Украинский национализм: ликбез для русских, или Кто и зачем придумал Украину (fb2)


Настройки текста:



НЕОБХОДИМЫЕ ЭПИГРАФЫ

Вот колыбель отечества нашего! Вот земля, которая была поприщем громких подвигов предков наших! Вот страна, в которой Россия приняла вид благоустроенной державы, озарилась лучами Христианства, прославилась мужеством сынов своих, осветилась зарею просвещения и начала быстрый полет свой, вознесший ее на высочайшую ступень славы и величия. Возобновляю в памяти моей знаменитые дела победоносных Славян, вслушиваюсь в отголоски их славы, и спешу видеть те места, которые были свидетелями величия их. С этой целью еду я в Малороссию.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. 1816

Здесь я уже почитал себя в чужих краях, по самой простой, но для меня достаточной причине: я перестал понимать язык народный; со мной обыватель говорил, отвечал на мой вопрос, но не совсем разумел меня, а я из пяти его слов требовал трем переводу. Не станем входить в лабиринт подробных и тонких рассуждений; дадим волю простому понятию, и тогда многие, думаю, согласятся со мною, что где перестает нам быть вразумительно наречие народа, там и границы нашей родины, а по-моему, даже и отечества.

Князь Иван Долгорукий. Путешествие в Киев в 1817 году

Хохол по природе, кажется, сотворен на то, чтоб пахать землю, потеть, гореть на солнце и весь свой век жить с бронзовым лицом.

Лучи солнца его смуглят до того, что он светится, как лаком покрыт, а весь череп его изжелта позеленеет… Я с ними говорил. Он знает плуг, вола, скирду, горелку, и вот весь его лексикон. Если бы где Хохол пожаловался на свое состояние, то там надобно искать причину его негодования в какой-либо жестокости хозяина, потому что он охотно сносит всякую судьбу и всякий труд, только нужно его погонять беспрестанно, ибо он очень ленив: на одной минуте пять раз и вол, и он заснут и проснутся; так, по крайней мере, я заметил его в моих наблюдениях… Хохла трудно было бы отделить от Негра во всех отношениях: один преет около сахару, другой около хлеба. Дай Бог здоровья и тем, и другим.

Князь Иван Долгорукий. Путешествие в Киев в 1817 году

Итак, добрые галичане еще не забыли, что они были некогда детьми Святой Руси и братья нам по происхождению, по языку, по вере.

А. Глаголев. Записки русского путешественника. 1823

Мы еле справляемся с одной нацией [поляками], а эти дурные головы хотят разбудить еще и мертво похороненную русскую нацию.

Начальник австрийской Львовской полиции о «Русской троице» — «будителях» русинов-украинцев. 1837

Пусть же народ украинский сохраняет свой язык, свои обычаи, свои песни, свои предания; пусть в братском общении и рука об руку с великорусским племенем развивает он на поприще науки и искусства, для которых так щедро наделила его природа, свою духовную самобытность во всей природной оригинальности ее стремлений; пусть учреждения, для него созданные, приспособляются более и более к местным его потребностям. Но в то же время пусть он помнит, что историческая роль его — в пределах России, а не вне ее, в общем составе государства Московского.

Из дневника славянофила Юрия Самарина. 1850[1]

Словом, земляки наши, давая называть себя Русью, Черкасами и чем угодно, сами себя называют только людьми и не присваивают себе никакого собственного имени.

Пантелеймон Кулиш. Записки о Южной Руси. 1856

Мы имеем против себя не только правительство, но и ваше общественное мнение. Мы имеем против себя даже собственных земляков-недоумков. Нас горсточка, тех, кто сохраняет веру в свое будущее, которое, по нашему глубокому убеждению, не может быть одинаковым с будущим великорусского народа.

Пантелеймон Кулиш — Сергею Аксакову. 1858

А раз чувство [духовной потребности] будет — у кого-то из национальных, у кого-то — из экономических соображений, — будет необходимость политической независимости Украины. И задача эта встанет на повестке дня политической жизни Европы и не сойдет с нее, пока не осуществится.

Иван Франко. 1895

Идеал национальной независимости в любом восприятии, культурном и политическом, лежит для нас пока что, с нашей нынешней перспективы, за пределами возможного. Пусть так. Но не забудем же, что тысячи тропинок, которые ведут к его осуществлению, лежат просто-таки под ногами, и что только от нашего осознания этого идеала, от нашего согласия в нем будет зависеть, пойдем ли мы теми тропинками по направлению к нему, или может, повернем на совсем иные тропы… Мы должны сердцем чувствовать свой идеал, должны разумом понимать его, должны применить все силы и способы, чтобы приближаться к нему, иначе он не будет существовать, и никакой мистический фатализм не создаст его нам, а развитие материальных отношений первым растопчет и раздавит нас, как слепая машина.

Иван Франко. За пределами возможного. 1900

1. Одна, единая, неделимая от Карпат до Кавказа, самостоятельная, свободная, демократическая Украина — республика рабочих людей — вот национальный украинский идеал.

2. Все люди — твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и евреи суть враги нашего народа, пока они господствуют над нами и эксплуатируют нас.

3. Украина — для украинцев. Итак, выгони отовсюду с Украины чужаков-угнетателей.

Микола Михновский.

Десять заповедей Украинской народной партии. 1902

Мы от своего имени не отрекаемся, мы есть русский народ и наш язык есть русский язык, но чтобы никто не мог баламутить, что наш народ и московский народ — то одно-единое, — потому мы называем себя украинцами. Поскольку мы — одно, а россияне «русские» — то иное; наша история — одно, а их — иное.

Степан Томашивский.

Притча о двух соседях, которые имели одно имя. Львов. 1909

Теперь, когда украинцы начинают громко говорить, как это делает Донцов со товарищи, что всякая надежда на Россию есть утопия, и что остается искать спасения только в сепаратизме, я говорю вам: бойтесь его! Если вы будете продолжать вашу политику, Донцовы будут исчисляться не единицами и не десятками, а сотнями, тысячами, миллионами.

Петр Милюков. Речь в Государственной Думе. 19 ноября 1914 г.

Все поколения нынешних украинских деятелей воспитаны на театре, откуда пошли любовь ко всякой театральности и увлечения не столько сущностью дела, сколько его внешней формой. Например, много украинцев действительно считали, что с объявлением в Центральной Раде самостоятельной Украины Украинское государство является свершившимся фактом. Для них украинская вывеска была уже чем-то, что они считали незыблемым.

Гетман Павел Скоропадский. Воспоминания. 1919

Даже в кругах университета Святого Владимира была такая мысль, что теперь следует подтянуться, поскольку все то украинство, которое раньше было, — то была оперетка, а теперь оно идет вглубь. Я лично исповедую в этом отношении полную свободу. Пусть будет борьба двух культур, это область, где насилия не нужно.

Гетман Павел Скоропадский. Воспоминания. 1919

Должно быть более государственниками, чем националистами, помня, что еврей, поляк или москаль, которые твердо стоят на почве украинской государственности, являются ее лучшей опорой, нежели украинцы, которые грезят о федерации.

Дмитро Донцов.

Международное положение Украины и Россия. 1918

Возлагать вину за то, что произошло, на внешние, будто бы тяжкие обстоятельства, мы не имеем права. Международное положение всех соседних наций было такое же тяжкое, а может еще и тяжелее, чем наше. В руине нашей виновны только мы сами, и причина той руины лежит не вне нас, а в нас самих.

Воззвание «К украинским хлеборобам». 1920

В книге этой понятие Нации отождествляется с понятием Государства. Нация для нас — это все жители данной Земли и все граждане данного Государства, а не «пролетариат» и не язык, вера, племя. Если я пишу в этой книге о нас — «мы, украинские националисты» — это значит: мы, которые хотим Украинского Государства, включающего все классы, языки, веры и племена Украинской Земли.

Вячеслав Липинский. Письма к братьям-хлеборобам. 1926

К ЧИТАТЕЛЮ

Пояснение на всякий случай

ЭТА КНИГА — плод желания автора прояснить (как для себя, так и для читателя) исторические корни современного украинского государства и развитие той идеологии, которая вызвала его появление на свет Божий, — украинского национализма. Национализм я изначально трактую нейтрально, т. е. как объективное явление истории последних двух столетий, и поэтому не тороплюсь давать ему оценку как чему-то «плохому» или «хорошему». Национализм можно оценивать уже по его конкретным проявлениям…

В современной Украине многие политики (традиционно для деятелей этой отрасли общественной жизни во всех странах) пытаются в своей риторике представить себя воплощением не только «чаяний народных», но и «национальной идеологии», «национальной истории», «патриотизма». И я искренне надеюсь, что данная книга поможет читателю самостоятельно разобраться в тех критериях, которые он может использовать для оценки слов и деяний «этих деятелей».

Возможно, что эта книга поможет также понять, почему нынешняя украинская «элита» откровенно некомпетентна и социально безответственна. И главное — найти аргументы, чтобы убедить себя и других в том, что так не должно быть и в дальнейшем, а заодно попытаться сообразить, как быть должно (то есть «что делать?»).

Предостережения на всякий случай

ЭТА КНИГА — НЕ политическая пропаганда или агитация. Автор не имеет отношения к политике, партиям, выборам и т. п.

ЭТА КНИГА — НЕ научная монография.

ЭТА КНИГА — ЛИКБЕЗ для непосвященных, т. е. обзор вполне известных специалистам и, в основном, очевидных фактов, малоизвестных большинству обычных русскоязычных (и не только) граждан Украины (и бывшего СССР), поскольку эти факты «забыты», «непопулярны», «неприятны», «неполиткорректны» или «невыгодны».

ВАМ СТОИТ ЭТО ПОЧИТАТЬ, если Вы живете в России и если Вам интересно, почему так много людей в Украине подвергают сомнению очевидную для россиян извечную близость и братство русского и украинского народов.

ВАМ СТОИТ ЭТО ПОЧИТАТЬ, если Вы живете в русскоязычных регионах Украины и если Вам интересно, откуда и почему на Вас свалилась «незалежность» (правда, совсем не очевидно, что в украиноязычных регионах все это знают).

ВАМ СТОИТ ЭТО ПОЧИТАТЬ, если Вы живете в русскоязычных регионах Украины и Вы хотите понять причины того, что происходило и что сейчас происходит со страной, которая является и Вашей Родиной тоже (правда, совсем не очевидно, что в украиноязычных регионах все это знают).

ВАМ НЕ СТОИТ ЭТОГО ЧИТАТЬ, если Вы уже и так все знаете и Ваше мнение является для Вас единственно верным и правильным. Здесь я ничем не смогу помочь (боюсь, что кто-то другой — тоже).

ВАМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЭТО ЧИТАТЬ, если Вы — самый-самый большой и преданный патриот Украины, свято уверены в том, что знаете, каким было ее прошлое, каково ее настоящее и каким будет ее будущее. Многое Вам тут может не понравиться. Зачем же портить себе нервы?

ВАМ НЕ НУЖНО ЭТОГО ЧИТАТЬ, если Вы не можете перенести без скрежета зубовного физическое существование таких людей, как:

• украинцы вообще

• украинцы западные

• украинцы восточные

• русские в Украине

• русские в России

• поляки

• евреи

• крымские татары

• «американцы»

Возможно, кто-то из перечисленных мог когда-либо вызвать у кого-либо из читателей какое-то раздражение. Но в мире, в котором мы живем, живут разные — в том числе и эти — люди. И всем нам сосуществовать придется вместе. Поэтому, как говорят психоаналитики, «давайте об этом поговорим».

(обратно)

ВИРУС, ИЛИ НАЦИОНАЛИЗМ ВООБЩЕ

Давайте попытаемся разобраться в явлении национализма как такового, поскольку без этого не поймем логику мышления национализма украинского.

Национализм существует в большом мире более универсальных политических идеологий (либерализм, социализм, консерватизм), многих религиозных конфессий, с которыми вступает в различные конъюнктурные союзы или конфликты. К сожалению, это дополнительно запутывает его изучение, поэтому мы попробуем отделить (насколько это возможно) национальное чувство от других составляющих разных идеологий, попытаемся отмежеваться от черно-белых стереотипов, а главное — постараемся докопаться до его сути и показать, как «это все видит» современная общественная наука.

(обратно)

1. Национализм «как мы его помним»

Однозначность и ясность в понимании того, что же такое в действительности национализм, существовала только при советской власти. Тогда все знали, что это -

идеология и политика в национальном вопросе, основа которых — идеи национального превосходства и национальной исключительности, трактовка нации как высшей внеисторической формы общности. В условиях восходящего развития капитализма — идейное знамя буржуазии в борьбе против феодализма и национального гнета… Социализм призван создать почву для преодоления национализма на основе утверждения национального равноправия, суверенитета и содружества народов.

Но, слава Богу, времена ««однозначности и окончательной ясности» уже миновали, как это ни печально для тех, кто хочет иметь упрощенное представление об окружающем мире. В советское время национализм был очевидным идеологическим врагом, который кроме социального видел в общественной и политической жизни еще одно измерение — национальное. «Вредность» такого видения мира состояла в том, что национальное чувство может быть разнонаправленным — в отличие от определенной и ясной «классовой позиции». Например: в Польше есть пролетариат, который в силу своей классовой природы должен любить советскую власть, но пока он ощущает себя «польским» (т. е. национальным), он может к этой «непольской» власти относиться враждебно. «Классовое сознание», которое подразумевает принадлежность к определенной социальной группе и готовность защищать ее экономические и политические интересы, — это проверенная форма идеологической борьбы, поэтому оно имеет вполне постижимые вид и логику, а значит — научно, т. е. рационально, обосновано. А вот национальное чувство — это очень сильная эмоция «семейного», т. е. кровнородственного характера, причем с неопределенным социальным и политическим векторами (неясно, против кого дружим). А такая неопределенность явно усложняет жесткий контроль над этой самой эмоцией.

Логика коммунистической идеологии в оценке реалий ХІХ-ХХ вв. была приблизительно таковой:

• пролетариат и беднейшие слои крестьянства склонны выражать себя в симпатии к коммунистической (социалистической) идее;

• городская буржуазия (предпринимательские круги) — в буржуазном рыночном либерализме;

• клерикалы (духовенство), родовая аристократия, зажиточное крестьянство, милитаристские круги («военщина») и другие отсталые или невежественные люди придерживаются консервативных и националистических (шовинистических) взглядов.

Получалось, что пролетариат — передовой отряд грядущего коммунизма, буржуазия — опора современного капиталистического общества, а третья мрачная компания — это дремучие и, фактически, уже отжившие феодальные нравы. То есть каждый общественный слой жил как бы в своей «исторической эпохе». Судьба непролетарских слоев была уже предрешена, а дни «сочтены» в трудах классиков марксизма. Характерно, что, согласно той же коммунистической логике, националистические настроения используются мировым капиталом, чтобы расколоть идеологически нестойкие прогрессивные силы. В конечном счете, носители буржуазных, консервативных и националистических взглядов останутся в «предыстории человечества», а «настоящая история» начнется с наступлением коммунистического общества[2].

Единственная ситуация, хоть как-то признающая и узаконивающая национальное движение с точки зрения коммунистической идеологии, — это национально-освободительная борьба прогрессивных сил против сил империализма, колониализма, реакции и т. п. У «малых» и «угнетенных» все же было какое-то оправдание — но не для всех! Национальное движение, которое ориентируется не на тех, на кого следовало бы, попадает в разряд «буржуазно-националистических». Этническое движение, которое в силу местных примитивных социальных реалий не может угодить в «буржуазные», клеймится несколько иначе: «трайбалистская (племенная) группировка»[3]. В социалистическом обществе (т. е. в СССР) национальное угнетение исчезает, поэтому национально-освободительных движений не может быть в принципе — все культурные запросы народов СССР удовлетворены, все национальности везде представлены, всем хорошо. При социализме национальные отличия постепенно растворяются в надэтнической «новой общности людей — советском народе». Правда, растворяются они на основе культуры и языка лишь одного народа — русского, который и выполняет свою историческую миссию надежного «растворителя» инородцев[4].

Казалось, распад Советского Союза продемонстрировал результат очевидной недооценки национального фактора, который весьма быстро подорвал дотоле незыблемую интернационалистскую идеологию. «Националистическое мракобесие», оставшееся во вчерашнем дне, вдруг ожило и начало формировать жизнь сегодняшнюю, расселив «единый советский народ» по «национальным квартирам» и толкнув эти осколки «великого целого» на попытку построить «самостийную» жизнь. В общем, умер «советский народ».

Но с последним утверждением мы вынуждены не согласиться, и скажем, что «пациент скорее жив, чем мертв», лишь до поры до времени рассредоточившись по новым государствам. Пока поддерживается сильная ностальгия по идеализированному прошлому и пока не повеяло оптимистическими перспективами в будущем, живы будут и «советские люди», homo soveticus, — просто теперь они дремлют под личиной «новых наций». Хорошо это или плохо — вопрос для отдельного обсуждения, но такова правда жизни.

(обратно)

2. Национализм с точки зрения либерализма

Как бы странно это ни звучало, но взгляд просвещенного и либерального Запада на явление национализма очень похож и логически близок к советскому. Казалось бы, Запад активно использовал различные националистические движения для подрыва сил и раскола своего коммунистического противника и, по идее, должен питать к ним симпатию. Но это лишь на первый взгляд.

Как известно, в борьбе с заклятым врагом все средства хороши, и если тут может пригодиться национализм, то почему бы и нет? Поэтому, например, очередной блокбастер о Рэмбо с Сильвестром Сталлоне в главной роли посвящался «героическому народу Афганистана», который борется за свое освобождение от советских оккупантов. Однако вскоре пришлось уже с других позиций оценить «свободолюбивый афганский народ», который к этому времени увлекся поддержкой исламского терроризма против Запада. Оказалось, этот «народ» состоит из нескольких разных, часто враждующих между собой народов (пуштунов, таджиков, узбеков и еще почти двух десятков этнических групп), противостояние которых можно при необходимости усилить, поставив на более «прозападную» этническую группу, а потом попытаться снова образовать афганский народ, но уже «пользующийся плодами демократии». То есть этносы и нации тут выступают не как цепь, а как средство. И среди прочего, в изначальные и последовательные задачи либерализма совсем не входит поддержка националистических настроений как таковых.

Не имеет смысла метать громы и молнии против «двуличия и коварства» Америки и Запада, стоит просто обратиться к самой логике либерального мышления, которая в «национальном вопросе» бывает весьма схожа с коммунистической. Суть здесь в том, что эти обе, внешне конкурирующие между собой, идеологии являются продуктом одного видения мира — универсального проекта европейского и американского Просвещения XVIII в. Ведь задачей Просвещения является перестройка мира на общих, одинаковых для всех справедливых основаниях. К ним относятся такие общие для социалистической и либеральной традиций понятия, как глобальные «свобода», «общественное благо», «демократия». Эти явления однозначно необходимы для всех стран и народов, а их внедрение в жизнь и является сутью социального прогресса. Различие между социалистами и либералами состоит лишь в видении конкретного пути и соответствующей экономической и политической философии достижения цели. Это различие разводит далеко в разные стороны, но изначальные цели — одинаковы и глобальны.

Несмотря на исторические изменения в трактовке понятий социализма и либерализма, в любом случае и здесь, и там мы видим желание сделать мир одинаковым, пусть и во «всеобщем счастье»… А посему — чем меньше культурного разнообразия, этнических, религиозных конфликтов в мире, тем проще этот мир подогнать под один шаблон, особенно если стартовая позиция крепка и есть политическая воля[5]. Посему в идеале либерализма (в т. ч. в его нынешнем работающем воплощении — глобального либерального капитализма) мир отнюдь не должен разрываться националистическими страстями, все должны дружить, жить в мире и демократии, убирать границы, а главное — покупать и продавать. Но остается проблема с существованием национальных государств, которые вносят хаос сложностью своих взаимоотношений, смутным понятием «национального бизнеса», «отечественного производителя», подрывающим интернациональность капитала как глобального мотора экономического и социального прогресса. Мир все никак не успокоится в своем бурном разнообразии.

Существование конфликтных зон, где люди истребляют друг друга из-за происхождения, языка, цвета кожи или вероисповедания, в свою очередь, выстраивает определенные политические и с ними связанные бизнес-стратегии. Понятно, что эти бизнес-стратегии должны быть прибыльными. Тогда активизируется хиреющий от «разрядки» военно-промышленный комплекс, усиливаются «внешние угрозы», возникают «хорошие» и «плохие», «перспективные» и «невыгодные» национализмы — все основывается на той же прагматичной оценке, что и у советских идеологов. Такая логика, более капиталистическая, чем либеральная, должна особенно почитать борьбу с терроризмом: враг безлик и вездесущ, посему бороться с ним можно бесконечно.

Но если вернуться к принципам, то становится непонятно, существует ли какая-нибудь универсальная (то есть солидная и признанная, «научно обоснованная» и «политкорректная») идеология, которая бы поддерживала национализм? Если к универсальным мы относим либеральную и социалистическую, то, похоже, что нет. Но в результате национализм не только жив-здоров, но и крепчает. Значит, это кому-нибудь нужно. Значит, что-то его постоянно подпитывает по ту сторону прекрасных и карамельных идей Просвещения. Поэтому, чтобы разобраться, логично начать сначала, то есть с рождения самой «нации».

(обратно)

3. Слово «нация» и два основных его значения

Исходя из того, что главная всемирная организация после Второй мировой войны — это Организация Объединенных Наций, а после Первой мировой — Лига Наций, то, видимо, с 1919 г. мировое сообщество не видит других общностей людей, совокупность которых могла бы представлять человечество.

Заметим, что эта уверенность — явление достаточно новое с исторической точки зрения. Конкретную политическую и правовую роль понятие «нация» играет лишь с XVIII в. Охватило это «национальное» поветрие Европу в первой половине ХІХ века, а весь остальной мир поддался ему в ХХ столетии. Итак, корни национализма нужно искать в Европе, откуда сей «вирус» распространился.

Что интересно, без Просвещения и здесь не обошлось. Что еще интереснее, так это то, что само слово «нация» имеет весьма разный смысл, и существование этого изначального разночтения хронически подрывало и подрывает мировую стабильность.

Но давайте по порядку, представим «карьеру» этого слова в соответствии с изложением киевского историка Георгия Касьянова.

Слово «нация» происходит от латинского natio (род, племя). Сначала этот термин имел несколько пренебрежительный смысл: в Древнем Риме так называли группы чужаков из определенного региона, обычно объединенных кровными связями. Эти люди не имели прав граждан Рима. Еще так называли отдаленные варварские народы. В общем, слово «народ» обычно применялось к «своим», а «нация» — к чужакам. После 212 г., когда права гражданства получили все свободные обитатели Империи, «нациями» начали называть представителей определенных регионов.

В Средневековье «нациями» были как далекие народы, так и землячества — купцов или студентов. Так себя именовали с конца ХІІІ века представители определенных группировок на церковных соборах. Но обычно это понятие не имело выраженного этнического содержания, обозначая скорее ситуативные группы по интересам, основанные на территориальной, этнической или политической общности. Постепенно слово приобретало черты престижности. В XV в. понятие «нация» попадает в юридические документы. В 1486 г. применяется название «Римская империя немецкой нации», которое уже несколько ближе к современности.

Приблизительно в XVI в. в Англии стали отождествлять понятие «нации» с «народом», применяя его для обозначения всего населения страны. Это отождествление и положило начало блестящему взлету термина «нация». Но! Это определение было территориально-политическим, а не этническим или языковым. Окончательно оформилось такое значение слова в риторике французского Просвещения последней четверти XVIII в., в лозунгах Великой французской революции. В дальнейшем слово «нация» стало популярным среди тех народов, где процесс образования наций совпадал с процессом формирования централизованного государства и чья элита была относительно культурно однородной. То есть, в такую «нацию» включалось все население страны, независимо от этнического происхождения. Так это понимали во Франции и Англии — передовых государствах ХІХ в. Там «нация» стала политическим символом, синонимом суверенности народа; становление нации являлось составляющим процесса демократизации, элементом гражданственности, патриотизма. Поэтому в английском и французском языке понятие «нация» является синонимом «страны», ««государства». По мере демократизации (а без этого — никуда) государство становится выразителем воли не правителей, а народа, сознательных граждан, поэтому понятие государственных интересов часто заменяется «национальными интересами». Именно в таком значении подразумевались те нации, которые вошли в Лигу наций и ООН, то есть понятия государство-нация-народ — синонимы.

Мы добавим от себя, что прорыв «нации» как политического символа в результате деятельности просветителей был вызван еще и тем, что Просвещение дезавуировало, разоблачало священную суть монаршей власти и планомерно разрушало «абсурдную» религиозную веру. Это вело к утрате традиционных социальных «кумиров» и традиционной лояльности к «власти от Бога», которая до того была свойственна подданным. «Король умер», но кто же «да здравствует»? Изменился источник суверенной власти, пошатнулась вера, изменилось понимание того, что же является соединительной тканью общества. Поэтому вера именно в нацию логично стала во Франции ХІХ века «гражданской религией». Нация-народ стала источником суверенитета и объектом лояльности населения, которое превратилось из «подданных монархии» в «граждан национального государства». И если раньше сувереном, источником права, был монарх, божий помазанник, то теперь им стал народ-нация.

Но в Центральной и Восточной Европе утвердилось иное понимание нации, связанное с влиянием немецкого языка, интеллектуальных традиций (через университеты региона) и существованием многонациональных империй. Германия была до 1871 г. расколота на несколько отдельных государств и вольных городов, поэтому образовался синонимичный ряд: нация-народ (люди, объединенные общей культурой, языком, традициями), а вот государство по понятным причинам в этот ряд не вошло. В широком ареале влияния немецкой культуры нация представлялась как культурно-языковая, т. е. этническая, общность. Объединение в одно государство, государственная интеграция были тогда лишь целью немецкой нации.

Интеллектуальные элиты славянских народов (и русских в том числе) в ХІХ в. обучались преимущественно в немецких университетах или же находились под влиянием немецкой философии и обществоведения, а потому усвоили именно этническую трактовку нации. Тем более что большинство славянских народов не имело своих независимых государств и лишь вступало в стадию «национального возрождения», «национализма».

Своеобразно поддержало эту трактовку распространение идей социал-дарвинизма, в котором законы борьбы за существование, выживания сильнейших биологических видов и популяций были перенесены на социальные реалии. Возникают идеи глобальной конкуренции и борьбы рас, наций. Ранний романтический национализм, главным воплощением которого был иррациональный «народный дух», все чаще уступает место уже «научным» идеям исключительности и национального превосходства. Именно по причине нормальной человеческой реакции на национальный снобизм и возникает негативное восприятие понятия «национализм», однако этот снобизм отнюдь не воплощает в себе всю суть национальных лозунгов, которые несли идеи и свободы, и прав человека, и «европейского дома». Не будем и мы упрощать сложные вещи — хотя порой и хочется.

В общем, мы видим, что значений и смыслов нации было создано более чем достаточно для того, чтобы запутать «национальный вопрос» и трактовку национализма и поставить массовое понимание всех этих явлений в зависимость от идеологически и политически ангажированных черно-белых оценок (ведь хочется проще!). То есть в споре по вопросу «нации» спорящие могут говорить о разных вещах и по этой же причине вообще не понимать друг друга.

Как мы увидим в дальнейшем, доминирующими стали именно территориально-политическая (гражданская) и этническая трактовки.

(обратно)

4. Существуют ли нации в «объективной реальности»?

По словам британского социолога и историка Чарльза Тилли, нация — «одно из наиболее запутанных и наиболее ангажированных понятий политического словаря». И здесь с ним не поспоришь. Как мы видим, в восприятии нации, существующей как слово пару тысяч лет, а по нынешним трактовкам — уже 200 лет, наличествуют противоположные позиции, которые, как это ни удивительно, касаются и самой возможности ее существования, ее реальности. Нам-то кажется, что нации, хороши они или плохи, но давненько живут и действуют…

Однако существует социальная наука, и она старается все, что нам кажется очевидным, подвергать сомнению. За что мы ее, может, и не любим, но порой ценим.

Так вот, логика науки состоит и в том, чтобы не доверять тем вещам, которые существуют в сознании людей и кажутся им очевидными, не проверив их научными объективными методами исследований. Исходя из этого скепсиса, тот факт, что десятки миллионов человек считают, что французская (немецкая, итальянская, польская и т. д.) нация существует, является пока всего лишь социальным фактом (представлением, разделяемым большим количеством людей), но еще не объективной реальностью. Понятие «нация» два столетия влияет на повседневную жизнь миллионов, но многие ученые подозревают, что при этом нация — штука выдуманная (или надуманная), и является одной из тех несуществующих вещей (давайте продолжим список: рай на земле, коммунизм, национальные интересы вдали от родины и т. д.), за которые уже умерли многие миллионы.

С точки зрения объективности, мы должны были бы иметь научные (проверяемые) параметры принадлежности к определенной нации, конечно, если она — явление этой самой объективной реальности[6]. В принципе, нам давным-давно известны основные антропологические параметры жителей Украины и в целом, и по регионам (эти данные систематизировал еще выдающийся украинский антрополог Федор Вовк 100 лет назад). Но это — просто «внешние черты» людей, проживающих издавна на определенной территории, при этом многие из них могут называть себя украинцами и многие — нет.

Максимальное число «объективных показателей» вроде бы исчерпывается у ученых следующим списком:

• Общность территории

• Общее правовое пространство

• Общий рынок

• Общность происхождения

• Общность антропологического строения

• Общность языка

• Общность религии

• Общность культуры и традиций

• Общая историческая память, переживания, мифология

Мы видим, что эти признаки можно сгруппировать по таким проблематикам: государственно-правовая, этногенетическая и культурно-ментальная.

Для нации желательно проживать на достаточно компактной территории, чтобы иметь национальное государство или претендовать на его создание в определенных логических границах; общий национальный рынок может образоваться и до создания государства (например, Немецкий таможенный союз, созданный до образования Германского рейха), а может возникнуть уже в своем государстве; общее правовое пространство естественно формируется тоже в пределах границ одного государства (ибо только государство это пространство формирует).

Существенные нюансы разрушают ясность этих признаков: есть нации, не имеющие своей государственности, разделенные между другими государствами или рассеянные по многим чужим государствам; есть нации, пользовавшиеся государственностью до того, как стали нациями; есть такие, которые стали нациями до того, как получили государственность. На первый взгляд, неясно, что на что влияет… Даже если отбросить вопрос о государственности и оставить просто «территориальность», то нас озадачат евреи, ухитрившиеся создать Государство Израиль в Палестине после двух тысячелетий рассеяния по многим странам, да и те же украинцы, сначала разделенные в своем расселении между Россией и Австрией, потом между СССР, Польшей, Румынией и Чехословакией, а также диаспора, к которой как раз без проблем можно было отнести понятие «политическая нация», в отличие от части ее сородичей на украинской территории.

Швейцарская нация говорит на четырех равноправных языках, бельгийцы — на двух, на английском или испанском говорят многие нации разных государств[7].

Французская нация выросла в недрах французской монархии и обязана ей теми границами, в которых она сформировалась. Иначе мы бы имели сейчас дело, например, с отдельными (северо)французской и провансальской нациями или же с еще более сложным набором бретонцев, пикардийцев, гасконцев, бургундцев и т. д. Социально французская нация состояла сначала из буржуазии, а потом распространилась на все слои общества вследствие всеобщего образования на стандартном французском языке и изучения истории Франции. Культурная массовая (национальная) унификация Франции, как показал исследователь Юджин Вебер, — это уже плоды образовательной политики III Республики (1871–1940) и, видимо, последствия совместного пребывания на войне в окопах мужского населения страны в 1914–1918 годах.

Германцы-англосаксы оказались на одном острове с кельтами (валлийцы, шотландцы, корнуолльцы), в Средние века воевали с ними, окончательно покорили наиболее упрямых шотландцев в 1707 г. и создали «Соединенное королевство Великобритании». Попытка интеграции оказалась успешной, и можно говорить об общебританской нации, «созданной» и «работающей» в XVIII–XX вв. (пути ее формирования прекрасно показала английский (британский?) автор Линда Колли).

Однако сейчас, на пороге ХХІ в., несмотря на общую англоязычность, крепнут региональные и этнические сепаратизмы Британского острова. Говорящие по-английски шотландцы и лишь частично сохранившие свой валлийский язык жители Уэльса все равно считают себя отдельными нациями. И они взрастили свой «сепаратизм» в наиболее демократичном и либеральном обществе нового и новейшего времени — Великобритании.

Поэтому валить все проблемы национализма как «национально-освободительного движения» на жесткий прессинг разных деспотических и тоталитарных режимов, видимо, не стоит. Если люди имеют склонность сохранять, и развивать те качества, которые делают их уникальными, интересными, отдельными, непохожими, они любят свои особые традиции и обычаи, то сделают это или благодаря определенной политической ситуации, или вопреки ей.

Проблемная ситуация всегда возникает вокруг инициаторов, которые «задают уровень» этнической проблемы, масштаб претензий этнической группы. После всего сказанного ситуация активизации чьего-то национализма может казаться искусственной, но эта «искусственность» хаотически, но стабильно возникает в разных точках планеты, опирается на различные исторические обстоятельства и имеет различные программы на будущее. Значит, национальные лозунги все же представляют собой объективно и стабильно работающий фактор общественной жизни.

Поляки явно были в ХІХ в. нацией, несмотря на раздел Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией. Относительно наличия у них в ХІХ в. единого национального рынка существуют большие сомнения. Но они сформировали свое политическое сознание задолго до 1795 г. (третий раздел), когда еще имели свою государственность. Но это было тогда, когда слово «нация» еще не приобрело своего сегодняшнего значения. И похоже, что смысл, вкладываемый в слово «нация» у поляков, сильно изменился за столетие без своего государства. Сначала он был классовый (шляхта Речи Посполитой как «политическая нация»), а потом стал этнический (с присоединением всех говорящих по-польски низших классов). Однако территориальные претензии поляков остались государственными в исторических границах 1772 г. (т. е. до разделов), включая давно «вросшие» в Польшу Литву, Беларусь (составляющую Великого княжества Литовского) и Правобережную Украину, где до 1917 г. статусная элита (знать) была польской. Параллельно в ХІХ в. на той же исторической арене «возродились» литовцы с освеженной претензией на самостоятельность, и бывшие русины — украинцы, которые попытались строить нацию частично на «исторической польской территории». Так когда же и в каких пределах возникла польская нация, и какую роль в этом сыграла государственность? Что было в начале, а что потом? Как сочетать этнические границы и государственные?

У чехов нация сформировалась в ХІХ в., а их государственность (Чешское/Богемское королевство) свой этнический чешский характер утратила еще в Средневековье, а потом перешла под власть австрийских Габсбургов. Cвоей уже современной государственности без особого выяснения отношений с австрийцами они добились в 1918–1919 гг.; и у них сразу все «заработало», поскольку они были к самостоятельной национальной жизни уже психологически и экономически готовы. Этому предшествовало их «национальное возрождение» ХІХ в.

Ирландцы не имели единой государственности и в Средние века, были завоеваны Англией в ХІІ-XVI столетиях. Во второй половине ХІХ в. они посчитали себя нацией и в 1921 г. через вооруженную борьбу добились независимости, хотя уж прожили вместе с англичанами существенно дольше, чем украинцы с русскими. Ну и ради чего? Ведь даже свой гэльский язык ирландцы забыли давным-давно и перешли на английский. «Самоопределиться» захотелось… Наверное, видели они в этом какой-то смысл.

Нация — это все же социальная группа, и ее могла бы определить социология. Но если взять ее мэтров, то русский эмигрант Питирим Сорокин (1889–1968), зачинатель системных исследований американской социологии, считал нацию не органично общественной, а лишь сборной (искусственной) группой людей, которую невозможно вычленить ни по отдельным признакам, ни на основе скомбинированных свойств. То есть он постулировал невозможность постижения нации в понятиях социологии. Два других классика, француз Эмиль Дюркгейм (1858–1917) и немец Макс Вебер (1864–1920), так же как и Сорокин, определенно сочувствовали националистическому мышлению, и нация для них уже существовала как данность. Они просто исходили из ее существования де-факто. Дюркгейм отождествлял нацию с общей политической волей, которая

настойчиво выражается, имеет право быть учтена и даже признана, что она является единственным продолжительным (надежным) основанием государства.

Вебер же считал, что нация — это

своего рода чувственная общность, равнозначным воплощением которой было бы ее собственное государство, которое создается нацией, производящей его из себя. (Витиевато, но суть понять можно: «чувственная общность».)

То есть восприятие обоих «великих» не исходило из того, что нация — «искусственна», они лишь утверждали, что она является продуктом либо общей воли, либо общих чувств. То есть она оказывалась за пределами рациональности и поэтому не являлась «научной проблемой», а скорее ситуацией обычной реальной жизни, сферой политики, а не науки. В вопросе «национальных сомнений» на определенных территориях Дюркгейм предлагал поступать проще и проводить плебисциты[8], чтобы выяснить мнение самих людей, к кому же они себя относят, а не выводить это неким теоретическим «научным путем».

Волюнтаристское (волевое) или чувственное (эмоциональное) восприятия всегда поддерживались политиками и политическими идеологами: если в обществе «живет» важное, эмоционально насыщенное слово «нация», значит, нация существует, и понятие это нужно просто соответственно трактовать и развивать как идею «к практическому употреблению». Политика ведь как такового не должно беспокоить, существует ли объективно что-то, важно то, верит ли в это его аудитория, а при демократии — еще и электорат. Если голосующие верят в нацию, то какие могут быть сомнения в ее существовании? Политик вообще по роду своей деятельности не должен об этом думать. Он живет и резонирует с обществом, взывает к нему и предлагает ему себя в качестве «выразителя его интересов», а насколько удачно он резонирует — можно измерить рейтингом популярности политика и уже дальше раскладывать на социологические составляющие. Главное, что у него не должно быть слишком много заметных сомнений, если таковых нет у его избирателей.

Наиболее ярко и полно выразил «чувственное» восприятие нации выдающийся французский историк и публицист Эрнест Ренан (1823–1892):

Это общее чувство, этот постоянный плебисцит, который продолжается изо дня в день и создает нацию, этот великий союз, который опирается на сознание жертв, которые уже были вместе принесены, и готовность принести их в будущем».

Протонационалисты

Никколо Макиавелли (1469–1527) и Мартин Лютер (1483–1546). Один — вполне циничный прагматик, другой — религиозный реформатор. Для одного государственное единство Италии и «освобождение родины от варваров» было очевидной самоцелью, для другого тем же была религиозная независимость немцев от Рима и Библия на немецком языке. Италия и Германия образовали национальные государства через триста с лишним лет после смерти обоих деятелей, но явно не без их усилий


Поскольку нация живет в сознании людей, то не является по своей природе твердокаменным, запрограммированным и неизменным образованием. Чувства, как известно, преходящи. Поэтому, согласно Ренану, нация может жить, а может и умирать, но для этого не обязательно физически уничтожать ее членов: они могут просто «расхотеть» считать себя отдельной нацией, утратить чувство общности или волю к его поддержанию. (Правда, что-то не припоминается за ХХ в., чтобы сложившиеся нации умирали, кроме как физически, — скорее рождаются все новые и новые.)

Если говорить об «общем чувстве», то упомянутые выше Эмиль Дюркгейм и Макс Вебер в своих определениях были весьма близки к Ренану, так же как и исследователь проблем национализма Хью Сетон-Уотсон, который считает, что нация существует тогда, когда «значительное количество людей из определенной общности считает себя нацией или ведет себя так, как будто эта нация существует». Общая суть всех этих размышлений «великих умов» сводится к осознанию той проблемы, что нация живет в сфере субъективных представлений людей, в их сознании, но при этом опирается на определенные объективные факторы в разном сочетании и с разной приоритетностью (язык, территория, религия, историческая память, политический опыт и т. д.)

Именно тот способ, каким представители нации «распоряжаются» этими объективными факторами, какое значение им придают, и является решающим в определении того, какой же характер национализма у этой нации. А также — один ли он или их несколько.

(обратно)

5. Национализм «вообще». Общие значения и смыслы национализма

В отличие от слова «нация», слово «национализм» с точки зрения истории уж точно недавнее. Впервые его употребили как определенное социальное и политическое понятие немецкий философ Иоганн Готфрид Гердер и французский консервативный церковный автор Огюстен де Барюэль в конце XVIII в. В начале следующего, ХІХ в., когда слово «нация» уже имело определенный политический смысл, «национализм» поминали изредка. По-английски слово употребили в 1836 г. в богословском понимании доктрины о богоизбранных нациях. С тех пор термин часто отождествляли с национальным себялюбием, но обычно отдавали предпочтение таким понятиям, как «национальность» и «национальная принадлежность» в значении пылкого национального чувства или национальной самобытности.

В последующее время национализм приобрел в общественной и обыденной жизни несколько значений и смыслов, основные из которых таковы:

• Процесс образования и становления наций.

• Чувство и сознание принадлежности к нации.

• Язык, символика, мифология нации.

• Социальное и политическое движение от имени нации.

• Доктрина или идеология нации, общая и конкретная.

Это перечисление характерно для современного обществоведения и изложено британским ученым Энтони Смитом.

У нас бы первое значение могли традиционно отнести к изучению этногенеза — процесса образования этноса, но понятия «этноса» и «нации» не тождественны. Можно по многим причинам и относительно любого народа поспорить по поводу того, когда возник данный этнос, а когда (и возникла ли) — нация.

Вторая характеристика может существовать без обязательной привязки к языку, символике или политическому движению. Человек может быть пламенным патриотом Украины, что проявляется, например, в «болении» за украинских спортсменов на олимпийских соревнованиях или за футбольную сборную, за «своих», и при этом не особо владеть украинским языком и не питать симпатий к каким-то украинским национальным движениям. Но с определенной точки зрения данный человек — несомненный украинский националист.

Язык и символика вполне могут существовать без особого идеологического обоснования в силу исторической преемственности культурной традиции и общего исторического опыта. Под символикой подразумевается не только герб, флаг и гимн (это атрибуты не столько национальности, сколько государственности), но и общие значимые события — достижения и трагедии. Тарас Шевченко как выразитель национального духа и его могила на Тарасовой горе в Каневе — явления, как мы понимаем, совсем не обязательно политического или идеологического характера. Они значимы в ином, более глубоком смысле, ближе к иррациональному чувству судьбы народа, говорящего по-украински, точно так же, как эмоции, испытываемые на кургане казацкой могилы, или в храме Святой Софии, или при виде с киевских гор. Для армян и евреев столь же значимы акты геноцида, холокоста, и поэтому не только язык, религия, но и историческая, человеческая память об этих трагедиях объединяют эти рассеянные (диаспорные) народы по всему миру. Вряд ли это чувство можно считать всего лишь проявлением навязанного идеологического заказа.

Национальное чувство неотделимо прежде всего от той эмоциональной составляющей, которая присутствует и в сентиментальных воспоминаниях о «малой» или «большой родине», мыслях о преемственности поколений, о потомстве как о продолжении рода, ощущении принадлежности к какой-то общей, коллективной судьбе.

Для национализма очень важны определенные атрибуты, которые должны обладать престижностью, — название страны, ее государственность, ее история, ее культурные институты (от национальной библиотеки до национальной академии наук и национальной оперы). Национальная сборная должна быть лучшей и побеждать, а если нет, то вся нация за нее переживает, а поражение традиционному сопернику может восприниматься обществом чуть ли ни как национальное унижение.

Нация растет: «Третье сословие пробуждается»

Этот рисунок, давно известный нам из школьных учебников, на самом деле означал, что французская нация, включавшая ранее духовенство и дворянство, будет теперь пополнена и буржуазией. Через сто лет к ней добавится крестьянство. Французская революция придала уже давно существовавшему государству французских королей национально-гражданский смысл и обогатила жестокой борьбой за свободы. Франция становилась из монархии национальным государством и классической гражданской нацией ХIX в.

К распространенному у нас представлению о национализме более близки уже упомянутые четвертое и пятое значения (социальное и политическое движение от имени нации; доктрина или идеология нации, общая и конкретная), — политизированные. Правда, они не могут существовать без третьего значения (язык и символика), которое дает им определенный «фон звучания» и визуальный образный ряд.

Как социально-политическое движение национализм не особо отличается от других «игроков» на политической арене, но работает с акцентом на культурные приоритеты. К таким приоритетам относится особое внимание к культурным проявлениям нации — ее истории, искусству, литературе, языку, традициям, ритуалам, фольклору. Если движение социалистической или либеральной ориентации реализует, прежде всего, определенную социально-экономическую программу, то национализм может иметь таковую (и это сделает его «левым» или «правым» национализмом), а может не иметь[9], добиваясь исключительно культурных целей — языкового равенства или приоритета, защиты национального меньшинства, поощрения или возрождения определенной национальной культуры. Последнее будет уже не только борьбой за повышение социального статуса своей культуры (от второразрядной или униженной до равноправной или приоритетной), но и (пусть и неявно) политическим шагом. В начале ХХ в. харьковские жандармы весьма правильно замечали, что даже если украинская газета (т. е. газета на украинском языке) и не «лезет в политику», сам факт печати на украинском уже является делом политическим и чреватым, ведущим к «южнорусскому сепаратизму».

Если нам кажется, что националистическое движение возникает по форме сразу как явно политическое (с митингов, протестов, политических партий и т. п.), то это неверно. Национализм часто был политическим лишь по скрытому содержанию и по последствиям. Во всяком случае, в нашем регионе Центрально-Восточной Европы национализм возник в виде литературных обществ, собраний любителей фольклора, товариществ для народного просвещения и исторических кружков первой половины ХІХ в. Лишь затем он «дорос» до идеологической стадии, а она, в свою очередь, переросла в политическую — стадию борьбы за мобилизацию масс на реализацию националистической идеологии.

Это было убедительно показано в работах чешского исследователя национализма Мирослава Гроха. Он попытался проследить пути развития национальных движений тех «малых» (или, точнее, «негосударственных») славянских народов, которые населяли в XVIII — начале ХХ вв. земли Центральной Европы. К концу XVIII столетия они на карте «потерялись» и «растворились», а на протяжении ХІХ в. — «нашлись» и «возродились».

Понятно, что к русским это не относится (народ не просто государственный, а очень и очень «державный»), но вполне подходит для чехов, словаков, хорватов и украинцев. Также не особо это касается к поляков, поскольку им не было нужды заново «открывать» себя как отдельную нацию — после третьего раздела Речи Посполитой в 1795 г. они не успели забыть о том, кем они являются, и просто испытывали на результативность разные стратегии и тактики борьбы за независимость — от вооруженных восстаний до медленной «органической работы».

В общем, если предварительно и наиболее общо суммировать, то

национализм — это комплекс идей и представлений, в котором ведущее место занимает нация, ее интересы и задачи.

Но наполнение этого комплекса (который сам по себе — не более чем оболочка, внешняя форма) более конкретным содержанием зависит уже от националистической идеологии, которая может быть весьма и весьма разной.

(обратно)

6. «Конкретный» национализм, или Националистическая идеология

Если говорить о задачах, наиболее полно объединяющих различные националистические идеологии, то их три, и они направлены на достижение расцвета и благополучия нации:

• национальная автономия (государственность);

• национальное объединение (интеграция);

• укрепление национальной идентичности.

Теперь мы можем дать более конкретное определение, опять-таки следуя за Энтони Смитом:

Национализм — это идеологическое движение за достижение и сохранение автономии, единства и идентичности населения, представители которого считают, что они составляют реальную или потенциальную «нацию».

«Вашингтон с новым и праведным законом» (Тарас Шевченко)

Принятие Декларации независимости США, 1776. Торжество гражданских принципов Просвещения. Государство и нация — тождественные, объединенные независимо от этнических корней идеалистическим проектом отцов-основателей. Чернокожих рабов демократия пока не касалась, но все нужные принципы уже были заложены.


Еще одно «рабочее» определение дает российский исследователь Владимир Малахов:

Национализм — это политическая идеология, в которой «нация», понимаемая в качестве культурно гомогенного [однородного] сообщества, выступает источником суверенитета, преимущественным объектом лояльности и предельным основанием легитимности власти.

Мы видим, что эти определения — взаимно дополняющие, поскольку у Смита «национализм» более «динамичное» понятие, а у Малахова — более «статичное», у Смита — это реализующееся идеологическое движение, а у Малахова — суть самой идеологии. Понятие «потенциальной нации» объясняет мотивы деятельности националистов, которые хотят политически «разбудить» и активизировать население определенной территории, апеллируя к его до поры скрытым, неявным чувствам солидарности на этнической или территориально-земляческой почве. Для исторической памяти украинцев, чехов, словаков существует общее понятие «будители», которое относится к отцам-просветителям и отцам-основателям нации. «Воспрянув ото сна», эта общность людей воспринимает идею нации как свою общую судьбоносную идею, начинает себя считать «реальной нацией» и именно с этим лозунгом политически реализуется — добивается автономии, независимости, культурного возрождения, внешнего признания и т. д. То есть существует определенный пороговый критерий массовости, распространенности, признанности национальных чувств.

Если говорить об условиях, когда потенциальная нация становится реальной, — то это тот момент, когда большинство людей, представляющих ту общность, к которой взывают националисты-будители, им «поверит» и начнет считать себя нацией. То есть у людей в результате активности националистов формируется национальная идентичность, которая изменяет их видение окружающего мира. Они начинают его воспринимать через призму интересов своей нации (своего представления об этих интересах). Фактор большинства наиболее важен в условиях международных демократических стандартов, порожденных ХХ в.: мы знаем, что даже в самых продвинутых демократиях, несмотря на гарантии прав меньшинств, общую судьбу всегда определяет большинство. Критерий массовости важен как для консенсуса «внутри», так и для мирового общественного мнения, которое является источником внешней легитимности, а соответственно — и поддержки чьих-то национальных требований. Но понятно, что большинство бывает относительным и абсолютным, и всегда кто-то будет не согласен, имея на то, заметим, тоже вполне демократические права.

В реальном мире, как мы знаем, приснопамятные демократические принципы не действуют механически, а потому нуждаются во внешней поддержке. Народное волеизъявление может быть просто проигнорировано, поскольку неудобно соседям-конкурентам или противоречит неким геополитическим интересам великих держав. Аргументы для непризнания всегда найдутся. К тому же, представляет собой проблему четко и обоснованно: обозначить территорию, на которой мы определяем позицию большинства. Если по поводу автономии или независимости Косово будет голосовать вся Сербия, то результат будет один, а если только Косово — то иной. То есть, разделив большую территорию на меньшие, можно изменить пропорции большинства и меньшинства. В качестве аргументов по обоснованию пределов территории используются исторические, административные, этноязыковые, но побеждают чаще всего незамысловатые аргументы военной силы, массовой мобилизации и твердой политической воли. После чего границы меняются, а учебники истории переписываются. Если маятник политического успеха не склоняется в другую сторону, то сложившееся положение закрепляется и считается естественным и правильным.

Для успешности «реальной нации», достигшей суверенитета, необходимо, чтобы национальная идентичность была доминирующей во всех слоях общества, необходимых для его нормального функционирования. То есть, не «заработает», не будет «успешной» та нация, членами которой себя считают только крестьяне или только рабочие: необходим компетентный политический и экономический менеджмент, силовые структуры, администрация — то есть полноценный социальный организм, который может нормально функционировать, а нация будет жить.

Поэтому в спектре научных представлений используют порой такие, казалось бы, образные понятия и биологические аналогии, как «этносоциальный организм» и «этнополитический организм». Недостаточно принадлежать к одной нации по происхождению — нужно ведь еще много чего для нормальной жизни. Иначе получаются нереализованные амбиции и чрезмерная социальная и политическая цена националистических «упражнений». Я имею в виду, что для каждой нации существует определенный «аттестат зрелости», на который нужно сдать экзамен. Правда, ситуации исторические бывают разные и кому-то так и не дают возможности попасть на этот экзамен: геноциды, депортации, проигранные войны, двойные стандарты. К нациям можно отнести мысль Никколо Макиавелли касательно потенциальной успешности «государей»: важны не только целенаправленные разумные усилия — еще и фортуна. Но в любом случае, что особенно важно отметить:

воспринятая национальная идентичность — неистребима, если она стала социальным фактом («достаточно много людей считает, что эта нация существует»). Сущностная социально-психологическая черта национального чувства — это то, что, единожды возникнув, в большинстве случаев уже не исчезает, а лишь меняет формы выражения. Национальное чувство — «безвозвратно» по своей природе, к нему можно что-то еще добавить, что-то убрать, но не более того — ведь это способ видения мира. Национальное чувство можно только «удовлетворять» или «не удовлетворять» со всеми вытекающими последствиями. Однако если есть время и мощные системные ресурсы (как, например, у тоталитарного государства), то это чувство можно существенно погасить путем идеологической обработки и уничтожения наиболее заметных его носителей. Здесь простой пример — Украина в составе СССР.

Конечно, всегда наблюдаются процессы ассимиляции, «слияния и поглощения», но тут весьма силен фактор «порога»: формирование «сознательного ядра» национальной элиты. Тогда, если физически выживает или удерживается от ассимиляции какое-то количество национально ориентированных энергичных людей, то они, если дать им свободу выражения и информационные ресурсы, «из гроба поднимут» родимую нацию — примеров множество. Для них составляет проблему лишь политический климат в обществе: отсутствие свободы слова является наилучшим средством против распространения национализма (если он не является господствующей идеологией).

Конечно, сказанное — слишком общо, но все немногочисленные исключения в данном случае скорее подтверждают правило. Для любителей компьютерных аналогий можно привести иной пример: национальная идентичность добровольно инсталлируется «пользователем», а затем выполняет функцию фильтра и систематизатора входящей и исходящей социальной информации. У каждого человека есть такие — не только приобретенные, но и врожденные — «программы»: например половая идентичность, когда интерпретация окружающей реальности и восприятие других людей во многом диктуются тем, что я — мужчина или женщина. Ведь у каждого из нас есть культурно обусловленные стереотипы «мужского» и «женского» поведения. И у каждого есть «программы», регулирующие наше отношение к обществу, стране, миру. Всем людям для социально-психологической стабильности нужна какая-то четкость, априорное знание о себе и о других людях, чтобы переживать меньше стрессов из-за излишних сомнений. Варианты того, «что делать?» и «кто виноват?», лучше знать несколько заранее, до проблемной ситуации[10]. То же и с национальной идентичностью. Человек — существо социальное, он невозможен без своей социальной среды, и даже занимаясь исключительно собой или своей семьей, он иногда задумается: а что же это такое есть вокруг меня? и зачем оно? и в чем смысл этого совокупного многолюдного сосуществования?

(обратно)

7. Национальная идентичность — условие комфортной социальной жизни?

На поставленный вопрос национальная идентичность отвечает наиболее просто: поскольку «нация» в своем обыденном значении — понятие кровнородственное, то она — просто очень большая семья, в которой немножко подрастерялись родственные связи, а в целом — это то, что ассоциируется с понятиями «свои» и «наши», четко очерченная комфортная территория или люди.

Вне этнических признаков работают разные культурные критерии близости или отдаленности. Например, эти люди — не моей национальности, но в принципе они тоже «свои», поскольку давно живут рядом с нами. (Это характерно проявлялось в Голландии, оккупированной гитлеровцами в годы Второй мировой войны: будучи германским народом, голландцы могли бы «спокойно» перенести «исчезновение» своей большой еврейской общины, но нидерландская нация с соответствующими последствиями для себя вступилась за евреев, потому что «это — наши евреи, и не чужим их трогать».)

Советский Союз в отстаивании своих геополитических интересов выступил в тяжелой и неблагодарной роли агрессора-«цивилизатора» вне своих давно «утрамбованных» зон влияния — например, в Афганистане. Но Афганистан — не Европа, не давно уже пройденная Средняя Азия (Российская империя прошла ее в 1860-1870-х годах), не братья-славяне, которых можно интенсивно и «взаимно полюбить», а заодно и политически «пригреть» при минимальных затратах. В Афганистане советская универсальная идеология «пролетарского интернационализма» посягнула на самую крепкую традиционную (будь она хоть трижды «отсталой») идентичность и проиграла консолидации традиционного общества перед попыткой обратить его в «цивилизацию». «Афганцы» — этнично весьма разнообразные — были и остались другими. Кроме того, их укрепляла (помимо «помощи коварного Запада») еще и идентичность религиозная, несводимая к вопросам этноса, нации и т. д. Поэтому имеет смысл развести — и не только в примере с Афганистаном — проблемы этничности и проблемы религиозности.

Отец центральноевропейского национализма

Йоган Готфрид Гердер (1744–1803) — немецкий философ, духовный отец этнического национализма (хотя вряд ли он об этом догадывался). Его идеи о том, что «варварские» культуры (представленные народным творчеством) равны по своей культурной самоценности античной классике, были революционны для XVIII столетия. Интеллектуальная элита Центральной и Восточной Европы обратилась к своим этническим корням, что повлекло для этого региона необратимые последствия. Самобытная культура создавала отдельный народ, а народ начинал претендовать на государственность.


Очень важно уметь отделить проблемы цивилизационные (по религиозно-культурному принципу), как более глобальные, от проблем этнических, которые остаются в основном внутрицивилизационными[11]. Но в определенные исторические периоды и в определенных ситуациях религиозная идентичность заменяет национальную (от крестовых походов до казачьих войн), тем более тогда, когда «национальной» еще не было как таковой. А бывают ситуации, когда религия — составляющая национальной идентичности (сложно найти итальянца или поляка — не католика).

Социальная идентичность — сложнее и противоречивее в обыденной жизни, поскольку на одной территории «поселяет» чужих людей: более богатых и более бедных, живущих по-разному и вызывающих друг у друга смешанные чувства — зависти, боязни, опасности, неудовлетворенности, укор в неуспешности, неудачах или наоборот, демонстрацию превосходства и снобизма. То есть социальная идентичность чревата конфликтностью. Пролетариат, «осознав себя», скорей всего начнет конфликтовать с буржуазией, а выскочка, став из преступника власть предержащим, будет живым укором всем, кто живет честно.

Новые нации оживают

Революционные и наполеоновские войны, принесшие европейским народам понятие «свобода», принесли и понятие «нация», обратившееся против самих французов. Эмоционально-плакатная картина Франсиско Гойи (1814), показывающая расстрел испанских патриотов, — яркий тому пример. Кризис монархий и иноземная оккупация пробудили национально-патриотические чувства и в Испании, и в Германии, и в других странах.


Наша же психология склонна иметь для самосохранения и опоры комфортное поле некоего согласия и взаимной симпатии, общей разделяемой эмоции, чувства «братства» — т. е. солидарности. Самый простой пример — футбольный матч, объединяющий в одной эмоции представителей разных социальных слоев: от работяг до олигархов. (Национальные идентичности крепнут на матчах, в которых играет национальная сборная. Общая радость или общее разочарование разделяется очень большим количеством разных людей. Сборная объединяет чувства болельщиков конкурирующих в национальном чемпионате клубов. Они ощущают, что есть еще большая общность «наших».) Вот тогда этот коварный национальный вирус и вживляется в человеческий организм. А выше «нации» есть только «символическая сборная мира». Есть очень четкий «потолок» идентичностей. Выше нации «прыгнуть» некуда, разве что Евросоюз когда-нибудь покажет другой пример — правда, наверное, нескоро.

То есть, для сложной современной жизни состоявшаяся национальная идентичность чаще комфортней и предпочтительней, чем социальная, ставшая наибольшим источником ежедневных стрессов и неудовлетворенности жизнью. Социальная идентичность и стала почвой для великих социальных революций, повлекших за собой отнюдь не социальную гармонию. Это является одним из факторов популярности национальных идей как психологически стабилизирующих, психотерапевтических именно в эпоху модернизации ХІХ-ХХ вв. — период развития молодого капитализма с его материальной поляризацией. Раньше религия освящала неравенство («всякая власть — от Бога»), но плоды Просвещения избавили европейцев от такого оправдания бедности, поставили их перед лицом персональной ответственности за свою судьбу. А это, как и всякое право и необходимость выбора, очень сложно, а порой неприятно.

Когда общество интенсивно меняется, изменяются нормы поведения, «правила игры», нормы морали, разрушаются привычные общественные группы (как, например, у нас в 1990-е годы), — и к какой солидарности (и с кем) людям тянуться? С кем найти некую стабильность, единение, на чье плечо опереться? Именно такие условия в разных исторических ситуациях объединяли людей вокруг этнических и национальных идентичностей. Советская ностальгия «старых песен о главном» выражала тоску по былой солидарности и совместным достижениям, а также — воспоминания о счастливой и полной иллюзий молодости. Вспыхнувшая в Украине в 1990-х пламенная, надрывная и массовая любовь к братьям Кличко и успешному тогда киевскому «Динамо» тоже выражала эту потребность, поскольку это были немногие в то время значимые успехи хоть чего-то украинского, что повлекло за собой вспышку национальной спортивной солидарности. Это было попыткой ощутить что-то хорошее в настоящем[12]. Здесь мы видим характерный и для сегодняшней Украины живой конфликт двух разновекторных «единений» и, соответственно, двух идентичностей, ориентированных: одно — в известное (а потому надежное) советское прошлое, а другое — в неизвестное украинское будущее.

А ведь пока экономические реалии не уравняют большинство украинского постсоветского населения в обеспеченном «среднем классе», ежедневное наглядное неравенство будет интенсивно портить всем настроение. Это является одной из постоянных причин оживления национальных проявлений, которые людей уравнивают. Лозунг «свобода, равенство и братство» отнюдь не является антинационалистическим, это, к примеру, — политическая программа французской нации.

За Европу национальных отечеств

Джузеппе Мадзини (1805–1872). Известный нам как революционный демократ, он пытался объединить в борьбе за единство и независимость Италии и гражданский, и этнический национализмы: создать национальное итальянское государство свободных людей. «Весна народов» 1848 г. пустила по этому тернистому, но многообещающему пути многие европейские нации. Будущее Европы Мадзини видел как союз свободных демократических наций. Поэтому его можно считать одним из провозвестников Европейского Союза.


И тут резонно спросить: а как же проявления шовинизма, национального превосходства и исключительности? Они-то людей и не уравнивали, а как раз наоборот. Однако можно вспомнить Омара Хайяма. Отвечая на вопрос, почему Аллах позволяет есть виноград, но запрещает пить вино, Хайям сказал приблизительно следующее: «Посмотри, если в человека швырнуть глиной — ничего не с ним случится, а вот если из глины сделать кирпич, то результат будет совсем другим». Чувство меры в практической реализации — одно из самых труднодостижимых свойств для всех общественно-полезных идей. Поэтому любая идеология является палкой о двух (и более) концах. Строительство того же «советского рая» стоило десятков миллионов невинных жертв, а кому-то удалось построить социальное государство без рек крови. Очевидно, что национальное чувство невозможно без какого-то противопоставления «своих» и «чужих» — но без этого не могут существовать вообще любые социальные группы (как «мужчины» возможны лишь при существовании «женщин» и наоборот). Да и не припоминается что-то заметного количества людей, которые бы к «своим» относили все человечество. К сожалению, пропуском в когорту «граждан мира» является либо всеми признанная гениальность, либо очень большое количество денег. А похвастаться первым или вторым могут весьма немногие.

(обратно)

8. Нация и национализм как вопрос о курице и яйце

Наиболее изношенная тема в вопросах исследования национализма: что возникло раньше — нация или национализм? Это — вполне и спор о возникновении идей вообще, об отношении духа и материи. Одни считают, что если бы не было нации, то националистическая идеология не смогла бы возникнуть. Другие (в научных кругах они доминируют) — что сначала возникла идеология, разработанная национальной интеллигенцией, а потом ею были охвачены широкие массы, которые в результате этого стали нацией. Последняя позиция наиболее ярко представлена Бенедиктом Андерсоном, который назвал нации «воображаемыми сообществами». То есть, он просто сформулировал то, что не желали сформулировать (хотя могли бы при желании) Вебер, Дюркгейм и Сорокин. То есть, согласно Андерсену, нация — это некий виртуальный «ежедневный плебисцит» Ренана, то есть ее нужно постоянно себе «воображать». А на самом деле ее не существует. Ничего страшного для националистов в этом подходе нет, поскольку он просто лишний раз напоминает об истинных корнях этой идеологии — эмоциях и вере обычных людей.

Такой («конструктивистский») подход считается новым, он является очень популярен последние лет пятнадцать и тешит гордость многих ученых тем, что наука наконец-то демифологизировала очередное чрезмерно политизированное понятие. Хочу заметить, что в практике националистических политиков истина о «воображаемости» наций жила последние двести лет, поскольку суть национальной политики всегда состояла в том, чтобы способствовать формированию «национального сознания», идентичности, то есть помочь как можно большему числу людей «вообразить» то же самое, что и «сознательные искренние патриоты». Только поскольку это была и есть политика, то никто не будет рассуждать о том, что «все в мире относительно, и моя идея — ничем не лучше других», — ведь в политике так никто не делает, хотя вся она состоит из того, чтобы заставить кого-то во что-то или кому-то поверить, «вообразить».

Стоит более внимательно присмотреться ко многим разумным многочисленным авторам, мыслящим национально, ведь можно было и сто лет назад увидеть все составляющие процесса этого «воображения», вполне искренне описанные. Поэтому сложно понять, что здесь открыто нового. Старая ситуация в науке — убить прорву времени на то, чтобы глубокомысленно доказать то, что и так давно очевидно для нормального скептичного человека. В том-то и проблема науки о нациях и национализме, что она расцвела почему-то с 1960-х, хотя ее объекты (нации и национализм) уже лет сто с лишним активно действовали. Просто все идеи уже были раньше, только их не стремились энергично использовать: — при тогдашнем состоянии наук об обществе и культуре этот вопрос не был столь актуален (а может, был неприятен); ведь упомянутая позиция классиков социологии, видимо, состояла в том, что они не считали нацию объектом науки, поскольку она была царством политики. Объективно ее нет — так чего из-за этого огород городить. Уместно еще уточнить, что все они были патриотами своих наций, то есть мыслили национально. А кто начал мыслить национально, тому уже все равно, «воображенное» его сообщество или нет. Да и какова ситуация была для Дюркгейма и Вебера: когда французы и немцы сошлись в мясорубке Первой мировой, какой бы самый объективный ученый француз или немец мог себе позволить сказать: «Ребята, ведь никакой французской (немецкой) нации нет, разойдитесь!» Очевидно, что понятия, за которые умирают, имеют силу конечной, последней реальности, максимальной для обычного живого человека. Поэтому патриоты могут успокоиться: постулирование современной наукой «воображенности» наций ничего плохого с ними не сделает, поскольку их (нации) пока еще очень интенсивно продолжают «воображать». Замечу, что все «общественные» понятия о больших коллективах людей, как и само слово «общество», — воображаемые, поскольку просто задают удобное для анализа условное поле исследования.

Но есть одна действительно важная проблема: может ли быть нация, если понятия этого в известном нам современном смысле (или в двух известных — этническом и гражданском) нет? Вынуждены признаться, что действительно, никак не может быть. И если нация у нас родилась усилиями Просвещения, Французской революции, войн народов против Наполеона, идеалистической философии, этнографии и романтизма, то до них наций не было. То есть, не было наций этнических. Были сословные, которые использовали это слово, но не в том смысле, как его использовал современный национализм. Поэтому будет откровенно неправильным говорить об «украинской нации» до ХІХ века. До этого существовал украинский этнос, который себя выражал и отстаивал в иных формах и понятиях, чем теперь, да и называл сам себя очень по-разному.

Дискредитация национализма

Нацистский режим сделал все слова с частицей «наци» бранными. Хотя нацизм Гитлера не был даже «этническим национализмом» — он был расовым. Он мог и среди носителей немецкой культуры и языка найти «неполноценных» и «дегенеративных». При этом забывают, что большинство демократий, установленных в Западной и Центральной Европе в результате Второй мировой войны, были результатом борьбы именно национальных освободительных движений. Шарль де Голль перед войной по взглядам был близок к крайне правым, но именно его национализм не позволил ему стать коллаборационистом. Однако память об ужасах холокоста и лагерей смерти склоняет многих просто перестать использовать слово «национализм» относительно того, что им в действительности является, используя вместо него синонимы и эвфемизмы.


Важный нюанс: нация является коллективом равноправных людей, имеющих некое общее происхождение (или кровное, или территориальное). До эпохи Просвещения идея равенства не была принята в традиционных (досовременных) обществах, опирающихся на сословное деление, которое было жестче, чем этническое. Мы знаем, что аристократия всегда была космополитической. В Чехии правили Люксембурга, в Польше — литовец Ягайло, а в Испании — Габсбурги. В большинстве тогдашних европейских народов высшие слои видели свое происхождение отличным от происхождения народных масс: польская шляхта была «сарматами», казаки — «хазарами», а Рюриковичи обязательно должны были быть варягами, призванными к славянам из-за моря. Для человека главной считалась его сословная и династическая лояльность, верность малой группе и очень даже конкретному сюзерену, а не какому-либо массовому абстрактному национальному коллективу. У подавляющего большинства населения идентичность была сугубо и узко местническая (мы — местные). Обозначались чувства большей общности лишь в ситуации кризисов и войн, которые обостряли ксенофобию, конфессиональные и солидарно-«патриотические» чувства больших масс людей. Например, война шотландцев против Англии в начале XIV в., когда в защиту своего шотландского короля истово сражались кельты-горцы и германцы-англы с низин. Англы были верны своему сюзерену и по ряду причин очень не любили англичан, хотя часть последних была их прямыми родственниками. То есть средневековая монархия чем-то походила на позднейшую политическую нацию (но без общегражданских прав), где главное — верность, лояльность, а не происхождение. Говоря современным языком, часть английской «этнической нации» была частью шотландской «политической нации» и верна шотландскому королю. Характерно, что шотландцы и доселе отличаются по своему происхождению и утратили свои «языки», что, однако, не мешает им считать себя шотландцами и порой проявлять сепаратизм.

Такие проявления национализма до эпохи современных наций называют «протонационализмом»: его время уж точно приходит в эпоху Возрождения и Реформации, в век Макиавелли (зачинателя итальянского национализма) и Лютера (немецкого).

Еще один нюанс: политические проекты (а нация — это, несомненно, политический проект) до ХХ в. всегда были преимущественно делом элит — образованных, думающих о «высоких материях», знатных, имеющих статус и возможности, позволявшие заниматься политикой. Эти элиты и «производили» идентичности, лозунги и сверхзадачи для широкого использования. «Национальное самосознание появилось в тех слоях населения, которые имели европейский масштаб сознания» (немецкий исследователь Отто Данн). Для дальнейшей национализации им нужно было «уравнять» себя с социальными низами, что означало демократизацию, которая, в свою очередь, делала народные массы объектом все более интенсивной мобилизации или пропагандистской обработки. Нужно учитывать, что до середины ХІХ в. значительная часть европейцев была еще безграмотна, не владела «высокими понятиями», — а ее уже видели частью определенных наций. Демократия порождает «электорат», массовый политический ресурс, за который элите надо бороться. А если «нация» не имеет государства, то без «возбуждения» масс эту государственность не вернуть и не построить.

В общем, «нация» — определенно продукт ХІХ в. Она возникает в сознании интеллектуальной элиты, которая в результате этого обречена на вечный диалог с народом, узаконивающий своими культурными особенностями национальные претензии, но слабо ориентирующийся в тех вещах, которые делают его «нацией» в глазах элиты. Нация реализуется через национализм, то есть они — «близнецы-братья». Нация — коллектив, общность, национализм — его действия, жизнь, реализация. Сам же «народ» просто себе жил, работал и не знал, какие страсти бурлят в просвещенных умах эпохи. Как писал украинский национальный деятель Пантелеймон Кулиш в середине ХІХ века, тогдашние украинцы скорее назвали бы себя просто людьми, нежели украинцами. Правда, в ХХІ в. ситуация изменилась (пока только для 56 % граждан Украины), что и явилось результатом действия национализма.

Крайне упростив, можно сказать, что нация — это сообщество людей, считающих себя нацией. Но этот декларативный шаг накладывает определенные обязательства, а самое главное то, что данное сообщество берет ответственность за себя — исключительно на себя. И вступает этим в очень жесткую конкуренцию с другими такими же, а вакуума власти быть не может. Кто слаб — обычно страдает. А не посчитал бы себя отдельной нацией — жил бы себе спокойно. Меньше претензий — меньше разочарований. Ибо и человек, только родившись на свет, как раз и начинает сталкиваться с проблемами. Страсти житейские — плата за существование. Нации в этом весьма похожи на людей. «Вообразил» себя — готовься к борьбе за свое существование. «Либеральный» мир ХХІ в. в этом плане не стал добрее.

А что же за люди те, которые живут себе столетиями «просто так», а потом становятся нацией? Дело в том, что «вообразить» совсем уж искусственную вещь так, чтобы она полноценно «зажила», — очень сложно. Поэтому нации опираются в основном (не все, конечно) на свои этнические, то есть культурно-языковые, корни — на этнос. У последнего есть некое, пускай примитивное, самосознание, представление о своем «стандарте», позволяющее французам считать «своими» других французов, близость определенных параметров образа жизни, общей истории, переживаний, часто — религии и многих других моментов. Этнос тоже может считаться воображенным сообществом (поскольку этническое происхождение — это не медицинский диагноз и не отдельный биологический вид), но гораздо более укоренен, чем нация (берущая уже «взрослым» мировоззрением). Этнос начинает «работать» с человеком сразу — с его первых слов и материнской колыбельной, т. е. с языка и бытовой культуры, системы житейских представлений и ценностей. Этносы — одни из самых стабильных сообществ людей, хотя история ко многим из них часто была немилосердна. Но в этом смысле только геноцид, изгнание, рассеяние могут растворить этнос (правда, некоторые, например евреи и армяне, и это смогли пережить), да еще, может, современное общество, размывающее традиционные культуры в процессе индустриализации, модернизации, урбанизации, миграций.

Изначальная стадия отношений между этносом и нацией такова: первый обычно не знает, что он «нация», а в результате распространения национализма на все более широкие слои народа этой нацией становится. Даже если конца не видно — он очевиден и когда-то обязательно случится, поскольку национализм необратим при наличии определенных этнических ресурсов и благосклонности фортуны. Это не значит, что национальное развитие работает как механический будильник (завели, а потом он прозвенит), объективных факторов в его пользу, действительно, маловато, но субъективные факторы национального видения мира могут весьма сильно «завести». Исторический опыт свидетельствует, что уж если и не зазвенит в результате, то так испортит жизнь себе и окружающим, что пусть лучше звенит. Одни ирландцы, баски, палестинцы и курды чего стоят! Нереализованный, но «хотящий» национализм — часто большая проблема, чем реализованный.

Выше говорилось, что до национализма не было наций. Однако было что-то похожее на гражданскую нацию в ее роли «суверена» и «правящего класса». До Просвещения уже использовалось слово «нация» в политическом смысле: — это была упомянутая «сословная нация» (дворянство и церковные иерархи; в науке используется еще термин «политический класс»). Самый яркий пример — шляхта Речи Посполитой. Она была правящей политической нацией разного этнического происхождения. Ее более широким аналогом является современная гражданская нация, которая включает в себя всех граждан национального государства, независимо от социального и этнического происхождения. Поэтому для наиболее везучих европейских государств эта «сословная нация» через этапы демократизации (революций и реформ, уравнения в правах) превратилась в гражданскую нацию, где гарантированы права и свободы каждого человека при общей опоре на культуру титульного этноса. Для восточноевропейских негосударственных (изначально или временно) наций перспективы образования из этнических наций гражданских затормозились консервативными многонациональными империями (Российской, Османской, Германской, Австрийской), и достижение желаемого уровня для некоторых настало лишь после 1989 года. «Сверхзадача» европейского национализма — национальное государство, объединенное на основе национальной идентичности, культурной и социальной интеграции, гражданских свобод. Логичен для национализма и дальнейший тщательный уход за возведенным строением.

И последние уточнения: до момента построения стабильного интегрированного национального государства все идейные и политические течения данной нации, которые ставят целью повышение статусов этой нации (политических, культурных, экономических), независимо от партийной принадлежности (левые, правые, центристы, радикалы, умеренные) могут считаться составляющими национализма. То есть, по сути, националистами являются и Тарас Шевченко, и Степан Бандера.

Потом, когда национальное государство построено и считается стабильным в смысле общей идентичности, националистами можно назвать ту часть политического спектра, которую особенно беспокоит национальная проблема, то есть обычно правых радикалов. Но, повторюсь, это все относится к устоявшимся государственным образованиям, а Украина пока в этом плане вызывает сомнения. Значит, пока что национализм для Украины актуален не как праворадикальное движение, а как весь комплекс идей, направленных на построение жизнеспособного украинского государства.

(обратно) (обратно)

АТРИБУТИКА УКРАИНСКОГО НАЦИОНАЛИЗМА: территория, язык и символика

Прежде чем обратиться к украинской истории и тому, как возник и развился украинский национализм, имеет смысл охарактеризовать те основные «активы» и ресурсы, на которые он сегодня опирается, и символы, которыми пользуется. К очевидным ресурсам можно отнести украинский народ (этнонацию), проживающий как в Украине, так и вне ее, граждан Украины всех национальностей (украинскую гражданскую нацию), территорию современного украинского государства (как пространство реализации «национальной программы»), украинский язык как основной этнокультурный ресурс (позволивший, как основной культурный критерий, выделить в свое время отдельный украинский народ), национальную и государственную символику.

(обратно)

1. Украинская этнонация

По данным переписи населения 2001 г., в Украине проживало 37,5 млн этнических украинцев (77,8 % населения страны). Поскольку графа «национальность» в украинских паспортах отсутствует, то в число украинцев по переписи попали те люди, которые сами захотели так себя назвать. По сравнению с 1989 г. (последней советской переписью), доля украинцев в населении Украины увеличилась на 5,8 %, что вызвано не каким-то особым демографическим ростом украинцев, а тем, что с тех пор часть людей, ранее определявших себя как «русские», изменила свою идентичность.

Поскольку ныне все население Украины сокращается, то и количество украинцев с 2001 г. тоже должно было сократиться где-то до 34 млн.

За пределами украинского государства проживает, по официальным данным, около 7 млн украинцев (преимущественно в России, приграничных районах Словакии и Румынии, США, Канаде, Южной Америке), количество которых за последние два десятилетия сократилось (с 12 млн) вследствие ассимиляции.

(обратно)

2. Украинская гражданская нация

Поскольку на референдуме 1 декабря 1991 г. провозглашение независимости Украины поддержало 90 % населения (т. е. существенно больше, чем процент этнических украинцев), то украинцы являются не единственными «инициаторами» суверенной Украины. В частности, «за» проголосовало и 55 % русских, проживающих в Украине. Следовательно, мы можем вполне обоснованно говорить, что за судьбу украинского государства «отвечают» не одни лишь украинцы: она является общей ответственностью граждан всех национальностей. Всего неукраинцев в стране — 22,2 %, а 17,3 % составляют русские; соответственно, доля остальных этнических групп (числом до 130) — это 4,9 %. Единственный регион, где этническое меньшинство численно превалирует над украинцами, — Автономная Республика Крым.

(обратно)

3. Территория

Государственные образования, создаваемые в прошлом русинами-украинцами (или при их участии), до ХХ в. не носили названия «Украина» и не совпадали по размерам с Украиной нынешней. Это могла быть Русь или Русская земля, могли быть разные княжества (Киевское, Галицкое, Волынское, Черниговское и др.), Великое княжество Русское, Войско Запорожское и т. д. В XIX в. появление современного национализма определило границы существующих и будущих национальных государств по этно-лингвистическому принципу: там, где итальянцы, — Италия, где поляки — Польша, где чехи — Чехия. Когда русины-украинцы достигли соглашения между Львовом и Киевом о том, что они все-таки «украинцы», то это уже было чисто техническим вопросом: «украинское пространство» уже было очерчено этнографами и лингвистами лет за 50 до того.

Политическая система континента еще опиралась на терминологию феодальных времен (где наций не существовало), но новый, национальный, принцип легитимности государственности уже прорывался в реальную политику. Узаконила новое устройство Первая мировая война.

Во второй половине ХІХ в. украинское национальное движение начало оперировать понятием «украинские земли», которое охватывало всю территорию расселения украинцев, — независимо от того, Австрийская это империя или Российская. В этом новом видении пространства уже не имели значения историко-правовые аргументы, например: «входила ли Слободская Украина в состав Гетманщины-Малороссии?», «имеют ли значение границы Речи Посполитой на 1772 год?». Уже нет. Модель национального государства, распространявшаяся по Европе, исключала старые договоры, давая новым нациям карт-бланш испытать себя.

Итак. Современное государство под названием «Украина» своими пределами опирается на ареал расселения украинцев. Ранее на этот ареал уже опиралось украинское государство в 1917–1918 гг. В нынешних административных пределах Украина существует с 1954 г. и повторяет контуры Украинской ССР, возникшей в 1919–1921 гг. в результате оккупации территории Украинской Народной Республики (УНР) войсками большевистской России. В принципе, «советская Украина» почти дублирует границы УНР, обозначенные ІІІ Универсалом Центральной Рады в 1917 г. Наибольшими (и «де-юре», и «де-факто») пределы Украины были в 1918 г. при гетмане Павле Скоропадском. Единственным добровольным воссоединением Западной и Восточной Украины был Акт воссоединения 22 января 1919 г., когда Западноукраинская Народная Республика вошла в состав УНР.

Границы УССР формировались Рижским договором с Польшей (1921), передачей части территории Донбасса РСФСР (1925), присоединением в результате Пакта Риббентропа-Молотова Западной Украины (1939), Северной Буковины и Южной Бессарабии (1940), передачей Молдавской АССР в состав Молдавской СССР (1940), присоединением Закарпатья (1945), передачей Крыма из состава РСФСР (1954). Современная Украина — унитарное государство, однако имеет в своем составе автономию — АР Крым (с 1992).

Между этнической и гражданской нациями

Два указанных понятия могут вполне проиллюстрировать на украинской практике и социологические диаграммы, и этнографические карты (как в данном случае). Почему вообще образовалось какое-то пространство, называемое «Украина»? Потому что есть территория, заселенная украинцами. По мере формирования их национальной идентичности в результате воздействия украинского национального движения региональные самоназвания (русины, полтавцы, казаки) уступили место общему этнониму. Но это — самосознание и самоназвание. Если же «отложить» сей психологический фактор и обратиться к историческим воззрениям, то, начиная с местных позднесредневековых князей и разнообразных казацких гетманов, вполне было понятно, в каких пределах уже тогда проживает тот народ, который потом себя назвал «украинцами». Достаточно вспомнить цитатку Хмельницкого: «по Львов, Холм и Галич». Это у нас нация «этническая».

Право наций на самоопределение вполне отводит Украине место на политической карте, но современная нация в суверенном государстве — «гражданская», и включает в себя граждан всех национальностей. Поэтому в украинском национальном проекте надо находить достойное место и тем этническим меньшинствам, которые проживают компактно в своих ареалах (венгры, болгары, румыны, крымские татары, русские Крыма), и тем, которые рассеяны по городам и городским агломерациям (русские, евреи, белорусы, грузины, армяне). «Рассеянные меньшинства» показать на карте сложнее. Что до «исторических регионов» Украины — их по разным критериям выделяют разное число и в разных пределах. У каждого автора своя версия…


Украина, как и всякое государство, может подразделяться на части. Области, которых 24, тут не столь существенны. Украинские этнографы, историки и географы выделяют несколько (кто-то больше, кто-то меньше) историко-этнографических регионов. Западные и северные составляют ядро этнических земель украинского народа (как бы он когда себя не называл), заселенное еще в раннеславянские и древнерусские времена, вследствие чего пребывание украинского населения здесь не перерывалось. Другие регионы были заселены украинцами позднее — в XVII-ХІХ веках, уже в иных исторических условиях. Порою украинцы были не единственными поселенцами, мигрировавшими на новые земли.

Мы изложим субъективно «усредненный» список исторических регионов:

• Среднее Поднепровье, делящееся на Правобережье и Левобережье. Здесь — основное поле исторической активности украинского народа, тут с древнерусских времен возникает представление об «Украине» — пограничье, том месте рядом с центром Руси (на юг, запад и на восток от Киева), где происходят жизненно важные события. Этот регион был исторической «Русской землей» и центром государства Богдана Хмельницкого. Освобожден от татар в 1362 г. литовским князем Ольгердом. Левобережье-Гетманщина в качестве «Малороссии» как автономное образование находилось под протекторатом Московского государства с 1654 г. В 1760-1780-х годах утратила самоуправление. Правобережье было включено в состав Российской империи лишь в 1793 г. после второго раздела Речи Посполитой. Эти территории были частью Украинской Народной Республики (УНР) в 1917–1918 гг.

• Подолье охватывает основную часть Подольской возвышенности. Входило в состав Галицко-Волынского государства, после раздела которого было включено в Великое княжество Литовское как автономная земля; потом ее северо-западная часть вошла в состав Польши. В 1672–1699 гг. Западное Подолье было занято Турцией, а Восточное до 1676 г. входило в состав автономного государственного образования под правлением гетмана Петра Дорошенко, вассала Османской Порты. К Российской империи Подолье было присоединено в 1793 г. В 1917–1919 гг. — часть УНР.

• Галиция находится в украинском Прикарпатье. В 1199–1349 гг. (с перерывами) являлась частью Галицко-Волынского государства. В XII–XIV вв. этот край периодически подпадал под политическое влияние Венгрии и Польши, а с конца XIV в. перешел под власть Короны Польской. Этим землям досталось более всего западных европейских культурных, правовых и религиозных влияний. Нынче значительная часть украинского населения — греко-католики и католики. После первого раздела Польши (1772) эта земля вошла в состав Австрийской империи. Именно в этом регионе продолжительное время сохранялись архаические черты украинской культуры (самоназвание «русины»). С распадом Австро-Венгрии здесь была создана Западноукраинская Народная Республика, которая в 1919 г. воссоединилась с УНР. По условиям Рижского договора (1921 г.) территория Галиции вошла в состав Польши. В 1939 г. после начала Второй мировой войны была оккупирована Советским Союзом и присоединена к УССР.

• Закарпатье (или Подкарпатская Русь). Расположено на южных склонах Восточных Карпат. Здесь живут украинцы, много венгров, а также немцев, румынов, словаков, в горных районах обитают субэтносы лемки и бойки. Вопреки распространенному мифу, Закарпатье никогда не входило в состав Древней Руси. Уже с Х-XI вв. эта территория, населенная потомками племени белых хорватов, была захвачена Венгрией, в составе которой она находилась до присоединения Северной Венгрии к Австрии в 1541 г. С восстановлением венгерской автономии в границах Австро-Венгерской империи в 1867 г. она вошла в ее состав, а после распада и передела Австро-Венгрии в 1919 г. отошла к Чехословакии. В 1938 г. была провозглашена Карпатская Украина, но ее тут же оккупировала Венгрия. Закарпатье было включено в состав УССР в 1945 г.

• Буковина — один из полиэтничных регионов Украины. Кроме украинцев, в частности — гуцулов, здесь живут румыны, молдаване, немцы, евреи, поляки, русские-раскольники (с XVIII в.). С XII в. входила в состав Галицкого, со временем Галицко-Волынского, княжества. В начале XIV в. была захвачена Венгрией, а с 1359 г. стала частью Молдавского княжества (затем под протекторатом Османской империи). В 1775 г. западная часть (кроме Хотинщины) была занята Австрией. Попытка присоединиться к независимой Украине была сорвана в 1919 г. румынской аннексией. В 1940 г. край был присоединен к УССР.

• Волынь охватывает Волынское Полесье, а также область Волынской возвышенности. Исконная территория славянского племени волынян и Волынского княжества. С середины XIV в. земли Волыни входят в Великое княжество Литовское как автономное княжество. С 1569 г. — в составе Речи Посполитой. В 1793–1795 гг. Волынь в результате разделов Речи Посполитой отошла к Российской империи. В 1918–1919 г. — в составе УНР. В 1921–1939 гг. большая часть Волыни входила в состав Польши. В 1939 г. оккупирована СССР, передана УССР. В 1942 г. — до начала 50-х гг. — один из основных регионов, где разворачивалось движение сопротивления УПА.

• Полесье включает в себя полосу вдоль северной границы страны. С середины XIV в. земли Полесья входят в Великое княжество Литовское. При Богдане Хмельницком они вошли в состав казацкого государства. После 1654 г. левобережная часть Полесья входит в состав Гетманщины под протекторатом московского царя (район Чернигова вошел в состав Московского государства еще в 1503–1619 гг., а западная часть Полесья — только с 1793 г.). В 1917–1918 гг. — в УНР.

Обретение цветов

Герб Русского воеводства XV в. Цвета современного украинского флага происходят от герба Галицкой Руси: золотого льва на лазоревом поле. Сам же лев как эмблема связывается с князем Львом Даниловичем (княжил в 1264–1300 гг.), в честь которого его отец, Данило Галицкий, назвал основанный им город Львов.


• Северщина — регион, который соответствует области Новгород-Северского Полесья. Своеобразная переходная этнокультурная зона между Украиной и Россией. Северная часть ее (западная часть нынешней Брянской области) входит в состав России, население здесь русифицировано и в основном утратило украинскую идентичность. Со второй половины XIV в. Северщина входит в состав Великого княжества Литовского. В 1503–1619 гг. — в составе Московского царства, в 1619–1649 гг. — Речи Посполитой, с 1649 г. — в Гетманщине. В 19171919 гг. — в составе УНР.

Знамя русинов

Знамя «Русской гвардии» из Яворова, Галиция, во время революции 1848 г. Первый шаг к «массовому» сине-желтому флагу, поскольку вышивать льва — достаточно неудобно. В дальнейшем в Галиции сверху располагалась золотая полоса цвета фигуры (льва), ниже — лазоревая, цвета самого щита.


Далее представлены земли, занятые украинцами уже после XV в.

• Запорожье охватывает основную часть степных земель Нижнего Поднепровья. С самого начала формирования украинского этноса и до конца XVIII в. было пограничьем с кочевыми народами. Земли Запорожья входили в состав Великого княжества Литовского в 1392–1430 гг. Их название в XV–XVI вв. — Дикое Поле. Но со временем началась новая волна колонизации, которая длилась вплоть до XVIII в. Она была связана с формированием и развитием здесь запорожского казачества. С началом Хмельнитчины Запорожье вошло в казацкое государство, а в 1667–1686 гг. находилось под двойным московско-польским протекторатом, с 1686–1711 гг. — под московским. В 1734–1775 — обширная территория вольностей Войска Запорожского. Лишь после окончательного включения региона в состав Российской империи в 30-50-х годах XVIII в. началось отторжение от Запорожья территорий и колонизация их сербами, молдаванами, болгарами, белорусами, греками. В 1709 г. и 1775 г. (окончательно) Сечь на Запорожье была ликвидирована российскими властями. В 1917–1918 гг. — в составе УНР.

• Слобожанщина (Слободская Украина) включает северо-восток Украины и близлежащие районы России. Эти земли также формировались на границе оседлого и кочевого населения. Продолжительное время Слобожанщина была частью Дикого Поля между Речью Посполитой, Россией и Крымским ханством. Заселение региона, территория которого с XV в. стала принадлежать Московскому государству, началось в последние годы XVI в. и продолжалось на протяжении XVII–XVIII вв. — сюда уходило население из Среднего Поднепровья от войн и опустошений времен Хмельнитчины и Руины (1650-1670-е гг.), при этом украинцы расселялись не только в пределах современной украинской части Слобожанщины, а и на территориях нынешних Курской, Белгородской, Воронежской, Тамбовской областей России. Параллельно происходило заселение региона и русскими поселенцами, в частности служилыми людьми и беглыми крестьянами, а со второй половины XVIII в. — и крепостными, переселенными на «слободные земли», на которых до 1765 г. сохранялось местное самоуправление по украинскому образцу (полки). В 1917–1918 гг. — в составе УНР. Поскольку границы между УССР и РСФСР проводились не по этническим границам, то Слобожанщина оказалась разделена в основном линией северной границы Харьковской губернии.

• Донбасс расположен в юго-восточной части Украины. Эти земли пережили несколько волн славянских миграций. Эта территория была промежуточной между землями Войска Запорожского и Войска Донского. Окончательная волна переселения XIX в. — колонизация региона украинцами и русскими. Потом край стал одним из центров индустриализации в России и СССР. В 1917–1918 г. — в составе УНР.

• Таврия — Нижнее Поднепровье и западное Приазовье, север Крыма — типичная степная территория, заселенная продолжительное время кочевыми племенами. Славяне сюда попадали эпизодически. До конца XVIII в. здесь кочевали ногайские едичкульская и джамбуйлуцкая орды. Вместе с тем, на территорию региона в XVII–XVIII вв. проникали казаки, которые устраивали здесь зимовники, а потом колонизировали Кинбурнскую косу. После конфликта с Петром І в 1709–1734 гг. здесь (на территории Крымского ханства) находилась Олешковская Сечь. Однако целенаправленная колонизация началась лишь с конца XVIII в. — в ней принимали участие наравне с украинцами из Среднего Поднепровья также русские (военные поселенцы, крестьяне и сектанты), сербы, болгары, албанцы, немцы, шведы, греки и т. п. Ногайцы в основном были изгнаны российскими властями в Прикавказье или Османскую империю. В 1917–1918 гг. — в УНР и Украиской Державе гетмана П. Скоропадского.

• Крым — геополитически хорошо изолированный регион, который включает степной Крым и Крым горный. Еще в конце VII в. до н. э. здесь возникли греческие города-колонии, которые просуществовали как самостоятельные полисы вплоть до их подчинения Римской империи в І в. н. э. Позднее южное побережье Крыма входило в состав Византийской империи. Здесь жили тавры, киммерийцы, скифы, греки, готы, гунны, хазары, печенеги, половцы, евреи, армяне, караимы, крымчаки. Также здесь жили и варяги, которые с 60-х гг. Х в. захватили территорию бывшего Боспорского царства (Тмутаракань — но это преимущественно территория Кубани). Русская колония просуществовала вплоть до татарского нашествия. Существование заметного славянского населения в Крыму в древнерусские времена — исторический (вернее политический) миф. В XV в. здесь существовали генуэзские колонии и независимое княжество Феодоро (одно из немногих государственных образований местного происхождения — православные готы и греки). Пришедшие татары ассимилировали значительную часть этого пестрого этнического субстрата, в результате чего образовался крымскотатарский этнос, имеющий древние местные корни. В 1433 г. образовалось Крымское ханство, которое включало в себя Крым и часть Нижнего Поднепровья, а также возглавлялось представителями династии Гиреев; оно просуществовало до 1783 г. (под протекторатом Османской империи в 1475–1774 гг.). В это время сюда переселялись греки, румыны, грузины. В 1783 г. ханство было присоединено к Российской империи. Последняя украинская колонизация Крыма началась в конце XVIII в. и охватила степные районы. Сюда переселялись также русские, белорусы, чуваши, мордвины, чехи, немцы, болгары, эстонцы; при этом крымско-татарское население под давлением русских властей частично было вынуждено эмигрировать в Османскую империю. В 1917–1921 гг. крымские татары провозгласили свой суверенитет в Крыму. В 1918 г. крымское краевое правительство признало власть гетмана П. Скоропадского. В 1921 г. была образована Крымская АССР в составе РСФСР, в пределах которой (1923–1933) существовала определенная территориальная автономия крымских татар и других народов Крыма (национальные районы). В 1944 г. Крымская АССР была ликвидирована, а крымские татары депортированы в Сибирь, Узбекистан и Казахстан. В 1954 г. Крымская область была передана УССР. После реабилитации крымских татар и ряда постановлений Президиума Верховного Совета СССР (1956, 1967, 1989 гг.) произошло возвращение крымских татар в Крым, которое в особенности активизировалось после 1989 г. Сейчас в Крыму по официальным данным большую часть населения составляют русские (в 2001 г. — 58,3 %, украинцы — 24,3 %, крымские татары — 12 %).

Корни символики

Серебряная монета Владимира Святого. Именно его княжеский знак, называемый с XIX в. «тризуб», положен в основу герба независимой Украины в 1918 и 1992 гг. Различные варианты этого довольно загадочного знака использовались многими Рюриковичами, начиная с «двузуба» Олега Вещего, Ольги, Святослава. Предположений о значении тризуба и его глубинном смысле — великое множество. Вероятно, что это родовой тотем, может быть, сокол. После Владимира многие князья вернулись к разным вариантам «двузуба».


• Новороссия — территория Запорожья и Едисана, где кочевали ногайцы. Охватывает низовья Днепра и Буга, на запад к Днестру. В І-ІІ вв. побережье было периферийной частью Римской империи. В 1483–1791 гг. эта территория отходила то к Османской империи, то к ее вассалу Крымскому ханству. В 1790–1791 гг. во время очередной российско-турецкой войны здесь действовало Черноморское казацкое войско атамана Антона Головатого. Колонизация украинцами началась сразу после захвата региона Российской империей и изгнания ногайцев. Территория колонизировалась также русскими, евреями, болгарами, белорусами, молдаванами, не говоря уже о полиэтничной Одессе. В 1917–1918 гг. — в составе УНР и Украинской Державы гетмана П. Скоропадского. Отдельная страница в истории края — существование в 1924–1940 гг. на левобережье Днестра Молдавской АССР в составе УССР, которая была передана в 1940 г. Молдавской СССР, а в наше время является самопровозглашенной Приднестровской республикой.

• Южная Бессарабия (Буджак). На рубеже VII и VI вв. до н. э. здесь была основана греческая колония Тира. В І-ІІ вв. н. э. регион был частью Римской империи. В конце VII в. в Нижнюю Бессарабию переселились тюрки-протоболгары, и она в конце VII в. и до начала VIII в. входила в Болгарское царство. Постепенно славянское население под давлением степных кочевников отошло на север. На Нижнем Дунае в древнерусские времена упоминаются бродники и берладники — предположительно славянское население, ведущее «казацкий» образ жизни. Контроль над Южной Бессарабией и Нижним Дунаем Руси или Галицкого княжества (что отражалось на советских исторических картах) — один из исторических (политических) мифов. Средоточием полиэтничного населения оставался Белгород, расположенный на Днестровском лимане. Этот город имел и итальянское, и молдавское, и венгерское названия. С середины XIV в. территория Бессарабии входила в Молдавское княжество. В 1484–1538 гг. нижняя часть Бессарабии была отвоевана у Молдавии Османской империей и стала известной под названием Буджак, а город Белгород — как Аккерман. Здесь в XVI в. поселились и кочевали ногайцы. В 1812 г. вся Бессарабия отошла к Российской империи. В 1828–1856 гг. здесь находилось Дунайское казачье войско (1856–1868 — Новороссийское казачье войско), которому было предоставлено самоуправление. На протяжении 1918–1940 гг. Бессарабия входила в состав Румынии. В 1940 г. после присоединения к СССР Нижняя Бессарабия, населенная украинцами, болгарами, гагаузами, русскими, чехами, молдаванами, албанцами, была передана УССР.

(обратно)

4. Язык

Процесс возникновения украинского языка достаточно трудно проследить по той причине, что древнейшие письменные памятники восточных славян долгое время писались на книжном древнерусском (церковнославянском/староболгарском) языке. Какой язык был разговорным в Древней Руси, тем более в отдельных ее частях, — сказать сложно. Известно, что было киевское «койне»[13], галицкое «койне», а язык Церкви и летописей существенно отличался от языка князей, дружинников и торговых людей. (Хотя мне, как киевлянину, приятно, что мои земляки называли себя «кыянами» и тысячу лет тому назад, и сейчас.)

Гербообразование «по Руси»

Малый герб Украинской Народной Республики, принятый Центральной Радой в марте 1918 г. Эскиз Василия Кричевского. Преемственность государственности, как видим, ведется с древнерусских времен. В тогдашних дискуссиях тризуб как национальный символ победил предлагаемый некоторыми плуг, который бы составил неплохую компанию на складе хозяйственного инвентаря серпу и молоту.


Если брать «проукраинскую версию» историков языка, то, по их мнению, исследования древних письменных памятников, свидетельства исторической диалектологии говорят о том, что «протоукраинский диалектный массив», «праукраинский язык» сформировался, начиная со второй половины ХІІ в., то есть еще до монголо-татарского нашествия. Для «протоукраинского диалекта» были характерны тесные языковые взаимодействия с западно- и южнославянскими диалектными зонами; «проторусскому» были свойственны контакты с финно-угорскими и балтийскими языками. К концу ХІІІ в. глубокие фонетические изменения имеют уже не общевосточнославянский характер, а «ограниченную сферу распространения», что является показателем существования отдельного украинского языка[14]. Заметим здесь, что исторические языковые вопросы — из наиболее политизированных, и к ним мы вернемся в следующей главе. В любом случае, диалекты украинского (как диалекты любого европейского языка) гораздо старше, чем литературный, официальный и стандартизированный украинский язык. Каждый из них состоял из живой речи живых людей со времен формирования славянских племен и локальных стабильных украинского групп населения до современности.

Гербообразование «по Запорожью»

(1) Герб Войска Запорожского, гравюра 1622 г. Казак с мушкетом фигурировал и на многих украинских военных знаменах XVII–XVIII вв.

(2) Государственная печать Украинской Державы (1918). Эскиз Георгия Нарбута. Здесь подчеркиваются традиции украинской государственности уже времен казачества, важного для имиджа гетманата Скоропадского.


До XVIII в. существовали различные формы «староукраинского книжного языка», которые то популяризовались, то уходили в тень польского, а впоследствии были вытеснены бюрократическим и литературным русским. В литературную сферу бытовой разговорный украинский язык постепенно входит с XVII в. (поэзия), но окончательно закрепляется в первой половине XIX в., после выхода в свет «Энеиды» Ивана Котляревского (1798), творчества Тараса Шевченко и западноукраинских просветителей (издания «Русалки Днестровой», 1837). С середины XIX в. украинский язык подвергся в Российской империи ряду запретов, особенно в прикладном и образовательном его использовании. В австрийской Галиции таких запретов не было, хотя и случались подобные нереализованные проекты. К концу ХІХ в. украинский стандартный язык[15] более-менее сформировался и стал стилистически обогащаться, занимая и формируя необходимые ниши художественного, публицистического, научного, официально-делового, эпистолярного стилей. В период украинского культурного возрождения 1920-х годов разрабатывалась научная и техническая терминология, было стандартизировано правописание.

В последующий период украинский язык целенаправленно лексически обеднялся путем замены в словаре все большего числа украинских слов русскими соответствиями (кальками) и сокращением числа украинских школ и изданий на украинском языке. Его алфавит подгонялся под русский путем устранения «непохожих» букв, например звонкой «ґ». Это было составляющей процесса растворения украинцев в новой общности «советского народа». После провозглашения независимости 1991 г. украинский постепенно начал восстанавливать себя в правах в Украине, став ее государственным языком. Он вполне спокойно обслуживает все сферы жизни украиноязычных регионов Украины. Он может удовлетворять все коммуникативные потребности общества. Вне официальной сферы украинский редко используется в русскоязычных регионах Украины, за что никого не обижают.

Есть еще смешанный украинско-русский язык «суржик», кроме просторечья используемый лишь в современной литературе (Богдан Жолдак или Лесь Подервянский). Суржик в исполнении Верки Сердючки многими в России может по незнанию приниматься за украинский язык, но на самом деле они сильно отличаются. Продвигаясь вверх по культурной лестнице, носитель «суржика» обычно перерастает, в зависимости от среды, в человека, говорящего нормально по-украински или по-русски. Объективно в Украине существует ситуативный билингвизм: люди используют один из языков в зависимости от конкретных обстоятельств, и зависит это во многом от региональной специфики. Такая фактическая ситуация делает излишним вопрос о дискриминации русского языка в Украине: здесь ситуация обычного бардака, т. е. каждый в вопросе языка делает, что хочет, и говорит так, как хочет. Ущемления в употреблении русского языка нет. Возможно, это свобода, возможно — беспорядок. Тут каждый понимает в силу своих убеждений.

Украинский язык прибегает к активным внешним заимствованиям там же, где и в русском языке появляются «креативные менеджеры», «драйверы» и «операционные системы». То есть, думать и говорить по-украински — это не проявление отсталости и кретинизма, для многих людей это — норма. В ряде русифицированных регионов Украины бытует мнение, что украинский язык не может обслужить многие сферы жизни, является результатом банального невежества и умственной лени, нежелания впитать в себя что-то из культуры и представления, что все «нерусские» — отсталые жлобы и уроды. По-украински ухитряются даже думать (без вреда для здоровья) многие вполне разумные и приличные люди (даже не националисты и не фашисты). Активное нежелание признать украинский язык необходимым для жизни Украины и ограничить его статус (это у нас случается под выборы) является проявлением хамства и варварства — то есть жить в Украине, но плевать на все проявления того, что ее Украиной делает. Таких людей к цивилизованным и культурным отнести сложно.

Небо над полем

Первый общеукраинский флаг, учрежденный после объединения Украинской Народной Республики и Западноукраинской народной республики в январе 1919 г. Несколько ранее, при Павле Скоропадском (1918), утвердилось геральдически «неверное» расположение полос: по правилам геральдики на флаге, образованном из цветов герба, вверху должен находиться цвет геральдической фигуры (льва — желтый или золотой), а внизу — ее «поля» (фона — синий, голубой). Однако за 1917 г. стало ясно, что «украинские цвета» в массовом восприятии обычных украинцев далеки от буржуазной геральдики и ассоциируются с наиболее очевидным образом бескрайнего неба и (столь же бескрайнего) пшеничного поля. Поэтому теперь сверху — синий, а внизу — желтый.


Ну а если уж украинский считать совсем узко бытовым и устаревшим, то его соратником в этом плане является древнееврейский (иврит), сформировавшийся до нашей эры, вышедший из употребления во ІІ в. н. э. и «оживленный» лишь в конце ХІХ в., обслуживающий все сферы жизни современного Израиля — страны очень не бедной в отношении интеллекта, науки, технологий и образования. Проблемами сохранения своего языка и его контроля над многими сферами жизни озабочены не только украинцы и евреи, но и многие европейские народы, — например, французы. Это также беспокоит русских, принимающих близко к сердцу судьбу русского языка в России и вне ее, принимающих соответствующие программы и соответственно их финансирующих. Это является лишь проявлением цивилизованности, включающей в себя заботу обо всем своем культурно уникальном наследии.

Уточним, что по «лексикону» (т. е. словарю) к украинскому языку ближайшими являются белорусский, польский, словацкий и русский. Ближайшим к русскому является болгарский (т. е. все тот же книжный церковнославянский, или староболгарский)[16]. Это свидетельствует о том, что стандартный украинский почковался от языка старого разговорного, а стандартный русский — уже от языка книжного и бюрократического. Поэтому, кстати, многие в свое время в России считали, что «Пушкин не имеет стиля» — ну куда ему до Державина? Просто Пушкин обогащал русский язык (для него самого — второй родной после французского) живой народной речью, а не официальным полуцерковнославянским «высоким штилем».

Существенно, что еще одним из «источников» украинского национализма является и русский язык, который практически используется третью населения Украины как основной язык общения, а остальные — по ситуации. Но роль и значение русского языка в Украине в контексте развития украинского национализма зависит от идентичности (меры украинского патриотизма) его носителей и объема использования в различных сферах общественной жизни. Пока что во многих существенно важных из них (СМИ, книгопечатание, публичная сфера ряда регионов) русский является конкурентом украинского, безальтернативно доминируя. Языковое «равновесие» пока не достигнуто, но, с другой стороны, «русскоязычный ресурс» еще очень мало используется для консолидации украинской гражданской нации.

(обратно)

5. Символика

Национальным гимном украинцев, а теперь и государственным (с 1918 г. и с 1992 г.) является «Ще не вмерла Україна», написанный под впечатлением гимна сербского движения и опубликованный надднепрянским поэтом и этнографом Павлом Чубинским в 1863 г. Музыку написал галицкий композитор священник Михайло Вербицкий. В ХІХ в. как национальные гимны также использовались «Завещание» Тараса Шевченко, «Боже Великий Единый» Олександра Конисского. Гимном галицких украинцев во время революции 1848 г. считался «Мир вам, братья, мы приносим» Ивана Гушалевича.

Малым гербом Украины (большой — бесконечно «разрабатывается») с 1992 г. является «тризуб» — княжий знак Владимира Великого, который он чеканил на своей серебряной монете. Тризуб уже был гербом украинского государства в 1918–1920 гг. Большой герб должен будет включать также символы Галиции (стоящий золотой лев) и Надднепрянщины (казак с мушкетом). Эти три наиболее популярные символа представляют традицию украинской государственности — от Киевской Руси к Руси Галицкой, а потом к казацкому государству Хмельницкого.

Цвета украинского флага — синий и желтый. Флаг с сине-желтым или желто-голубым сочетанием цветов происходит от цветов средневекового галицкого герба (золотой лев на лазоревом поле), а порядок полос (какой цвет сверху) до 1918 г. не был установлен. Флаг использовался в Галиции с 1848 г., а на Надднепрянщине — с 1905 г.

(обратно) (обратно)

УКРАИНСКОЕ ПРОШЛОЕ: фундамент украинского национализма

1. Право давности

Определенное видение прошлого — подоплека всех современных политических конструкций, национализм в этом плане — не исключение. Нация без истории — невозможна. Это касается, как «состоявшейся» нации, обосновавшейся в своем национальном государстве, так и той, которая еще борется за самореализацию в собственном «политическом теле». Как бы то ни было, а все политические претензии любой нации концентрируются вокруг понятия суверенитета, государственности. А они ни на кого с неба не падают: они исторически «вызревают», проходят сложные эволюции, трансформируясь в современный институт национального государства.

Понятно, что термин этот (национальное государство) исторически столь же относительно нов, как и сам национализм, но то, что основной политической единицей современного мироустройства является именно национальное государство или же производные от него, — сомнений нет. С тех пор, как национальное видение мира в ХІХ в. уже предусматривало узаконения такого понятия, как «право наций на самоопределение», все общности людей, претендующие на то, что они «отдельная нация», увлеченно занимаются именно «самоопределением». Для внешнего признания самоопределения и последующего пополнения рядов мирового сообщества наций необходимы некоторые основания. Исходной предпосылкой для соревнования за границы, статусы и суверенитеты является трудноопределимое, но всегда игравшее свою существенную роль право давности.

Когда в XVI–XVII вв. в Западной Европе формировалось общее представление о правовых категориях, в него неотъемлемой частью вошло и право давности. Оно не обязательно должно подтверждаться некими документами, а просто быть элементом традиционных представлений, не доказуемой истиной, а ощущаемой правдой. Его суть — в извечном (и в силу этого — должном) существовании определенных вещей.

Для политических коллизий Европы раннего Нового времени характерно отстаивание «извечных прав и вольностей», что мы можем вполне наглядно ощутить в схожей риторике Оливера Кромвеля и Богдана Хмельницкого. Ведь заметим, что и долгая борьба парламентской партии в Англии, и жесткое выяснение отношений Войска Запорожского и Короны Польской концентрировались вокруг разной трактовки «извечных прав» и прерогатив — или английского парламента и монарха, или Войска и монарха. В принципе, и те, и другие апеллировали к давним документам, актам, хартиям, привилегиям и прочему, но это не меняет сути их борьбы — восстановление давнего и справедливого, которое несправедливо ущемлено нововведениями. В те времена общественное сознание явно не было готово к тому, чтобы требовать чего-то «хорошего, но нового», поскольку общественный порядок был действительно традиционным; все декларированные изменения основывались на просто ином (обновленном) понимании давней традиции. Поэтому изначально и Революция парламента, и Революция Хмельницкого были революциями в призабытом сегодня истинном смысле этого слова (revolutio) — «возврат к предыдущему состоянию». Где-то в такой же логике работает и национальное сознание, невозможное без опоры на древнюю национальную историю. Для того чтобы человек набрался храбрости требовать установления кардинально нового порядка, нужны были плоды Просвещения с пафосом человеческого разума и его способности преобразовать мир.

Политические претензии нации, в том числе и украинской, исходят из существования актуальной или давней/недавней несправедливости (оккупации, зависимого статуса, неполного суверенитета), а необходимость исправления ситуации обуславливается тем, что раньше было иначе. Необходимо доказать две вещи:

• что данный народ существовал издавна и очень давно жил на определенной территории;

• что он всегда желал «самоопределиться» и, возможно, имел уже в этом смысле некие достижения (например, государственность, которая была утрачена).

С обоснованием этих двух аргументов связаны сопутствующие моменты: соревнования «кто раньше здесь поселился», «кто древнее всех на свете» и где находится «родина слонов». В этих плоскостях могут как развиться плодотворные исторические исследования, так и бурно возбуять национальные комплексы неполноценности, которые находят компенсацию в пламенном доказывании глубочайших исторических корней своей нации, желаемой автохтонности[17], ее древнего могущества, в очевидном историческом и культурном превосходстве над ближайшими конкурентами («это мы их всему научили») и т. п. Очень часто усилия в этом направлении приводят к необычайной исторической абсурдности, чему примеры мы видим регулярно. Из европейских народов только венгры не утруждают себя доказывать свою полную «закоренелость» и необычайную древность на территории Венгрии: все их учебники истории начинаются с главы «Обретение Родины», ибо точно известно, что в Подунавье они забрели в ІХ в.

С упомянутыми двумя вопросами очень много сложностей: вспомним спор евреев и палестинцев. Последние, может, и появились на землях Израиля/Палестины позже евреев, но все же тысячу триста лет назад. Кто же теперь может эту землю считать своей? Понятно, что евреи не добровольно покинули Землю Обетованную, но и не палестинцы их изгнали оттуда. Однако не будем углубляться в ближневосточный конфликт, а вернемся в «наши палестины».

Если украинцы вообще хотят на что-то претендовать в этом мире (на то, что они являются отдельным народом и заслужили свою государственность и независимость), то необходимо доказать, что они издревле жили в Украине, никуда не удалялись, героически боролись против всех внешних агрессоров, могут похвастаться преемственностью государственных традиций, были лишены своей независимости незаконно и поэтому должны обрести ее вполне легитимно, — т. е. они выстрадали свой нынешний державный статус и имеют моральное и историческое право на свою независимость. Все это может доказать лишь определенная трактовка прошлого Украины. В тексте этого раздела мы дадим необходимый объем той информации о прошлом, которая позволила украинскому национализму в ХІХ и ХХ вв. постулировать то, что украинцы имеют на что-то право «в истории», то есть некий общий исторический опыт определенного коллектива и некие «исторические права». Это все в комплексе невозможно без понимания исторической эволюции «украинской» идентичности: самоназвания украинцев менялись, но народ (или этнос, если хотите «по-научному») никуда не девался, продолжал свои тысячи и миллионы жизней на все той же земле, он лишь изменял свой взгляд на мир в зависимости от эпохи и исторической ситуации. Большинство украинцев во все времена, как и большинство людей вообще, обычно волновали проблемы бытовые и семейные (кусок хлеба заработать и детей воспитать), но этот поток бытия иногда выплескивался в «историческую сферу» — что-то происходило, — то, что потом дало нынешнюю Украину.

(обратно)

2. «Нет проблемы — нет человека», или История как конкуренция современных мифов

В широких массах читающей публики бытует мнение, что иногда можно открыть или восстановить «историческую правду». Эта мысль верна лишь отчасти. Мы действительно можем обнаружить определенные, часто скрываемые или извращаемые, факты, которые становятся уже внешней оболочкой для того смысла, который потом в них вкладывает историк, публицист, а уж тем более политик. Одно дело — вещи доселе неизвестные и открываемые «впервые»; гораздо сложнее с фактами известными, но сознательно скрытыми, заретушированными (пример — те же сталинские репрессии, вновь «открытые» в Перестройку).

Главную же проблему понимания истории составляет то, как понимали эти факты (и замечали ли их вообще) люди того времени, когда непосредственно происходили эти события, и какой смысл сами участники в них видели. Вот, например, те же репрессии: советский режим перемалывал миллионы невинных жизней, а подавляющее большинство граждан было счастливо в самой лучшей стране и регулярно шло на заклание с тупым недоумением скотины, сдаваемой любящим хозяином на мясо. Чья правда «правдивей» — тех, кто считает, что коммунистический режим издевался над людьми, лишая их человеческого облика и подобия, или тех, для кого это были лучшие годы жизни, молодость, счастье, героизм и романтика, Великая Победа, спокойные времена стабильности и некоего благополучия? Человека, дошедшего в 1945 г. до Берлина, обычно уже не беспокоило то, что еще четыре года тому назад его страна была союзницей Гитлера и делила с ним Восточную Европу. Этот человек искренне думал, что спас

Европу от фашизма. Однако те, кого он освободил в 1945 г., положили сорок лет, чтобы «освободиться от освободителя» в 1989–1991 гг. Почему-то хотели свободы венгры в 1956 г., и чехо-словаки в 1968 г., и та же польская «Солидарность», — и хоть пытались они изменить свой политический режим, было ясно, кто, в конечном итоге, держит тех в узде. Для кого-то все ужасы закончились в сорок пятом, а для кого-то это был лишь год смены одного оккупанта другим. Все же споры о памятниках солдатам-освободителям упираются не в то, в чем виновны или невиновны эти солдаты (которые, как и все солдаты, исполняли свой долг), а в то, что пришло вслед за этими солдатами-освободителями, и что «освобожденным» это освобождение принесло. Настоящий освободитель освобождает от кого-то «плохого» и оставляет жить в свободе. Хотя чаще бывает так, как писала Леся Украинка: «освободишься сам — будешь свободен, освободят тебя — будешь рабом». Поэтому, хоть советский народ и заплатил за победу над фашизмом бесспорно больше всех, но некий объем свободы народам Европы (правду не утаишь) оставила после изгнания гитлеровцев отнюдь не советская власть, а «западные союзники».

Способность преодолеть традиционные стереотипы своего «комфортного» исторического воспитания («мы всегда были хорошими») для чего-то более перспективного, ради честного будущего является показателем цивилизованности, взрослости человека разумного, то есть его способности признать неприятные факты и разделить ответственность. Ведь желание огульно отрицать все, что не нравится, и стараться поверить в то, чего не было, — это проявление психологической безответственности, исторического инфантилизма. Ребенок думает, что его не увидят, если он закроет глаза и не будет смотреть на других. Кто не признает ошибок, тот их обязательно повторяет.

Поэтому историческая, цивилизационная роль послевоенных германских канцлеров, которые выглядели не всегда гордыми и извинялись за преступления своих соотечественников во время войны, будет всегда более значимой, чем роль властей нынешней России, правопреемника советской империи, отказывающихся признать всем известный факт оккупации Прибалтики в 1940 г. и геноцид украинцев в 1933 г. Гордые русские никогда не извиняются (и ведь никто же не говорит, что это сделали «только русские», — но это были советские)? Конечно, потому что никому ничего плохого не делали? Никогда? Желание русского человека жить в гармонии и внутреннем комфорте понятно, но вряд ли стоит верить, что все народы России вошли в ее состав «добровольно» и с радостью (последняя иллюзия явно отличает царскую и советскую Россию от других колониальных империй). Банальные факты порой неприглядны, но они многое объясняют в сегодняшних реалиях — например, судьбы Кавказа или то, почему поляки, эстонцы или западные украинцы «не любят» Россию. А за что, собственно, им ее любить?

Папа римский уже 130 лет пользуется догматом о своей непогрешимости, но Иоанн-Павел ІІ позволил себе извиниться и за инквизицию, и за крестовые походы. Кто его за язык тянул? Сколько недавно проблем было из-за польского кладбища «орлят», погибших в боях с украинцами за Львов в 1918 г.: может ли стоять памятник этим борцам «за Польшу» в «украинском Львове»? Слава и Богу, и людям, теперь стоит, ибо у всех своя правда и каждый воевал за свою родину, хотя для кого-то эта родина сегодня уже на чужой территории. «Мертвые сраму не имут».

Важно то, что понимание проблем прошлого всегда обусловлено настоящим, а не наоборот, как могло бы показаться. Погром «войсками Юрия Боголюбского»[18] Киева в 1169 г. не нес для его современников той смысловой нагрузки, как для многих современных украинских историков: для людей ХІІ в. это был особо жестокий случай княжеской «усобицы», для сегодняшнего дня — начало конфликтов за древнерусское наследие между будущими Россией и Украиной. Человек, живший в XII или XVIII вв., не может создать проблем человеку, живущему в XXI в., поскольку он уже давно умер да и жил реалиями своего времени, он просто не понял бы тех проблем, которые беспокоят нашего современника. Зато понимание его дел потомками происходит с точки зрения правильности или оправданности, в зависимости от того, что нас сейчас особенно беспокоит. Если бы украинцы были уже органичной частью «триединой русской нации» (как это мыслилось в XIX в.) или окончательно растворились в «советском народе» (как желалось в ХХв.), поход «Боголюбского» или мотивы измены гетмана Мазепы мало бы кого интересовали. Оба бы уже давно канули в Лету «смутных» исторических периодов («нет проблемы — нет человека»).

Наш язык по своей природе идеологичен и делает подавляющее большинство будто бы нейтральных прилагательных и определений в сфере «исторического» сразу оценочными суждениями. Историк так же, как и националист, конструирует свой «объект исследования» в процессе отбора, формулирует то, что он исследует, и догадывается часто о том, что он в результате «откроет». Самый простой пример: как называть военные события 1941–1945 гг. на территории Украины — «Второй мировой войной», «советско-германской» или «Великой Отечественной»? В каждом коротком определении (и каждое — справедливо) уже содержится некая оценка не только 1941–1945 гг., но и 1939–1941 гг., и вопроса об «освобождении» или «оккупации», да и всего «советского периода истории». Правда, даже наиболее нейтральное первое определение имеет двойной смысл: кто был с Гитлером, а кто — против в 1939–1941 гг.? 22 июня 1941 г. отнюдь не компенсирует и не извиняет Пакта Молотова-Риббентропа.

Все это — неизбежные симптомы того, что узаконение историческими аргументами оснований и лозунгов современных идейных и политических течений — одна из исходных способностей и свойств исторической науки. Другой вопрос — интенсивность применения этой способности, чтобы еще оставалось место и для науки вне политики, если таковое вообще возможно.

Как показывает практика, сегодня не существует неразрешимого противоречия между официозными спекуляциями политического характера и «чистой наукой». Историки могут заниматься той истиной, которая соответствует их академическим модам, но для широких масс населения, далеких от нюансов исторического метода, история всегда останется мифологической, дающей, как и любой миф, простое объяснение некоторым сегодняшним проблемам. Для политиков отклик «электората» на политический процесс должен быть быстрым, на уровне подсознательного, всякие сомнения и томления духа — вредны, ибо заставляют людей думать. Поэтому политикам выгодна максимально упрощенная история, в минимальном количестве слов отвечающая на максимальное количество вопросов.

Такая мифичность прошлого — не есть просто заговор демагогов, поскольку люди ведь не могут все засесть в библиотеку, чтобы в миллионах томов «истории» найти правду. Люди просто верят в тот вариант правды, который отвечает на их сегодняшние вопросы, в духе, продиктованном их личным опытом, социальной и культурной средой. События 2004 г. в Украине были показателем борьбы двух мифов — украинского и постсоветского. Один хотел найти украинское новое и перспективное, другой — советское старое и как-то его облачить в новые одежды.

То есть эти мифы, как все современное мировоззрение, дают представление и о прошлом, и о будущем, задавая смысл жизни нынешней. За каждым из этих мифов — своя реальность, конкурирующая с другой прямо сейчас. Изменения в настоящем заставят склониться чашу весов и в прошлом, внеся ясность в доселе смутные и неразрешимые для граждан проблемы.

Зачем же создаются мифы? Попробуем ответить:

• Миф является способом самоидентификации общества или нации в мире, его отождествления с определенной политической, культурной, этнической традицией, поскольку отвечает на вопрос «кто мы?» и задает систему координат для оценки минувших или сегодняшних событий.

• Миф о прошлом позволяет протянуть нить из прошлого через настоящее в будущее и спрогнозировать его некий желаемый вариант.

• Миф является средством междуусобной борьбы различных общественных или политических групп, государств между собой с целью дискредитации противника и утверждения собственной системы ценностей; твое пространство — там, где разделяют твои убеждения; пока живет миф о счастливом советском прошлом, сохраняется шанс и для «возвращения» в этот «утраченный рай».

• Исторические мифы используются властями при управлении обществом для обоснования единственной правильности сегодняшнего положения вещей.

• Мифы имеют как психотерапевтическую функцию, ослабляя определенные комплексы и страхи общества, так и мобилизирующую, направляя агрессию на внутренних и внешних врагов.

• Мифы подкрепляют человеческую уверенность в том, что то, что человек делает или хочет сделать сегодня, уже ранее делалось или хотя бы предполагалось. Это уменьшает сегодняшнюю ответственность, сваливая ее груз на предшественников, которые и «заварили всю кашу». Но зато человек уже не одинок в истории.

Мы подбираем себе подходящие мифы, и именно они становятся нашей правдой (меняется наш опыт, меняются убеждения, меняются мифы — меняется наша правда). Украинский миф (и о самом существовании украинскости, и о ее прошлом, и о ее грядущем) всегда нес в себе черты правды, некой достоверности. Это достаточно добротный миф, раз в него поверили и другие, поскольку за его исповедование или распространение людей сажали в тюрьмы, убивали или морили голодом. В этом смысле нет никакой разницы между «украинским мифом» и «украинской правдой», между ними нет противоречия, ведь наша жизнь полна иллюзий, но эти иллюзии порой заставляют нас жить и придают жизни определенный смысл. Миф — как вера в справедливость своих сегодняшних притязаний и планов, как вера именно в светлое будущее, хотя мы знаем, что бывают и плохие времена.

Поэтому что-то «демифологизировать» — процедура неприятная, поскольку размывает ясность представлений сегодняшнего дня, частично выбивая из-под них историческую почву. Переосмысление прошлого заставляет людей освежить свои настоящие предпочтения, провериться лишний раз, за что же, собственно, все «борются». Но и демифологизация не оставляет после себя пустоты, поскольку разочарование в одном мифе лишь создает новые или обращает к другому старому мифу, ранее отвергаемому или сомнительному. Разочаровавшись в советском мифе, постсоветские (а по натуре все те же советские) люди прониклись еще толком не апробированым национальным мифом, но у части из них разочарование в национальном (скорее в его экономических реалиях, нежели в исторической «достоверности») вновь оживило ностальгический советский миф. И это несмотря на то, что мы знаем, что его жизнеспособность в идеалистических массовых представлениях гораздо крепче его реальной жизнеспособности экономической, культурной и человеческой — Союз ведь сам помер). Украинцам «демифологизироваться» порой тоже полезно, чтобы лучше разобраться не только в своем прошлом, но и в настоящем. Это — позволю себе высказаться как историк — нестрашно, поскольку некая возможная горькая правда вряд ли сможет поколебать фундаментальные основания «украинской веры», или же украинского национализма. Да и мифы свои надо периодически модернизировать, дабы соответствовали реалиям времени. Нельзя терять свежесть восприятия, ведь «устаревший миф» — это как «предыдущая война», к которой, согласно поговорке, всегда готовятся нынешние генералы.

С украинским «шароварным» (или «этнографическим») мифом, уместным в романтическом ХІХ в., уже неудобно в ХХI в., который требует более системного и глобального мышления. Фольклор и всю нашу разнообразную «этнику» важно любить и знать, но, как уместно заметил еще восемьдесят лет назад украинский историк Вячеслав Липинский, «когда едешь на мотоцикле с газетой в кармане, новых дум запорожских уже не создать»…

(обратно)

3. Украинцы-трипольцы, или Насколько украинцы «тормознутый» народ

В гиперпатриотическом видении происхождения украинцев пересекаются две проблемы: генетическая и лингвистическая, которые путаются многими авторами, исследующими украинский этногенез[19]. Здесь конкурируют между собой простительное с точки зрения патриотизма желание максимально «удревнить» украинцев и вполне очевидное — оставить их при этом славянами. Но многие чрезмерно увлеченные патриоты в порыве своего древноукраинолюбия доходят до абсурда, забывая о том, кто вообще такие украинцы.

Хлеборобы, да не те

Трипольскую культуру многие псевдоученые связывают с праукраинцами. На этом сосуде конца IV тысячелетия до н. э., найденном в 2002 г., обнаружено древнейшее в Восточной Европе изображение плуга. Он, что характерно, тогда был совершеннее, чем орудия труда гораздо более поздних славян, к которым мы можем отнести украинцев. (Фото из журн. «Корреспондент», № 8, 2006)


Последние годы в Украине стало популярно в национал-патриотическом политическом лагере, среди коллекционеров и предпринимателей от «черной археологии», вести происхождение украинцев от трипольской культуры — ранней земледельческой культуры эпохи энеолита, т. е. меднокаменного века, существовавшей в период 5400–2750 гг. до н. э. Подсознательно возникает желание повысить «статус» этой культуры до «цивилизации». Немного углубимся в вопрос.

Трипольскую культуру открыл известный археолог Викентий Хвойка в 1898 г. (Правда, с других «сторон» ее уже открывали в Галиции и Румынии.). Название свое она получила от села Триполье (под Киевом), в котором во время раскопок Хвойка сделал наиболее значимые находки, которые, собственно, и позволили ему выделить эту культуру. Трипольская культура является современницей цивилизаций Древнего Египта и Месопотамии. Находки говорят о ней как о сообществе ранних земледельцев; они оставили после себя весьма симпатичную орнаментированную керамику, антропоморфные фигурки почитаемых древними художниками женских образов и остатки поселений, которые иногда достигали огромных размеров («протогорода»). В силу экстенсивного характера их земледельческого хозяйства (т. е. обрабатываемая земля в течение нескольких десятков лет истощалась, и приходилось регулярно перемещать поселения) в некоторых местностях трипольские поселения расположены через каждые пару-тройку километров. Ареал этой культуры охватывает территорию в лесостепной зоне от восточных склонов Карпат до Волыни и Днепровского Левобережья. Наиболее богаты на трипольское наследие Винницкая и Черкасская области.

Теперь о «цивилизации». Конечно, существует множество определений этого понятия, и в какие-то достаточно «широкие» из них Триполье явно вписывается. Но если говорить конкретно о той эпохе, то ранняя цивилизация — это когда существуют такие признаки, как: социальное расслоение, государство, письменность, города и дворцово-храмовые комплексы. Они позволяют хоть как-то вообще отделить первые цивилизации от других современных им обществ и культур. Иначе мы можем спокойно называть «цивилизациями» практически любые древние сообщества. Так, кстати, многие и поступают: «кельтская цивилизация», «германская», «славянская». Но это определение — гипербола, и посему уместно как публицистическое преувеличение, «высокий штиль». Поэтому я не пугаюсь изданий с названием «Трипольская цивилизация» — на здоровье, было бы грамотно. Но я веду речь о другом: о некоем комплексе неполноценности, который заставляет людей провозглашать именно первенство «трипольской цивилизации» в ряду других древних цивилизаций, а значит — здесь возникает «конкуренция» древних, ранних цивилизаций.

У трипольцев происходило определенное социальное расслоение, но очень медленное и не столь значимое (т. е. определить его по типам жилищ или погребений сложно, «дворцов» пока не нашли). Из вопроса о социальном расслоении прямо можно судить о государственности, имущественной и властной иерархии. Религиозная сфера социальной жизни у трипольцев еще не отделилась от иных; соответственно, храмов, которые являются одним из неотъемлемых признаков известных нам ранних цивилизаций, пока не найдено. Для такого достаточно простого общества вряд ли была необходима письменная фиксация происходящего, ведь для возникновения письменности необходима какая-то социальная потребность, когда устная передача информации уже не удовлетворяет. Быт же трипольцев был несложен, потребности управления не предполагали фискальной политики и ведения архивов, а религиозная жизнь — записи священных текстов. Пытаются, правда, некоторые пытливые умы трактовать элементы орнамента на керамике как письменность, но максимум, что это могло быть, — просто какие-то символы, идеограммы, имеющие священное значение для солнечного культа (та же свастика). Видимо, украинская земля и тогда уже была достаточно щедра для своих обитателей, не требуя от них сверхусилий. А ведь первые цивилизации возникли в более сложных условиях — надо было рыть оросительные каналы, организовываться, формировать для выживания социальную иерархию (так было и в Египте, и в Месопотамии), воевать с соседями за их запасы. Жесткая борьба за ресурсы… А у трипольцев поселения в основном не укреплялись — значит, комфорта хватало. Людям для прогресса нужно разрешение больших проблем, а не гармония с природой. А у трипольцев, видимо, была гармония.

Еще одна проблема украинских трипольцев — корни этой культуры, ведь она пришла на украинскую территорию из румынских Карпат и в Румынии она называется «культура Кукутень». То есть правильно писать — «культура Кукутень-Триполье». Значит трипольцы в ущербной «национальной логике» — это скорее румыны. Это даже можно считать первой «румынской оккупацией», если кому-то охота. Хотя украинские и румынские древнелюбы могут, теоретически, поделить эту культуру пополам (наверное, это проще, чем делить черноморский шельф): шел себе кукутенец-румын, переплыл Днестр — стал трипольцем-украинцем.

Если же считать, что народ-носитель культуры пришел оттуда, откуда эта культура генетически происходит, можно покопаться еще глубже (нужно же найти «украинские корни»!) — земледелие к нам пришло с Балкан, а туда — из Малой Азии. И несли его определенные люди, значит нужно вести украинский род непосредственно от народов Средиземноморья и Ближнего Востока. Во всяком случае, антропологически (по физическому строению) «трипольцы» именно оттуда и происходят: как пишет антрополог Сергей Сегеда, по данным основных известных могильников (правда, из-за обычая кремации их немного), мы имеем дело с чертами представителей «западного варианта древнесредиземноморского типа, который был достаточно распространен среди энеолитического населения Балкан и некоторых регионов Центральной Европы». При этом они вступали в смешанные браки с соседями, что обогащало трипольскую «антропологию».

Ну а самая большая проблема с трипольцами — это то, что мы никак не можем их считать славянами, а украинцы пока еще остаются таковыми. Ведь славяне — это часть индоевропейской языковой семьи.

Украинцы изначально, в этническом смысле, определяются все же по языку — украинскому, восточнославянскому, индоевропейскому. Трипольцы, хоть тресни, не были индоевропейцами.

Однако некоторые ученые говорят, что нужно изучать историю народа, а не языка (этногенез, а не глоттогенез). Но им я отвечу, что тогда речь идет лишь о населении определенной территории (в данном случае Украины, — иначе как определить пределы «народа»), которое на протяжении исторического и доисторического времени в этническом отношении изменялось, смешивалось (какие-то народы мигрировали через наши земли, обогащая наших предков своим генофондом, влияя на их внешность, язык и политическую принадлежность). В этом случае мы можем говорить лишь о судьбах пестрого населения территории (окончательно оформившейся в XX в.), включая в него очень многие, весьма далекие от нынешних украинцев этнические группы: от готов до гуннов, булгар, венгров, печенегов, половцев, ногайцев, греков, итальянцев и еще многих и многих. Добавим и вполне законную компанию нетитульных «коренных народов» Украины: крымские татары, гагаузы, караимы, крымчаки, корни которых уходят как минимум в Средневековье. Они имеют отношение к тому народу, который здесь жил? Если он измеряется территорией Украины, то несомненно. Но если речь идет об истории украинского народа-этноса, то он (как, впрочем, и все другие европейские народы) провел свою до- и историческую жизнь в таких сложных симбиозах, смешениях, миграциях, что исходные «параметры» позволяли бы образоваться особому «руському народу» (из потенциальных украинцев и белорусов), а не украинскому. И могло бы население Среднего Приднепровья «иранизироваться», а не «славянизироваться» по языку — тогда нашими (украинскими) ближайшими родственниками были бы осетины, а не белорусы. Но в данном случае государственные претензии украинской нации заставляют нас следить прежде всего за судьбой украинцев, а не вообще всех, кто здесь побывал или живет. Это просто диктует мне тема книги — я же пишу не «историю народов Украины», меня беспокоят украинские националисты. Поэтому я строго постулирую: если нет индоевропейцев, нет славян, — то нет и украинцев.

Добавим, что после трипольцев население этой земли сменилось столь многократно, что если какая-то часть их потомков и дожила до формирования восточных славян, то это явно не сыграло какой-то четко фиксируемой роли в украинском этногенезе. Генетически трипольцы «в телах» украинцев, несомненно, присутствуют, но как и практически все народы, которые побывали на территории Украины, поскольку полного замещения населения тут никогда не было.

Да, конечно, трипольцев роднит с украинцами еще и их любовь к земледелию, хаты-мазанки у них похожие, землю любили и т. д. Это чудесно, но тут можно заметить, что образ жизни и мировоззренческие симпатии у земледельческих народов, живущих, тем более, на одной территории (климат, ландшафт, почвы), должны быть похожи в силу хозяйственной и бытовой целесообразности (вряд ли «трипольцы», если бы были не украинцы, стали бы вить гнезда на деревьях). Кстати, в древнерусский период мазанок у нас не существовало, эта традиция в определенный момент утратилась…

Так что о «первой цивилизации» мы можем забыть. Уместно заметила археолог Наталия Бурдо:

«Это чистая правда, что трипольские протогорода лежали в руинах, когда возникли египетские пирамиды. Правда также и то, что история начинается не в Шумере, если подразумевать именно изобретение земледелия как «начало истории», первый шаг к цивилизованной жизни. Однако этот шаг был сделан тоже не в Украине. Ведь в то время, когда древние жители Анатолии (территория современной Турции) начали одомашнивать злаки и приручать диких предков овец и коз, территории нашего края процентов на 50 еще покрывал ледник».

Псевдоисторическая индустрия, развившаяся на эксплуатации наследия ни в чем не повинных трипольцев, активно растет: сооружаются частные музеи, цена на трипольские находки увеличивается (часто безосновательно), «черная археология» и подделки процветают, а частные коллекции успешно пополняются. Поэтому «трипольская наука» не может останавливаться в своем развитии.

Еще одно важное и плодотворное усовершенствование идеи об украинцах-трипольцах — это открытие в недрах трипольской цивилизации «древнейшего государства Аратта». Частный музей в селе Триполье называется «Древняя Аратта-Украина». С горным городом-государством Аратта воевали древние шумеры и разгромили его, после чего оставшиеся жители разбрелись по округе. В древней мировой истории рассматривается несколько версий местонахождения Аратты: от Закавказья до Южного Ирана. Но бредовая мысль о походе шумеров на Украину никому, кроме отечественных «народных академиков», в голову не приходила. Правда, в этом деле наконец-то заработало братство восточных славян: украинский изобретатель Аратты-Украины Ю. Шилов обратился к «великому открытию» московского коллеги А. Кифишина. Последний обнаружил на стенах неолитического святилища Каменная Могила (возле Мелитополя) древнейший «протошумерский архив», уходящий в прошлое на 20 тысяч лет и говорящий о том, что шумеры в Месопотамию пришли именно отсюда. Видимо, уничтожая Аратту через 15 тысяч лет, они просто заметали следы. К сожалению, никому, кроме озаренного А. Кифишина, этот архив (состоящий из символических изображений-пиктограмм на каменных глыбах) так не открыл своих тайн. У меня есть правдоподобная версия, опирающаяся на мнение другой секты любителей Триполья и Каменной Могилы, считающей, что через эту Могилу проходит особенно сильное космическое излучение. Возможно, А. Кифишин просто «перебрал» излучения и ему открывается из космоса нечто, недоступное менее «заряженным» исследователям.

Возьмем еще один немаловажный аспект: если «трипольцы» — это украинцы, то украинцы принадлежат к числу самых «тормознутых» народов в истории. Подумайте сами: достигнув 5 тысяч лет назад стадии развития «почти цивилизации», они потом вообще непонятно чем занимались, если на пороге ІІІ тысячелетия новой эры не могут определить, чего хотят от себя и окружающих. Это все равно, что сказать: все то время, пока другие народы писали всемирную историю, украинцы были “в поле” или любовались “садком вишневым коло хаты”. Что же тогда получается? Очень конкретно неисторический народ…

Однако последний приведенный аргумент — для меня бессмысленный, поскольку он уместен лишь в пределах ущербной логики мышления гиперпатриотов. Они всегда смогут привести в ответ список коварных врагов, которые и помешали нам достичь величия, — пойдут монголы, поляки, москали, сионисты с их всемирным заговором, американцы. Единственное, что меня «успокаивает», это то, что подобные комплексы свойственны не одним украинцам. В России среди той же категории людей популярна теория о древней «Гиперборее» на севере России, которая создала мировую цивилизацию в эпоху ледникового периода, что это и есть самая первая и настоящая Русь, и родина нордических ариев, что Новгороду — 5000 лет (да хоть миллион., тогда почему не «Старгород»?). В спорах убогих по обе стороны украинско-российской границы может варьироваться лишь мера исторического невежества, ксенофобии и шизофрении. Объединяет зато их всех — неприятие «официальной науки», которая скептически относится к таким формам современного шаманизма. Подсознательно все эти эпохальные открытия являются следствием комплекса неполноценности или второсортности, «отсталости». У украинцев — потому что государство молодо и не отягощено великими свершениями в современности, их тянет в прошлое, где хочется с пеной у рта доказывать про Украину-«родину слонов» и идею «всеобщего первородства» (украинцы — первые индоевропейцы и т. д.). У россиян — страдания по поводу утраченной империи и статуса сверхдержавы. Взлелеянный блок братских славянских стран позорно и с энтузиазмом разбежался, продался врагам; поляки, чехи, словаки, болгары служат «натовским агрессорам». «Родина российской государственности» Киев оказался за границей; где искать теперь начало России — неясно (поэтому проще отрицать существование Украины), в мире главенствует «коварный Запад», ошейник НАТО все сильнее сжимается на шее свободолюбивого русского медведя. Тут уж не одну Гиперборею из лапы высосешь. Самое неприятное, что чувство «вечно осажденной крепости» (которое прямиком ведет к поиску внутренних врагов, буржуазных наймитов и безродных космополитов) лишь взращивается официальной идеологией современной России. Не одиноки, увы, украинцы в душевных болезнях.

Кстати, трипольцы с большой теплотой поминаются в новейшей «Истории России» под редакцией директора Института российской истории РАН А. Н. Сахарова[20]. Неужели россияне тоже вмешаются в раздел «трипольского наследства»?

(обратно)

4. Украинцы — нечистые арийцы

Мое отступление в индоевропейские дебри вызвано тем же подозрением, что и в случае с трипольцами: что усердные поиски в этом направлении древнеукраинолюбов обусловлены не столько историческим интересом как таковым (что может быть интереснее, чем загадки глубокого прошлого?), сколько проявлением еще одной формы комплекса национальной неполноценности.

Трипольский вариант «древность, несмотря ни на что» и «мы стали великими раньше всех», «права всеобщего первородства» является зеркальным отражением арийской темы.

Итак, еще одним объектом страсти древнеукраинолюбов являются индоевропейцы-арии. Учитывая, что «арийская проблема» утратила за последние 50 лет политическую остроту, эти изыскания могут показаться чисто академическими: проблема старая, из «любимых», по этому поводу долго ломала копья еще советская историческая и лингвистическая наука. Правда, революции не произошло: прародина индоевропейской языковой семьи продолжает блуждать от Центральной Европы до Малой Азии и Урала. Некоторые нынешние украинские авторы, ныряя в этот изрядно замутненный поток, пылко желают доказать, что Украина обязательно является именно «прародиной» индоевропейцев, а украинцы, соответственно, — самые первые индоевропейцы (поскольку они здесь — на прародине — и остались).

В трипольской и арийской проблемах откровенно слабо стыкуются данные двух наук — археологии и лингвистики, или даже трех, если добавить физическую антропологию. Археологи могут определить некие материальные культуры (а это целый комплекс способа хозяйствования, предметов труда, быта, войны и культа, духовная культура), проследить их изменения во времени и наследование, преемственность в последующих культурах. Антропологи — восстановить внешний вид древних. Но если нет каких-либо местных или внешних письменных свидетельств того, что это за народ, на каком языке он говорил, то мы не можем определить его этничность.

Эта простая, но важная мысль еще в 1786 г. пришла в голову английскому лингвисту Уильяму Джонсу — и как раз относительно индоевропейцев. Он озадачился тем, что общность языковых характеристик не означает совпадение материальной культуры и внешних черт людей: англичане и большая часть жителей Индостана — индоевропейцы, но они даже разного цвета! Когда данные лингвистики не соответствуют данным антропологии или археологии, то возможны лишь предположения и гипотезы. Тогда каждая ступенька «вглубь» — это сокращение достоверности: чем глубже, тем больше иных возможных вариантов, всё становится сомнительней, и не что-то одно, а вообще все подобные умозаключения. В принципе, если материально-культурную преемственность проследить достаточно глубоко (вплоть до неолита), то можно вывести современный этнос как неизменную величину из древности в 8 тысяч лет (некоторые псевдоученые так и делают). Когда набирается целый ряд таких гипотез, то их адепты могут разделяться по признаку большего или меньшего «археологического патриотизма» — в зависимости от того, насколько далеко они готовы экстраполировать в прошлое гораздо более поздние реалии (например, тех же современных украинцев).

Никто не спорит с аргументированным выводом археолога Леонида Зализняка о том, что можно проследить преемственность археологических культур лесной и лесостепной зоны Украины на протяжении бронзового и железного веков. Но дальнейшие выводы могут отличаться. Нам известно, что «на выходе» эта преемственность выдала нам исторически достоверных восточных славян, зафиксированных в письменных источниках середины первого тысячелетия новой эры. Поскольку местная часть восточных славян в дальнейшем здесь оставалась и превратилась в результате последующего исторического пути в украинцев, то возникает вопрос: насколько далеко в прошлое была эта цепочка культур этнически украинской? Если считать, что эти древние сообщества за две с лишним тысячи лет до «официального славянства» (повторюсь: середина первого тысячелетия новой эры) вообще не изменялись, то, конечно, — это украинцы. Но ведь мы знаем, что где-то в V–IV тысячелетии до н. э. на территории нынешней Украины или «в окрестностях» стал распространяться индоевропейский язык, который начал распадаться на рубеже IV-ІІІ тысячелетий; от него впоследствии ответвились хетты, арии (восточная группа индоевропейских языков), греки, германцы, балто-славяне и проч. Это важно, поскольку украинцев вообще выделяет изначально язык, а не материальная культура. Весь «список» народов зиждется на изначальном языковом признаке. Потом уже, за последние двести лет, в эпоху формирования современных наций, все больший интерес вызывает идентичность[21]. Четко «поймать» момент смены общностью людей языка мы не можем — это длительный процесс. Он не может быть строго «вычислен» на основании археологических данных, поскольку они опираются на изучение вещей. Мы можем утверждать, что индоевропейские языки действительно распространялись, их носители мигрировали и ассимилировали другие сообщества людей, это где-то происходило, но огромный «проходной двор» евразийских степей, границей которого с лесным ареалом Западной и Центральной Европы является украинская лесостепь, скрывает этот процесс где-то в своих доисторических недрах.

Древние люди были весьма подвижны и «проносились» через украинскую территорию задолго до появления скотоводства и основанного на нем кочевого образа жизни. Простой пример — днепро-донецкая культура эпохи неолита (существовала в конце 5 — середине 3 тысячелетия до н. э.), степные соседи трипольцев. Эти охотники, рыболовы и собиратели пришли к нам из Прибалтики, а их сородичи достигли Дона и даже Приаралья. А ведь они еще пешком шли, а не ехали (кстати, их-то и подозревают современные археологи в некой праиндоевропейскости). При таком масштабе миграций определить, где ж эта точка, из которой распространились индоевропейские языки, практически невозможно.

Слои лексических заимствований в украинском языке

(источник: Тищенко К. Мовні контакти: свідки формування українців. — К., 2006)

Археология языка

Стратиграфия (описание последовательных слоев) лексических заимствований в украинском языке. Украинский язык в своем словаре содержит заимствования, показывающие, с кем и когда сталкивались наши предки. Поскольку люди на территории Украины жили и до выделения праславянского языка, то сохранились заимствования и дославянского периода. (По Константину Тищенко)

Реконструкции древнейшего общего пласта индоевропейских языков позволяют лишь определить умеренный климатический пояс (не было, например, в тогдашнем лексиконе слова «пальма»), который, как известно, достаточно протяженный.

Стоит отметить, что территория Украины — одна из действительно легитимных в науке «прародин» индоевропейцев. Индоевропейские страсти, несомненно, интересны, но, но, но… Они влекут за собой множество чрезмерно скользких допущений, спор по поводу которых, особенно на уровне «украинцев-ариев», является абсолютно бессмысленным. Тем более, что результат в переделах «православной цивилизации» всегда один и тот же: где арийцы, сам и злой семит неподалеку. Представляю себе ужас древнеукраинолюбов, если вдруг таки изыщется трипольская письменность и расшифровка покажет, что они были родственниками ближневосточных прасемитов (что весьма вероятно с учетом балкано-анатолийских корней их культуры). Тогда что ж окажется: украинцы произошли даже не от румын, а от евреев? Придется срочно доказывать, что коварные семиты-трипольцы угнетали арийцев-украинцев прямо на их дорогой арийской прародине. Зато легко объяснится «отставание» местных: если древние украинцы и славяне еще 5 тысяч лет назад оказались в тисках мирового сионизма, то все это время прошло в борьбе, а не в мирном созидательном труде.

Одно есть утешение: учитывая национальный стандарт в виде чернявого и кареглазого хлопца с усами и чубом-оселедцем, а порою даже с горбатым носом, на роль «белокурых бестий» украинцы претендовать уж точно не смогут.

(обратно)

5. Переселение народов, или Наконец-то явление предков

Итак, поскольку сохранялась «преемственность культур» лесостепной зоны, в І тыс. до н. э. в украинской лесостепи и лесу обитали люди-земледельцы, которые жили здесь давненько, и тысячу или две тысячи лет тому назад заговорили на индоевропейском языке, в местном варианте — тяготеющим в перспективе «разродиться» славянскими.

Рядом (если из лесу выйти) обитали разнообразные кочевые «иранцы» — киммерийцы, скифы и сарматы, которые вели энергичный и державный образ жизни, досаждая оседлым соседям от Греции до Палестины и портя жизнь внешним гостям-захватчикам типа своих арийских «родственников» — персов царя Дария. Учитывая нрав степняков, соседние лесные жители явно чего-то им отстегивали и равнялись на них относительно престижного образа жизни. Долгое соседство могло порождать такие гибридные сообщества, как «скифы-пахари» Геродота, которые в отечественной литературе часто подозреваются в определенной «праславянскости». Видимо, это могла быть наиболее ассимилированная кочевыми иранцами группа аборигенов-земледельцев. Ее дальнейшую судьбу нам проследить сложно: развила ли она в себе большую «славянскость», или интенсивно растворилась среди ираноязычных, или ее потом «переассимилировали» готы, шедшие теми же краями, — сказать сложно.

А в лесу, тем временем, продолжали свой неспешный хлеборобский труд предки славян (в том числе и украинцев). Иногда они выглядывали из-за деревьев и интересовались, что происходит в Большом Мире? Отвечаем: там сначала происходила ротация разных иранцев, потом во ІІ в. н. э. стало еще интересней, поскольку к Нижнему Дунаю вышли римские легионы, а из Прибалтики наведались германцы-готы.

Римляне породили у древнеукраинолюбов желание приобщиться к римскому наследию. Но мы не будем комментировать интересную мысль о том, что римляне дошли до нынешнего Каменца-Подольского, построили там мост через Днестр и запечатлели его на колонне Траяна в Риме. Думаю, римляне бы тоже воздержались от комментариев. Они просто не знали о прекрасном будущем городе Каменце и что им обязательно нужно построить мост через Днестр. Не знали, потому что им это было не нужно. Просто незачем.

Германцев-готов в советское время рекомендовалось не замечать, поскольку они портили своей «немецкостью» славный период выхода на историческую арену «исторических славян». Наиболее впечатляет из этого периода Черняховская культура III–V вв. н. э., которая охватывала территории от юго-восточной Польши до Румынии и до левобережья Днепра. Ее можно считать одной из культур римской периферии, которые цепочкой протянулись вдоль границ Империи с варварским миром от Шотландии по Рейну и Дунаю. Этнически черняховская культура была пестрой: сами готы, сарматы, поздние скифы, гето-даки, славяне и анты. На наших украинских землях готы, видимо, представляли власть и контролировали племенные союзы своих данников из вышеперечисленных народов. Интенсивность готской колонизации (заселения) неизвестна, поскольку их североевропейские антропологические черты лишь слегка прослеживаются в обнаруженных погребениях той эпохи (да и то только у мужчин). Но даже если это были в основном военные дружины (хотя они мигрировали с семьями), то они хорошо «обрастали бытом», беря себе жен из местного населения. (Ведь когда вест- и остготы, изгнанные гуннами, двигались потом по землям Империи до Италии и Пиренеев, они успели стать достаточно многочисленными народами.) Известно нам и «государство Германариха», и факт, важный для исследователей украинского прошлого, как готы расправились с антами (еще одними, согласно определенным версиям, «первыми украинцами» или даже зачинателями первой украинской государственности).

Еще один важный момент черняховской культуры для выяснения украинского этногенеза — это то, что «черняховцы» своих покойников не сжигали, а хоронили. А это полезно знать в том смысле, что до принятия христианства Владимиром мы не имеем антропологического материала восточных славян-язычников (они своих сжигали) — мы не знаем, как выглядели носители праславянских зарубинецкой, волынско-подольской, киевской культур. То есть мы знаем, как выглядели жители Руси, а вот как местное население выглядело до них, — только относительно «черняховцев». Промежуток между ними в 500 лет, как показывают данные антропологии (по Сергею Сегеде), мало что изменил во внешности того сообщества людей, которое обитало в Среднем Поднепровье со времен готов и дожило до киевских князей — то есть население этого региона первой половины І тыс. н. э. без заметных последующих примесей стало летописными «полянами». Разве что с востока на Левобережье добавилось «северянам» аланских черт, а предки летописных «уличей» и «тиверцев» успели существенно отодвинуть гето-даков (будущих молдаван и румын) на юго-запад в прутско-днестровском междуречье[22].

В глубине лесов, о чем без конца спорят археологи, в пределах зарубинецкой и киевской культур (или же еще севернее) происходило по пока неясному сценарию перемещение славян и балтов. К северо-востоку от тех и других земли были заняты финно-уграми. Непонятно, какие археологические культуры были «чисто» славянскими, а какие — полиэтничными.

А вот с антами проще — они были вполне заметными славянами.

Анты — это не самоназвание «ант», с тюркского — это присягнувший союзник-данник (есть еще иранская этимология — «живущие на краю»). Анты — это какая-то часть славян, которая вступила в контакты с тюрками-гуннами и выступила против господствующих готов. За смерть антских вождей, распятых готами по римскому обычаю, отомстили их гуннские союзники. Этот «союз племен» исторически возник в связи с гуннами во второй половине IV в., поучаствовал в «переселении народов» на земли Рима, особенно досаждая Константинополю в VI в., и в последний раз упомянут в 602 г. по случаю разгрома антов другими тюрками — аварами. Археологически анты связываются с Пеньковской культурой, возникающей в Среднем Поднепровье и полосой, уходящей к Дунаю.

И археологические, и исторические данные говорят о том, что анты вступили в активную военно-политическую жизнь в сообществе черняховской культуры/готского государства, самоопределились в процессе гуннского нашествия, но «пропустили» его через себя дальше на запад. Затем они поучаствовали (параллельно с более западным потоком славян-склавинов) в нашествии на Восточно-Римскую империю (Византию), результатом чего стали богатые клады в Поднепровье. Вполне возможно, что анты были частью той среднеднепровской «группы товарищей», которая потом стала полянами и северянами, но часть из них удалилась на Балканы, на более богатые (не в смысле почв, а в смысле добычи) земли. Так что в контексте «украинскости» нужно явно «делиться» и со славянами-«болгарами», и со славянами-«македонцами». Но анты являются нашими бесспорными предками. К их же числу относятся склавины — носители культуры Прага-Корчак, которые расселились от Днепра до Праги и часть которых тоже ушла на Балканы. Существенных различий между антами и склавинами не было, если не считать несколько различных исторических обстоятельств и точек выхода на историческую арену. Мысль о том, что анты могли быть предками «восточных украинцев», а склавины — «западных», мы можем отбросить, поскольку и с тех пор население Украины так перемешивалось, что концов уже не найти. Возникновение этих различий нам уместно перенести уже в недавние имперские эпохи — ничего древнего в них нет.

Для столь энергичной военной деятельности и миграции славянам нужно было психологически «вырваться» из «внеисторического» существования в недрах спокойного лесостепного пространства. Для этого желательны банальные социально-экономические изменения, связанные с самим фактом соседства высокоразвитой римской цивилизации. Всякая экономическая система (мир-экономика) территориально подразделяется на центр, полупериферию и периферию, разрастаясь или сжимаясь по линиям торговых путей и структурам властных связей. Влияние развитых цивилизаций состоит еще и в том, что они задают «модель потребления» элитам соседних варварских народов. (Если кто-то думает, что глобализация — процесс новый, то это неверно.) Для варваров жизнь усложняется, поскольку появляются труднодостижимые престижные вещи. Их можно или купить, или захватить. Для этого нужно перераспределить ограниченные ресурсы своего племени и организовать коллектив «заинтересованных пайщиков» (военную аристократию). Поэтому вся европейская германо-гето-дако-славяно-сарматская периферия Рима с Империей и торговала, и воевала, а по мере ее ослабления периферия превращалась из данника в союзника, а потом кромсала тело Империи и селилась на ее территории. Как сегодня люди гонятся за новейшим представительским автомобилем, так и тогда свойственная цивилизации страсть к показному накопительству пленяла славянские души, а зарытые клады — тому наглядное свидетельство. Все это — потенциально историческая черта. Аграрные лирики-«трипольцы» остаются уже точно в глубоком прошлом, поскольку когда есть стяжательство, легче всего реализуемое через право силы, значит не за горами и государственность. Наступает конец патриархального имущественного равенства.

В любом случае, история украинцев могла начаться только тогда, когда начинается история вообще, а именно — начинают происходить события, которые кем-то фиксируются. Если вы единолично не изобретаете письменность, то о вас напишут более грамотные соседи. В этом смысле у трипольцев ничего не происходило вообще. А анты втянулись в политику и войну с более развитым, уже давним историческим образованием (Восточной Римской империей, или, как мы привыкли называть, — Византией) — и сразу угодили в анналы истории. Как это ни печально для поклонников украинского и вообще славянского исторического величия, все, что было до этого, покрыто густым туманом сомнений и неизвестности.

Стоит упомянуть в этом смысле и идею Нестора Летописца в «Повести временных лет» о дунайской прародине славян (раньше они-де на Дунае обитали). Мы знаем, что края «исторических славян», т. е. на VI в., — это от Праги до Киева, а на Дунае была граница с Римом. Но история славян действительно начинается именно с Дуная — ведь именно там, на границе, все интересное, историческое, и происходило: и для римлян относительно германцев и славян, и для самих славян. Отметим: историю народов хочется, конечно, вести от того гипотетического места, где они «возникли», но гораздо легче это получается делать от того места, где с ними начало что-то происходить, впечатлять, завоевывая на века жизненно важными впечатлениями историческую память живых людей. Приднепровские и прикарпатские славяне зашевелились и, пропустив мимо себя на запад гуннов и их союзников, вышли из лесу, начали завоевывать себе новую жизнь в новых местах. То есть формировать свою активную жизненную и историческую позицию. «Дунай» для славян был тем же, что «Украина» для более поздних русинов. Но об этом — позже.

Ведущий украинский историк первой четверти ХХ в. Михаил Грушевский вел генеалогию украинцев от антов: жили там же (в Украине, Среднем Поднепровье), отличались по названию от склавинов, ставших, по идее, западными славянами. Но археология классика уже несколько поправляла, давая более ясную картину тогдашнего славянского мира. Однако в представлениях о себе и о мире у славян Руси анты ничего после себя не оставили. Их имя, прожившее 100 с лишним лет и умершее вместе с определенным политическим союзом, было не славянским. Вполне вероятно, что очевидное славянское сообщество от Лабы до Днепра (археологическая культура Прага-Корчак) порождало разные политические образования, зависимые, как и политика сегодняшнего дня, от множества ситуативных обстоятельств. «Анты» — это такое временное образование, военно-политический союз, созданный, размытый и рассеянный Великим переселением народов, образование политическое, а не чисто этническое. Их совпадение с Пеньковской культурой для дальнейшей украинской и славянской истории, похоже, несущественно, поскольку славянство «расползалось» преимущественно от конкретно названного сообщества «склавинов». И делится на западных славян, восточных и южных более чем условно (а скорее — политически и географически).

(обратно)

6. «Откуда есть пошла» земля Руськая и где в это время были украинцы?

Посланцы скорым шагом
Отправились туда
И говорят варягам:
«Придите, господа!
Мы вам отсыплем злата,
Что киевских конфет;
Земля у нас богата,
Порядка в ней лишь нет».
Варягам стало жутко,
Но думают: «Что ж тут?
Попытка ведь не шутка
— Пойдем, коли зовут!»
А. К. Толстой. История государства российского от Гостомысла до Тимашева. 1868

В VII–VIII вв. территории Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы были разделены между двумя большими тюркскими каганатами — Аварским (с центром в нынешней Румынии) и Хазарским (с центром в Прикаспии). Авары контролировали западную часть Украины, а хазары — центр и восток. На Волыни или где-то рядом с ней авары, судя по летописи, «примучивали» дулебов, а более восточные племена (опять же — судя по летописи) платили дань хазарам вплоть до прихода скандинавов-варягов.

Промежуток времени с 602 г. (когда из текстов исчезают анты) по 882 г. (приход Олега и убийство Аскольда и Дира в Киеве) является весьма темным относительно исторической Руси — Среднего Поднепровья. Непонятно, откуда взялось слово «Русь», которым во времена Нестора (начало XII в.) уже называли потомков полян и северян (в частности — и громадное государство Рюриковичей вообще), и кто здесь учинил государственность («начал первее правити»). Существует много гипотез, которые, как всегда, делятся согласно принципу большего патриотизма (здесь уже украинские и русские приоритеты до поры до времени совпадают). На этом поле битвы, как известно, конкурируют норманисты и антинорманисты. Последние (это славянские «истинные патриоты») считают, что указанные в летописи варяги (скандинавские викинги) лишь захватили уже существующее сильное полянское княжество с местной династией и что слово «Русь» не имеет к скандинавам никакого отношения, коренясь где-то на югах, а не на севере. Вариантов ответов на вопросы, кто и когда тут был, что «нескандинавское» означает эта Русь (а слово — неславянское) и почему у Аскольда, предшественника Олега Вещего, тоже неславянское имя, — множество.

Норманистам спокойнее — все имеющиеся более или менее надежные письменные источники говорят в их пользу. Арабские источники отличают «народ Русь» от славян, и, описывая похороны знатного руса, живописуют (как мы знаем) скандинавский погребальный обряд (княгиня Ольга, мстя древлянам за мужа Игоря, тоже применяет его разные варианты) и утверждают, что русы правят славянами, а существует их три группы (две из которых отождествляют с Киевом и Ильменскими краями). Византийский император Константин Багрянородный в труде «Об управлении Империей» совсем уж распинает антинорманистов, приводя названия днепровских порогов на языке русов и на языке славян. Последние — вполне знакомые украинские слова, первые же — вполне переводимые слова староскандинавские. Олег — уж никуда не денешься, звал себя «Хельг», Игорь — «Ингвар», Ольга — «Хельга». С родоначальником Рюриком и так все понятно. В общем, непонятно точно, где и когда возникло название определенной группы людей «Русь», но в ІХ-Х вв. так определенно назывались скандинавские викинги, правящие в Киеве и округе. Замечу, что ничего удивительного здесь нет: викинги-норманны успешно основывали государства на завоеванных землях от Ирландии до Сицилии, и никто (кроме непосредственно пострадавших) особо по этому поводу не горевал. Неслучайно, что в эстонском языке Швеция до сих пор называется Rootsi. Разные викинги сначала торговали, а потом осели на «восточнославянском пространстве» — одни в Полоцке, другие — в Турове, третьи — в Старой Ладоге, Белоозере и этнически пестрых балто-скандинавско-финско-славянских краях Приильменья. Просто для гордых «восточных славян», особенно, когда была еще великая Российская империя или СССР, было обидно получить свое государство от «немчуры», хотя Российской империей правили, собственно, те же этнические немцы Романовы (они не могли остаться русскими по крови, женясь с начала XVIII в. в почти каждом поколении на немках). Но обижались государи (немка Екатерина ІІ, например), что вполне понятно, «за державу» из-за политического престижа.

Гей, славяне!

Эта карта отражает современные взгляды украинских и польских археологов на ареал раннего славянства в III–V вв. При советской власти польские и советские археологи спорили о том, откуда вышло славянство: с берегов Вислы и Одера или Днепра. Когда социалистический лагерь развалился, оказалось, что отстаивание более западной славянской родины — результат не только понятного польского патриотизма, но и обоснование послевоенных границ по Одеру-Нейсе: важный идеологический момент. К тому же надо было дать достойный ответ псевдоисторическим представлениям идеологов Третьего Рейха о древних владениях германских племен в Восточной Европе. После 1989 г. некоторые давние тайные сомнения польских археологов вдруг стали их общепринятым мнением: Пшеворская культура центральной и юго-восточной Польши, лет сто официально претендовавшая на славянскость, вдруг оказалась никем иным как германцами-вандалами. Последние, как выяснилось, обитали там несколько столетий, прежде чем удалиться на запад для занятий «вандализмом» и овладения Африкой. До VI в. славян на территории современной Польши не было, и пришли они туда из украинской лесостепи. Экспансия из этого ареала и привела к образованию классической славянской Пражской культуры. Что ж до российских вариантов славянской родины, то таковых (из «вменяемых») предложено не было, поскольку на территории европейской части нынешней России в те давние времена упрямо проживали финно-угры.

Я, замечу, совсем здесь не навязываю Украину в качестве «родины слонов» в новой версии, — славянской на смену арийской. Это поляки сами отказались… Не знаю, — со слезами ли на глазах. Зато теперь известен важный критерий отличия славянских археологических культур от германских: «примитивность быта». Мало что изменилось с тех пор, товарищи!


Вопрос установления государственности в науке уже не стоит так болезненно — это долгий процесс развития социальных институтов. Факт завоевания славянских племен другой этнической группой (скандинавами) как фактор усиления неравенства должен был, очевидно, этот процесс ускорить. То же можно сказать и о хазарах. Может, варяги просто выгнали хазар и унаследовали их систему управления и эксплуатации территории, не зря ведь киевские князья-конунги именовали себя еще и «каганами» (хазарским титулом). В общем, интенсивность и пропорции варяжско-хазарскославянского симбиоза ІХ в. установить сложно. Но вообще, по сути, говорить о территориальном государстве с попыткой учредить местную администрацию и нормы обложения населения можно лишь с Ольги, Владимира и Ярослава. До того оно было «торгово-разбойничьим» и функционировало по всем известному принципу рэкета (вымогательство дани в обмен на «защиту») на речных путях бассейна Днепра. Зимой князь ходил в полюдье (собирал дань с подчиненных племен), а в теплый сезон удалялся торговать или воевать в какую-нибудь богатую южную страну (Византию, Хазарию, Халифат). От степных тюрок-булгар князь Святослав мог позаимствовать свою привычку выбривать голову, оставляя длинный клок волос (сейчас известный всем как украинский «оселедец»). С середины Х в. варяги все больше растворяются среди славян, но при Владимире и Ярославе прибывают новые шведские дружины (Ярослава вообще было тяжело вернуть из Швеции), а брак Ярослава Мудрого с Ингигердой мог вообще привести к шведскому языку общения при дворе. Хотя, впрочем, ненадолго.

Хочется спросить, а где же в это время были (пра)украинцы? Ответ прост: — там же, где и раньше, — от Карпат до Десны. В более западных районах радикальных перемещений населения не происходило. То есть «семь украинских племен» (волыняне, белые хорваты, древляне, уличи, тиверцы, поляне, северяне) «заняли свои места» к ІХ-Х вв. лишь условно, поскольку в действительности были прямыми потомками и наследниками местного населения первой половины и середины І тыс. н. э. Какие-то перемещения наблюдались лишь на границе степи, где местная людность была вынуждена реагировать на движения кочевников. То есть пока варяги вели свою активную «историческую» жизнь на Горе в Киеве, в округе продолжали свою неспешную жизнь древние украинцы. Они постепенно растворяли в своей среде немногочисленных скандинавов, а наиболее продвинутые из украинцев уже привыкали к новому самоназванию «Русь». До появления написанного слова «Украина» оставалось лет двести.

(обратно)

7. «Руси» настоящие и липовые

Теперь о терминах. Скажем сразу (и никто из специалистов по Древней Руси со мной не поспорит), что не использовались тогда такие термины, как: «Древняя Русь» (это понятно), а также «Киевская Русь», «Южная Русь», «Западная Русь», «Северо-Восточная Русь», введенные историками ХІХ в. Что точно, так это то, что Русь была одна-единственная. И понималась она в двух смыслах: как непосредственно Русская земля (Среднее Поднепровье: Киев-Чернигов-Переяславль) и как вообще все конгломератное государство Рюриковичей, однако последнее — в понимании соседних государств и дальних европейских хронистов. Для самих жителей государства Рюриковичей (имею в виду тех, кто оставил после себя письменные свидетельства) Русь до середины ХІІІ в. находилась в округе Киева. Остальное было — «земли» и «волости» смоленские, суздальские, новгородские и т. д.

Географическое растягивание названия «Русь» произошло от удобства перечисления (удобнее сказать: «Южная Русь», а не перечислять несколько княжеств: Чернигов, Киев, Галич, Владимир (Волынский), Переяславль, Новгород-Северский), которое оказалось удобным идеологически — назвать «какой-нибудь Русью» то, что Русью не являлось. Например, после этого можно было вместо «просто Руси» начать употреблять термины «Русь Киевская» и «Русь Московская», а это позволяло говорить о перенесении «центра» или «столицы» Руси из Киева (это, мол, — «Южная Русь») в «Северо-Восточную Русь». Если бы не изобрели таких понятий, то нельзя было бы объяснить, почему Московское княжество, которого еще не существовало, когда монголы брали Киев, вдруг решило «собирать русские земли». Не из накопительских соображений, а как обиженный «наследник», желающий вернуть «отчину». Если у нас Русь переносится поближе к Москве, то можно прекратить вспоминать о том, что соседнее Великое княжество Литовское называлось «Великое княжество Литовское, Жемаитское и Руськое». В XIV–XVI вв. «Русью» назывались нелитовские земли этого княжества, в т. ч. и все тот же Киев. То есть Русь со своего места никуда не «съехала». Но если мы забываем про литовско-руськое государство и пишем лишь о «Литве», то она — явный захватчик. Зато с момента подчинения московскими князьями других зависимых от Орды княжеств можно сразу жирно обвести новообразование и написать на карте «Русское государство», хотя те, кто жил на «правильной» Руси, по понятным причинам именовали это образование всего лишь «Московским государством». Однако если не написать на Москве «русское», то как же потом говорить о «воссоединении» Украины с Россией? Единой была Русь, и, соответственно, воссоединяется тоже Русь.

Но пусть новые слова не заменяют нам реалий тех времен, когда была просто «Русь»[23]. Поэтому в Х-ХІІ вв. тот, кто был за пределами Среднего Поднепровья, не относил себя к непосредственно Руси. Если новгородцы или суздальцы собирались ехать в Киев, то говорили «еду в Русь» (примеров в летописях предостаточно), а сами они были не какие-то «русские», а «новгородцы» и «суздальцы», «смоляне» и т. д. Для жителей же Руси использовался вполне понятный и логичный этноним «русин», который в академических российских и советских переводах почему-то (интересно, почему?) заменяется на ««русский» или ««русский родом». Тогда почему аналоги — «угрин», «грекин» — не переводятся как «венгр» или «грек»? Как тогда переводить употребляемое в XVI в. в «Южной Руси» слово «москвитин»? Может, просто не надо переводить, а то какие-то двойные стандарты получаются? Опять же в древнерусской литературе слово «русский» употребляется чаще всего в форме «руський», что вполне сохранилось в украинском языке именно относительно Руси, а не нынешних русских-великороссов, которые называются «росіяни». Это различие в употреблении говорит о том, что для украинского языка, развившегося на землях «настоящей Руси», слово «Русь» не является синонимом «России». В России же — наоборот. Если мы читаем научную монографию о «формировании российской государственности», то это не означает что ее «действие» происходит в России, отнюдь — без Киева не обойтись.

Термин «Киевская Русь» возник конъюнктурно — как обоснование того, что Русь потом, на этапе перехода к «собиранию русских земель», стала «Московской». Но «Московской Руси» быть не может, поскольку Русь находилась в очень конкретном месте — в Киеве, а если уж не в Киеве — то в Среднем Поднепровье, а если не в нем, то в «Южной Руси». И нигде больше!

Это один из болезненных аспектов прений российских и украинских историков по поводу того, кому принадлежит наследие Киевской Руси. Украинцы считают, что им, поскольку Русь — одна, и никуда не переезжала (Киев, вроде, тоже пока на месте). Россияне — что после упадка Киева в результате монгольского нашествия невыполненная ранее миссия «воссоединения древнерусских земель» была исполнена Москвой. Хотя собственно русские земли были уже в XIV в. вполне успешно воссоединены Литвой. И литовскорусское государство осуществило это объединение в основном мирным путем, а не в результате продолжительных войн — как Москва. И когда к 1654 г. Московское государство «добралось» наконец до исконной Руси, там, оказывается, давно жили какие-то люди со своим мнением о том, где находится Русь. И Богдан Хмельницкий позволял себе именоваться «единовладец и самодержец руський», «князь киевский и руський». Он-то думал (видимо, по наивности!), что владения Войска Запорожского, включавшие тогда Среднее Поднепровье, и есть та Русь, «единовладцем» которой он в то время действительно являлся. Он даже начал сам собирать русские земли, очевидно, претендуя на Беларусь. Но куда ж «русские»-то с Руси подевались?

Закрепим советскую границу!

Карта из советского учебника 1989 г. «История СССР с древнейших времен до 1861 г.», называется «Киевская Русь в 9-начале 12 в.».

Понятно, что эта карта — не продукт творчества авторов этого, да и других учебников. Учебные карты, как и все прочие, исходили из ведомства геодезии и картографии (до Хрущева подчинявшегося НКВД), и последнюю «редакцию» для школьных учебных атласов эта карта прошла там в 1986 г. Будучи идеологически выверенной, она несет все очевидные проявления российско-советской геополитики (часть из них, признаем, удобна и украинской), которые вкладывают в историю заряд «исторически обоснованных» территориальных претензий и кое-что явно перевирают.

Но особенно интересно то, что для учебника 1989 г. все-таки было внесено еще одно маленькое изменение по сравнению с атласом 1986 г.: появилось в «легенде» новое обозначение — «Границы земель, зависимых от древнерусского государства». Ранее были просто подчеркнуты названия «племен, плативших дань Древнерусскому государству». В чем причина смены формулировок? Что произошло между 1986 и 1989 гг., что понадобилось на карте быстро «закрасить» Прибалтику в «наши цвета»? Ну, все мы догадываемся… Так что «историческая картография» — увлекательное поле для исследований…

Русское государство на карте так «мощно» выходит на Черное море, как никогда не выходило. Реальной границей Руси (и славян), позволяющей хоть какой-то государственный контроль, практически всегда была граница лесостепи и степи, а вот находящийся южнее город Белгород (Днестровский) имел славянское (и не только) население. Но он не показан на этой карте, в отличие от Олешья (на Днепре), в существовании которого как постоянного поселения ученые весьма сомневаются. Уличи и тиверцы интенсивно посажены буквально на морской берег, чего за ними не замечалось. На Дону, таки да, было славянское население, потом все ушедшее от половцев к Переяславлю. Но это не означает, что славяне были в Тмутаракани, кроме русского (варяжского) князя с дружиной, нанимаемого временно местными купцами для своей защиты. Очевидно, что восточнороманские народы (будущие румыны-молдоване) просматриваются только в районе южной Румынии. Будущие прибалты и финны были обречены когда-нибудь таки подчиниться русским. Закарпатье тут входит в Киевскую Русь, чего никогда не было (был эпизод с Галицкой Русью, но ненадолго и в XIV в.). То есть, где возможно, на этой карте в Киевской Руси достигаются и преодолеваются границы СССР. Спасибо, что Суздаль и Владимир-на-Клязьме все-таки оказались между меря и мурома, но на место Москвы по возможности «натянуты» кривичи и вятичи. Хотя, может, уже и дошли… Остается также загадкой, почему Владимир-на-Клязьме на карте есть (основанный в 1108 г., в самом конце хронологии этой карты), а вот его прототип — Владимир, который на Волыни, тоже солидный город, и на сто лет старше (Владимир Святой основал), — нет. Видимо, «будущую столицу» Руси нужно было показать по возможности пораньше и без похожих более старых названий. И как же могли потом Москва и Петербург претендовать на все эти огромные земли, если столица из Киева не «переехала» во Владимир, а потом в Москву?


Однако чтобы меня не заподозрили в русофобии (не относительно Руси, а относительно русских), приведу цитату из монографии вполне корректного российского советского автора — В. А. Кучкина (Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х-XIV вв. — М., 1984):

«Хотя термин “древнерусский Северо-Восток” и тождественный ему термин “Северо-Восточная Русь” употребляются в литературе по истории нашей страны уже много десятков лет, географически они до сих пор точно не определены. Обычно под Северо-Восточной Русью понимают территорию Волго-Окского междуречья. Такое понимание правильно для древнейшего периода, но тогда к этому району не прилагалось понятие “Русь”. Последнее вошло в употребление только после монголо-татарского завоевания. […] А к тому времени государственная территория здесь вышла далеко за пределы Волго-Окского междуречья. Следовательно, под термином “СевероВосточная Русь” в разные периоды должны пониматься различные, хотя и частично совпадающие по территории географические регионы. Характерной чертой этих регионов была их принадлежность одной определенной династии древнерусских князей, именно Юрию Долгорукому и его потомкам. Поэтому под “Северо-Восточной Русью” следует понимать ту конкретную сравнительно компактную территорию с центром в Волго-Окском междуречье, которой владели в определенные хронологические периоды Юрий Долгорукий или его потомство».

И еще, из более «свежего», из монографии: Западные окраины Российской империи. — М., 2007.

«О терминах.

В источниках X-ХІІІ вв. Русью именовали территории Среднего Приднепровья, а позднее — православные земли, входившие в состав Речи Посполитой. Исторически этот термин охватывал территории современной Украины и Белоруссии, за исключением Буковины, Закарпатья, Крыма и причерноморского побережья междуречья Днестра и Дуная. В отношении этих земель Константинопольский патриархат в первой половине XIV в. впервые стал употреблять термин Micra Rosia (“Малая Русь”) для обозначения земель киевского церковного престола вплоть до вхождения Киевской митрополии в состав Московского патриархата в 1686 г., в отличие от Megale Rosia (“Великая Русь”) в отношении территорий, которые образовались после распада Киевской Руси, т. е. Галицко-Волынского княжества, Владимиро-Суздальских земель и Новгородского княжества. Из официальных документов терминология проникла в церковную письменность. “Руським воеводством” в составе Польской Короны называли только Галицко-Волынское княжество (с начала XV в.). Топоним “Украина” вошел в обиход лишь в конце XVII в. для обозначения земель Киевского и Брацлавского воеводств. Помимо терминов “русинские” и “руськие”, для территорий современной Беларуси в период XIV–XVII вв. было также характерно употребление самоназвания “литвины”, исторически обусловленного вхождением этих территорий в состав Великого княжества Литовского. Дабы не запутаться в дебрях исторических топонимов и самоназваний, наиболее корректным по отношению к XIII–XVII вв. будет употребление терминов “Русь” и “русинский”».

Как видим, вне официальных учебников российской истории (да и советских учебников аналогично) далеко не все так просто и очевидно в вопросе, где же у нас Русь. Следует отдать должное авторам последней цитируемой книги за смелый переход на корректную терминологию, ведь слово «руський» или «русинский» вместо «русский» и столь четкая локализация Руси вне Московского государства может оказаться для российской читающей публики несколько неожиданными. Факты-то в основном давно известны, а вот с терминологией до сих пор проблемы. Надеюсь, что вненаучных санкций это за собой не повлечет.

Я замечу, что пятисотлетнее присвоение наследия Руси Московским государством/Россией не должно особо беспокоить украинцев, поскольку Киев действительно пока на месте. Хочешь пользоваться своим наследием — пользуйся. Это более существенно беспокоит моих сограждан в другом смысле — государственно-правовом: вот была Русь, а на ее государственное наследие и традицию претендует Россия, поскольку она «воссоединяла русские земли». В этом смысле Украина выглядит не совсем естественно, поскольку связка Русь-Россия для тех же русских в обыденном восприятии очевидна. А это означает, что Киев — часть России. Что, собственно, и легко усмотреть в некоторых российских учебных пособиях (см. раздел про «Общую историю»).

По поводу проблемы дележа Руси со свойственной ему иронией высказался киевский историк Алексей Толочко:

«Киевская Русь умерла, не оставив завещания и не разобравшись с делами. Умерла, когда дела были в наихудшем состоянии, а имущество как раз описывали для конфискации. Добрые люди растянули то, что осталось, да и зажили себе, беспечально проматывая остатки когда-то значительных владений. Наследники появились позднее, с сомнительными бумагами и неясной степени родства с покойным. Как всегда бывает в подобных случаях, выяснение прав превратилось в долгую тяжбу между претендентами. Хватало взаимных обвинений в самозванстве, апелляций к крови, земле, особой любви к покойному. Пока продолжался процесс, имение превратили в руины».

(обратно)

8. Об «Украине»

Название «Украина» употребляется впервые в Ипатьевской летописи под 1187 г., когда говорится о преждевременной смерти переяславльского князя Владимира Глебовича: «Плакашася по нем вси переяславци… О нем же Украйна много постона». Двумя годами позже князь Ростислав прибыл «ко украйне и взя два городы Галичкыи». В 1213 г. вспоминается «Волынская Украина» и «вся Украйна». То есть понятие, подразумевающее «край», «окраину», применялось как к западным, так и восточным частям Южной Руси. Нужно учитывать, что «центр» и «окраины» были недалеки друг от друга: от Киева или Галича, или Переяслава до некоторых «окраин» было не более полусотни километров. С XIV–XV вв. понятие «Украина» из просто «окраины» трансформируется по смыслу в «край», «краину» [сов. укр. «страна»]. Уж больно велики были окраины. В XIV–XV вв. так называли Северщину и Переяславщину, в XVI в. — Нижнее Поднепровье, Подолье, Полесье, Холмщину, Закарпатье. Упоминаются такие земли, как “Украина Руськая” (вся Западная Украина). Нельзя утверждать, что все упоминания слова «Украина» касаются исключительно территории нынешней Украины, ведь окраин было много. Например, Новгород для Москвы был «немецкой украйной».

Впоследствии возникает стойкая ассоциация, связывающая “Украину” и казаков. С XVI в. Украина была местом основных Интересных Событий для населения Среднего Приднепровья. Казачество и Запорожская Сечь, обосновавшиеся на границе Дикого Поля, могло бы вызвать у нас ассоциации с тем самым, стоящим на границе половецких степей Переяславским княжеством, впервые упомянутое как «украйна». Всеобщее распространение термина «Украина» поэтому логично относится ко второй половине XVII в., когда вся Надднепрянщина становится казацкой Украиной. В фольклоре Украина обычно ведет себя крайне эмоционально, точно так же, как и в 1187 г.: стонет и плачет, по ком-то горюет. Малороссия стала отечеством официальным (она фигурировала в православном восприятии Киева, повлиявшем и на восприятие светских образованных людей), охватывая земли Левобережья. А Украина с XVII в. становится отечеством эмоциональным, не ограниченным узкими рамками Гетманщины[24]. Как во всем, связанном с эмоциями в восприятии отчизны, сложно четко ограничить в географии «пределы» этого чувства. Можно любить одну шестую часть суши, можно любить село или область. Но в целом Украина стала региональным народным названием для Надднепрянщины, попав в официальные названия до ХХ века лишь однажды — в виде Слободско-Украинской губернии, просуществовавшей до 1835 г. и ставшей потом Харьковской.

(обратно)

9. Были ли украинцы «пассионариями» и случались ли в их истории циклы?

Добавлю тут несколько слов относительно «энергетических теорий этногенеза» (самая известная — Льва Гумилева) и теорий циклов. Они предполагают, что появление новых народов связано с какими-то «энергетическим толчками» и «микромутациями», вследствие которых появляется большее число «пассионариев» — людей, заряженных на реализацию каких-то сверхценных идей вопреки самосохранению. Возникают большие войны, «героические эпохи» и т. д. То, что иногда происходят какие-то большие события, а потом случаются долгие спокойные времена, наводит на мысли о том, что этот энергетический заряд исчерпывается, народ приходит в упадок, а дотоле величественный Рим гибнет. То же чередование во времени больших событий и спокойных времен является аргументом и в пользу теории исторических циклов, или, как это называют относительно украинцев (у Ярослава Дашкевича), — «осцилляций» (колебаний). Осцилляция — это такая синусоида «национальной активности»: при Руси — вверх, при Литве — вниз, при казаках — вверх, при России — вниз, в ХХ в. — вверх.

Скажу сразу, что с теориями исторических циклов я пока категорически не согласен, поскольку единственными доказательными циклами для общественной жизни пока являются лишь циклы экономической конъюнктуры Николая Кондратьева и электоральный цикл, если договорено, что выборы каждые N лет. Иные циклы, кроме природных, — от лукавого.

Каждому человеку отмерено прожить определенный достаточно короткий срок, и за это время он может проявить свою пассионарность, сдержанность или пассивность. Во всякое время хватает пассионариев, только формы для их самовыражения в разные времена возникают по-разному.

Кто-то идет на Сечь и в казаки, кто-то — в армию короля (царя), кто-то — в пожарные и космонавты, а кто-то — в вечные революционеры. Возникший кризис или война дает им возможность развернуться более заметно для историков и они (историки) говорят: «Опа, пошел цикл подъема!».

Изучение истории в общих чертах, как это, увы (но вряд ли возможно иначе), принято в школе или вузе, создает упрощенную картину — для изложения оставляют лишь «этапные моменты». На самом деле каждый год происходило огромное количество событий, очень важных для людей, живущих в том году. Им было все равно, какой тогда был цикл, эпоха, формация и прочее.

И вообще, как можно, оставаясь в переделах науки, верить в теории типа гумилевской, которая хоть и блестяще изложена, имеет одно существенное «но»: эти «пассионарные толчки» или «микромутации клеток», на которых все строится, пока не обнаружены представителями профильных естественных наук. Например, генетиками или геофизиками. Даже если сейчас не происходит «пассионарный энергетический толчок» (Гумилев так и не определился — это из недр земли или из космоса) и его нельзя зафиксировать с помощью приборов, то люди-пассионарии же, согласно этой же теории, есть всегда, и они должны отличаться на клеточном уровне, эти качества должны входить в их генетический код. Но пока — увы… Не обнаружено. А без доказательства пассионарности, запускающей процесс этногенеза, все последующие обобщения уважаемого историка остаются обычной интеллектуальной спекуляцией на темы циклов, чем до него занимались и древние греки, и иные интересующиеся. Нет ничего нового. И остаемся мы с банальным объяснением: да, Гитлер был пассионарием (это модное слово), но объяснить мы это можем также, как тысячи людей до нас: определенные социальные обстоятельства, политическая ситуация, некоторый талант, некоторые проблемы с головой. А результат — ого! Ничего нам нового не объяснено Львом Гумилевым. Вообще же этому популярному автору можно возразить (не углубляясь в «микромутации»): все явления, которые он пытается объяснить некой «энергетикой», имеют более простые и понятные объяснения.

История происходит каждый день, и только происходящие сегодня события и являются окончательной исторической реальностью живого нормального человека. Ему все равно, что сейчас — придуманный умными историками цикл «спада» или «подъема», ведь захочет человек — будет подъем, не захочет — будет спад. И вопрос лишь в банальном желании изменить течение жизни. Иногда наступают кризисы и случаются «революции», и каждое событие остается загадкой для науки: почему, какие факторы, сколько в этом случайности, а сколько закономерности? Теории циклов, как и теории прогресса и исторических формаций, являются лишь попыткой придать хоть какой-то смысл хаосу социальной жизни в истории. Для человека ключевыми в истории являются только те семьдесят или около того лет, в которые он живет. И «смысл истории» — человек в данный конкретный момент, смотрящий в прошлое и ищущий в нем ответы на вопросы современности. Сменится эпоха — сменится смысл.

Кто попадал в действительно критические обстоятельства, понимает (обычно post factum), что теоретически повернуть ход событий можно в разные стороны… Хорошо сидеть в кабинетах и сочинять “циклы”, “схемы” и т. п. — а вот выйти и изменить историю?

Кстати, некоторым это действительно удавалось.

(обратно)

10. Русь и ее народность

Государство Русь было коллективной собственностью рода Рюриковичей, «семейным бизнесом»; его стабильность зависела преимущественно от состояния внутрисемейных отношений. К сожалению (для подданных государства), у Рюриковичей не существовало обычая строгого наследования верховной власти старшим сыном. Поэтому приходилось все время делить на всех сыновей, а им — спорить из-за старшинства. С учетом высокой плодовитости князей приходилось делить на все большее и большее число пайщиков. Поэтому понятие «феодальная раздробленность» к Руси имеет весьма отдаленное отношение. Ведь тогда можно заметить, что (за исключением сильных боярской аристократией Галича и Новгорода) всюду мера раздробленности была прямо пропорциональна росту поголовья Рюриковичей. Такие же проблемы стояли все время перед франкскими королями из династий Меровингов и Каролингов[25]. В западной Европе это называют «долевым королевством». Но на Руси, в отличие от Франции, не сформировалась феодальная система в ее классическом варианте. То, насколько «древнерусский феодализм» непохож на «настоящий», ставит под сомнение необходимость вообще употреблять этот термин относительно наших тогдашних реалий. Но это уже вопрос не ко мне.

Повторюсь: на Руси князья или вырезали кровнородственных конкурентов, или достигали временного консенсуса — «триумвирата Ярославичей» или чего-то подобного. Члены рода мигрировали в зависимости от ситуации по городам и весям. Иногда случалось, что части Семьи «пускали корни» на определенных землях, что укрепляло эти территориальные образования. У них получалось с обзаведением «отчиной». Святославичи в Чернигове, «Рогволожи внуки» в Полоцке, Ростиславичи в Перемышле и Прикарпатье, младшие Мономаховичи в Ростове-Суздале-Владимире.

Но не было стабильной династии в Киеве. Киев был полем для военной игры в «высшей лиге» старших князей, которые опирались на свои ресурсы в регионах. Но сразу заметим, что Русь не имела официальной столицы в узком значении этого слова. Это отнюдь не является чем-то уникальным для тех времен, когда у государей были в основном различные резиденции. К Парижу как к столице древние французы привыкли лишь к концу ХІІ — в ХІІІ в., когда там начали «застревать» разные органы администрации — те, которые раньше мигрировали вместе с королем по стране. Киев, как «мать городов русских», имел статус некоего исторического старейшинства. Оно и переносилось на князя, который сидел в Киеве, даже если он совсем не старейший по возрасту. Эта система действовала до последней трети ХІІ в. После, чтобы считаться самым главным, уже было необязательно находиться непосредственно в Киеве. Но это отнюдь не значит, что кто-то мог «перенести столицу» куда либо. Скорее начали возникать новые столицы, отвечающие реалиям фактического распада единого политического пространства. Киевское государство, начиная с ХІ века (и уж точно с 1132 г.), стало лишь конгломератом меньших более крепких территориальных образований — тоже по сути государств, которые имели свою власть и администрацию, армию, внешние сношения и союзы. Пребывание в Киеве тешило самолюбие князя, но не давало ему гарантированных шансов на продолжение своей «великокняжеской» династии в стольном граде Владимира и Ярослава. Конкуренты выгоняли его в среднем через пару-тройку лет, а за это время он терял свои более надежные владения в регионах. Как переносили эту чехарду, сопровождаемую часто разграблением города, тогдашние киевляне, не берусь судить, но сочувствую землякам. В любом случае Киев был безусловной религиозной столицей, священным центром, и оставался таковым до монголов, несмотря на многочисленные попытки создать альтернативные престолы.

Найдите отличия

Тут мы схематически изобразили то, как официально видели историческое развитие восточных славян в Российской империи («тюрьме народов») и в СССР («решившем национальный вопрос»). Не думаю, что довольно бурное развитие этнографии, языкознания, антропологии и научных теорий национализма за сто лет внесли что-то новое в эту удобную картинку. Такой взгляд «для массового употребления» всегда пригодится — и в 1910, и в 2010, и в 2110, если официальная Россия склонна расширять свои границы за счет соседей. А если еще и соседей приучить к этой картинке, то вопрос вообще упростится. Смотрите российские телеканалы, самые правдивые в мире!


Исходя из вышесказанного, нельзя утверждать, что кто-то из последующих князей мог или желал «перенести столицу». «Старейшинство» нельзя перенести на «молодое» место. Наиболее увлеченные своими региональными интересами князья могли просто оставить в Киеве после себя «выжженную землю» (как намек конкурентам не лезть в их дела) и марионетку, представляющую их интересы, но они не могли утвердить «центр государства» в каком-либо ином месте — там они могли создать уже свои, новые «столицы». Киевская Русь все более превращалась в конфедерацию разбросанных по огромному пространству волостей с князьями. Их эфемерное единство было лишь сомнительной солидарностью чрезмерно разросшейся за 200 лет семьи, ведь князья вели обычную жизнь космополитической аристократии, роднясь и вмешиваясь в другие семейные дела и конфликты (половцев, поляков, венгров, скандинавов, вплоть до связей с Германией, Австрией и Англией).

Смутные образы

На картинке мы видим расплывчатые образы великокняжеской киевской семьи на фресках Софии Киевской (ХІ в.), которая разъехалась по Руси и зачала все дальнейшие провинциальные династии — от Владимира (на Волыни), Галича и Чернигова до Ростова, Суздаля и Владимира-на-Клязьме. Что пишут о Руси современные российские историки? Кроме параноидальных явлений, отраженных в творчестве директора Института российской истории РАН академика Сахарова, бывают (что приятно) и вполне вменяемое изложение. Вот, например, «Очерки истории России», изданные в Украине по договоренности украинской и российской Академий наук в 2007 г. (Нариси історії Росії / за ред. А. О. Чубарьяна. — К., 2007.) Правда, почему-то это — продукт Института всеобщей истории РАН… С учетом состояния души «профильного» института, приятно знать, что бывает и лучшее. Процитируем.

«Очевидно, однако, что житель Киева, а тем более Новгорода, не говоря уже о других городах и селах Восточной Европы Х — начала ХІІ в., был бы страшно удивлен, если бы внезапно узнал, что он — подданный Древнерусского государства.

Во-первых, он вряд ли представлял себе, что такое «государство». Само это слово появилось в источниках только в XV в. […] Русское слово «государь» стало употребляться в современном значении только при Иване Грозном.

Во-вторых, даже если бы ему пояснили значение этого слова, он все равно не знал бы, что означает название государства, в котором он живет. Словосочетания «Древнерусское государство» и «Киевская Русь» ему ни о чем не говорили.

Представления тогдашнего человека о месте го проживания определялись тем, в какой «земле» он пребывал. Прежде всего, человек мыслил себя в масштабах одного города. Характерна в этом смысле титулатура князя по названию или стольного града, или центра земли, которой он управлял.

Патриотические чувства древнерусского человека были обусловлены его принадлежностью к тому, что сегодня называют «малой родиной». Вместе с тем каждый житель Древней Руси, как справедливо заметил Борис Флоря, знал, что он живет в Русской земле. Другой вопрос, была ли она для него государством. К тому же само понятие «Русская земля» неоднозначно. (с. 103). Мы помним, что пространство «Русской земли» имеет очень разные размеры — в «узком смысле» и в «широком», в политическом, в конфессиональном и т. д.

«Сегодня уже вполне понятно, что в этническом плане население Древней Руси нельзя представить как «единую древнерусскую народность». Оно довольно четко делилось на несколько этнических групп — с различной внешностью, языком, материальной и духовной культурой. Вопреки всей воображаемой близости, они отличались системами метрологии [мер и весов] и словообразования, диалектными особенностями языка и любимыми видами украшений, традициями и обрядами. Не менее сложно на формально-логическом уровне пояснить, как события, которые происходили в IX–XVII вв. в Киеве и Чернигове, Владимире Волынском и Переяславле Южном, Минске и Берестове, могли касаться истории России, которая разворачивалась преимущественно на периферии и далеко за пределами той Руси (аж до Дикого Поля, Заполярья, Урала, Сибири и Дальнего Востока).

Однако российские историки с нерушимой уверенностью начинают отсчет времени существования нашего государства именно от этого мгновения и от этих территорий. При этом чаще всего основываются на убеждении, что и та земля, и наша — в принципе — Русская земля. (с. 105)

Для нас же, украинской публики, достаточно наличия некоторых «сомнений» в оценках людей, которые изучают Древнюю Русь гораздо дольше и профессиональнее, чем автор данной научно-популярной книжки, — может, они все-таки не зря во всем сомневаются?


Мы знаем из школьных учебников, что упомянутая раздробленность угнетала все прогрессивные умы того времени, и вопрос заключался лишь в том, когда же кто-нибудь «прозреет» и возьмется за восстановление единства. Но этому процессу воспрепятствовали татаро-монголы. Потом миссию «собирания русских земель» взяло на себя дотоле никому неведомое Московское княжество. Была Русь Киевская, стала Русь Московская. Но о «липовых» Русях мы уже поминали… Вопрос в следующем: а какого лешего она должна была непременно стать «единой», если она таковой практически никогда не являлась? Для нее естественным состоянием был конгломерат князей, земель и волостей. Тогда надо писать о том, что Московское государство с таким же основанием «собирало» и земли распавшейся Золотой Орды, как наследник и борец за единство — и ведь собрало. И уделять этому в учебниках столько же места, как и «собиранию» Руси, поскольку было собрано существенно больше.

В нашем обыденном понятии Русь представляет собой некое единство не только Рюриковичей, но и народа. Мы слышали о «древнерусской народности», которая является «колыбелью трех братских народов — русских, украинцев, белорусов». Но мне (и не только мне) очень сложно представить, как население полиэтнической империи, — объединяющей вперемешку племена славян, тюрков, балтов и финно-угров, будучи неграмотным, не говоря на общем языке, имея отдельные племенные, городские (а скорее — просто местные, волостные) самосознания, традиции и религиозные представления, ориентируясь на местную власть, а не на какой-то абстрактный и далекий Киев, — могло ощутить свою целостность не на уровне элиты, хоть как-то способной это единство вообще ощутить, а на уровне народа. Как можно стать древнерусской народностью, если живешь так, как твои предки за тысячу лет до тебя, и с опозданием на год-два узнаешь, что в ближайшем городище сменился князь/наместник, который 100 лет назад был варягом или хазаром, а сейчас русин. Разве что раз в год появятся власти — зайдут дань собрать — и все…

Что могло породнить балтийско-североморского новгородца с жителем карпатских горных долин? Словене новгородские считаются пришедшими из ареала западных славян, т. е. они весьма отдаленные родственники каким-нибудь околокиевским полянам. У них даже не было общего телеканала и любимого сериала. И программы новостей, где бы им рассказывали, «что происходит в столице, а что — в регионах». Как великий князь киевский принимал отчет «младших князей» о социально-экономическом развитии разных частей государства и журил их за бездеятельность в деле объединения Руси?

Посему, короче: если и была «древнерусская народность», то в нее входили лишь представители княжеской, боярской, дружинной и торговой элиты, а не «народность», в которую запихивают широкие народные массы. Народ — отдельно, а элита — отдельно.

Это — абсолютная норма, т. е. банальное правило для досовременного общества. Даже если мы говорим о «современной французской нации» (а не какой-то средневековой «народности»), то сначала она — это монархи, аристократы, дворяне и частично священнослужители (с учетом того, что католическая Церковь — наднациональное образование), с конца XVIII в. (Революция!) — буржуазия, и лишь с рубежа XIX–XX вв. добавилось к ней крестьянство (результат всеобщего обязательного образования и службы в армии). И это последние 200 лет одного из самых развитых европейских государств! Ну куда тут совать Русь с ее «единой народностью»? Она была такой, какой была, — со всеми присущими ей чертами общества той эпохи и того месторасположения. Не хочу ее унизить, но и не хочу «придумать» Русь такой, какой она быть просто не могла.

Кто-то думает, что древние русичи осознавали себя единым русским народом, но все, что мы о них знаем, — это летописи и документы, написанные на церковнославянском книжном (в основе — староболгарском) языке представителями этой самой элиты в рукописях времен существенно более поздних. Эта «документация» обслуживала идеологические претензии определенных князей на более высокий статус (то есть, имеем древнерусские PR-технологии) или функционировала в рамках общерусской православной церкви, жившей интересами церкви православной вообще и интересами Константинополя в частности. Мы почти не имеем свидетельств о том, на каком языке обычные люди говорили. (И странно, никто в берестяных грамотах не написал: «Аз есмь представитель древнерусской народности».)

Древнерусская народность — это выражение, по своей логике идентичное понятию «кавказской национальности». Нет такой национальности: есть Кавказ и множество его народов. Точно также есть огромная Русь — и множество ее составляющих.

И говорили эти люди Руси на разных диалектах, которые сейчас относятся к разным языкам. Поскольку диалекты (живые локальные языки) — существа очень живучие, то они и сейчас регионально весьма близки группам древнерусского населения (кроме индустриальных регионов и областей целенаправленной ассимиляции). Например, кривичи четко прослеживаются на языковой карте и через тысячу лет от Полоцка через Смоленск и дальше на северо-восток.

Белорусский фронт

Пока заочно выясняют отношения российские и украинские историки, уместно спросить: а как дела в Белоруссии? В колыбели трех братских народов, как известно, был еще кто-то третий — хотя о его существовании «два старших брата» при дележе наследства обычно склонны забывать. Или его уже «выплеснули» из колыбели? Картографически нам отобразит ситуацию «Атлас истории Беларуси в средние века. 6 класс» (Минск, 2005). Оценку событий мы осветим по «Очеркам истории Беларуси» для студентов высших учебных заведений авторства П. Г. Чигринова (Минск, 2007). И первое, и второе издания были просто приобретены в Белоруссии, и я не знаю, насколько они отражают официальную или неофициальную «историческую политику». Тем не менее, нельзя игнорировать голос третьего соучастника единой колыбели. Но оказывается, что этот участник даже не успел в данную колыбель и прилечь. Далее выделение, как обычно, мое. — К. Г.

«В общем же во второй половине ХІІ — начале ХІІІ в. на территории Беларуси складывалась группа земель-княжеств (Полоцкое, Минское, Туровское, Пинское, Новогрудское, Гродненское, Брестское), которая явилась основой выделения белорусской народности, формирования белорусского языка и общебелорусской государственности.

Таким образом, Полоцкое княжество является первым из известных нам государственных образований белорусов. Оно возникло в конце первого тысячелетия н. э., еще до образования Киевской Руси как сильного централизованного государства. Полоцкое княжество в результате военно-политических усилий сохраняло независимость на протяжении ряда веков и даже тогда, когда непродолжительное время входило в состав Киевской Руси» (с. 33) То есть, белорусы так и не успели толком полежать в нашей общей колыбели. И далее: «Каждому из этих княжеств, как и в целом всей белорусской земле, угрожала опасность извне. С севера все более зловеще нависала угроза со стороны ордена меченосцев. С запада им угрожали князья польские. Определенная опасность (прежде всего для белорусских земель) исходила и от владимиро-суздальских земель с востока, черниговских — с юговостока, галицко-волынских — с юго-запада. Сопротивляясь этим экспансионистским устремлениям, белорусские земли-княжества проводили гибкую внешнюю политику, вступая в соглашения и союзы, зачастую и с языческими Литвой и Ятвягией». (с. 45).

Конечно, в данном случае мы видим попытку создать «группу княжеств», «подтянутую» к современным границам Белоруссии. Брест, например, тяготел обычно к Волыни, а не к Полоцку. А Смоленск, на всех российских этнографических картах до 1917 г. относящийся к белорусам, тут почему-то не упоминается… Однако просто отметим тенденцию выпасть из «колыбели».

Упомянутые выше «Очерки истории России» российских авторов не особо с этим и спорят: «Так, земля Полоцкая после смерти Изяслава Владимировича [в 1001 г.] фактически вышла из состава Древнерусского государства, превратившись в суверенное княжество. Интересно, что эту территориальную потерю вполне лояльно восприняли и киевский князь и его потомки» (с. 94). И что теперь делать с государством, которое «объединяло восточнославянские земли»? Т. е. Полоцкая земля побывала в составе «колыбели» всего лишь 20 лет, в 980-1001 гг. И все! И когда же мы успели произвести на свет «древнерусскую народность»? Все: белорусы уже не участвуют…

Сюда тоже могли «перенести столицу» Руси

Галицкая и Волынская земли в XII–XIII вв. Источник: «Енциклопедія історії України» (т. 2, К., 2004).

Заметьте, — наступили времена то ли политкорректности, то ли большей «исторической правды». Если советский учебник просто нахально приписывал определенные земли Киевской Руси, то украинская энциклопедия вместо того, чтобы воспользоваться этим «подарком», называет эти территории «землями со значительной частью славянского населения вне государственной территории Руси» (вертикальная штриховка).


Сторонники теории «древнерусской народности» настаивают на значительных миграциях населения «внутри» народности, общности материальной и духовной культуры, языка. Миграции были, но эту самую диалектную карту они не меняли, поскольку мигрировавшие растворялись в той среде, в какую пришли. Иначе южнорусские названия вокруг Москвы (Владимир, Галич, Звенигород, Дорогобуж) давали бы нам сейчас украинский язык посреди России — а ведь этого нет. Население может смешиваться на таких огромных территориях и иметь общую культуру только в современном обществе, но не в средневековье.

А, кстати, сразу уточню: популярное в художественной литературе и исторической публицистике слово «русич» не встречается в документах той эпохи, кроме «Слова о полку Игоревом» (неизвестный автор мог его «изобрести» из поэтических соображений). Так что «русич» — это неологизм (новое слово), не имеющий при том женского рода, — не могли же древние русские быть исключительно мужчинами?

Если была древнерусская народность, то почему Нестор, писавший в начале XII в. после более чем 200 лет власти Рюриковичей над Средним Поднепровьем, сообщает, что поляне — «мужи мудри и смыслени», а вот древляне — вообще народ дикий и ведет себя неприлично. Стоит заметить, что древлянская земля начиналась километров за 50 к западу от Киева, в котором писал Нестор, и если, по мнению летописца, с полянами и древлянами за 200 лет никакой «интеграции» не случилось, то почему это должно было успеть произойти со всем огромным разноплеменным древнерусским пространством? Ведь уже через 130 лет после Нестора пришли монголы и прервали «естественный процесс развития древнерусских земель».

Итак, с общей древнерусской идентичностью, выходящей за пределы элиты, есть большие проблемы. То есть мы о ней почти ничего не знаем, а точнее — никто не может доказать, что она была. В похожих по структуре франкском государстве и империи Карла Великого почему-то тоже не образовалось «древнефранкской народности», и в середине ІХ в. сформировались государственные отдаленные прототипы будущих Франции и Германии — западно- и восточнофранкские королевства с промежутком в виде Лотарингии и Италии. Согласно этой логике немцам нужно было бы во время двух мировых войн просто объяснить французам, голландцам, бельгийцам, итальянцам и швейцарцам, что немцы-де «собирают» древнефранкские земли, которые должны «воссоединиться» (порой и объясняли…). Но эту аргументацию на Нюрнбергском процессе никто не оценил по достоинству.

(обратно)

11. О полумифических «восточных славянах»

Одним из аргументов любителей древнерусской народности является утверждение о том, что Русь объединила «восточных славян», которые, очевидно, определяются по лингвистическим критериям, — поэтому-то славяне и должны были тяготеть жить вместе и ощущать свое единство. Но само понятие «восточные славяне» — результат не лингвистических и не исторических исследований, а определенного политического заказа для нужд российского и советского государств, пытавшихся объяснить невозможность отдельной жизни украинцев, русских и белорусов.

Если уж идти на принцип, то куда в таком случае девать из древнерусской народности ильменских словен — новгородцев и псковичей, — которые по языку были ближе к польским говорам, т. е. к полякам, и тогда их нужно было бы отнести к «западным славянам». И определили это не украинские националисты, а русские лингвисты. Правда, в российских учебниках истории об этом почему-то не пишут — неудобно как-то… Потом уже, после захвата Новгорода и Пскова Московским государством, в результате репрессий и депортаций XV–XVI вв., этот край «обрусел».

Кроме того, если была «восточнославянская народность», то почему тогда не образовалась «западнославянская народность», ведь степень взаимной близости западных славян была такая же, как и восточных. То же можно спросить и о южных.

А теперь — о том, как можно делить славян. Я особо углубляться не буду (поскольку не лингвист), но некоторые принципиальные моменты укажу, опираясь на консультации языковедов.

Делить языки на группы в пределах языковых семей можно, используя разные критерии — фонетические, морфологические, грамматические, лексические. К примеру, то мнение, что русский язык относится к восточнославянским, опирается на его грамматическую близость к украинскому и белорусскому, но лексически (по словарю) русский ближе к болгарскому (южнославянскому). В этом — наследие использования в деловодстве православной (церковнославянской) лексики. Украинский от белорусского отличает практически лишь фонетика (произношение). Есть поэтому и спорные области в Полесье и на Брестчине (Берестейщине). Если брать в качестве критерия использование фрикативного (взрывного) «г», то русский делится на северорусский, где «г» — звонкое, и на южнорусский — где «г» взрывное (как у украинцев). Все эти признаки разделяют славян на множество разных групп, поскольку чего-то «эксклюзивного» в каждом славянском языке, такого, что бы не объединяло его с другим славянским, — крайне мало. Например, украинский язык выделяется среди славянских наличием простого будущего времени (как в латыни — «ходитимемо», «робитимете», «читатиме»).

В славянской семье

Расстояния между лексиконами славянских языков (несовпадения словарей в процентах, дается по А. Шайкевичу, М. Эченике) показывают, насколько искусственно порой разделение на восточных, западных и южных славян. Обращает на себя внимание, например, объем заимствований (или степень близости) в русский язык из «южнославянских». Напомню, что лексический критерий — лишь один из нескольких.

Пояснения: укр — украинский, рос — русский, пол — польский, біл — белорусский, болг — болгарский, ма — македонский, срб — сербский, хр — хорватский, слн — словенский, слц — словацкий, чес — чешский, вл — верхнелужицкий, нл — нижнелужицкий.


Если брать древнерусский книжный язык, освящающий своим единством древнерусскую народность, то в нем мало общего с украинским (хотя писалось на этом языке много среди живых украинских диалектов) и много общего с русским, хотя носители этого книжного языка оказались на территории современной центральной России гораздо позже, чем в Киеве.

Если же судить обо всем комплексно, то сейчас более адекватным и научно корректным представляется разделение на центральнославянскую группу языков и периферийные. К центральным относятся: украинский, белорусский, чешский, словацкий, верхнелужицкий, малопольские (южнопольские) говоры, а к периферийным: велико(северо)польские говоры и русский. У центральной группы — максимальное совпадение многих критериев и общих исторических факторов. Причем, не следует в этом видеть какое-либо предубеждение автора относительно того, кто «главный», а кто «периферия» — речь идет о совершенно других нюансах. Центральные языки — менее архаичные, они больше изменялись за историческое время, а вот «периферия» — она древняя, то есть русское и великопольское произношение получаются старше украинского.

Основным историко-лингвистическим критерием для центральной группы является иранское степное влияние — от взрывного «г» до множества лексических заимствований. Если не принимать во внимание разницы в произношении, то носители языков этой группы понимают друг друга без перевода, поскольку их словари максимально близки. Когда дружинники Ярослава Мудрого «задирали» дружинников польского князя Болеслава (окончательно присоединившего, кстати, Краков и носителей малопольских говоров к Польскому государству), интересуясь, не влияет ли лишний вес Болеслава на его способность влезть на коня, то они делали это без переводчика. Читать и понимать по-польски для украинца, нормально знающего украинский язык, — не проблема. Это сейчас, когда часть украинцев знает русский как родной, кому-то может казаться, что украинский и русский необычайно близки, — но так кажется лишь потому, что они только эти два языка и знают. Если бы знали (как это было в XVI–XVII вв.) польский в тех же объемах — выбор был бы не в пользу русского. Вспомним еще, что в XVII в. в Москве для переговоров с малороссами и литвинами (белорусами) держали толмачей (переводчиков) — странно, правда? Сейчас не держат из экономии — поскольку все украинцы могут говорить по-русски. А вот в XVII в. не могли…

(обратно)

12. Край Залесский

Несомненно и очевидно, что роднят Древнюю Русь и будущее Московское государство династические связи. Осевшие на северо-востоке, или, как тогда говорили, «в Залесье» (за Брянскими лесами, отделявшими северо-восток государства от Киева), младшие Мономаховичи (от Юрия Долгорукого) были по всем параметрам Рюриковичи и могли вполне на что-то претендовать в общесемейных выяснениях отношений на остатках бывшей империи. Но лишь до 1598 года, когда их род прервался. Романовы сами по себе к древнерусскому наследию имели очень сомнительное отношение. У многих из литовско-русской аристократии было среди Рюриковичей гораздо больше корней, чем у Романовых, поскольку роднились не только с младшими Мономаховичами, но и со старшими.

Еще один вопрос: имело ли само государственное образование, сформированное на основе некоторых северо-восточных княжеств с центром сначала во Владимире-на-Клязьме, а через некоторое время — в Москве (и вообще на территории современной Центральной России), право претендовать на все древнерусское наследие? Как мы уже упомянули, в самой Древней Северной Руси эти территории Русью не считались. Например, в 1213 г. летописец говорил об одном из князей, отправившемся в командировку в Киев: «Он же иде из Москвы в Русь». Вообще северорусские летописи считают Русью юг этого большого государства, а не свою «малую» родину.

Но мы можем, наверное, поговорить об этногосударственном наследии — сохранившемся в лихолетья монгольского ига восточнославянском государственном образовании. (Можно лишь подозревать, что Русь после культурной ассимиляции варягов стала неким восточнославянским государством[26], хотя была, по сути, такой же пестрой средневековой империей, как Германская или наследие внука Карла Великого Лотаря, включавшее Лотарингию и Италию). Но для Центральной России и земель вблизи Москвы существует проблема их славянскости, поскольку мы не знаем в Волго-Окском междуречье летописных славянских племен; поблизости были кривичи (они еще долго не могли потом определиться между своими московскими и литовскими симпатиями, о чем уже упоминалось) и вятичи в верховьях Оки. Основным же населением в тех краях были финно-угорские племена (летописные меря — предки мордвы), а древние городские центры, такие как Ростов и Суздаль, изначально были не славянскими, а финно-угорскими. Конечно, младшие Мономаховичи, с некоторой обидой получившие в наследство эти далекие и бедные края, построили там свои форпосты, названные по городам-аналогам с южной родины (но с приставкой «Залесский»), привели с собой какое-то количество челяди и дружины, способствовали миграции туда населения из центра государства (вспомним южнорусские названия вокруг Москвы) — но это, собственно, и все. Строили города, а во Владимире — аналог киевских Золотых ворот, — это был важный статусный момент в самоопределении от Киева. Но со славянами все равно были проблемы. Как пишется в «Словаре Брокгауза и Эфрона»,

«В начале российской истории, в Х столетии, мы видим, что еще вся область позднейшей Ростово-Суздальской земли, колыбели великорусского государства, была заселена финскими племенами». Развивает эту мысль «Советская историческая энциклопедия»: «Колонизация этого края, которая началась в конце Х века, привела к обрусению мери и формированию тут впоследствии великорусской народности».

Замечу: я не вижу ничего обидного в наличии финно-угорских предков у будущих москвичей. Правда, надо признать, лучше всего живут сейчас те западные финские народы, которые сумели избежать ассимиляции славянами (а именно — финны и эстонцы). Финно-угорскими являются такие названия, как Суздаль, Москва, Рязань, Кострома, Пенза, Вычегда, Вятка, Вологда, Онега, Кама, Холмогоры, Тамбов и многие другие. Повторимся: полно и славянских названий, дублирующих названия южнорусских городов — от Владимира до Переяславля, но это — города, а не деревни, реки, озера и проч. составляющие каркас местности и территории. Не буду перечислять сотни названий рек и озер — это еще в 1871 г. сделал граф Уваров, исследуя наследие мерянских племен. Кроме того, в Волго-Окском междуречье были неизвестны и многие общеслаславянские языческие праздники и обычаи. Видимо, у местных были иные традиции.

Известный русский историк-государственник ХІХ в. Константин Кавелин писал об этом так:

«Обрусение финнов составляет интимную, внутреннюю историю российского народа, которая до сих пор остается как-то в тени, почти забыта; однако, именно в ней и лежит ключ ко всему ходу российской истории».

Кавелина к русофобам явно не отнесешь. Славян-земледельцев юга, столетиями живущих на украинских почвах и в украинском климате, вряд ли что-то могло заставить массово энергично мигрировать на север — в холод, болота и бедные земли (сейчас, смотря российские сериалы, с удивлением видишь жизнь дачников на рыжей земле, мы же, надднепрянцы, знаем, что земля — в основном черная). Поэтому поминаемые часто версии о массовом бегстве населения из Среднего Поднепровья на север от половцев или от татар — необоснованны. Что мешало уйти от набегов крымских татар украинцам в XVI в.? Ведь эти набеги случались не реже, чем половецкие. Или жителям Северо-Восточной Руси от татарского трехсотлетнего ига — дальше на север, в Сибирь, в тундру? Проще приспособиться к обстоятельствам, чем срываться на неизвестные места.

Мнение российского советского историка, уже цитированного В. А. Кучкина (1984):

«Земли Верхнего Поволжья и Волго-Окского междуречья, с течением времени ставшие географическим ядром русской государственности, а также центром формирования русской народности, были заселены славянами в сравнительно позднее время. Работы археологов выявили три основных направления славянской колонизации этой территории: с северо-запада по рекам Мсте, Мологе, Волге и далее по правым притокам Волги и левым притокам Клязьмы шла колонизационная волна новгородских словен, ославянившейся веси и, возможно, чуди; с запада, с верховьев рек Днепра и Волги, сюда двигались смоленские кривичи; со стороны юго-запада и юга по Оке и далее вверх по ее левым притокам расселялись вятичи. Начало проникновения словен в междуречье рек Волги и Оки приходится на рубеж IX и X вв. Примерно в то же время началась и кривичская колонизация этого региона. Вятичи появились здесь несколько позднее — в конце X — начале XI вв.».

Как замечает современный гимназический учебник по истории Эстонии, «северные русские являются нашими [эстонцев] братьями по крови, забывшими о своих корнях, поскольку они являются потомками исчезнувших финно-угорских племен».

И еще о формах отношений Южной Руси и Северо-Восточной (того же В. А. Кучкина):

«Иными словами, верховными собственниками северовосточных земель были южнорусские князья. Последнее выражалось также в праве южнорусских князей на получение дани и суд населения Ростовской области, как это прекрасно иллюстрирует летописный рассказ о пребывании Яна Вышатича на Белоозере. Право на дань осуществлялось, по-видимому, различно. С одной стороны, князья “Русской земли”отдавали подвластные им территории в кормление представителям южнорусской знати (пример с тем же Вышатичам), с другой — дань с таких территорий поступала непосредственно на Юг. Строительство южнорусскими князьями на Северо-Востоке городов и церквей показывает, что от этих князей исходило и наложение соответствующих повинностей на местное население. Сказанное заставляет признать прекарный[27] характер княжений в Ростовской земле сыновей Владимира Святославича, Всеволода Ярославича и Владимира Всеволодовича. Высшая власть принадлежала отцам, княжившим в Киеве, Чернигове, Переяславле. Факт поездок в конце 90-х годов XI в. и начале XII в. в Ростовскую землю Владимира Мономаха, думается, к сидевшему там Вячеславу, — проявление такой власти.

Со смертью Владимира Мономаха прекратилась зависимость Ростовской земли от Южной Руси. Юрий Долгорукий стал суверенным князем. Он — первый самостоятельный князь Ростово-Суздальской “волости”. Политическая независимость последней, ее существование как отдельного государственного целого нашли выражение в фиксации и укреплении ее границ с соседними русскими княжествами».

То есть, когда род Рюриковичей разросся, то нашелся хозяин и на «Северо-Восточную Русь», и с этого момента возникает некий местный «суверенитет». И нет здесь места для «общерусского единства»: есть новое государство, которое, прямо скажем, не было обязано переживать за судьбу «Южной Руси» или Киева. Но российская и советская историческая наука, исходя из последующей истории и обоснования расширения Московского государства, всегда оставляла за Северо-Востоком право на все наследство. Хотя чем Северо-Восток в этом плане лучше Юго-Запада, Запада или Севера? В Новгородские земли варяги и «Русь» пришли раньше, чем в Киев. Пусть бы уж Новгород «собирал».

Москва, как считается, — слово финское («медведица»), но можно уточнить, что исторически ниже (т. е. древнее) финского слоя географических названий идет балтский слой, а если обращаться к балтам, то Москва в переводе — «мокрая». Для реки — название вполне естественное. Уточним также, что на середину ХІІ в., когда Юрий Долгорукий типа «основал Москву» (это если принимать во внимание пышные московские юбилеи, а если быть точнее — то тогда было лишь первое упоминание о «Москве», а не рассказ о том, что кто-то чего-то «основал» или «заложил»). На то время была известна (как уже существующая) лишь деревня Кучкино (собственность боярина Кучки), стоящая на месте будущего Кремля на реке Москве. И в 1147 г. Юрий Долгорукий, если опираться на историю из «Повести о зачале царственного града Москвы», подтверждаемую другими источниками, убил этого самого боярина Кучку, поскольку хотел завладеть (и завладел) его женой, а Кучкину дочку отдал ведущему столь же активную половую жизнь своему сыну Андрею (будущему Боголюбскому, канонизированному Русской православной церковью). То есть, в 1147 г. Долгорукий не только ничего не основал, но и убил основателя (или потомка основателей) Москвы, если считать Кучкино будущим городом Москвой, что вполне справедливо. Если так, то Москва явно старше своих юбилейных 850 лет, да и археология это подтверждает. А Кучкино она перестала быть потому, что «основателю» Юрию, видимо, не хотелось бережно сохранять в названии укрепленного потом его людьми поселения имя убитого Кучки.

Просто очень хотелось считать основателем Москвы именно Рюриковича и Мономаховича (иначе шапка-то известная откуда? Не все же знают, что до изготовления в Средней Азии «Шапки Мономаха» нужно было подождать еще 200 лет). Если же считать основателем Москвы боярина Кучку, то могла смущать и его национальность, ведь «Кучка» может быть не просто славянской «кучкой», а вполне солидным для боярина из местных жителей мордовским словом «сокол» («кучкее»). Так что будущий взлет Москвы может вполне соответствовать песне «взвейтесь соколы орлами».

Все это совсем не мои открытия, но если меня осудят за русофобию, то скажу, что слово «Киев» тоже не тянет на доказуемую славянскость. Чем хуже не от легендарного Кия, а, например, от финского «крутой берег»? Хотя есть варианты и других «национальностей». Есть и у нас в Украине старый финский слой названий (см. таблицу о слоях лексических заимствований в украинском языке). Поэтому оставим идеи о необычайной чистоте «славянской расы».

Еще одним важным занятием Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского и их многочисленных потомков было окрестить упрямых в своем язычестве местных жителей, организовать церковные структуры. Поэтому аборигенов, т. е. простой народ, называли здесь не «селяне» (жители села), как на юге, где в городах и вокруг них жил один народ, а «крестьяне», т. е. христиане. На христианизацию потрачены были энергичные усилия с середины ХІІ в. Через сто лет пришли монголы, при которых обращение в веру Христову продолжилось — монголы не были противниками православия, пока через сто лет не приняли ислам). Что успели местные жители «поймать» и усвоить в тех новоколонизированных краях из древнерусского наследия за древнерусский период — понять сложно. Как утверждает Николай Ключевский, до середины ХІІ в. какая-либо регулярная связь Киева с Залесьем отсутствовала, и мы знаем, что эта территория до того была не отдельным уделом, а далекой периферией Черниговской и Переяславльской земель. Понятно, что вряд ли эта «связь» могла окрепнуть после середины ХІІІ в.

Зато эти самые младшие Мономаховичи (Долгорукий, Боголюбский и потомство) там неплохо прижились, «обросли бытом» и уже без особого энтузиазма смотрели на борьбу за далекий киевский стол. Долгорукому это еще было интересно, но его страсть к Киеву обернулась для него отравлением и смертью в стольном граде. Украинские авторы последние 100 лет считают моментом появления «русских» или «великороссов» как отдельного национального образования 1169 г., когда войска Андрея Боголюбского жестоко разграбили Киев. Описания летописца весьма печальны: это и сжигание, и разграбление церквей (православных, кстати!), и угон в рабство населения, убийство женщин и детей — короче, кощунство на кощунстве, поведение иноземных захватчиков, а не своих людей. Боголюбский, правда, канонизирован Русской православной церковью (осталось подождать скорой канонизации Ивана Грозного).

Однако если приобщиться к фактам, не было тогда в Киеве самого Боголюбского. Была тут небольшая дружина его брата, а Киев громила коалиция южнорусских князей, половцы, венгры, поляки, литовцы и даже чехи. То есть можем сказать, что активное участие в этом всем принимали свои же «украинцы». Черниговские князья мало чего оставили в Киеве и в 1236 г., за четыре года до Батыя. Это свидетельство в пользу того, что главным врагом Киева был не Владимир-на-Клязьме, а соседний Чернигов. Это же были просто разные государства. Интенсивнее всего и чаще воюют друг с другом именно соседи. И не были разбросаны по городам и весям Рюриковичи ни русскими, ни украинцами. Они — властители земель, и роль их в истории заключается в том, сколь успешны они были в этой роли, сколь крепкое государство создали, как жилось народу под их властью. Если мы выберем критерий именно властный (сейчас бы сказали: политический режим), то идеалом деспотизма стал бы Северо-Восток, а демократии — Новгород и городские олигархии Галича, Киева и вечевых городов. Этот подход весьма успешно отражен в российском школьном учебнике Игоря Данилевского.

Впрочем, вернемся к Боголюбскому. Известный российский историк Василий Ключевский считал Андрея Боголюбского «великороссом, который впервые вышел на историческую арену». Что можно сказать о Боголюбском наверняка, так это то, что он первый нашел способ, как не связывать юридическое «старейшинство» на Руси с непосредственным обладанием Киевом. Проще поставить марионетку в Киеве, а самому держать свой Владимир-на-Клязьме. В этом смысле он действительно — первый «великоросс». Хотя либерал Ключевский имел в виду, скорее всего, не этническую характеристику, а все тот же властный критерий: деспотизм, свойственный будущему Московскому государству.

(обратно)

13. «Забытое» советскими учебниками столетие украинской истории: Галицкое продолжение Руси

Теперь хочется поинтересоваться мнением южных летописцев, которые (как и северные) начинали свое изложение истории с повторения начальных киевских летописей. Для автора Галицко-Волынской летописи второй половины ХІІІ в. его государь имел следующую титулатуру: «Данилови Романовичю князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером, и Галичем». То есть земельный комплект из Среднего Поднепровья, Волыни и Галиции считался летописцем «Русской землей». Здесь не упоминается украинское Левобережье (потому что в Чернигове был другой князь), но зато есть ничтоже сумняшеся «Руская земля». Это является результатом того, что в конце ХІІ в. и в ХІІІ в. название «Русь» распространяется на запад и юго-запад от Киева, совпадая с процветанием волынской династии Романовичей, присоединением к ней Галича, а в 1240 г. — Киева. Наиболее выдающимся представителем волынской династии стал Даниил Галицкий, получивший от Папы титул «короля Руси». Иные коллеги связывают эту «смену проекции Руси» с перемещением южнорусского летописания из Киева в Галич и Владимир (Волынский). То есть если кто-то продолжал свои писания вслед за киевским летописцем, то невольно претендовал вместе со своим князем на все «руськое» наследие. Иными словами, похоже, претензии на Киев возникли не только на северо-востоке, но и на юго-западе Руси. Но о юго-западе в советских учебниках крайне не любили упоминать, некритично поверив «великорусским» летописцам.

С изложением событий ХІІ-ХІІІ вв. «начинаются» споры украинских и русских патриотических историков о том, куда же была «перенесена столица Руси»: на северо-восток или юго-запад. Новые образования на руинах воображаемого древнерусского единства, возникшие на основе региональных ресурсов и политических традиций, нуждаются в некоем обосновании лишь для далеких потомков, строящих свои «великие державы» или просто независимые государства. Даниил Галицкий считался и воспринимался в свое время на юге как вполне «естественный» властитель Руси, точно так же, как Александр Невский на севере не нуждался в том, чтобы заявлять какие-то претензии на «Русь». Он был занят делами Севера, от исконной Руси далекого. Каждому хватало своего хозяйства и своих сложных отношений с Западом и Ордой. Правда, север мог бы, конечно, придумать для себя и свое название, но впоследствии воспользовался чужим. Южным.

Большинство людей на постсоветском пространстве имеет несколько извращенное представление об истории, поскольку училось в советской школе по советской исторической схеме. Эта схема еще очень и очень влияет на политику начала ХХІ в. — когда мы ее преодолеем, тогда и изменится наша современная жизнь. А кто не сможет или не захочет расстаться с теми старыми представлениями о прошлом, тот сильно рискует не перейти в будущее, оказавшись в заколдованном кругу извращенных понятий и украденных имен.

Приведу пример того, на чем воспитывались все советские люди. Речь идет, в принципе, о мелочи, причем о мелочи древней. Заглянем в Древнюю Русь.

Начнем с вузовского учебника (он ведь подробнее школьного), по которому еще я начинал учиться: «История СССР с древнейших времен и до 1861 г.» под редакцией Н. И. Павленко (1989). Ничего не хочу плохого сказать в адрес лично Н. И. Павленко (он специалист не по Руси, а по петровским временам). Но мне хочется показать, что при советской власти было легко забыто и практически не упомянуто об украинской древней истории на протяжении всего лишь 100 лет. Понятно, что это учебник по истории всего СССР и не все в украинской истории, возможно, заслуживало внимания, но давайте посмотрим на логику советского изложения — и вы поймете, почему это важно.

Икона украинских патриотов — этот самый, вышеупомянутый, Даниил Галицкий, «король Руси», наиболее выдающийся правитель Южной Руси ХІІІ в., как и его брат Василько, — герой Галицко-Волынской летописи. Как он фигурирует в учебнике? Возникает он всего лишь на один абзац в параграфе о Галицко-Волынском княжестве.

Картографическая дедукция — 1: страна обозначена, но не названа

Открываем секрет: как обнаружить остатки Галицко-Волынского государства на карте в моем любимом советском учебнике.

Ответ: проследите, где начинаются загадочные недомолвки.

Мы имеем странное противоречие в «легенде» (условных обозначениях) карты. Есть «Русские, украинские и белорусские земли, захваченные литовскими феодалами в XIII–XV вв.». Мы не обращаем внимание на фантастических «литовских феодалов», мы смотрим ниже: «Украинские земли, захваченные польскими и литовскими феодалами в XIV–XV вв.». Обратите внимание: если в смысле Литвы, то это абсолютно вписывается в предыдущее обозначение: и выше Литва, и ниже Литва, выше XIII–XV вв., ниже XIV–XV вв. (первый период поглощает), и там, и там есть «украинские земли». Добавляются только «польские феодалы». Что мешало просто покрасить окончательные литовские захваты в один цвет, а польские — в другой? Но случайно вышло, что в качестве «украинских земель»? подпавших именно под конкретный польско-литовский раздел, мы и наблюдаем забытое в тексте учебника Галицкое княжество, оставшееся спорным в смысле принадлежности после прерывания династии Даниловичей. Оно на советской карте обозначено диагональными полосами слева внизу от Бреста (о ужас: в «украинские земли» почти попала украинская Берестейщина!) до Каменца на Подолье. Я, на всякий случай (не знаю? каким выйдет качество печати), обвел это пространство тонким пунктиром. Причем я тут не обвожу Волынь, полученную литовскими князьями законно династическим путем в наследство. Обведено лишь то, за что поляки и литовцы воевали, — «галицкое наследство».

В современных российских учебниках выводы из мною сказанного уже сделаны. Там или отсутствует такая карта вообще (не Россия же!), или присутствует, но без выделения этих «смутных земель». Или же они указаны как «территории, бывшие в течение XIV в. спорными между Литвой и Польшей», — что исторически бесспорно, но все-таки лишь полвека, — с 1349 г., ведь до этого в борьбе участвовала и местная «третья сторона»…


По тексту учебника с началом «феодальной раздробленности» становится ясно, куда «перемещается» история Руси: в рассказе о причинах этой самой раздробленности на двух страницах упоминается Киев, на двух — Галицко-Волынское княжество, о Ростово-Суздальской земле — больше пяти, о Новгороде — аналогично. Ведь они — это великорусские земли, которые гораздо более важны для «истории СССР». В единственном абзаце Данило устраняет боярскую оппозицию («жирная» дата 1238), потом скромно и «нежирно» сообщается о том, что в 1245 г. в битве у Ярослава он разбил «объединенные силы Венгрии, Польши, галицких бояр и Черниговского княжества, тем самым завершив борьбу за восстановление единства княжества. Боярство было ослаблено, многие бояре истреблены, а их земли перешли к великому князю. Однако Батыево нашествие, а затем и ордынское иго прервали экономическое и политическое развитие этой земли» (с. 74). Молодец Данила! Уже после Батыева нашествия, «прервавшего в его земле всяческое развитие» (напомню, Батый совершил нашествие на эти земли в 1241 г.), разгромил такое сонмище врагов! Потом в главе о борьбе народов СССР с Чингисханом и Батыем читаем: «монгольские войска двинулись в Галицко-Волынскую Русь. Взяв Владимир Волынский, Галич, в 1241 г. Батый вторгся в Польшу». И дальше пошла заграница.

Итак, по тексту «русичи» Северо-Востока подробно и весьма героически борются с монголо-татарами вплоть до будущей российско-украинской границы на протяжении целой страницы, а вот потом — в объеме одного предложения героически поборолся Киев, а дальше героизм, видимо, не достоин упоминания, а может, его и не было. Отметим, что Даниил одолел армию двух соседних стран, своих бояр и еще одного княжества за одно предложение в тексте, в то время как Александр Невский терзал шведов и немцев (авторы забыли упомянуть псковичей) в одной точно уж сомнительной битве (Невской) целые две страницы. В подробном рассказе о том, откуда и куда немецкие рыцари организовывались, двигались, кто им сопротивлялся, как в разных ситуациях действовал Невский и т. д., есть упоминание о том, что в 1236 г. немцев разбили литовцы и земгалы, а вот о том, что в 1238 г. их побил также и представитель Руси Данило Галицкий (отбив у них волынский город Дорогичин), — ни слова… Видимо, законное право защищать русскую землю и быть упомянутым в учебнике имел только Александр Невский.

Дальше — веселее. Мы снова встречаем Данила, но крайне кратко: «В Орду за ярлыком съездил и галицкий князь Данило Романович» (с. 97). А на с. 111 за него выдал замуж свою дочь основатель Великого княжества Литовского Миндовг. И все, хватит, Данила. Хотя умер он в 1264 г., выступая в роли непосредственного охранителя края Европы от татар, оставаясь вассалом татар, но достаточно самостоятельным правителем, а государство, основанное им с братом Васильком, несмотря на все коллизии, продержалось еще 100 лет после монгольского нашествия. Но об этом в учебнике нет ни слова. Это понятно, ведь экономическое и политическое развитие этой земли было «прервано» в 1241 г., а раз прервано, значит не о чем писать. Хотя зачем тогда упомянули победную битву 1245 г.? Наверное, оплошность или случайная описка, а может, надо было указать «братским странам социализма» их место в истории. А то, понимаешь, социализм им не нравился.

В рассказе о последующей героической борьбе с Ордой было бы уместно упомянуть, что в 1252–1258 гг. Даниил воевал с монгольским военачальником Куремсой и разбивал его, что после первого нашествия он построил новые крепости, среди которых такие немаловажные города, как Львов и Холм. Вместо этого описывается то, как Александр Невский в 1257–1259 гг. вопреки сопротивлению своих соотечественников помогал монгольским баскакам «описывать» Новгород (а монголы сами до Новгорода не дошли) и, «считая невозможным открытое столкновение с Ордой, жестоко расправился с восставшими» (с. 98). Причем в адрес товарища Александра Ярославича Невского (кстати, святого Русской православной церкви) ноль критики, а упоминаний о его брате Андрее (союзнике Даниила в борьбе с Ордой, вынужденного из-за интриг своего проодынского брата бежать в Швецию) — нет вообще. Видимо, потому что он эмигрировал на «империалистический Запад»? Понятно, что лучше уж служить Орде.

О монгольском коллаборанте Александре Невском — в учебнике (и не только) информации сколько угодно, он может себе позволить все, ибо он русский герой, а о тех, кто хоть иногда воевал с монголами, — ни слова. И так исторически достоверно написан весь учебник, с древнейших времен до 1861 г. (а есть еще продолжение, там еще веселее…).

Надеюсь, логика авторов постижима: хоть и, возможно, негодяй, но лишь бы «русский», а «нерусские» не стоят упоминания.

И если у будущих великороссов «Монголо-татарское иго» длилось до 1480 г. (а дань крымскому хану перестали платить уже после Петра І), первый раз толком побили татар в 1380 г. (когда Дмитрий, будущий Донской, выступил против татарского узурпатора Мамая в защиту законного хана Тохтамыша), то нельзя же было писать, что кто-то от «ига» избавился быстрее, да и воевать-то начал раньше. Возможно, русским от этого тяжело? Вполне может быть, но это не повод давать награды героев антигероям. (в 1362 г., но об этом — далее.)

При этом я не хочу сказать, что Даниил — идеал: он и сам от монголов удирал в Венгрию, и ходил как их вассал (в лице своего сына) против Литвы. Куремсу он побил, потому что у того орда была слабее, чем у Бурундая, которому Даниил потом уступил. И организовать крестовый поход ему все-таки не удалось, поскольку у соседей поляков и венгров были свои проблемы. Но он вообще продолжал еще жить после 1241 г., он был. Его государство существовало еще долго и достойно упоминания. Кто ж виноват, что потом там, где он правил, образовалась не Россия? Так уж вышло, извините, дорогие товарищи. А как же история СССР?

Обращусь, по случаю, к идеям современной российской исторической науки, а не к выдумкам русофобов. Опять к Невскому: и ранее было известно, что этот самый швед Биргер, побитый «в славной битве» на Неве в 1240 г., вообще в этих событиях не участвовал. И совсем это не была жуткая агрессия Швеции на Русь… И совсем не узнал никто больше в мире об этой битве, кроме позднего летописца, нежно любящего своего князя Александра… Ну не знали шведы об этой своей агрессии, не знали… Зато когда сначала Иван Грозный, а потом Петр І начали отбивать выход к Балтике, тогда вспомнили об Александре Невском — и стал он героем. А уж когда в две мировые войны с «германцем» схлестнулись, то тут уж и Чудское озеро пригодилось. Но об этой битве опять никто, кроме позднего летописца ничего не знал! В учебнике читаем: «Многие рыцари потонули в Чудском озере, многие оказались в плену» (с. 85). Главные силы Ордена в это время воевали в Литве, и рыцарей на Чудском озере было убито поэтому 20, а 6 попали в плен (по свидетельству «Ливонской хроники»). Ведь «рыцарь» — это не любой мужик в железе, а знатный человек с определенным статусом. Их по всей Западной Европе набралось бы вряд ли больше нескольких тысяч, а в Ордене — не больше сотни. Остальные — кнехты-солдаты или более дешевые союзники из ливских, латгальских, литовских, славянских и других соседних земель. Поскольку Ливонский орден[28] раньше не завоевал Псков, а был им приглашен, то среди «немецких рыцарей» на Чудском озере находились и «русские люди», о чем писать почему-то не любят. Именно «русские люди» привели немецких рыцарей. А дальше? Сколько ни искали на дне Чудского озера во всех предполагаемых местах этой великой битвы хоть чего-то, но увы. Где же то железо, под весом которого лед ломался?

Но вернемся к Даниилу. В чем логика «древнерусской народности»? Если Галич и Волынь — ее составляющие, то Даниил должен быть таким же героем «советской истории», как и Невский — представитель северной, т. е. русской, а не украинской части этой самой народности. Но получается, что Южная Русь ценна лишь тем, что Киев — «мать городов русских» (без него — не обойтись в поисках исторических корней Московского государства), а вообще, вместе с южнорусской округой, — не заслуживает добрых слов.

 

Где находили Русь западные европейцы?

Всегда имеет смысл обратиться к «иностранным наблюдателям». Правда, у них бывает тоже не всегда однозначная позиция… Вот, например, «Новая карта Польши и Венгрии» (1), изданная в Базеле в 1540 г. (авторы: Бернард Ваповский и Себастьян Мюнстер), показывает «Russia» в районе Львова, на территории же нынешней России у нас — «Moscovia»; а в районе Северщины — «Белая Русь» («Russia Alba»). Карта Польши 1570 г. (2) Вацлава Гродецкого обнаруживает Русь точно там же. А вот на карте Азии 1593 г. (3) Герарда де Йоде мы наблюдаем ее уже на месте Московии, к югу от «Перми». А на карте «Таврики Херсонесской» 1628 г. (4) Герарда Меркатора она обосновалась в среднем течении Днепра напротив Черкасс, вернувшись к тому, что исследователи Древней Руси называют «Русь в узком значении» (Киев-Чернигов-Переяславль).

Источник: Україна на стародавніх картах. — К., 2006, 2009.


И чем же этот период русской истории заканчивается? Вполне логично:

«К концу XII в. — началу XIV в. на Руси сложилась новая политическая система. Свершившимся фактом стал перенос столицы во Владимир. Галицко-Волынская земля оказалась от него независимой, хотя тоже подчинялась власти ханов. На западе возникло Великое княжество Литовское, в орбиту влияния которого постепенно попадают западные и юго-западные земли Руси. Пожалуй, только Черниговское и Смоленское княжества в какой-то степени тяготеют к Владимирскому княжению. Фактически произошло обособление Северо-Восточной Руси» (с. 98).

Честно говоря, поражают искренность этого короткого текста (более русская, чем советская) и необычайная противоречивость (хотя написано, на первый взгляд, нейтрально и объективно). Постарайся, читатель, вдуматься в то, что выше написано в короткой цитате. «Новая политическая система» — не буду спорить, наверное, сложилась. Далее:

1. «Свершившийся перенос столицы во Владимир» — несколько загадочно, если прочитать следующие четыре предложения. Но мы сначала разберемся по порядку. Если речь идет о «столице Руси», то Киев последние лет семьдесят до монголов в политическом смысле был ею формально, ибо своя династия в нем не сидела, региональные князья и так жили, как хотели, периодически в городе находились наместники — начиная с Боголюбского. Это — уже не политическая и не административная столица. То есть Владимир уже лет 70 как был независим, то есть давно стал сам себе столицей. В качестве церковной столицы Киев оставался еще полвека после нашествия Батыя. В 1299 г. митрополит подался на Северо-Восток, но в 1303 г. патриарх благословил новую митрополию в Галиче. То есть, если брать светскую столицу Руси, то ее уже практически давно не было, а если говорить о церковной — то она разделилась на два митрополичих престола (а потом с ними еще 200 лет была чехарда). Что-то «перенести» можно было только по частям, а другие части прихватывали иные участники дележа киевского наследства, а не кто-то один.

2. Но дело не в этом: а кто, собственно, решил, что имел место «перенос столицы»? «Фактически произошло обособление Северо-Восточной Руси» — если она обособилась, то логично получила свою столицу, но кто дал кому-то право утверждать, что именно она к себе перенесла общую столицу? По этой же логике ее могли перенести и в Галич (Холм, Львов), поскольку «Галицко-Волынская земля оказалась от него [Владимира-на-Клязьме] независима», и тоже логично обособилась, а раз независима, то, наверное, уж тоже имела свою столицу. Чем Владимир лучше для «переноса Киева»? Галич — явно ближе, чего так далеко ходить?

3. «…Возникло Великое княжество Литовское, в орбиту влияния которого постепенно попадают западные и юго-западные земли Руси». Мы можем согласиться, что, где центр, вокруг которого обращаются по «орбите», — там и столица. Одно утешение: ее не нужно было «переносить» в Литву — литовцы и сами могут себе столицу организовать. Но «перенос столицы» в нашем тексте прямо во Владимир многое объясняет: ну не могли же литовцы потом 300 лет объединять русские земли независимо от Москвы, ведь столица-то не у них. То есть главное — сразу отсечь конкурентов по разделу и собиранию киевского наследства: Галич и Литву. Наверное, у авторов было оправдание: раз «Москва» через несколько сотен лет окончательно победила (это, правда, был уже Петербург), значит ее успех запрограммирован и она была права изначально…

4. «…только Черниговское и Смоленское княжества в какой-то степени тяготеют к Владимирскому княжению». Ну, слава Богу, хоть кто-то тяготеет. Хоть в какой-то степени. Проблема в том, что на самом деле потяготеют, потяготеют — и перестанут, потяготеют, потяготеют — и перестанут. И так — триста лет. Ну не были Чернигов и Смоленск уверены, что именно Владимир и Москва им ближе, чем Литовско-русское государство. Они не знали, бедные, что их столицу сразу перенесли именно во Владимир и Москву. Какая незадача — проглядели и 300 лет не могли рассмотреть. Прав всегда тот, кто пишет учебники много позже: он-то все-все знает, как правильно было.

5. И, наконец, самое веселое (как чистая «оговорка по Фрейду»): «Галицко-Волынская земля оказалась от него независимой, хотя тоже подчинялась власти ханов», особенно попрошу обратить внимание на слова «хотя тоже подчинялась власти ханов». То есть здесь Владимир у нас претендует не на наследие Киева, а на статус единственного представителя ордынских ханов. В дальнейшем печальном описании авторами учебника того, как разнообразные владимирские князья стучали друг на друга хану и добивались ярлыка на «великое княжение» (с. 98), мы видим банальное объяснение этой фразы. Данило же Галицкий, видимо, не хотел подчиняться таким великим «защитникам земли Русской». Он тоже бывал татарским вассалом, но не всегда. Негодяй, — как он мог отдельно вести дела с ханом, ведь столицу же перенесли во Владимир?! Что еще хуже: он пытался организовать крестовый поход против татар с участием западнохристианских рыцарей и Папы Римского! Предатель, предтеча Мазепы! Пытаться привлечь Запад к борьбе с татаро-монголами — лучшими друзьями владимирских и московских князей! Титул короля еще получил, наймит буржуазный.

6. В этом же учебнике (с. 74) о Данииле говорится (повторимся): «многие бояре истреблены, а их земли перешли к великому князю». Стоп: то есть он — «великий князь»? и чем же он тогда хуже «великого князя» Владимирского, и почему тогда именно последний перенес к себе столицу? Натяжка за натяжкой… Мы же заметим, что на «великого князя» Данило мог претендовать лишь как владевший очень недолго Киевом, но в летописях (в отличие от учебника) он нигде «великим князем» не называется. Может, советский учебник повысил его в звании? Нет, как раз наоборот: в летописи пишется, что Данило — «король», а это, по мнению летописца, несколько покруче «великого князя». Но писать в советском учебнике об отечественном «короле», да еще на территории Украины, когда до царского титула Ивана Грозного еще нужно было ждать почти 300 лет? Никогда!

7. Напоследок: согласно учебнику Киев от монголо-татар в 1240 г. оборонял воевода Дмитрий, «служивший черниговскому князю» (с. 89). Но на самом деле он служил Даниилу Галицкому, поскольку черниговский князь Михаил Всеволодич уже бежал от разрушивших Чернигов монголов к Данилу, получив от того некоторую земельку. Никогда не допустит автор советского учебника власти в Киеве («матери городов русских») тех, кто был независим от «новой столицы Руси», даже, если для этого нужно соврать в учебнике истории. Ведь Чернигов, как мы помним, «в какой-то степени тяготел к Владимирскому княжению».

Как видим, ларчик советского учебника открывается достаточно просто. И если в новых постсоветских государствах где-то переписывают историю, то новую версию узнают лишь подростки и молодые люди (теперь уже) «под тридцать», а «широкая общественность» старше тридцати лет помнит еще это старое историческое чучело.

А есть ли мотивация «переписывать историю» в России? Ведь советская историческая схема повторяет старое видение истории в Российской империи? Не вижу пока мотивации. Смотрите ниже пункт о современных российских учебниках.

Итак, продолжим обзор всего лишь пары десятков страниц учебника, на «интерпретации» которого учились историки и учителя истории всей советской страны, и именно так еще видят историю миллионы людей. Я не осуждаю авторов: многие из нас жили при советской власти, у нее свои методы убеждать. А вероятнее всего авторы не ощущали этих противоречий. Вполне искренне. Ибо они тоже учились по советскому, только более старому, учебнику. А учителя их учителей — по российском учебнику, который видел историю очень похоже.

Заметим, что Галицко-Волынское государство, хотя и было далеким от «централизации», просуществовало до середины XIV в. Титулом короля Руси пользовался еще внук Даниила Юрий Львович, умерший в 1308 г. Сыновья Юрия, Андрей и Лев, именовались в латинских текстах «князьями всей Руси, Галиции и Владимирии». Но в учебнике об этом ничего нет — это Русь, но ведь не Россия, куда уже переехала столица Руси.

Но случайно потомки Даниила все же попали в текст. В параграфе о Великом княжестве Литовском вдруг возникает: великий князь Литовский Витень (1293–1315) «в союзе с галицкими князьями одерживал победы над Тевтонским орденом» (с. 111). Какие это галицкие князья, откуда? Там же, в Галицком княжестве, «развитие остановилось» еще в 1241 г. — 60 лет назад? Объясняю: если бы с литовцами одерживали победы над Тевтонским орденом кто-то из России, то об этом (следуя пропорции, примененной в советском учебнике к Александру Невскому) на каждую битву (которая неизвестно, была ли) приходилась бы страница, а не полпредложения…

Княжеская линия потомков Даниила просуществовала до 1323 г., когда при неизвестных обстоятельствах (возможно, в походе против Орды) умерли упомянутые оба брата-соправителя. Дальше галицко-волынское наследство уже делилось между родственниками и соседями. Сын мазовецкого князя и муж сестры погибших братьев Юрий-Болеслав именовался ««прирожденный князь и государь Руси». После смерти Юрия-Болеслава в 1340 г. власть перешла к зятю Андрея Любарту (сыну великого литовского князя Гедимина). Любарт закрепился на Волыни, а в Галицию вошли польские войска Казимира ІІІ. В результате последующих нескольких польско-литовско-венгерских военных и дипломатических конфликтов, закончившихся в 1387 г., закрепился следующий раздел галицко-волынского наследства: Галиция, Холмщина и Белзщина перешли к Польше, а Берестейщина (Брестская земля) и Волынь стали частями Великого княжества Литовского.

То есть к середине XIV в. для земель будущей Украины закончился древнерусский период истории, перейдя в литовско-русский. И хотя все составляющие украинских земель (Галиция, Волынь и Поднепровье) сохранили свое исконное название Русь, их судьбы во многом разошлись с судьбами «Северо-Восточной Руси» — будущей России, еще решающей свою судьбу в отношениях с Ордой.

Уместно повторить, что элита и династия Полоцкого княжества (будущей Белоруссии) первая, еще в конце ХІ в., перестала вмешиваться в борьбу за Киев. С середины ХІІІ в. половчане стали вместе с литовцами в вполне мирном сотрудничестве строить Великое княжество Литовское.

Волынь же легитимно закрепилась за литовскими князьями. В 1362 г., чрезвычайно важном для украинской истории, литовско-русинские (в «переводе», видимо, — литовско-украинско-белорусские) дружины литовского князя Ольгерда Гедиминовича разгромили татар под Синими Водами, что избавило Среднее Поднепровье вместе с Киевом от ордынской власти. В советском учебнике об этом нет ни слова, поскольку это было до Куликова поля (нельзя, ребята, нельзя, пока настоящие русские не пришли — вы не свободны). Да и Куликово, как известно, еще не было освобождением — до 1480 г. оставалось 100 лет.

Как с некоей тоскою замечает любимый мой советский учебник (а то решат, что я в своем изложении извращаю историю):

«Способы присоединения этих земель [к Литве] были различны. Конечно, имел место и прямой захват, но нередко русские князья признавали добровольно власть литовских князей, а местное боярство призывало их, заключая с ними соглашения — “ряды”. Причиной тому были неблагоприятные внешнеполитические условия. С одной стороны, русским землям угрожала агрессия немецких рыцарских орденов, с другой — ордынское иго. Феодальная раздробленность и княжеские междоусобия в Северо-Восточной Руси делали ее бессильной помочь западным и юго-западным частям страны. Поэтому русские феодалы искали у Великого княжества Литовского защиты от внешней угрозы, тем более что литовские князья не были вассалами Орды, и тем самым ордынское иго не распространялось на его территорию» (с. 112).

И хотели россияне помочь остальным русским братьям («западным и юго-западным частям» страны, «столица» которой была во Владимире), да вот те уходили почему-то к тому, кто не был «вассалом Орды». То есть литовцам позволялось поохранять какие-то русские земли от Орды, пока не придет «настоящий хозяин». Единственное, чем учебник намекает о грядущем приходе «настоящего освободителя», — это упоминание, что независимых от татар литовцев зазывали князья, боярство и феодалы, — а не простой народ. Народ, видимо, в отличие от властей предержащих, любил жить под властью Орды…

Дальше пишется, что государственным языком Литовского княжества была «так называемая “русская мова”», действующий свод законов — «Русская правда». И это действовало на большей части бывшей Киевской Руси. И неужели, дорогие товарищи, теперь мы поверим, что «столица» Руси сразу переехала во Владимир? Нет, нужно сначала сделать остановку в приятном городе Вильнюс — но, извините, это уже Европейский Союз. Кто своевременно не задержался в этой «столице Руси», тому теперь виза нужна…

И тут неожиданно все-таки попадается какая-то битва литовцев против общеславянских врагов-тевтонов: Грюнвальд, 1410. Но не льстите себя надеждой, что они исполнили какую-то полезную миссию вместе с неполноценными славянами-поляками (те всегда были с Западом против России!), просто в состав литовской рати «входили и смоленские полки, сыгравшие важную роль в битве» (с. 114). Ура, русские пришли! Хотя тогдашние кривичи-смоляне вряд ли поверили бы, что они потом станут «великороссами» (из части кривичей, мы знаем, белорусы получились). Еще Екатерина ІІ сомневалась в их «русскости». Но потом все-таки стали — и в историю попали. А кто не стал — тот не попал. Ведь история СССР — это история всех-всех наших советских народов. Никому никаких льгот.

Такую историю все в школе и выучили, а теперь удивляются — от чего такой бардак на постсоветском пространстве. Кто на вранье выучился, правдивую жизнь не построит.

К тому времени, как в 1480 г. в «стоянии на реке Угре» для Московии завершилось «Иго», наложившее неизгладимый отпечаток на будущее российское общество и его политическую культуру, «будущие украинцы» уже 120 лет жили более-менее спокойной жизнью в Великом княжестве Литовском. Его элиту составляли перемешанные роды Гедиминовичей и Рюриковичей, официальным языком был русский [книжный старобелорусский/староукраинский], а православная вера не притеснялась. То есть литовская власть не была какой-то оккупацией или чужеземным игом. Старая Русь, конгломерат княжеств, изжила себя и монголо-татар уже не пережила. Новая политическая реальность стала уже иной, но Русь-то при этом никуда собственно не исчезала. Киев и Чернигов поизносились, но еще стояли. Поэтому Великое княжество Литовское (на самом деле «Великое княжество Литовское, Жемаитское и Русское») часто называют Литовско-русским государством. Сложнее было с доставшейся Польше Галицией, но та с XIII–XIV вв. стала проводником европейских идей для Украины: от магдебургского права до латинского образования. Но и подпольские русины жили своей традицией «русских королей».

(обратно)

14. Протоколы православных мудрецов: «Малая» и «Великая» Россия

Прежде чем обратиться к Малой и Великой России, имеет смысл разобраться с Малой и Великой Русью. Дабы быть ненавязчивым, я опять процитирую российского автора (В. С. Бузин. Этнография русских. — СПб., 2007):

«Название Малая Русь впервые встречается в письменных источниках под 1305 г., так именовалась Галицкая митрополия. Своим возникновением она обязана тому, что в 1299 г. из переживавшего упадок после монголо-татарского нашествия Киева резиденция русского митрополита была перенесена во Владимир. Но управлять из Владимира православными церквями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, было сложно, что и вызвало появление митрополичьей кафедры в Галиче.

Противопоставление названий “Великая” / “Малая” часто встречается на протяжении истории, но отнюдь не означает возвеличивание одного и принижение другого. Суть этих различий иная: понятие “Малая” применяется к исходной территории, метрополии, а “Большая” — к колонизуемой (в античности Малой Грецией называлась собственно Греция юга Балканского полуострова, а Великой Грецией — территория распространения древнегреческих колоний).

В XIV в. на Руси помнили о том, что северо-восточная Русь, куда переместилась кафедра дотоле киевского митрополита, не была исконно русской землей, каковой была в сознании населения Русь югозападная. Что же касается названия Великая Русь, то оно появляется гораздо позже — в середине XVI в. Довольно быстро название Малая Русь из сугубо церковного приобретало и политико-территориальное звучание. В грамоте 1335 г. галицко-волынского правителя Юрия II используется титул Князь всей Малой Руссии (в латинских грамотах Dux totius Rutenia minorum). Co временем обозначение Малая Русь начинает отождествляться с понятием Украина, и оба названия становятся территориальными синонимами».

Вся эта дележка древнерусского наследия не так страшна для украинцев, поскольку сами украинцы перестали быть русинами и считать свою землю Руськой всего лишь в ХІХ в., проиграв борьбу с российской монополией на это слово. Россия же стала таковой официально лишь в 1721 г., перестав быть изначальной Московией; само слово «Россия» до того существовало лишь в книжно-официально-помпезном варианте — возникает оно в православной переписке в XV в. как греческое книжное название Руси. Известно, что для византийцев-греков вообще «Русь» выговорить было сложно, писалось «Рос», это слово воспринималось изначально по аналогии с упомянутым в Библии (не русским) народом «Рош». Производное для названия страны из «Рос» в «Росия», «Россия» вполне понятно. «Книжность» и «иностранность» слова «Россия» заметны хотя бы в том, что этнические русские называют себя «русскими», а не «россиянами». Последнее слово не было обыденным до начала 1990-х. До этого были «русские» и «другие национальности». Сейчас это понятие является термином для называния всех граждан России, не только русских. Нельзя сказать «россиянин удмуртского происхождения», поскольку удмурт-«россиянин» уже по определению. Такие уточнения могут относиться только к слову «русский» (Лермонтов — русский шотландского происхождения). Значит «Россия» — удобное слово, которое можно растянуть на любое по параметрам и происхождению сообщество людей.

«Запасные» понятия, такие как «Россия» в сравнении с «Московией», начинают жить, если предыдущие не удовлетворяют. Петр Первый в своей роли «герра Питера» и строителя внешне европеизированной империи, как известно, крайне не любил Москву и все, что с ней связано. Бояре, бороды, кафтаны — все не как у приличных людей. Победа над Швецией позволила утопить конкретную архаику Московии в церковно помпезных абстрактных понятиях «Россия» и «Российская империя», да и связать это все с новой столицей-символом Санкт-Петербургом. Мы не должны забывать, что эпический и помпезный стиль изложения панегириков, хвалебных од и государственных деклараций в православном пространстве XVII–XVIII вв. осуществлялся в а-ля церковнославянском «высоком штиле». Посему абсолютно чужое Древней Руси слово «Россия» уже в начале и середине XVII в. активно использовалось в просвещенных кругах киевской церковной учености, в частности в панегириках и торжественных стихах ректоров, профессоров и студентов Киево-Могилянского коллегиума, церковных иерархов. Просто выпендривались, что знают греческий язык.

Потом эти бывшие студенты, типа Феофана Прокоповича, поедут в Московию исправлять богослужебные книги, реформировать церковное устройство, модернизировать образование, обосновывать в своих трактатах «правду воли монаршей» — в общем, карьеру делать. Хорошее образование позволяло возводить сии сложные идеологические конструкции, равно как и помочь великому государю Петру Алексеевичу найти замену старому названию страны, которое использовалось во всей внешнеполитической документации («московские люди», «государь московский» и т. д.), но портило имидж своим весьма азиатским для европейцев стереотипом «Московии» как варианта «Татарии». Церковные круги были в Московском государстве, как и в Европе до Ренессанса, наиболее образованными и оперирующими «высокими понятиями». Поэтому образованный лучше российских коллег киевлянин Феофан Прокопович и придумал всю штуку с провозглашением в 1721 г. Российской империи и объявлением Петра I «отцом Отечества» — как римских цезарей.

Легкость обращения киевских церковных деятелей и образованных людей со словом «Россия» было очевидным для их столь же образованных современников. Хорошее образование, видимо, позволило Богдану Хмельницкому при торжественном въезде в Киев в январе 1649 г. не испугаться студентов Могилянского коллегиума, которые его приветствовали в торжественных стихах и от имени «России» (сохранились тексты). Во всяком случае, ученая православная поэзия этого круга в 1649 г. в приложении к казацкому реестру сообщала (за пять лет до воссоединения с Россией), что «С сынов Владимировых Россия упала, С Хмельницких при Богдане на ноги встала». Очевидно, что Россию киевские интеллектуалы XVII в. размещали явно не там, где она сейчас находится, а отождествляли ее с территорией вокруг Киева, т. е. нынешней Украиной. Но они не считали ее «Россией» в том смысле, какой вкладывают в это слово последние триста лет. Они все же имели в виду исконную Русь, но с эдаким гиберболическим вывертом.

(обратно)

15. «Сахаровщина»: о комплексах неполноценности в новейшем изложении российской истории

Прочитав выше по тексту мое обширное обращение к советскому учебнику, читатель мог бы возразить, что, возможно, сейчас в изложении истории уже многое изменилось. Посему обратимся к современности. Это поучительно.

История каждого народа имеет определенные территориальные и хронологические рамки, обычно определяемые временем возникновения и масштабами распространения своего героя. Если говорить об истории стран (по сути государств) — то это еще более существенно. Хотя бывают и парадоксы, и странности. Мы помним, что школьная и вузовская «история СССР» начиналась с палеолита, хотя СССР существовал лишь с 1922 г. Но, в принципе, она содержала в себе совокупное наследие всех вошедших республик, хотя мера представленности последних весьма отличалась. В основе лежала история Древней Руси, Московского государства, Российской империи и Советской России с вкраплениями событий из истории «добровольно вошедших» в этот конгломерат народов: украинцев, армян, грузин, народов Прибалтики и Средней Азии. Единственное исключение представляло собой отсутствие истории поляков и финнов, которые так и не закрепились в составе империи и в орбиту СССР уже попали как представители «братской социалистической страны» или приемлемые нейтралы. История Украинской ССР, преподававшаяся факультативно (как краеведение), излагала в том же духе: все, что происходило в прошлом на территории УССР, территориально оформившейся с 1919 г. по 1954 г.

После 1991 г. этот принцип хронологии и территории в изложении истории в независимой Украине сохранился. Изменилась лишь информационная наполненность и трактовки событий. Для нормативной «истории Украины», которая по преимуществу является сложной историей народа, назвавшегося на одном из этапов своего долгого пути «украинцами», этот формат подачи выглядит вполне естественным[29]. От славянских племен начинаются предки нынешних украинцев, а дославянский период истории — это история земли, на которой ныне проживают граждане Украины. На чужие земли украинский учебник не замахивается, кроме тех случаев, когда речь идет об автохтонных украинских землях, которые оказались теперь в составе соседних государств. Например — Холм, столица Галицко-Волынского государства, ныне — в Польше. Надо ли изучать «доукраинский период» в Украине? Надо, а то как пояснить, например, наличие у нас древнегреческих колонн Херсонеса? Даже венгры, пришедшие в Венгрию в ІХ в., учат и предшествующий период — у них тоже есть античные руины и прочее древнее наследие.

Иная ситуация с историей России. Взять, например, учебное пособие для студентов гуманитарных вузов История России с древнейших времен до начала ХХІ в. Под редакцией академика А. Н. Сахарова. — Москва, 2006: внушительный том (почти 1300 страниц), созданный в Институте российской истории РАН. Мы можем этот текст считать если и не «официальным», то научно «каноническим». В нем сказано то, что считается необходимым сказать ведущими российскими историками. Начинается труд с главы «Древняя Русь» и посвящен (что понятно) истории государства киевских князей. Территории нынешней России здесь касается 9 страниц из 150 (параграфы «Господин Великий Новгород» и «Владимиро-Суздальское княжество»), если не считать нескольких слов о появлении государства (Рюрик со товарищи) и о существовании племен словен, кривичей и вятичей, поминания разных мест в контексте межкняжеских конфликтов. В следующем разделе («Северо-Восточная Русь») излагаются события, начиная с Батыева нашествия, но касаются они уже исключительно тех территорий, где зародилась нынешняя Россия. Далее, что естественно, речь идет о «Создании русского национального государства со столицей в Москве» (раздел 3). Мне вполне понятен переход от раздела 2 к разделу 3, но остается загадкой «российский» смысл раздела 1 и перехода ко второму. Несколько столетий истории России явно происходят вне ее территории, а то, что было непосредственно в пределах той страны, истории которой посвящен учебник, как будто вторично и не вызывает интереса. Мне кажется (хотя, может, это и наивно), что все-таки в период ІХ-ХІІІ вв. на немаленькой территории от Дона до Тихого океана все же что-то происходило и жили какие-то люди. Причем, что немаловажно, эти люди являются предками тех десятков народов, которые живут в нынешней Российской Федерации.

К Руси я еще вернусь, но есть и более загадочные вещи: например, рассказ о Трипольской культуре (с. 14–15), которую мы уже вспоминали выше. Если «Русь» все же пребывает в некой связи с нынешними русскими и Россией, то при чем здесь проживавшие на территории Румынии и Украины трипольцы времен энеолита? Об их связи даже со славянами вряд ли можно говорить, а если брать географию, то до России их поселения точно не доходили. Причем автор (А. Н. Сахаров) поминает их в контексте индоевропейцев (что весьма сомнительно) и настаивает на их исключительно мирном характере (что тоже неправда). Ну да ладно, но все это на фоне почти полного умолчания о предках нынешних российских народов (полстраницы о том, что еще есть другие языковые семьи, кроме индоевропейцев на с. 16) и тех весьма развитых археологических культурах, которые они оставили. Одни степи Евразии, памятники и государства кочевников чего стоят, Пазырыкские курганы и мумии Горного Алтая! А о них — ни слова. Хотя нет — они (кочевники, а не курганы) возникают в параграфе «Первые нашествия», части главы «Происхождение славян. Их соседи и враги». Ответ получается простым: о предках всех нынешних россиян, кроме русских, не имеет смысла говорить, поскольку это враги славян. Как дополняют этот тезис автор, противостояние с этими врагами «замедляло общее развитие Восточной Европы, которая вставала на пути кочевников и защищала тем самым Запад» (с. 18). Мало того, что «враги», так на них еще и лежит вина за отставание некой «Восточной Европы» от неблагодарного «Запада», который там у себя, видимо, процветал за счет славянских страданий. Хотелось бы спросить также: а кто же защитил «Запад» от гуннов, авар, венгров, монголов, которые проскакивали «Восточную Европу» без остановок или без особых проблем? Батый остановился на Адриатике и поворотился вспять лишь потому, что надо было принять участие в разделе наследства в Монголии. Почему славяне вдруг не исполнили свою историческую миссию «защитить Запад», чтобы потом проклинать его «неблагодарность»?

Оказывается, что из-за своей деструктивной функции в истории русских история татар, которых в России все-таки несколько миллионов, не заслуживает на изложение в учебнике по истории их страны. Они возникают лишь как «враги», с которыми борются. Поэтому Золотая Орда фигурирует лишь в контексте борьбы с ее «игом», а Казанское, Астраханское и Сибирское ханства возникают лишь на последней странице своей истории — в момент покорения Московским государством которое, понятно, не «захватывало», а по сути справедливо мстило за предшествовавшее иго. Почему бы теперь России не напасть на Монголию? Башкиры возникают лишь для того, чтобы их восстание было подавлено петровскими войсками. Не встретить в книге ни хоть сколько-нибудь внятной истории ни Волжской Болгарии, ни Хазарии и других тюркских каганатов, ни Великой Перми и народов Поволжья и Сибири. Неплохо бы хотя бы объяснить — почему.

Притом оценки разных народов в книге весьма специфичны: они опираются на идеи очевидного превосходства одних народов и культур над другими и, соответственно, их разной (очевидно, положительной или негативной) роли в истории. Данный подход обычно справедливо именуется шовинистическим или колониалистским. «Варвары-кочевники (речь идет о сарматах. — К. Г.) не подтягивались до высокого тогдашнего уровня северных земледельцев или греческих мореходов, ремесленников и торговцев, а старались их свести до своего уровня» (с. 20). Мы наблюдаем в труде весьма авторитетных авторов явную установку на то, что оседлые земледельцы априори выше по своему культурному уровню, чем любые кочевники, а посему несут некую цивилизующую миссию. Можно подозревать, что читатель изначально подготавливается к тому, что будущая Российская империя (представляющая земледельцев-русских) будет нести своим колониям более высокую культуру и цивилизацию. Хотя в данном конкретном случае «северные земледельцы» (видимо, автор подразумевает под ними праславян) досарматского и сарматского периода отнюдь не потрясают высотами цивилизации — это если хоть как-то доверять археологам. Но наши авторы считают нужным добавить, что из-за нападения сарматов «восточным славянам (так в тексте. — К. Г.)… во многом приходилось начинать все сначала — осваивать земли, строить свои поселки» (с. 20). Мы воочию наблюдаем некий комплекс исторической неполноценности: славяне трудолюбиво рвутся к высотам цивилизации, но их все время «опускают» до «своего уровня» всякие кочевники. А в это время кто-то (наверное, «Запад») нежится в комфорте и прогрессирует гораздо успешнее. Вот если бы не всякие опускавшие нас «отсталые», мы бы уже таких высот достигли… Похоже, авторам (или, по крайней мере, редактору труда) такой «истории России» крайне досаждает некая «отсталость» (то ли восточных славян, то ли России) и им хочется извечное историческое кивание на «трехсотлетнее татарское иго» применить еще к нескольким историческим эпохам — вплоть до сармат. (Последние, кстати, тоже лет триста господствовали в Причерноморье.) Чем больше было в истории подобных «опусканий», тем понятнее и оправданнее нынешние «отдельные недостатки». Конечно же, теперь понимающий читатель даже ватерклозет в современной России сочтет рекордным достижением инженерной мысли сотен поколений предков, боровшихся против зловредных опускающих кочевников, а все достижения Запада — незаслуженными дарами провидения, искупленными славянской кровью, — так же, как и победа над фашизмом. И здесь уже мелочью покажется то, что относительно времен сарматов современные ученые не могут с большой определенностью сказать даже, где именно предки славян тогда находились, а уж до появления упомянутых «восточных славян» надо было подождать еще лет семьсот-восемьсот (они возникли в результате великого расселения славян VI–VII вв. наряду с западными и южными). Меня это смущает не только из-за навязчивых идеологических установок автора (или коллектива), но в том смысле, что фактическая история (даже без каких-либо оценок) в этом тексте начинает просто исчезать перед закомплексованным бредом. Поэтому на фоне удревнения восточных славян на семьсот лет меня уже не удивляет высосанная из пальца мысль о том, что гетман «Мазепа утвердил новое знамя для своих сторонников — желто-голубой флаг, который по цветам повторял знамя шведского королевства» (с. 394). И это — опять же из-под пера самого уважаемого редактора книги — член-корреспондента РАН А. Н. Сахарова. Хотя историкам даже неизвестно, был ли у Мазепы после перехода на сторону шведов в 1708 г. вообще какой-нибудь флаг, а уж тем более — какого он был цвета.

Есть в книге проблемы не только с историей, но и с географией. Сообщая, что название «анты» по-ирански означает «жители окраин», авторы указывают, что именно таковыми были древние восточные славяне «по отношению к иранским племенам, жившим в юго-восточной части России» (с. 24). Если речь идет о юго-восточной части европейской России (я не говорю об азиатской), то это район Самары или Саратова, который от антов Поднепровья весьма далек. Но, исходя из контекста (где тогда обитали иранские народы — соседи антов), возникает ощущение, что тогда Россия, видимо, находилась где-то в районе Среднего Поднепровья. И подобное допущение не является моей вольностью: напоминаю, что на протяжении более чем ста страницах в первом разделе истории России излагаются события, происходившие в основном вне России, а именно — на территории нынешней Украины. Может, тогда она была частью России? Но вроде как на протяжении Средневековья это была Русь, которая свой политический и религиозный центр до распада имела в Киеве, а не в Суздале. Однако авторы считают этот огромный объем событий неотъемлемой и основной частью истории России ІХ-ХІІІ вв., хотя по логике вещей к истории России в данном случае должна относиться лишь история словен новгородских, части кривичей, вятичей, Новгорода, Суздаля, Ростова, Мурома и Владимира-на-Клязьме. Я при этом, конечно, не призываю совсем опустить киево-русскую историю (это было бы глупо), ибо без Киева сложно понять происхождение будущей России, но не только же Киев был?

Для авторов гораздо более существенна, чем какой-то там далекий «Северо-Восток», деятельность князя Кия, жизнь приднепровского племени полян да и вообще все происходящее в Киеве. Напомню, что Новгороду и Ростову-Суздалю посвящено всего 10 страниц. Может быть, как-то это все следовало бы пояснить? Что корнями российская государственность через Московское государство и Владимиро-Суздальское княжество уходит к Древней Руси и государству Рюриковичей? И излагать в этом ключе? Ведь ничто не мешает французам и немцам подробно излагать события империи франков, от которых ведут свою государственность и те, и другие. Но безоговорочная монополия на франкское имперское наследие существовала только в нацистской Германии. И поскольку вышеупомянутое пояснение отсутствует, то читатель пребывает в убеждении, что Русь приднепровская (именно в Среднем Поднепровье она находилась в восприятии тех же жителей Суздаля) — это Россия, а если посмотреть на последующую историю, то совершенно непонятно, почему она перестала ею быть. Может, авторы считают, что Киев — это до сих пор Россия? Или что Русь, Московское государство и Российская империя — это одно и тоже историческое образование? Между ними существовала преемственность, но монополии тут быть не может, ибо такая позиция выбрасывает за борт современных украинцев, белорусов, частично литовцев, — а это несет очевидные политические выводы для современности и позволяет говорить о политическом заказе для подобного рода трактовок.

Во многом и понятно, почему так интересен Киев даже просто исторически. Если брать центр современной России — вокруг Москвы, то просто славяне добрались туда поздновато, что авторам, видимо, неприятно признавать, а местные финно-угорские народы почему-то не вызывают у них симпатии (а почему? Как-никак — родственники и предки). При описании расселения восточнославянских племен накануне образования Древнерусского государства указано, что «в чащах междуречья Оки, Клязьмы и Волги жили вятичи, в землях которых главными городами были Ростов и Суздаль» (с. 28), но здесь речь идет (как поминает сам автор) о VIII в., когда на Волге никаких вятичей еще и в помине не было, они лишь двигались туда, добравшись до великой русской реки в Х в. Хотя в изложении получается, что все племена уже как бы заняли «максимальные» позиции. Правда, ниже по тексту пришлось указать, что «Ростов был поначалу главным поселением мери, а Белоозеро — веси» — угро-финских племен. Так что «невнимание» к землям Центральной России (если не считать таковой по странной логике авторов Киев) объясняется отсутствием там до поры до времени славян. «Ученые считают, что название Москва также восходит к финно-угорском языку» (с. 29). Да, считают. Поскольку вятичам пришлось «расселяться», то авторы не преминули указать, что к западу от полян также «расселились волыняне и бужане». Заметим, что земли Волыни по любым теориям находятся в пределах изначальной прародины славян, потому волыняне могли там разве что «оформиться» как «племя волынян», но вот расселяться им там не было никакой нужды. Разве что они оттуда уходили, а потом вернулись. Но об этом история умалчивает.

Обратной стороной вынужденного отставания славян от Запада должна быть их тормозимая врагами очевидная талантливость. Поэтому, говоря о Среднем Поднепровье, патриотичный славянский автор пишет: «Восточные славяне прекрасно знали наиболее удобное время тех или иных полевых работ и сделали эти знания достижением всех здешних земледельцев» (с. 30). Редкая по своей оригинальности мысль, поскольку окромя самих восточных славян, других земледельцев в Среднем Поднепровье не наблюдалось… Видимо, поэтому авторы и забыли назвать этих благодарных учеников. Но раз уж славяне так точно знали, когда что сеять и убирать (они и их предки в этих климатических условиях занимались земледелием уже с пару тысяч лет — имели опыт), то должны же они были кого-то просветить? Но через пару страниц автор почему-то опять начинает оправдываться: «Так, восточные славяне оказались по темпам хозяйственного, общественного, политического и культурного развития на среднем уровне. Они отставали от западных стран — Франции, Англии. Византийская империя и Арабский халифат с их развитой государственностью, высочайшей культурой, письменностью стояли для них на недосягаемой высоте, но восточные славяне шли вровень с землями чехов, поляков, скандинавов, значительно опережали еще находившихся на кочевом уровне венгров, не говоря уже о кочевниках-тюрках, угро-финских лесных жителях (а как же обитающие «в чащах» вятичи? — К. Г.) или живущих изолированной и замкнутой жизнью литовцах». Слава Богу, хоть кто-то был более «бескультурным», хотя заметим, что большая часть восточных славян в Средние века жила довольно изолированной и замкнутой жизнью.

И еще об «историческом патриотизме» в истории России. Касаясь возникновения названия «Русь», автор даже не допускает мысли о том, что это неславянское слово (хотя это неопровержимый факт). Пустившись в рассуждения о том, что слово «русы» (а его вообще нет в древнерусских источниках), скорее всего, обозначает русых людей (а известно, что многие русские — русые), автор никак не может согласиться с мнением Нестора Летописца (целиком доверяя ему в других моментах), что это скандинавы-варяги. Последние на всякий случай называются «легендарными и не разгаданными до сего времени» (с. 35). Это все равно, что писать о «легендарных и не разгаданных до сих пор викингах». Если относительно реальности фигуры Рюрика или о факте «призвания варягов» можно еще спорить до бесконечности, то уж о том, кто такие варяги вообще, у историков никогда не было никаких сомнений — это скандинавы. Хотя на с. 50 тот же автор абсолютно спокойно пишет о том, что Владимир из Новгорода бежал «к варягам» и там же «нанял отряд варягов». Но не пишет, что бежал Владимир к варягам именно в Швецию, а не в какую-то Южную Балтику, которая ему, очевидно, симпатичнее (там были славяне).

В крайне путаном изложении о миграции этнонима «Русь» появляется ценная мысль, что потомки русинов и русов живут «до настоящего времени на Балканах, в Германии… под своим собственным названием “русины”, т. е. русые люди в отличие от блондинов — германцев и скандинавов и темноволосых обитателей юга Европы». Умолчу о загадочных русинах в Германии (там из славян живут только лужицкие сербы), но банальное ученическое знакомство с антропологией (даже в российских учебниках) скажет нам, что славяне по пигментации волос светлее на севере и темнее на юге, в основном не отличаясь цветом волос от соседей других национальностей той же широты, — на севере Европы, в Центре ли или на юге. Что ж до русинов южной Европы — то это мигранты с юго-западных земель нынешней Украины (Галиция и Карпаты), где в ХІІІ в. закрепилось самоназвание «русины», просуществовавшее до конца ХІХ в. Но та же антропология нам скажет, что русоволосость отнюдь не является доминирующей среди галичан или закарпатцев. Название говорит всего лишь об их происхождении от древнерусского населения и стабильности названия «Русь» (Руськое воеводство и т. д.) для юго-западной Украины. Компетентный автор не мог не упомянуть о «норманнской теории» происхождения Русского государства. Указав на ее полную беспочвенность, он уточняет (чтоб ее окончательно похоронить), что «эта теория нередко использовалась на Западе в периоды противостояния нашей Родины и ее западных противников» (с. 36). То есть быть «норманистом» — просто служить врагам России. И, естественно, нельзя было не упомянуть о культурном и политическом отставании Скандинавии от славянских земель, что просто бы не позволило викингам что-то у нас создать. Правда, это не помешало отсталым скандинавам тогда же основывать государства в Британии, Ирландии, Нормандии, Сицилии. Автор постоянно настаивает на том, что варяги пришли с южного побережья Балтики, т. е. от братских славян. Но это же ведет буквально к тому, что Русь основали поляки. Это же тоже непатриотично… Далее пишется, что Новгород и Киев стали называть себя Русью — «северной и южной». Никогда никто в древней Руси не употреблял выражения «Северная Русь» и «Южная Русь».

Касаясь в своем рассказе все-таки некоторых будущих российских территорий и описывая, как представители ростово-суздальского боярства убили князя Андрея Боголюбского, автор вдруг делает глобальный вывод: «События во Владимиро-Суздальской земле показали, что центр политической власти окончательно переместился с юга на север Руси» (с. 137). Мысль свою он при этом никак не поясняет, хотя ее истоки откровенно неясны. Того же князя Андрея касается рассказ о том, что в своей борьбе с боярством он опирался на города, и это был тот же процесс, что и в Западной Европе (ух ты: как на Западе!). Правда, известно, что крупные вечевые города Боголюбский откровенно не любил и игнорировал, и свою резиденцию Боголюбово он построил специально, чтобы не зависеть от воли порой чрезмерно самостоятельного Владимирского вече. Дальнейшее изложение тоже отличается оригинальностью. «Хотя Господин Великий Новгород» не подвергся нашествию, но и он был вынужден признать власть Батыя» (с. 163). Здесь упущен момент, что признать Батыя заставил новгородцев великий русский герой князь Александр Невский, об этом автор стыдливо умалчивает. У него Батый ухитряется захватить столицу Венгрии Будапешт, возникший в 1867 г. административным объединением трех меньших городов — Пешта, Обуды и Буды.

И вообще, неплохо бы хоть указать, когда появилось само слово «Россия». В любом украинском учебнике мы встретим хотя бы факт первого упоминания слова «Украина» — 1187. А здесь мы как-то теряем момент, когда заканчивается «Русь» и начинается «Россия». Возможно, автору просто не хочется этого делать — ведь опять окажется, что слово «нерусское», правда, теперь уже греческое?

В общем, мы пробежались лишь по паре первых разделов книги, написанной ведущими российскими историками из ведущего академического института российской истории. Может быть, достаточно, читатель? Если уж кто и может написать «общую историю», по поводу интерпретации которой в Украине столько возмущения сейчас слышится из Москвы, то лишь ведущие научные институции обеих стран. Но как можно создавать какую-то «общую историю» с теми, кто даже свою историю излагает как бредовую путаницу отдельных фактов вне контекста, сокрытия неудобных, комплекса исторической неполноценности, славянского (или великорусского) шовинизма, игнорирования нерусских народов, колониалистских установок и «исторической и агрессии» на нероссийские земли? Пусть сначала хоть обнаружат Россию на карте… — это же все-таки история России. Хотя последнему есть простое объяснение, на с. 20, в начале главы «Другие народы на территории России в глубокой древности» (я тут не обращаю внимание на термин «другие народы»):

«В те далекие времена формируются не только племена, которые впоследствии превратились в восточных славян, а в дальнейшем дали начало трем славянским народам, в течение долгих времен населявших Россию, — русскому, украинскому и белорусскому».

Видите? И российского (не только советского) учебника ларчик просто открывается: просто не было ничего, кроме России. Поэтому уже нет нужды писать «общую историю Украины и России» — она тут уже написана. И называется она «история России».

Итак, сравнив творчество советского и постсоветского российского авторов, мы можем заметить, что концепция действительно изменилась. В советском учебнике по возможности игнорировалось все, могущее подвергнуть сомнению первенство Москвы в «воссоединении русских земель». Он концентрировался на доминирующей роли будущих великороссов. Не знаю, могу ли считать А. Н. Сахарова «постсоветским автором», ибо большую часть своего научного роста и карьеры он осуществил в советскую эпоху, но его концепция уж точно иная. Он не задается целью в изложении древнерусского периода как-то поднять роль будущей

России — он просто считает «Россией» все, всю Русь, во всех ее составляющих. Не могу сказать, что это прогресс, с учетом нынешних постсоветских реалий. И если в советском учебнике потенциальная Украина хоть как-то подразумевается, то в этом, российском, — уже нет.

(обратно)

16. Где ты, Русь? Спектр российской исторической правды для школьников

Как указывалось в начале предыдущего раздела, речь шла о пособии для студентов. Но в вузы попадают не все юные граждане, поэтому уместно поинтересоваться: а как дела в школе? Приятно отметить, что А. Н. Сахаров уделил внимание и среднему образованию: «История России» для 10 класса, период с древнейших времен до конца 17 века (серия «Академический школьный учебник», М., 2007). Можем сравнить подходы для разных аудиторий.

В основном — все то же самое и теми же словами. Трипольская индоевропейская культура — в наличии, правда, здесь уже есть уточнение, что не все ученые считают трипольцев индоевропейцами. О неславянских народах и их достижениях в основном умалчивается. От сармат пострадали уже не «восточные славяне», а «праславяне». Хоть начали ошибки исправлять: в школе, в отличие, от Академии наук, за этим, наверное, следят. Фразы об «опускании» славян кочевниками и о вынужденном отставании в развитии первых исчезают. Относительно антов исчезают назвавшие их иранцы «юго-восточной России». Пункт «Славянский вождь Кий. Основание Киева» без изменения содержания переименован в вариант «Славянский вождь Кий. Славяне на берегах реки Волхов». Такое впечатление, что кто-то указал уважаемому автору на необходимость хоть как-то упоминать земли нынешней России, что он и делает, правда в основном в названиях пунктов. И особо заметный бред после «школьной редакции» исчезает, хотя не весь. Вятичи оказываются в расплывчатых «истоках Волги» вместо конкретного «междуречья Оки, Клязьмы и Волги». В параграфе о «Появлении государства у восточных славян» вдруг наряду с названиями «Русь» и «руссы» появляются напрочь отсутствующие в пособии для вузов «русины». Исчез рассказ о том, как восточные славяне неизвестно кому передали навыки земледелия в Среднем Поднепровье. При описании споров норманистов и антинорманистов автору пришлось все же заметить, что первые норманисты не были врагами русского народа, а пытались «возвысить» династию Рюриковичей. В отличие от вузовского пособия, в школьном учебнике даже есть указание на последние публикации современных продолжателей этих споров.

От идеи про то, что «Русь» — это от «русых» и от западнославянского происхождения варягов, автор все же отказаться не смог. Добавлена ценная мысль о том, что среди славян V–VI вв. «было немало племен с названиями «руссы», «русины»» (с. 54). Это — несомненно, новое слово в науке, но вряд ли оно будет принято специалистами по этому периоду. Отсутствуют нудные посыпания головы пеплом по поводу «уровня развития» Руси по сравнению с другими странами. Видимо, редактор был более оптимистичен (или считал, что лучше не сравнивать). Как и в пособии, указывается, что «с точки зрения общеисторического развития политическое дробление Руси — закономерный этап на пути к будущей централизации страны и будущему экономическому и политическому взлету уже на новой основе» (с. 110–111). Можно понять, что автор не видит никаких иных перспектив для наследников Руси, кроме как по любому быть объединенными неким будущим «централизатором» «на новой основе» (в пособии — «цивилизационной основе»). Кого и в какое время имеет в виду А. Н. Сахаров — неясно, хотя предполагать, конечно, можно. Хотя… Если «новая цивилизационная основа»?.. Возможно, имеются в виду наследники Юрия Долгорукого, при которых Северо-Восточная Русь «прочно заняла ведущее место среди других русских земель». Тезис несколько спорный, если автор склонен оперировать пространством Руси от Волги до Карпат.

Батый прерывает свой поход на Запад, потому что его войско было «слишком ослаблено», хотя известно, что причина заключалось в другом. Поминается, что Литва давала защиту многим русским землям от Орды, но конкретные события и битвы не упоминаются — видимо, надо было подождать Дмитрия Донского и Куликовскую битву. Потом, когда укрепляется Московское государство, про литовскую «защиту» уже забыто, и речь идет о «русских землях, захваченных Литвой». Часть, которая в пособии называется «Создание русского национального государства со столицей в Москве», в школьном учебнике уже оформлена как «Образование единого государства — России». Видимо редактора тоже, как и меня, заинтересовало: а когда же в «истории России» возникает сама Россия? Скрепя сердце, уточнили. Но упрямый автор вместо «российского государства» любит всегда писать «русское», которое у него в пособии (как уже поминалось) является «русским национальным», а в учебнике — почему-то «русским многонациональным» (с. 188, период — тот же). Так каким оно все-таки было — это «русское государство»? Политкорректный редактор напомнил о существовании «других народов»?

Не упоминая ранее нигде о древнерусской народности, автор вдруг в XV в. обнаруживает «складывание великорусской народности». А раньше кто был? А затем (внимательней!) «начинается отделение от нее [великорусской. — К. Г.] других частей бывшей единой древнерусской народности» (с. 189). «В результате ордынских нашествий и захватов литовских, польских, венгерских правителей шло формирование украинской (малороссийской) и белорусской народностей» (с. 190). Интересны пути формирования народностей у А. Н. Сахарова. Вот великорусская, например, образуется в результате наличия «общих задач в борьбе за национальную независимость с Ордой, Литвой и другими противниками, традиций, идущих из времен домонгольской Руси, стремления к единству» (какие молодцы), а вот украинская и белорусская — лишь в результате «ордынских нашествий и других захватов». Т. е. одни — крепкие активные ребята, а другие — некая пассивная масса. Хотя активней боролись с «ордынскими нашествиями» отнюдь не в области «великорусской народности» и отнюдь не там больше всего ощущались «традиции домонгольской Руси». Вспомним, что до прихода монголов Северо-Восток даже «Русью» никто не называл. Интересен факт, что украинцы и белорусы отделялись от великоруссов — хотя проще было бы сказать, что древнерусская народность распалась на тех и на тех. А в изложении А. Н. Сахарова веет украинским сепаратизмом и «старшим братом». Приятно, что (видимо, по просьбе редактора) автор был вынужден добавить пункт «Нерусские народы» (две страницы, с 310-й по 312-ую). Мелочь, а приятно. Нашлось им таки достойное место в истории России.

Дальше? Получил некую льготу гетман Мазепа, ибо был упомянут только в двух предложениях: как вступивший в сговор с врагом и как бежавший после Полтавы. Обошлось без «предательства». Интересной идеи о происхождении украинского знамени от шведского уже нет. А вообще, чувствуется, что национальный вопрос и всякие народности Российской империи автора мало интересуют. В истории ХІХ в. в одном предложении упоминается польское восстание 1830–1831 гг., а о столь же кровавом восстании 1863 г., определившим осознание в Российской империи «национального вопроса», — вообще ни слова. Видимо, в империи не было проблем с национальностями: они попадают в изложение лишь по случаю их присоединения в главах, посвященных «внешней политике», после чего исчезают и во «внутренней политике» уже не обнаруживаются. Ау! Где вы, народы «многонациональной России»?

Ну да ладно. Бог с ним, с член-корреспондентом А. Н. Сахаровым. Устал кандидат наук русофоб К. Ю. Галушко огульно критиковать просветительские труды метра. Тем более что в России — плюрализм мнений, и посему — не одними книжками А. Н. Сахарова выстлан путь российской молодежи к глубинам исторического знания. Поехали дальше. Дежурные «больные темы» мы уже выяснили, поэтому я буду более краток.

Н. И. Павленко, И. Л. Андреев, Л. М. Ляшенко. История России с древнейших времен до конца 19 века. 10 класс. — М., 2007. Если читатель не забыл мой раздел о «забытом» столетии украинской истории, то я готов его поздравить: мы снова встретились с Н. И. Павленко. Поэтому неудивительны повторы текстов 1989 г. в 2007 г. Хотя в целом учебник весьма основательный, вдумчивый и толковый. В этом он явно будет «посильнее» учебника моего любимца А. Н. Сахарова, хотя для школы порой может быть и сложноват. Авторы не ударяются в бесплодные поиски варягов и русов — нескандинавов. Вятичи размещаются не в «истоках Волги», а на «Оке и ее притоках». Есть пункт «Соседи восточных славян» — не «враги». С соседями не воюют, а «общаются». Есть финно-угры, «поселившиеся на Русской равнине еще до появления славян», — это хорошо. Кочевники воспринимаются спокойно, их отношения с русскими княжествами состоят не только из враждебных разрушительных набегов. Неизбежная древнерусская народность возникает в пункте о «Культуре Древней Руси». Утверждается:

«Развитие древнерусской культуры неразрывно связано с возникновением единой древнерусской народности. При этом основанием ее формирования служила не столько этническая общность, — Русская земля объединила разные племена и этносы, между которыми наблюдались большие различия, — сколько единые литературный язык, вера, система духовных ценностей, утверждавшиеся в процессе христианизации, культура в целом» (с. 32).

Можно почти согласиться с авторами, но: «признаки» древнерусской народности делают ее настолько расплывчатой, что понятие «народность» здесь становится каким-то лишним. (Я сам не сторонник употребления термина «народность» (хоть древнерусская, хоть украинская) — в виду его научной бессмысленности.) Есть некая общность, есть «земля», но «разные племена и этносы» не могут составлять одну народность, ибо «народность» предполагает этническую целостность.

Распад Руси на уделы воспринимается авторами без особого душевного надрыва, ибо: «…земли, объединенные в своеобразный “суперсоюз” племен — Древнерусское государство, — не были прочно экономически и социально связаны, распад оказался неизбежен» (с. 37). О запрограммированности распавшейся «древнерусской народности» на будущую «централизацию» не говорится. Понятно, что «распад не означал утрату всех связей». Согласно традиции учебника 1989 г. (который был «российскоцентричен»), авторов больше интересует Северо-Восточная Русь и Новгород, — но для истории России это уже вполне естественно и понятно. Зато упоминается, что Галицко-Волынское княжество просуществовало до середины XIV в. (ура! исправились!).

Констатируя некую провинциальность Северо-Востока по отношению к Югу («медвежий угол»), авторы компенсируют это тем, что рождают термин «Залесская Русь», но который приписывают не себе, а «сознанию [тогдашних] жителей Поднепровья». Не было у них такого в сознании. Замечу: я не придираюсь, а лишь пытаюсь показать, как происходит вольное обращение с разными названиями и терминами, а выводы о его причинах и намерениях, вольных или невольных, здесь можно делать и без моей подсказки. Когда во Владимир переносится «столица», то в отличие от 1989 г. она переносится не из Киева, а из Суздаля (т. е. столица княжества, а не Руси), что не может не радовать. Говоря о «борьбе с экспансией Запада», уже равной мерой отмечены и литовцы Миндовга, и Даниил Галицкий. Псков уже пребывает в 1242 г. в «союзном договоре с Ригой», а не захвачен немецкими феодалами. Александр Невский и Чудское озеро есть, однако его первой хрестоматийной Невской битвы 1240 г. — нет. А вот это уже сильно. Даже без объяснения причин. Неужели святой лик Александра Невского начинает меркнуть? Он (Александр) просто «соперничает» с братом Андреем, который был противником Орды, в то время как у А. Н. Сахарова Андрей борется против Орды исключительно из зависти к славе брата Александра. Не от какого-нибудь там «патриотизма», — а вот Александр, отдавший монголам незавоеванное ими, — настоящий национальный герой. Правда, проблески «сахаровщины» встречаются и здесь. Уважаемый метр любит сравнивать «уровень развития» Руси и Запада. Н. И. Павленко с соавторами пишут:

«Русские княжества “стартовали”, несомненно, с более низкого уровня экономического развития, чем европейские страны в период образования национальных государств. Это значит, что участвовавшие в борьбе за политическую гегемонию русские князья должны были восполнять недостаток материальных ресурсов сосредоточением в своих руках огромной власти. Эта власть была призвана компенсировать экономическую недостаточность, изымая и направляя значительную часть общественного совокупного продукта на общенациональные цели» (с. 56).

Ну далась вам эта национальная централизация! Все в погоне за схемой развития Западной Европы, равнение — на Запад. Может, так и нужно (хотя и там не все ясно с этими «национальными государствами»), но утверждалось же в книге ранее, что «из восточной окраины европейского мира русские княжества превратились в западную окраину Золотой Орды» (с. 51). Может, и вектор несколько сменился: если внешне похожие цели достигаются заметно разными средствами, то полученный общий результат тоже будет несколько отличаться. Все равно «Европы» не получится, как ни распоряжайся «общественным совокупным продуктом». Но ведь это не ужасно, если вообще говорится об уникальности российской цивилизации и т. д. Может, она действительно уникальна?

Литва поначалу оценивается положительно, как «балтославянское государство», предложившее русским князьям «альтернативу сопротивления, а не подчинения ордынским “царям”». Вскоре авторы компенсируют несуществовавшую «Залесскую Русь» действительно фигурировавшей в источниках (например, в «Задонщине») «Залесской Ордой» (с. 59). В очередном пункте о культуре (XIV–XV вв.) мы опять встречаем «народности»:

«Существование в новых политических границах и социокультурных пространствах привело к распаду прежней общности и началу образования новых — русской (великорусской), украинской (малороссийской) и белорусской — народностей. Для их культур характерно осознание общности и генетической близости. Вместе с тем каждая из них обретает свои качественные черты, в которых ощутимы этнические особенности и специфические условия их исторического развития» (с. 86).

Похоже, что авторам было бы действительно проще говорить именно о некой абстрактной «общности», а не о конкретной «народности». Чувствуется, что термин «народность» здесь действительно от лукавого, но изложено все не в пример корректнее, чем у А. Н. Сахарова. Что роднит оба текста в остальном — отсутствие национального вопроса в Российской империи, отсутствие польских восстаний и национальной политики. Ну, и опять почти отсутствуют нерусские народы. Правда, кавказские горцы — не такие мерзавцы, как у А. Н. Сахарова, и Кавказ покоряется Россией более жестоко.

Обратимся к учебнику, один из авторов которого, И. Н. Данилевский (как и А. Н. Сахаров), является известным ученым — специалистом по Древней Руси: И. Л. Андреев, И. Н. Данилевский, В. В. Кириллов. История России с древнейших времен до конца 19 века. 10 класс. — М., 2007. Вполне здравый и вдумчивый текст, сочетающий внимательный анализ политических, социальных и культурных процессов в «Руси и России».

Первое «собирание русских земель»…

Мы можем заметить, что к XV в. Литва уже собрала как минимум половину «русских земель» (юг и запад Руси), которые себя ощущали в ее составе вполне комфортно. Если сравнить с окружающей пестротой разных государственных образований (одних «российских государств» почти с десяток) Великое княжество выглядит ничем не хуже Киевской Руси — и по географическим масштабам и уж тем более по степени единства. В середине XV в. бывшие украинские удельные княжества (Волынское, Киевское, Черниговское) уже доживали последние годы. В дальнейшем старые княжеские роды утратят свои «столы» — однако их роль в высокой, а уж тем более в местной, политике от этого существенно не уменьшится.

А вот в сер. XVI ст. ситуация меняется: уже слышна ария «московского гостя». Московская держава в конце XVI в., расставшись наконец-то с Ордой, спохватилась и начала свое «собирание». Постоянное давление со стороны Москвы и все более разорительные набеги со стороны Крыма, ставшего вассалом Стамбула, все интенсивнее толкали Вильно в объятия Варшавы — что и зафиксирует Люблинская уния 1569 г. Зато на «белом пятне» карты этот новый исторический период будет отмечен первой Сечью Дмитрия Байды-Вишневецкого.


Авторы, в отличие от А. Н. Сахарова вполне научно, без излишней апологетики раскрывают формирование индоевропейцев и вычленение из них балтославян, а затем и славян. Авторы не преминули дать (в отличие от других нами поминаемых) определение того, чем является «народ (или этнос)» (с. 9). «Замечаются» ими и соседи (не «враги») славян — балты, финно-угры и тюрки, хотя весьма кратко. На карте «Образование древнерусского государства» (с. 15) соседи выделяются цветом по языковой принадлежности (угро-финны, летто-литовцы) и хозяйствования (степные кочевые племена). Карты в этом учебнике не являются копией советских учебных карт и информативнее последних. Варяги оцениваются нейтрально; авторы указывают, что существуют разные точки зрения на их происхождение. Тенденции к раздробленности Руси справедливо усматриваются с Х в., а ХІ в. заканчивается установлением династического правления отдельных ветвей потомков Ярославичей в отдельных землях-волостях. В параграфе о культуре Древней Руси говорится, что «при переводе священных текстов формировался литературный язык славян — церковно- или старославянский, положивший начало древнерусскому литературному языку» (с. 29). Правда, не указывается, что он в своей основе был староболгарским, а на каких языках (диалектах) говорило население, не входящее в число грамотных «священников и монахов (около 2 % взрослого населения)», не упоминается. Затем у нас в более современной трактовке появляется древнерусская народность (с. 32, выделения мои. — К. Г.):

«Традиционно считалось, что в древнейший период (до XII в.) на территории Древнерусского государства сформировалась единая древнерусская народность. Основой этнического образования были якобы единый язык восточных славян, а также общая территория проживания, единая экономика и общая традиционная культура. Впоследствии данная народность распалась, что привело к зарождению современных восточнославянских народов: русского, украинского и белорусского. Это произошло в эпоху раздробленности русских земель, когда отдельные княжества и области оказались разделены политическими, экономическими и культурными барьерами. Однако современные антропология, этнология, лингвистика, археология, нумизматика и метрология свидетельствуют, что такие барьеры появились задолго до возникновения Древнерусского государства, а между отдельными группами восточных славян издавна наблюдались существенные различия. (Выделение мое. — К. Г.) Лишь позднее, по мере христианизации русских земель, начался процесс формирования единой древнерусской культуры и единой древнерусской народности. Основой его явилось не столько общее происхождение населения указанных земель (как вы помните, здесь жили не только восточные славяне, но также угро-финские, балтские, тюркоязычные и другие народы), сколько единый литературный язык, единая вера, единая система духовных ценностей. Другими словами, появление на исторической арене древнерусской народности было бы невозможным без той культуры, которая сформировалась в первые столетия существования государственности у восточных славян».

После справедливого замечания, что традиционное российско-советское начало древнерусской народности, припадающее на ІХ-ХІ вв., не соответствует действительности, дальше начинаются некоторые странности. Убедившись, что «с рубежа ХІ-ХІІ вв. Русская земля как нераздельное целое, находящееся в общем держании князей-родственников, перестала быть политической реальностью», дальше мы выясняем, что «тем не менее этническое и культурное единство территорий, входящих в состав Древнерусского государства, сохранилось». Это как получается? Если «в древнейший период (до ХІІ в.)» единая древнерусская народность не сформировалась (как можно понять из вышеприведенной длинной цитаты), то какое же «этническое единство» унаследовали земли-волости «с рубежа ХІ-ХІІ вв.»? Или формирование древнерусской народности происходит уже после того, как «Русская земля как нераздельное целое… перестала быть политической реальностью»? Ведь на той же с. 35 указано: «На обломках Киевской Руси возникли довольно крупные самостоятельные государства. Каждое из них вполне сопоставимо по своим формам и размерам с западноевропейскими раннефеодальными государствами». Как в таких условиях может формироваться «единая древнерусская народность»? Несколько парадоксальная получается ситуация, или же авторы, дающие в одном месте свое понимание понятия «народ (или этнос)», не совсем точно знают, что же они подразумевают под «народностью». Определения же последней почему-то в тексте учебника нет, и я для себя никак не могу понять, когда же и почему она формируется, и почему позже, а не раньше, как «традиционно считалось». Опять вопрос о древнерусской народности лишь запутывает ситуацию: и сказать о ней считается должным, но объяснить, что ж это такое, все равно никто не способен. Такое впечатление, что российским авторам было бы легче об этой самой народности не писать, ибо слишком много вопросов возникает. Легче писать вообще о Руси ничтоже сумняшеся как об истории России (в жанре А. Сахарова) и не поднимать сомнительных тем.

Относительно того, что конкретно считалось «Русской землей», авторы как будто следуют рекомендованной мною логике — т. е. не уточняют. При описании периода раздробленности основное внимание привлекают не отдельные земли-княжества как территориальные образования (традиционный подход), а типы организации власти, или, как сегодня бы сказали, — политические режимы. Выделяются три типа: раннефеодальная монархия, феодальная республика и деспотическая монархия. Первый — это Киевское и Галицко-Волынское княжества, второй — Новгород, третий — Северо-Восток (Ростов, Суздаль, Владимир-на-Клязьме). В этом анализе можно усмотреть либерально-гражданские установки авторов, желающих, дабы ученик делал собственные поучительные выводы о «сквозных проблемах» российской государственности.

Подробнее, чем в других учебниках, здесь рассматривается экспансия Монгольской державы и вполне справедливо пишется, что неожиданное спасение Западной Европы было вызвано смертью в Монголии «великого каана» и необходимостью выбора нового. Внимание авторов к «политическим режимам» позволяет им не сваливать все проблемы с российским деспотизмом на «Иго», а вполне корректно уточнить, что «близость систем управления Северо-Восточной Руси и Орды закрепила и расширила деспотический принцип на территории княжеств, подпавших под гнет завоевателей» (с. 50, курсив мой. — К. Г.). Далее следует грустный рассказ, как владимирские князья приглашали монголов для устранения политических оппонентов. «Дальнейший ход событий на северо-востоке Руси является историей борьбы князей за право распоряжаться этими землями от имени Орды» (с. 51), а не какая-то там борьба за освобождение Русской земли.

Вполне в духе академической монографии одного из авторов И. Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.)» (М., 2001) представлена фигура Александра Невского: он отнюдь не столь «велик», как изображается в других учебниках. Битва на Чудском озере занимает действительно достойное место: не страничное описание «ледового побоища», а одно предложение в перечислении целого ряда сражений с немецкими рыцарями. Достойная роль отведена и литовцам, разгромившим крестоносцев в 1236 г. под Шауляем: «Продвижение завоевателей на восток было не просто остановлено — их отбросили назад, к границам 1208 г.» (с. 54). Помянут и Даниил Галицкий, а окончательная точка в войнах с Орденом поставлена в 1268 г. Раковорской битвой, где победили войска переяславльского князя Дмитрия Александровича. Последний же широкой общественности России практически неизвестен (равно как и сама Раковорская битва), поскольку все думают, что Орден разгромил Александр Невский еще в 1242 г. Кстати, Невская битва 1240 г. в данном учебнике отсутствует (без объяснений), как и в учебнике Н. И. Павленко[30]. Здесь пишется (в пределах одного предложения о Чудском озере) несколько загадочно: «Александр Ярославич, вошедший в историю под прозвищем Александра Невского» (с. 55). А почему под именно таким прозвищем? Возможно, просто не хотелось объяснять, что чрезмерно много популярных выдумок связано с «Невским», а школьникам рано знать, что в российской истории много таких «искажений»… То есть, как со многими другими вещами: то, о чем неприятно говорить, становится «фигурой умолчания». Хотя это тоже некий шаг к истине. Но умолчание никак не поможет юным зрителям российского киношедевра «Александр. Невская битва» (2008), исполненного в жанре «музыка народная, слова ФСБ». Историческая правда — это, детки, для специалистов.

Переходим к Литве:

«Великое княжество Литовское, Жемоитское и Русское в древнерусских летописях и в современной литературе именуют Литвой. Сами жители княжества называли его Русью. И на то были основания: в состав Великого княжества входили почти все крупные политические и экономические центры киевской Руси» (с. 55, выделение мое. — К. Г.)

Далее авторы описывают героическую борьбу жителей княжества на двух фронтах — против Ордена и против Орды. Это — прогрессивный момент, поскольку традиционно в учебниках описывалась борьба исключительно «Северо-Востока Руси», который боролся и не так интенсивно (хотя попытки бывали), да и выступал скорее как представитель Орды, а не ее противник. Делам Литвы и Даниила Галицкого уделено должное внимание. «Таким образом, к середине 60-х гг. ХІІІ в. западнорусские и литовские земли слились в достаточно мощное государственное объединение. Несмотря на династические, этнические и конфессиональные противоречия, оно представляло собой устойчивый политический союз» (с. 56). Осталось выяснить: а что сталось с «единой древнерусской народностью»? Исходя из принципа употребления этого понятия авторами, она как раз должна была укрепиться в пределах Великого княжества Литовского, ибо в отличие от периода распада Руси, когда единство народности «сохранялось», русские земли теперь обрели и единство политическое. Но эволюции этой народности тоже попадают в число «фигур умолчания». Причины этого открываются читателю в следующем параграфе — «Борьба за политическую гегемонию в Северо-Восточной Руси».

В нем мы можем узнать, что «страна восстанавливала силы». Речь, видимо, идет о Руси вообще, поскольку сей процесс «особенно быстро шел на Северо-Востоке». Потом мы с удивлением узнаем, что в этом «сказывалась удаленность от ордынцев» и сложные природные условия («обилие непроходимых лесов и топей»). Хотя некоторое знакомство с географией (например, по картам в этом учебнике) позволяет мне думать, что «Северо-Восток» находился все же ближе к Орде, во всяком случае к ее столице, чем Литовское великое княжество. Суть все же, видимо, не в расстоянии, а в теплых отношениях князей с этой самой Ордой. Жители большей части Руси (в Литве) страдали от несимпатии к Орде, а не от близости с ней. Но последующий вывод авторов нами был вполне (и с грустью) ожидаем:

«Все это предопределило роль Северо-Восточной Руси и входивших в сферу ее влияния Новгорода и Пскова в дальнейшей истории страны (какой? Выделение мое. — К. Г.). Она стала центром консолидации экономических, военных и культурных сил, что в итоге способствовало освобождению Руси от ордынского владычества» (с. 57).

Позвольте, но на предыдущих двух страницах мы прочитали, что «почти все крупные политические и экономические центры киевской Руси» уже вошли в Великое княжество Литовское. Не вошел только Северо-Восток и Новгород со Псковом. Тогда какую такую «Русь» собирался «Северо-Восток» освобождать от «ордынского владычества»? Такое чувство, что только-только решившись на поминание некоего очевидно достоверного факта (например, о вхождении большей части русских земель в состав Литвы, которая их уже объединила «для отражения внешней опасности» — или «защитила», как пишут в другом учебнике), авторы опять сползают в кювет советской схемы с «захватом русских земель литовскими феодалами». И упомянутая перед этим борьба Литвы «на два фронта» вдруг забывается, ибо всплывает патетическая старая тема про богоизбранность «Северо-Востока» для миссии низвержения ордынского ига. Ну что поделать: долго собирались низвергать, долго. Поэтому земли большей части Руси, которые «низвергли» раньше, тоже попадают в «фигуры умолчания». Хотя, возможно, я неправильно понял мысль авторов? Если считать «Русью» только «Северо-Восток» — то все правильно. Однако тоже какая-то глупость выходит: ведь только что «Русью» была Литва (с. 55). А все почему, товарищи? Потому что нигде не говорится о том, что называлось в период Руси «Русью», а что — нет. И не сказано было, где же заканчивается «Русь» и начинается «Россия». Каковы их географические и хронологические пределы. Вот от этого и путаница, и непоследовательность. И «страна» получается непонятно какая.

Поехали дальше. Через две страницы пункт «Начало объединения русских земель». Опять приехали! Только что большую их часть объединило Великое княжество Литовское, а тут все снова… Или предыдущий параграф писал другой соавтор, не договорившись со следующим, в каком состоянии он передает ему русские земли. Вот незадача, и тому пришлось начинать все с начала. Может, имело бы смысл тут просто дать новый старт, сказав: а тут деточки, начинается история не Руси, а России — и все стало бы на свои места. Литва (Русь) — Литве (Руси), Россия — России. Каждый занимается объединением своего. Но как потом объяснить борьбу московских князей с Литвой за древнерусское наследство? Значит, «Северо-Восток» должен максимально долго оставаться единственно правильной Русью, чтобы читатель не заметил несоответствий.

Авторы пишут, что «сама политика Орды способствовала возникновению таких (объединительных. — К. Г.) тенденций, поскольку ордынские ханы всячески стремились укрепить власть великого князя, защищавшего их интересы в Северо-Восточной Руси» (с. 59). А что же тогда «способствовало освобождению Руси от ордынского владычества» (с. 57)? Как могли великие князья желать «освобождения», если ханы всячески стремились укрепить их власть? Странные какие-то люди: кусают руку дающую… Пишется, что «рост относительной самостоятельности русских земель (опять же — каких «русских»? — К. Г.) происходил и благодаря начавшейся в 1359 г. в Орде «Великой замятне»» (с. 59) Ага, «рост самостоятельности» произошел из-за разборок в Орде. Смутное время, неясно было, кто правильный хан, — кто же будет укреплять власть великих князей? Приятно, что авторы отошли от традиционных воззрений на запрограммированность Москвы на историческую миссию, отдавая должное и Твери как «возможному центру объединения русских земель». Но это никак не влияет на традиционную запрограммированность Северо-Востока на объединение остальных «русских земель». Тут воззрения давно знакомые.

В весьма удачных отступлениях, названных «Штрихи к портрету времени», авторы дают читателю возможность понять, как воспринимали определенные явления их современники. Например, ведя речь о Мамаевом побоище (Куликовской битве 1380 г.), автор пишет:

«Мамаево побоище — так в источниках называют Куликовскую битву (1380) — историки рассматривают как ключевой момент в становлении национального самосознания русских людей и поворотный пункт в антиордынской борьбе. Это был переход к вооруженному сопротивлению. Однако такую оценку события в устье Непрядвы получили лишь столетие спустя. Современники же, видимо, считали битву всего лишь одним, хотя и важным, эпизодом, связанным с исполнением Дмитрием Донским своих обязательств перед ханом Тохтамышем. Дмитрий Иванович разбил войско узурпатора Мамая и тем самым очистил престол для своего господина. Недаром одним из первых с победой Дмитрия поздравил именно Тохтамыш. Дальнейшее поведение Дмитрия Ивановича, который в 1382 г. “не посмел руки подняти на царя” и оставил Москву на разграбление ордынцам, как будто подтверждает это. Тем не менее, в конце жизни Дмитрий без разрешения Орды завещал ярлык на великое княжение своему сыну, что явно говорило о росте политического статуса московского князя. Разгром в 1395 г. Тохтамыша среднеазиатским завоевателем Тамерланом позволил сыну Дмитрия, Василию I (1389–1425), приостановить выплату дани. Но опустошительное вторжение в 1408 г. правителя Орды эмира Едигея заставило его возобновить “ордынский выход”» (с. 64).

Эта цитата позволяет нам избавиться от еще одного пафосного исторического момента. Если раньше мы как-то потеряли Невскую битву и сократили Ледовое побоище до одного предложения, то и историческая роль Куликовской битвы у нас явно перемещается в историческое сознание потомков, где уж существенную роль играет идеология, а не реалии прошлого.

И вот мы наконец добираемся до «Объединения русских земель под властью Москвы» (недавно было, мы помним, «Начало объединения русских земель»). То есть это у нас процесс объединения завершается. Но опять же: каких русских земель, если только что мы видели, что большая часть Руси — в Литве? Значит, я был прав в своем предположении, что, по мнению авторов, все русские земли — это северо-восток Руси. Странность какая-то получается: а что тогда делать с главой (всего их девять) «Русь в ІХ — начале ХІІ века», где этот самый северо-восток практически не упоминается, все Киев какой-то? Так где ты, Русь-матушка? Что-то мы тебя потеряли…

Хотя! Тут возникает некое уточнение: «с этого времени (присоединения Новгорода (1477) и Твери (1485). — К. Г.) принято говорить о существовании единого государства — Московской Руси» (с. 65). Интересно: я никогда не слышал, чтобы это государство в каких-то документах называлось «Московская Русь». Было лишь Великое княжество Московское, потом Московское царство, государь которого, конечно, мог называть себя «государем Московским и всея Руси», но не «Московской Руси». Потом уже Российская империя (1721) с Петра І. Хотя ответ достаточно прост и содержится в самой цитате: «принято говорить». Простите, зря придираюсь к мелочам, ведь если «принято говорить», то все ясно. Здесь мы замечаем деликатный момент перетягивания одеяла: сначала у нас просто большая-пребольшая Русь, потом плавно «русскими землями» становится только ее северо-восток, потом (когда мы уже привыкли, что Русь находится именно там), она принимает ненавязчивое наименование «Московская Русь». Так принято говорить. Мы улавливаем «принятую» цепочку преемственности, основанною на некоторой подмене понятий. Каждый учебник эту подмену производит по-своему: кто-то придумывает «Южную Русь» и «Северную Русь» (такими понятиям, оказывается, оперировали в Древней Руси), кто-то рассуждает о «переносе политического центра» или «столицы», кто-то вообще не уточняет и просто «продолжает разговор», начатый с древнего Киева.

В этом контексте надо внимательно следить, когда в том или ином учебнике «исчезает» «защитившая часть русских земель от Орды» Литва. Это зависит от того, когда авторы считают перевести ее в разряд «фигур умолчания», чтобы читатель поскорее забыл, где находится Русь. Она потом неожиданно всплывет в Москве. Обычно Литва исчезает к концу XIV в., а если быть точным — то с Куликовской битвы 1380 г., когда Москва наконец-то берется за дело «освобождения» Руси (правда, как мы видели, — это некоторое преувеличение).

Теперь — к другим авторам. А. А. Данилов, Л. Г. Косулина, История России с древнейших времен до конца 16 века. 6 класс. — М., 2008. Этот текст кое в чем представляет собой весьма здоровую альтернативу тем «перегибам», которые были свойственны предыдущим учебникам, а в других моментах следует старым шаблонам.

Начинают авторы «рубкой сплеча»: «До появления славян в Восточной Европе она была заселена другими племенами (финно-уграми и балтами. — К. Г.)» (с. 14). Единственный возникающий вопрос: какими пределами авторы ограничивают «Восточную Европу» и в какой период. На с. 7 мы читаем, что приблизительно в V в. до н. э. славяне, выделившись из «балтославянских индоевропейских племен», «освоили территорию от среднего течения реки Днепр до реки Одер и от северного склона Карпатских гор до реки Припять». Следующее расселение у них приходится на IV в. н. э. Остается неизвестным, относят ли авторы «территорию от среднего течения реки Днепр до реки Одер и от северного склона Карпатских гор до реки Припять» к Восточной Европе. Исходя из контекста, Восточная Европа явно не охватывает эти земли, — т. е., видимо, это Европа Центральная? Есть ли здесь некая воображаемая граница «Европ» по Днепру? Сложно судить.

Дальше описывается быт финно-угров и их слияние со славянами, взаимные заимствования. Поминается и влияние степных иранцев. И вот, наконец-то! Пункты «Тюркский и Аварский каганаты», «Хазарский каганат», «Волжская Булгария и Византия». «Таким образом, восточнославянские племена жили в окружении многих народов. Некоторые из них оказали значительное влияние на язык, культуру и быт восточных славян» (с. 19). Мне нечего возразить.

Варяги оказываются скандинавами, «Русы — это та часть норманнов, которая осела в землях восточных славян. Проживая рядом со славянами, русы постепенно смешивались с местным населением, перенимали их язык и обычаи» (с. 23). Вот — и никаких комплексов исконного превосходства славянской расы. Говоря об образовании «государства Русь», авторы справедливо замечают, что «поскольку это было первое, самое древнее государство восточных славян, то историки называют его Древнерусским государством или Киевской Русью» (с. 25). Правда, эти положительные сигналы несколько портятся хрестоматийно советским пониманием древнерусской народности. Ясно, что были моменты общности, княжеская дружина, торговля и т. д., но вряд ли можно однозначно утверждать, что «с течением времени люди перестали отождествлять себя кто с полянами, кто с древлянами, кто с радимичами, они стали себя считать единым целым» (с. 49). Перестав быть полянами и проч., они стали не «единым целым», а стали киевлянами (кыянами), черниговцами, смолянами, суздальцами. Это Рюриковичи и другие элитные слои могли себя считать чем-то таким. «Возникал и развивался единый древнерусский язык» (с. 49), но какая масса людей на этом языке говорила или писала? Это был книжный, письменный универсальный язык, но в разных частях государства в него проникали отголоски живых разговорных говоров, которые были достаточно далеки от староболгарской основы. Не стоит элитные явления распространять на все население. «Древнерусская народность» слишком уж очевидно распалась, и, видимо, причины этого в чем-то коренились. Использование понятия «народность» заставляет авторов слишком уж «подтягивать» исторические реалии под шаблон этого термина. Говоря о раздробленности, авторы поэтому опять же вынуждены уточнять, что «тем не менее, раздробление Древнерусского государства не привело к исчезновению понятия Русской земли как единого целого. Во всех княжествах и землях проживали люди, составляющие единую древнерусскую народность, они говорили на одном языке, исповедовали единую религию» (с. 81). Слишком уж много они успели за 150 лет после принятия христианства. Слишком уж это все категорично и слабо доказуемо. У Н. И. Павленко, И. Л. Андреева, Л. М. Ляшенко изложение этих процессов гораздо более последовательно.

Рассуждая об «освоении Северо-Восточной Руси», авторы говорят о ее позднем заселении славянами, но делают Ростов «возникший как племенной центр вятичей» (с. 85). Ну до прихода вятичей он возник, до. Юрий Долгорукий «превратил Ростово-Суздальскую землю в обширное независимое княжество» (с. 85), а Андрей Боголюбский расправился с Киевом, как раньше поступали лишь с «чужеземными городами» (с. 87). Почему? Как разные варианты государственной организации Руси фигурируют Ростово-Суздальское княжество, Галицко-Волынское и Новгородская республика. Говоря о монгольском нашествии, авторы в отличие от советского учебника поминают о том, что Киев на момент нападения монголов принадлежал Даниле Галицкому. Правда, и здесь фигурирует устаревшая мысль об «обескровленных монгольских войсках», которые лишь из-за этого не выполнили «завещание Чингисхана», не пойдя поэтому дальше на Запад от Адриатики. Хрестоматийно-помпезной осталась сомнительная Невская битва — вспомним, она уже начала исчезать из других учебников. Битва на Чудском озере сопровождается традиционными преувеличениями. Радость «освобожденного» Пскова трудно представить, поскольку псковичи воевали против Новгорода. Он был их традиционным врагом и конкурентом. Литовцы и Данило Галицкий из борьбы с Орденом опять исчезают. А вообще, старая советская песня лишь продолжается: «Политический центр Руси переместился из разоренного Киева во Владимир. Сюда же в 1299 г. перенес свою резиденцию митрополит» (с. 115). А куда мы дели Галич, поминаемый в предыдущих разделах? Опять возвращаемся к старому: кто-то из авторов может объяснить, чем Русь отличается от России? Тогда я не задавал бы дурацких вопросов о том, почему до 1241 г. Галич есть, а потом исчезает? Объясните мне, ведь должна быть какая-то логика изложения. Есть вот некий предмет, о каком идет речь, — Русь. Почему она вдруг начинает менять свои пределы и очертания?

Говоря о «борьбе русского народа против ордынского владычества», авторы уделяют таки абзац Даниле (признаем, есть за что), но ясно, что существенней национальный герой Александр Невский, который «подавил выступление новгородцев, направленное против ордынского порабощения» (с. 118), — но он лишь «хотел дать своей стране возможность скорее восстановить силы, подготовиться к будущей борьбе за свободу». Ясное дело, нет вопросов. Поэтому пришлось перед этим сказать, что после «смерти Данилы Орда предприняла ряд нашествий в Юго-Западную Русь, которые окончательно подорвали ее хозяйство, ослабили княжескую власть». А то ведь не понять, почему прав был Александр Невский. Поэтому, если советский учебник похоронил Юго-Западную Русь в 1241 г., то современный российский дал еще двадцать пять лет, «забыв», правда, еще семьдесят. Как она протянула до 1340-х годов? Дальше все знакомо: «именно тогда началось экономическое отставание нашей страны от западноевропейских государств (а чего тогда с Западом Невский так боролся, «восстанавливая силы страны»? — К. Г.). Прервались связи южных и юго-западных княжеств с северо-восточными» (с. 119). Да прервались, но у брата Александра Андрея Ярославича были неплохие связи с Данилой Галицким — они хотели вместе воевать против Орды. А кто тогда связи прервал? Видимо, Александр Невский.

Как и в советском учебнике, угробленное монголами Галицко-Волынское княжество потом неожиданно воскресает при необходимости упомянуть литовцев. Идеологический шаблон одного периода, видимо, уже не совпадает с «матрицей» другого раздела. В 1263 г. литовский князь Войшелк «заключил союз с галицко-волынскими князьями, признав их старшинство» (с. 122). При Гедимине (1316–1341) «некоторое время соперником литовского князя на юге оставалось Галицко-Волынское княжество» (с. 123). Как видим, существует жизнь после смерти. Хотя в целом оценка Великого княжества Литовского до распространения католичества в XV в. остается позитивной. Утверждается, что Литва «имела все шансы стать центром притяжения и для северо-восточных и северо-западных ее [Руси] земель» (с. 127). Но шансом, видимо, не воспользовалась, поддавшись западным влияниям. Смирившись с равными шансами Северо-Востока и Литвы на притяжение русских земель, учебник все же еще разок норовит «потерять» Галицко-Волынское княжество — уже на карте. Карта «Великое княжество Литовское в XII–XV вв.» — так же, как и другие, — является лишь слегка подчищенной картой из советских учебников, но если раньше она опиралась на реалии XIV в. и на ней в виде заштрихованного участка фигурировала некая загадочная территория, деликатно названная «Русские земли, захваченные Польшей и Литвой в сер. 14 века» (т. е. Галицко-Волынское княжество), то в новом российском учебнике эта загадка устранена: пределы Литвы и Польши даются на 1462 г., что позволяет избавиться от двусмысленности. Правда, в учебниках А. Н. Сахарова и Н. И. Павленко этой карты вообще нет, что тоже вызывает разные вопросы о мотивациях. А, еще забыл: если в советском учебнике государственным языком Литовского княжества является «русская мова», то в этом российском — «русский язык». А то вдруг вопросы возникнут на счет «мовы».

Теперь о культуре. Замечания возвращают лишь к старому вопросу: где заканчивается Русь и начинается Россия? В разделе «Культура русских земель в 12–13 вв.» в пунктах «Накопление научных знаний» и «Литература» поминаются только памятники или персоналии, связанные с Южной Русью, а вот в пункте «Зодчество» — только сооружения Северной Руси. А почему? Зодчество в XII–XIII вв. развивалось только здесь? Неправда. Тогда каков критерий? Или мы отражаем все многообразие культуры на всех «русских землях», или давайте ограничимся только «Северо-Востоком». Или то, или другое — или объясните, пожалуйста, что конкретно имеете в виду. Такое впечатление, что Северо-Восток мощно и монопольно «вступает», когда там появляется что-то достойное внимания, о «других русских землях» немедленно забывается напрочь, — но они ничтоже сумняшеся являются основой изложения, когда Северо-Востоку нечем похвастаться. «Монгольское владычество надолго прервало культурные связи Руси с Европой» (с. 136). Какой Руси? Если Северо-Восточной — да, но если вас так беспокоят связи Руси с Европой, то в Западной и Юго-Восточной они не прерывались. И посему некоторой насмешкой выглядит резюме к разделу: «Русский народ не утратил своего культурного единства. Местные различия лишь обогащали русскую культуру. Именно в культуре ярче всего проявились идеи укрепления единства Русской земли» (с. 136). «Единство» — это такая вещь, о которой удобно вспоминать, когда «местные различия» могут обогатить «историю России», а когда неудобно, то оно исчезает.

Ну что еще сказать? Грустно все это. Проще всего вообще не читать, что пишут об «общей истории» в России, — нервам было бы спокойнее. Но могу и еще пару слов добавить. Еще о Литве. Изложение по ней закончено 1377 г. (смерть князя Ольгерда). Непонятно, почему именно тогда. Параграф называется «Русь и Литва». Хорошо, но отношения «Руси» и «Литвы» не закончились в 1377 г. Большая часть Руси в эту самую Литву входила потом еще почти двести лет, а «отношения» Московского государства с ней продолжались до образования Речи Посполитой в 1569 г. Можно догадываться, что при Ольгерде просто закончилось литовское «собирание русских земель», покуда литовцы «защищали их от Орды». И уже вскорости в следующем XV в. Литва должна «оказаться» врагом Московского государства в этом «собирании», а как можно подробно о враге? Хотя момент превращения защитника во врага можно формально отнести лишь к 1480 г., когда закончилось для Московского государства «иго» и, соответственно, литовцам уже не было нужды «защищать русские земли от татар». После этого надо было уже отдавать «захваченные русские земли» их настоящему хозяину. Пафос борьбы с ордынским игом для российского учебника понятен, но тогда о Литве вообще не надо писать. Ведь «защита» предполагает войну, а удачная защита — победы. «Во времена княжения Ольгерда к Литовскому государству были присоединены Брянская, Северская, Черниговская и Подольская русские земли» (с. 125). Да, но каким образом? Естественно, что в российском учебнике победа литовцев над татарами в 1362 г. на Синих Водах не может быть упомянута до эпического рассказа о Куликовом поле в 1380 г. Хотя, в общем счете, Куликово поле было актом скорее символическим, поскольку от татар тогда никто не освободился, а через пару лет последние сожгли Москву. А вот Синие Воды отобрали у них Подолье и Приднепровье. Не имели права литовцы побеждать татар — как и Данило Галицкий. Они были просто недостойны. Вполне естественны в российском учебнике пять страниц, посвященные Куликовому полю. Борьба за независимость и все дела — без вопросов. Дали Мамаю по первое число, а потом просто «не срослось» — рано еще было. Но оговорка на с. 154 рушит для меня весь пафос осознанной борьбы за национальное освобождение:

«Собрав большие силы, он [Тохтамыш] в 1382 г. двинулся на Москву. Дмитрий, узнав о походе ордынцев, отправился собирать войска в северные волжские города. Но большинство русских князей не поддержали Дмитрия Донского в его борьбе с Тохтамышем, так как этот хан, в отличие от Мамая, был потомком Чингисхана».

Вот тебе и раз! Воевали-то с Мамаем не потому, что хотели независимости от Орды, а потому что он был незаконным ханом, узурпатором. А против настоящего Чингизида — какие войны? Это ж законный правитель! Поэтому о Литве действительно лучше вообще не писать, а то вдруг кто-то заинтересуется, как на самом деле было? Лучше промолчать, или забыть, как про Галицко-Волынское княжество. И тогда история России будет объективной, правдивой, логичной, последовательной и опирающейся лишь на достоверные исторические фаты — точно такой, как история СССР.

Завершая изложение о российских учебниках, уместно объяснить, — а почему это я огульно критикую российские, ни слова не говоря об украинских? По той простой причине, что я пишу «ликбез для русских», и мне уместно обращаться к тем источникам информации, которыми пользуются в российском информационном пространстве. Что касается украинских учебников, то у них «язв» тоже вполне достаточно: противоречиво смешались традиции советской исторической и украинской национальной дидактики, когда путь социального освобождения народных масс, запрограммированный на построение коммунизма, заменяется на запрограммированный путь украинцев к национальному освобождению. Далеко не всегда авторы склонны пояснять то, как из русинов получились украинцы. Любят путать понятия «этнос» и «нация», затаскивая последнее в Средневековье. Частенько забывают о роли и историческом значении других этнических групп на украинской территории — поляков, евреев, немцев, русских, зацикливаются на деструктивной роли Крымского ханства, а ведь крымские татары — легитимные коренные жители современной Украины и заслуживают более корректного отношения. Зато авторы никогда не забывают о том, когда появляется слово «Украина», и четко знают, историю какой территории они освещают. А просчеты насчет других национальностей уже потихоньку устраняются на уровне учебников для вузов — уместно опять помянуть добрым словом книги Наталии Яковенко и Павла Магочия.

(обратно)

17. Осознание присутствия на украинских землях «древнего русского народа Владимирового корня»[31]

Отвлечемся из Литвы в Польшу. Весьма заметным процессом в Галиции и Западной Подолии в XIV–XV вв. стала западная колонизация, которая была вызвана запустением многих земель после татарских набегов и крайне медленным восстановлением городской жизни. Начался этот процесс еще при Даниле Галицком, которому приходилось реанимировать те слои общества, которые были выбиты монголами. Теперь на галицкие вновь осваиваемые земли прибывают польские шляхтичи, часто со своими крестьянами, а города по этническому составу становятся польскими, немецкими, еврейскими. Немцы постепенно растворялись в городской католической среде и полонизировались. Украинцы-русины продолжали оставаться в основном сельскими жителями и бывшими княжими боярами (военное сословие), которые становились шляхтичами.

Как пришельцев, так и местных русских бояр беспокоил их социальный статус, который зависел от статуса самой Галиции в польском государстве. В 1434 г. Едлинской привилегией статус завоеванной Галицкой Руси был приравнен к статусу других воеводств Польши. Возникает Русское воеводство. Это был переломный момент для формирования местного шляхетского сословия, которое объединило в своей среде и католическое, и православное рыцарство, пользующееся значительными правами и свободами. Это происходило параллельно с формированием в Польше строя шляхетской демократии, закрепленного уже в начале XVI в. Многие русины начали делать довольно успешную польскую карьеру, в частности — при королевском дворе.

Но эта социальная мобильность и переориентация на польские стандарты, естественно, несли с собой полонизацию и переход в католичество. Впрочем, это было больше свойственно знати, по происхождению претендующей на командные высоты, а обычная шляхта сохраняла православную веру своих предков. Принадлежность шляхты к «польской политической нации» Руси сформировала, выражаясь словами историка Натальи Яковенко, ментальный стереотип шляхтича «русского племени польской нации». Прижилось представление о благородном рыцарстве, по статусу (не по средствам) равному в своей среде — в отличие от Западной Европы с ее разделением на титулованную аристократию и обычных дворян. Этот «народ-шляхта» возводил свое происхождение к древним сарматам, от одной из части которых (роксолан) по тогдашним представлениям произошла и шляхта русская.

Важным для политической культуры Галицкой Руси было развитие шляхетского самоуправления, которое работало через систему локальных собраний-сеймиков, и распространение городского самоуправления на основе Магдебургского права (с 1356 г.). Приход латинского образования открыл для русинов ворота европейских университетов. Один из ярких примеров — астроном и медик Юрий Дрогобыч, бывший в 1481–1482 гг. ректором Болонского университета. Пришли с Запада и веяния Ренессанса, отразившиеся на бурном развитии литературы и искусства Галицкой Руси в XVI в.

Восточнее литовские князья завершили в середине XIV в. свое «собирание русских земель», которое прошло без особых военных усилий: они достигали компромиссов с местными элитами, были веротерпимы (ибо еще оставались язычниками) и часто выступали в роли освободителей славянского населения от ордынского контроля. Численное и культурное доминирование русинского населения делало княжество «литовским» только по привычному нам названию. В действительности государство официально называлось Великое княжество Литовское, Жемаитское[32] и Русское. В середине XIV в., после Синеводской битвы 1362 г., литовцы объединили под своей властью ключевые земли Древней Руси, — за исключением Новгорода, Пскова и княжеств будущей Центральной России.

До конца XIV в. Литва представляла собой конгломерат княжеств, во главе которых стояли многочисленные Гедиминовичи — потомки великого князя Гедимина (1316–1341). На Волыни, в Киеве и Чернигове тоже продолжили свою историю местные княжества, крепко сидящие на традициях древнерусской преемственности. Другая «фамилия» правящей династии мало что меняла в обыденном течении жизни.

Чем казак не турок?

Казак Мамай с польским паном. Нач. ХІХ в. Образ казака как вольного человека стал на протяжении пятисот лет примером для подражания и социальным идеалом украинского крестьянства. Казак Мамай — популярный образ народной живописи. Оба слова, — и «казак», и «Мамай» — тюркские, равно как и прическа, форма одежды героя, его поза и занятие, мелодика песен, которые он исполнял (правда, на украинском языке). И какие могли быть культурно-бытовые конфликты с Крымским ханством? Лишь религиозные и военно-политические, да и то ситуативно.


Развитие этого федеративного «римейка» Руси было остановлено усилением агрессии немецких рыцарей в Прибалтике и прерыванием королевской династии в Польше. По Кревской личной унии 1385 г. польский король и великий князь литовский Ягайло Ольгердович объединил Литву и Польшу под своей властью. С этого момента начался процесс политической и религиозной интеграции Литвы и Польши. Еще вчера языческая литовская знать, ориентируясь на более развитую польскую культуру и европейские веяния, на протяжении XV в. постепенно переставала быть равнодушной в религиозных вопросах. Русское культурное наследие через некоторое время перестало отвечать многим требованиям времени, особенно в духовной сфере.

Консервативное восточное христианство по своему образовательному и общекультурному уровню все более отставало от западного.

Наиболее известным достижением Унии стала победа над тевтонскими рыцарями под Грюнвальдом в 1410 г… Но процесс срастания двух государств не был непрерывным, встречая время от времени жесткую оппозицию в Литве и на Руси. Сначала Великое княжество отвоевал в 1392 г. у короля Ягайла его двоюродный брат Витовт Великий (1392–1430). Он проводил централизаторскую политику и упразднил полунезависимые княжества, направляя в русские города своих наместников. Такие действия привели к формированию двух партий знати — условно «литовской» и «русской». Во главе партий стояли все те же Гедиминовичи, но одни выступали за усиления контроля Вильно, а другие, «обрусевшие», отстаивали свободы местных элит на русских землях. Наиболее ярким персонажем династической войны 1430-х годов был князь Свидригайло Ольгердович — лидер «русской партии», развернувший бурную деятельность с привлечением Мазовецкого княжества, Ордена, татар и Москвы. Борьба происходила с переменным успехом, и в конце ее Свидригайло все же потерпел поражение. Смерть его виленского конкурента Зигмунта в 1430 г. привела к достижению компромисса на основе восстановления удельного статуса Волыни и Киевской земли. Волынь была отдана Свидригайлу, а Киев — Владимиру Ольгердовичу. В Киеве эта династия правила на протяжении трех поколений до 1470 г. Компромисс успокоил знать русских земель, и политическая активность русского юга Великого княжества поутихла. Что же до жизни народной, то литовский период не отмечен бурными социальными конфликтами.

В осознании жителей подлитовских русских земель в XIV–XV вв. меняется значение такого слова, как «боярин»: «боярская служба» начинает означать вообще военную службу, а при ее потомственном характере определяет благородный статус. Появляются термины «шляхетный [благородный] боярин» и «шляхетный рыцарь».

Понятный для нас интерес представляют отношения с Москвой, которая занималась своим «собиранием русских земель». Во времена Витовта между Вильно и восточным соседом установился определенный паритет, когда литовско-русскому государству принадлежал Смоленск, а Рязанское и Тверское княжество были своеобразным буфером. В верховьях Оки находились т. наз. «Верховские княжества», принадлежавшие потомкам черниговских Ольговичей. Они признавали себя литовскими вассалами, но в принципе были вольны в своих симпатиях.

Нарушилось это равновесие в правление боевитого и энергичного Ивана ІІІ (1462–1505), когда Московское государство модернизирует свою провинциальную идеологию и ориентируется в своей, как мы бы сейчас сказали, «пиар-технологии» уже на продолжении имперских византийских традиций (Константинополь пал от ударов турок-османов в 1453 г.), подбираясь к концепции «Третьего Рима» и выдвигая претензии на объединение «всея Руси», т. е. всего обширного киевского наследства.

Новой была мысль о «защите православных» (так и хочется сказать: «русскоязычного населения») в соседних государствах. Брак Ивана с Софией Палеолог, дочерью последнего византийского императора, сосватанной римским папой в надежде на будущее объединение церквей, во многом сгодился Московскому государству: с Софией приехало много квалифицированных и образованных людей. «Идеологическая работа» сопровождалась и вполне материальными изменениями. Масштабное строительство в Кремле должно было повысить до «представительского класса» столицу Москву. Нужна была солидная крепость, большие каменные храмы (шла борьба за отдельный патриарший статус Москвы и зал для торжественных приемов (Грановитая палата)). Организовывали неопытных в каменном строительстве местных жителей приехавшие с Софией итальянцы («фрязы»). Внедряется также византийская легенда «шапки Мономаха», изготовленной на самом деле среднеазиатскими мастерами XIV в. и попавшей в Москву через Орду. То есть происходила существенная модернизация Москвы как нового большого политического игрока в регионе Восточной Европы.

В 1478 г. был покорен Новгород. Репрессии и депортации местного населения стали началом ассимиляции псково-новгородского восточнославянского этноса — любимого патриотическими украинскими историками как антитеза «вредности» Москвы (нужно же найти «хороших русских»).

В 1480 г. после «стояния на реке Угре» формальный вассалитет Москвы от ослабевшей и распавшейся Орды закончился (хотя откупались от татар т. наз. «упоминками» еще двести лет). Вскоре после этого под власть князя Ивана перешли Тверское и Рязанское княжества.

Вступив в союз с Крымским ханством, Иван ІІІ склоняет хана Менгли-Гирея к разрушительным походам против литовской Руси — территории современной Украины и Белоруссии. В 1482 г. после татарского погрома из сожженного дотла Киева Иван ІІІ получил в подарок от хана золотую чашу и блюдо-дискос из Софийского собора. Восстанавливавший свои силы город опять пострадал так же, как и в 1240 г. С этого периода регулярные походы за «ясырем» — православными рабами — стали существенной составляющей бюджета Крымского ханства.

Литовско-московское равновесие нарушилось, и на рубеже XV–XVI вв. Литва начинает шаг за шагом отступать в ходе постоянных войн с восточным соседом. Невозможность для Вильно гарантировать целостность владений своих вассалов — верховских князей (в районе верхней Оки) — означала их постепенный переход под власть Москвы. В результате Литва утратила Черниговскую землю.

Проявлением ослабления центральной литовской власти было и восстание Михаила Глинского, которое иногда считается последним проявлением «русского» (или, точнее, руського) аристократического сепаратизма в Литве. Татарин по происхождению (из Мамаевичей), европеец по образованию, католик по вере и русский по связям, он пытался сделать в Вильно придворную карьеру, но при новом великом князе Зигмунте утратил влияние, вступил в личную вендетту и вынужден был поднять в 1508 г. восстание в защиту своей чести (или для реализации своих амбиций). Он призвал на помощь Москву, Молдавское княжество и Крым, к нему присоединились многочисленный клан Глинских, бояре Киевщины и Туровщины. Великий князь московский Василий ІІІ обещал передать Глинскому все земли, добытые в ходе восстания и войны с Литвой. Историк Наталия Яковенко предполагает, что Глинский хотел создать буферное государство из части литовских земель под своей властью и покровительством Василия ІІІ. Потерпев поражение, он с частью родственников эмигрировал в Москву. Но с Василием он тоже в итоге поссорился, поскольку тот вопреки обещанию не передал ему отбитого Смоленска. Улучшил его положение брак племянницы с великим московским князем (от этого брака и родился Иван Грозный), после смерти Василия он даже недолго был регентом Московского государства. Но вскоре, обвиненный политическими противниками в узурпации власти, был брошен в тюрьму, где и умер.

После Глинского миссия защиты «высоких» интересов и традиций Руси реализовывалась частью влиятельных и просвещенных княжеских родов (Острожские, Заславские, Сангушки, Вишневецкие), но в основном в политкорректной относительно Вильно форме. Владения, экономические ресурсы и традиционный объем полномочий делали этих князей почти независимыми правителями на украинских землях.

Параллельно на южной окраине Руси, в Диком Поле, незаметно вызревал новый социальный институт — казачество, которому судилось впоследствии сменить княжескую аристократию и сформировать новую элиту.

Я не буду излагать различные теории происхождения украинских казаков на ничейной земле между литовскими и татарскими владениями — для данной книги это не суть важно. Замечу лишь, что это было сообщество людей различного этнического происхождения и религиозной принадлежности (татары, русины, молдаване, черкесы, венгры), в котором с конца XV в. («официально» — с 1492 г., когда «киевляне и черкасцы» напали на турецкий корабль в устье Днепра) стали доминировать православные. Лексикон, одежда, оружие, обычаи и образ жизни казаков в адаптации к степному быту и местным реалиям подверглись мощному турецко-татарскому влиянию. Кто-то селился на Великом Лугу за Порогами надолго, но для многих приднепровских мещан и боярских слуг это был просто сезонный промысел: охранять караваны купцов в степи — или грабить их. Поначалу какой-то строгой организации у казаков, «ничьих людей на ничьей земле», не было; их отдельные ватаги нанимались к разным старостам, представлявшим военную власть Польши и Литвы на окраинах Руси, для антитатарских действий. Эти старосты и стали первыми упомянутыми гетманами. «Гетман» — немецкое слово «гауптман», исказившиеся в польском языке, т. е. «военный начальник». У поляков это звание имели высшие военные чины, командующие.

Крымское ханство, попробовав с московской подачи «ходить» против Руси и Литвы в 1480-х годах, превратило охоту за невольниками в экономическую основу своего государства. С того же времени резко усиливается турецкое присутствие на Нижнем Дунае. Приближалось очередное военное противостояние ислама и христианства, где украинский кордон был одним из потенциально важных стратегических направлений. Усиление напряженности на этой границе играло роль одного из мощных катализаторов роста казачества.

В середине XVI в. возникает первая Сечь, выстроенная в 1552 г. на острове Малая Хортица волынским князем из рода Гедиминовичей Дмитрием Вишневецким (1516/1517-1563). Будучи человеком княжеского рода и с большими амбициями, он, как ранее Глинский, пытался стать независимой политической фигурой, опираясь на силы казачества. Походы на крымские земли отнюдь не вписывались в политику Вильно, поэтому Вишневецкий пользовался поддержкой Москвы. Закончилась его яркая жизнь, когда он воевал уже в Молдавии, защищая интересы своих родственников — претендентов на молдавский престол. Попав в плен противникам, он был выдан туркам и жестоко казнен в Стамбуле.

Популярность его биографии (о нем слагались народные легенды и исторические песни-думы) была признаком появления нового места интересных событий и новых кумиров для массы обычных русинов-украинцев: христианское вольное рыцарство, борющееся против степных захватчиков, стало популярным образом, неким эталоном настоящего украинца на многие столетия.

Но вскоре после этого в Люблине произошло одно из решающих событий для украинской истории: в 1569 г. Литва, ослабленная Ливонскими войнами с Московией Ивана Грозного, была вынуждена уже окончательно объединиться с Польшей в одно государство — Речь Посполитую (Республику Двух Народов), в котором все украинские земли перешли под контроль Короны Польской. Эта перемена, сначала прошедшая незаметно для основной массы украинского населения, во многом ускорила историческое время на Руси — в экономике, социальных процессах, религиозной и политической жизни.

Обширные малонаселенные территории Поднепровья, а особенно Левобережья, нуждались в освоении, рабочих руках. Кругом были разбросаны разрушенные и запустевшие поселения и руины городков еще древнерусских времен. Все это могло снова ожить. В малонаселенных Литве и Белоруссии не могли рекрутироваться новые поселенцы. При Речи Посполитой колонисты начали приходить из малоземельной и бедной на хорошие почвы Галиции — православные и католические шляхтичи со своими крестьянами, польские и немецкие ремесленники, еврейские торговцы. Из фамилий мелкой православной шляхты, добравшейся из Галиции до Поднепровья, можно назвать такие, как Хмельницкие и Сагайдачные. Князья, как люди, могущие «поднять» больший регион, выкупали или получали от короны значительные земельные владения. Например, Вишневецкие колонизировали большую часть нынешней Полтавской области, построив свою столицу в Лубнах.

В советских учебниках было принято писать, что эти земли массово раздавались польским магнатам, которые сразу же брались угнетать народ, но это не так. Новые земли отдавались достаточно продуманно, под контролем Сейма, имения могли получить и магнаты, и мелкие шляхтичи. Колонисты освобождались от налогов на разные сроки, такие же условия были и для селян, приходивших селиться на чьи-то земли, — их надолго освобождали от многих повинностей. Польза от магнатов была еще и та, что у короны польской было маловато военных возможностей для охраны далекой и протяженной юго-восточной границы, а у князей были частные армии от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. В условиях постоянной татарской угрозы для местного населения это было совсем небесполезно. Да и большая часть магнатов сначала представляла старые православные роды с Волыни и Белоруссии, а не польскую знать. Местные русские князья пока не ощущали себя частью польско-шляхетского мира и сосредоточились на местных делах. Их возможности постепенно усиливаются настолько, что их стали назвать в Украине «королятами», фактически они были независимы от Варшавы и представляли самостоятельный консервативный фактор местной политики. Иногда они вели собственную внешнюю политику, к примеру, активно поддерживая московских самозванцев в «смутное время».

В 1570-е годы начинаются попытки взять на коронную службу часть запорожских казаков, вписать их в «Реестр» оплачиваемых государством солдат и разместить как гарнизоны в приграничных приднепровских местечках. Если говорить о действовавшей на бывшей литовской Украине правовой системе, то здесь действовало одно из самых гуманных на то время законодательств — «Литовские статуты». При этом на Волыни, Киевщине и Брацлавщине (Восточное Подолье) сохранялись давние права и обычаи, официальное «русское письмо». В декларациях польского Сейма гарантировалась и свобода вероисповеданий, так что поначалу не было каких-либо особых причин для недовольства «новыми властями». Наоборот: экономическая жизнь края оживилась, европейская окраина все больше втягивалась в общеевропейские экономические связи, торговлю зерном, скотом и прочими ресурсами с западными странами через польскую Балтику.

Перемешивание населения способствовало преодолению региональных различий в Украине. Изменялось и «идеологическое» обоснование тогдашней украино-русской идентичности. По мнению Натальи Яковенко, первым толчком были разработки княжеских генеалогий, особенно рода Острожских. Авторы воспользовались старой легендой польских хроник о трех братьях — Лехе, Русе и Чехе, предках поляков, русинов и чехов. Вести свой род от Руса означало равное «историческое достоинство» с теми же поляками. Ну а сам «Рус» лишний раз напоминал о преемственности со старыми русскими княжествами Киева и Галича. Живые князья — потомки Руса — еще раз подтверждали существование этого виртуального исторического пространства, не имеющего пока административных признаков. Интерес Острожских к книгопечатанию способствовал подготовке нового поколения книжников и ученых, способных вывести «словенский» язык на более высокий уровень при издании священных текстов. При творческих усилиях печатника Ивана Федорова Москвитина и на средства Острожских выходит «Острожская Библия» (1581).

Это были усилия, направленные на преодоление очевидной отсталости и архаичности тогдашней культуры Руси, которая в открытом культурном пространстве Речи Посполитой явно проигрывала прорывам Ренессанса. Она становилась все менее престижной, особенно для элитных слоев. Было очевидно, что необходимо расширить пределы народного образования, повысить образовательный и культурный уровень священников, сделать православие более конкурентоспособным. В те времена очень многое стимулировало людей образованных и интеллектуальных уходить к протестантам и католикам, поскольку их тяготил консервативный архаизм православной жизни, который не производил культурных продуктов нужного качества, отличался невежеством и узостью кругозора. Православию была свойственна тенденция к снижению своего статуса: оно становилось религией низших социальных слоев.

Однако вырисовывались и тенденции к возрождению — прежде всего, в деятельности городских братств, особенно львовского (действовавшего с 1460-х годов). Братчики пытались способствовать солидарности православного населения, организовывали школы и, по возможности, типографии. Они использовали в своей деятельности практику организации протестантских общин и пытались навязывать верхушке православной иерархии свой контроль, поскольку некоторые братства пользовались правом ставропигии — т. е. подчинялись непосредственно константинопольскому патриарху. Православных владык это совсем не радовало. Не радовал их и более низкий статус православия при Польше, поскольку его иерархи не были представлены в Сейме. Подвергаясь давлению православных «низов» и не видя перспектив роста в социальной иерархии Речи Посполитой, владыки должны были принимать какое-то решение…

Переломным моментом в развитии украино-русского сообщества стала церковная Брестская уния 1596 г. Ее заключение было продолжением тенденции объединения христианских церквей, проявившейся в нереализованной Флорентийской унии 1439 г. Идеи привлечь Восточную церковь к сотрудничеству снова возродились в 1580-е годы, когда папский посланец посетил Ивана Грозного. Результат достигнут не был, но легат Посевино сделал вывод, что этот процесс надо начинать не с Московского государства, а с Руси, поскольку Московия «по традиции чрезвычайно зависит в вопросах религии от Руси… Потому будет очень важно для обращения Московии, если епископы или владыки королевской Руси присоединятся к Католической Церкви». Стимулировало попытки объединения и то, что в 1589 г. патриарх Константинопольский после долгого непризнания смирился с существованием автокефалии Московского патриархата, глава которого носил титул «патриарха Московского и всея Руси». Последнее опять явно задевало украинских владык, которые начали ощущать претензии Москвы на верховенство — вопреки извечному первенству Киева. Украинорусские митрополии подчинялись со времени крещения Руси Константинополю, сами выступали миссионерской силой на языческом севере и знали о своем историческом старейшинстве, поэтому московское патриаршество стало восприниматься как угроза. Соответственно, и варшавские власти склонны были захотеть церковной унии — уже из политических соображений, даже если раньше не очень об этом задумывались.

В 1596 г. в Бресте состоялось два собора — унийный и антиунийный. Раскол произошел на две партии — иерархи без паствы, перешедшие в Унию, и паства без иерархов, оставшаяся православной. Официальные власти признали Унию, а православные вступили во все нарастающую полемику с униатами и католиками. Полемику, которая мобилизовала нереализованные ресурсы православного сообщества и заставила его активизироваться. Этот момент можно считать началом украинского православного возрождения первой половины XVII в. Процесс постепенного нарастания конфессиональной проблемы в Речи Посполитой вызывал дальнейшую, пока еще скрытую, политическую конфликтность населения, для которого целый ряд социальных проблем получал простые объяснения в понятиях религиозной розни, «верных» и «неверных», «еретиков» и «схизматиков». Накопившиеся проблемы с «Боговым» потом весьма болезненно ударили по «кесареву».

Широкий поток полемических произведений активизировал интеллектуальные силы православных, которые отстаивали свою позицию различными аргументами, в том числе и простым нежеланием любых новаций в духе православного ультраконсерватизма. На протяжении первых двух десятилетий XVII в. вокруг унии развернулось множество конфликтов по поводу церковной собственности, конфессиональной принадлежности церквей, агрессивного неприятия мирян и столь же агрессивных действий князей церкви, подкрепленных силой властей. Нужно понимать, что легитимной православной иерархии уже практически не существовало. Однако в 1603 г. Киево-Печерский монастырь добился права неподчинения униатскому митрополиту, а это означало, что центром борьбы за православие становится Киев. XVII в. стал для древней столицы славным «киевским столетием украинской учености».

Киево-Печерский архимандрит львовянин Елисей Плетенецкий стал мало-помалу собирать интеллектуальную элиту края. Ему же украинцы обязаны организацией лаврской типографии, созданием киевского братства и братской школы. Его преемник, тоже галичанин, историк и проповедник Захария Копыстенский продолжил просветительские усилия. К этому кругу ученых и преподавателей относились и автор первого «Лексикона славеноросского» Памво Беринда, богослов и грамматик Лаврентий Зизаний, поэт и церковный публицист Касиян Сакович.

Начало Киевского братства приходится на 1615 г., когда жена киевского шляхтича Гальшка Гулевичевна пожертвовала для школы и братского монастыря усадьбу на Подоле. Из этой братской школы вырос впоследствии коллегиум, а потом — Киево-Могилянская академия. Кроме духовенства, мещан и шляхты, в братство вступил «со всем Войском Запорожским» гетман Петро Сагайдачный. Киевские православные круги не раз прибегали к помощи своих военных партнеров для ограничения произвола униатов или чтобы просто кое-кого из них, особо надоевшего, укоротить на голову.

Участие запорожцев в киевских церковных делах стало важным этапом для формирования еще одной миссии казачества, кроме защиты христианства от агрессии ислама: еще и защиты православной веры и «стародавнего русского обычая» внутри страны. Помощь запорожцев была определяющей для такой значимой для верующих акции, как тайное посвящение в сан православных иерархов иерусалимским патриархом Теофаном в 1620 г. Была восстановлена киевская митрополия во главе с Иовом Борецким, Мелетий Смотрицкий был направлен в белорусский Полоцк, возродилось еще несколько православных епархий на Руси. Преследуемый официально, Борецкий спокойно обитал в Киеве под охраной казаков и позволял себе еще публичные протесты:

«Мы — не зачинщики [бунта]… мы взялись за то, что имели раньше, что нам предки наши оставили и передали… — Божьи законы и обычаи, а еще и шестисотлетнюю традицию».

То есть нелегальный митрополит хорошо знал, на какие традиции опираться, отстаивая русско-православное дело. Осознание давней традиции выводило конфликт из чисто религиозного контекста, поскольку исторические экскурсы в 1620-е годы достаточно быстро сменили вектор в православной полемике, добавив к религиозной риторике еще и «национальную»: ранее говорилось лишь о «вере православной», а сейчас речь зашла о «великоименномрусском народе» с таким атрибутом, как его православность. Мелетий Смотрицкий писал в 1621 г:

«Не вера делает русина русином, поляка поляком, литвина литвином, а рождение и кровь русская, польская, литовская… Мы народ, как уже было сказано, вольный, народ свободный, народ, который родился в одной отчизне вместе с двумя другими ее народами».

То есть, в этих изменениях акцента полемической риторики в представлении интеллектуалов и деятелей Церкви постепенно реанимировался вполне еще живой, но официально непризнанный давний русский народ, со своей исторической традицией. Повторюсь: понятно, что русины жили вокруг точно так же, как и их предки 600 лет тому назад. Но в предыдущие два столетия комфортная жизнь в Великом княжестве Литовском и ранней, более толерантной, Речи Посполитой не стимулировала исторические экскурсы и вообще попытки глубокого осмысления своего прошлого в понятиях отдельного народа. Тогдашние конфликты партий носили исключительно внутриэлитный характер.

Заметим, что «национальные» размышления всегда обречены на переход в актуальную политическую плоскость — с пользой или же страданием для тех, кто успел так подумать. Этот момент осознания существования некоего реального, но пока достойно не реализованного, не осознавшего себя в полной мере сообщества людей радикально менял картину социального мира, смещая фокус и направленность исторического, идеологического и политического интереса. В ситуации XVII в. эти смысловые мутации религиозной риторики обогатили тот комплект «идеологических полуфабрикатов» (или точнее — набор идентичностей), которым оперировали тогда элиты украино-русского общества и который они могли развить в зависимости от ситуации. К таким привычным сословным идентичностям (привилегиям, свободам, долгу, обычаю), как сословная иерархия с «разделением общественного труда», верность Короне Польской, борьба казаков за повышение их статуса в Речи Посполитой, миссия христианства в борьбе против басурман, добавилась умозрительная конструкция «стародавнего народа русского». Уже сама эта конструкция давала повод для формирования в политическом классе Украины-Руси этнических понятий кровной близости и общей судьбы, которые в середине XVII в. заставили сотни шляхтичей участвовать в революции Хмельницкого. Хотя они сохраняли свои сословные представления и чувство превосходства над чернью (как и казаки над селянами), но идея отдельного народа корректировала шляхетский «сарматский миф» в сторону исторически более жизненных старорусских симпатий.

Эта идея витала среди шляхетской, духовной, мещанской и казацкой элит, поскольку народ, как всегда, был «в поле», а усиление социального гнета не давало ему времени подумать о высоком (а если б подумал, то не выразил бы, поскольку многих высоких понятий в языке народного люда не было). Поэтому, когда во времена войн Хмельницкого «чернь» поднялась, то оснащена она была вполне очевидным набором представлений традиционного крестьянства (не только украинского) — социальным недоверием или ненавистью к «бездельникам» и господам, религиозной ксенофобией к иноверцам и чужакам, иноплеменникам. Такой «шовинизм» был раздражен и обострен определенными социальными реалиями, поскольку до того в «украинское сообщество» безболезненно врастали многочисленные татары, молдаване, литовцы, поляки, валахи и венгры. Когда «эксплуатирующая» социальная позиция (пан, шляхтич, торговец, ростовщик, арендатор) совпадает с принадлежностью к иноверцам и иноплеменникам в момент, когда народ берет в руки вилы горькая судьба «ляхов» и «жидов» (то есть людей, ассоциируемых с несправедливым порядком и властями плюс их чужеродность) была очевидна. Народный гнев в своем апокалиптическом экстазе поджога и резни, запале ответных карательных акций и ответной мести за них часто срывал попытки более толерантных, сдержанных и «политкорректных» украинских элит стабилизировать ситуацию и укрепить государство. Так было и в XVII, и в ХХ вв.

Этим пассажем о «русском бунте» я хочу напомнить о том, что социальный фактор играл противоречивую, двусмысленную роль в становлении украинских государственностей и реалиях украинского национализма. С одной стороны, народные низы были перманентным неистощимым человеческим этническим ресурсом для пополнения рядов грамотных, «сознательных украинцев», а с другой — их политическая культура в первых «политических поколениях» грешила очевидной узостью кругозора, что для самоопределения в Большом Мире явно недостаточно. Украинские селяне создали себе кумира, «украинскую мечту» в виде казака-анархиста, которому не нужны никакие власти, — он один, гордый и свободный «степной орел». Но слишком часто получалось, что казакам не были нужны в том числе и власти собственные, украинские, вследствие чего потом появлялись власти чужие, которые уже не питали к казакам никакого родственного пиетета. Сегодня мы знаем, что анархистский идеал так же красив, как коммунистический, но и так же недостижим. «Свободный союз свободных индивидов» является практически гарантией утраты любой свободы, если рядом есть более прагматичные и жесткие силы. В истории Украины «республик Махно» были десятки и сотни, они возникали в условиях хаоса и быстро гибли при стабилизации. Можно говорить и о некоем сложившемся за столетия пороге социальной самоорганизации для украинцев, который им неплохо бы в своих интересах преодолеть хотя бы в XXI в. Примат приватных и региональных интересов слишком часто губил попытки создания «общего дома».

(обратно)

18. От Сагайдачного через Петра Могилу к Хмельницкому

Но вернемся в XVII в. Противоположность описанным анархическим свойствам украинского характера являл собой уже упомянутый великий запорожский гетман Петро Конашевич-Сагайдачный, символизирующий собой начинающуюся смену элит тогдашнего украинского общества. Эта смена была обусловлена и вымиранием княжеских русских родов. Вымерли (или прервались их мужские линии) Острожские (1620), Збаражские (1631), Пронские (1651), Корецкие (1651) и другие. Их наследство перешло к родственным польским кланам, которые начали концентрировать в Поднепровье огромные земельные ресурсы, — к Замойским, Любомирским, Конецпольским. Эти были уже детьми Польши и совсем иначе относились к «еретикам»-аборигенам. Патриархальность старорусской жизни уходит в прошлое и совпадает с началом окончания сроков колонизационных льгот для поселенцев Поднепровья. Отрабатывать чужому пану-иноверцу за землю, единолично поднятую из целины в поте лица и с мушкетом за плечами, никому не хотелось, особенно вблизи казачьих краев. Параллельным процессом стал переход в католичество иных великих родов, самым ярким примером чего стали Вишневецкие. Дмитро в середине XVI в. был вождем казаков, а Иеремия (Ярема) в середине XVII в. стал их самым страшным врагом. Былая успокоенность посредством пребывания в верхних властных сферах русских православных князей как генетических защитников Русской земли сменилась теперь подозрениями, часто обоснованными, в кознях и покушениях магнатов-«королят» на давние вольности коренной людности.

Борьба с этими кажущимися или реальными покушениями на давние установления и дала с 1590-х по 1638 г. регулярные восстания казаков, которые вооруженным путем пытались выторговать себе расширение Реестра, содержащегося на коронные деньги, и иные сословные привилегии. Незакрепленность казачества в официальной социальной иерархии Речи Посполитой являлась основной причиной этих выступлений: вооруженный и полный риска («рыцарский») образ жизни, благородная миссия борьбы с исламом и защита края исключала казаков, особенно потомственных, из числа пахарей-крестьян. Они часто происходили из русских «панцирных бояр», «замковых земян» или мелкой шляхты, то есть были извечными воинами. Поэтому они и видели свой статус достойным такой их миссии — равным с правами шляхты, которая своим объемом гарантий свободы и чести, а также активным участием в управлении весьма большой страной представляла для тогдашней Европы исключительный пример одновременно благородного сословия и политической нации. Немногочисленный «Реестр» делил казаков на реестровых и низовых (запорожских) и был для последних основным желанным этапом на пути надежной военной карьеры на королевской службе. Реестровцы, несшие в основном гарнизонную службу в крепостцах и городах, представляли собой респектабельную прослойку населения, наиболее близкую к шляхте (часть из них таковой и была).

Цена демократии

Два лика казачьей Украины: гетман Петро Сагайдачний (гравюра 1622 г.) и Казачья Рада на Сечи (рисунок 18 в.). Сильная гетманская власть воплощала в себе потенциал создания государственности и усиления политической роли Украины в Речи Посполитой, а анархическая демократия Сечи чаще всего выступала тормозом этого процесса.


Прописанные в советских учебниках истины о борьбе казаков за свободу народа не совсем правдивы, поскольку потомственные вооруженные люди, ежегодно воюющие против грозных врагов, не могли себя воспринимать равными с селянами-«гречкосеями». «Перегородки» между мелким шляхтичем, боярином, мещанином или казаком были невысоки, а вот относительно селян этого сказать нельзя. При разрешении конфликта с властями (через компромисс или подавление бунтовщиков) никакие права «народа» и «Украины» не упоминались (разве что отождествить казаков с Украиной и народом — но они были лишь одним из сословий), кроме религиозных вопросов. По сути, со времен Дмитра Вишневецкого Войско Запорожское представляло собой особую корпорацию, экстерриториальное военное сообщество, готовое целиком или составными частями пойти «искать рыцарский хлеб» в любую соседнюю и далекую страну. К таким «рыцарским хлебам» относится и осада фландрского Дюнкерка вместе с французами в 1637 г. — наиболее дальний рейд запорожцев. Понятно, что Войско имело особую связь с Великим Лугом и Диким Полем, с Сечью и украинскими землями как основным источником рекрутирования новых казаков, местом их поселения при обзаведении хозяйством и сродственной общностью православных людей. Но свои отношения с польскими, татарскими, русскими властями они вели от имени этого мобильного войска, которое могло сидеть на Сечи, а могло ее перенести на другое место, растечься по какой-то территории или переселиться в другую страну (турецкие владения), как это делали дважды, спасаясь от карательных экспедиций российских войск при Петре и Екатерине в XVIII в. Поэтому многочисленные и любовно собранные советскими историками послания казаков к русским царям с просьбой о разрешении перейти под их «высокую руку» были на самом деле лишь обычными предложениями послужить соседнему государю, пока в Речи Посполитой нет достойного ратного хлеба в этом году или степь чрезмерно спокойна и негде себя применить. Поэтому как «просились» казаки к царю, так и спокойно против Москвы воевали — и в Ливонскую войну, и во время русской Смуты.

Прописанные часто в украинских учебниках и популярной литературе истины об извечных желаниях запорожцев создать украинское государство и достичь независимости — тоже разновидность мифа, правда, уже не социального, а национального. С Запорожья, конечно, начиналась революция Хмельницкого, но и ему, и его наследникам-гетманам оно доставило столько проблем, что иногда неясно было, кто же больший враг молодого украинского государства: свои казаки или чужие войска?

Пока регулярные оружные выяснения отношений с Короной Польской не перешли рубикон в 1648–1651 гг., Войско искренне считало себя войском Его Милости короля Речи Посполитой и никогда не поднимало вопросы о каком-то суверенитете, выходящем за пределы сословных привилегий. Представления той эпохи не были способны заронить в умы ее людей понятия, которых у них быть не могло и которых поэтому не существовало в их реальной жизни. Старая Русская земля, Украина, имела свои права и обычаи, освященные давностью лет, польские короли присягали подданным соблюдать их давние права и вольности, т. е. все «в принципе» было окей, да и кто мог позволить себе покуситься на богопомазанность монаршей власти? Посему казацкие восстания — это политико-юридические региональные конфликты, в которых аргументы сторон сначала испытывались на бранном поле. Сначала вояки энергично рубились, выясняя, чья рука крепче и чье военное счастье сегодня «удачней», а потом спокойно садились за стол переговоров со своими вчерашними врагами — эдакий «спорт для рыцарства».

Попытался территориально и идеологически привязать Войско к Украине именно Петро Сагайдачний, выдающийся политик, «военный менеджер» и полководец. Этому гетману удавалось сочетать железную дисциплину, четкую регламентацию устройства и структуры Войска Запорожского, сохранение корректных отношений с Варшавой и достигать при этом самых громких успехов в войне против неверных (его Морские походы) плюс параллельно еще и поосаждать Москву в борьбе за династические интересы польского королевича Владислава. Он же и вступил со всем Войском Запорожским в Киевское братство, запуская ниточку духовного и идейного контакта наибольшей военной силой Руси и ее древнего сакрального центра. Казачество начало брать на себя определенные обязательства по отношению к украино-русскому православному сообществу.

  

Посильный вклад западных картографов: «Украина» становится страной, но при этом отличается от «Окраины»

Есть человек, заслуги которого перед Украиной явно превышают любую банальность вроде давно дискредитированного звания «Герой Украины». Это — французский военный инженер и картограф Гийом Левассер де Боплан, который в 1630–1647 гг. служил польской короне в юго-восточных воеводствах Речи Посполитой. Издав в результате своих наблюдений и исследований «Общий план Диких Полей, а проще говоря Украины. С соответствующими провинциями» (Гданьск, 1648), он запустил в обиход европейских картографов географическое название «Украина», привязанное к Надднепрянщине и являющееся синонимом «страны казаков». Успел он, прямо скажем, вовремя. В год издания его карты вспыхнуло восстание Хмельницкого, привлекшее к себе внимание широкой «западной общественности». Гравировал его карту все тот же голландец Хондиус, резцу которого принадлежат и две весьма известные гравюры с портретом гетмана (с ослиными ушами и без оных). В те времена карты одного автора могли переиздаваться (с небольшими исправлениями) на протяжении полувека и более; переизданий Боплана тоже было множество, в разных городах и странах. Можем взглянуть, например, на картуш руанского издания 1660 г. (1): название «Украина» уже заняло свое место в европейской географии.

Достойным итоговым результатом подобных «называний» можно считать карту Йохана Гоманна из Нюрнберга 1712 г. (2), основанную на тех же картах Боплана, но учитывавшую актуальные политические и военные события. На картуше фигурирует гетман Мазепа (сидит в окружении своих сторонников); обозначено место Полтавской битвы 1709 г., ну и (что приятно), на том же картуше написано уже не просто «Дикое Поле, а проще говоря…», а конкретно: «Украина или Земля казаков».

Что же до карты 3 («Новейшая карта Росии», 1638 г., фрагмент), созданной неоднократно бывавшим в Москве (и пользовавшимся местными картами) голландским купцом и картографом Исааком Массой при участии все того же вездесущего Хондиуса, то она нам укажет, где именно в России находилась «Окраина». С «Украиной» она явно не совпадает, но является действительно южной окраиной Московского государства. Она пребывает в московской части Дикого Поля, далеко на восток от Чернигово-Северщины — т. е. где-то в верховьях Дона. Итак, у России Окраина, конечно, была, но это явно не Украина.

Источники: Україна на стародавніх картах. — К.: ДНВП «Картографія», 2006; 2009.


20 тысячам казаков Сагайдачного Речь Посполитая должна была быть благодарной за условия Деулинского перемирия 1618 г., позволившего ей вернуть из московских рук утраченные ранее Смоленск, Чернигов и Новгород-Северский. Поход казаков через московские земли оставлял после себя руины и опустошения, хорошо характеризующие тогдашнюю «солидарность православных», тягу к «воссоединению» и «восточнославянское братство».

Вершиной военной карьеры Сагайдачного стала Хотинская война 1621 г., когда соединенные силы польского и казацкого войска в жестоком сражении остановили превосходящие силы турок. Но полученное ранение унесло великого гетмана в следующем году в могилу.

Смерть Сагайдачного лишила казачество всеми признанного авторитета и мудрого вождя, который видел его перспективы и имел достаточно политической воли, чтобы железной рукой держать в узде свое вольнолюбивое воинство.

Громкие успехи казачества способствовали попыткам киевских церковных интеллектуалов найти для казаков место в процессе русской истории. Упомянутый Иов Борецкий сделал это наиболее логичным способом: казаки стали продолжателями дела киевских князей: «Это войско того колена, которое при русском монархе Олеге плавало на своих челнах по морю и по земле, поставив лодки на колеса, и штурмовало Константинополь. Это — те же, которые еще при Владимире Великом, святом русском монархе, воевали Грецию, Македонию и Иллирию».

В 1625 г. территории шести приграничных староств Речи Посполитой были официально признаны расположением шести реестровых казацких полков — Белоцерковского, Каневского, Корсуньского, Переяславского, Черкасского, Чигиринского. Это было попыткой хоть как-то локализовать массы казаков, чтобы они не особо растекались по округе. В этих землях Правобережья коренится наиболее живучая традиция административных полномочий казачества, на почве этих полков сформировался центр государства Хмельницкого, из правобережной старшины выросли люди, наиболее преданные делу единства казацкой Украины и ее последующей борьбы за независимость. На этих землях жило 50–60 тысяч человек, относивших себя к казакам и имевших особую позицию в вопросе о судьбе польских «восточных кресов» (окраин).

1630-е годы принесли с собой очередные восстания, с разным успехом подавляемые польскими коронными и магнатскими войсками (при участии тех же казаков). Поражение восстания 1638 г. успокоило ситуацию на десять лет так называемого «золотого покоя», который был прерван Хмельнитчиной.

Параллельно мирским страстям военного противостояния продолжалось киевское возрождение православия. В 1632 г. православная иерархия была официально признана, и митрополичий престол до 1647 г. занимал Петро Могила, ставший символом целой эпохи в истории украинской церкви. Представитель молдавского династического рода, он был равным среди равных в высшей элите Речи Посполитой. Его неутомимые усилия в реформировании церкви, повышении ее дисциплины, интеллектуального и образовательного уровня дали толчок усилиям православной учености догнать «больно грамотных» католиков и протестантов. Унификация литургии, первая редакция православных основ веры («Катехизис»), «раскрутка» местных святых (мощи которых часто были «несколько сфабрикованы», т. е. выдавалось желаемое за действительное, в частности мощи Владимира Святого), канонизация всех печерских угодников — все это весьма оживило религиозную жизнь русинов. Проводились масштабные реставрационные работы в Киеве (нынешний вид киевской Софии — дело рук Могилы). Популяризировались идеи об «апостольности» русской церкви, основанной, согласно легенде, апостолом Андреем Первозванным. Это приравнивало ее по статусу фактически, к церкви Римской. В 1632 г. братская школа на киевском Подоле стала Киевским коллегиумом, который уже после смерти Могилы преобразовался в известную Киево-Могилянскую академию. Активизировалось украинское книгопечатание, привозились европейские издания, по которым учились студенты. Короче говоря, делалось все, чтобы русский народ наглядно ощутил, с одной стороны, преемственность и непрерывность давней традиции, а с другой — возрождение и, как результат, создание новой традиции.

Этот процесс «вестернизации» старорусской культуры имел как положительные, так и отрицательные последствия. Прорыв был очевиден, по учености «догнали» католиков, результатов прорыва хватило потом и на реформирование громадины московской церкви силами экспортированных священников-украинцев с хорошим образованием. Другой стороной этого стало вытеснение замелькавшего в различных текстах народного украинского языка в бытовую сферу. В языковой иерархии по престижности он стоял явно ниже польского и латыни, на которых и держалась тогдашняя интеллектуальная жизнь Речи Посполитой, а сферу церковную обслуживал церковнославянский язык.

Еще одной проблемой в восприятии западных достижений было использование всех этих знаний для аргументации особой роли православной церкви в жизни православного общества, в формировании светских властных структур и в наитеснейших связей с ними. Поэтому-то первыми идеологами российского абсолютизма на качественно более высоком интеллектуальном уровне и стали украинцы — в частности, киевлянин Феофан Прокопович с его «Правдой воли монаршей». Политику сильной роли государства в российской церковной жизни проводил и местоблюститель московского патриаршего престола при Петре Стефан Яворский.

Столь быстрый взлет претензий Церкви на свою долю власти наряду с государством и монархией быстро вырывал верхушку украинской церкви из местного контекста: широкий кругозор привел их на позиции некоего православного космополитизма, для которого масштабы Украины были мелковаты. Авторитет Киева в деле модернизации православия делал «птенцов гнезда Могилы» квалифицированными церковными менеджерами-универсалами нового поколения, и их амбиции требовали для своей реализации гораздо больше пространства, чем украинские епархии, к тому же не столь чтимые польскими властями. Этот фактор обусловил энергичную миграцию иерархов в петровскую Россию после того, как Москва добилась при согласии украинского гетмана Брюховецкого передачи права контролировать избрание киевского митрополита константинопольским патриархом в 1667 г. В 1686 г. за «три сорока соболей и двести червоных» Константинопольский патриарх Дионисий передал Киевскую митрополию в подчинение Московскому патриархату.

После этого на протяжении полувека влияние украинцев в высшей иерархии российской православной церкви было превалирующим. Поэтому позиция Церкви относительно грядущего антироссийского «сепаратизма» гетманов носила более чем сдержанный характер. Такое отношение церкви стало одним из деструктивных факторов развития украинской государственности второй половины XVII и начала XVIII вв.

(обратно)

19. Революция Хмельницкого в поисках признания

Честь Богу, хвала, навіки слава Войську Дніпровому,
Же з Божей ласки загнали ляшки ку порту Вісляному.
А род проклятий жидовський стятий, чиста Україна,
А віра святая вцалє зостала, добрая новина.
І ти, Чигирине, місто українне, не меншую славу
Тепер в собі маєш, коли оглядаєш в руках булаву
Зацного Богдана, мудрого гетьмана, доброго молодця,
Хмельницького чигиринського, давнього запорозця.
Бог єго вказал і войску подал, аби їм справовал,
Ажеби покорних од рук оних гордих моцно обваровал.
Вчини ж, Боже, всім нам гоже, аби булавою
Войско тоє славно всему світу явно [було] за єго головою.
Стихотворение 1648 года; возможно, одна из декламаций, которыми студенты Киево-Могилянской академии приветствовали въезд Богдана Хмельницкого в Киев[33]

Война, начавшаяся в 1648 г., стала переломным этапом в судьбе Украины. Это был и мощный социальный взрыв, и смена предыдущей системы международных отношений в регионе, и попытка государственной самореализации Войска Запорожского, в которую были втянуты миллионы людей, и начало гуманитарной катастрофы для украинского населения всех «национальностей» и вероисповеданий, и начало кризиса и предчувствие гибели Речи Посполитой. Для украинско-российских отношений это было началом тесного взаимодействия и того противоречивого процесса притягивания и отталкивания, который не исчерпал себя по сей день.

Я не буду подробно описывать ход военных действий, лишь дам общий очерк происходящего, чтобы можно было понять логику действий казацкой элиты и окружающих держав. Без этого понимания мы не разберемся с тем, чем же была на самом деле Переяславская Рада 1654 г.

Богдан-Зиновий Хмельницкий (1595?-1657) происходил из шляхетского православного рода с галицкими корнями. Его социальный и военный опыт был солидным: иезуитское образование во Львове, знание нескольких языков, участие в войне с Турцией, плен, жизнь на Сечи, должность войскового писаря (канцлера), участие в восстании 1637 г., завоевание авторитета и в среде респектабельных реестровых казаков, и на анархической Сечи. Он отличался талантами и жесткого военачальника, и располагающего к себе массы демагога, и хитрого дипломата, понимающего условность красивых слов и важность силовых действий. Он был эмоционален, порывист, прост в жизни, причем упрям и скрытен. Образ Хмельницкого в украинском восприятии противоречив: он создал государственность и вступил в отношения с Россией, которые привели к уничтожению казацкого государства, он выигрывал и проигрывал сражения, он вступал в самые противоречивые и неестественные союзы, он был скор на расправу и тяжел на руку, он, несомненно, обладал харизмой вождя национального масштаба. Украина до и после Хмельницкого — это две очень разные Украины. Тарас Шевченко, чтя «славного Богдана», в тоже время, не стеснялся рекомендовать ему «в луже утопиться, в грязи свиной», и считал, что неплохо бы его «в колыбели задушить». Этот вывод был сделан через 200 лет после Богдановых свершений, которые для Шевченко ассоциировались с переходом под власть России. Как говорится в народной песне «А уже 200 лет казак в неволе»:

А вже років двісті,
Як козак в неволі.
Понад Дніпром ходить, виглядає долю:
«Гей, гей, вийди, доле, із води!
Визволь мене, серденько, із біди!»
««Не вийду, козаче,
Не вийду, соколе.
Ой рада б я вийти, та сама в неволі,
Гей, гей, у неволі, у ярмі,
Під московським караулом у тюрмі».

[…]

Ой пане Богдане, нерозумний сину!
Занапастив Польщу, ще й нашу Вкраїну.
Гей, гей, занапастив, зруйнував,
Бо в голові розуму мало мав.

Но ближе к делу. В феврале 1648 г. Хмельницкий, вступивший в результате частной войны с соседом-шляхтичем в правовой конфликт с властями, избирается на Сечи гетманом и в нескольких сражениях громит все войска, посланные против него. На его сторону переходят реестровые казаки, а к войску восставших начинают присоединяться как православные шляхтичи, так и массы крестьян. Пройдя победный путь через битвы при Желтых Водах, Корсуне, Пилявцах, он остановился лишь на краю этнической Польши и в ноябре того же 1648 г. вернулся назад, на зимние квартиры. За это время край охватила крестьянская война, которая смела шляхетские имения, магнатские латифундии, разорила многие местечки, выкосила «до ноги» тысячи поляков, евреев и соплеменников-украинцев. В ответных карательных акциях властей и по «инициативе» магнатов тысячи восставших были убиты, повешены или посажены на кол. Мысль о том, что чернь можно только запугать, привела к тому, что украинский пейзаж в те времена пестрел многочисленными голгофами. В течение короткого времени между враждующими силами протекла такая река крови, которая поставила под сомнение саму возможность примирения.

Однако если говорить о целях или «программе» Хмельницкого, то в первый год она не выходила за пределы сословного казацкого мышления или, словами историка Вячеслава Липинского, «казацкого автономизма». Темы требований восставших были, в принципе, старыми: увеличение реестра, уменьшение контроля над казацкими краями, восстановление упраздненного в 1638 г. казачьего самоуправления. Общей неясности способствовало польское междуцарствие и проблема избрания нового монарха. Поэтому первое время мы не можем воспринимать выступление Хмельницкого исключительно как «национально-освободительное» и в «борьбе за независимость» — вначале это была война гражданская в переделах Речи Посполитой, и палач восставших Иеремия Вишневецкий отличался от Хмельницкого лишь тем, что иначе видел устройство Республики.

Уже потом, по мере расширения внешних контактов и безвыходной ситуации военного равновесия, у казацкой верхушки начала возникать идея «выбора сюзерена», действительного выхода Войска Запорожского с контролируемой им территорией из состава Речи Посполитой, — правда, внешний выбор Хмельницкого менялся год от года. Что же до «независимости», то создавать новые независимые государства в XVII в. было гораздо сложнее, чем в 1991 г. Европейские принципы феодального легитимизма требовали от такого претендента собственной, извне признанной правящей династии (а Хмельницкий в этом смысле был «выскочка») или так же признанного «сюзерена» — внешнего патрона. Понятно, что такая форма зависимости была достаточно формальной: вассальные княжества Османской империи Трансильвания и Молдавия были де-факто независимыми государствами, которые соглашались с ролью подчиняемого лишь тогда, когда приходили османские войска. Или, например, путь вполне респектабельного княжества-курфюршества Бранденбург к достижению статуса королевства Пруссии потребовал продуманных и неистощимых усилий курфюрстов-Гогенцоллернов на протяжении полувека.

Вернемся к Хмельницкому. Зимой 1649 г. его концепция изменилась. Гетман решил повысить ставки в своей игре с Варшавой. Хмельницкий триумфально въезжает в древнюю русскую столицу и сакральный центр — Киев — через Золотые княжеские ворота; студенты Могилянского коллегиума встречают его панегириками, в которых он сравнивается с библейским Моисеем; в санях с иерусалимским патриархом и киевским митрополитом он едет по городу; звучит салют из орудий; в Софии ему отпускают все бывшие и будущие грехи. Все это очень напоминает коронацию монарха. Общение с православной элитой и осмысление новой расстановки сил сподвигают гетмана на формулировку программы, радикально меняющей дотоле рутинную провинциальную судьбу Русской земли. На новых переговорах с Варшавой тональность сильно изменилась:

Правда то, что я маленький и незначительный человек, но это Бог мне дал то, что ныне я есть единовластелин и самодержец русский… Я уже доказал, что никогда не думал, а далее доведу то, что задумал. Выбью из лядской неволи весь русский народ, а что ранее я воевал за свой ущерб и кривду, то ныне я буду воевать за нашу веру православную.

Хмельницкий отмерил своему русскому народу такие пределы: «вся Русь, по Львов, Холм и Галич». Достаточно точно обрисовав, таким образом, западные этнические границы русинов-украинцев, гетман поставил в качестве сверхзадачи для своего «движения» и основного «послания окружающим» (или «меседжа», как модно нынче говорить), восстановление независимости и суверенности «давнего народа русского», реанимацию киевской державной традиции, а пределы этой суверенности были пока отмечены только с католического запада. Свои претензии в православном пространстве Речи Посполитой Хмельницкий не уточнял, и последствия этого мы увидим в попытках распространить власть Войска Запорожского на юго-восточную Беларусь, создание Белорусского казацкого полка и в попытках пинской шляхты перейти «под руку» гетмана. В этом можно усмотреть попытку начала нового «собирания русских земель», поскольку предыдущий литовский и речь-посполитский вариант уже себя изжили, а о существовании московского гетман пока мог и не догадываться. Сложно судить, были это его идеи или же подсказанные православными владыками, — в любом случае Хмельницкий воевал и использовал в войне определенные идеологические обоснования своим претензиям.

Идея податься под власть московского царя Хмельницкому пока в голову не приходила. Московское государство пребывало на периферии политического горизонта и казачества вообще, и Хмельницкого в частности. Поскольку власть в Речи Посполитой имела договорный характер, гетман надеялся посредством военных успехов и своей силой добиться от Короны Польской признания прав своего православно-русского сообщества, возможно, и не в таких заявленных максимальных объемах: критерием должна была стать военная удача, которая является самым весомым аргументом в дипломатических переговорах. Его тезисом было то, что казакам принадлежит все, добытое казацкой саблей. То, что он постоянно вел переговорный процесс с Варшавой, означало, что это православно-русское государство должно было в результате легитимно достигнуть автономного статуса в Речи Посполитой, т. е. по возможности занять в Республике позицию «третьего народа». Казацкая элита мыслила в системе политических понятий, данных шляхетской демократией, и рецидивы этого мышления потом проявлялись на протяжении 150 лет уже под властью России.

Польшу эти максималистские условия не радовали, но и на минимальные она, видимо, тоже не была готова пойти, — война продолжалась. Для понимания самых важных проблем дальнейшей миссии Хмельницкого необходимо учитывать следующие моменты:

1. Самым весомым аргументом в данном конфликте были конкретные военные результаты. Поэтому в логике гетмана должны были прослеживаться осознание недостаточности прекрасной казацкой пехоты для войны против таких элитных и мощных польских частей, как «крылатые гусары», — тяжелой кавалерии. Лучшее дополнение, кроме артиллерии, — легкая конница, которую могли предоставить только крымские татары. То есть татар можно не любить, но они нужны, и за свою помощь они возьмут свою дань — ясырь, массы невольников.

2. Логике крымских ханов, вассалов Османской империи, был свойственно безразличие к тому, кто победит в войне двух народов Речи Посполитой, поскольку взаимоослабление христиан — только на пользу делу Ислама. И когда будет особенно очевидна победа одной из сил — татары перейдут на сторону проигравшей и изменят их расстановку. В подобной ситуации, что бы ни вышло в результате, — «ваши кости будут наши».

3. Хмельницкий свой основной диалог вел все же с Польшей, хотя она и оставалась при том главным военным оппонентом. Это напоминает ситуацию изнурительной совместной жизни супругов, которые уже и знают, что готовы расстаться, но слишком привыкли жить вместе. И не получается, чтобы кто-то ушел, а хочется, чтобы кто-то отпустил.

А как показывает та же российско-советско-российская практика, никто никого никогда никуда не отпустит, если нет естественных и очевидных природных границ, позволяющих расстаться с минимальными гуманитарными потерями. Франция все-таки отпустит свой самый любимый и офранцуженный Алжир — ведь он за морем, но никогда не отпустит сращенный кровью и плотью соседний Эльзас с Лотарингией. Этот фактор является решающим для таких государств, как Польша и Россия, которые формировали свое «политическое тело» путем поглощения соседних «тел» и сращивания с ними, а не прыжками через океаны. Поэтому Англия давно пережила потерю Североамериканских колоний — еще до достижения вершины своего глобального могущества, а последняя из континентальных империй Россия до сих пор не может преодолеть столь малый по масштабам конфликт, как чеченский. Непосредственная, живая граница, перемешанное население, пересечение людских судеб, приращение территории как самоцель, локальные вендетты и «цивилизирующий долг» как оправдание великодержавного присутствия — в некоторых смыслах все это повторяет проблему Украины и Польши в XVII в. Существенная разница заключается в том, что нынешняя Чечня, которая проявляет сепаратистские наклонности, мыслит в иных представлениях о жизни, чем нынешняя Россия, а Украина XVII в. мыслила в тех же понятиях, что и Речь Посполитая, и хотела всего лишь понимания и если не «любви», то хотя бы уважения своих стремлений.

Дальнейшей же проблемой Украины стало то, что ее попытки реализовать свой «полонизированный» вариант политической свободы встретил несогласие в Польше, а при российских властях ее стремление к свободе было обречено на полное и категорическое непонимание.

4. Такая зацикленность на Варшаве обусловила следующую проблему: Украина пыталась в ситуативном изменении своих отношений с разными силами в Восточной Европе испытать все возможные варианты военных союзов. В одиночку «домучить» Речь Посполитую было невозможно. Поэтому среди союзников регулярно повторялись: Крымское ханство и Османская империя, Семиградье (Трансильвания), Молдавия, Швеция, Московское государство.

Преимуществом Москвы в перспективах овладеть Украиной было то, что политическая элита Московского государства (двор, бюрократия и церковь) просто не понимала, не хотела вникать в те правовые «концепции», которые буйствовали в политических представлениях казацкой Украины. Поэтому Москва и обыграла украинцев с помощью своей банальной последовательности в интенсивном и твердом давлении, основанном на стабильности целей и устремлений тогдашнего (да и, не будем скрывать, всегдашнего) российского государства.

Итак, вернемся в 1649 г. Под командованием Хмельницкого стоит 40–50 тысяч «профессиональных» казаков, около 50 тысяч показаченных мещан и крестьян, а также 40 тысяч татар крымского хана Ислам-Гирея ІІІ. У поляков намного меньшие силы. Летом того года события сосредотачивались на Подолье, где казаки осаждали героическое и крайне выносливое польское войско в Збараже и в Поднепровье, где шляхетская армия из уже Литвы шла на Киев. Решающий бой с противником на переправе возле города Зборова принес очевидное преимущество казацко-татарскому войску. Поляки были вынуждены что-то очень быстро решать с татарами, чтобы спасти ситуацию. Консенсус был достигнут, война прекратилась, а давление поляков и татар на гетмана заставило его подписать с Варшавой мирный договор.

Зборовский договор очертил казацкую территорию как три воеводства (Киевское, Черниговское и Брацлавское), а войско — как 40-тысячный реестр, также были оговорены: религиозные преимущества для православных, устранение из властных структур католиков и униатов, участие православных иерархов в польском Сенате (верхняя палата Сейма), амнистия участникам восстания. Показательным моментом было то, что Речь Посполитая в своих обязательствах перед татарами возлагала на себя долг заплатить за «небратие ясыря», т. е. крымцы обещали не угонять невольников с округи — а ведь это были непольские этнические земли. Иными словами, элита Речи Посполитой еще не измеряла свое нутро этническими понятиями, она хотела компромисса, а ее властям были небезразличны подданные на украинских землях. Для магнатской верхушки эти тысячи селян были объективным источником благополучия. Когда это ощущение возможности примирения утратится, тогда мосты будут сожжены и война пойдет на уничтожение, вплоть до буквально выжженной земли.

Зборовский договор был для Хмельницкого самым успешным в отношениях с Короной Польской. Однако в самой Польше ссорились две партии (войны и мира), ратификация условий фактически не состоялась, и после локальных столкновений 1650 г. на следующий год было назначено «посполите рушення», то есть общая мобилизация шляхты. В конце июня 1651 г. силы сторон, где казаки и показаченные селяне составляли около 100 тысяч, их союзники-татары — 30–40 тысяч, а поляки — около 6070 тысяч, сошлись около Берестечка на Волыни. Упорный бой, в котором стороны показали себя с наилучшей и героической стороны, разрешился, когда немецкие наемники (в 1648 г. в Европе закончилась Тридцатилетняя война и тамошние вояки скучали) добрались до татар. Неведомая доселе активность артиллерии заставила крымцев нервничать, и они начали отступать. Попытка Хмельницкого вернуть союзников не увенчалась успехом — он сам был захвачен крымским ханом. Войско без вождя еще крепко держалось, но ход битвы развернулся не в украинскую пользу; нужно было уходить, чтобы сохранить боеспособные части. Это удалось одному их героев той войны полковнику Ивану Богуну, который провел казацкие части войска через болотистую переправу. Случились тут и украинские «Фермопилы», когда три сотни казаков прикрывали эту переправу несколько часов против превосходящих сил врага. Новый польский король Ян Казимир предлагал им почетную сдачу, но они предпочли смерть.

Поражение заставило Хмельницкого заключить новый договор — Белоцерковский. Реестр сокращался до 20 тысяч, воеводство оставалось лишь одно — Киевское, союз с татарами разрывался, и гетман не должен был вести внешних сношений.

Однако эти условия уже не особо беспокоили Хмельницкого. Конфликт уже вышел за пределы обычного казацкого восстания: он приобретал вполне системные, т. е. стабильные черты (вроде как современный ближневосточный вечный кризис). В него втягивались все новые и новые силы, государства, армии. Логика ситуации вела гетмана к новым союзам и новым коалициям. Международный резонанс войны Хмельницкого можно оценить, исходя хотя бы из того, что в кромвелевской Англии действия гетмана расценивали как своеобразный второй, восточный, фронт против католицизма.

В качестве замечания добавим, что в ходе этой войны целые области превращались в пустыню, взаимная резня сторон ничем не ограничивалась, именно тогда люди переставали сеять хлеб, бежали в более спокойные места, скотина вырезалась или отбиралась, начинался голод и эпидемии. Поскольку все это происходило на той территории, из которой и произрастали казацкие политические и военные претензии, продовольственные и человеческие ресурсы Хмельницкого неуклонно сокращались. Это делало его все более зависимым от внешних союзов, в которых рано или поздно должно было появиться Московское государство.

Но, отметим, что мысль об этом все никак не приходила Хмельницкому в голову. Хотя нет, вру: Москва, конечно, постоянно присутствовала как северо-восточный сосед, но после череды проигранных ею Речи Посполитой войн она не воспринималась как серьезный участник действительно большой войны. Треугольник Польша-Турция-Москва для Хмельницкого был лишь внешним обрамлением ситуации, которую он пытался разрешить на уровне вассалов и полувассалов больших держав. Поэтому-то в начале своего пути он проявлял значительную гибкость, что проявлялось в привлечении таких государств, как Крым и Молдавия.

На 1650 г. приходится начало интенсивной переписки со Стамбулом, а в следующем году султан уже предлагал вполне льготный вариант вассалитета Украины, даже с большими возможностями, чем у других вассалов (Молдавии, Валахии и Трансильвании). Однако в 1651–1653 гг. Хмельницкий еще пытался отработать молдавский вариант, когда его старший сын Тимофей женился на дочери одного из претендентов на молдавский престол и защищал своим полком политические претензии тестя. И брак был, и дети были, и таким образом наследник Хмельницкого мог бы легитимироваться в кругу православных государей, но превратности войны унесли жизнь Тимофея Хмельницкого, а в Молдавии победила другая партия. Этот факт, кроме человеческой трагедии отца, потерявшего сына, обусловил очень многое в последующей судьбе Украины: ведь, по упомянутым мною тогдашним представлениям, не может быть отдельного государства без своего суверена-монарха, а легитимность последнего, кроме признания внутри страны, должна (а вернее, желательна) вытекать еще и из родственных отношений с иными правящими домами. У православных варианты были ограниченны (Валахия, Молдавия, Москва), а решать судьбу потенциальной династии нужно было параллельно с ведением более актуальной для всей страны основной войны с Варшавой.

Мне жаль Тимофея еще и в том смысле, что известный по свидетельствам эпохи его характер сулил много интересных событий. Молодой полковник был весьма энергичен и задирист — вполне достаточно данных для той эпохи и обстоятельств, чтобы при его фамилии интересно реализоваться. У Хмельницкого оставался лишь младший сын Юрий, ставший потом одной из самых противоречивых фигур украинской истории, познавший судьбу невинной и бездарной жертвы громкого имени отца.

Пределы казацкой сабли

То, что изображено на карте, — это казацкая государственность, добытая в ходе войн Хмельницкого. Просьба не путать ее с «Украиной» вообще, что часто заметно на советских исторических картах. Украина, как вся «земля украинцев», здесь несколько больше (от венгерского Закарпатья до московской Слобожанщини); на карте мы наблюдаем ее второе «воплощение» — казацкую Надднепрянщину. Первое, предшествующее «воплощение» — казацкое Дикое Поле, третье — уже вся украинская этническая территория.

Казацкое государство включает в себя земли, полученные Войском в результате Зборовского (1649) договора с Варшавой. Понятно, что были и другие краткодействующие договоры, но мы тут отмечаем владения Хмельницкого более де-факто, чем де-юре. Имеем также в его лице третью попытку после Литвы и Москвы «собирания русских земель» — на карте «полосатые» заезды в будущую Беларусь (Турово-Пинский полк и Белорусский полк). Хмельницкий ощущал себя «единовладцем русским», посему на севере для него не существовало украинско-белорусской границы. «Украина» — это все, что добыто казацкой саблей в пределах православных земель Речи Посполитой.


Но вернемся к отцу-Хмельницкому. Неудача молдавского варианта православной легитимации государственности и сомнительный результат Жванецкой кампании 1653 г. против поляков заставила Хмельницкого налаживать более тесные отношения с Москвой — наиболее солидным и независимым из православных государств, что позволяло найти какие-то общие интересы и мотивации. Тем более что поражение Тимофея на Придунайском фронте осложнило еще и это стратегическое направление. Проблемой, однако, было то, что Москва, несмотря на тогдашнее соседство, была достаточно чуждым и малоизвестным персонажем для политического международного пространства казацких лидеров.

Однако, прежде чем обратиться к историческому «воссоединению Украины с Россией», имеет смысл коротко охарактеризовать, какая же государственность получилась в результате усилий Хмельницкого.

Называлось государство Войском Запорожским, позже за ним закрепится еще два названия: Гетманщина (неформальное название для украинцев) и Малороссия (для официальных дел с Россией). Территориально это государство охватывало (в зависимости от положения фронтов) земли бывших Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств, а в конце 1650-х — еще юго-восточную Беларусь. Административно оно делилось на полки и сотни. Горожане и шляхта (которая еще осталась) сохраняли свои давние права и обычаи. Гетман избирался только казаками, но представлял высшую не только военную, но и административную и судебную власти на всей территории. Функции кабинета министров исполняла Генеральная войсковая канцелярия во главе с генеральным писарем Иваном Выговским. Основные властные функции (военные и административные) сосредоточила в своих руках казацкая старшина разного социального происхождения (низовые казаки, реестровцы, шляхта, мещане). То есть казачество превратилось в новый «политический народ», заменивший в этой роли шляхту. Сама старшина по своему происхождению, нраву и способу политического мышления условно делится исследователями на две группы: 1) из шляхты и реестровцев; 2) «выскочки» из низовых казаков и селян. Крестьянство стало до поры до времени лично свободным, лишь платящим налоги в войсковую (державную) казну, а там, где сохранился старый хозяин (нечасто), — обычные отработки. Автономной единицей оставалась Запорожская Сечь. Жило в государстве около 3 миллионов человек, а его столицей был гетманский замок в городе Чигирин (современный райцентр Черкасской области). Экономические и человеческие ресурсы этого государственного образования в ходе войны все более сокращались.

(обратно)

20. «Воссоединение с Россией»: брак по расчету с неизвестным

«В 1654 г. Украина присоединилась к России, где власть была в руках царизма. Царизм угнетал русские народные массы и проводил колониальную политику относительно покоренных народов. Такую же колониальную политику проводил русский царизм и на Украине».

Історія України: короткий курс. — Київ, 1940

Фундаментальный исторический трехтомник «Украина и Россия в исторической ретроспективе», вышедший в Киеве в 2004 г., суммирует тот объем знаний и характер оценок украинско-российских отношений, который свойственен современным украинским профессиональным историка. Поскольку я не являюсь большим специалистом по истории той эпохи, то иногда буду подключать некие экспертные оценки — как из этой книги, так и уже неоднократно упомянутой книги Наталии Яковенко.

Вот, например, Виктор Горобец, начиная этот весьма объемный труд, между делом пишет о том, что «регулярные контакты украинской людности с российской, по наблюдениям исследователей, были связаны с активизацией деятельности запорожского казачества в начале XVI в.», а именно — в контексте интереса не к Москве, а к казачеству донскому, формировавшемуся под формальным протекторатом московского царя. Там же замечается, что «в начале XVII в. между украинцами и русскими [по-украински — “росіянами”] существовали лишь эпизодические и незначительные контакты, преимущественно на религиозной основе…»

Эти замечания по ходу основного изложения весьма портят настроение пламенному стороннику «воссоединения»: как можно энергично и сознательно «воссоединяться» в 1654 г. с тем, с кем еще недавно были лишь «эпизодические и мелкомасштабные контакты». А ведь это сказано не зря: в XVI в. русские поселения заходили чуть южнее Тулы, малая плотность населения даже не создавала какой-то толком очерченной межэтнической границы «украинцев» и «русских», а принадлежность в том же XVI в. «Верховских» черниговских княжеств

Московскому государству была вассальной зависимостью, т. е. конкретного присутствия «московских людей» там не ощущали, а потом Речь Посполитая отбила эти земли назад. Поэтому украинцы-русины XVII в. знали о русских-москвитянах практически лишь то, что они — православные. В церковных кругах, как я говорил выше, существовали греческие понятия «Малой» и «Великой» России, но они не были известны за пределами узкого круга людей, ценящих общеправославную внутрицерковную переписку. Широкая публика была не в курсе существования таких фундаментальных понятий, то есть просто об этом не догадывалась. Украинцы для тогдашних русских звались «русские», «русины», «черкасы», «казаки», а дальше чередой шли более локальные, местные определения.

Вопрос о близком знакомстве украинцев и русских в период «древнерусской народности» тоже отпадает, о чем писалось выше. Как могли люди принадлежать к одной «народности» и при этом ничего друг о друге не знать и никогда не встречаться, мне представить сложно. Тем более непонятно, исходя из каких соображений они должны были «воссоединиться» после сотен лет не-общения и взаимного незнания (и был ли вообще момент «знания»?). Все это напоминает фиктивный брак по объявлению в газете.

Но Хмельницкий руководствовался своей неумолимой логикой выбора союзника, и обстоятельства рано или поздно должны были его толкнуть на более интенсивное налаживание отношений с Москвой. Постоянными вдохновителями такой внешней ориентации были православные иерархи, желающие прекратить сближение с неверными татарами и турками и вырвать Украину из зоны католических влияний. Постоянным желанием гетмана было то, чтобы Москва не воевала против его союзников татар и по возможности вступила в войну против Польши. Или чтобы царь Алексей Михайлович был избран на временно вакантный польский трон (такие идеи тоже витали). Если для вступления России в войну нужно было признать сюзеренитет московского царя — то почему бы и нет? Ведь основным конфликтом все равно оставался конфликт с Варшавой.

Когда летом 1653 г. Хмельницкому поступили выгодные предложения в том же духе от Османской Порты, сановники российского государства решили таки вмешаться в гражданскую войну в Речи Посполитой. Земский собор в октябре 1653 г. формально утвердил уже принятое государем Алексеем Михайловичем решение. Резолюция объясняла мотивы «приема Украины» достаточно просто: «Войско Запорожское с городами и землями принять под Государеву высокую руку… чтобы их не отпустить в подданство турскому султану или крымскому хану».

Нестандартный Хмельницкий

Богдан Хмельницкий. Вариант гравюры по рисунку В. Хондиуса 1651 г. С граверными досками, изменяя мелкие детали, можно и поразвлечься, т. е. печатать достаточно разные изображения, взятые с одного оригинала. Есть и вполне благопристойный портрет Хмельницкого “по Хондиусу”, а вот этот — сатирический. В украинской исторической традиции к Хмельницкому двойственное отношение: и создал казацкое государство, и сразу заложил под него долгоиграющую мину своим временным союзом с Москвой.


Итак, в начале января 1654 г. посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным скоренько прибыло в Переяслав (ныне — Переяслав-Хмельницкий). Гетман почему-то решил оформить союз не в Киеве, что было бы логично с точки зрения восстановления «древнерусского единства», — ведь Переяслав был лишь полковым городом. 8 января по старому стилю была созвана известная Переяславская рада, на которой присутствовала казацкая старшина и Переяславский полк. Собрание высказало пожелание податься «под крепкую руку царя восточного, православного». Понятно, что референдума по этому поводу не проводилось, ведь Хмельницкий каждый год-два менял союзников. Потом возник скандал, поскольку приехавшие из Москвы священнослужители предлагали старшине принести присягу царю. Этого, мягко говоря, «не поняли», поскольку практика Речи Посполитой состояла в том, что король присягал подданным. Попытка объяснить это московской делегации была точно также не воспринята, поскольку, по мнению Бутурлина, даже думать о таком «непристойно». После долгих обсуждений Хмельницкий решил, что отступать в данной ситуации некуда, и присягнул. Потом московские люди разъехались принимать присягу у других полков. Часть из них не присягнула, часть горожан Киева, Переяслава и Чернобыля сделали это под давлением казаков. Духовенство отказалось, поскольку нужно было разрешение их «шефа» — константинопольского патриарха. Население в целом восприняло новый союз позитивно в надежде на скорое окончание войны. Ошиблось оно очень сильно. В марте того же года условия были формализованы в Мартовских статьях, которые стали юридической основой (и первоисточником) всех дальнейших отношений Гетманщины с Москвой.

Навеки вместе!

(1) Карта из любимого советского учебника: «Освободительная война украинского и белорусского народов 1648–1654 гг. Воссоединение Украины с Россией».

«Русские, украинские и белорусские земли» предусмотрительно не разделяются по принадлежности, хотя советская наука уже должна была знать, где — чье, после свершившегося распада «древнерусской народности» и по наличествующим картам «Народы СССР». «Граница Украины» по Зборовскому и Белоцерковскому договорам — явно некорректно, поскольку это были границы Войска Запорожского. Может быть, было бы уместнее сказать «украинского государства»? Ведь «Украина» — это, скорее, географическое понятие, очерченное расселением украинцев XVII–XIX вв., и не всегда совпадающее с «украинской государственностью» определенного времени или эпохи. Не будем «зауживать». Но сочетание «украинское государство», видимо, было чем-то неудобным.

Претензии казаков на Беларусь не отмечены, ибо там могли быть только «совместные действия русских и украинских войск». Стародубщина, хотя была частью государства Хмельницкого, в него на этой карте странно не входит ни по каким договорам, хотя была неотъемлемой частью фигурировавшего в них Черниговского воеводства, а потом более ста лет — частью Черниговской губернии (но вот с 1921 — это часть РСФСР).

Малороссия/Гетманщина теряется в цвете «земель, возвращенных России по Андрусовскому перемирию 1667 г. и договору о «Вечном мире» 1686 г.». В каком же это смысле «возвращенных»? Что-то не припомню, чтобы все эти территории до того побывали под властью Московского государства (России). Смоленск переходил туда-сюда, Черниговская и Северская земля — да, побывали, но вот остальное Левобережье и, уж тем более, Правый берег Днепра — ну не припомню… Или тут речь идет обо всем наследии Древней Руси, которое «легитимно» собирало только Московское государство? Но если РФ является правопреемником СССР, то вот относительно Руси это, увы, не является юридическим фактом…

«Другая часть «Земель, возвращенных России» — Смоленщина с ее неясной «национальностью», которая тоже «возвращается в Россию», хотя Смоленск попал в Литовско-Русское государство раньше, чем в Московское государство, из которого вроде как «Россия» и образовалась. Запорожье на карте «возвращается» в Россию сразу по двум договорам, хотя в действительности Россия получила право единолично его контролировать только по второму из них. Ну да ладно, это все «мелочи», «придирки». Главное: приучить ученика к мысли, что все, приобретаемое Россией на протяжении ее истории, не завоевывается, а «воссоединяется» или «возвращается», а если что-то уж точно ранее не принадлежало (например, Закавказье, Сибирь или Средняя Азия), то «добровольно входит». Жаль только, что «добровольно выйти» потом тяжеловато…

(2) Карта на аналогичную тему из украинского советского учебника для 7–8 классов: В.Сарбей, Г. Сергиенко, В. Смолий. Історія Української РСР. — К., 1983.

В данному учебнике для факультативного курса (история Украины в УССР не была обязательным предметом) тоже есть нюансы, особенно заметные в сравнении с его московским «коллегой».

Например, упомянутая Стародубщина почему-то явно заметна (выпирает даже за рамки карты) и очерчена линией «Территория Украины, воссоединенная с Россией в 1654 г.». Это ж как расценить подобное несоответствие? Откровенная крамола, товарищи…

И это обращает наше внимание на тот факт, что в «московской» карте нет линии, очерчивающей территории, которые «воссоединились», — только «возвращение» Российскому государству по договорам. И, кстати, те территории, которые в московском учебнике упомянуты как «возвращенные России», в этом местном «усэсэровском» варианте фигурируют как «территория, закрепленная за Россией» по тем же упомянутым двум договорам. А как же единство идеологической позиции? Район Харькова в пределах «Российского государства» даже обозначен как «Слободская Украина» (надо ж объяснить, почему это теперь — УССР, ведь название «Украина» на карте туда не «заходит»). Я откровенно озадачен: это ж как понять — каждой союзной республике свой вариант картографирования одного и того же исторического периода? Потешить местный патриотизм? Нате вам Стародуб? Ведь в московском варианте постарались не дать УССР лишнего, все украинские приобретения «растворяются» в разных «пятнах», которые по известным договорам охватывали и белорусские участки московско-речьпосполитского кордона. Стародуб поэтому там просто исчезает, и ни о какой Слободской Украине (которая именно тогда была колонизирована украинцами из Гетманщины) речь, понятное дело, не идет. Хотя это бы что-то объяснило в логике границ союзных республик. Или эти мутные темы интересовали только людей «на местах»?


Подводя итоги, можно сказать, что каждый участник соглашения видел в его условиях, оформленных лишь через два месяца, и в самом факте союза свой смысл, не разделяемый другим союзником. Хмельницкий со своей старшиной считал его удобным военным союзом, позволяющим привлечь вооруженные силы Московского государства для окончательного выяснения отношений с Варшавой. Образцом для этого союза должны были послужить отношения Османской империи с вассальными полунезависимыми Трансильванией, Валахией, Молдавией. Относительно судьбы украинских земель в Российском государстве, то, очевидно, что Хмельницкий не имел мотиваций соглашаться на «полное вхождение» и подчинение (предполагающее введение российской администрации, налогообложения из Центра, полный запрет внешних сношений), поскольку он, очевидно, не для того столько лет воевал с Польшей, чтобы «раствориться» в ком-то еще. Срок действия этого союза и дальнейшие перспективы должны были проясниться в ходе войны.

Имеет смысл заметить, что уже через пару лет логика новых военных и политических событий в регионе сделала союз с Москвой уже несколько отягощающим, да и обе стороны фактически сразу стали нарушать его условия. Очевидно лишь то, что условия не были сформулированы в смысле «единоразово-навсегда», поскольку с каждым последующим промосковским гетманом заново подписывались «статьи» — уже в новой редакции, но на основе «статей Хмельницкого». Сам общий смысл Мартовских статей настолько расплывчат, что не позволяет его четко расписать по структуре понятий, свойственной современной юриспруденции. Российскую же позицию достаточно ясно выразил известный историк ХІХ в. Николай Костомаров: «Московская политика не допускала федеративного идеала и присоединение Украины к Московскому государству понимала не иначе, как в значении превращения свободных казаков в царских холопов».

В этом конфликте двух политических культур — западной и восточной — как раз отразились весьма разные политические последствия наличия и отсутствия 300-летнего ордынского «ига» (скажем точнее — сюзеренитета). Ибо если считать определяющим в отношениях Украины и России роль древнерусского единства, то почему в XVII в. его наследники так плохо друг друга понимали? На сегодняшний день мы можем понимать это «иго» скорее как внедрение в нравы и обычаи элиты Московского государства норм отношений политической элиты Орды (не зря в «Задонщине», повествующей о Куликовской битве, фигурирует термин «Орда Залесская») — то бишь деспотической власти высшего властителя и отсутствия договорных условий осуществления власти.

Московские государи мыслили по логике своих долговременных политических шефов и союзников — ордынских ханов, т. е. в восприятиях вполне банальной азиатской деспотии. Не удивительно ведь, что в XVI–XVII вв. Московия в Западной Европе часто считалась наследником государственности не Руси, а Золотой Орды. Хмельницкий же с товарищами мыслил как дитя шляхетской демократии федеративной республики — Речи Посполитой. За такое непонимание в отношениях с Россией должен был кто-то из украинцев впоследствии жестоко расплатиться.

В качестве завершающих нюансов отметим, что уже в договоре с сыном Богдана Хмельницкого Юрием (1660) тому (не имеющему своего экземпляра текстов) были подсунуты московской стороною уже частично сфальсифицированные «статьи» отца, подделанные, очевидно, не в пользу сына. При Петре І условия Богдана Хмельницкого декларировались как основа взаимоотношений Малороссии с царями, но при этом уже вообще не соблюдались — впервые гетманство было ликвидировано в 1722–1723 гг., не протянув и 70 лет после Переяславской рады.

(обратно)

21. Последние приоритеты Хмельницкого, или События каждый день

Прежде всего, следует заметить, что в описании украинских дел наиболее знакомыми нам советскими учебниками после Переяславской рады наступает затишье: Хмельницкий выполнил свою историческую миссию, хватит, дальше для Украины значимы уже общероссийские события. Известно лишь, что результатом действий российско-украинских войск против панской Польши стал раздел Украины по Днепру на Правобережную и Левобережную-плюс-Киев. Позже возникнет еще предатель Мазепа как антигерой-неудачник на фоне героя-победителя Петра І и величественной Полтавской баталии 1709 г.

Однако для исторической памяти украинского народа этот промежуток является более чем значимым. Для украинцев это эпоха Руины, эпоха гуманитарной и политической катастрофы, уничтожившей половину государства Хмельницкого и принесшей неисчислимые человеческие потери, бедствия и разорения для сердца казацкой Украины. Восстановится после Руины Украина лишь в правление Ивана Мазепы, но при нем катастрофа повторится — уже в обстоятельствах Великой Северной войны 1700–1721 гг.

Константой геополитического положения Украины в то время было ее пребывание в треугольнике между тремя великими державами — Речью Посполитой, Московией и Османской империей. Все участники этого процесса имели активный интерес в украинских делах и не обделяли их своим вниманием. Историк Виктор Горобец называет эту ситуацию научно: «многофакторное взаимодействие». И каждый фактор, замечу, собрал в этом взаимодействии свой кровавый урожай. Бесконечные войны между фигурантами этого «бермудского треугольника» при участии украинцев и на территории Украины превратили обширные богатые края в безлюдную пустыню.

Но вернемся к событиям XVII в.[34] После Переяславской рады Хмельницкому оставалось жить лишь три года. Чем же был занят великий гетман на излете своей бурной жизни? Давайте постараемся представить «плотность» и частоту «событий», которые тогда происходили, — это поучительно, ведь всем людям приходится выбирать между различными вариантами действий в изменчивых обстоятельствах.

Непосредственной реакцией на союз с Москвой и логичную московско-польскую войну стал союз Польши и Крымского ханства, направленный против «вероломных казаков и селян» и против «вероломного московита». Этот союз просуществовал 12 лет и дорого стоил украинским землям. В 1654–1655 гг. московско-казацкие войска весьма успешно действовали против Речи Посполитой в Беларуси и Литве, однако для Москвы украинский театр не был ключевым, здесь наблюдалось только присутствие московских воевод и трех гарнизонов. Усилия царской дипломатии в Крыму увенчались обещанием хана пока не воевать против Москвы, но Украина в это обязательство не включалась.

Весной 1655 г. расклад сил в Восточной Европе радикально изменился: шведский король Карл Х Густав объявил войну Польше, которая была уже очень ослаблена войной с казаками, а теперь еще и терпела поражения от Московского государства в непосредственной близости от шведских владений. И если война Хмельницкого была шведам просто интересна как кризисный фактор в польских делах, то вмешательство старого соперника в кризис Речи Посполитой в видении Москвы уже очевидно угрожало стабильности на Балтике. Польский король Ян Казимир, уверовав в перспективы быстрого разгрома казаков при помощи Орды, занял в переговорах со Стокгольмом жесткую позицию… Это, по мнению ряда польских историков, в результате лишь усугубило кризис польской государственности.

Летом 1655 г. начался шведский «потоп», который молниеносно захлестнул польские земли, пока без особого сопротивления со стороны населения. Но его отдаленной целью была не Польша, а Московское царство. В этой ситуации и созрела внезапная симпатия между Стокгольмом и Чигирином, поскольку еще один участник в войне против Яна Казимира был Хмельницкому только в радость. Переговорный процесс между Украиной и Швецией страдал только от препятствий, создаваемых московской стороною, хотя Мартовские статьи не запрещали Киеву такие инициативы. Однако Москва воспринимала шведов не как потенциального союзника в борьбе против Польши, а как конкурента в разделе Прибалтики. В октябре 1655 г. литовская оппозиция власти Яна Казимира заключает унию со Швецией. Москва увидела в возможной гибели Речи Посполитой возникновение длиннющей границы с мощной шведской державой. Возникала ситуация, когда Хмельницкому союз со Швецией стал выгоден, а Алексею Михайловичу — нет.

Характерно, что в 1655 г. среди властей соседних стран распространяются слухи, что не очень-то и сладко живется гетману «под крепкой рукой царя восточного, православного». Так, трансильванский князь Дьердь ІІ Ракоци писал: «Московит крепко сжимает Хмельницкого, кается [он] сейчас в своей клятве; желая свободы, получил он ярмо — и большее, чем было под Польшей».

Сосед трансильванского князя, молдавский господарь, в свою очередь, писал Ракоци, что Хмельницкий «… не рад московскому обществу, хотел бы отойти и перейти на шведскую сторону».

Получив обнадеживающие вести от Карла Густава, Хмельницкий вместе с царскими войсками доходит до Львова, а другие части добираются до Люблина и заходят на этнические польские территории. Предложения гетмана королю были такими: Войско Запорожское переходит под протекцию шведского короля, образуется шведско-украинско-московская коалиция и дальше начинается подготовка к большой европейской войне против исламской Турции. Для Хмельницкого эта коалиция была весьма даже теоретическим вариантом международного признания Украины в результате участия в общеевропейской войне. Шведов турецкий вектор волновал мало, а чрезмерные успехи казаков подрывали хрупкий консенсус Карла Густава с поляками, которые не очень-то и уважали Яна Казимира и поэтому могли примириться с новой прошведской властью (ведь никто не собирался присоединять Польшу к Швеции — она бы получила лишь нового монарха).

Хмельницкий в вопросе своих территориальных претензий на западе был достаточно упорен, ибо заявлял при обращении к жителям Львова: «…Его милость шведский король пусть возьмет то, что дал ему господь Бог в его владения, а что нам помог освободить Украину свою русскую, — на том я стою». Пререкания с царским командованием по поводу отношений со шведами и осады Львова (гетман не хотел штурма, а боярин Бутурлин хотел), нежелание уничтожать верные Яну Казимиру подразделения, что привело бы шведов на галицкие земли, нежелание того, чтобы царские воеводы тоже больно уж надежно размещались на Западной Украине — все это составило комплекс причин, по которым Хмельницкий начинает отступать.

Параллельно гетман ведет переговоры с Крымом, а кроме того, давний гонитель казаков Ян Казимир, оказавшись в крайне слабой позиции, становится их тактическим союзником.

Следует учитывать, что чрезмерный успех шведов не понравился Хмельницкому точно так же, как не понравился шведам и успех гетмана. Думая, что он достаточно контролирует ситуацию на Центральной Украине, Хмельницкий считал, что Западную лучше до поры оставить в руках слабейшего из участников этой войны — то есть Яна Казимира. Потом можно вернуться и снова с ним выяснить отношения.

Крымский союзник Яна Казимира склонял гетмана к восстановлению союза с Польшей и отходу от Москвы. До сих пор неясно, взял ли гетман на себя какие-то определенные обязательства в деле расставания с Москвой, но что в ситуативный союз с Яном Казимиром и Крымом вступил — это точно. Информированные соседи (тот же молдавский господарь) относились к этому спокойно: украинский гетман не придерживается никаких договоров, и в этот раз, видимо, поступит своим обычным образом. То есть Хмельницкий, как и все разумные политики, придерживался той прагматической мысли, что вечных друзей не бывает, а есть вечные (то ли казацкие, то ли «национальные», то ли лично Хмельницкого) интересы. В сложившейся ситуации очередной перестройки международных отношений в регионе он считал, что Москва и шведы чрезмерно укрепились, — значит надо их ослабить. Воевать при этом против Москвы он, похоже, пока не собирался. Весьма вероятно, он хотел просто уравновесить свой союз с ней союзом с Крымом.

Нужно отдать должное московской дипломатии — она тоже не особенно беспокоилась по поводу интересов гетмана. Успехи шведов делали их теперь основным врагом Москвы, а с Польшей явно нужно было мириться, и в результате в 1656 г. начались мирные переговоры.

Хмельницкий был крайне недоволен этими новыми планами Кремля. Он считал, что выбить шведов — это усилить Яна Казимира, который потом вернется в Украину за своими утраченными землями (так оно в результате и получилось). Партия Яна Казимира (столь же циничная, как и гетман, и царь) параллельно вела переговоры с Крымом, чтобы сразу после изгнания с помощью Москвы шведов Польша, казаки и Ханство «выступили против Москвы, чтобы их протрезвить». Для Яна Казимира (как и для всех остальных участников той сложной военно-политической игры) создавшиеся новые реалии были только временными обстоятельствами — как и все предыдущие.

Но раз уж царь так хочет мира с Польшей, то Хмельницкий выдвигал свои предложения. Его условия касались расширения казацкого Гетманата на все «владения давних князей русских» до Вислы и Карпат. С этим поляки никак не могли согласиться, и переговоры зашли в тупик. Компромисс был достигнут на пункте об избрании русского царя на польский трон после смерти бездетного Яна Казимира. В теории это было возможно, а на практике — нет, просто в силу несовместимости политических культур Речи Посполитой и Москвы, так что в любом случае это был успех польской дипломатии.

В ноябре 1656 г. было заключено Виленское перемирие, и украинские интересы в его условиях практически не учитывались. Как описывает очевидец, когда посланцы сообщили гетману об условиях Виленских соглашений, Хмельницкий в приступе бешенства сказал: «Уже, дети мои, про то не печальтесь! Я знаю, что с этим делать: нужно отступить от руки Царского Величества, а пойдем туда, куда велит Верховный Владыка, — не только под христианского государя, а хоть бы и под басурмана». Вполне прозрачное заявление.

Историки по-разному оценивают значение Виленского соглашения для последующих событий. В любом случае смысл союза между казаками и Москвой в понимании Хмельницкого касался разрешения территориальных и статусных проблем Гетманщины в отношениях с Польшей — ведь на востоке существовала признанная граница с Московским царством и некий союзно-вассальный статус, а вот с севера и запада границы не было никакого признания статуса Войска Запорожского. Виленское перемирие лишало Хмельницкого возможности торговаться с Яном Казимиром на прежнем уровне военного давления и выводило Москву из числа непосредственных участников ключевого для гетмана конфликта. Необходимо было искать новые союзы.

В октябре 1656 г. Хмельницким подписывается договор о дружбе с враждебной Польше Трансильванией, а в январе 1657-го возобновляется диалог со Швецией. Шведы в новых реалиях несколько «подобрели» и начали смотреть на казацкие претензии на Западной Украине с пониманием. Правда, с точно таким же пониманием они смотрели и на претензии на те же земли со стороны трансильванского князя, с которым у них возникла мысль провести «первый раздел Польши». Хмельницкому предлагались земли трех воеводств по схеме Зборовского договора 1649 г. (Киев, Брацлав, Чернигов), ну а если еще чего захочет, например, из того, что уже получат венгры-трансильванцы, — то шведы помогут им договориться «без всякой обиды».

Царь Алексей Михайлович был возмущен этими шведско-трансильванскими планами гетмана, а вот сам Хмельницкий уже в январе 1657 г. отправил на помощь трансильванскому князю сильный экспедиционный корпус. Гетман действовал вопреки условиям Виленского перемирия и фактически помогал нынешним врагам своего «шефа» — Московского государства.

Кроме излишнего, по мнению гетмана, взаимопонимания в польскомосковских отношениях, начиная с 1654 года, гетман и царь конкурировали по поводу дальнейшей судьбы белорусских земель. Ведь программа действий украинского правительства предполагала становление Украинской гетманской державы как наследника княжьей Руси, в этом смысле земли на север от Припяти с православным населением не должны были составлять исключения. Поэтому юго-восточная Беларусь уже стала полем «холодной» войны между украинскими и московскими военными администрациями.

Однако разрешение всех этих проблем уже не зависело от великого гетмана: с начала 1657 г. он тяжело болеет, а 6 августа этого же года его не стало. Свою власть он завещал младшему 16-летнему сыну Юрию.

(обратно)

22. Разрываясь между Москвой, Варшавой и Стамбулом: Руина

Смерть Хмельницкого стала началом кризиса созданного им государства, которое и так находилось в состоянии многолетней постоянной и изнурительной войны. Очевидная харизма Богдана, его авторитет и жесткая властность держали в узде как противоречия между разнородными старшинскими группировками, так мощные силы народных низов, которые после смерти гетмана вырвались на поверхность политической жизни. Дальнейший упадок Гетманщины, как я уже говорил, называется обычно Руиной, но в более узком смысле это название касается разорения правобережных украинских земель в 1670-х годах. Впрочем, будучи символом утраты завоеванных кровью и нечеловеческими усилиями достижений, Руина вполне приемлема как определение того кризиса, который начался сразу после смерти Богдана и за 20 лет достиг своего разрушительного апогея.

Старшинский совет вполне справедливо счел младшего Хмельницкого еще неспособным взять отцовскую булаву, и гетманом был избран генеральный писарь (канцлер) Войска Запорожского Иван Выговский (1657–1659). Он энергично продолжил политику Хмельницкого последнего года, усилив польский «вектор» и оформив союзный договор со Швецией. Негативный опыт союза с Москвой обусловил вполне четкую «прозападную» ориентацию нового гетмана.

Практически сразу против Выговского выступила Запорожская Сечь, которой не понравился жесткий курс на поддержание порядка в стране. Восстание охватило наиболее подверженные сечевой анархии левобережные полки. Движение возглавили полтавский полковник Мартын Пушкарь и кошевой Сечи Яков Барабаш. Они параллельно положили начало той позорной традиции отправки доносов в Москву, которая в ближайшие десятилетия станет любимым занятием старшины в своих междоусобиях. Хотя обвинения в том, что Выговский хочет отдать Украину «ляхам», в определенном смысле (его внешней ориентации) и имели основания, но в дальнейшем эти апелляции к московским властям стали удобным инструментом для разжигания конфликтов в среде элиты Гетманщины и манипуляции из Кремля разными группировками. В ходе кровопролитного внутреннего конфликта бунт пересекли, но это было лишь началом братоубийственных войн, которыми воспользовались все соседи казацкого государства.

Сам гетман, политически реализуя разочарование в московском союзе и общую неприязнь к деспотическим обычаям России в сравнении с привычными традициями «золотых вольностей» Речи Посполитой, заключает в сентябре 1658 г. в Гадяче договор о возвращении казацкого государства в лоно «старой отчизны». Идеологию и основные пункты этого соглашения разработал сподвижник Выговского, один из истинных европейцев по духу и образованию (учился в Лейдене, Амстердаме, Оксфорде и Кембридже) Юрий Немирич. Предлагалось преобразовать Речь Посполитую в федерацию трех государств — Польского королевства, Великого княжества Литовского и Великого княжества Русского (Гетманщины). Все три составляющие государства объединялись персоной общего избранного короля, общим сеймом и совместным отпором врагам. В Великом княжестве Русском структура власти предполагала Национальное собрание (парламент), пожизненно избираемого гетмана, 30-тысячное Войско Запорожское и отмену унии. Предписывалось основание в Украине двух университетов, организация широкой сети коллегиумов и гимназий, свобода печати. Если бы эти условия были соблюдены, историческая судьба Украины сложилась бы совсем иначе, и сейчас, через 350 лет, возможно, не было бы необходимости снова думать о том, как восстановить реальную свободу слова и права человека. В современных представлениях украинских историков Гадяч является символом прозападной ориентации Украины в исторической перспективе. Это соглашение создало прецедент, к которому будут периодически обращаться все гетманы, отказавшиеся от союза с Москвой.

Все эти события, само собой, не вызвали оптимизма у царя Алексея Михайловича, и в 1659 г. многотысячная московская армия во главе с князьями Алексеем Трубецким, Григорием Ромодановским и Семеном Пожарским перешла украинскую границу. 9 июля того же года под Конотопом 16 тысяч казаков Выговского, 30 тысяч татар и несколько тысяч наемников нанесли российской армии одно из самых тяжких поражений. Украинские историки по сему поводу любят цитировать выдающегося русского историка Сергея Соловьева: «Краса и гордость московской конницы… исчезла в один день… Никогда уже после этого царь московский не смог вывести в поле такое блестящее войско».

Заметим, что успех был, конечно, велик, но не имел стратегических последствий в пользу Гетманщины. В нескольких городах остались московские гарнизоны, а вскоре царь вернул все сторицей.

Польский сейм, не оценив «реверанса» Выговского и Немирича, существенно урезал Гадячские пункты. Новый кошевой Сечи, легендарный Иван Сирко, напал на улусы татарских союзников гетмана. В левобережных полках начались промосковские восстания. Восставшие снова приглашают российские войска, а часть старшин (в том числе и свояки Хмельницкого), недовольные тем, что гетманом стал Выговский, а не кто-либо из них, созывают «черную раду» (казацкое собрание «по инициативе низов»). Рада ниспровергает Выговского, а его представителей убивают. Этот переворот принес булаву Юрию Хмельницкому (гетман в 1659–1663 гг.), ставшему лишь марионеткой в руках «старших товарищей». Гибель Юрия Немирича в 1659 г. и Ивана Выговского в 1664 г. окончательно похоронили Гадячский проект. Как верно заметил Николай Костомаров, «украинцы показали, что они неспособны понять и оценить этот продукт голов, которые стояли выше уровня целого народа».

Младший Хмельницкий подтверждает верность Речи Посполитой и вступает в переговоры о сокращении зависимости Гетманата от Москвы. Что делает Москва? Очень просто и «конкретно» решает вопрос: воевода Алексей Трубецкой приглашает юного гетмана на переговоры, на которых тот попадает в Переяславе в засаду российских и левобережных промосковских полков. Пока «железо горячо», Трубецкой требует от Юрия снова подписать будто бы те же статьи, что подписал в 1654 г. его отец, Богдан Хмельницкий. Однако это был фальсификат, в котором условия, подписанные Богданом, существенно урезались. Что характерно, именно этот фальсификат под названием «Статьи Богдана Хмельницкого» и войдет в Свод законов Российской империи. Как видим, корректность московской дипломатии оставляла желать лучшего.

Еще одним правовым свидетельством московской политики была присылка родной сестре гетмана Юрия (дочери Богдана Хмельницкого) изувеченного тела ее мужа, полковника Данила Выговского. По описанию очевидца, «все тело его было рвано кнутами, глаза выколоты и серебром залиты, уши сверлом вывернуты и серебром залиты. Пальцы перерезаны. Ноги по жилам разобраны. Одно слово — неслыханное зверство… Прибежал

Хмельницкий утром, а увидев тело, горько рыдал. Данилова жена проклинала его страшными проклятиями». «Подарочек», как видим, был еще тот. Идя с воеводой Шереметевым против очередной польской армии, Юрий выслушивал от него выражения типа: «Прилично бы тому гетманишку еще гуси пасть, а не гетмановать». В общем, «обаяли» молодого Хмельницкого «московские люди».

Нереализованная альтернатива

Иван Выговский, гетман в 1657–1659 гг. Его идея создания Великого княжества Русского имела шанс «переформатировать» Речь Посполитую и уберечь Украину от грядущей Руины, создав режим просвещенного правления. Его не поняли товарищи с более простым социальным происхождением и отсутствующим образованием, которые с этого времени постоянно шли на союз с Москвой против «казацкой знати». Блестящий результат союза с татарами — победа над московским войском под Конотопом — так и остался лишь тактическим успехом: нападение сечевиков атамана Сирко на татарские кочевья сорвало далекоидущие планы гетмана. Гадячский договор 1658 г. так и не вступил в силу.


Летом 1660 г. под Слободыщами в Полесье поляки окружили московско-казацкое войско, и Юрий подписывает новый договор, — уже с Польшей, урезанно повторявший Гадячские пункты. Левобережные полки, больше боявшиеся Москвы, чем Варшавы, Юрия не поддерживают, и в 1662 г. окончательно разбивают его войска. Молодой Хмельницкий, явно не рожденный по своим личным качествам нести такую ответственность (он и раньше просил снять с него этот груз), в 1663 г. оставляет гетманскую булаву и постригается в монастырь.

В том же году правобережные полки избирают гетманом крестника Богдана Хмельницкого Павла Тетерю (1663–1665), продолжившего курс на сближение с Польшей и татарами.

А из социального хаоса Левобережья возникла фигура до поры удачливого демагога Ивана Брюховецкого (1663–1668), поддержанного московскими войсками и казацкой голытьбой. Логично, что кандидатура Брюховецкого не вызвала возражений у российской дипломатии. Выборы нового гетмана на Левобережье сопровождались грабежами и насилием. Анархия породила гетмана, для которого царские подачки были важнее любых казацких или украинских интересов.

Объективное несовпадение внешних ориентаций старшины и разные планы на будущее приводят к тому, что с 1663 г. Украина разделяется по Днепру, и оба новых гетмана вступают в новую польско-российскую войну — каждый на стороне своего союзника, друг против друга.

Неудача Польши и правобережцев в 1664 г. обозначила фактическое завершение претензий Речи Посполитой на Левобережье Днепра. На Правобережье вспыхивают бунты, действуют польские, московские, запорожские и левобережные войска. Поляки продолжили традицию Иеремии Вишневецкого: силы Стефана Чарнецкого кровью «успокаивает чернь» от Киева до Чигирина. Деморализация, запустение и анархия охватила край, не оставив правобережному гетману Павлу Тетере никаких военных перспектив. В 1665 г. он отрекается от гетманства.

Торжествующий Иван Брюховецкий — первый из гетманов — отправляется с представительной делегацией в Москву, дабы «видети его Государевы пресветлые очи». Результаты визита крайне обнадежили левобережного гетмана: его женили на «московской девице», пожаловали титул боярина, а ближней старшине — дворян. Правда, за это ему пришлось «всего лишь» подписать Московские статьи, сводившие автономию казацкого государства к минимуму, включая введение русских гарнизонов во все важные города и Кодак (крепость возле Сечи), а кроме того — воеводскую юрисдикцию над неказацким населением, контроль над избранием киевского митрополита и прочая, прочая, прочая.

Реакцию в Украине на такие нововведения можно передать словами монахов Киево-Печерской лавры и кошевого Сечи Ивана Рога. Первые заявили: «Как только прибудет к ним в Киев московский митрополит — они запрутся в монастырях, и разве что их из монастырей за шеи и ноги вытянут». А кошевой, в свою очередь, писал Брюховецкому: «Услыхали мы, что Москва будет в Кодаке, но ее нам не надо. Плохо делаешь, что начинаешь с нами ссориться… Хоть ты от Царского Величества получил пожалования, однако достоинство свое получил от Войска Запорожского. Войско же не знает, что такое боярин, знает только гетмана».

В это время на Правобережье у Павла Тетери появился преемник — один из наиболее достойных гетманов той смутной эпохи Петро Дорошенко (1666–1675). Избравшие его немногочисленные сторонники не выступали во внешней ориентации категорически на Москву или Варшаву, считая, что ситуация подскажет. Подавив сопротивление своей власти на Правобережье, гетман решает наследовать татарско-турецкий вектор политики Богдана Хмельницкого и начинает с татарами успешные действия против Польши.

Сам ушел…

Петро Дорошенко, правобережный гетман в 1665–1676 гг. Яркая, но трагическая фигура тех времен: упорно отстаивая независимость от Москвы и от Варшавы, до конца исчерпал свои возможности и дальнейшие перспективы союза с Турцией. Потеряв веру в свое дело, сдался на ласку царя. Смирив дух, ухитрился много позже умереть своей смертью под Москвой.


Именно тогда изнуренные многолетним конфликтом Речь Посполитая и Московское царство подписали в январе 1667 г. Андрусовское перемирие, поделив таким образом Украину между собой по Днепру. Киев временно оставался за Москвой, а Сечь должна была управляться совместно.

В октябре того же 1667 г. Дорошенко окружает вместе с татарами польское войско, но разрушительный поход запорожского кошевого Ивана Сирко на Крым лишает его в критический момент столь необходимого татарского союзника. Благодаря «услуге» со стороны Сечи Дорошенко пришлось присягнуть на верность Речи Посполитой, но он сразу же высылает посольство в Стамбул.

Известие об Андрусовском соглашении не порадовало и Левобережную Украину: разделение страны ставило крест на надеждах возвратиться к тем ее пределам, которые были когда-то завоеваны Хмельницким. Идея восстановить «гетманат обоих берегов Днепра» становится одной из ключевых для левобережной казацкой старшины. Старшинская рада и следующий по ветру господствующих настроений Брюховецкий тоже решают договариваться с Турцией. Однако Андрусовское перемирие похоронило политическую репутацию Брюховецкого.

Разочарование старшины гетманом было столь сильным, что привело к приглашению Петра Дорошенко перейти Днепр. Встреча двух гетманов кончилась тем, что толпа растерзала Ивана Брюховецкого. Дорошенко стал «гетманом обоих берегов Днепра», но пробыл им не больше года. Интересно, что в этот период на службе у Дорошенко находился молодой шляхтич Иван Мазепа, усвоивший многое из приоритетов этого гетмана.

Бунт на Сечи, одновременный поход московской армии с севера и приход враждебных сечевиков с татарами с юга растянули силы гетмана. Отступавший перед воеводой Ромодановским соратник Дорошенко Демьян Многогрешный был вынужден подписать Глуховские статьи, компромиссно расширенные в пользу казацкого государства по сравнению со «сдачей позиций» Брюховецкого. Сам Многогрешный — то ли по своей воле, то ли исходя из ситуации — стал очередным параллельным гетманом (1669–1672).

Чрезмерные его симпатии к Дорошенко повлекли за собой серию доносов на гетмана в Москву. В 1672 г. Многогрешный, первый из украинских гетманов, посещает Москву в кандалах, а оттуда направляется в Тобольский острог. Левобережной старшине уже не был нужен гетман, который бы проявлял самостоятельность, — она уже сама научилась договариваться с Москвой и выторговывать себе привилегии и дары за определенную ««позицию» во внутриукраинских делах.

Новым левобережным гетманом становится более уживчивый и дипломатичный Иван Самойлович (1672–1687). На Правобережье в 1669–1674 гг. Дорошенко воюет со своим пропольским конкурентом, третьим гетманом Михаилом Ханенко. Правда, позже Ханенко переходит на московскую сторону, но потом — опять на польскую. Поскольку Ханенко нарушал единство украинской позиции в переговорах с Варшавой, Дорошенко снова пришлось остановиться на Стамбуле.

Поход огромной турецкой армии на Подолье и неожиданное взятие ими Каменца-Подольского в 1672 г. не оставили Речи Посполитой выхода, и Бучацкий договор отдавал западное Подолье непосредственно Турции, а Правобережье переходило Дорошенко как вассалу султана. Как пишет историк Наталия Яковенко, триумф османов оказался Пирровой победой для Дорошенко. Бесчинства татар и турок заставляли население бежать со всем скарбом на левый берег Днепра и дальше на земли «московской Украины» — Слобожанщину — современные Сумщину, Харьковщину, Курщину, Белгородщину. Территория Правобережья на юг от Киева была практически безлюдной.

Усугубили ситуацию вернувшиеся поляки и переправившийся через Днепр Самойлович. Впоследствии левобережный гетман будет целенаправленно сгонять людей за Днепр, ведь люди — это ресурсы, нет людей — нет власти над территорией, да и сама территория тогда никому не нужна.

Видя хаос и полную деморализацию на своих землях, потерявший всякую надежду Петро Дорошенко прекращает борьбу, сдает свои регалии Ивану Сирко и отдает себя на цареву ласку. Его столица Чигирин капитулирует перед армией Самойловича. Тогда впервые украинские знамена проволокли по улицам Москвы. Закончил свои дни Дорошенко в пожалованном ему за дальнейшую воеводскую службу имении под Москвой, оставаясь до конца жизни кем-то вроде почетного заложника. Из дальнего потомства гетмана можем назвать Наталию Гончарову, жену Пушкина.

Остановившееся сердце

Чигирин, гетманская столица Богдана Хмельницкого (реконструкция Г. Логвина). Для Хмельницкого Киев оставался «столицей сакральной», и поэтому, как зачинатель всякого нового государства, «столицей светской» сделал тот населенный пункт, который был «себе милее». Городок Чигирин быстро взлетел, повидал послов ведущих европейских держав, высокую политику, но традиции правобережного реестрового казачества были прерваны Руиной. Город был разрушен в результате турецких Чигиринских походов 1677–1678 гг, а саму крепость русско-украинский гарнизон взорвал при отступлении. После постоянных разрушительных войн и нескольких «сгонов» населения на Левый Берег Правобережье обезлюдело и превратилось в пустыню. Его незаселенность гарантировалась соглашениями государств, разделивших казацкую Украину.


Поскольку Москва поначалу не хотела уходить с Правобережья, в 1677 и 1678 г. состоялись два похода турецкой армии на Чигирин. Левобережные украинцы были готовы подольше побороться с турками за Богданову столицу, но для Московского государства эта борьба стала очевидно нерентабельной, да и политически невыгодной — зачем воевать за пустыню? По приказу воеводы Ромодановского, уходящие войска взорвали крепость, а руины пришедшие турки сравняли с землей.

В январе 1681 г. в Бахчисарае Москва и Стамбул заключают перемирие на 20 лет, по которому бывшие Дорошенковы владения должны были остаться незаселенными. Подтвердил это и «Вечный мир» между Московским царством и Польшей 1686 г., который закреплял границу раздела Украины по Днепру, принадлежность Киева Москве, а все, что на юг от Киева, должно было «остаться пустым, как оно есть сейчас».

Сердце государства Богдана Хмельницкого превратилось в пустыню, а его страна была разделена соседями надвое. Самойлович, после 1675 г. единственный гетман Войска Запорожского, был вынужден смириться с тем, что «гетманом обоих берегов» он уже не станет. Казацкое устройство сохранилось лишь на Левобережье, а на Правом берегу было восстановлено то устройство, которое было до Хмельницкого, — без каких-либо «автономий» и особенностей. Спустя время на землях разоренной и «ничьей» Чигиринщины стихийно опять возникнет казатчина, но это будут уже новые люди, никак не связанные с традициями правобережных полков.

Несмотря на то, что Самойловичу удалось стабилизировать ситуацию на Левобережье, это не добавило ему популярности в среде привыкшей к большей свободе старшины — да и лояльность его к Москве после этого «пошатнулась». Он стал себе позволять всякие «вольности», да и вообще, по мнению многих соратников, слишком долго засиделся на своей высокой должности. Полетели доносы, и во время неудачного украинско-московского похода в Крым в 1687 г. Самойлович был обвинен в сепаратизме и взяточничестве, помощи татарам, смещен и сослан с одним сыном в Тобольск, а другого его сына казнили. Это позволило фавориту московской царевны Софьи Василию Голицыну (который возглавлял поход) избегнуть своей ответственности за поражение. На совещании со старшиной вблизи реки Коломак из возможных кандидатов на булаву он выбрал Ивана Мазепу, который (как я уже упоминал) ранее служил у Дорошенко, а 13 лет тому назад был захвачен сечевиками и передан в руки Самойловича. За это время Мазепа успел стать влиятельным представителем старшины, а своим обаянием и европейским кругозором приглянулся не чуждому «западных мод» Голицыну. Новый гетман, как полагалось по тогдашним обычаям, подписал новые гетманские «статьи» (Коломацкие) и отблагодарил князя за неожиданный выбор щедрым подношением. Никто не догадывался, что Мазепа станет знаковой фигурой украинской истории. Пока же он просто продолжал усилия Самойловича по налаживанию жизни Гетманщины и был всецело лоялен к Московскому государству.

(обратно)

23. Украина снова «горько постона»

Подводя итоги Руины, нельзя не отметить, что в те времена происходит укрепление, наполнение мощным эмоциональным смыслом слова Украина. Если до Хмельницкого, как мы говорили, в восприятии элиты и православного народа восстанавливались подзабытые киево-русские корни, то огромные по своей трагичности и масштабности события войн Хмельницкого и Руины оживили «запасное», или «параллельное», название, ставшее в тот момент более актуальным, чем древнерусские летописные предания.

Ассоциативная связь понятий «Украина» и «Казатчина» (полного риска пограничья) очевидна. Но теперь «казацкая Украина» распространилась на все Приднепровье, Левобережье и Правобережье, Подолье, Волынь, Киев — всюду, куда пробивалась казацкая сабля. «Украина» покрыла мощным слоем актуальных эмоций, переживаний и трагедий «древнерусские впечатления». На политическом уровне «Русь» жила, но постепенно в восприятии гетманов ее давнишние пределы срастались с современным им казацким «украинским пространством». Если следовать логике «где казак — там Украина», то в XVII в. «Украина» начала «Русь» постепенно заполнять, происходит синтез, создание образа «казацко-русской отчизны», терзаемой братоубийством. В считанные годы бывшая «милая наша Русь» превращается в глазах людей Руины в самодостаточную патриотическую ценность — «милую отчизну нашу Украину».

Считая Украину новой ипостасью давней Руси, гетманы очерчивают ее территорию в переделах той Руси, за которую воевал Хмельницкий: «от Путивля за Перемышль и Самбор» (Дорошенко) до «Галича, Львова и Перемишля… которые от начала существования местных народов принадлежали русским монархам» (Самойлович).

Как считает российский историк Татьяна Таирова-Яковлева, термин «украинский» по отношению к территории, ранее в церковных и официальных текстах именованной «Малороссия», распространяется с 1650-х годов. Например, Юрий Хмельницкий в 1660 г. в своем письме к киевскому митрополиту писал про «…Украину и другие малороссийские города…». Иван Мазепа в разговоре с дьяком Б. Михайловым в 1701 г. употреблял как синонимы понятия «Малороссийский край» и «Украина». И только когда речь шла о Правобережье, Мазепа использовал исключительно термин «сегобочная Украина». «Малороссия» все больше совпадала с Левобережьем (Гетманщиной), а вот на правом берегу для современников существовала уже только «Украина».

Еще одним важным моментом в ментальности тогдашних украинцев стало распространение в 1670-1780-е годы понятия «отчизна», наполненного соответствующим эмоциональным содержанием. Например, знаменитый кошевой атаман Иван Сирко в письме 1667 г. писал об «Отчизне нашей оплаканной». Про «отчизну матку нашу» писал 24 ноября 1708 г. в своем письме к Мазепе и другой кошевой атаман Запорожской Сечи, Кость Гордиенко. По мнению Татьяны Таировой-Яковлевой, термин «отчизна» в представлении Гордиенко объединял такие понятия, как «украинские города» и «люди малороссийские». Существование четкого разделения в представлениях казацкой старшины между «отчизной» (Малороссией или Украиной) и Московским государством нашло свое отражение и в идее «княжества Руського», которую мы уже упоминали выше.

«Отчизна» является объектом верности и любви, постепенно заменяя исторически предшествующую верность и преданность феодальному сюзерену. Это понятие является первым шагом к дальнейшему представлению о «национальных интересах». Последние — не персонифицированы, т. е. не связаны с конкретным человеком, а являют собою интересы сообщества людей, живущих на определенной территории. Их могут реализовывать разные люди. Это является принципом, отличающимся от феодальной эпохи, когда всю систему приоритетов вассалов формировал монарх-сюзерен. Поэтому теперь возникала почва для возможного конфликта между интересами «отчизны» и «сюзерена». В соседней России представление об «отчизне» сформировалось лишь к концу XVIII в., и это многое нам объяснит в вопросе о том, почему Мазепа мог для одних оказаться «героем — защитником отчизны», а для других — «изменником государю Петру І». Его мотивы могли быть просто не понятны тем, кто организовывал ему анафему и награждал «орденом Иуды», — и еще нескольким поколениям их потомков.

А теперь уместно вернуться к вопросу об украинском языке. Какой он был в эпоху Хмельницкого разговорный и живой, а какой литературный и книжный? Тут уж, извините, желательно некоторое знакомство с современным украинским языком — чтобы сравнить с древним.

Приведем пару примеров.

Из рукописи 1690 г. (правописание нынешнее): с симпатией автора произведения к польскому королю, воюющему против турок (только-только Ян Собесский помог своими поляками и казаками австрийскому цесарю отбить у османов Вену):

Кролю славний, додай слави,
Не борони переправи
Нам, козаком-небораком,
Пойти ік тим (з) паном-ляхом.
Юж, гетьмане, наша нива
Достигає, будуть жнива:
Зеленая весна іде,
Козакові служба буде.
Ідуть з Низу запорожці
До короля його мосці!
Ідіть з нами, задніпряни,
Потішайте християни![35]

И еще один отрывок из несколько более раннего и не самого оптимистического стихотворения «Лямент людей побожних, що ся стало в Литовской земли…» по поводу реалий Руины. Интересно, что в стихотворении речь идет о «Руси», причем упоминаются те ее части, которые уже 100 лет пребывают под властью польской короны (Подолье и Волынь), но называются они в произведении «Литовская земля» (жива еще память о Великом княжестве.). В конце автор обещает католикам-«папежникам» возмездие от царя Алексея Михайловича. Здесь есть и Русь, и Литовская земля, и Московия (в лице царя) — но заметно, что это то время, когда Москва не ощущалась исторически ближе, чем Литва, хотя и были симпатии к православному царю.

Брани бовем днесь умножишася
И мечи на шии наши изострищася
Брат брата убивает,
И самого отца кров проливает;
Ненависть междособная,
Изрещи неудобная;
Точатся кровю потоки,
Падают невинные отроки,
Юноши, младенци, немовлятка и девы,
Отцеве и матки зостают удиве;
Едных в неволю побырают,
Другие от меча и голодною смертю помирают.
Некогда страна была славна
И всем неприятелем ужасна,
А тепер вся паде мечем,
Междусобным сечем.
Бо все окрест вразе ликують,
Веселятся и погибели нашей триумфують, —
Видячи всю обнаженну
И вконець спустошенну…
Подолле плаче, рыдая,
Волынь стогне, вздыхая,
Чад своих заколанных
И до вщадку в неволю забранных:
Бо тысяча тысячей и тми их падоша
От меча и во плен отидоша,
Же земля стала пуста,
Перед тим наддер бувши густа;
Грады бовем все сожжены,
А живущие в ных звнутр сотренны.
О горе, горе оставшим,
Блудом и бедом вящшим!..
А вы, папешници горделивыи,
Яри-сте и гневливыи!
Русь вас не боится,
Токмо верою щитится…
Но Бог мысль вашу преврати
И болезнь их на главу вашу обрати,
Иже ров изкопасте,
Сами в он впадосте:
Бо дарованый нам от Бога цар православный…
Той вашу гордость сотре;
И, если ся не обачите,
И до конца главы ваши яко змиевы…
Которому сам, спасителю-Христе, помози,
Яко верному царю —
Нашему благочестивому Алексию,
Великому государю[36].

Вопрос к тому, кто имеет некоторое знакомство с украинским: какой текст написан на украинском языке? Очевидно, что оба: один (первый) почти сразу понятный и почти идентичный современному даже по прошествии 300 лет, второй — книжный, литературный, в корне — церковнославянский, со слоем украинской лексики и падежных окончаний. Полонизмы есть и там, и там. Правда, сейчас бы второй текст назвали суржиком — смешанным с русским. Но, отметим, знакомство с живым русским у автора стихотворения (как и у большинства тогдашних украинцев) вряд ли имело место. Знаком был церковнославянский, язык старой русской литературы и священных текстов. Но в него активно вмешался тот разговорный и живой, на котором написан первый стишок (видимо, казацкая песня).

Дальнейший выбор творцов украинского литературного языка уже в конце XVIII-ХІХ вв. состоял в том, какой образец избрать — разговорный или книжный. И какой язык делать стандартным — не только в литературе, но и в реальной украинской жизни. Но об этом будет сказано ниже.

И добавлю еще один текст того же времени (правда, менее украинизированный, чем второй) на том же книжном языке. Вопреки ожиданиям от подобной (с виду — русской) лексики, это отнюдь не радость по поводу прихода московитов-единоверцев, а на оборот: плач православного автора о гибели Польши: «Глаголет Полща о бывшей храбрости и пленении своем…». Московиты тут фигурируют в качестве «скифов». У Польши (Речи Посполитой) трое детей — ляхи, русь, литва, и двое братьев (видимо, ляхи и литва) сошлись в сече с третьим (видимо, с русью).

В жалости днесь зело обмираю,
Слезы точащи, чад моих рыдаю.
Аз — мати, люте опечаленная
И всех радостей изовлеченная.
Бех бо некогда тако украшенна,
Яко над страны славно вознесенна;
Копие мое на вразех бывло
И сердца силных в бранех ужасало.
Но ныне мечи и щиты державны
Во мне крепчайших чад всех надсмеянны;
Вои велики худыми бывають,
Од скифских язык на земли падають,
Сами-бо в себе меч свой угрязиша
И мене, матер, свою уязвиша.
Юнош прекрасных и девиц удобренных
Полны все страны ныне суть плененных.
Аз плачу, Полща, плачу неутешно,
Рыдаю в слезах из кровию смесно.
Чада во мне все вкупе пребывали,
Всюду страх лют, где ся обращали.
Венец мой златый, в поще положенный,
В треех ми чадех словно уплетненный:
Ляхи, русь, литва — то суть чада моя;
Два возгордеша, взяша мечи своя,
Юного брата убить совищаша,
А мене, матер, зело обругаша.
Юный языков собе умоляет
И гордыню их, низлож, покоряет….
Градове, села в конец раскопаша,
Мужие, жены скифом вси предаша…

Этот стишок (его поэтические достоинства остаются для меня загадкой — я не специалист по такой словесности) иллюстрирует для нас некую ностальгию по Речи Посполитой, которая периодически заключала казацкую старшину в московских «объятиях».

(обратно)

24. Любовь прошла: Иван Мазепа и Петр I

Как мы уже знаем, после низвержения Самойловича гетманом был то ли избран, то ли назначен Василием Голицыным Иван Мазепа — одна из наиболее полярно оцениваемых фигур украинской истории. Российская история его до сих пор оценивает преимущественно как изменника (исключение составляют работы Татьяны Таировой-Яковлевой, которая не столь поддается

старым шаблонам). Украинцы же либо считают его национальным героем, либо воздерживаются от оценок. И у тех, и у других есть определенные мотивации и аргументы. Что интересно, ни один другой деятель украинской истории не становился героем такого числа зарубежных художественных произведений. Мазепе посвятили свои творения Байрон, Гюго, Пушкин, Словацкий и др., о нем писаны картины Буланже, Верне, Жерико, Делакруа…

Но прежде чем делать выводы, проследим, собственно, за событиями и попробуем понять логику действий их участников.

Правление Мазепы началось с подписания очередных «статей», которые продолжили традицию урезания гетманской автономии. В них, в частности, утверждалось и такое: «Народ малороссийский всякими меры и способы с великороссийским соединять и в неразорванное и крепкое согласие приводить, дабы никто голосов таких не испущал, что Малороссийский край — гетманского регименту [управления], а отзывались бы везде единогласно — Их Царского Пресветлого Величества самодержавной державы.» С этой оптимистичной ноты, собственно, и началось гетманство Мазепы.

Иван Степанович Мазепа-Колединский (так полностью) происходил из белоцерковской шляхты, учился в Киево-Могилянской и Краковской академиях, был пажем короля Яна Казимира, военное дело изучал в Голландии, бывал во Франции, Германии, Италии. Знал латынь, польский, русский, итальянский, немецкий языки. Пребывал на дипломатической службе при польском дворе, тесно общался с правобережной старшиной времен Выговского, Юрия Хмельницкого, Тетери, служил и выполнял поручения Петра Дорошенко. Женился на дочке белоцерковского полковника. С посланиями Дорошенко Мазепа попал в плен к запорожцам, а те передали его Самойловичу. Судьба Дорошенко на тот момент была уже практически решена, пытаться убежать назад не имело смысла, и с левобережным гетманом у Мазепы возникает хороший контакт; он делает карьеру при его дворе. Часто посещает Москву.

В те времена он вряд ли был «заброшен» в Россию как глубоко законспирированный агент западных спецслужб: его действия определялись как амбициями, так и очевидными жизненными реалиями. Всегда характерным для Мазепы было необычайное обаяние, ораторское искусство и умение очаровывать людей — это проявлялось и в отношениях с Самойловичем, и с фаворитом царевны Софьи Василием Голицыным, и с Петром І.

Будучи гетманом, он стал, наверное, крупнейшим меценатом Церкви за всю украинскую историю: 12 новопостроенных и 20 отреставрированных за его счет храмов. Существенную помощь получала и Могилянская академия.

Социальная политика гетмана имела консервативный характер: он занимался укреплением полномочий и статусов старшинского слоя, который постепенно формировал стабильный костяк элиты Гетманщины. Продолжались традиции Речи Посполитой в сословном самоуправлении и судопроизводстве, правах и вольностях, частной собственности. Старшина все чаще начинала называть себя «шляхтой», реанимируя те ценности, за которые боролись ее предшественники. Параллельно с этим происходило то, что называлось «усилением крепостнического гнета», т. е. снова возникает барщина (отработочная повинность). Причины этого — социальная стабилизация на Левобережье к концу XVII в., когда более состоятельная старшина концентрирует у себя все большие земельные владения, заканчиваются многолетние льготы для новых поселенцев на чьих-то землях (миграции населения перед тем были значительные), а казацкая служба начинает связываться с определенной состоятельностью (нужно иметь коня и оружие); не соответствующие требованиям казаки легко переходили в крестьянское состояние и начинали нести определенные повинности. Огромное перераспределение собственности, произошедшее в результате революции Хмельницкого, когда казацкая старшина сконцентрировала в своей среде контроль над ресурсами Гетманщины, должно было привести к формированию нового слоя землевладельцев.

Мазепа определенно не был популистом, что ему потом весьма дорого обошлось. С другой стороны, мы не можем его и слишком сурово за это осуждать: несмотря на все «вольности» Речи Посполитой и казацкого гетманата, они все же касались преимущественно вооруженного сословия, а для тех задач, которые стояли перед гетманским государством, именно оно и было нужнее всего. Времена Руины прошли, и народу было желательно быть в поле. Наталия Яковенко указывает на то, что Мазепа не умел так манипулировать настроениями черни, как когда-то Хмельницкий. Но заметим, что Хмельницкий этим занимался во время всеохватывающей войны, имея гораздо больше независимости, и именно тогда, когда эта манипуляция была ему особенно нужна.

«От Богдана до Ивана не было гетмана…» (Народная песня)

Иван Мазепа. По рисунку Даниэля Бейля в книге 1796 г. Несмотря на обилие портретов и сюжетных картин, связанных с жизнью Мазепы, ни одного достоверного его изображения не сохранилось. Недавняя криминалистическая экспертиза по 7 из известных 10 портретов (3 гравюры не подходили по методике определения тождественности) показали, что на 3 из 7 изображений показан один человек в разном возрасте. Сказать, что это Мазепа — «окончательно» нельзя, т. к. мы не имеем его черепа для антропологической реконструкции или же такого портрета, о котором мы точно знаем, что писали именно с него. Но в рейтинге «возможного Мазепы» рисунок Бейля — один из этих трех самых перспективных.


Распространенный миф о том, что Мазепа «был вторым по богатству после царя», мягко говоря, не правдив, поскольку личное имущество Мазепы отнюдь не было столь выдающимся. Иное дело то, что как гетман он вольно распоряжался государственным имуществом, ведь тогда еще не осознавалась разница между личной собственностью главы государства и средствами самого государства. Однако свобода рук в распоряжении «общественными» деньгами использовалась гетманом отнюдь не так, как это принято в нынешнем украинском государстве. Он их тратил на то, что мы бы сегодня назвали «целевыми программами», — на приоритетные цели, служащие росту благосостояния, духовности и культуры Гетманщины. Он стал величайшим меценатом за всю историю Украины: по масштабам поддержки православной культуры с ним не мог бы сравниться и князь Острожский. Представьте себе сорок восемь храмов, построенных, отреставрированных или украшенных на средства гетмана! И это на территории размером всего лишь в три современные украинские области… Поддержка Киево-Могилянского коллегиума, получившего статус академии, масштабное строительство в гетманской столице Батурине. Мода на образованность, благочестие, меценатство. Эпоха украинского барокко достигла при Мазепе своего расцвета. Понятно, что маленькая Гетманщина (всего лишь одна седьмая нынешней территории Украины) не могла создать что-то вроде Версаля, но и сейчас, слава Богу, есть на что посмотреть.

Если возникают сомнения в том, насколько тогдашняя Гетманщина была «государством» (в нашем представлении это нечто вполне независимое), то можно сказать, что настолько же, насколько уже упомянутые мною Молдавия и Трансильвания. Они были вассалами Османской империи, но порой вели вполне самостоятельную внешнюю политику, не говоря уже о внутренней. В реалиях той эпохи, когда современных национальных государств еще не существовало, большая часть Европы состояла из таких «автономных государственных образований». Были «гетманские статьи», которые служили формальной основой отношений вассала (гетмана) и сюзерена (царя), но на практике все зависело от вполне личных и неформальных отношений гетмана с царем и придворными группировками. Если отношения складывались хорошие и «взаимовыгодные», гетман мог в своих «пределах» ощущать себя полновластным господином. Ясно, что недовольные из старшины всегда были готовы написать в Москву донос, но и эта проблема была решаема. Там прагматично решали, исходя из обстоятельств: «поверить» или «не поверить». Нужно также учитывать, что гетман правил не один: он опирался на согласие старшины, которая тоже была прагматична. Если ее корпоративные интересы удовлетворялись, она не жаждала изменений, если же, наоборот, ощущала угрозу, то начинала роптать. Не секрет, что переход Мазепы на сторону шведов в грядущей Северной войне был санкционирован и востребован значительной частью казацкой верхушки.

Несостоявшийся спаситель

Карл ХІІ, молодой король-полководец. Союз Мазепы со Швецией был повторением через полвека внешней политики Богдана Хмельницкого после его разочарования в Москве (Богдан тогда сотрудничал с дедушкой — Карлом Х). У шведов поражение от России в Северной войне считается спасительным, поскольку впоследствии избавило страну от чрезмерно дорогостоящих амбиций сверхдержавы. Российским общественным «историческим» мнением созидание империи (т. е. захват других народов) пока не оценивается негативно.

Приращение государства слишком давно стало самоцелью страны, которая так и не может найти иных смыслов существования: личная свобода и верховенство права в число этих смыслов, увы, все никак не впишутся. И не в «американском смысле» (враждебная идея!), а в обычном, простом и банальном.


Смена монарха в Москве — к власти пришел энергичный и молодой Петр І — не привела к смене гетмана. Мазепа вполне соответствовал тем прозападным настроениям, которые были свойственны молодому государю. В какой-то мере гетман должен был не только по образовательным и культурным предпочтениям Петра служить примером московским боярам, но и внешне: царь попросил Мазепу сбрить бородку, которую тот носил на французский манер. Но это последнее было отнюдь не главным: огромный политический и дипломатический опыт Мазепы много лет активно использовался на пользу Московскому государству. Через него шел огромный объем дипломатической переписки, к его совету прислушивались. Очень многие политические решения принимались с учетом его мнения или рекомендаций. Не будет преувеличением сказать, что до 1707 г. Мазепа внес огромный вклад в укрепление позиций Московского государства. Правда, у историков, склонных к черно-белому видению, он теперь подается лишь однозначно: либо он изначально задумывал «измену» царю, либо же все время старался изменить зависимый статус Украины. В реальной жизни все не так однозначно: люди действуют, исходя из обстоятельств, и позиция Мазепы зависела от того, как он ощущал положение и перспективы Гетманщины. Пока политика Кремля соответствовала ее интересам (и интересам гетмана, и интересам старшины), он был вполне лоялен, когда же ситуация изменилась, ему пришлось сделать тяжелый, но необходимый выбор.

Первый десяток лет своего правления гетман разделял со своими казацкими войсками все тяготы борьбы за Азов и выход к Черному морю. Это происходило рядом с Гетманщиной и способствовало стабилизации ее границ, сокращению внешней угрозы. Но с 1701 г. казаки воюют на «фронтах» Северной войны — то есть активно помогают царю «прорубать окно в Европу» вдалеке от своей родины. Если брать во внимание геополитические интересы (о которых сейчас так любят рассуждать), то Балтика для украинцев представляла интерес минимальный. Оправданием участия в этой войне могло стать то, что в условиях раскола Польши (где боролись между собой прорусская и прошведская партии) гетман мог попытаться осуществить давнюю мечту своих предшественников: воссоздать «Гетманат обоих берегов Днепра». Это и удалось Мазепе, правда, лишь на непродолжительное время. После 1706 г. обстоятельства стали складываться для него все более неблагоприятно.

Северная война истощала ресурсы Гетманщины — как налогами, так и ограничением внешней торговли (все теперь происходило через далекий Санкт-Петербург), казацкие части с большими потерями воевали черт знает где вдали от родины, и поскольку в петровской регулярной армии за людей не считались, не были в восторге от этой ненужной им войны. Население роптало из-за слишком промосковской позиции гетмана. Но наиболее угрожающими оказались планы военной реформы казачества и самого устройства Гетманщины. Петр был склонен в русле популярных в Европе идей рационализма перестроить все в огромной стране на свой прагматичный лад — создать централизованное и, по сути, полицейское государство. Война со Швецией шла с переменным успехом и требовала огромных усилий и затрат. Зародилась идея превратить украинское казачество в регулярные части и избавиться от ненужной пестроты своих военных порядков. Планы упразднения украинской автономии вынашивались уже с 1703 г. Военные полномочия украинской старшины и гетмана постоянно подвергались сомнению: казацкие подразделения переходили под командование московских офицеров. К тому же, младшее поколение петровских придворных («птенцы гнезда») в энтузиазме фаворитского рвачества не было склонно обращать внимание на местные особенности. Меншиков то хотел стать герцогом Курляндским, то подумывал заодно и о гетманстве. Петр мыслил широко и выдвигал идеи, например, о предоставлении английскому полководцу герцогу Мальборо (важной фигуры в тогдашней европейской политике) титула князя Киевского. Симпатичному ему Мазепе можно было бы компенсировать моральный ущерб чем-то пышным — например, титулом князя Священной Римской империи. Но Мазепа не был обязан мыслить так широко — у него была его Гетманщина, которой он правил уже двадцать лет и хрупкий корабль которой необходимо провести через стремнину большой войны. Критики Мазепы часто забывают, что ему проще всего было все время оставаться с Петром — сам по себе он был бы непотопляем. Но, похоже, что уже престарелый гетман (и до Высшего Суда недалеко) думал не только о себе…

Нам теперь понятие «военной реформы» не кажется чем-то страшным: ну сделали регулярными частями, ну и что? Но здесь не стоит забывать о самой природе и сущности казацкой государственности. Ведь «Гетманщина» — это скорее кабинетный термин, называлась она, не забудем, — Войском Запорожским. И хотя непредсказуемая Сечь оставалась отдельной самостоятельной силой, само устройство территории Войска состояло из полков и сотен, а вся администрация — из казацких полковников, полковых писарей и т. п. военных должностей. Отменить территориальный характер формирования казацких полков — это ликвидировать само Войско и его автономию. «Военная реформа» стала бы полным крахом того порядка вещей, который существовал со времен Хмельницкого и с таким трудом был сохранен усилиями Самойловича и Мазепы. И теперь мы можем понять, почему казацкая старшина, на которую опирался гетман, вдруг очень сильно засомневалась: — а стоит ли и дальше соблюдать верность Московскому государству? Нельзя забывать, что в восприятии старшины Войско вольно было избирать себе внешнего «протектора», как оно это уже сделало в 1654 г. и как это неоднократно бывало позже. Элита Гетманщины за полвека успела привыкнуть к тому, что путь выживания лежит в балансировании между более сильными окружающими государствами. Соответственно, при смене геополитических и военных обстоятельств уместно перейти на сторону того, кто менее покушается на местные порядки.

Но, конечно, для того, чтобы были предприняты конкретные шаги, ситуация должна была достигнуть кризиса. С 1705 г. в рамках своей широкой и ни к чему не обязывающей корреспонденции Мазепа стал переписываться с прошведским польским королем Станиславом Лещинским. Последний, понятно, был склонен привлечь гетмана на свою сторону, но тот, поддерживая контакт, не давал конкретных обещаний. Все изменилось через два года. В 1707 г. Петр начал предпринимать практические меры по передаче военной администрации на украинских землях в руки киевского воеводы Дмитрия Голицына. Для казацкой старшины это стало последним сигналом к тому, что нужно принимать какое-то решение. Ближайший соратник Мазепы Пилип Орлик свидетельствует о том, что решение было принято в сентябре 1707 г. Мазепа дает клятву «сделать так, чтобы вы, ваши женщины и дети и отчизна вместе с Войском Запорожским не погибли ни от Москвы, ни от шведов».

Представления об извечных братских отношениях украинцев и русских прекраснодушны, но сильно преувеличены. Находящаяся тогда на Украине московская армия вела себя так же, как и все иные армии того времени, удовлетворяя все свои потребности и нужды за счет местного населения. Об отношении русских к местным в Киеве во время строительства Киево-Печерской крепости свидетельствуют жалобы полковников гетману: «Великороссийские люди грабят их хаты, разбирают и жгут, женщин и дочерей насилуют, коней, скот и всякие пожитки забирают, старшину бьют до смерти». Однако к резкому изменению симпатий старшины и переориентации Гетманщины в сторону шведов население не было подготовлено. «Средний комсостав» и обычные казаки уже привыкли за семь лет воевать «против шведа». Многие гетманские военные подразделения сражались далеко на севере, вокруг были разбросаны московские войска, и любая утечка информации повлекла бы за собой быстрый и печальный конец Мазепы. Он ждал, как развернутся военные события…

Кстати, если по причине своего шведского выбора Мазепа считается каким-то антиподом Хмельницкого, избравшего союз с Москвой, то это неверно: если мы вернемся назад и вспомним последние деяния великого гетмана, то увидим в качестве союзников тех же шведов. Хмельницкий руководствовался той же логикой, что и Мазепа, ибо геополитические обстоятельства Войска Запорожского в 1707 г. во многом напоминали 1657 г. В этом смысле Мазепа скорее воплощал «завещание» Хмельницкого.

Уже подозревавший худший вариант развития событий, Мазепа пытается сохранить при себе побольше верных подразделений казаков и сердюков (наемного гетманского войска), но его силы все равно остаются весьма невелики. Попытки шведского короля Карла ХІІ в 1708 г. пробиться к Москве не принесли ему успеха, и, оттесняемый на юг, он со своей армией пришел на север Гетманщины. Тактика «скифской войны», применяемая московскими войсками, опустошала местность вокруг врага, оставляя выжженную землю. Приход войны на украинские земли обещал им полное разорение. Старый гетман, который адекватно оценивал свои и Карла шансы в этих обстоятельствах, говорил в сердцах: «Дьявол его [Карла] сюда несет! Все замыслы мои испортит, и войска великороссийские за собой в середину Украины приведет на окончательную ее руину и нашу погибель!» Мазепа рекомендовал Карлу сначала отступить, создать новую антимосковскую коалицию при участии Турции, донских казаков и других недовольных петровским режимом, а потом уже доводить дело до решающего сражения. Тем более, что после проигранного шведами боя при Лесной в сентябре 1708 г. Карл не получил необходимого подкрепления и снабжения. Молодой, амбициозный король, уверенный в своей непобедимости, не последовал его советам. Секретность предыдущих переговоров и неготовность большинства старшины и казаков вдруг перейти на сторону совершенно неожиданно явившихся шведов еще более сократила силы гетмана. К приходу новых союзников Мазепа явно оказался не готов. Окончательно на выбор последнего могло повлиять и решение Петра о том, что оборонять Малороссию от шведов Мазепа должен сам, что было уже прямым игнорированием условий всех предыдущих украинско-московских статей.

К сожалению, нам неизвестны те условия, на основании которых гетман принял патронат Шведского королевства. Фигурирующие в работах исследователей с ХІХ в. некие «соглашения» уже давно признаны фальсификатом. Скорее всего, если бы этот шаг Мазепы оказался успешным, в идеале мог бы повториться Гадячский трактат Выговского 1658 г. о преобразовании Речи Посполитой в Республику трех народов. Непосредственный сюзеренитет Швеции над Украиной в виду географических обстоятельств вряд ли был бы возможен. Но слишком многое остается нам неизвестным, поэтому гадать, видимо, не стоит.

Петр І, для которого решение Мазепы оказалось шокирующим, уже начал мстить «вору»: столица гетмана Батурин была захвачена войсками Меншикова, а гарнизон и население вырезаны. В спорах современных украинских и российских историков о точном количестве жертв батуринской резни мы можем остановиться на данных археологических раскопок: не столь важно, сколько именно тысяч было убито, но женские и детские скелеты со следами рубящих ударов являются очевидным доказательством факта убедительной победы русского оружия. Как заметил один коллега — российский военный историк: «Так ведь было за что — Мазепа же перешел на сторону врага». Признаем, был повод, и в ту эпоху всех сопротивляющихся нещадно карали — и шведы, и русские. Но факт-то не вычеркнешь из истории: бывали и такие русско-украинские отношения… Заодно замечу, что в современных интерпретациях событий Северной войны в России и Белоруссии все время почему-то говорят о «шведской агрессии». Это странно, поскольку войну-то, собственно, начала Россия со своими союзниками против Швеции — это Москву как раз и не устраивала ситуация на Балтике. На логичный вопрос моего украинского коллеги по поводу использования такого некорректного термина был получен очень интересный ответ: «Так России же был нужен выход к Балтийскому морю!» Это — все равно, как если бы весь мир посчитал 22 июня 1941 г. агрессором Советский Союз, поскольку Гитлеру были нужны бакинские нефтяные месторождения. Но оставим грустную современность и вернемся на 300 лет назад: тогда, правда, все тоже было невесело.

Трупы защитников Батурина привязывали к доскам и спускали вниз по реке Сейм в назидание потенциальным изменникам. Волна следствий, казней и репрессий против «мазепинцев» и их семей прокатилась по Гетманщине, вызвав очередную «оргию доносов». Как докладывал французский посол в России своему министерству, ««московский генерал Меньшиков принес на Украину все ужасы мести и войны. Всех приятелей Мазепы бесчестно предано пыткам; Украина залита кровью, разрушена грабежами и представляет везде страшную картину варварства победителей». Возможно, что француз был и ангажирован, но изложил правду.

В ноябре 1708 г. Петр объявляет гетманом стародубского полковника Ивана Скоропадского, а предыдущего гетмана церковь вскоре предала анафеме, в чем принимали участие его бывшие знакомцы и друзья Феофан Прокопович и Стефан Яворский. Известно, что процедура предания анафеме отнюдь не была канонической и легитимной, но это сейчас уже мало кого волнует. Интересно, что Мазепа или последователи не критиковали выбор Скоропадского. Все были живыми людьми, и в критической ситуации каждый поступил сообразно своим принципам и обстоятельствам. Многие из тех, кто толкал Мазепу на союз со шведами, оказались с другой стороны, поскольку, находясь в окружении московских войск, проявлять независимость было бессмысленно. Каждый испытал свою судьбу.

Военное счастье, очевидно, отвернулось от Карла и Мазепы. Ситуацию не изменил даже приход на помощь нескольких тысяч запорожцев во главе с кошевым Костем Гордиенко. Мазепу запорожцы откровенно не любили, но Петр І вызывал у них гораздо больше неприязни. В мае 1709 г. петровскими войсками была захвачена Сечь, а бывшие в ней казаки — казнены. Возле Сечи вскрывали могилы, «обитатели» которых тоже подвергались показательной «казни». (Здесь нет ничего «украинофобского»: после восстания Кондрата Булавина тогда порядком досталось и донским казакам.)

8 июля (н. ст.) 1709 г. под Полтавой любимый своим войском шведский король не смог полноценно командовать из-за ранения. Не имея единого стратегического плана, шведская армия со своими украинскими союзниками потерпела сокрушительное поражение от превосходящей числом почти в два раза российской армии, которая могла, к тому же (в отличие от шведов), использовать артиллерию. Если исходить из объективных обстоятельств, поражение было предрешено. Карлу и Мазепе с остатками бегущих войск пришлось отступать и перейти турецкую границу. 3 октября 1709 г. престарелый гетман умирает возле крепости Бендеры (современная Молдова).

Честно признаюсь: я не хотел бы оказаться на его месте. Мазепа дольше всех был украинским гетманом, большими усилиями, мудростью и предусмотрительностью подняв свою небольшую страну из Руины, любовно выстроил свой Батурин, поднял к небу десятки храмов, он при этом был весьма обеспеченным человеком, и оставайся он до конца с Петром — горя бы не ведал… Я не знаю, что в действительности его толкнуло на тот откровенно жертвенный шаг, — и никто не знает, ни украинский, ни российский историк. Я также понимаю, почему он умер вскоре после Батурина и Полтавы: жутко видеть такое крушение всего, что составляло твою жизнь, интересы и надежды. Но я знаю и то, чего не знал Мазепа: все последующее украинское движение, понятия и представления которого были бы во многом гетману непонятны, всегда несло на себе то ли позорное клеймо, то ли почетный титул «мазепинцев». Его жизнь закончилась катастрофой, и можно воспринимать его как «неудачника», но очень мало людей в истории смогли бы похвастаться тем, что их одно-единственное решение для многих и многих поколений людей превратилось в символ веры. Что многие повторили этот трагический путь — даже и через 200, и через 250 лет после него. Звучит это, возможно, чрезмерно пафосно, но и в начале ХХ в. для российской администрации слово «мазепинство» значили очень многое. Вышло оно из употребления лишь после появления «петлюровцев» и «бандеровцев».

(обратно)

25. Первый политический эмигрант

Преемником Мазепы для тех старшин и запорожцев, которым удалось спастись, с 1710 г. стал Пилип Орлик, носитель чешской баронской фамилии, из белорусской шляхты, при Мазепе — генеральный писарь Войска Запорожского, одна из наиболее светлых голов тогдашней Украины, патриот, потративший остаток своей жизни на попытки найти в Турции и Европе поддержку украинскому делу.

Он считается первым политическим эмигрантом украинской истории (потом их появится еще очень и очень много). Ему также приписывается авторство первой украинской Конституции, но в те времена в понятие «конституция» вкладывался несколько иной смысл, чем сегодня: Орлик и сотоварищи создали по традиции Речи Посполитой договор гетмана (как короля) с казацким народом (как с шляхтой). То есть уникальным этот документ назвать нельзя, но он свидетельствует о правовой зрелости, четком представлении о договорном характере государственной власти, разделении прав и обязанностей гетмана и казацкого народа.

На 1711 г. приходится попытка Орлика вернуться в Украину во время русско-турецкой войны. Он дошел с казаками и ногайцами до Белой Церкви, но поход оказался неудачным из-за бесконтрольности ордынцев, которые разорили край и подорвали доверие населения к Орлику. В том же году Петр І угоняет на левый берег Днепра жителей тех городов и местечек, которые прежде Орлика поддержали.

Представление о том, что Петр после Полтавы истово уверовал в свою победу, неверно. Так и не постигнув стратегического перелома в войне и открывшихся перспектив, он упорно предлагает Карлу XII мирное соглашение. Теперь шведскому королю пришлось заняться тем, что ему годом раньше предлагал Мазепа, — привлечь на свою сторону Турцию. Прутский поход Петра закончился позорной неудачей, после чего пришлось пожертвовать теми завоеваниями на юге, которые были сделаны накануне Северной войны. В достигнутом предварительном соглашении с турками он признавал необходимость вывести свои войска с «земель казаков», но этот пункт, благодаря взяткам московских дипломатов, был ограничен Правобережьем. Орлик попытался туда пробиться, но на Правобережье уже были введены польские войска, а Варшаве удалось в 1714 г. добиться у султана уступки этих территорий.

Дальнейшие годы Орлик мигрировал по европейским дворам в попытке организовать коалицию против России, добиваясь «освобождения бедной отчизны нашей Украины от тяжкого и тиранского московского подданства» и предупреждая о растущей угрозе с востока. Успеха он не достиг и умер в 1742 г. Один из его сыновей — Григорий Орлик — стал маршалом Франции.

(обратно)

26. Слияние и поглощение: конец украинской автономии

Веселая царица
Была Елисавет:
Поет и веселится,
порядка только нет.
Какая ж тут причина,
И где же корень зла,
Сама Екатерина
Постигнуть не могла.
«Madame, при вас на диво
порядок расцветет, —
писали ей учтиво
Вольтер и Дидерот, —
Лишь надобно народу,
Которому вы мать,
Скорее дать свободу,
Скорей свободу дать».
«Messieurs, — им возразила
Она: — vous me comblez»[37],
И тотчас прикрепила
Украинцев к земле.
А. К. Толстой. История государства Российского от Гостомысла до Тимашева. 1868

Восемнадцатый век положил конец государству Богдана Хмельницкого и, казалось бы, окончательно похоронил «украинский вопрос», оставив его в экзотике исторического прошлого. Однако это во многом было лишь видимостью, поскольку исчезали автономные государственно-правовые образования, а само население украинских земель продолжало себе жить, периодически напоминая о себе. Эти проявления «национального духа» отнюдь не являлись свидетельством существования тогда некоего «украинского национализма», однако говорили о наличии у местного сообщества потенциала сохраняющейся «непохожести» на других. В будущем эту непохожесть можно будет использовать, «обыграть» определенным образом с приходом новых интеллектуальных, литературных и политических веяний.

Характерно, что угасание автономной государственности, повлекшее смерть давнего книжного и канцелярского староукраинского языка, создало почву для радикального обновления языковой сферы — обращению к первоисточнику, то есть к языку живому, разговорному, народному. Произошло это под самый занавес все того же XVIII в. в эпическом бурлеске Ивана Котляревского «Энеида». Сей творческий эксперимент неожиданно оказался лишь первой ласточкой грядущего прихода новой украинской литературы, принесенной эпохой романтизма.

Но вернемся к началу столетия. Как мы помним, Украина была разделена в основном между Россией и Польшей. Правобережье на юг от Киева, опустевшее в Руину, было то стихийно, то организованно снова колонизировано украинским населением, снова вспахано и засеяно. Там же возрождается казачество с извечной функцией контроля исламской границы. Оно имело свои неизменные привычки и наклонности, и уже в 1700–1704 гг. воевало с Речью Посполитой. С приходом левобережных войск Мазепы правобережные полки в 1704–1709 гг. влились в его армию.

После русско-турецкой войны 1711–1713 гг., Адрианопольского мира России и Турции (1712) и Карловацкого трактата Польши и Турции (1714) Правобережье закрепилось за Речью Посполитой до второго раздела Польши (1793). Уходя с тех территорий, российская армия снова перегнала население на левый берег. Но Правобережье было снова заселено — вспахано и засеяно — все теми же украинцами. Бесконечные миграции с одного берега на другой, приход новых колонистов и их очередные депортации — все это объясняет такую схожесть антропологического типа центральной Украины, население которой было неоднократно перемешано между обоими берегами.

Однако общим итогом правобережных событий стало восстановление польского землевладения и единственным воплощением казацких традиций стало гайдамацкое повстанческое движение (его апогей — восстание Колиивщина в 1768 г.), подкрепленное близостью Запорожья. В итоге это означало, что если на левом берегу сформировалась прослойка местной старшинской элиты, то на правом «политическим классом» остались лишь польские шляхтичи. Посему, несмотря на преимущественно украинское население, будущий «Юго-Западный край России» считался неблагонадежным, «польским» и принимал участие в польских восстаниях (правда, без участия селян). В последствии российские власти заметным образом отличали этот регион от более близкой и понятной им Левобережной Малороссии. Какая-то своя, украинская по происхождению, элита осталась лишь на Левобережье, что потом позволило российским и советским учебникам поместить Правобережье в «аду», где процветал «социальный, национальный и религиозный гнет».

Финал близится

Петр І в тюрьме у Павла Полуботка. Картина худ. В. Волкова, кон. ХІХ в. По легенде, когда Петр навестил умирающего в Петропавловской крепости наказного гетмана, тот произнес пламенную речь в защиту украинских вольностей, ходившую потом в рукописных списках.


А теперь пересечем Днепр в восточном направлении. После Мазепы гетманом стал, как уже говорилось, Иван Скоропадский (1708–1722) — фигура достаточно слабая, не склонная к проявлению «мазепинства». Разгон Сечи заставил последнюю «переехать» в турецкие владения в низовьях Днепра (Олешковская Сечь). В самой Гетманщине жило около 1 миллиона человек, из которых половину составляли селяне, чьи права сокращались, свободных сел оставалось около 10 %. Основная масса небогатых казаков постепенно приравнивалась в бесправии к селянам.

Шагреневая кожа

Украина перед финишем эпохи казачества. То, что закрашено в полоску, — два из нескольких европейских регионов Российской империи, которые к середине XVIII в. сохраняли местные особенности административного устройства и некие реликты договорных отношений с российскими самодержцами. Гетманщина Кирилла Разумовского была мила, но бесперспективна и ненужна с точки зрения Санкт-Петербурга. Понятно, что печальная судьба украинских автономий была предопределена самим процессом становления российского абсолютизма. Вольности Войска Запорожского были очевидной преградой на пути полного овладения Северным Причерноморьем: таким же препятствием, как и Крымское ханство, хотя запорожцы воевали под тем же российским знаменем. Поэтому история Запорожья оказалась парадоксально схожей с долей его извечного противника-партнера.

Заметим, что объективная государственная логика тут противоречит столь же объективно присутствующим местным правовым и идеологическим традициям. Мировоззрение малороссийского дворянства шляхетско-старшинского происхождения оказалось живучим, несмотря на скромность размеров исходной территории и мощь великой империи, и заложило фундамент под будущий украинский национализм XIX в. Последний будет поддержан уже и на западе — в Галиции — и перерастет архаическое понятие «Малороссия». «Украина» опять начнет расти.


Постоянно здесь находилось несколько полков регулярной царской армии, число которых существенно возрастало с каждой русско-турецкой войной (ими XVIII в. был обилен). Украина служила базой для их снабжения и несла соответствующие тяготы бесконечных конфликтов. Экономическая политика Петра І по переориентации Малороссии на внутренний российский рынок достаточно быстро привела к деградации местных городов.

Смерть Скоропадского в 1722 г., через год после провозглашения Российской империи (1721), облегчила внедрение в Украине российской администрации в лице Малороссийской коллегии во главе с бригадиром Вельяминовым. Указом царя украинским монастырям было запрещено печатать светские тексты, а поскольку нецерковных типографий в Малороссии тогда не существовало, то этот указ сделал невозможным публикацию любых произведений местной украинской литературы. Ее уделом стали лишь рукописи. Древнейшую на Руси Киевскую митрополию «понизили в звании» до архиепископии (до 1745 г.). Ярким выразителем этого переходного периода, последних всплесков свободолюбия, стал наказной (временный) гетман Павло Полуботок в 1723 г. Он закончил свои дни в Петропавловской крепости. Полуботок является одним из легендарных персонажей украинской освободительной традиции: с ним связывается и патетическая речь против «притеснений по московскому обычаю», и легендарный огромный клад из личных средств гетмана и казны войска, отправленный перед арестом в английский банк. Вернуться вклад должен был только в независимую Украину. (Увы, «сберкнижка» где-то затерялась в лихолетья.)

Птенцы елизаветина гнезда

Порой простые украинские хлопцы делали в Петербурге неплохую карьеру. Братья Разумовские — Алексей, граф, генерал-фельдмаршал, морганатический супруг Елизаветы Петровны, и Кирилл, последний гетман Малороссии (1750–1764), генерал-фельдмаршал, президент Петербургской Академии наук (1746–1798).


Приближение войны с Турцией заставило питерские власти «приласкать население», и украинской старшине в 1727 г. было разрешено снова выбрать гетмана. Им стал Данило Апостол (1727–1734), полномочия которого ограничивались так называемыми «Решительными пунктами», которые несколько смягчали жесткую линию Петра, но не возвращали предыдущих возможностей. Усилия Апостола по наведению порядка в Гетманщине (в частности, разрешение имущественных конфликтов и унификация права, которую потом назвали «Права, по которым судится малороссийский народ») уже мало что могли изменить в доминирующем процессе по «вмонтированию» Малороссии во все более мощное «тело» Российской империи. Все эти юридические усилия должны были быть похоронены по мере унификации пространства и администрации империи как «регулярного государства». Тут не было какой-то особой ненависти к украинцам-малороссиянам как таковым — просто у империи порядок такой, а традиции «прав и вольностей» для России были понятием, прямо скажем, незнакомым.

После смерти Апостола власть была передана «Правлению гетманского уряда» (1734–1750) из трех русских офицеров и трех казацких старшин, коллегиального органа, снова бравшего на себя функции гетмана. Тайные инструкции императрицы Анны Иоанновны говорили, что эта декларативно временная мера должна была на самом деле стать окончательной. Однако необходимость укреплять границу вынудила в 1734 г. снова принять под покровительство ранее изгнанных Петром сечевиков, которые вернулись из османского в российское подданство. Возникает Новая Сечь. В благодарность они будут разогнаны Екатериной ІІ через 40 лет и опять вернутся в Турцию, уже на Нижний Дунай.

Но в дальнейшем во вполне прагматичный процесс «слияния и поглощения» вмешались амурные страсти — роман Елизаветы Петровны с певчим придворной капеллы украинским казаком Алексеем Разумовским (в «девичестве» — просто Розум). В 1744 г. Разумовский становится графом, что было результатом его тайного брака с государыней. Во время визита в Украину Елизавета благосклонно отнеслась к прошениям земляков мужа о восстановлении былых вольностей. Возвращено было и гетманство, «чисто случайно» доставшееся брату Алексея — юному Кириллу Разумовскому (1750–1764).

Повысив образование в поездке по Европе, воспитанный при дворе и женатый на родственнице царицы девице Нарышкиной, Кирилл Разумовский принес на родную землю очевидные инновации: гетманская столица вернулась в мазепинский Батурин, возводились представительные «национальные строения», произошла реформа судопроизводства, реанимировавшая речьпосполитские шляхетские вольности (которые должны были касаться казацкой старшины), вводились старшинские съезды для обсуждения важных дел, аналогичные шляхетским сеймикам, возникла идея об основании наряду с по сути церковной Киево-Могилянской академией еще и светского университета. Пытаясь встать во главе модернизированного автономного образования, Разумовский не лелеял сепаратистских планов — он был продуктом санкт-петербугского двора, но почему бы не стать еще и наследственным гетманом? Как раз идею передачи булавы по наследству в роду Разумовских и поддержали на съезде старшины в 1763 г.

Но тут нашла коса на камень, поскольку на троне, после очень удобной «безвременной кончины» Петра ІІІ, уже находилась его супруга София-Фредерика Ангальт-Цербстская, то бишь, «матушка-царица» Екатерина ІІ. Она, как известно, любила гвардейцев, но, видимо, не отличалась широтой натуры Елизаветы и не позволяла своим многочисленным любовникам лишнего в политике. Дама, по-европейски просвещенная, поклонница и спонсор французских просветителей (те не остались в панегирическом долгу — она быстренько стала «Пальмирой Севера»), Екатерина мыслила Россию великой державой, управление которой должно было быть реорганизовано по рациональному принципу: все разумно, все продуманно, все унифицировано. Это было применением на российской почве тех же идей Просвещения, которые на другом конце Европы породили лозунг «свобода, равенство и братство». Но, как известно, и из учения Христа, и из учения Карла Маркса разные люди сделали очень разные выводы. Хотя, с точки зрения интересов России как имперского государства, это все было, наверное, оправданным. Ну, лес рубят — щепки летят…

Украинские патриоты Екатерину крайне не любят, если не сказать хуже. Тарас Шевченко выразил свое эмоциональное отношение к роли Екатерины в истории Украины вполне незавуалированно: «Та царица — лютый враг Украины, голодная волчица!» (1845), «Тебя ж, о сука! и мы сами, и наши внуки, и миром люди проклянут» (1860). Возможно, есть какой-то более поэтический перевод, но я думаю, что хватит и буквального. Оценивая преемственность между Петром І и Екатериной ІІ («Первому — вторая»), украинский поэт заметил следующее (1844):

Это тот первый, который распинал
Нашу Украину,
А вторая доконала
Вдовую сиротину.
Палачи! Палачи! Людоеды!
Наелись оба,
Накрали; а что взяли
На тот свет с собою?

Не будем уж очень осуждать великого сына украинского народа за столь неполиткорректные высказывания в адрес монархини, поскольку он уже отбыл за подобные шалости «в солдатах» в Казахстане с логичным запрещением писать (а в нагрузку еще и рисовать — а то вдруг он «это» еще и нарисует?). С учетом того, что «выражение» от 1860 г. (про «суку») было сформулировано уже после ссылки и за год до смерти автора, то, видимо, в конце жизни он остался при своем изначальном мнении. Но что же так обидело в деяниях «матушки-царицы» впечатлительного служителя поэтической музы?

Она исходила из определенных реляций (докладов) о ситуации в Малороссии, в которых, в частности, писалось, что ее (Малороссии) правовые нормы «для республиканского правления учрежденные, весьма несвойственны уже стали и неприличны малорусскому народу, в самодержавном владении пребывающему».

Действительно, ну помилуйте, какое уж тут «республиканское правление»? Это пусть вольтерьянцы на «прогнившем Западе» шалят, а здесь — «просвещенная монархия». Направленность унификации вполне ясно формулирует инструкция Екатерины прокурору Сената князю Александру Вяземскому:

Малая Россия, Лифляндия и Финляндия [Карелия] суть провинции, которые правятся дарованными им привилегиями. Разрушать эти привилегии сразу было бы непристойно, но и нельзя считать эти провинции чужими и относиться к ним как к чужим землям, это было бы глупостью. Эти провинции… нужно удобными способами привести к тому, чтобы они обрусели и перестали смотреть, как волки в лес… Когда же у Малороссии не будет гетмана, то нужно добиться, чтобы век и имя гетманов исчезли…

Что, собственно, и было исполнено. Разумовскому, для его же блага, пришлось от гетманства отречься в 1764 г., и его заменила вторая Малороссийская коллегия, которую возглавил небезызвестный российский полководец Петр Румянцев. В подчинение Коллегии постепенно отошли местные судебные органы и канцелярия, деловодство перешло на общеимперские стандарты. Параллельно генерал Румянцев даровал представителям местной старшины общеимперские чины, дабы показать перспективы большей, российской карьеры.

«Народ малороссийский примет с подданнической благодарностью…»

Указ об упразднении гетманства. 1764


Турецкая война 1768–1774 гг. отвлекла усилия новой администрации и принесла России междуречье Южного Буга и Днепра. Вмешательство в Крымские дела привело к первой депортации из Крыма 40 тысяч христианского населения и расселения его в Приазовье (видимо, чтобы не пустовало после изгнания оттуда татарских кочевий). Окончательно Крым был присоединен к империи в 1783 г. Его захват в ситуации тогдашних внутренних усобиц в ханской династии принес России важнейший стратегический форпост на Черном море. Был ли тогда Крым «российским»? По факту захвата — да, а вот по населению пока было неоткуда, до Крымской войны он оставался целиком татарским, а сравнялось русское население с местным лишь перед Второй мировой войной.

По окончании войны услуги хорошо повоевавших против басурман 11 тысяч запорожских казаков уже были не нужны, и возвращающиеся с войны русские части захватывают и разрушают Сечь (1775). Отблагодаренные таким образом запорожцы опять, кто смог, ушли на турецкие земли.

Последний кошевой атаман, Петро Калнышевский, человек уже в возрасте 85 лет, получивший за войну медаль от императрицы, был сослан в камеру-одиночку Соловецкого монастыря, где без выхода провел 25 лет. Он переживет Екатерину, Павла и доживет до воцарения Александра І. Оставив после себя в камере “два аршина нечистот” и сгнивший кафтан, кошевой останется в монастыре уже в качестве монаха до своей смерти в возрасте 113 лет. После освобождения этот уникальный человек еще проявит некую иронию в переписке с властями. Он попросил разрешения остаться “в обители сей ждать со спокойным духом окончания своей жизни, которое приближается, поскольку за 25 лет пребывания в тюрьме к монастырю вполне привык, а свободой и здесь наслаждаюсь в полной мере”.

В 1760-1770-е годы инициируется иностранная (сербская, немецкая) колонизация запорожского пограничья, формируя так называемую Новую Сербию (современная Кировоградщина) и сети немецких сельскохозяйственных колоний, ставших потом неотъемлемой частью украинского степного пейзажа. Символичным было появление немецкой колонии на острове Хортица, которая просуществовала до депортации советских немцев аж во Вторую мировую.

В 1765 г. восточный украинский ареал вне Малороссии — Слободская Украина — преобразовывается из пяти полковых округов в Слободско-Украинскую губернию (1765–1835) с общеимперскими органами управления, а полки — в регулярные кавалерийские части.

В 1781 г. упраздняется административное полковое устройство и в Гетманщине, которое заменяется Малороссийским генерал-губернаторством, разделенным на три губернии (или наместничества). Автономная администрация и судопроизводство прекратили действовать.

В 1783 г. запрещаются переходы крестьян с их мест проживания, что означает завершение процесса закрепощения. В том же году казаки (военное сословие) становятся «казенными землепашцами», т. е. государственными крестьянами, из которых уже рекрутируются солдаты в регулярные «карабинерские» полки.

Старшина получила возможность стать «табельными чинами», т. е. приравняться к российскому служилому дворянству. Когда в 1785 г. Екатерина провозглашает «права, вольности и преимущества» российского дворянства, малороссийской старшине только и оставалось, что в достаточно льготной ситуации доказать свою шляхетскую генеалогию — и все, почти 25 тысяч человек, попавшие в число российского дворянства, обрели неограниченные возможности для карьеры в великой державе. Они получили в собственность крестьянские души, а за это должны были исполнять статскую и военную службу государству.

Суммируя, можно сказать, что Екатерина осуществила вполне продуманную политику поглощения и растворения «политического тела» Малороссии в нутре империи, используя силовые, административные, миграционные и социально стимулирующие меры. Наибольшие нарекания украинских патриотов (кроме «коварства» самой императрицы, конечно) вызывает «измена старшины», которая за щедрые социальные привилегии и возможность распоряжаться крепостными «продала» фактически остатки государственности. Групповой эгоизм погубил общее дело, за которое столько пострадали. Вряд ли можно судить столь категорично украинскую старшину, поскольку подобный крепостнический уклад охватывал половину Европы к востоку от Эльбы и являлся нормой как для Речи Посполитой, так и для России — единственных государств, с которых можно было брать пример в тех обстоятельствах. Но в Речи Посполитой шляхетский статус (мы не говорим о крестьянах) предполагал и участие в демократической процедуре, а в основе легитимности высшей власти лежал договор короля с избиравшей его шляхтой. Дворянство же Российской монархии пользовалось социальными привилегиями лишь в обмен на службу абсолютной монархии. Речпосполитские вольности были достигнуты в России лишь через 110 лет после гибели польско-литовского государства, уже в новых исторических условиях, да и то, видимо, слишком поздно.

«Предначертанья былых времен»

Большие хоругви Сечи, XVIII в..


Завершением усилий императрицы стало присоединение к России в результате второго (1793) и третьего (1795) разделов Речи Посполитой территорий Правобережья и Волыни, что на более чем 100 лет «поместило» большую часть украинских этнических земель в Российскую империю. Оставшаяся территория — Галиция, Закарпатье, Буковина — оказалась в пределах австрийской монархии Габсбургов. Ее судьба была во многом отличной от судьбы Центральной и Восточной Украины, и этот кордон двух империй по сей день порой дает о себе знать.

Мое мнение относительно и Екатерины, и «продажной» старшины, как заметно, не очень радикально. Екатерине не было какой-то нужды особо не любить малороссиян, ее беспокоили более глобальные проблемы построения рационального и регулярного государства «просвещенной монархии». Это — та же ситуация, что и с шотландскими горными кланами: английским королям-немцам Георгам в том же XVIII в. пришлось их «обуздать» не потому, что немцы крайне не любят кельтов (Георги могли их вообще не встречать ни разу), а просто у современного государства своя логика, которая не терпит разнообразия. Хочешь быть непохожим? — Займись национализмом и защити свой суверенитет. Но напомним, что до французской революции в XVIII в. идея национального суверенитета еще не была известна: существовали определенные, исторически своеобразные земли, лояльные определенным династиям и имевшие некие особенности правового статуса. Например, Малороссия имела в основе своих отношений с Романовыми «Статьи Богдана Хмельницкого», которые и проясняли нюансы ее «непохожести». Конечно, продолжительные усилия российских властей урезали эти «предначертания прежних времен», и, начиная с Петра, они уже и не пытались даже формально хоть как-то их придерживаться. Поэтому гетманская карьера Разумовского — это явно случайность, исключение из правила, а не изменение логики централизаторской имперской политики. Елизавета своими эмоциями лишь «расслабила» казацкую элиту, для которой хватка Екатерины вдруг показалась жестковатой. Но «матушка» щедро компенсировала ей моральный ущерб.

Эх, матушка…

«Екатерина II — законодательница», 1783. Картина украинца Дмитрия Левицкого в модном тогда жанре возвышенной аллегории представляет императрицу, приносящую курящуюся дымком жертву статуе Фемиды. Ее усилия по унификации законодательно и административно пестрой империи завершили усилия Петра І и похоронили остатки автономии Малороссии. Нельзя сказать, что она особенно не любила украинцев; у империи и великих самодержцев просто своя логика. Не хочешь от нее страдать — не попадайся в их объятия.


Оценка действий старшины должна также предполагать и ее видение тогдашних реалий. Россия в середине и второй половине XVIII в. не имела такого конкурента в регионе, который бы дал повод казацкой элите вообще задуматься (кроме некоторых исключений) над своими внешними ориентациями. Мощь имперского государства вносила ее автономистские претензии лишь в поле дозволенной самодеятельности, и какие-то послабления не могли быть вытребованы, а лишь дарованы. Посему, хотят — послабляют, не хотят — гайки закручивают. Сама Малороссия уже собственно ничего не решала. Казаки, хоть и славно воюют, но — не регулярная армия новой эпохи.

Тогдашней украинской элите успешно «удалось найти свое место в имперском культурном пространстве» (американский историк Зенон Когут). Поскольку ее представители учились грамоте по Святому Письму, то старорусский (или «книжный») язык звучал для них как родной. Для украинской знати постепенная замена староукраинского языка старорусским (ставшим через некоторое время собственно русским) была практически незаметной. Это означало замену одного «книжного языка» другим, а общий славянский элемент создавал иллюзию тождественности. Правда, разговорный украинский еще употреблялся в «низких жанрах», преимущественно пародийных и юмористических. Но, как замечает тот же Зенон Когут, украинская шляхта не могла себе представить, что народный язык может быть средством выражения высокой культуры. В конце XVIII в. она полностью переняла имперскую культуру, которая была одновременно и космополитической, и русской. И внесла в нее, заметим, солидный вклад. Представители этой культурной среды воспринимали архаику своей родины как явление, уходящее в прошлое прямо на глазах.

К концу XVIII в. малороссийская идентичность превратилась не в национальную, а в локальную (в пределах Российской империи) — своеобразный «земельный патриотизм». Однако «антикварный интерес» к старине и колориту родной сторонки дожил до тех времен, когда всему этому набору культурно-исторических отличительных черт придали новый, гораздо более радикальный смысл.

Потеря остатков государственности Хмельницкого воспринимается людьми, мыслящими в национальном украинском духе, как и всякая потеря национального суверенитета, с чувством своей нынешней исторической правоты, поскольку они знают, что бывает иначе. Их тогдашние предки не были столь однозначно в этом уверены: всевозрастающая мощь Империи в XVIII в. была очевидной данностью, которая расширяла возможности людей, приобщенных к этому величию. Родная, но провинциальная Малороссия и величественный Санкт-Петербург — что выбрать как индивидуальную самоцель, поле для самореализации? Нужно признать за Екатериной то, что карьера лояльных малороссиян в имперских пределах никак не ограничивалась (причины этого мы поясним позже). Пример: дипломат, статс-секретарь императрицы, канцлер империи и светлейший князь Александр Безбородко, до того — киевский казацкий полковник, чем не образец для подражания? Однако некоторая часть той же старшины и при Екатерине мыслила широко, но при этом видела и местные перспективы; именно эти люди и сохранили историческую преемственность, ту традицию, которой потом воспользовался, возникнув, украинский национализм.

Наиболее яркими представителями этой группы старшины были поэт Василий Капнист, отец и сын Полетика, которые пытались добиться восстановления казачьих войск, сохранения местных прав и обычаев. Капнист даже ездил в 1791 г. к канцлеру Пруссии прозондировать позицию этой страны в случае антироссийского восстания в Украине. Вряд ли кто-то серьезно думал о таком восстании, но все же оставались люди, которые, как Капнист, считали, что «была страна давних запорожских казаков, у которых отняли все их привилегии, бросив их под ноги русским». При этом Капнист вполне легитимно является одним из классиков русской литературы XVIII в., как Тредиаковский или Ломоносов. Одним из факторов, который мог нарушать его душевное спокойствие, был вид, открывавшийся с порога его имения: растущие на холме дубы, на которых были повешены в 1709 г. казаки-мазепинцы. Подобного рода ежедневные напоминания волей-неволей влияют на отношение к миру.

Поколение людей, недовольных ущемлением прав, было воспитано на казацких летописях, в частности Самийла Величко (написанной в 1715–1728 гг.). Не имея ничего особо против российских царей, Величко, тем не менее, не делает тех далеко идущих выводов, к которым приходили летописцы церковные, ведущие лишь историю церкви и династии. Для него было актуальным «украинское пространство», а не православное. Для Величка субъектом истории является «казацкий народ», а не князья и монархи. Это пространство формируется теми землями, куда доходила казацкая сабля, и охватывало оно территории от Перемышля до Полоцка и Смоленска. «Казацкий народ» имеет право на сопротивление нарушению исконных вольностей. Поэтому Величко себе позволяет в Малороссии (вскоре после Полтавы) замечать на счет Петра І следующее: «Разорил Запорожскую Сечь… Полякам отдал потустороннюю [заднепровскую — К. Г.] Украину… изничтожил и весьма закабалил всех малороссиян шляхетского казацкого чина, так и посполитых».

Малороссы

Поэт и тайный сепаратист Василий Капнист и канцлер Российской империи Александр Безбородко. Каждый имел своих многочисленных последователей в украинцах следующих XIX и ХХ вв.


Текст Величка не был очень распространен, в отличие о труда его коллеги Григория Грабянки. Однако и тот, и другой прежде всего интересовались «казацким народом».

В первой четверти следующего ХІХ в. появилась анонимная «История Русов», где проводились те же мысли о нарушении договорной основы украинско-российских отношений и где впервые говорится о краже русскими своего имени у исконных «русов» — термин «украинцы» еще не был легитимен для автора.

Все это свидетельствовало об определенной преемственности. Поэтому, действительно, не стоит говорить о прерывании процесса формирования украинской идентичности после Екатерины, ведь поскольку идентичность такого («почти национального») уровня — продукт усилий и кругозора интеллектуальной элиты, то для подпитки идеи было достаточно лишь нескольких кружков, масонских лож или тайных обществ. Идея выжила, была подхвачена и модернизирована новым поколением, ковавшим уже с середины ХІХ в. современный украинский национализм.

Малороссийская (локальная левобережная) идентичность переросла в новую, более широкую «украинскую», которая начала питаться уже не от казацкой и левобережной, а от уже более широкой общеукраинской почвы.

(обратно)

27. Появление в Северном Причерноморье Южной Украины

Сделаем маленькое отступление от ущемления Малороссии и скажем, как выросла Украина на юг в результате военных действий российских регулярных войск и украинских казаков на самом северном в Европе выступе исламского мира — Причерноморье.

В конце XVIII — первой половине ХІХ в. этническая территория украинцев, ограниченная с древнерусских времен в основном лесной и лесостепной зоной, существенно расширилась на юг и восток. Вследствие русско-турецких войн конца XVIII — начала ХІХ вв., ликвидации Запорожской Сечи и прекращения протектората Турции над Крымским ханством, современная Южная Украина полностью вошла в состав одного государства — Российской империи. Это создало условия для быстрого освоения малозаселенного региона, поскольку, хоть значительная его часть и использовалась до