виню тебя! Если я когда-нибудь увижу тебя верхом на Саламанке, я без колебаний застрелю тебя — а я смогу сделать поправку на пистолет, который немного забирает влево!

— Да? — сказал мистер Ривенхол. — Ну хорошо, дорогая моя кузина, когда мы поедем в Омберсли, я с удовольствием буду наблюдать за твоей меткой стрельбой. Ты покажешь мне, на что способна с моими дуэльными пистолетами. Они не забирают ни влево, ни вправо. Я очень аккуратен в выборе оружия!

— Дуэльные пистолеты! — сказала пораженная Софи. — Я и не подозревала, Чарльз! А сколько раз ты участвовал в дуэли? Ты всегда убиваешь своего противника?

— Редко! — парировал он. — Дуэль, к сожалению, вышла из моды, дорогая Софи! Мне так неприятно разочаровывать тебя!

— Ничуть, — сказала она, покачав головой. — Я и не надеялась услышать, что ты способен на такую удаль!

Это рассмешило его. Он выбросил вперед руку, как фехтовальщик, парирующий удар.

— Отлично, Софи! Туше!

— Ты фехтуешь?

— Посредственно. А что?

— О, просто это то, чему я никогда не училась!

— Боже, как же это? Я был уверен, что сэр Горас научил тебя держать маленькую шпагу!

— Нет, — сказала Софи, поджав губы. — Он также не учил меня боксировать, так что в этих двух вещах, Чарльз, ты разбираешься лучше меня!

— Ты во многом превосходишь меня, — учтиво согласился он. — Особенно в искусстве обольщения!

Она мгновенно смутила его, перейдя в прямую атаку.

— Обольщения, Чарльз? Надеюсь, ты не обвиняешь меня во флирте?

— Не обвиняю? — угрюмо переспросил он. — Прошу, посвяти меня тогда в природу твоих отношений с Чарльбери!

Она невинно посмотрела на него.

— Как это, Чарльз? Нет, я не могла ошибиться! Между ним и Сесилией все кончено! Ты ведь не думаешь, что в противном случае я стала бы поощрять его ухаживание!

Гнедой конь перешел на легкий галоп и был укрощен. Мистер Ривенхол свирепо сказал:

— Дурачество! Не пытайся надуть меня, Софи! Ты и Чарльбери! Не принимай меня за простачка!

— О нет! — сердечно уверила его Софи. — Но я все сделаю, чтобы угодить сэру Горасу, а за Чарльбери я выйду гораздо охотнее, чем за Бромфорда!

— Мне порой кажется, — сказал мистер Ривенхол, — что деликатность — это добродетель, абсолютно тебе неизвестная!

— Да, расскажи мне о ней! — еще сердечнее попросила она.

Он не последовал этому приглашению, а язвительно сказал:

— Наверно, я должен предупредить, что настойчивое преследование Чарльбери сделает тебя любимой темой разговоров всего города. Не знаю, заботит ли это тебя, но так как моя мама несет за тебя ответственность перед своим братом, я буду очень благодарен, если ты начнешь вести себя немного благоразумнее!

— Ты когда-то говорил мне, что мне следует сделать, чтобы угодить тебе, — задумчиво произнесла Софи. — Должна признаться, мне вряд ли когда-нибудь это пригодится, потому что, как я ни стараюсь, я не могу вспомнить, что же это было!

— Ты с самого начала, не так ли, делала все, чтобы я невзлюбил тебя? — бросил он ей.

— Ничуть. Ты делал это без поощрения!

Некоторое время они ехали молча. Наконец, он решительно сказал:

— Ошибаешься. Я не невзлюбил тебя. По правде говоря, ты мне часто нравилась. Я также не забыл, насколько я в долгу перед тобой.

Она прервала его.

— Совсем нет. Пожалуйста, не вспоминай больше об этом! Расскажи о Хьюберте. Я слышала, как ты говорил тете, что получил от него письмо. У него все в порядке?

— В полном. Он просит прислать ему забытую книгу. — Внезапно он усмехнулся. — А также пишет о своем намерении посещать все лекции! Если бы я не был уверен, что это стремление угаснет, я бы немедленно написал в Оксфорд! Такая добродетель приведет лишь к тому, что он будет искать отдых в каких-нибудь крайностях. Позволь мне сказать тебе одну вещь, Софи! Я никогда этого не говорил. Нас прервали, прежде чем я успел это сделать, а другой возможности не представлялось! Я всегда буду благодарен тебе за то, что ты открыла мне глаза на то, как неверно я вел себя с Хьюбертом.

— Это ерунда, но если позволишь, я открою тебе глаза на то, как неверно ты ведешь себя с Сесилией! — сказала она.

Его лицо окаменело.

— Благодарю! Мы вряд ли согласимся по этому вопросу!

Она больше ничего не сказала и, пустив Саламанку галопом, нагнала лорда Чарльбери и Сесилию.

Она застала их уютно беседующими; скованность, которую ощутила Сесилия, оказавшись в его компании, быстро сменилась дружеской непринужденностью. Ни словом, ни взглядом не напомнил он ей о том, что произошло между ними, но завел разговор на такую неожиданную тему, которая, он знал, заинтересует ее. Это было для нее приятной переменой: разговоры мистера Фонхоупа в последнее время были полностью посвящены содержанию и структуре его великой драмы. Слушать поэта, спорящего с самим собой, — так как едва ли можно было сказать, что она принимала участие в разговоре, — о достоинствах белого стиха как драматического средства, было, бесспорно, привилегией, льстящей гордости любой женщины; но нельзя отрицать, что получасовой разговор с человеком, который внимательно слушал все, что она скажет, был, если не совсем облегчением, то хотя бы приятным разнообразием для нее. Лорд Чарльбери изучал жизнь на десять лет дольше, чем его молодой соперник. Красивое лицо и притягательная улыбка мистера Фонхоупа, бесспорно, ослепляли женщин, но мистер Фонхоуп еще не овладел искусством, как дать понять женщине о том впечатлении, какое она произвела на него, и о том, какой она кажется хрупкой и нуждающейся в опеке и заботе. Лорд Чарльбери по своей природе был не способен назвать Сесилию нимфой или сравнить ее глаза с колокольчиками, но он мог обеспечить ей укрытие в плохую погоду, помочь ей переступить препятствие, которое она могла преодолеть и сама, и всеми способами убеждал ее, что она в его глазах была слишком драгоценна, чтобы какие-нибудь меры предосторожности оказались излишними.

Было бы неправдой сказать, что Сесилия сожалела о своем отказе его светлости, но когда Софи и Чарльз присоединились к ним, она почувствовала досаду, оттого что их тет-а-тет нарушили.

Позднее она беспристрастно пыталась обсудить это с Софи, но обнаружила, что не может точно выразить в словах те чувства, в которых убедила себя. В конце концов она склонилась над вышиванием и спросила кузину, сделал ли ей уже лорд Чарльбери предложение.

Софи рассмеялась.

— О Боже, нет! Ты, простушка! У Чарльбери нет серьезных намерений по отношению ко мне.

Сесилия не поднимала глаз.

— Неужели? Я бы сказала, что он выказывает тебе очень определенное расположение.

— Моя дорогая Сили, я не буду дразнить тебя, говоря об этом, но я убеждена, что у Чарльбери на уме совсем не то, что на языке. Я ничуть не удивлюсь, если он закончит свои дни холостяком.

— Я так не думаю, — сказала Сесилия, кромсая ножницами свою работу. — Да и ты, я полагаю, тоже, Софи. Он сделает тебе предложение, и… и, надеюсь, ты примешь его, потому что если ты не влюблена в другого, то нельзя представить никого лучше его.

— Что ж, посмотрим! — только и сказала Софи.

XIV

Намерение написать драму полностью овладело рассудком мистера Фонхоупа. Он выбросил из головы мысль о поиске выгодного занятия. Он появлялся на Беркли-Сквер по различным поводам, абсолютно нечувствительный к жесткому отпору мистера Ривенхола, и всегда привозил с собой новейшую часть своей пьесы, которую и читал Сесилии и Софи, а однажды — даже леди Омберсли. Позднее она жаловалась, что не поняла ни слова. Он также много времени проводил в Мертоне, но когда Софи стала расспрашивать его о других гостях Санчии, оказалось, что он не может четко вспомнить никого из них. Однако, когда сэр Винсент сам заехал на Беркли-Сквер, он не стал скрывать тот факт, что очень часто бывает в Мертоне. Софи всегда была откровенна и теперь напрямик сказала, что не доверяет ему и будет рада, если он вспомнит, что Санчия помолвлена с сэром Горасом. Сэр Винсент мягко рассмеялся, потрепал ее по щеке, задержав руку на миг дольше, чем следовало, и приподнял ее подбородок.

— Правда, Софи? — спросил он, поддразнивая ее. — Когда я предложил бежать в вашей упряжке, вы не обратили на меня внимания! Будьте благоразумны, Жюно! Если вы оказываете мне, вы не можете ожидать, что я буду слушаться вожжей в ваших ручках!

Она сжала его руку.

— Сэр Винсент, вы не поставите сэра Гораса в двусмысленное положение! — сказала она.

— Почему бы нет? — хладнокровно спросил он. — Вы думаете, он бы так не поступил по отношению ко мне? Вы такая восхитительная простушка, обожаемая Жюно!

Так как мистер Ривенхол выбрал этот неблагоприятный момент, чтобы войти в гостиную, Софи не смогла ответить Сэр Винсент, не смутившись, выпустил ее и подошел к хозяину поздороваться. Тот ответил ему очень холодно и не стал поощрять его продлить свой визит; как только сэр Винсент уехал, мистер Ривенхол откровенно высказал кузине свое мнение по поводу ее вольного поведения с этим отъявленным распутником, которое позволяет тому фамильярность с ней. Софи слушала его с заинтересованным видом, но если он надеялся смутить ее, его ожидания были обмануты, потому что все, что она ответила, было:

— Твои нагоняи превосходны, Чарльз, ты никогда не лезешь за словом в карман! Не назовешь ли ты меня неисправимой кокеткой?

— Да, назову! Ты приглашаешь каждый алый мундир, когда-либо встреченный тобой, посещать этот дом! Весь город говорит о твоем бесстыдном поведении оттого, что ты поощряешь ухаживания Чарльбери и позволяешь такому типу, как Тальгарт, относиться к тебе, как к гостиничной служанке!

Она широко раскрыла глаза.

— Чарльз! Неужели ты так поступаешь? Щиплешь их за щечки? Никогда бы не подумала! Ты страшно удивил меня.

— Не испытывай мое терпение, Софи! — угрожающе сказал он. — Если бы ты знала, как у меня чешутся руки дать тебе пощечину, ты бы поостереглась!

— О, я уверена, ты никогда этого не сделаешь! — улыбаясь, сказала она. — Ты ведь знаешь, сэр Горас не учил меня драться, и это будет очень несправедливо! Кроме того, какое тебе дело до того, как я веду себя? Я же не твоя сестра!

— Слава Богу!

— Это точно, потому что ты — самый ужасный из братьев! Перестань делать из себя посмешище! Сэр Винсент неисправим, но, уверяю тебя, он не причинит мне никакого вреда, это противоречит его принципам, он ведь знает меня с детства и, кроме того, он друг сэра Гораса. Должна сказать, он необычный человек! Он, кажется, совсем не считает, что Санчия неприкосновенна. — Она наморщила лоб. — Я очень тревожусь из-за этого. Интересно, надо ли говорить, что в конце концов я выйду за него?

— Что? — воскликнул мистер Ривенхол. — Выйти за этого человека! Этому не бывать, пока ты живешь в этом доме!

— Ну да, но мне все же кажется, что я обязана так поступить ради сэра Гораса, — объяснила она. — Признаю, это будет самопожертвованием, но он ведь доверил моим заботам Санчию на время своего отсутствия. Кроме женитьбы, я не вижу другой возможности помешать Санчии влюбиться в сэра Винсента. Он так здорово умеет ухаживать!

— Ты, кажется, сошла с ума! — язвительно сказал мистер Ривенхол. — Ты же не думаешь, что я поверю, будто мысль о свадьбе с таким человеком греет тебе душу!

— Но, Чарльз, по-моему, с головой не в порядке у тебя! — заметила она. — Неделю назад ты сказал, что чем раньше я выйду замуж и покину этот дом, тем довольнее ты будешь, но когда я сказала, что, может быть, выйду за Чарльбери, ты рассердился, а теперь ты не хочешь даже слышать о сэре Винсенте!

Мистер Ривенхол не стал отвечать на это. Он мрачно посмотрел на кузину и заметил:

— Меня теперь может удивить лишь одно — то, что Тальгарт просил твоей руки!

— Можешь удивляться, — спокойно сказала Софи, — он это делал много раз. Полагаю, это вошло у него в привычку. Но я понимаю, что ты имеешь в виду, и ты прав; он чрезвычайно расстроится, если я поймаю его на слове. Конечно, я могу стать его невестой, а когда вернется сэр Горас, расторгнуть помолвку, но, по-моему, это довольно подло, как ты считаешь?

— Исключительно подло!

Она вздохнула.

— Да. К тому же он настолько умный, что наверняка догадается, что я задумала. Я, конечно, могла бы переселиться в Мертон, это будет очень неудобно для сэра Винсента. Но, боюсь, Санчия категорически воспротивится.

— Я ее отлично понимаю!

Софи посмотрела на него. К его удивлению и ужасу крупные слезы показались у нее на глазах и покатились по щекам. Она ни сопела, ни сглатывала, ни всхлипывала; она лишь позволяла слезам капать.

— Софи! — вскричал мистер Ривенхол, заметно потрясенный.

Он невольно шагнул к ней, но спохватился и довольно несвязно заговорил:

— Умоляю, не надо плакать! Я не хотел… Я не собирался… Ты же знаешь, как это бывает со мной! Я говорю больше, чем следует, когда… Софи, ради Бога, перестань плакать!

— Ох, не останавливай меня! — попросила Софи. — Сэр Горас говорит, что это мое единственное достижение!

Мистер Ривенхол уставился на нее.

— Что?

— Немногие умеют это, — уверила его Софи. — Я обнаружила это совершенно случайно, когда мне было семь лет. Сэр Горас сказал, что мне надо развивать этот дар ввиду его исключительной полезности.

— Ты… ты…

Мистер Ривенхол не находил слов.

— Прекрати сейчас же!

— О, я уже закончила! — ответила Софи, аккуратно вытирая слезы. — Я не могу продолжать, если не думаю о грустном, например, когда ты зло говоришь обо мне, или…

— Не думаю, что тебе хоть немного захотелось поплакать! — откровенно заявил ей мистер Ривенхол. — Ты это сделала, только чтобы поставить меня в неловкое положение. Ты самая отвратительная, бесстыдная… Не начинай снова!

Она рассмеялась.

— Отлично, но если я настолько плоха, возможно, мне лучше переехать к Санчии.

— Да пойми ты! — сказал мистер Ривенхол. — Мой дядя поручил тебя заботам моей мамы, и в этом доме ты останешься, пока он не вернется в Лондон! Что же касается абсурдных намерений, касающихся маркизы, ты не можешь нести ответственность за то, что она делает!

— Когда затрагиваются интересы человека, к которому ты привязана, нельзя говорить, что ты не несешь ответственности, — просто сказала Софи. — Надо постараться быть полезной. Хотя я пока не знаю, что предпринять в этом случае. Жаль, что Санчия не могла остаться в доме сэра Гораса!

— В Эштеде? А какая разница?

— Он не так близок к городу, — заметила она.

— Полагаю, всего лишь шестнадцать-семнадцать миль!

— Более чем в два раза дальше, чем Мертон, однако. Теперь бесполезно сетовать. Сэр Горас говорит, что дом в плохом состоянии, абсолютно непригоден для жилья. Он собирался привести его в порядок, когда вернется в Англию. Могу лишь надеяться, что будет не слишком поздно!

— Почему это может оказаться слишком поздно? — спросил мистер Ривенхол, намеренно не понимая ее. — Полагаю, Лейси-Мэнор не совсем безлюден! Разве дядя не оставил там слуг?

— Только семью привратника и, кажется, еще человека, который ухаживает за садом и землей. Но ты же понимаешь, я не это имела в виду!

— Если ты последуешь моему совету, — сказал мистер Ривенхол, — не вмешивайся в дела маркизы! И вообще ни в чьи дела, — язвительно добавил он. — Избавь себя от труда говорить, что не прислушаешься к моему совету, я это и так знаю!

Софи положила руки на колени и стала вертеть большими пальцами. У нее был такой покорный вид, что он невольно улыбнулся.

Но со временем он улыбался все реже и реже. Так как Софи еще не была представлена ко двору, ее не пригласили на большой королевский праздник в Карлтон-Хауз, но едва ли было еще одно светское событие, которое она пропустила. Мистер Ривенхол должен был сопровождать свою мать и двух ее подопечных на многие из этих мероприятий, но так как большую часть времени он вынужден был наблюдать, как его сестра танцует с Фонхоупом, а кузина возмутительно флиртует с Чарльбери, вряд ли стоит удивляться тому, что он с нетерпением ждал июля, когда вся семья Омберсли благополучно разместится в поместье Омберсли. Он высказал пожелание, чтобы Софи, наконец, выбрала из своих многочисленных поклонников одного и чтобы однажды он мог вернуться в дом, пустой от визитеров. Мисс Рекстон с надеждой сказала, что, вероятно, сэр Горас уже недолго будет отсутствовать, но так как в единственном письме, полученном от этого сумасбродного джентльмена, ни слова не говорилось о скором возвращении из Бразилии, мистер Ривенхол мало на это надеялся.

— Если, — сказала мисс Рекстон, опустив глаза в милом смущении, — в сентябре она еще будет жить с леди Омберсли, Чарльз, думаю, мне надо будет пригласить ее стать подружкой невесты. Только из вежливости!

Он согласился с этим, но лишь после паузы.

— Я уверен, что дядя к этому времени вернется. Одному Богу известно, что она преподнесет мне… нам… в Омберсли, но что-то будет непременно!

Но когда пришел июль, об Омберсли никто не вспомнил. Мистер Ривенхол, выполняя свое давнее обещание, взял трех своих младших сестренок в Амфитеатр Астли, чтобы отметить день рождения Гертруды. Не прошло и недели после этого развлечения, как к Амабель пригласили доктора Бэйли.

Она стала показывать признаки нездоровья почти мгновенно; и хотя доктор неоднократно уверял мистера Ривенхола, что нельзя с уверенностью сказать, где она могла бы подхватить лихорадку, тот упорно продолжал винить во всем себя. Было заметно, что девочка очень больна, у нее постоянно ломило виски, по ночам усиливался жар. Страшный призрак тифа замаячил у постели ребенка, и все уверения доктора Бэйли, что у Амабель была легчайшая форма этой напасти, не столь заразная и опасная, не могли отогнать страхи леди Омберсли. Мисс Эддербери с Селиной и Гертрудой немедленно отправили в Омберсли; к Хьюберту, который первые недели своих длинных каникул проводил у родственников в Йоркшире, послали нарочного с предупреждением, чтобы он не смел появляться на Беркли-Сквер, пока не минует опасность. Леди Омберсли отправила бы и Сесилию с Софи, если бы могла убедить их прислушаться к ее просьбам, но они были непреклонны. Софи сказала, что много сталкивалась с лихорадками значительно опаснее, тем та, которой заболела Амабель, и что никогда не заражалась ничем, кроме кори; а Сесилия, нежно обняв мать, заявила, что никакие силы не заставят ее уехать. Бедная леди Омберсли лишь прижалась к ней и заплакала. Ее слабое здоровье не позволяло ей с должным мужеством встречать болезни своих детей. Ей страстно хотелось своими руками выходить Амабель, но она не смогла перенести вида страдающего ребенка. Ее чувствительность возобладала над решимостью: один взгляд на лихорадочный румянец на щеках Амабель вызвал у нее судороги, так что Сесилии пришлось проводить ее из комнаты девочки в ее собственную спальню и послать горничную к мистеру Бэйли с просьбой заглянуть к ее матери перед уходом. Леди Омберсли не могла забыть трагической смерти — при похожих обстоятельствах — своей маленькой дочери, которая родилась вслед за Марией. Поэтому с самого начала болезни Амабель она оставила всякую надежду на выздоровление дочери.

К большому сожалению леди Омберсли, на которую присутствие мистера Ривенхола в доме в период несчастий всегда оказывало успокаивающее воздействие, он также гостил у своей тети в Йоркшире. Да и Амабель в бреду постоянно звала Чарльза. Надеялись, что мужской голос сможет успокоить ее, поэтому в ее комнату позвали отца, и он неловко попытался уговорить ее. Он не боялся инфекции, доктор объяснил ему, что взрослые люди очень редко заражались этой болезнью, но хотя его сильно поразил вид дочери, он никогда раньше не уделял своим детям особого внимания и сейчас не смог успокоить ее. Он так сильно рыдал, что вынужден был покинуть комнату.

Доктор Бэйли, с сомнением оглядев старую няню, покачал головой и прислал на Беркли-Сквер миссис Пебворт. Миссис Пебворт, огромная женщина с водянистыми глазами и в громадном чепце, ласково улыбнулась обеим молодым леди, которые встретили ее, и хриплым голосом посоветовала им отбросить все страхи, ибо дорогая крошка будет в безопасности под ее опекой. Но не прошло и двенадцати часов после ее прибытия, как она выкрикивала проклятия запертой двери особняка; по приказу мисс Стэнтон-Лейси грозная Джейн Сторридж выставила ее за порог. Они могут, откровенно заявила Софи доктору Бэйли, вполне обойтись без сиделки, которая постоянно взбадривается с помощью квадратной бутылки и крепко спит по ночам в кресле возле камина, пока ее пациентка стонет и мечется. Так что когда мистер Ривенхол, немедленно поспешивший в Лондон после получения тревожных известий, появился на Беркли-Сквер, он нашел свою мать страдающей от нервного сердцебиения; отца — ищущим спасения в «Уайте» или «Вотьере»; сестру — урвавшей часок сна; а кузину — командующей в комнате больной.

Когда беда обрушилась на семью, леди Омберсли тут же забыла неприятные манеры Чарльза и склонна была видеть в нем свою единственную опору. Ее радость при виде сына, входящего к ней в комнату, омрачалась лишь страхом, что он может подхватить тиф. Она лежала на софе, но сделала усилие, чтобы обхватить его шею руками, и воскликнула:

— Чарльз! О, мой дорогой сын, слава Богу, ты приехал! Это так ужасно; я знаю, что болезнь отнимет ее у меня, как мою маленькую бедняжку Клару!

Поток слез завершил эту речь. Несколько минут он успокаивал ее, а затем решился расспросить о болезни Амабель. Ее ответы были несвязны, но она сказала достаточно, чтобы убедить его в том, что случай безнадежный и что девочка скорее всего заразилась в Амфитеатре Астли. Он был так потрясен, что некоторое время не мог выговорить ни слова. Он резко вскочил со стула и невидящими глазами уставился в окно. Его мать, вытирая глаза, произнесла:

— Если бы не моя проклятая слабость! Ты ведь понимаешь, Чарльз, как страстно я желаю быть возле моей девочки! Но ее вид, такой изнуренной, такой горящей, вызывает у меня сильнейшее сердцебиение, и даже если бы она смогла узнать меня, мое состояние только бы расстроило ее! Мне вряд ли позволят войти к ней в комнату!

— Тебе это будет вредно, — машинально ответил он. — Кто сидит с ней? Эдди в доме?

— Нет, нет, доктор Бэйли решил, что разумнее отправить остальных детей в Омберсли! Он прислал к нам ужасное создание… я, правда, не видела ее, но Сесилия говорит, что она была пьяной негодяйкой… а Софи выставила ее. Сейчас там распоряжается старая няня, а ты знаешь, как ей можно доверять! Девочки помогают ей, так что доктор Бэйли уверяет, что мне не надо беспокоиться об этом. Он говорит, что Софи — прекрасная сиделка и что болезнь протекает нормально, но, ох, Чарльз, я не могу поверить в то, что она поправится!

Он вернулся к софе и стал успокаивать материнские тревоги с таким терпением, которое едва ли можно было ожидать от столь вспыльчивого человека. Как только представилась возможность, он покинул мать и пошел вверх по лестнице к сестре. Она только что встала и как раз выходила из комнаты, когда он показался на лестничной площадке. Она выглядела очень бледной и усталой, но при виде брат ее лицо просветлело, и она приглушенно воскликнула:

— Чарльз! Я знала, что ты приедешь! Ты уже был у мамы? Она так нуждается в твоем присутствии!

— Я только что из ее комнаты, Сили. Сили, она сказала, что Амабель почувствовала недомогание через несколько дней после этого проклятого вечера у Астли!

— Тихо! Зайди в мою комнату! Амабель лежит в голубой комнате, поэтому надо говорить тише! Мы тоже так думали но доктор Бэйли сказал, что такое вряд ли возможно. Подумай, две другие девочки здоровы! Эдди написала не далее как вчера. — Она мягко прикрыла дверь своей спальни. — У меня есть всего одна минута. Мама ждет меня.

— Бедная моя девочка, ты выглядишь уставшей до полусмерти.

— Нет, нет, я не устала! Да и не от чего. Я же почти ничего не делаю, мне даже стыдно. Софи и ее добрая горничная взвалили все на свои плечи! Няня слишком стара, чтобы справиться, ты ведь знаешь, и ее сильно расстраивает вид бедной малышки Амабель. Но если кто-нибудь из нас не сидит у мамы, она начинает сильно волноваться… ты сам знаешь! Но теперь ты сможешь освободить меня от этой обязанности! — Она улыбнулась и сжала ему руку. — Я не думала, что чье-нибудь присутствие может меня так обрадовать! И Амабель! Она часто зовет тебя и удивляется, где ты! Если бы я не была уверена, что ты сам приедешь, я бы послала за тобой! Ты не боишься заразиться? — Он сделал нетерпеливый жест. — Нет, я знаю, что ты и не думаешь об этом. Софи сейчас гуляет. Доктор Бэйли заставил нас выходить на свежий воздух, мы очень послушны, уверяю тебя. После полудня с Амабель сидит няня.

— Могу я увидеть ее? Это не причинит ей вреда?

— Нет, конечно! Думаю, это успокоит ее. Если она не спит, и… и… Не хочешь ли пойти к ней прямо сейчас? Ты увидишь, как сильно она изменилась, бедняжка!

Она проводила его до комнаты больной и тихо вошла. Амабель была беспокойной и очень горячей, она раздраженно отказывалась от лекарств, но когда увидела своего любимого брата, ее тусклый взгляд заметно оживился и слабая улыбка показалась на маленьком пылающем личике. Она протянула руку, он взял ее и мягко и ласково заговорил с девочкой. Она не хотела отпускать его, но по знаку Сесилии он высвободил свою руку из слабой ладошки, пообещав вскоре вернуться, если Амабель будет хорошей девочкой и проглотит приготовленную няней микстуру.

Он был сильно поражен ее внешностью и с трудом верил заверениям Софи, что после лихорадки выздоравливающие быстро набирают вес. Он также не думал, что няня способна справиться в комнате больной. Сесилия согласилась с этим, но успокоила его, сказав, что в комнате больной распоряжается Софи.

— Доктор Бэйли говорит, что никто не смог бы справляться лучше. Чарльз, ты сам поймешь это, когда увидишь, как хорошо ведет себя Амабель при ней! У нее столько решительности, столько твердости! Бедная няня не может заставлять малышку делать то, что той не хочется, и, кроме того, у нее очень старомодные представления о лечении, которые не устраивают доктора Бэйли. Но на кузину можно положиться, сказал он, она в точности выполняет все его предписания. О, ты не сможешь отослать ее от Амабель! Это будет пагубно, потому что она сильно раздражается, когда Софи долго отсутствует.

— Мы в большом долгу перед Софи, — сказал он. — Но все-таки нехорошо, что она занимается этим! Не говоря уже об опасности заражения, она ведь приехала к нам не в качестве больничной сиделки!

— Нет, — согласилась Сесилия. — Конечно, ты прав, но… но… Я не знаю, как это произошло, но она стала членом нашей семьи, и поэтому никто и не задумывается о таких вещах.

Он молчал. Она сказала, что должна идти к матери и оставила его. Позднее, когда он увидел Софи и попытался увещевать ее, она коротко оборвала его:

— Я очень рада, что ты теперь дома, мой дорогой Чарльз, потому что ничто не может принести Амабель большей пользы. Твоя бедная мама тоже нуждается в твоем присутствии. Но если ты станешь и впредь говорить со мной в таком духе, я пожелаю, чтобы ты был за тысячи миль отсюда!

— У тебя есть свои дела, — упорствовал он. — Мне кажется, я видел не меньше дюжины пригласительных билетов на каминной полке в желтом салоне! Я не считаю правильным, что ради моей маленькой сестренки ты пропускаешь все развлечения.

Софи рассмеялась.

— Нет, конечно! Как ужасно, что я пропущу пару балов! Как же я смогу это пережить? Как восхитительно с моей стороны будет просить тетю сопровождать меня на эти вечера в то время, когда в доме такое горе! А теперь, прошу тебя, избавь меня от дальнейших разговоров на эту тему. Вместо того, чтобы тревожиться о таких пустяках, постарайся лучше как-нибудь отвлечь тетю! Ты знаешь, какие слабые у нее нервы и как малейшая мелочь отражается на ее здоровье! Забота о том, как утешить и успокоить ее, полностью лежит на Сили, так как от твоего папы, не обижайся на меня за эти слова, нет никакой пользы!

— Я знаю, — ответил он. — Я сделаю все, что в моих силах. Представляю, каким трудным делом это кажется Сесилии. Я был просто поражен, увидев, какая она измотанная!

Он помедлил и немного чопорно сказал:

— Наверно, здесь может пригодиться помощь мисс Реккстон. Я не буду предлагать ей входить в комнату Амабель, но, думаю, она сможет время от времени сидеть с матерью! У нее такой добрый характер, что…

Он осекся, увидев выражение лица Софи, и резко добавил:

— Я знаю, что тебе не нравится мисс Рекстон, но даже ты признаешь, что ее мягкость пригодится в данных обстоятельствах!

— Мой дорогой Чарльз, не рычи на меня! Я не сомневаюсь, что все именно так, как ты сказал! — заметила Софи. — Посмотрим, сможешь ли ты уговорить ее приехать сюда!

Она больше ничего не сказала, но вскоре мистер Ривенхол сам понял, что его невеста, хоть и искренне сочувствовала его семье, не собиралась подвергать свою особу опасности заражения. Ласково сжав его руку, она сказала, что ее мама категорически запретила ей входить в его дом, пока не минует всякая опасность. Это было правдой. Леди Бринклоу и сама сказала это Чарльзу. Когда же она узнала, что он опрометчиво посещал Амабель, она заметно встревожилась и попросила его не повторять этот визит. Мисс Рекстон присоединила к этому свой совет.

— В самом деле, Чарльз, это неосмотрительно! Зачем тебе подвергаться такому риску? И вообще, джентльменам не место в комнате больной!

— Вы боитесь, что я мог подхватить болезнь и перенести ее к вам? — откровенно спросил он. — Прошу прощения! Мне не надо было приезжать сюда! Я больше не буду навещать вас, пока Амабель не поправится.

Леди Бринклоу выслушала это решение с явным облегчением, но ее дочь сразу же стала уверять мистера Ривенхола, что он говорит чепуху и что он всегда будет желанным гостем на Брук-Стрит. Он поблагодарил ее, но почти тотчас же откланялся.

Его мнение о ней не улучшилось, когда, вернувшись на Беркли-Сквер, он застал у матери лорда Чарльбери. Вскоре выяснилось, что он был частым гостем в доме, и каковы бы ни были его мотивы, мистер Ривенхол не мог не уважать его за пренебрежение к опасности заразиться.

Другим частым гостем был мистер Фонхоуп, но так как единственной целью его визитов было увидеть Сесилию, мистер Ривенхол не испытывал к нему чувства благодарности за его отвагу. Но Сесилия выглядела такой измотанной и беспокойной, что мистер Ривенхол решил обуздать свой острый язык и ничего не говорил о постоянном присутствии в доме ее возлюбленного.

Если бы он только знал, как мало радости доставляли Сесилии визиты мистера Фонхоупа! Была середина второй недели болезни Амабель, а так как девочка чувствовала себя очень плохо, доктор Бэйли не отказался от услуг Сесилии в качестве сиделки. Поэтому она совсем не испытывала склонности к развлечениям и не интересовалась поэтической драмой. Она принесла в комнату Амабель прекрасную гроздь винограда и тихо сказала Софи, что лорд Чарльбери послал за ним в свое поместье и передает девочке. Говорят, что у него есть несколько чудесных домов за городом, а кроме того, — ананасная теплица, и он обещал прислать Амабель лучшие плоды, как только они созреют.

— Как это мило! — сказала Софи, поставив тарелку на Стол. — Я и не знала, что приезжал Чарльбери. Я думала, что это был Огэстес.

— Они оба были здесь, — пояснила Сесилия. — Огэстес хотел дать мне стихотворение, которое он написал… о больном ребенке.

Она сказала это уклончивым тоном. Софи воскликнула:

— О Боже! То есть как прелестно! Оно хорошее?

— Наверно. Я обнаружила, что меня не привлекают стихотворения на эту тему, — тихо сказала Сесилия.

Софи ничего не сказала. Через минуту Сесилия с грустью добавила:

— Хоть я и не смогу вернуть уважение лорда Чарльбери, я всегда буду помнить о его деликатности и исключительной доброте, которую он проявляет к нам с нашей бедой. Я… я надеюсь, ты сможешь вознаградить его, Софи? Ты всегда на втором этаже и поэтому не знаешь, сколько времени он провел у мамы, разговаривая с ней и играя в триктрак, как я подозреваю, лишь затем, чтобы немного освободить нас.

Софи невольно улыбнулась.

— Не меня, Сили, он ведь отлично знает, что забота о тете не лежит на мне! Если следует принимать поздравления, то это надо делать тебе.

— Нет, нет, это просто от доброго сердца! Я не поверю, что у него есть какие-то скрытые мотивы.

Она улыбнулась и лукаво добавила:

— Я бы хотела, чтобы твой другой ухажер делал хотя бы половину этого!

— Бромфорд? Да он не осмелится подойти к дому ближе, чем на сто шагов! Если ты скажешь, что это не так, я не поверю.

— Нет, конечно! Чарльз рассказал мне, что тот так избегает его, как будто это он заражен. Чарльз пошутил по этому поводу, но не упомянул о поведении Эжени.

— Было бы странно ждать другого.

Движение на кровати прервало их разговор, и они больше не возвращались к нему. Болезнь Амабель, достигнув кризиса, вытеснила все остальные мысли из их голов. Несколько дней умами всех тех, кто долго наблюдал за больной, владел сильный страх; старая няня, упрямо отказываясь поверить в новомодные болезни, явилась причиной одного из нервных припадков леди Омберсли, доверительно сообщив ей, что с самого начала распознала все признаки тифа. Потребовались объединенные усилия сына леди Омберсли, ее дочери и доктора, чтобы вытеснить из ее головы это страшное убеждение; его светлость, которому жена сообщила это, стал искать облегчение единственным известным ему способом, и все кончилось тем, что его не только пришлось везти домой из клуба, но из-за приступов подагры несколько последующих дней он не смог выходить из своей комнаты.

Но Амабель перенесла кризис. Лихорадка стала отступать; и хотя девочка была вялой и изнуренной, доктор Бэйли смог уверить ее мать, что если не будет рецидива, он сможет гарантировать полное выздоровление. Он щедро приписывал Софи немалую заслугу в том, что состояние девочки улучшилось; а леди Омберсли, проливая слезы, сказала, что не представляет, что бы с ними было, если бы не ее дорогая племянница.

— Да, да, она превосходная юная леди, и мисс Ривенхол тоже, — сказал доктор. — Пока они с Амабель, вы можете не тревожиться, сударыня!

Мистер Фонхоуп, которого ввели в комнату пять минут спустя, первым узнал хорошие новости и тут же набросал небольшое стихотворение, посвященное избавлению Амабель от опасности. Леди Омберсли оно показалось очень трогательным, и она попросила его копию; но так как оно больше воспевало Сесилию, склонившуюся над постелью страдающей Амабель, оно не нашло одобрения у той, кому предназначалось. Со значительно большей благодарностью Сесилия приняла превосходный букет цветов, принесенный лордом Чарльбери для ее маленькой сестренки. Она спустилась к нему, чтобы поблагодарить его. Он не уговаривал ее остаться с ним, но в ответ на ее извинения сказал:

— Конечно же, я все понимаю! Я и не надеялся, что мне перепадет хотя бы минута вашего времени. Это так в вашем духе — спуститься со словами благодарности. Я лишь надеюсь, что не прервал ваш тяжело заработанный отдых!

— Нет, нет! — сказала она, едва владея голосом. — Я сидела с сестрой, когда ваш букет принесли к ней в комнату, я не смогла не побежать вниз, чтобы рассказать о ее восторге. Так мило, так великодушно! А теперь, простите меня! Мне надо идти!

Все надеялись, что когда больная пойдет на поправку, отпадет необходимость в постоянном присутствии рядом с ней ее сестры или кузины, но вскоре обнаружилось, что она становится очень нетерпеливой и капризничает, когда долгое время остается под присмотром няни или Джейн Сторридж. Когда однажды ночью, вскоре после полуночи, мистер Ривенхол тихо зашел в комнату девочки, он был поражен, увидев, что возле горящего камина сидит не няня, а Софи. Она шила при свете свечей, но подняла голову на звук открываемой двери, улыбнулась и приложила палец к губам. Между кроватью и свечами стоял экран, так что мистер Ривенхол мог лишь смутно различить свою сестру. Она казалась спящей. Он беззвучно закрыл дверь и подошел к камину, прошептав:

— Я думал, что няня должна сидеть с ней по ночам. Как это случилось? Софи, это вредно для твоего здоровья!

Она взглянула на часы на каминной полке и стала складывать свою работу. Кивнув на неплотно закрытую дверь в туалетную комнату, она тихо ответила:

— Няня спит там на софе. Бедняжка, она совсем выбилась из сил! Амабель сегодня с самого утра очень беспокойна. Не тревожься! Это превосходный знак, если больной становится капризным и неуправляемым. Она так привыкла помыкать няней, что не принимает ее всерьез. Садись. Я собираюсь подогреть ей немного молока, а ты уговори ее, пожалуйста, выпить его, когда она проснется.

— Ты, наверное, до смерти устала! — сказал он.

— Нет, ни капли. Я спала весь день, — ответила она, поставив маленькую кастрюльку на огонь. — Я, как Герцог, могу спать в любое время! А бедная Сили никогда не может заснуть днем, поэтому мы решили, что она не будет сидеть здесь по ночам.

— То есть это ты решила, — заметил он.

Она лишь улыбнулась и кивнула. Он молча смотрел, как она встала на колени возле камина, не отрывая взгляда от медленно нагревающегося молока. Через несколько минут Амабель заворочалась. Чуть раньше, чем она слабо позвала: «Софи!» — Софи уже вскочила на ноги и шла к постели. Амабель было жарко, она чувствовала жажду и неудобство и не хотела верить, что что-нибудь может помочь ей. Софи пришлось поднять ее, чтобы взбить и перевернуть подушки, и она заплакала; она хотела, чтобы Софи вытерла ей лоб, но стала жаловаться, что лавандовая вода щиплет ей глаза.

— Тихо, твой гость будет потрясен, если ты будешь плакать! — сказала Софи, гладя ее спутанные локоны. — Ты знаешь, что тебя пришел навестить джентльмен?

— Чарльз? — спросила Амабель, забыв на время свои беды.

— Да, Чарльз, так что позволь мне немного привести тебя в порядок и расправить простыни. Итак! Теперь Чарльз, мисс Ривенхол с удовольствием примет вас!

Она убрала экран, так что свет свечей упал на кровать, и кивнула Чарльзу на стул рядом с кроватью. Он сел, держа маленькую, похожую на клешню ручонку в своей, и ласково заговорил с девочкой, развлекая ее, пока Софи несла чашку с молоком. При виде ее Амабель раскапризничалась. Она ничего не хотела; она заболеет, если выпьет молоко; почему Софи не оставит ее в покое?

— Я думаю, ты не будешь настолько злой и не откажешься от молока, если я пришел специально, чтобы подержать для тебя чашку, — сказал Чарльз, беря ее у кузины из рук. — К тому же, чашку с розочками! Откуда она у тебя? Я не видел ее прежде!

— Сесилия подарила мне, — объяснила Амабель. — Но я совсем не хочу молока. Сейчас ведь середина ночи, не самое подходящее время, чтобы пить молоко!

— Думаю, Чарльза восхищают и живые розы, — сказала Софи, присев на уголок кровати и поддерживая Амабель за плечи. — Чарльз, мы так завидуем, Сили и я! У Амабель такой чудесный поклонник, и мы просто оттеснены в тень. Только посмотри на букет, который он принес ей!

— Чарльбери? — спросил он, улыбаясь.

— Да, но мне больше нравится твой букет, — сказала Амабель.

— Ну, конечно, — согласилась Софи. — Сделай глоток, видишь, он предлагает тебе. Должна сказать, что чувства джентльмена очень легко задеть, моя дорогая, а этого, ты понимаешь, никогда не надо делать!

— Правда, правда, — подтвердил Чарльз. — Я подумаю, что к Чарльбери ты относишься лучше, чем ко мне, и из-за этого впаду в меланхолию.

Она слабо рассмеялась, и таким образом — лестью и шутками — удалось убедить ее выпить почти все молоко. Софи осторожно уложила ее, но она требовала, чтобы и Чарльз, и Софи остались с ней.

— Да, но больше никаких разговоров, — сказала девочке Софи. — Я расскажу тебе еще об одном моем приключении, и если ты прервешь меня, я потеряю нить.

— О да, расскажи, как ты потерялась в Пиренеях! — сонно попросила Амабель.

Софи стала рассказывать; по мере того, как глаза девочки закрывались, ее голос понижался. Мистер Ривенхол сидел с другой стороны кровати, глядя на сестру. Наконец, глубокое дыхание Амабель показало, что она спит. Софи замолчала; она подняла голову и встретила взгляд мистера Ривенхола. Он уставился на нее, как будто ему в голову пришла мысль, ослепившая его своей новизной. Она смотрела спокойно и чуть вопросительно. Он резко поднялся, наполовину протянул руку, но снова уронил ее, повернулся и быстро вышел из комнаты.

XV

На следующий день Софи не встречалась со своим кузеном. Он зашел к Амабель в тот час, когда точно знал, что Софи отдыхает, и не обедал дома. Леди Омберсли боялась, что что-то рассердило его, так как хоть он и вел себя с ней очень терпеливо и заботливо, его брови были нахмурены, и он отвечал невпопад. Однако он согласился сыграть с ней партию в крибидж, а когда визит мистера Фонхоупа, который принес копию своего стихотворения леди Омберсли и букет роз Сесилии, прервал игру, он настолько владел своими чувствами, что приветствовал гостя если не с энтузиазмом, то по крайней мере любезно.

Мистер Фонхоуп написал накануне около тридцати строк и остался доволен своей работой. У него было очень умиротворенное настроение, он не гнался за ускользающим эпитетом, не размышлял над неудачной рифмой. Он говорил все, что следует, а когда исчерпал вопросы о состояний больной, как разумный человек перешел в разговоре к разнообразным темам, так что мистер Ривенхол почувствовал даже расположение к нему. И лишь просьба леди Омберсли к поэту, чтобы тот прочел свое стихотворение об избавлении Амабель от опасности, заставила мистера Ривенхола покинуть комнату. Но даже эта отталкивающая декламация не могла полностью уничтожить ту благожелательность, с которой он приветствовал мистера Фонхоупа; во время его последующих визитов в дом у мистера Ривенхола сложилось о нем еще более хорошее впечатление. Сесилия могла бы сказать брату, что бесстрашие мистера Фонхоупа проистекало скорее из того, что он абсолютно не сознавал опасности заражения, чем из обдуманного героизма, но так как она не привыкла обсуждать с братом своего возлюбленного, мистер Ривенхол пребывал в счастливом неведении; сам он был чересчур практическим человеком, чтобы понять, какая толстая завеса отгораживала мистера Фонхоупа от мира.

Мистер Ривенхол никогда больше не заходил к больной девочке тогда, когда мог встретить там кузину, когда же они виделись за обеденным столом, он так отрывисто обращался к ней, что это граничило с грубостью. Сесилия, знающая, насколько он считал себя обязанным Софи, была удивлена и неоднократно упрашивала кузину сказать ей, не поссорились ли они. Но Софи в ответ лишь качала головой с озорным видом.

Амабель поправлялась, хоть и медленно, и как все выздоравливающие, часто и беспричинно капризничала. Как-то раз она двенадцать часов требовала, чтобы к ней в комнату привели Жако. Лишь убедительные доводы Софи удержали мистера Ривенхола от того, чтобы написать в поместье Омберсли с распоряжением немедленно привезти требуемую обезьянку, но очень тревожился, что отказ может замедлить выздоровление его маленькой сестренки. Но Тина, которой к ее величайшему негодованию до сих пор не позволяли быть возле хозяйки в комнате девочки, явилась полноценной заменой Жако и, довольная, свернулась клубком на одеяле Амабель.

В начале четвертой недели болезни доктор Бэйли заговорил о перевозке своей пациентки за город. Но внезапно он столкнулся с упорным сопротивлением леди Омберсли. Когда-то он упомянул о возможности рецидива, и это так запало ей в душу, что никакие уговоры не могли заставить ее увезти Амабель из-под его опытного наблюдения. Она обрисовала ему, как неразумно будет поселить Амабель рядом с ее сестрами и ее шумным братом, который вскоре приедет в Омберсли. Девочка все еще была вялой, не склонной к играм и вздрагивала от малейшего шума. Ей будет лучше остаться в Лондоне под ею присмотром и нежной заботой ее матери. Теперь, когда всякая опасность миновала, ее материнский инстинкт мог заявить о себе. Она и только она должна нести заботу о выздоровлении своей младшей дочери. На деле это выражалось в том, что Амабель лежала на софе в гардеробной матери, неспешно каталась с ней в коляске, и это вполне устраивало девочку в ее теперешнем состоянии. Сесилия и Софи также не выражали ни малейшего желания уехать из Лондона в деревню. В городе было довольно безлюдно. Но погода была не настолько знойной, чтобы сделать прогулки по городу неприятными. Месяц был очень дождливый, и даже самые модные юные леди чрезвычайно редко отваживались выходить из дома без накидки или шали.

Помимо семьи Омберсли, кое-кто еще также решил остаться в городе до августа. Лорда Чарльбери, как и раньше, можно было найти на Маунт-Стрит, мистера Фонхоупа — в его квартире на улице Св. Джеймса; лорд Бромфорд, глухой к мольбам матери, отказался вернуться в Кент; а Бринклоу нашли несколько превосходных предлогов, чтобы остаться на Брук-Стрит. Как только всякая опасность заражения миновала, мисс Рекстон стала появляться на Беркли-Сквер, добрая ко всем и даже ласковая по отношению к леди Омберсли и Амабель. Она была полна планов по поводу свадьбы. Мистера Ривенхола неотложные дела призвали в его собственное поместье; и если мисс Рекстон предпочитала думать, что его частые отлучки из города вызваны его желанием получше подготовить дом к ее приезду, что ж, она была вольна думать что угодно.

Сесилия, не такая крепкая, как ее кузина, медленнее оправлялась от волнений и напряжений последних четырех недель. Она была очень измотана и немного утратила свой румянец. Она также была очень молчалива, и это не ускользнуло от внимания ее брата. Он упрекнул ее в этом, а когда она уклончиво ответила и собралась выйти из комнаты, задержал ее, сказав:

— Подожди, Сили!

Она остановилась, вопросительно глядя на него. Минуту спустя, он резко спросил:

— Ты несчастлива?

Сесилия покраснела, ее губы задрожали. Она отвернулась и сделала протестующий жест, потому что не могла объяснить ему, что ее тревожило.

К ее удивлению, он взял ее руку и пожал, а затем неловко, но мягко сказал:

— Я не хочу, чтобы ты была несчастлива. Я не знал… Ты такая хорошая, Сили! Думаю, если твой поэт займется каким-нибудь пристойным делом, мне придется перестать сопротивляться и позволить тебе идти своей дорогой.

Удивление лишило ее способности двигаться, она испуганно смотрела на него; она не забрала руку, пока он не осознал это и не отвернулся, как будто не в силах выдержать взгляд ее широко раскрытых глаз.

— Ты считала меня жестоким… бесчувственным! Да, наверное, я казался таким, но я всегда желал тебе только счастья. Я не могу радоваться твоему выбору, но если ты твердо решила, клянусь Богом, я не буду разлучать тебя с тем, кого ты искренне любишь, или заставлять тебя выйти за человека, который тебе безразличен!

— Чарльз! — выдавила она.

Он с некоторым усилием сказал через плечо:

— Я убедился, что ничего, кроме страдания, не выйдет из этого союза. По крайней мере, тебе не придется сожалеть всю оставшуюся жизнь! Я поговорю с отцом. Мое влияние на него вызывало твое негодование. Теперь оно будет использовано в твоих интересах.

В любое другое время его слова вызвали бы ее расспросы об их тайном смысле, но она не владела собой из-за шока. Она не могла произнести ни звука и с трудом удерживалась от слез. Он повернул голову и сказал, улыбаясь:

— Каким же я кажусь тебе чудовищем, что ты не можешь даже вздохнуть, Сили! Не смотри на меня так недоверчиво! Ты выйдешь за своего поэта; вот моя рука!

Она машинально протянула свою и смогла выговорить лишь одно слово:

— Спасибо!

Затем она выбежала из комнаты, не способная ни сказать что-нибудь еще, ни контролировать свои эмоции. Она дала им выход в своей спальне, ее мысли были в таком беспорядке, что прошло очень много времени, прежде чем она успокоилась.

Никогда еще сопротивление не прекращалось в столь неподходящий момент, никогда еще победа не была такой безрадостной! Она сама не понимала, как, но ее чувства в последние недели претерпели изменения. Теперь, когда брат разрешил ей выйти за избранного ею человека, она осознала, что ее чувство к Огэстесу не более, чем слепое увлечение, как Чарльз всегда и предполагал. Сопротивление питало это чувство, приведя ее к фатальной ошибке практически публичного объявления ее непреклонного решения выйти либо за Огэстеса, либо не выйти замуж вообще. Лорд Чарльбери, во всех отношениях превосходящий Огэстеса, принял ее отказ и устремил свое внимание в другом направлении; и какую бы тайную надежду, что его любовь к ней возродится, она ни лелеяла, теперь с ней следовало расстаться! Признаться Чарльзу, что он с самого начала был прав, а она так сильно ошиблась, было выше ее сил. Она зашла слишком далеко; теперь ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться судьбе, которую она сама себе выбрала, и из гордости улыбаться наперекор всему.

Первой она продемонстрировала свою улыбку Софи и потребовала, чтобы та поздравила ее. Софи была поражена.

— О Боже! — остолбенело воскликнула она. — Чарльз одобряет этот брак?

— Он хочет, чтобы я была счастлива. Он всегда хотел только этого. А теперь, когда он убедился, что мое чувство серьезно, он не будет чинить мне препятствий. Он был настолько добр, что пообещал поговорить с папой обо мне! Все должно получиться. Папа всегда делает то, что хочет Чарльз.

Она увидела, что кузина пристально смотрит на нее, и быстро продолжала:

— Я не знала, какой Чарльз добрый! Он говорил, какое это несчастье, когда тебя принуждают к ненавистному тебе браку. Он сказал, что я не должна буду сожалеть всю оставшуюся жизнь. Ох, Софи, может ли это значить, что он больше не любит Эжени? Это подозрение не может не прийти в голову!

— Боже милосердный, да он никогда не любил ее! — презрительно произнесла Софи. — И если он только сейчас это понял, то это не причина для…

Она осеклась, быстро взглянув на Сесилию и осознав значительно больше, чем хотелось бы ее кузену.

— Ну и ну! Это просто день чудес! — сказала она. — Конечно же, я от всего сердца поздравляю тебя, дорогая Сили! Когда будет объявлено о помолвке?

— О, не раньше, чем Огэстес займется каким-нибудь… каким-нибудь пристойным делом! — ответила Сесилия. — Но я убеждена, это не займет много времени! Или, знаешь, его драма может принести ему успех.

Софи согласилась с этим без колебаний и с притворным интересом стала слушать разнообразные планы Сесилии на будущее. Она оставила без комментариев грустные нотки, проскальзывающие в голосе Сесилии, и снова поздравила ее и пожелала счастья. Пока она говорила все эти пустые слова, ее ум быстро работал. Она отлично понимала, в какое трудное положение попала Сесилия, и не стала тратить времени на увещевания. Нечто значительно более действенное, чем увещевания, требовалось в этом случае, ибо ни одна леди, которая заключила помолвку вопреки родительской воле, не могла отступить в тот момент, когда получала желанное благословение родителей. С каким удовольствием надавала бы Софи оплеух мистеру Ривенхолу! Оставаться непреклонным тогда, когда сопротивление лишь укрепляло решимость его сестры, было достаточно плохо, но переменить свое отношение именно тогда, когда у Чарльбери были все шансы вытеснить поэта из сердца Сесилии, — это просто вывело Софи из себя. Благодаря склонности Альфреда Рекстона к сплетням, тайная помолвка Сесилии с мистером Фонхоупом стала широко известна. Более того, она и не скрывала перед светом своего намерения выйти за него. Лишь что-то очень серьезное могло заставить столь отменно воспитанную девушку нарушить договор. Если уж мистер Ривенхол согласился на этот брак, то Софи не могла надеяться на то, что официальное объявление будет отложено надолго, а как только оно появится в «Gazette», по ее мнению, невозможно будет убедить Сесилию отступить. Маловероятно даже то, что она решится на это до объявления, ибо она преувеличивала, вопреки мнению своей проницательной кузины, любовь мистера Фонхоупа к себе; и ее нежное сердце противилось тому, чтобы причинить боль такому преданному обожателю.

Что же касается внезапной перемены мистером Ривенхолом своего мнения, то это не было столь необъяснимым для Софи, как для его сестры, но хотя побуждавшие его чувства не могли не польстить ей, она не обманывала себя надеждой, что он собирается разорвать помолвку с мисс Рекстон. Это было невозможно; как бы пренебрежительно он ни относился к мнению окружающих, но человек его воспитания не мог нанести такое оскорбление леди. Софи также не предполагала, что мисс Рекстон, бесспорно, хорошо осведомленная о его прохладном отношении к ней, сама положит конец этому союзу, который сулил так мало счастья им обоим. Мисс Рекстон говорила только о приближающейся свадьбе, и было очевидно, что она предпочитает выйти за человека, с которым у нее нет ничего общего, чем остаться старой девой.

Софи, подперев щеки кулаками, придумывала планы. Ее не пугала ситуация, которая без сомнения устрашила бы любую, менее мужественную женщину. Те, кто хорошо знал ее, мгновенно бы встревожились, вспомнив о принятом ею однажды решении — никогда в угоду правилам приличия не отступать от своих замыслов, какими бы возмутительными они ни были.

— Внезапность — главное в атаке!

Эта фраза, брошенная одним генералом в ее присутствии, пришла ей в голову. Она обдумала и одобрила ее. Лишь нечто непредвиденное могло бы вынудить Чарльза или Сесилию нарушить договор, и они это получат в полной мере.

Непосредственным результатом этих размышлений был разговор с лордом Омберсли, которого Софи поймала, как только он вернулся на Беркли-Сквер со скачек. Его светлость, твердой рукой Софи препровожденный в собственный кабинет, заподозрил опасность и постарался убедить племянницу, что очень торопится на обед.

— Пустяки! — сказала Софи. — Вы сегодня видели Чарльза, сэр?

— Ну, конечно, я видел Чарльза! — раздраженно ответил его светлость. — Я видел его сегодня утром!

— Нет, а с тех пор? Он говорил с вами о Сесилии?

— Нет, не говорил! Это правда, Софи! Я больше не хочу обсуждать дела Сесилии! Я твердо решил! Я не позволю ей выйти за этого поэтишку!

— Мой дорогой сэр, — сказала Софи, тепло сжав его руку, — не отступайте от этого решения! Я должна вам сказать, что Чарльз готов согласиться с их помолвкой, а вы не должны этого делать!

— Что? — воскликнул его светлость. — Ты, наверное, сошла с ума, Софи! Чарльз и слышать об этом не хочет, и это единственный раз, когда он прав! Что пришло в голову этой глупой девчонке, что она отказала такому хорошему человеку… Я еще никогда так не сердился! Дать Чарльбери, при всем его богатстве, отставку…

Племянница подвела его к софе и заставила сесть рядом с собой.

— Дорогой дядя Бернард, если вы будете вести себя в точности, как я вам скажу, она выйдет за Чарльбери! — уверила его Софи. — Но вы твердо должны пообещать мне, что не позволите Чарльзу изменить ваше мнение.

— Но, Софи, говорю тебе…

— Чарльз сказал Сесилии, что не имеет ничего против ее решения.

— О Боже, он тоже сошел с ума? Девочка, ты, наверное, ошибаешься!

— Клянусь честью, нет! Это ужасная глупость, и она может все испортить, если вы не будете тверды. Мой дорогой дядя, не думайте, почему Чарльз так поступил! Просто послушайтесь меня! Когда Чарльз заговорит с вами об этом, вы откажетесь обсуждать вопрос о свадьбе Сесилии с Огэстесом Фонхоупом. Будет еще лучше, если вы скажете, что не меняли своего мнения и все еще собираетесь выдать ее за Чарльбери!

Лорд Омберсли, слегка ошарашенный, пустился в слабые увещевания.

— Много же будет от этого толку, если Чарльбери забрал свое предложение!

— Это не имеет никакого значения. Чарльбери все еще очень хочет жениться на Сесилии, и, если пожелаете, можете ей об этом сказать. Она ответит, что собирается выйти за своего утомительного Огэстеса, потому что честь обязывает ее так поступить. Вы можете рассердиться на нее так сильно, как вам этого захочется… так, как вы рассердились, когда она впервые рассказала вам о своем решении! Но самое главное, дорогой сэр, вы должны остаться непреклонным. А я сделаю все остальное.

Он с подозрением посмотрел на нее.

— Нет, Софи, это не годится. Это ведь ты помогала ей постоянно быть с этим поэтишкой, Чарльз говорил мне!

— Да, и посмотрите, к каким превосходным результатам это привело! Она уже не хочет за него и поняла, насколько Чарльбери предпочтительнее! Если бы Чарльз не вмешался, все бы устроилось к вашему удовольствию!

— Я ничего не понимаю, — пожаловался его светлость.

— Охотно верю. В некоторой степени это произошло из-за болезни маленькой Амабель.

— Но, — упорствовал ее дядя, старательно пытаясь ухватить нить ее рассуждений, — если теперь она пожелает выслушать Чарльбери, какого черта он снова не сделает ей предложение?

— Полагаю, он бы так и поступил, если бы я позволила. Но это было бы бесполезно. Она несколько месяцев позволяла Огэстесу ухаживать за собой и поклялась выйти либо за него, либо вообще не выходить замуж! Стоит вам согласиться на этот брак, и она почувствует себя обязанной выйти за него! В любом случае нельзя допустить официального объявления! Вы ведь сможете это устроить, я прошу вас! И не слушайте ничего, что Чарльз вам скажет! — Ее выразительные глаза смеялись. — Будьте столь же несговорчивы, как и всегда! Это будет самым лучшим!

Он ущипнул ее за щеку.

— Разбойница! Но если Чарльз передумал… Знаешь, Софи, я не силен в спорах!

— Тогда и не спорьте с ним! Вам надо лишь ужасно рассердиться, а это, я знаю, вы отлично умеете!

Он довольно усмехнулся, усмотрев в этом комплимент.

— Да, но если они не оставят меня в покое…

— Мой дорогой сэр, вы сможете искать убежище в «Уайте»! Остальное — моя забота! Если вы выполните свою часть, то и я не оплошаю. Мне осталось только добавить следующее: ни в коем случае не проговоритесь о нашем разговоре! Обещайте!

— Ох, хорошо! — сказал его светлость. — Но вот что я тебе скажу, Софи! Молодого Фонхоупа я приму в семью так же охотно, как и эту кислую особу, которую выбрал Чарльз!

— О конечно! — бесстрастно ответила она. — Это не дело! Я поняла это, как только приехала в Лондон, и сейчас питаю небезосновательную надежду положить конец этой помолвке. Только сыграйте свою роль, и все будет в порядке!

— Софи! — вскричал ее дядя. — Что, черт возьми, ты подразумеваешь под порядком?

Но она лишь засмеялась и выскользнула из комнаты.

Последствия этого разговора ошеломили всю семью. Впервые мистеру Ривенхолу не удалось подчинить отца своей воле. Его упор на длительность увлечения Сесилии не возымел желаемого результата, а вызвал вспышку гнева поразившую его. Зная, что наследник легко переспорит его и не испытывая желания противиться более сильной воле, лорд Омберсли едва ли дал сыну возможность раскрыть рот. Он сказал, что каким бы своевольным ни был Чарльз в управлении поместьями, он пока не был опекуном своей сестры. Он добавил, что всегда считал, что Сесилия предназначена Чарльбери, и что никогда не согласится на ее брак с другим.

— К несчастью, сэр, — сухо сказал Чарльз, — Чарльбери больше не любит мою сестру! Его глаза смотрят в совсем ином направлении.

— Вздор! Чепуха! Он часто посещает этот дом!

— Точно так, сэр! Поощряемый моей кузиной!

— Не верю ни слову! — заявил его светлость. — Только не Софи. — Чарльз рассмеялся. — И даже если он сделает ей предложение, я не позволю Сесилии выйти за того молокососа, так ей можешь и передать!

Мистер Ривенхол передал, но так как он успокаивающе добавил, что не сомневается в том, что ему удастся переубедить отца, то спокойствие, с которым она выслушала новости, не удивило его. Даже тирады лорда Омберсли за обеденным столом не нарушили ее самообладания, хотя она сильно не любила рассерженные голоса и не могла не вздрагивать и не заливаться краской.

Меньше всего родительский диктат задел мистера Фонхоупа. Когда ему сообщили, что придется отложить объявление о помолвке в светских журналах, он моргнул и безучастно спросил:

— Мы собирались это делать? Ты говорила мне? Я Должно быть прослушал. Знаешь, меня сейчас очень тревожит Лепанто. Бесполезно отрицать тот факт, что изображение битвы на сцене всегда неудачно, а как его тогда избежать? Я большую часть ночи мерил шагами комнату и ничуть не приблизился к решению проблемы.

— Должна сказать, Огэстес, мы вряд ли поженимся в этом году, — сказала Сесилия.

— О да, вряд ли! — согласился он. — Не думаю, что мне придет мысль о свадьбе, пока я не допишу пьесу.

— Да, и мы должны помнить, что Чарльз настаивает на том, чтобы ты нашел место, прежде чем будет объявлено о помолвке.

— Ну, тогда все решено, — сказал мистер Фонхоуп. — Вопрос в том, насколько можно использовать методы греческих драматургов, чтобы преодолеть затруднение.

— Огэстес! — с отчаянием сказала Сесилия. — Неужели пьеса тебе дороже, чем я?

Он удивленно посмотрел на нее, поняв, что она говорит серьезно, и тут же взял ее руку в свои, поцеловал ее и, улыбнувшись, произнес:

— Как это нелепо, мой прекрасный ангел! Разве что-нибудь или кто-нибудь могут быть мне дороже, чем моя святая Сесилия? Я пишу пьесу ради тебя. Как тебе нравится мысль о хоре в греческом стиле?

Лорд Чарльбери, узнав, что его соперник продолжает бывать на Беркли-Сквер, даже не прикрываясь расспросами о здоровье Амабель, встревожился и потребовал объяснений у своей наставницы. В это время он вез ее в своем экипаже в Мертон, и когда она откровенно рассказала ему, что произошло, он уставился на дорогу и некоторое время молчал. Наконец, с заметным усилием он сказал:

— Понимаю, когда я смогу увидеть объявление?

— Никогда, — ответила Софи. — Мой дорогой Чарльбери, не надо падать духом! Уверяю вас, нет никакой необходимости. Бедная Сесилия давно поняла, что ошиблась в своих чувствах!

Он быстро повернулся к ней.

— Неужели это правда? Софи, не шутите со мной! Признаюсь, я думал… я надеялся… Тогда я вновь попытаю счастья, пока не поздно!

— Чарльбери, для разумного человека вы говорите глупейшие вещи! — заметила Софи. — И какой же по-вашему будет ответ в данных обстоятельствах?

— Но если она больше не любит Фонхоупа… если она возможно, сожалеет о своем отказе мне?..

— Конечно, сожалеет, но ведь это так очевидно, если немного подумать. Прошу вас! Если бы вы поменялись местами — вы — обедневший поэт, Огэстес — богатый человек, может быть, тогда она восприняла бы вас. Но ведь это не так. С одной стороны — ее поэт, за которого она поклялась выйти наперекор всей семье… Вы должны признать, что он чрезвычайно предан ей!

— Он!.. Я бы очень удивился, если бы у него в голове была хоть одна мысль помимо его глупых стишков!

— Это верно, но вы едва ли думаете, что моя кузина разделяет это мнение! Он влюбился в нее и не обращает внимания ни на какую другую женщину с тех пор, как я приехала в Англию, а вы понимаете, в глазах света это — невиданная преданность! Вы, мой бедный Чарльбери, находитесь под гнетом своего положения и богатства! Какой бессердечной покажется Сесилия, если бросит своего поэта ради вас! Можете мне поверить, сознание этого давит на нее! Она очень чувствительна. Она никогда без достаточных оснований не решится причинить боль тому, в чью искреннюю любовь верит. Единственный выход — дать ей достаточно основания так поступать.

Чарльбери хорошо знал Софи, чтобы почувствовать сильное беспокойство.

— Ради Бога, Софи что вы собираетесь делать?

— Ну как же, заставить ее понять, что жалеть надо вас, естественно!

Беспокойство сменилось дурным предчувствием.

— О Боже! Как?

Она задумалась.

— Думаю, вам лучше этого не знать, Чарльбери!

— Софи, послушай меня!

— Не буду, зачем? Ничего, относящегося к делу, вы не скажете, и, кроме того, мы уже приехали, нет времени затевать дискуссию! Прошу вас, продолжайте верить мне!

Экипаж уже катился по подъездной аллее маркизы.

— Не могу и никогда не мог! — резко ответил он.

Маркиза была одна и, к их удивлению, полностью проснувшаяся. Она нежно, хоть и с некоторой скованностью, приветствовала Софи и вскоре призналась, что всего два дня, как она приехала из Брайтона, куда ездила на две недели.

— Из Брайтона! — воскликнула Софи. — Санчия, ты мне ничего не говорила! Почему ты так внезапно отправилась туда?

— Но, Софи, как я могла что-нибудь сказать тебе, если ты заперлась в комнате больной и не навещала меня? — жалобно произнесла маркиза. — Постоянно сидеть на одном месте — глупость!

— Да, да, но ведь ты хотела уединиться до возвращения сэра Гораса. У тебя, наверное, есть от него известие…

— Нет, уверяю тебя! Ни слова!

— О! — сказала Софи, слегка смутившись. — Ну, его поездка была успешна, и, полагаю, он теперь в любой момент может вернуться. Ведь маловероятно, что в это время года им будет препятствовать погода. А герцог Йоркский приезжал к брату?

Маркиза широко раскрыла глаза.

— Но, Софи, я-то откуда знаю? Эти принцы королевской крови так похожи — толстые и — как это? — рассеянные. Я их совсем не различаю.

Софи пришлось довольствоваться этим. На обратном пути ее спутник с любопытством спросил:

— Почему вы встревожились, Софи? Маркиза не должна была ехать по примеру остального общества в Брайтон?

Она вздохнула.

— Нет, если там был сэр Винсент Тальгарт, чего я сильно опасаюсь. Я никогда не видела ее такой оживленной!

— Какая досада! Она с самого начала покорила мое сердце тем, что заснула прямо у меня перед глазами!

Софи засмеялась, но всю оставшуюся дорогу до Беркли-Сквер не сказала ни слова и была очень задумчива. Мистер Ривенхол ожидал ее возвращения в заметно плохом настроении. Это моментально оживило ее, и она без колебаний ответила, где была.

— Ты же не ездила одна!

— Конечно, нет. Чарльбери возил меня!

— Понимаю, сначала ты заставляешь весь город говорить о Тальгарте, теперь — о Чарльбери. Прекрасно!

— Я не совсем понимаю тебя, — сказала Софи с невинным видом. — Я думала, что Тальгарт не нравился тебе из-за своей репутации волокиты. Но ты ведь не подозреваешь в подобном Чарльбери! Ты когда-то хотел выдать свою сестру за него!

— Еще больше я хочу, чтобы моя кузина не давала повода считать ее легкомысленной!

— Почему? — спросила она, глядя ему в глаза.

Не дождавшись его ответа, Софи сказала:

— Какое у тебя право, Чарльз, возражать против моих поступков?

— Если твой вкус…

— Какое право, Чарльз?

— Никакого, — ответил он. — Делай, что хочешь! Меня это не касается! Ты с легкостью покорила Эверарда! Я не знал, что он такой непостоянный. Берегись, как бы ты не упустила своего другого поклонника, поощряя этот флирт, к этому все идет!

— Бромфорда? О, как это будет ужасно! Ты прав, опекая меня! Чарльбери со страхом ждет вызова от него.

— Я должен был знать, что ты воспримешь все та легкомысленно!

— Если ты так смешно будешь отчитывать меня. Я не всегда такая.

— Софи! — Он быстро шагнул к ней, поднял руку, но тут же овладел собой. — Как бы я хотел, чтобы ты никогда не появлялась здесь! — сказал он и отвернулся, опершись о камин и глядя в пустой очаг.

— Это нелюбезно, Чарльз.

Он молчал.

— Что ж, полагаю, вскоре я покину вас. Сэр Горас может вернуться в любой момент. Ты будешь рад!

— Я должен быть рад, — слова были почти не слышны, он не поднял голову и не сделал попытки остановить ее, когда она выходила из комнаты.

Этот разговор произошел в библиотеке. Софи появилась в холле в тот момент, когда Дассет впустил мистера Вичболда. Тот был в элегантном костюме для верховой езды и блестящих ботфортах, в его петлице красовался огромный пучок цветов. Он клал свою высокую касторовую шляпу на мраморный столик, но при виде Софи стал раскланиваться, махая ею перед собой.

— Мисс Стэнтон-Лейси! Ваш покорный слуга, сударыня!

Она удивилась, увидев его, так как он отсутствовал в городе несколько недель. Когда они пожали друг другу руки, она сказала:

— Как чудесно! Я и не знала, что вы в Лондоне! Здравствуйте!

— Только сегодня приехал, сударыня. Услышал о ваших несчастьях от Чарльбери. Я так поражен! Быстро рассказывайте!

— Вот это в вашем стиле! Благодарю, она уже совсем поправилась, хотя ужасно худая, бедняжка, и вялая! Вы-то мне и нужны! Вы сейчас в экипаже? Надо ли вам немедленно увидеться с моим кузеном или вы сначала прокатите меня по парку?

Его бричка стояла у дверей, и на ее просьбу возможен был единственный ответ. С величайшей галантностью он проводил ее к экипажу, но предупредил, что в это время года в парке можно встретить только простолюдинов.

— Что передать мистеру Ривенхолу, сэр? — спросил Дассет, не отрывая неодобрительного взгляда от какой-то точки над левым плечом мистера Вичболда.

— О, скажите, что я заезжал и, к сожалению, не застал его, — ответил мистер Вичболд с небрежностью, которая показалась дворецкому оскорбительной.

— Вы выезжали в своем фаэтоне, сударыня? — спросил мистер Вичболд, подсаживая Софи в бричку. — Как поживают ваши гнедые?

— Прекрасно. Я не каталась на них сегодня, но ездила в Мертон с Чарльбери.

— О… а! — сказал он, покашливая и отводя взгляд.

— Да, дав пищу для разговоров всему городу! — весело сказала Софи. — Кто вам об этом рассказал? Наш заклятый враг?

Он пустил коней, хмуро кивнув.

— Столкнулся с ней на Бонд-Стрит по дороге сюда. Пришлось остановиться. Она сняла свои черные ленты!

— И собирается выйти за Чарльза в следующем месяце! — сказала Софи, она непринужденно чувствовала себя с мистером Вичболдом и не придерживалась с ним церемоний.

— Говорил же вам, — заметил он с печальным удовлетворением.

— Да, говорили, а я отвечала, что мне могут понадобиться ваши услуги. Вы собираетесь надолго оставаться в Лондоне или вскоре опять уезжаете?

— На следующей неделе. Но, знаете, сударыня, теперь уже ничего нельзя сделать! Жаль, но это так!

— Посмотрим. Как вы думаете, что произойдет, если вы однажды скажете Чарльзу, что видели, как я уезжала с Чарльбери в почтовой карете четверкой?

— Он даст мне пощечину, — без колебаний ответил мистер Вичболд. — И даже не буду винить его!

— О, — растерявшись, сказала Софи. — Да, я бы этого не хотела. Но если бы это была правда?

— Не поверит мне. Вам незачем уезжать с Чарльбери. Он не способен на такие выходки.

— Я не знаю, но это можно уладить. Он не залепит вам пощечину, если вы только спросите, почему я уезжала из города с Чарльбери, так ведь?

Подумав, мистер Вичболд признал, что в этом случае может избежать оплеухи.

— Вы это скажете? — спросила его Софи. — Если я дам дам знать запиской, вы доведете до сведения Чарльза? Он всегда в «Уайте» после полудня?

— Ну обычно его можно найти там, но я бы не стал говорить «всегда», — задумчиво ответил мистер Вичболд. — Кроме того, я не увижу, как вы уезжаете!

— Почему бы нет, если вы дадите себе труд прогуливаться возле Беркли-Сквер! — резко ответила она. — Когда я дам вам знать, вы поймете, что это правда, и можете с чистой совестью рассказать это Чарльзу. Он непременно узнает обо всем, когда вернется домой, но порой он не приходит к победу, и это все испортит. Ну, возможно, не все, но мне всегда хотелось убить одним выстрелом двух зайцев, даже если это и невозможно!

Мистер Вичболд тщательно обдумал и это. Поняв все значение слов Софи, он внезапно сказал:

— Знаете, что я думаю?

— Нет, скажите!

— Не хочу мешать, представьте! — сказал мистер Вичболд. — Не мой близкий друг Чарльбери. Думаю, отличный человек, но я не очень много с ним сталкивался.

— Но что вы думаете? — нетерпеливо спросила Софи, сердясь на это отступление.

— Подумайте, очень вероятно, что Чарльз вызовет его на дуэль, — сказал мистер Вичболд. — Задумайтесь об этом! Чертовски хороший стрелок Чарльз. Мне стоит лишь заикнуться ему! — извиняюще добавил он.

— Вы правы, я очень признательна вам, что вы напомни ли мне о такой возможности! — тепло сказала Софи. — Я ни в коем случае не стану подвергать Чарльбери опасности! Но знаете, в этом не возникнет ни малейшей необходимости.

— Ладно, — успокаивающе сказал мистер Вичболд. — Думаю, в таком случае он лишь заставит его упасть несколько раз! Я имею в виду, расквасит ему нос!

— Кулачный бой! О, нет! Он не пойдет на это!

— Пойдет, — сказал мистер Вичболд без колебаний. — Скажу вам честно, когда я в последний раз видел Чарльза, он так сердился на Чарльбери, что сказал, что будет хорошо, если он не задаст ему трепку в ближайшие дни. У Чарльза в кулаках сидит дьявол! Я не знаю, какой боец Чарльбери, но не думаю, что он может соперничать с Чарльзом.

Воодушевившись, он добавил:

— Он лучший боксер-любитель, которого я видел в жизни! Отличная тактика и защита, никаких колебаний или опасений! Он очень редко проигрывает! — Внезапно он овладел собой, замолчал, немного смутившись, и попросил прощения.

— Ничего страшного, — сказала Софи, наморщив лоб. — Я должна подумать, так как это совсем не подходит. Если я разозлю Чарльза, а, признаюсь, именно этого я и хочу…

— Это несложно, — ободряюще сказал мистер Вичболд. — Очень вспыльчивый! С самого детства!

Она кивнула.

— И будет рад найти предлог отколошматить кого-нибудь, я уверена. Конечно, я постараюсь придумать, как не допустить, чтобы он причинил Чарльбери какой-нибудь вред. — Она перевела дыхание. — Все, что надо, — это решительность! — сказала она. — В конце концов, никогда не следует уклоняться от неприятной обязанности, если надо достичь цели! Мистер Вичболд, я вам очень признательна! Теперь я знаю, что мне делать, и я не удивлюсь, если это отлично послужит обеим целям!

XVI

Когда мисс Рекстон узнала о согласии мистера Ривенхола на свадьбу его сестры с мистером Фонхоупом, она была так искренне возмущена, что не смогла удержаться от увещеваний. С присущим ей здравым смыслом она указала на дурные последствия такого брака, умоляя его хорошенько подумать, прежде чем поощрять каприз Сесилии. Он молча слушал ее, но когда она исчерпала все свои аргументы, резко сказал:

— Я дал слово. Я, конечно, во многом с тобой согласен. Мне не по душе этот брак, но я не буду принуждать свою сестру выйти за человека, которого она не любит. Я думал, что она быстро излечится от того, что казалось мне простым увлечением. Этого не случилось. Я вынужден признать, что это не обычная прихоть, а глубокое чувство.

Мисс Рекстон вскинула брови, что являлось у нее признаком неудовольствия.

— Мой дорогой Чарльз! Это так не похоже на тебя! Полагаю, не надо далеко искать того, кто вынудил тебя говорить такое, но, признаюсь, я не ожидала, что ты будешь высказывать мысли, столь противоречащие твоему положению и, я бы добавила, твоему воспитанию.

— Неужели! Если ты хочешь, чтобы я тебя понял, будь добра, объясни, что ты имеешь в виду, Эжени!

Она спокойно сказала:

— Ты не понял? А ведь мы так часто говорили об этом! Разве мы с тобой не согласились, что в том, что дочь идет против воли своих родителей, есть нечто неприличное?

— В общем, да.

— И в частности, Чарльз, если это вопрос о ее замужестве. Ее родителям лучше знать, что ей больше подходит. Есть что-то вызывающее и неприятное в том, что девушка — как это говорят? — влюбляется. Бесспорно, у невоспитанных людей так принято, но мне кажется, что благородный и воспитанный человек предпочел бы, чтобы его избранница была более сдержанной. А твоя речь — прости меня, дорогой Чарльз, — больше подходит для сцены, чем для гостиной твоей матери!

— В самом деле? — заметил он. — Скажи мне, Эжени! Если бы я просил твоей руки против воли твоего отца, ты бы приняла мое предложение?

Она улыбнулась.

— Нам незачем обсуждать такую чепуху! Ты бы никогда так не поступил!

— Ну, а вдруг?

— Нет, конечно, — спокойно ответила она.

— Очень признателен тебе! — язвительно сказал он.

— Немудрено, — откликнулась она. — Ты бы вряд ли хотел, чтобы будущая леди Омберсли не обладала такими качествами, как сдержанность и дочерняя почтительность!

Он пристально посмотрел на нее.

— Я начинаю понимать тебя, — сказал он.

— Я знала, что это случится, ведь ты разумный человек. Вряд ли надо говорить, что я не сторонница браков, в которых отсутствует взаимное уважение. Такие браки едва ли могут стать счастливыми! Но, конечно, если Сесилии не нравится Чарльбери, будет жестоко принуждать ее к свадьбе с ним.

— Как великодушно!

— Надеюсь, — степенно сказала она. — Я всегда старалась вести себя великодушно по отношению к твоим сестрам… ко всей твоей семье! Их благосостояние — моя главная цель, и, уверяю тебя, я приложу все свои силы для этого.

— Благодарю, — сказал он бесцветным голосом.

Она вертела браслет на руке.

— Я знаю, ты очень снисходительно относишься к мисс Стэнтон-Лейси, но, думаю, ты не станешь отрицать, что во многом ее влияние в этом доме было несчастливым. Без ее поддержки, рискну предположить, Сесилия не осмелилась бы вести себя подобным образом.

— Не знаю. Если бы ты видела, как она ухаживает за Амабель и успокаивает волнение Сесилии и матери, ты бы не говорила, что ее влияние было несчастливым! Я никогда не смогу этого забыть!

— Никто и не просит тебя об этом. Приятно, что можно заслуженно похвалить ее поведение в данных неблагоприятных обстоятельствах.

— Я также обязан ей моими теперешними хорошими отношениями с Хьюбертом. И здесь она не принесла ничего, кроме добра!

— Ну, по этому вопросу наши мнения всегда расходились, не так ли? — любезно сказала она. — Но я не хочу спорить с тобой! Надеюсь, у Хьюберта все в порядке.

— В полном порядке. Я бы даже сказал в чересчур полном, ибо этот чудак решил, что обязан наверстать за каникулы пропущенное! Он уехал на литературный вечер! — Он внезапно засмеялся. — Если такая добродетельность не вгонит его в тоску, я, вероятно, вскоре узнаю, что он опять попал в какую-нибудь историю!

— Боюсь, ты прав, — серьезно согласилась она. — Непостоянство его увлечений должно сильно тревожить тебя.

Он недоверчиво уставился на нее, но прежде чем он заговорил, Дассет ввел в комнату лорда Бромфорда. Мистер Ривенхол приветствовал нового гостя значительно любезнее, чем обычно, но сказал:

— Боюсь, вам не повезло; моей кузины нет дома, она уехала кататься.

— Мне уже сказали об этом. Здравствуйте, сударыня! — но я счел своим долгом подняться сюда и поздравить вас со счастливым выздоровлением вашей сестры, — ответил его светлость. — Я заезжал к нашему дорогому Бэйли, — превосходный человек — и он поклялся, что не осталось ни малейшей опасности заразиться.

Судя по изгибу губ мистера Ривенхола, он собирался сказать что-то язвительное, поэтому мисс Рекстон быстро произнесла:

— Вы были нездоровы, дорогой лорд Бромфорд? Как печально это слышать! Но, надеюсь, ничего серьезного?

— Бэйли так не считал. По его мнению, этот сезон был необычайно болезненным, такая суровая погода, понимаете ли, так легко простудить горло, чему я исключительно подвержен. Можете вообразить, как беспокоилась моя мать, ведь у меня такое слабое здоровье… Нелепо будет отрицать, что оно слабое! Я больше недели не мог выйти из комнаты.

Мистер Ривенхол, прислонившись широкими плечами к камину и засунув руки в карманы своих бриджей, являл собой вид человека, который собирается повеселиться. Лорд Бромфорд не осознал этого, но мисс Рекстон была начеку и все поняла. Она поспешила снова вмешаться в разговор.

— Да, горловые болезни очень распространены. Неудивительно, что леди Бромфорд тревожилась. Но теперь, я вижу, вы полностью поправились!

— Да, — согласился он. — Моя болезнь была не такой, чтобы… Короче, даже мою маму тронула преданность мисс Стэнтон-Лейси своей маленькой кузине! — Он повернулся к мистеру Ривенхолу, который наклонил голову как будто из вежливости, а на самом деле, чтобы скрыть мрачную ухмылку. — В связи с этим мне на память пришли несколько строк из «Мармиона».

Мисс Рекстон, уже уставшая слушать похвалы в адрес Софи, была благодарна мистеру Ривенхолу за то, что он прервал лорда Бромфорда:

— Да-да, мы все хорошо их помним!

Лорд Бромфорд, уже начавший декламировать: «О Женщина, в наш час покоя!» был немного сбит с толку этими словами, но вскоре пришел в себя и провозгласил:

— Любые сомнения, которые могли бы возникнуть по поводу истинной женственности характера мисс Стэнтон-Лейси теперь, осмелюсь предположить, исчезнут.

В этот момент вновь появился Дассет и сообщил, что экипаж леди Бринклоу стоит у дверей. Мисс Рекстон, которая заехала на Беркли-Сквер, пока ее мать занималась своими делами на Бонд-Стрит, пришлось удалиться. Лорд Бромфорд сказал, что так как ни леди Омберсли, ни ее племянницы нет дома, он не будет задерживать мистера Ривенхола, и всего несколько минут спустя тот смог наконец дать волю своему смеху. Лорду Бромфорду, к которому очень благоволила леди Бринклоу, предложили место в ландо. И всю дорогу до Брук-Стрит он подробно перечислял симптомы своей недавней болезни.

Мистер Ривенхол, несмотря на свое решение держаться подальше от своей кузины, не смог устоять перед искушением пересказать ей этот разговор. Как он и думал, она оценила шутку, но внезапно положила конец его веселью, невольно воскликнув:

— Как хорошо он и мисс Рекстон подойдут друг другу! Странно, почему я никогда раньше об этом не думала?

— Вероятно, — холодно сказал мистер Ривенхол, — ты забыла, что мы обручены с мисс Рекстон!

— Уверена, не из-за этого, — сказала Софи, обдумав его слова. Она вскинула брови. — Обиделся, Чарльз?

— Да! — сказал мистер Ривенхол.

— О Чарльз, ты меня удивляешь! — воскликнула она, сопровождая это взрывом веселья. — Так лицемерить!

И так как, сказав это, она совершила стратегически верный отход, ему осталось только смотреть на безмолвную дверь.

Он прямо сказал матери, что поведение Софи становится все хуже и хуже, но оценить ее распущенность в полной мере ему удалось лишь два дня спустя, когда, приказав груму запрячь в тильбюри свое последнее приобретение, он услышал в ответ, что в его экипаже не более получаса назад уехала мисс Стэнтон-Лейси.

— Уехала в моем тильбюри? — повторил он. Его голос стал жестче. — На какой лошади?

Грум заметно вздрогнул.

— На… на молодом коне, сэр!

— Ты… запряг… молодого коня для мисс Стэнтон-Лейси? — спросил мистер Ривенхол, вкладывая в свои слова такую силу, как будто желая пригвоздить своего грума к месту и лишить его дара слова.

— Мисс сказала… мисс была уверена… что вы не будете возражать, сэр! — запинаясь, произнес этот бедолага. — И видя, как она дважды правила серыми, сэр, и не получив приказа, и услышав ее слова… Я думал, что вы ей позволили, сэр!

Мистер Ривенхол несколькими едкими словами выбил эту иллюзию из его головы, добавив характеристику того заблуждения, которое питал его грум, воображая, что вообще способен думать. Грум, не осмеливаясь оправдываться, печально ожидал слов о своем увольнении. Они не прозвучали. Мистер Ривенхол был строгим, но справедливым хозяином, и даже в гневе он ясно понимал, к каким средствам могла прибегнуть его беспринципная кузина, чтобы достичь своей цели. Он неожиданно овладел собой и рявкнул:

— Куда она поехала? В Ричмонд? Отвечай!

Видя, что провинившийся никак не может собраться с мыслями, личный грум лорда Омберсли вмешался и подобострастно сказал:

— О нет, сэр! Нет, точно! Миледи и мисс Сесилия час назад уехали в Ричмонд в коляске! И мисс Амабель с ними, сэр!

Мистер Ривенхол знал, что его мать собиралась в гости к кузине, живущей в Ричмонде, и посмотрел на грума, нахмурив брови. Подразумевалось, что Софи будет сопровождать тетю и кузин, и он никак не мог понять, что заставило ее переменить свое намерение. Но это была не главная проблема. Молодой гнедой конь, которого она имела неосторожность взять, был очень своевольным животным, абсолютно не привыкшим к городскому движению и, конечно же, неподходящим для леди. Мистер Ривенхол мог справиться с ним, но даже такой известный лошадник, как мистер Вичболд, не брался за это. Мистер Ривенхол, вспомнив о некоторых самых невинных номерах гнедого, похолодел от страха. Этот страх пробудил его гнев. Он всегда сердился, когда его лошадей брали без спросу, но это было ничто по сравнению с тем убийственным гневом, который сейчас овладел им. Софи вела себя непростительно — он не собирался раздумывать над тем, что такое поведение было очень несвойственно ей, — и сейчас, возможно, лежала на мостовой со сломанной шеей.

— Оседлайте Громовержца и Каурого! — внезапно скомандовал он. — Быстро!

Оба грума бросились выполнять его приказание, обменявшись многозначительными взглядами. Ни один конюх, выученный менять почтовых лошадей за пятьдесят секунд, не мог бы справиться быстрее. И пока двое рабочих конюшни пялились на эту необычайную спешку, мистер Ривенхол уже быстро выезжал со двора по направлению к Гайд-Парку, сопровождаемый грумом, который держался на почтительном расстоянии.

Он все рассчитал правильно, но увидел кузину в неудачный момент, ибо молодой гнедой, сначала пытавшийся встать на дыбы при виде мальчика, который пускал бумажного змея, сделал попытку лягнуть копытом пол экипажа. Мистер Ривенхол, готовый все простить кузине, лишь бы она была невредима, увидел, что недооценил ее. Белый от ярости, он спрыгнул с седла, перекинул повод через голову Громовержца, вручил его груму с кратким приказом отвести коня домой, забрался в тильбюри и отобрал вожжи у кузины. Некоторое время он был полностью поглощен конем, а Софи любовалась его искусством. Она не считала, что сама справлялась так уж плохо, ибо при всем своем желании гнедой не смог понести ее; но она не претендовала на мастерство, с каким мистер Ривенхол управлял смелым, полуукрощенным животным. Она не собиралась усмирять его гнев, но вместо этого невольно воскликнула:

— Ах, ты превосходный кучер! До сегодняшнего дня я даже и не подозревала, насколько превосходный!

— Я не нуждаюсь в твоих похвалах! — он вспыхнул, его лицо и голос являли резкий контраст спокойным рукам. — Как ты посмела это сделать? Как ты посмела? Если бы ты сломала шею, ты бы получила по заслугам! А то, что ты не разбила колени моего коня, я считаю просто чудом!

— Чепуха! — сказала Софи, тем самым подлив масла в огонь.

Результат оправдал все ее ожидания. Дорога до Беркли-Сквер не заняла много времени, но мистер Ривенхол успел вместить в него все накопившееся раздражение двух последних недель. На одном дыхании он разнес в пух и прах характер Софи, осудил ее манеры, ее принципы и ее воспитание, выразил сильное желание преподать ей хорошую трепку и пожалел того глупца, который женится на ней, наконец, он заявил, что с нетерпением ждет того дня, когда освободится от ее нежелательного присутствия в их доме.

Софи едва ли смогла бы остановить поток красноречия. Да она и не пыталась, а сидела, сложив руки на коленях и опустив глаза. Она ничуть не сомневалась в том, что ее безучастность еще больше распалит его, доведя до белого каления. Во время своей эскапады в отдельные моменты она сомневалась, что сможет сохранить себя или коня невредимыми. Она еще никогда так не радовалась за своего кузена; и один взгляд на его лицо убедил ее, что он тревожился значительно больше, чем мог бы самый заинтересованный кучер за своего коня. Он мог говорить все, что ему угодно; он не обманул ее.

Он высадил ее на Беркли-Сквер, грубо сказав, что она может выйти из тильбюри и без его помощи. Она покорилась, и, не дождавшись, пока она зайдет в дом, он поехал к конюшням.

Это произошло вскоре после полудня. Мистер Ривенхол не вернулся домой, и так как она больше не опасалась, что он внезапно войдет к ней в комнату, она послала одного из лакеев в ближайшие наемные конюшни и села к столу написать несколько важных записок. К двум часам Джон Поттон, недоумевающий, но ничего не заподозривший, был послан в Мертон с одной из них в кармане. Если бы он знал ее содержание, он бы вряд ли покидал Лондон в таком хорошем настроении.

«Дорогая Санчия, — писала Софи, — я попала в ужасное положение, и очень прошу тебя немедленно присоединиться у мне в Лейси-Мэноре. Не подведи меня, а то я буду в полном отчаянии. Эштед лежит всего в десяти милях от Мертона, так что тебе нечего опасаться усталости. Я покидаю Лондон через час, и полностью полагаюсь на тебя. Всегда твоя Софи».

Когда вернулся лакей, исполнив поручение, он получил полгинеи за свои труды и был отправлен доставить два письма. Одно из них он оставил на квартире мистера Вичболда; другое повез из дома лорда Чарльбери в стрелковую галерею Мэнтона, а оттуда — в Брукс-Клаб, где он, наконец, и настиг свою добычу. Лорд Чарльбери, вызванный в холл, чтобы лично взять письмо, тут же в сильном удивлении прочел его, а затем, щедро наградив посланца, отправил его к мисс Стэнтон-Лейси с заверениями, что он полностью в ее распоряжении.

А в это время мисс Стэнтон-Лейси, которая, предусмотрительно отпустив свою слишком рьяную служанку на выходной, дала указания испуганной горничной уложить свои вечерние принадлежности в чемодан, написала еще два письма. Она все еще была занята этим делом, когда в ее гостиную ввели лорда Чарльбери. Она подняла голову, улыбнулась и сказала:

— Я знала, что могу положиться на вас! Благодарю! Позвольте, я допишу эту записку!

Он дождался, пока Дассет закрыл за собой дверь, и только потом спросил:

— В чем дело, Софи, ради Бога? Зачем вам надо ехать в Эштед?

— Там мой дом, дом сэра Гораса!

— Неужели? Я не знал… Но так внезапно! Ваша тетя… Ваш кузен?..

— Не спрашивайте! — попросила она. — Я все объясню вам по дороге, если вы будете так добры, чтобы сопровождать меня! Это не очень далеко… всего один перегон, поверьте мне!

— Конечно, я буду сопровождать вас! — тут же ответил он. — Ривенхола нет дома?

— Я не могу просить его ехать со мной. Прошу вас позвольте мне закончить эту записку Сесилии!

Он извинился и направился к креслу возле окна. Хорошие манеры запрещали ему давить на нее, требуя объяснений, которые она явно не желала давать, но он был очень озадачен. Озорное выражение полностью исчезло из ее глаз; она была в необычно мрачном настроении — это обстоятельство застигло его врасплох, и он очень хотел быть ей полезным.

Записка к Сесилии была вскоре закончена и запечатана. Софи встала из-за столика, и Чарльбери спросил ее, не хочет ли она поехать в Эштед в его бричке.

— Нет, нет, я наняла почтовую карету! Полагаю, она вскоре будет здесь. А вы приехали в бричке?

— Нет, я пришел пешком от Брукса. Вы будете жить за городом?

— Не знаю. Подождете, пока я надену шляпку и плащ?

Он согласился, и она вышла, но вскоре вернулась с Тиной, которая резвилась у нее под ногами в ожидании прогулки. Почтовый экипаж был уже у дверей, и Дассет, озадаченный, как и лорд Чарльбери, давал указания лакею, как пристегнуть чемодан. Софи отдала ему две написанные ею записки, поручив удостовериться в том, что мистер и мисс Ривенхол получат их сразу по возвращении домой. Пять минут спустя, она сидела в карете рядом с Чарльбери и выражала надежду, что надвигающаяся гроза начнется не раньше, чем они достигнут Лейси-Мэнора. Тина запрыгнула к ней на колени, и Софи стала рассказывать его светлости, что видела в Грин-Парке другую итальянскую борзую, которая не стала скрывать своего восхищения перед Тиной. Пришлось рассказать о кокетстве Тины, а это, в свою очередь, вызвало веселое описание ревности спаниеля мистера Ривенхола, которого тот привез из деревни на пару дней; и таким образом лорд Чарльбери постепенно оказался втянутым в разговор о стрельбе по фазанам, лисьей охоте и многих других спортивных занятиях. Этих тем хватило до Кеннингтонской заставы, к этому времени лорд Чарльбери, сначала сбитый с толку, насторожился. Ему показалось, что озорное выражение вновь появилось у Софи в глазах. В Лоуа-Тутинг он вежливо позволил обратить свое внимание на любопытную круглую церковную башенку, увенчанную квадратным деревянным срубом с невысоким, покрытым дранкой, шпилем над ним; но когда Софи снова откинулась на спинку в своем углу кареты, он сказал, глядя ей в лицо:

— Софи, мы случайно не совершаем побег?

Она довольно захихикала.

— Нет, нет, все не так плохо! Надо ли мне рассказывать вам?

— Я отлично знаю, что вы вынашивали какой-то возмутительный план! Немедленно скажите мне все!

Она искоса посмотрела на него, и теперь он не сомневался, что ее взгляд вновь стал озорным.

— Ну, правда состоит в том, Чарльбери, что я похитила вас.

Через несколько ошеломленных мгновений он начал смеяться. Она с готовностью присоединилась к нему, но, осознав нелепость ситуации, он сказал:

— Я должен был догадаться, что готовится какое-то злодейство, когда увидел, что нет вашего верного Поттона! Но что это значит, Софи? Почему меня похитили? Зачем?

— Для того, чтобы я была так скомпрометирована, что вам пришлось бы жениться на мне, конечно, — правдиво ответила Софи.

Это любезное пояснение заставило его резко выпрямиться и воскликнуть:

— Софи!

Она улыбнулась.

— О, не тревожьтесь! Я послала Джона Поттона с письмом к Санчии, попросив ее немедленно приехать в Лейси-Мэнор.

— О Боже, неужели вы хоть чуть-чуть рассчитываете на нее?

— О да, конечно! У нее очень доброе сердце, и она никогда не подведет меня, если я нуждаюсь в ее помощи.

Он расслабился, но сказал:

— Я не представляю, чего вы заслуживаете! Я все еще в шоке. Зачем вы это сделали?

— Как, неужели вы не понимаете? Я оставила письмо Сесилии, написав, что я готова пожертвовать собой…

— Благодарю вас! — прервал его светлость.

–.. вами, — невозмутимо продолжала Софи, — так, чтобы наконец заставить моего дядю замолчать. Вы же знаете, я говорила вам, что убедила его объявить бедной Сесилии свое непреклонное решение выдать ее за вас! Если я правильно оценила Сили, потрясение заставит ее примчаться в Эштед, чтобы спасти нас. И если, мой дорогой Чарльбери, вы не сумеете правильно воспользоваться ситуацией, я умываю руки!

— Я бы хотел, чтобы вы этого не делали! — неблагодарно ответил он. — Возмутительно, Софи, возмутительно! А что, если ни она, ни маркиза не приедут в Лейси-Мэнор? Позвольте сказать вам, что ничто не заставит меня скомпрометировать вас!

— Нет, конечно! Мне это пришлось бы исключительно не по душе! Если бы это произошло, боюсь, вам пришлось бы провести ночь в Леттерхеде. Это недалеко от Лейси-Мэнора, и, верю, вам было бы довольно удобно в «Лебеде». Или вы могли бы нанять карету, чтобы вернуться в Лондон. Но по крайней мере Санчия не подведет.

— Вы написали Сесилии, что похитили меня? — спросил Чарльбери.

Она кивнула, и он воскликнул:

— Я мог бы убить вас! Что за шутки! Какое я произведу впечатление?

— Она и не подумает об этом. Вы помните, что я говорила вам не далее как позавчера? Надо заставить ее жалеть вас вместо Огэстеса. Кроме того, я убеждена, ее будет мучить ревность! Только вообразите! Я была в полной растерянности, пока однажды не вспомнила слова, сказанные при мне выдающимся военным! «Главное в атаке — внезапность!» Очень удачное обстоятельство!

— Не правда ли? — саркастично сказал он. — Мне очень хочется сойти у следующей заставы!

— Вы все испортите, если сделаете это.

— Это отвратительно, Софи!

— Да, если бы мотивы не были чисты!

Он не ответил, и она тоже молчала несколько минут. Наконец, тщательно все обдумав, он сказал:

— Вам лучше все мне рассказать. Я ничуть не сомневаюсь, что слышал только половину правды! Какую роль играет в этом Чарльз Ривенхол?

Она положила руки на спину Тины.

— Увы! Я так сильно поссорилась с Чарльзом, что мне приходится искать убежище в Лейси-Мэноре! — печально сказала она.

— И вы, без сомнения, оставили ему записку, сообщая об этом!

— Конечно!

— Я предвижу счастливую встречу! — резко прокомментировал он.

— В этом и состояла трудность! — призналась она. — Но, думаю, я смогу преодолеть ее. Обещаю вам, Чарльбери, вы останетесь с целой шкурой… ну, нет, наверное, не совсем, но очень близко к этому!

— Вы даже не представляете, как вы успокоили меня! Полагаю, я не буду достойным соперником Ривенхолу ни на пистолетах, ни на кулаках, но прошу вас, не надо считать меня трусом, боящимся встречи с ним!

— Я и не считаю, — уверила она его. — Но Чарльзу не будет никакой пользы послать вас в нокаут — я правильно выразилась?

— Абсолютно правильно!

— …или всадить в вас пулю, — закончила она с невозмутимым спокойствием.

Он невольно засмеялся.

— Я вижу, Ривенхол больше достоин жалости, чем я! Из-за чего вы поссорились с ним?

— Мне нужен был предлог, чтобы сбежать с Беркли-Сквер! Вы должны меня понять! Мне не пришло ничего в голову, кроме как выехать на его молодом гнедом, которого он недавно купил. Чудесное животное! Такие мощные крутые плечи! Такой ход! Но совершенно не привыкший к лондонскому движению и чересчур сильный для любой женщины!

— Я видел этого коня. Вы серьезно, Софи, выехали на нем?

— Да… ужасно, не правда ли? Уверяю вас, я испытывала настоящие угрызения совести! Однако ничего плохого не произошло! Он не понес меня, и Чарльз пришел на выручку, пока я еще не оказалась в настоящей беде. То, что он сказал мне!.. Я никогда не видела его в такой ярости! Если бы я могла вспомнить хотя бы половину оскорблений, что он нанес мне! Однако это неважно; они дали мне предлог бежать от него.

Он на мгновение страдальчески прикрыл глаза.

— Без сомнения, сообщив ему, что прибегли к моей защите?

— Нет, в этом не было необходимости; это расскажет ему Сили!

— Какое счастливое обстоятельство. Надеюсь, вы пришлете красивый венок на мои похороны?

— Всенепременно! И в самом деле, очень вероятно, что вы умрете раньше меня.

— Ну, если я переживу это приключение, то тогда ни в коем случае. Ваша судьба ясна: вас убьют. Я не могу понять, как случилось, что вы до сих пор живы!

— Как странно! Чарльз как-то сказал мне это же или нечто похожее!

— Ничего странного, любой разумный человек скажет это!

Она засмеялась, но сказала:

— Нет, вы несправедливы! Я еще никогда никому не причинила ни малейшего вреда! Может быть с Чарльзом мои хитрости не удадутся; но не с вами! Они вполне нам подойдут. Бедная Сили! Представьте, как ужасно знать, что всю оставшуюся жизнь придется слушать стихотворения Огэстеса!

Эта перспектива так поразила лорда Чарльбери, что он погрузился в молчание. Он не заикнулся о том, чтобы покинуть Софи, когда они остановились возле следующей заставы, и, казалось, покорился судьбе.

Лейси-Мэнор был домом елизаветинской эпохи и лежал немного в стороне от главной дороги. Последующие поколения перестраивали его, но он все еще сохранял свою первозданную красоту. К дому вела аллея величественных деревьев, его окружали когда-то ухоженные сады. Но из-за того, что сэр Горас не только часто отсутствовал, но и был небрежным хозяином, в последние годы сады были заброшены, кустарники невероятно разрослись, а необрезаемые розы вытеснили все остальные цветы с непропалываемых клумб. Небо весь день было затянуто тучами, но порой сквозь них прорывался тонкий солнечный луч, освещая многочисленные окна особняка, явно нуждающиеся в тряпке. Слабый дымок вился из одной трубы — единственный зримый знак того, что дом был все еще обитаем. Софи, выйдя из экипажа, придирчиво оглядывалась, пока Чарльбери дергал за шнурок железного звонка, висящего перед входной дверью.

— Все здесь в удивительном беспорядке! — заметила она. — Придется мне сказать сэру Горасу, что так не пойдет! Он не должен так запускать дом. Здесь хватит работы для армии садовников! Знаете, он никогда не любил это место. Я думаю, из-за того, что здесь умерла моя мама. — Лорд Чарльбери издал соболезнующий звук, но Софи жизнерадостно продолжала. — Хотя скорее всего из-за того, что он ужасно ленивый! Дерните колокольчик еще раз, Чарльбери!

После продолжительной паузы они услышали звук шагов внутри дома и сразу вслед за этим шум отпираемого замка, затем донесся звон цепочки.

— Я сражен, Софи! — объявил Чарльбери. — Никогда не думал, что окажусь на страницах библиотечного романа! А там под лестницей есть паутина и скелет?

— Боюсь, что нет, хотя это было бы здорово! — парировала она.

Когда дверь открылась, и показалось удивленное лицо, она добавила:

— Здравствуйте, Клаверинг! Да, да, это именно я! Приехала, чтобы посмотреть, как вы с Матильдой живете!

Слуга, худощавый человек с седыми волосами и сгорбленной спиной, мгновение всматривался ей в лицо, а потом открыл рот от изумления:

— Мисс Софи! Боже, мисс, если бы мы знали, что вы приедете! Я был так потрясен, услышав дверной звонок! Мэтти, сюда! Эй, Мэтти! Это мисс Софи!

Женщина, столь же толстая, как он согнутый, появилась в глубине дома, издавая горестные звуки и пытаясь развязать тесемки грязного фартука. Сильно волнуясь, миссис Клаверинг предложила своей молодой госпоже войти в дом и извинилась за царящий повсюду беспорядок. Их не предупреждали о ее приезде. Хозяин обещал навести порядок, когда вернется из-за границы. В доме, наверное, нет ни щепотки чая. Если бы она знала о намерении мисс Софи посетить дом, она бы прочистила дымоход и приготовила бы лучшую гостиную и убрала бы голландские чехлы.

Софи успокоила ее волнение, сказав, что готова найти дом в беспорядке, и вступила в холл. Это была большая комната с низким потолком, обшитая панелями, из нее в верхние помещения вела красивая дубовая лестница. Все кресла были покрыты голландскими чехлами, на столе с изогнутыми ножками, который стоял в центре комнаты, лежал толстый слой пыли. Воздух в комнате был неприятно сырой, большое влажное пятно на одной из стен было тому причиной.

— Надо открыть все окна и затопить камин! — живо сказала Софи. — Маркиза… испанская леди уже приехала?

Ее уверили, что ни одна испанская леди не появлялась в усадьбе, причем Клаверинг считал, что их надо с этим поздравить.

— Хорошо! — сказала Софи. — Она скоро будет здесь, и прежде чем она приедет, нам надо постараться сделать дом поуютнее. Принесите дров и растопки для камина, Клаверинг, а ты, Мэтти, убери эти чехлы! Если в доме нет чая, то найдется, наверное, немного эля! Пожалуйста, принеси его для лорда Чарльбери! Чарльбери, я прошу прощения за то, что пригласила вас в такой запущенный дом! Подождите, Клаверинг! Конюшни в порядке? Я не хочу, чтобы карета уехала, поэтому коней надо накормить и вытереть досуха, а почтальонам надо отдохнуть!

Лорд Чарльбери, наслаждаясь ситуацией, сказал:

— Вы позволите мне заняться этим? Если Клаверинг покажет мне дорогу к конюшням…?

— Да, прошу вас! — с благодарностью отозвалась Софи. — Я должна посмотреть, какие комнаты наиболее пригодны для жилья и, кроме того, пока огонь не разгорится, вам здесь будет очень неуютно.

Его светлость, истолковав это так, что ему, вероятно, придется остаться в доме на ночь, вышел в сопровождении Клаверинга, чтобы показать почтальонам дорогу к конюшням, которые, к счастью, пока еще не протекали и находились в ведении престарелого пенсионера, чьи глаза заметно оживились даже при виде таких кляч, как почтовые лошади. Жирный мерин и пара рабочих лошадей были единственными обитателями просторных конюшен, но пенсионер уверил его светлость, что подстилок и корма достаточно, и взялся накормить почтальонов в своем коттеджике, который примыкал к конюшням.

Затем лорд Чарльбери прогулялся по саду, пока тяжелые капли дождя не заставили его вернуться в дом. Там он увидел, что чехлы уже сняты с кресел в холле, пыль стерта и огонь зажжен в гигантском очаге.

— Сейчас не так уж холодно, — сказала Софи, — но огонь сделает помещение веселей!

Его светлость, с сомнением наблюдая за клубами дыма, которые вырывались из камина в комнату, кисло с этим согласился и даже протянул руки к маленькому синему пламени, пробивавшемуся сквозь каменный уголь. Густой клуб дыма заставил его отступить и закашляться. Софи встала на колени поворошить угли кочергой, чтобы сквозь них прошел воздух.

— Мне кажется, что в дымоходе устроил гнездо скворец, — бесстрастно заметила она. — Хотя Матильда говорит, что камин всегда дымит, пока дымоход не разогрелся. Посмотрим! Я нашла немного чая в кладовой, Матильда сейчас приготовит нам его. Она и не знала, что он там есть. Интересно, сколько времени он пролежал в шкафу?

— Интересно, — эхом откликнулся его светлость, увлеченный мыслью о том, что этот чай является свидетелем давно забытых дней в Лейси-Мэноре.

— К счастью, чай со временем не портится, — сказала Софи. — Или портится?

— Не знаю, но мы это сейчас увидим, — ответил Чарльбери. Он прошелся по холлу, рассматривая картины и орнамент.

— Как преступно позволять этому месту разрушаться! — заметил он. — Это превосходная дрезденская группа, а в этого Арлекина я просто влюбился. Интересно, почему бы вашему отцу не сдавать этот дом какой-нибудь уважаемой семье на время своего отсутствия, вместо того, чтобы позволять ему гнить.

— Видите ли, очень много лет здесь жила моя тетя Клара, — пояснила Софи. — Она была очень эксцентрична и держала котов, она умерла два года назад.

— Я не думаю, что она хорошо заботилась о доме, — сказал Чарльбери, отставляя стакан, чтобы рассмотреть пейзаж в тяжелой золоченой раме.

— Нет, боюсь, вы правы. Впрочем, неважно! Сэр Горас скоро наведет здесь порядок. Матильда должна была приготовить столовую, мы вскоре сможем перейти туда. — Она слегка нахмурилась. — Единственная вещь, которая меня сейчас тревожит, это обед, — призналась она. — Мне не пришло в голову, что ни Матильда, ни я не умеем готовить. Вы можете сказать, что это пустяковое обстоятельство, но…

— Нет, — твердо прервал ее его светлость. — Я не скажу ничего подобного! Мы будем обедать здесь? Это необходимо?

— О да, я думаю, мы должны смириться с этим! — ответила она. — Я не совсем уверена, когда приедет Сесилия, но едва ли это будет раньше семи часов, так как она, видите ли, уехала утром в Ричмонд с моей тетей, и они собирались провести там весь день. Вас интересует живопись? Хотите, я покажу вам длинную галерею? Лучшие картины, по-моему, висят там.

— Благодарю, с удовольствием посмотрю их. Вы думаете, Ривенхол будет сопровождать свою сестру?

— Да, я предполагаю это. Кроме того, она вряд ли поедет одна и скорее всего в данных обстоятельствах обратится Именно к нему. Трудно сказать наверняка, но все же если Чарльз приедет не с Сесилией, то вскоре после нее. Давайте поднимемся на галерею, пока готовится чай.

Она направилась к лестнице, задержавшись возле кресла, чтобы взять с него свою большую дорожную сумочку. Галерея, протянувшаяся вдоль северной части дома, тонула в могильной темноте, тяжелые портьеры закрывали высокие окна. Софи стала раздвигать их, приговаривая:

— Здесь два Ван Дейка; что-то, приписываемое Гольбейну, хотя сэр Горас сомневается в этом. А это — портрет моей матери работы Хопнера. Сама я ее не помню, но сэр Горас говорит, что есть большое сходство, хоть на портрете она и самодовольная, совсем не так, как в жизни.

— Вы не очень похожи на нее, — заметил Чарльбери глядя на портрет.

— О, совершенно нет! Ее считали красавицей! — сказала Софи.

Он улыбнулся, но промолчал. Они перешли к следующей картине и так далее, по всей галерее, когда Софи предположила, что Матильда уже наверное приготовила им чай. Она решила, что портьеры надо снова сдвинуть, и Чарльбери подошел к окну, чтобы исполнить это для нее. Он завесил уже два окна и протянул руку к портьерам на третьем, когда Софи сказала у него за спиной:

— Чарльбери, не двигайтесь одно мгновение. Вы можете видеть летний дом с того места, где вы стоите?

Он замер, опираясь рукой о раму и только начал говорить:

— Я вижу что-то сквозь деревья, что может быть… — когда послышался громкий выстрел, и он отпрыгнул назад, сжимая свое предплечье, горящее, как будто его прижгли раскаленным железом. Мгновение он был в шоке, а затем увидел, что его рукав опален и порван, а сквозь пальцы сочится кровь, и что Софи опускает элегантный маленький пистолет.

Она была немного бледна, но успокаивающе улыбнулась ему и сказала, приближаясь:

— Я так прошу простить меня! Это было нечестно, но мне показалось, что если бы я предупредила вас, было бы хуже!

— Софи, вы свихнулись? — яростно спросил он, накручивая свой платок вокруг руки. — Какого черта вы это сделали?

— Пойдемте в какую-нибудь комнату, и я забинтую вам руку! У меня все приготовлено. Я боялась, что вы немного рассердитесь, так как, наверное, я причинила вам довольно сильную боль. Мне понадобилось много решительности, чтобы сделать это, — добавила она, мягко подводя его к двери.

— А зачем? Ради Бога, что я сделал, чтобы дать повод всадить в меня пулю?

— О, ничего! Сюда, пожалуйста, и снимите свой пиджак. Я опасалась, что цель будет колебаться, и я задену кость, но, кажется этого не случилось, не так ли?

— Нет, конечно же вы не задели кость! Это просто царапина, но я все же не понимаю, зачем…

Она помогла ему снять пиджак и закатала его рукав.

— О, это просто касательное ранение. Я так рада!

— И я тоже! — мрачно сказал его светлость. — Полагаю, мне повезло, что я еще жив!

Она засмеялась.

— Какая ерунда! С такого расстояния? Мне кажется, что сэр Горас мог бы гордиться мной; ибо моя цель была неподвижна, как будто я стреляла в стену, и, знаете, неудивительно, если моя рука дрожала. Сядьте, чтобы я могла промыть рану.

Он послушно сел, протянув руку над предусмотрительно приготовленным ею тазом с водой. У него было очень живое чувство юмора, и теперь, когда первый шок прошел, его губы невольно складывались в усмешку.

— Да, несомненно! — парировал он. — Можно легко вообразить, какое удовольствие доставит родителю такой поступок! Решительность — едва ли подходящее для этого слово, Софи! Вы даже не собираетесь падать в обморок при виде крови?

Она быстро подняла голову от раны.

— О Боже, нет! Я не избалована, вы ведь знаете!

Услышав это, он закинул голову и громко расхохотался.

— Нет, нет, Софи! Вы не избалованы! — с трудом проговорил он сквозь смех. — Великолепная Софи!

— Я прошу вас не двигаться! — сурово сказала она промокая его руку мягкой тканью. — Видите, кровь уже почти остановилась! Я посыплю рану порошком из василиска и забинтую, и вы снова хорошо себя почувствуете.

— Я совсем не чувствую себя хорошо и, вероятно, вскоре свалюсь в лихорадке. Зачем вы сделали это, Софи?

— Ну, — начала она совершенно серьезно, — мистер Вичболд сказал, что за этот побег Чарльз вызвал бы вас на дуэль или избил бы вас, а мне бы не хотелось ни того, ни другого.

Это мгновение положило конец его веселью. Сжав ее запястье здоровой рукой, он воскликнул:

— Это правда? О Боже, как я хочу надавать вам оплеух! Неужели вы вообразили, что я боюсь Чарльза Ривенхола?

— Нет, уверена, что вы не боитесь его, но только представьте, как было бы ужасно, если бы Чарльз вдруг убил вас, причем только по моей вине!

— Чепуха! — сердито сказал он. — Как будто бы мы с ним сумасшедшие, чтобы дойти до такого…

— Нет, мне кажется, вы правы, но ведь и мистер Вичболд не ошибался, считая, что Чарльз — как он это сказал? — даст вам по физиономии!

— Очень может быть, и хотя я, наверное, не пара Ривенхолу, все же я смогу постоять за себя!

Софи начала бинтовать его предплечье.

— Это не подошло бы, — сказала она. — Если бы вы одолели Чарльза, Сили пришлось бы это совсем не по душе, а если вы воображаете, мой дорогой Чарльбери, что подбитый глаз и кровоточащий нос помогут вам покорить ее, то вы большой простак!

— Я думал, — саркастически сказал он, — что надо заставить ее жалеть меня?

— Именно! Вот почему я решила ранить вас! — победно сказала Софи.

И вновь он не смог удержаться от смеха. Но уже в следующий момент он раздраженно выговаривал ей, что она наложила слишком толстую повязку, и он не сможет натянуть на нее рукав пиджака.

— Ну, рукав все равно испорчен, так что это неважно, — сказала Софи. — Вы могли бы застегнуть пиджак на груди, и я сделаю вам перевязь, чтобы зафиксировать руку. Это, конечно, лишь касательное ранение, но вполне может снова начать кровоточить, если вы не будете держать руку поднятой. Давайте спустимся вниз и посмотрим, не готов ли чай!

Неугомонная миссис Клаверинг не только приготовила чай, но и послала сына садовника в деревню за полной, краснощекой девицей, которую с гордостью представила Софи как старшую дочь своей сестры. Девушка, призванная на помощь тетке, сделала реверанс и сказала, что ее зовут Клементина. Софи понимая, что в эту ночь в Лейси-Мэноре, может быть, придется разместить несколько человек, велела ей собрать одеяла и простыни и развесить их перед огнем на кухне. Миссис Клаверинг, все еще пытаясь придать столовой обитаемый вид, накрыла чай в холле, где огонь теперь горел ровнее. Время от времени клубы дыма все же врывались в комнату, но лорд Чарльбери, которого усадили в кресло и снабдили подушкой под раненую руку, подумал, что сетовать на это неприлично. К чаю, немного утратившему свой аромат за время пребывания в шкафу кладовой, подали ломтики хлеба с маслом и большой кекс с изюмом, к которому Софи от души приложилась. За окном шумел сильный дождь, и небо было так затянуто тучами, что в невысокие комнаты проникало очень мало света. В результате тщательных поисков удалось обнаружить лишь сальные свечи, но вскоре миссис Клаверинг внесла в холл лампу. Как только она опустила занавески на окнах, в комнате стало очень уютно, сказала Софи лорду Чарльбери.

Вскоре они услышали звук экипажа. Софи немедленно вскочила.

— Санчия! — сказала она и бойко улыбнулась своему гостю. — Ну, теперь вы можете расслабиться! — Она взяла со стола лампу, подошла к двери, широко распахнула ее и встала на пороге, высоко подняв лампу над головой, чтобы ее свет проник как можно дальше. Сквозь струи дождя она разглядела закрытую коляску маркизы, подъехавшую крыльцу, и пока она всматривалась, из экипажа вышел сэр Винсент Тальгарт и подал маркизе руку. В следующее мгновение появился мистер Фонхоуп и замер, глядя на фигуру в дверном проеме, пока дождь падал на его непокрытую голову.

— О, Софи, зачем? — запричитала маркиза, достигнув навеса. — Такой дождь! Мой обед! Это так нехорошо с твоей стороны!

Софи, не обращая внимания на ее стоны, рассерженно обратилась к сэру Винсенту.

— Ну, что, черт возьми, это значит? Почему вы сопровождаете Санчию и какого дьявола вы привезли с собой Огэстеса Фонхоупа?

Он тихо рассмеялся.

— Моя дорогая Жюно, позвольте мне выйти из этой влаги! Ваш собственный опыт общения с Фонхоупом должен был научить вас, что его никто не привозит, он сам приезжает! Когда появился ваш посланный, он читал Санчии два первых акта своей трагедии. Пока хватало света, он продолжал это по дороге сюда, — он повысил голос. — Заходите в дом, восторженный поэт! Вы промокнете до нитки, если остаетесь снаружи еще хоть мгновение!

Мистер Фонхоуп зашевелился и двинулся вперед.

— Ну, ладно! — сказала Софи, не унывая. — Полагаю, ему стоит войти, но он очень некстати!

— Это вы! — провозгласил мистер Фонхоуп, уставившись на нее. — На одно мгновение, пока вы стояли здесь, лампа создала нимб вокруг вашей головы, и я подумал, что вижу богиню! богиню или весталку!

— На вашем месте, — прозаично вмешался сэр Винсент, — я бы вошел в дом.

XVII

Леди Омберсли с дочерьми в конце дня спокойно направилась из Ричмонда домой и, приехав на Беркли-Сквер, увидела мисс Рекстон, ожидающую ее. После нежных объятий та объяснила, что позволила себе дождаться здесь ее светлость, так как является посланницей своей мамы. Леди Омберсли, немного тревожась за Амабель, у которой был усталый вид и побаливала голова по дороге домой, рассеянно ответила:

— Очень благодарна вашей маме, моя дорогая. Амабель, поднимись в мою комнату, я протру тебе лоб уксусом. Тебе вскоре станет лучше, моя любовь!

— Бедняжка! — сказала мисс Рекстон. — Она выглядит еще очень слабой! Вам надо знать, сударыня, мы сняли черные перчатки. Мама хочет устроить костюмированный вечер в честь приближающегося события — совсем небольшой, ведь в городе сейчас очень мало достойных людей! Но она ни в коем случае не хочет назначать его на неудобный для вас день! Вы видите во мне ее посланницу!

— Так мило с ее стороны! — пробормотала ее светлость. — Мы будем чрезвычайно счастливы… в любой день, который выберет ваша мама. Сейчас у нас так мало развлечений! Простите меня, мне надо идти! Вы ведь знаете, Амабель еще не совсем оправилась! Сесилия обо всем договорится с вами. Передайте вашей маме от меня все, что положено! Пойдем, дорогая!

Говоря это, она вела свою младшую дочь к лестнице и совсем не замечала, что Сесилия, которой Дассет молча передал записку Софи, не слышала ни слова из того, что она сказала. Дворецкий с большим интересом наблюдал, как Сесилия, в полном удивлении начав читать, вдруг ужасно побледнела. Дочитав до конца, она вновь вернулась к началу письма, ее губы дрогнули, как будто она хотела позвать свою мать. Она сдержала себя и постаралась успокоиться. Но ее руки с письмом Софи заметно дрожали, и она была похожа на человека, который внезапно испытал сильное потрясение. Мисс Рекстон заметила это и устремилась к ней, заботливо приговаривая:

— Боюсь, тебе нехорошо! Ты получила плохие новости?

Дассет, у которого чесались руки сломать печать на письме Софи, кашлянул и безучастно спросил:

— Собирается ли мисс Стэнтон-Лейси вернуться сегодня вечером, мисс? Ее служанка сильно встревожилась, мисс, оттого что не знала о намерении своей госпожи уехать за город.

Сесилия с изумлением посмотрела на него, но взяла себя в руки и довольно спокойно ответила:

— Да, скорее всего. О да, конечно, она вернется вечером!

И если этот ответ не удовлетворил жажду знаний Дассета, то по крайней мере заставил мисс Рекстон навострить уши. Она взяла Сесилию под руку и проводила ее в библиотеку, сказав своим хорошо поставленным голосом:

— Поездка утомила тебя. Будьте добры, Дассет, принесите стакан воды и нюхательные соли! Мисс Ривенхол дурно.

Сесилии, у которой было не очень крепкое здоровье, действительно было дурно, и она с благодарностью позволила уложить себя на диван в библиотеке. Мисс Рекстон ловко сняла ее хорошенькую шляпку и стала растирать ей руки, попутно вытащив из ее пальцев записку, которую та слабо сжимала. Вскоре вошел Дассет, неся требуемое, мисс Рекстон взяла это со словами благодарности и разрешила ему идти. Обморок был неглубокий и уже почти прошел; Сесилия смогла сесть, маленькими глотками выпить воду и взбодриться, несколько раз вдохнув из едко пахнущей склянки. Тем временем мисс Рекстон с уверенным видом поднесла к лицу письмо Софи и ознакомилась с его содержанием.

«Ты удивлялась, дражайшая Сили, почему я передумала ехать с вами в Ричмонд. Это письмо все объяснит тебе! Я много думала о том, в какое неприятное положение ты попала, и вижу только один выход, как положить конец тем страданиям, которые ты испытываешь из-за непреклонного решения твоего отца выдать тебя за Ч. Полагаю, сам Ч. укреплял его в этом решении, но я не буду больше писать об этом, дабы не доставлять тебе боль. Я не могу не думать о том, что если бы Ч. был устранен, мой дядя вскоре бы переменил свое отношение к Ф.

Чарльз расскажет тебе, что мы поссорились. И хотя, надо признать, первоначальная вина лежит на мне, его поведение по отношению ко мне, его слова — такие грубые, такие несдержанные! — делают невозможным мое дальнейшее пребывание под этой крышей. Я немедленно уезжаю в Лейси-Мэнор и уговорила Ч. сопровождать меня. Можешь положиться на меня в том, что сегодня вечером он не покинет Лейси-Мэнор. Он настоящий джентльмен, и хоть его сердце никогда не будет принадлежать мне, я убеждена, что он предложит мне свою руку, и ты, наконец, будешь свободна.

Не тревожься за меня! Тебе известно о моем стремлении выйти замуж, и хоть мои чувства столь же мало задеты, как и у Ч., и мне отвратительно прибегать к средствам, на которые вынуждает его равнодушие, верю, что мы сможем сносно поладить. Если ты поддержишь меня в моем решении, моя дражайшая кузина, это будет мне лучшей наградой.

Преданная тебе Софи».
— Господи! — воскликнула мисс Рекстон, утратив свою невозмутимость. — Разве это возможно? Каким бы плохим я ни считала ее поведение, я не думала, что она дойдет до такого! Несчастная! Здесь нет ни слова раскаяния! Ни намека на стыд! Бедная моя Сесилия, неудивительно, что ты потеряла сознание! Тебя страшно обманули!

— Ох, о чем это вы? — вскричала Сесилия, вскочив. — Эжени, вы не имели права читать мое письмо! Немедленно отдайте его мне и, пожалуйста, не смейте упоминать кому-нибудь о его содержании!

Мисс Рекстон протянула письмо со словами:

— Вместо того, чтобы обращаться к леди Омберсли, я подумала, ты предпочтешь, чтобы я сама сначала узнала, что так расстроило тебя. Что же касается того, чтобы скрывать содержание этого письма, то я считаю, что завтра эти новости должен узнать весь Лондон! Я еще никогда не была так потрясена!

— Весь Лондон! Нет, этому не бывать! — решительно сказала Сесилия. — Софи… Чарльбери! Этого не может, не должно быть! Я немедленно поеду в Эштед. Как она могла это сделать? Как она могла? Это все ее великодушие… ее желание помочь мне, но как она решилась уехать с Чарльбери? — Она стала снова читать письмо, но, содрогнувшись, скомкала его. — Ссора с Чарльзом! О, ну ведь она же должна знать, что в гневе он говорит совсем не то, что думает! И она знает это! Он поедет со мной, чтобы привезти ее домой! Где он? Надо срочно послать кого-нибудь в «Уайт» за ним!

Задумавшись, мисс Рекстон задержала ее за руку.

— Прошу тебя, Сесилия, успокойся! Подумай! Если твоя несчастная кузина сильно поссорилась с Чарльзом, его приезд туда скорее принесет вред, чем пользу. Однако я согласна с тобой, что нельзя пускать все на самотек. Скандал, который разразится из-за этого, будет всем нам отвратителен. Я опасаюсь того, как он может отразиться на здоровье дорогой леди Омберсли. Эту противную девчонку надо спасать от самой себя!

— А Чарльбери! — вскричала Сесилия, ломая руки. — Это все из-за меня! Я должна немедленно ехать!

— Ты так и поступишь, а я поеду с тобой, — великодушно сказала мисс Рекстон. — Лишь позволь мне, пока ты будешь отдавать приказание заложить экипаж твоего отца, написать записку моей маме. Надеюсь, кто-нибудь из слуг отнесет ее на Брук-Стрит. Я только сообщу ей, что мне придется провести этот вечер здесь с тобой, и она ничего не заподозрит.

— Вы? — воскликнула Сесилия, уставясь на нее. — О нет, нет! То есть, это очень мило с вашей стороны, дорогая Эжени, но вам лучше не ехать!

— Но ты же не поедешь одна, — заметила мисс Рекстон.

— Горничная Софи будет сопровождать меня. Прошу вас, ни слова о том, что произошло ни единой живой душе!

— Моя дорогая Сесилия, ты ведь не станешь доверяться служанке? Это то же самое, что сказать городскому глашатаю! Если ты откажешься от моей компании, мне придется обо всем рассказать леди Омберсли. Я считаю своим долгом поехать с тобой и убеждена, что Чарльз тоже бы этого хотел. Мое пребывание в Лейси-Мэноре придаст всему пристойность, ибо обрученная женщина это совсем не то, что свободная девушка, ты же понимаешь.

— О, я не знаю, что сказать! Как я жалею, что вы прочитали письмо Софи!

— Я думаю, то, что я прочитала это письмо, будет к лучшему для всех нас, — возразила мисс Рекстон с улыбкой. — Ты едва ли способна, дорогая Сесилия, правильно повести себя в данных обстоятельствах, уж позволь мне это сказать тебе. Ну что? Я еду с тобой или ты предпочитаешь, чтобы я все выложила твоей маме?

— Ну ладно, едете! — почти раздраженно сказала Сесилия. — Хотя зачем вам это я понять не могу, ибо я знаю, что вы не любите Софи!

— Что бы я ни чувствовала к твоей кузине, — величественно изрекла мисс Рекстон, выглядя чуть не святой, — я не могу забывать о своем христианском долге.

Краска залила щеки Сесилии. Она была кроткой девушкой, но эти слова так рассердили ее, что она язвительно сказала:

— Что ж, надеюсь, Софи удастся выставить вас в глупом свете, как это всегда удавалось ей раньше. И так вам будет и надо, Эжени, за то, что вы суете нос в чужие дела!

Но мисс Рекстон, понимая, что настал ее час триумфа, лишь раздражающе улыбнулась и посоветовала Сесилии лучше задуматься над тем, что сказать маме.

Сесилия с негодованием ответила, что и без ее подсказки знает, что надо говорить, и пошла к двери. Но прежде чем она достигла ее, дверь открылась, и снова вошел Дассет с сообщением о том, что приехал лорд Бромфорд и просит о чести быть принятым ею.

— Надо было сказать, что меня нет дома! — ответила Сесилия. — Я не могу сейчас встретиться с лордом Бромфордом!

— Да, мисс, — сказал Дассет. — Но его светлость настаивает на встрече либо с вами, либо с ее светлостью, мисс, а ее светлость сейчас с мисс Амабель и просила не беспокоить ее. — Он неодобрительно кашлянул. — Наверное, мне следует упомянуть, что его светлость, узнав, что мисс Софи уехала из города, очень желает знать, куда она направилась.

— А кто сказал ему, что мисс Софи уехала из города? — резко спросила Сесилия.

— Не могу взять это на себя, мисс. С другой стороны, не получив никаких приказаний, я не счел себя вправе отрицать этот факт, когда его светлость удостоил меня вопросом, правда ли это.

Сесилия бросила довольно беспомощный взгляд на мисс Рекстон, которая сразу же взяла ситуацию в свои руки.

— Просите его светлость! — сказала она.

Дассет поклонился и вышел.

— Эжени! Подумайте, что вы собираетесь делать! Что вы ему скажете?

Мисс Рекстон серьезно ответила:

— Это будет зависеть от обстоятельств. Мы не знаем, что ему известно, и не должны забывать, что дела твоей кузины касаются его не меньше, чем нас.

— Ничего подобного! — сказала Сесилия. — Софи никогда не выйдет за него замуж!

— Да, она продемонстрировала, что не достойна его привязанности. Надеюсь, не дойдет до того, что она с радостью примет предложение первого же уважаемого человека, который попросит ее руки.

Так как в этот момент вошел лорд Бромфорд, Сесилия была избавлена от необходимости отвечать.

Его светлость был очень встревожен, но никакая тревога не могла заставить его пренебречь формальностями. С чрезвычайной педантичностью он произнес все положенные приветствия, не забыв справиться о состоянии здоровья Амабель. Он испросил прощения за ту настойчивость, с которой добивался видеть мисс Ривенхол, и, почти избежав многословия, перешел к цели своего визита. Он видел, как мисс Стэнтон-Лейси ехала в наемной карете с четверкой по Пикадилли в сопровождении Чарльбери, а сзади кареты был привязан багаж.

— Моей кузине срочно понадобилось уехать за город, — сказала Сесилия холодным тоном, который должен был отбить у его светлости всякую охоту расспрашивать дальше.

— В компании этого человека! — потрясенно воскликнул он. — Кроме того, — и это удивляет меня больше всего — мы условились с ней покататься сегодня после полудня!

— Она забыла, — сказала Сесилия. — Она так сожалеет! Вы должны простить ее!

Он внимательно посмотрел на нее, и то, что он увидел у нее в лице, заставило его повернуться к другой молодой женщине и прямо сказать:

— Мисс Рекстон, я взываю к вам! Не надо уверять меня, что мисс Стэнтон-Лейси не тайно покинула Лондон! Как бы Ривенхол мог позволить ей уехать таким образом! Простите меня, но ухаживания Чарльбери — переходящие, вы ведь не будете отрицать, границы дозволенного, — породили у меня ужасные подозрения. Вы не можете не знать, что здесь задеты мои личные интересы! Я льстил себя надеждой, что когда сэр Горас Стэнтон-Лейси вернется в Англию… Но этот внезапный отъезд… багаж, пристегнутый сзади! — он замолчал, сильно подавленный.

Мисс Рекстон ровным тоном сказала:

— Мисс Стэнтон-Лейси никогда не уважала обычаи. Она поехала в свой дом в Эштед, но я уверена, что увещевания мисс Ривенхол и мои подействуют на нее, и сегодня же вечером она вернется с нами в Лондон. Мы сейчас отправляемся в Эштед.

Казалось, его это потрясло, он быстро сказал:

— Это так похоже на вас! Думаю, я вас понял! Я всегда считал этого человека безнравственным! Будьте уверены он обманул ее! Ривенхол едет с вами?

— Мы едем одни, — ответила мисс Рекстон. — Вы угадали правду и, конечно же, понимаете, что наши завистники постараются повсюду раструбить об этом печальном происшествии.

— Да, несомненно! — с готовностью согласился он. — Но не может быть и речи о том, чтобы две столь хрупкие женщины взваливали на себя эту проблему, не имея твердой поддержки мужчины! Считаю, что мне надо сопровождать вас. Да, это именно то, что я должен сделать. Я призову Чарльбери к ответу. Его поведение раскрыло мне глаза на его сущность. Он грязно обманул мисс Стэнтон-Лейси и ответит за это!

Сесилия собралась возмущенно запротестовать, но мисс Рекстон опередила ее.

— Ваши чувства делают вам честь, и, что касается меня, я с благодарностью приму ваше покровительство. Лишь самая настоятельная необходимость смогла заставить меня взяться за это без поддержки рассудительного джентльмена!

— Я немедленно велю оседлать свою лошадь! — объявил он голосом, в котором звучала твердая решимость. — Скажу вам, если я не буду вызывать Чарльбери, это будет к лучшему! Ибо я не сторонник этого варварского обычая дуэли, но, знаете, данные обстоятельства меняют дело, и его поведение не может остаться безнаказанным! Я на мгновение зайду домой и как можно скорее снова буду здесь!

И прежде чем выбежать из комнаты, он сжал им обеим руки. Сесилия, чуть не плача от досады, стала укорять мисс Рекстон, но эта леди, ни на йоту не утратив самообладания, ответствовала:

— Да, неприятно, что он узнал о побеге мисс Стэнтон-Лейси, но было бы хуже, если бы он это только подозревал. Лично я довольна тем, что с нами будет рассудительный мужчина, и, если, моя дорогая Сесилия, его рыцарский характер побудит его возобновить свое предложение твоей кузине, это решит все проблемы и, должна добавить, будет ум нее незаслуженным подарком!

— Этот невообразимый зануда! — воскликнула Сесилия.

— Мне известно, что достоинства лорда Бромфорда упорно недооцениваются в этом доме. Я же нахожу его очень рассудительным, осведомленным во множестве серьезных вопросов и обладающим большим количеством интересной информации, которой он делится с теми, кому выпадает честь слушать его.

Не в силах совладать с обуревавшими ее чувствами, Сесилия выбежала из комнаты, почти убедив себя во всем открыться матери.

Но леди Омберсли, обнаружив, что у Амабель учащен пульс, была так поглощена страдалицей, что не обращала больше ни на кого внимания. Зная о том, какие слабые нервы у ее родительницы, Сесилия решила не усугублять ее тревог. Она лишь сказала, что письмо из Лейси-Мэнор заставило Софи поспешить в Сюррей, но так как она считает, что ее кузине будет неприятно оставаться в пустынном доме в одиночку, она поедет туда, чтобы или составить ей компанию, или убедить ее вернуться в Лондон. А когда леди Омберсли выразила некоторое удивление, Сесилия призналась, что Софи поссорилась с Чарльзом. Это расстроило, но едва ли удивило леди Омберсли. Она слишком хорошо знала острый язык своего сына! Она ни за что не допустила бы подобного и сама бы поехала за Софи, если бы Амабель было получше. Ей не понравилось то, что ее дочь поедет одна, но услышав о решении мисс Рекстон сопровождать ее, она успокоилась и позволила Сесилии ехать.

Тем временем мисс Рекстон писала в библиотеке. Она не смогла устоять перед искушением сообщить обо всем не только своей маме, но и своему жениху. Пусть, наконец, Чарльз узнает о нравственной низости своей кузины и о ее собственном великодушии! Она вручила обе записки Дассету с приказанием немедленно доставить их адресатам и была готова сесть в дорожную карету Омберсли со счастливым сознанием выполненного долга. И даже раздражение Сесилии не могло поколебать ее самодовольства. Никогда еще Сесилия так не выходила из себя! Она односложно отвечала на пространные рассуждения своей спутницы о морали и даже была столь черствой, что, когда пошел дождь, наотрез отказалась откинуть в экипаже третье сиденье, чтобы туда сел лорд Бромфорд, и тот несчастно трясся позади, подняв воротник пальто и изобразив на лице сильное страдание. Мисс Рекстон заметила, что приличия требуют пригласить лорда Бромфорда наслаждаться комфортом экипажа, пока кто-нибудь из лакеев будет вести его лошадь в поводу, но все, что на это ответила Сесилия, сводилось к пожеланию лорду Бромфорду подхватить воспаление легких и умереть.

Прошло не больше часа, как появление у дверей дома второй за этот день почтовой кареты привело Дассета в настолько сильное замешательство, насколько вообще событие подобного рода может смутить человека его достоинства и опыта. Этот наемный экипаж, до осей забрызганный грязью, тянули четыре взмыленные лошади. Целая груда сундуков и чемоданов была пристегнута на крыше и сзади кареты. Первым из экипажа выпрыгнул одетый в темное человек и взбежал по ступеням дома Омберсли к звонку. Когда один из лакеев открыл дверь, и Дассет встал на пороге, готовясь принять гостя, из кареты лениво спустился крупный господин и, бросив пару гиней почтальонам и перекинувшись с ними шуткой, неторопливо поднялся по ступеням к двери.

Дассет, который впоследствии признался экономке, что был абсолютно не в себе, смог лишь, запинаясь, пробормотать:

— Д-добрый вечер, сэр! Мы… мы не ждали вас, сэр!

— Я и сам не ожидал от себя, — сказал сэр Горас, стягивая перчатки. — Чертовски приятное путешествие! Ровно два месяца в море! Велите вашим людям перенести весь этот хлам в дом! Как поживает ее светлость?

Дассет, помогая ему освободиться от широкого пальто, ответил, что ее светлость настолько хорошо себя чувствует, насколько можно надеяться.

— Это хорошо! — сказал сэр Горас, подойдя к огромному зеркалу и одним-двумя искусными касаниями поправив галстук. — А как моя дочь?

— Я… мне кажется, мисс Софи наслаждается отличным здоровьем, сэр!

— Впрочем, как и всегда. Где она?

— С сожалением сообщаю вам, сэр, что мисс Софи уехала из города, — ответил Дассет, который предпочел бы обсуждать загадочность исчезновения Софи с кем-нибудь другим.

— О? Ладно, я пойду к ее светлости, — сказал сэр Горас, демонстрируя неестественную, по мнению дворецкого, незаинтересованность в вопросе о местонахождении своей единственной дочери.

Дассет проводил его в гостиную, а сам отправился на поиски горничной ее светлости. Амабель только что заснула, и прошло совсем немного времени, прежде чем леди Омберсли поспешила в гостиную и буквально повисла на широкой груди брата.

— О, мой дорогой Горас! — воскликнула она. — Как я рада видеть тебя! Как жаль… Но ты благополучно добрался!

— Лиззи, ради этого совсем не стоит мять мне галстук! — заметил ее невозмутимый родственник, высвобождаясь из ее объятий. — Я не подвергался никакой опасности, насколько я знаю! Ты выглядишь не очень здоровой! Даже изможденной! В чем дело? Если это проблемы с желудком, то я знавал одного человека, которому было в десятки раз хуже, чем тебе, так он вылечился с помощью магнетизма и горячего эля. Факт!

Леди Омберсли стала уверять его, что если она и выглядит изможденной, то только от беспокойства, и немедленно пустилась в описание болезни Амабель, не забыв рассказать о доброте Софи в этот тяжелый период.

— О, Софи — прекрасная сиделка! — сказал он. — Как вы с ней поладили? Где девочка?

Этот вопрос взволновал леди Омберсли не меньше, чем Дассета. Она, запинаясь, сказала, что Софи будет сожалеть. Если бы она знала, что ее папа едет в Лондон, она бы, конечно, не уехала!

— Да, Дассет сказал, что она уехала из города, — ответил сэр Горас, втискивая свое большое тело в одно мягкое кресло и перебросив стройную ногу через другое. — Не думал, что в это время года смогу застать кого-нибудь из вас здесь, но, конечно, болезнь ребенка все объясняет. Куда поехала Софи?

— Кажется… Я была занята Амабель, когда Сесилия говорила мне, но, кажется, она сказала, что дорогуша Софи поехала в Лейси-Мэнор!

Он удивился.

— Какого черта ей там понадобилось? Место непригодно для жилья! Не говори, что Софи привела его в порядок, так как я абсолютно уверен… Впрочем, неважно!

— Нет, нет, не думаю, что ей приходило это в голову! По крайней мере… О, Горас, не представляю, что ты мне скажешь, но я очень опасаюсь, что Софи сбежала от нас из-за того, что случилось сегодня!

— Не думаю, — хладнокровно сказал сэр Горас. — Не в духе моей маленькой Софи разыгрывать челтэнхемские трагедии. Что же произошло?

— Я не очень хорошо поняла. Меня здесь не было! Но Сесилия, кажется, думает, что… что Софи и Чарльз поссорились! Конечно, я знаю, у него ужасный нрав, но я уверена, что он не имел в виду… Да и Софи раньше никогда не обращала внимания, когда он… Это ведь не первый раз, когда они ссорятся!

— Ладно, ладно, Лиззи, не надо волноваться, — посоветовал сэр Горас, без труда сохраняя спокойствие. — Поругалась с Чарльзом, да? Да, она может. Думаю, это пойдет ему на пользу. Как Омберсли?

— Горас, в самом деле! — возмущенно сказала она. — Можно предположить, что ты совсем не любишь дорогую Софи!

— Напротив, старушка, я чертовски к ней привязан, — возразил он. — Но это не значит, что я буду тревожиться из-за ее фокусов. Думаю, ей бы не понравилось мое вмешательство. Можешь мне поверить, она замышляет какое-то озорство!

Так как в этот момент вошел Дассет, неся закуску для путешественника, разговор оборвался. Когда дворецкий удалился, леди Омберсли сказала:

— По крайней мере, я могу поручиться, что ты увидишь Софи сегодня вечером, за ней поехали Сесилия и мисс Рекстон!

— Кто такая мисс Рекстон? — поинтересовался сэр Горас, поднося к губам стакан с мадерой.

— Если бы ты слушал то, что тебе говорят, ты бы знал, что мисс Рекстон — это та леди, на которой Чарльз собирается жениться!

— Почему бы не сказать сразу? — спросил сэр Горас, смакуя вино. — Я же не могу держать в голове все имена! Теперь я вспомнил: ты говорила, что девушка — ужасная зануда.

— Я никогда не говорила ничего подобного! — резко возразила леди Омберсли. — Если честно, мне не совсем нравится… Однако то, что она кажется ужасной занудой, сказал ты!

— Ну, если я это сказал, значит так оно и есть. Очень неплохое вино, кстати. Теперь, когда ты затронула эту тему, я вспомнил, что Сесилию собирались выдать за… Чарльбери, не так ли?

Леди Омберсли вздохнула.

— Увы, уже нет! Сесилия не смогла полюбить его. А Чарльз перестал возражать против Огэстеса Фонхоупа, и хотя Омберсли говорит, что никогда не согласится на это, полагаю, он передумает. Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что лорд Чарльбери оказывает Софи повышенное внимание.

— Да неужели?

Звук торопливых шагов на лестнице прервал их, и через мгновение мистер Ривенхол стремительно ворвался в комнату, держа в руке распечатанное письмо и не сняв даже пальто.

Мистер Ривенхол был ужасно рассержен, но в то же время и непривычно бледен. После полудня, поставив гнедого в конюшню, он отправился на Бонд-Стрит сорвать злость в спарринговом бою с Джентльменом Джексоном, а потом поехал в «Уайт», где в течение часа играл в биллиард, борясь с желанием вернуться на Беркли-Сквер и сказать своей неприятной кузине, что не хотел обидеть ее. А когда он выходил из биллиардной, он столкнулся со своим другом мистером Вичболдом. Мистер Вичболд, послушно исполняя отведенную ему роль, спросил у него, куда направлялась мисс Стэнтон-Лейси, и, услышав односложный ответ: «Никуда, насколько я знаю», не без внутреннего трепета сказал:

— Да нет же, мой дорогой! Я видел ее в почтовой карете с четверкой. Более того, рядом с ней сидел Чарльбери.

Мистер Ривенхол уставился на него.

— В почтовой карете с четверкой? Ты, верно, ошибся!

— Ни в коем случае! — сказал мистер Вичболд, мастерски играя свою роль.

— Тогда обманываешь. Моя кузина сейчас дома!

Увидев, что друг собирается возразить, он добавил:

— Более того, Киприан, я буду тебе благодарен, если ты не станешь распускать эту сказку по городу!

— О нет, я и не думал! — уверил его мистер Вичболд.

Мистер Ривенхол прошел в соседний зал, намереваясь сыграть один-два роббера в вист. Все столы были заняты, и он встал за спинами игроков, наблюдая за раздачей; его глаза следили за картами, а мысли упорно возвращались к заблуждению мистера Вичболда, когда ему передали записку мисс Рекстон. Внимательно ознакомившись с ней, он мгновенно утратил всяческое желание играть в вист и бросился на Беркли-Сквер, даже не извинившись перед теми, кто пригласил его на следующий роббер. Он ворвался в дом, увидел оставленное ему письмо Софи, прочел его и через две ступеньки бросился вверх по лестнице к леди Омберсли.

— Мама, может ты сможешь объяснить мне… — начал да разъяренным голосом, но осекся, увидев, что они не одни. — Прошу прощения! Я не знал… — Он снова осекся, когда сэр Горас поднес к глазам лорнет, чтобы лучше видеть его. — О? — сказал он, и в его голосе послышались зловещие нотки. — Так это вы, сэр? Превосходно! Вы не могли бы выбрать лучший момент для возвращения!

Возмущенная его неуважительным тоном, леди Омберсли осмелилась на робкий протест.

— Чарльз! Прошу тебя!

Он не обратил на нее внимания и вошел в комнату.

— Вам, несомненно, будет интересно узнать, сэр, что ваша драгоценная дочь сбежала с Эверардом Чарльбери! — объявил он.

— Неужели? — сказал сэр Горас. — Интересно, зачем? Я ведь не возражаю против ее свадьбы с Чарльбери! Хорошая семья, приличное состояние!

— Она сбежала, — сказал мистер Ривенхол, — чтобы разъярить меня! Что же касается ее свадьбы с Чарльбери, она не сделает этого!

— О, не сделает? — переспросил сэр Горас, продолжая смотреть на племянника через лорнет. — Кто это сказал?

— Я сказал это! — отрезал мистер Ривенхол. — Причем она даже и не собиралась это делать! Если вы не знаете свою дочь, то я знаю!

Леди Омберсли, в безмолвном отчаянии слушая эту перепалку, обрела голос и слабо сказала:

— Нет, нет, она не могла убежать с Чарльбери! Ты ошибаешься! Увы, Чарльз, боюсь, это из-за тебя! Ты, должно быть, ужасно плохо обошелся с бедняжкой Софи!

— О, ужасно плохо, сударыня! Я лишь имел наглость возразить против того, что она украла молодого гнедого из моих конюшен и, не сказав мне ни слова, поехала на нем в парк. И не ее вина, что она не лежит сейчас со сломанной шеей!

— Ну, — рассудительно сказал сэр Горас, — в этом она была не права! Хотя я с удивлением слышу, что она вела себя столь неприлично, ибо это совсем на нее не похоже. Что на нее нашло, что она выкинула такое?

— Лишь ее проклятое желание затеять со мной ссору! — грубо сказал мистер Ривенхол. — Теперь-то я это понял, и, если она не будет осторожна, она увидит, что добилась значительно большего, чем хотела!

— Боюсь, мой мальчик, — сказал его дядя с блеском в глазах, — ты не любишь мою маленькую Софи!

— Ваша маленькая Софи не дала мне — нам! — ни одной спокойной минуты с тех пор, как появилась в этом доме! — прямо заявил мистер Ривенхол.

— Чарльз, ты не должен так говорить! — воскликнула его мать, залившись краской. — Это несправедливо! Как ты можешь… как ты можешь, вспомни ее доброту, ее самоотверженность!.. — Ее голос оборвался; она машинально стала искать платок.

Краска выступила на щеках и у мистера Ривенхола.

— Я не забыл этого, сударыня! Но это бегство…

— Я не понимаю, с чего ты это взял! Это неправда! Софи уехала из-за твоего несдержанного языка, а предположение, что Чарльбери был с ней…

— Я точно знаю, что он с ней! — прервал он. — Если мне нужны были доказательства, то я мог найти их в этом письме, которое она любезно оставила мне! Она этого не скрывает!

— В таком случае, — сказал сэр Горас, протирая стекла лорнета, — она действительно замышляет какое-то озорство. Попробуй эту мадеру, мой мальчик. Я скажу твоему отцу, что он прекрасно разбирается в винах!

— Но, Чарльз, ведь это ужасно! — задохнулась леди Омберсли. — Слава Богу, я разрешила Сесилии поехать за ней! Подумать только, какой скандал! О, Горас, поверь, я ни о чем не подозревала!

— Господи, я не обвиняю тебя, Элизабет! Я же говорил тебе, не тревожься из-за Софи! Она в состоянии сама о себе позаботиться, с самого рождения!

— Говорю тебе, Горас, ты переходишь все границы! Тебя ничутъ не волнует, что твоя дочь на пути к собственной гибели?

— К собственной гибели! — пренебрежительно сказал мистер Ривенхол. — Неужели вы действительно верите в эту сказку, сударыня? Разве за шесть месяцев вы не поняли свою племянницу? Если в этот момент в Лейси-Мэнор нет этой испанки, можете называть меня болваном!

— О, Чарльз, только бы ты оказался прав!

Сэр Горас стал с особой тщательностью полировать свой лорнет.

— Санчии, да? Я хотел поговорить с тобой о ней, Лиззи. Она все еще в Мертоне?

— Боже, а где же еще ей быть, Горас?

— Я просто спросил, — сказал сэр Горас, изучая результат своих трудов. — Полагаю, Софи рассказала вам о моих намерениях в отношении ее.

— Конечно, рассказала, и я нанесла ей визит, как ты бы, вероятно, хотел! Но должна сказать, мой дорогой Горас, я не могу понять, почему ты сделал ей предложение!

— В этом-то и проблема, Лиззи, — ответил он. — Увлечение, в этом все дело. Хотя никто не отрицает, что она чертовски приятная женщина. Я бы, кстати говоря, совсем не удивился, узнав, что кто-то еще приударяет за ней. Жаль, что я оставил ее в Мертоне! Но что было, то было! Такие поступки делаются под влиянием минуты, пока ты еще не успел подумать… Хотя я не собираюсь жаловаться!

— Много красавиц в Бразилии, сэр? — ехидно поинтересовался его племянник.

— Мне не нравится твоя наглость, мой мальчик, — дружелюбно сказал сэр Горас. — Дело в том, что я не уверен, что принадлежу к разряду женящихся мужчин!

— Ну, если вас это утешит, — сказал мистер Ривенхол, — я вам скажу, что кузина изо всех сил пыталась удержать Тальгарта вдали от маркизы!

— Какого черта, — раздраженно спросил сэр Горас, — Софи вмешивалась? Тальгарта, а? Не знал, что он в Англии! Чудно, чудно! У него много обаяния, у Винсента, и более того, держу пари, что он положил глаз на богатство Санчии!

Леди Омберсли, сильно шокированная, вмешалась в разговор, воскликнув:

— У тебя, кажется, совсем нет стыда! Что мы будем делать с выходкой бедняжки Софи? Ты сидишь здесь, как будто тебя совсем не касаются ее дела, а она, тем временем, губит себя! А ты, Чарльз, можешь говорить, что угодно, но если то, что она уехала с Чарльбери, правда, это же ужасно; надо немедленно вернуть ее!

— Непременно! — согласился мистер Ривенхол. — Разве вы сомневаетесь в этом, посылая ей на выручку Сесилию и Эжени, совсем в стиле романов, сударыня?

— Я не посылала их! Я ничего не знала об этом, но я бы не согласилась отпустить Сесилию одну, тогда она сказала, что Эжени предложила сопровождать ее, и что, кроме благодарности, могла я почувствовать? — она замолчала, пораженная неожиданной мыслью. — Но откуда ты узнал, что они поехали спасать ее, Чарльз? Если Дассет настолько забылся, что стал сплетничать с тобой…

— Ничего подобного! Своей осведомленностью я обязан Эжени! И должен сказать, сударыня, что так как вы и моя сестра предпочли все скрывать от меня, мне пришлось получить чертовски дерзкое письмо от Эжени! Что заставило вас довериться ей, я никогда не буду в состоянии понять! Господи, неужели вы не понимаете, что она растрезвонит на весь город, что моя кузина отвратительно вела себя?

— Но я не виновата! — чуть ли не взвыла его мать. — Чарльз, я ничего ей не говорила!

— Но ведь это сделал кто-то из вас! — нетерпеливо сказал он и повернулся к дяде. — Ну, сэр, вы остаетесь здесь хвалить вкус моего отца в выборе вин или поедете со мной в Эштед?

— Поехать в Эштед в это время, после того как я два дня трясся в карете? — спросил сэр Горас. — Ну же, мой мальчик, подумай немного! Зачем мне ехать?

— Я полагаю, ваши отцовские чувства подскажут вам ответ! Если же нет, что ж пусть! Я еду немедленно!

— И что ты собираешься делать, когда приедешь в Лейси-Мэнор? — спросил сэр Горас, с интересом глядя на него.

— Сверну Софи шею! — кровожадно ответил мистер Ривенхол.

— Ну, в этом тебе не потребуется моя помощь, мой мальчик! — заметил сэр Горас, поудобнее устраиваясь в кресле.

XVIII

Первые несколько минут после приезда маркизы с сопровождающими из Мертона были заполнены жалобами этой леди на ситуацию, в которой она оказалась. Сквозняк, вызванный открытой дверью, заставил камин вновь изрыгнуть в холл клубы едкого дыма; и несмотря на отчаянные усилия, миссис Клаверинг не удалось вытравить из помещения дух заброшенности.

Миссис Клаверинг, сильно пораженная богатством наряда маркизы, делала ей книксены; а маркиза, ничуть не пораженная видом миссис Клаверинг, сказала:

— Матерь Божья! Если бы я привезла Гастона, все было бы, по крайней мере, сносно, а если бы еще и повара, то даже хорошо! Зачем ты велела мне приехать в этот дом, Софи? Почему ты так внезапно послала за мной, и к тому же, когда идет дождь?

Софи, не мешкая, рассказала ей, что она призвана играть роль дуэньи, и это объяснение мгновенно нашло отклик у той, в чьих жилах текла чистейшая кастильская кровь. Маркиза была так довольна, что даже забыла поинтересоваться у Софи об обстоятельствах, которые заставили ее искать покровительства иной дуэньи, чем ее тетя, но вместо этого одобрительно сказала, что поведение Софи было исключительно пристойно и что она сама не будет сожалеть о потраченных усилиях. После этого она заметила Чарльбери и даже, напрягши память, сумела вспомнить его имя.

— Алло, вы ранены? — спросил сэр Винсент, кивая на повязку на руке его светлости. — Как это случилось?

— Не обращайте внимания! — сказала Софи, избавив Чарльбери от необходимости отвечать. — Почему вы здесь, сэр Винсент?

— О, это, моя дорогая Жюно, — ответил он с заблестевшими глазами, — длинная и щекотливая история. Кстати, я могу задать тот же вопрос. Но, конечно же, не буду, ибо объяснения будут очень утомительны, а сейчас меня занимает значительно более важный вопрос об обеде! Боюсь, вы не ожидали столько народу!

— Нет, не ожидала, и одному Богу известно, что мы будем есть! — признала Софи. — Я все же схожу на кухню и постараюсь что-нибудь найти в кладовой. Должна сказать вам, что очень вероятно, что и моя кузина Сесилия будет обедать здесь. И — более чем вероятно — Чарльз!

— О, мисс Софи, если бы вы только предупредили нас! — горестно воскликнула миссис Клаверинг. — Я даже не представляю, что делать с обедом, мисс, я ведь почти не умею готовить, а в доме нет ничего, кроме свиного бока, который Клаверинг предпочитает на ужин!

— Очевидно, — сказала маркиза, снимая шляпу с пером со своих роскошных локонов и кладя ее на стул, — эта кухарка ничего не умеет, так что мне придется постараться самой. Это плохо, но то, что мы помрем от голода, несомненно, хуже! И ты вспомнишь это, Софи, и будешь мне благодарна, и не станешь бранить меня! Ибо должна сказать тебе на этот раз, что я раздумала выходить за сэра Гораса, он очень беспокойный, а Бразилия мне не понравится, напротив, я останусь в Англии, но у меня не будет английского повара! Поэтому я вышла за сэра Винсента, и я больше не маркиза де Виллачанас, а леди Тальгарт; я не могу произносить это имя с необходимой легкостью, но это неважно! Дело привычки.

Эта речь заставила ошеломленную аудиторию замолчать на несколько секунд. Сэр Винсент достал свою табакерку и изящно вдохнул щепотку своей любимой смеси. Он и нарушил тишину.

— Итак, преступление раскрылось! — произнес он. — Не надо смотреть на меня с таким ужасом, Софи! Вспомните, что наша дорогая Санчия собирается приготовить нам обед!

— Это, — внезапно заявил мистер Фонхоуп, не слышавший ни слова из предыдущего разговора, — исключительно прелестный дом! Я осмотрю его.

С этими словами он взял со стола лампу и направился к одной из дверей. Сэр Винсент перехватил у него лампу и вновь поставил ее на стол, добродушно сказав:

— Вы так и сделаете, мой дорогой молодой друг, но при свете этой свечи, если не возражаете!

— Сэр Винсент, — сказала Софи с воинственным блеском в глазах, — если бы я была мужчиной, вы бы ответили за это вероломство!

— Дорогая Софи, да вы стреляете лучше, чем девять из десяти моих знакомых мужчин, так что если кто-нибудь из присутствующих предусмотрительно захватил сюда пару дуэльных пистолетов?..

— Никто, — решительно сказала маркиза, — не будет стрелять здесь из пистолета, потому что это одна из тех вещей, которые я ненавижу больше всего, и, кроме того, подумайте-ка лучше об обеде!

— Полагаю, — с сожалением сказала Софи, — ты права. Человеку надо есть! Но теперь я понимаю, как прав был мой кузен Чарльз, предостерегая меня против вас, сэр Винсент! Я не думала, что вы подложите сэру Горасу такую свинью!

— На войне и в любви, моя дорогая Софи, все средства хороши! — нравоучительно произнес он.

Она закусила губу, чтобы сдержать резкий ответ. Он понимающе улыбнулся, подошел к ней, взял ее руку в свои и приглушенным голосом сказал:

— Подумайте, Жюно! Моя потребность значительно сильнее, чем у сэра Гораса! Как я мог устоять?

— Amor ch'a null'amato amar perdona[1], — мечтательно продекламировал мистер Фонхоуп; странствуя по холлу, он оказался в пределах слышимости.

— Именно так, мой поэт! — сердечно согласился сэр Винсент.

— Мисс Рекстон перевела бы мне это, — сказала Софи, — но если это значит то, что я думаю, то это не так! Как бы там ни было, что может быть глупее, чем поднимать шум по поводу того, что уже нельзя изменить, поэтому я больше не буду говорить об этом. Кроме того, мне надо подумать о более важных вещах!

— Абсолютно верно, — согласилась маркиза. — Я знаю, как готовить свежеубитых цыплят, поэтому сэр Винсент сейчас же убьет двух цыплят, — эта женщина сказала, что цыплят здесь очень много — и я начну стряпать.

И она удалилась с миссис Клаверинг в сторону кухни, ее муслиновый шлейф царственно волочился сзади, поднимая с пола тучи пыли. Софи и сэр Винсент последовали за ней; а так как к этому времени мистер Фонхоуп обнаружил библиотеку и отправился туда рассматривать книги при свете своей сальной свечки, лорд Чарльбери остался один. Вскоре к нему присоединился сэр Винсент, он вернулся в холл, неся запыленную бутылку и несколько стаканов.

— Шерри, — сказал он, ставя стаканы. — Уж если мне предстоит резня цыплят, мне надо подкрепить свой дух. Но и полагаю, что смогу убедить привратника взять на себя это действо. Как вы поранили руку?

— Софи всадила в нее пулю, — объяснил его светлость.

— Неужели? Ну что за опасная женщина! Полагаю, у нее были на это причины?

— Причем совсем не те, что вы вообразили! — резко ответил Чарльбери.

— Я никогда не опускался до банальностей, — сказал сэр Винсент, аккуратно вытирая горлышко бутылки и начиная разливать вино. — Ни в коем случае, когда речь идет о Великолепной Софи. Вот, попробуйте! Одному Богу известно, сколько времени оно пролежало в погребе! Я, пожалуй не буду пить за ваш побег?

— О, Боже, нет! — сказал Чарльбери, побледнев. — Я покорен Софи, — совершенно и бесповоротно покорен — но Небеса уберегут меня от брака с ней!

— Ну если не Небеса, то Ривенхол, — заметил сэр Винсент. — Это вино очень неплохое. Не приканчивайте бутылку, пока я не вернусь, и не переводите вино на поэта!

И он удалился руководить экзекуцией на птичьем дворе, а лорд Чарльбери, вознося хвалы Господу за свою раненую руку, выпил второй стакан шерри. Вскоре из библиотеки появился мистер Фонхоуп, держа в руках изъеденный червями том. Он благоговейно продемонстрировал книгу его светлости и бесхитростно сказал:

— «Звезда Севильи»! Никогда не знаешь, где наткнешься на сокровище. Я должен показать ее маркизе. Кому принадлежит этот очаровательный дом?

— Сэру Горасу Стэнтон-Лейси, — забавляясь, ответил Чарльбери.

— Должно быть, Провидение привело меня сюда. Я не мог понять, что заставило меня приехать, но теперь это и неважно. Когда я увидел Софи, стоящую в дверном проеме с поднятой лампой, пелена спала с моих глаз и все сомнения закончились. Мне надо где-нибудь пообедать, но я не буду обращать на это внимание.

— Может быть, вам следует для этого поехать в город? — предложил его светлость.

— Нет, — просто ответил мистер Фонхоуп. — Я предпочитаю остаться. Здесь есть «Галатея», но не первое издание.

Он уселся возле стола, открыл книгу и углубился в нее, пока приход Софи не отвлек его, локтем она прижимала к себе связку свечей, а в руках осторожно несла невысокий деревянный ящик. Рядом с ней, изнывая от любопытства и ревности, семенила ее маленькая борзая, время от времени подпрыгивая, чтобы достать ящик.

Мистер Фонхоуп вскочил на ноги и протянул руки к ящику, чтобы помочь ей.

— Дайте его мне! Урну вам надо носить, а не убогий ящик!

Она выпустила ящик, практично сказав:

— Скоро его[2] принесет миссис Клаверинг, но, видите ли, еще не время для чая. Мы ведь не обедали! Осторожно! Бедняжки, у них нет матери!

— Софи, что это, ради Бога? — воскликнул Чарльбери, разглядев в ящике выводок желтых утят. — Надеюсь, вы не собираетесь готовить их на обед?

— Упаси Боже! Просто миссис Клаверинг держала их в теплой кухне, а Санчия пожаловалась, что они будут бегать у нее под ногами. Огэстес, поставьте ящик в угол. Тина не причинит им вреда!

Он послушался, и утята, громко пища, тут же повыскакивали из ящика, а один из них, смелее остальных, отправился в исследовательскую экспедицию. Софи поймала его и держала в ладонях, а Тина, выражая явное отвращение, запрыгнула на стул и улеглась там, демонстративно отвернувшись. У мистера Фонхоупа по лицу блуждала улыбка, он процитировал:

«Ло, аккуратная домохозяйка,
Пытается поймать сбежавшего птенца…»
— Да, но мне кажется, что если мы что-нибудь набросим на коробку, они перестанут «сбегать», — сказала Софи. — Очень подойдет пальто Чарльбери! Вы не возражаете, Чарльбери?

— Нет, Софи, возражаю! — твердо ответил он, забирая пальто у нее из рук.

— Ну ладно…

Она замолчала, так как Тина подняла голову, насторожилась и залаяла. Послышался звук копыт и колес. Софи повернулась к мистеру Фонхоупу и быстро произнесла:

— Огэстес, прошу вас, ступайте на кухню — вы найдете ее в конце этого коридора — и попросите у миссис Клаверинг тряпку или одеяло или что-нибудь в этом роде, хорошо? Вам не следует торопиться назад, Санчия, наверное, попросит вас ощипать цыплят!

— Маркиза на кухне? — спросил мистер Фонхоуп. — Что она там делает? Я хочу показать ей книгу, которую нашел в библиотеке!

Софи взяла ее со стола и передала ему.

— Да, прошу вас, покажите ей! Ей исключительно понравится! Не обращайте внимания, если услышите дверной колокольчик. Я сама открою дверь!

Она подтолкнула его к двери в задней части холла, закрыла ее за ним, как только он благополучно прошел, и заговорщическим голосом сказала:

— Это Сесилия! Следите за утятами!

Она все еще держала одного из них в руке, когда распахивала входную дверь. Дождь закончился, и луна показывалась в разрывах туч. Едва Софи открыла дверь, как ей на шею бросилась ее кузина:

— Софи! О, моя дорогая Софи… Нет, это было так ужасно! Ты же должна была знать, что я буду против… Софи, Софи, как ты могла сделать такое?

— Сили, прошу тебя, осторожнее! Бедный утенок! О Боже! Мисс Рекстон!

— Да, мисс Стэнтон-Лейси, я! — сказала мисс Рекстон, поднимаясь на крыльцо. — Полагаю, вы не ожидали увидеть меня!

— Нет, но вы приехали очень кстати! — дружелюбно ответила Софи. — Входи, Сили!

И она мягко подтолкнула кузину в дом. Сесилия замерла, не в силах сдвинуться с места, увидев Чарльбери, а он поднялся со своего кресла возле огня и двинулся к ней, держа левую руку на перевязи. Сесилия в оцепенении выронила из рук сумочку и перьевую муфту.

— О! — слабо воскликнула она. — Вы ранены! О Чарльбери!

Она бросилась к нему, раскинув руки, а его светлость с большим присутствием духа проворно освободился от перевязи и встретил ее сильными объятиями.

— Нет, нет, дорогая Сесилия! Это просто царапина! — уверил он ее.

От такого героизма у Сесилии блеснули слезы.

— Это моя вина! Моя проклятая глупость! Я всегда буду винить себя! Чарльбери, скажите только, что вы прощаете меня!

— Никогда, если вы не снимете шляпку, которая мне мешает поцеловать вас! — сказал он, прерывисто смеясь.

Она подняла голову, улыбнулась сквозь слезы, и он, несмотря на шляпку, умудрился поцеловать ее. Софи, успешно загораживая вход, смотрела на это с чувством человека, хорошо справившегося со своим делом.

— Не будете ли вы так добры дать нам войти? — сказала мисс Рекстон ледяным тоном.

— Нам? — переспросила Софи, быстро обернувшись. Она разглядела позади мисс Рекстон тучную фигуру в промокшем насквозь пальто и влажной касторовой шляпе и недоверчиво всматривалась несколько секунд, а потом воскликнула:

— О Боже! Лорд Бромфорд? Какого черта, что все это значит?

Сесилия, сбросившая на пол к муфте шляпку, услышав это, подняла голову с широкого плеча лорда и охрипшим голосом сказала:

— О Софи, прошу, не сердись на меня! Это не моя вина! Чарльбери, что случилось? Как получилось, что вы ранены?

Его светлость, все еще крепко прижимая ее к груди, с мукой посмотрел на Софи. Она немедленно пришла ему на помощь.

— Это — просто касательное ранение, дорогая Сили! Грабители — или я хочу сказать, разбойники с большой дороги? — да, именно, разбойники! Настоящий шквал огня, и вот — бедный Чарльбери ранен! Но они ускакали, и больше мы не пострадали. Чарльбери вел себя с исключительным присутствием духа — он сохранил полное спокойствие и задал этим мошенникам!

— О, Чарльбери! — выдохнула Сесилия, сраженная таким бесстрашием.

Его светлость, успокаивающе похлопывая ее по плечу не смог удержаться от вопроса:

— Скольких отчаянных головорезов я победил, Софи?

— Этого, — сказала Софи, бросив ему грозный взгляд, — мы уже никогда не узнаем!

Спокойный голос мисс Рекстон вмешался в разговор. Как бы она ни радовалась тому, что разногласие между Сесилией и Чарльбери было улажено, ее чувство приличия было задето тем, как уютно устроилась Сесилия между рук его светлости.

— Моя дорогая Сесилия, прошу тебя, опомнись! — сказала она, краснея и отводя глаза.

— Я не знаю, что мне делать! — внезапно объявил лорд Бромфорд жалобным голосом. — Я приехал, чтобы вызвать этого человека на дуэль, но я простудился!

— Если это касается меня, — сказал Чарльбери, — то вполне вероятно, что простуда будет самой мелкой из неприятностей, которые вскоре приключатся с вами! Не наступите на утят!

— Нет, ни в коем случае! — сказала Софи, бросившись к одному из них, который едва избежал смерти под ногой Бромфорда. — Какой вы неуклюжий! Прошу вас, смотрите, куда ступаете!

— Я не удивлюсь, если у меня уже лихорадка, — сказал Бромфорд, с беспокойством глядя на утят. — Мисс Рекстон, эти птицы! Птиц не держат в доме! Я не понимаю, почему они бегают по всему полу. Еще одна! Мне они не нравятся. Я не привык к такому.

— Надеюсь, дорогой лорд Бромфорд, ни к чему из того, что произошло за этот день, ни вы, ни я не привыкли, — ответила ему мисс Рекстон. — Разрешите мне помочь вам снять пальто! Поверьте, я была против того, чтобы вы ехали под таким ливнем! Если вашему здоровью был причинен какой-нибудь вред, я никогда не смогу простить себе, что приняла ваше покровительство! Ваши сапоги насквозь промокли! Ничего не может быть хуже, чем холодные ноги! Мисс Стэнтон-Лейси, не будет ли невыполнимой просьба, чтобы слуга — надеюсь, здесь есть слуга? — снял с лорда Бромфорда сапоги?

— Будет, потому что он ушел убивать цыплят, — ответила Софи. — Сили, помоги мне собрать утят и посадить их обратно в ящик! Если мы положим на него твою муфту, может быть, они примут ее за свою мать и успокоятся.

Сесилия без возражений принялась ловить утят. Мисс Рекстон, заботливо усадившая лорда Бромфорда в глубокое кресло возле камина, сказала:

— Ваше легкомыслие невыносимо, мисс Стэнтон-Лейси! Даже вы признаете, что ваше поведение требует объяснений! Вам известно, какие неприятности последовали бы за этой… этой эскападой, если бы ваша кузина и я не приехали спасать вас от того позора, к которому вы с таким пренебрежением относитесь?

Лорд Бромфорд чихнул.

— О, т