Астрид и Вероника (fb2)


Настройки текста:



Линда Олссон Астрид и Вероника

Посвящается Анне-Лизе, моей бабушке и подруге

Брожу по дому и пишу,
К теням взывая, как всегда,
И думая, что лишь слова
Все раны сердца исцелят.
Бо Бергман. Бессонный. Из сборника «Приключение» (1969)

Пролог

АСТРИД

Июль 1942 г. Вастра Сангби, Даларна, Швеция

А когда солнце скрылось за стеной елей, мы легли на траву и белая ночь поглотила нас. И с тех пор воцарилась тьма.

ВЕРОНИКА

Ноябрь 2002 г. Карекаре, Новая Зеландия

Над нами сверкало безжалостное солнце, вокруг вращался непостижимый мир, но мы были в сердцевине — в тишине и неподвижности. А потом я услышала яростный победоносный грохот океана.

Глава 1

…И разгорается день[1].

Всю дорогу ее преследовали ветер и пурга, но с наступлением темноты ветер утих и снегопад прекратился.

Было первое марта. Она выехала из Стокгольма еще в сумерках, которые плавно и незаметно перетекли в ночь. Дорога затянулась, зато у Вероники с избытком хватило времени на раздумья. Или на то, чтобы избавиться от мыслей.

У церкви она съехала с шоссе, потом двинулась по узкой крутой дороге в гору и наконец свернула на проселок. После того как прошел снегопад, ни одна машина не успела еще нарушить снежную белизну, укрывшую землю, и белое, чистое, нетронутое полотно простиралось между утрамбованными сугробами на обочине. Вероника вела машину медленно, чтобы глаза привыкли к темноте. Она уже знала, что на вершине холма всего два дома, и вот теперь различила их силуэты на фоне неба — оба темные, ни единого огонька.

Миновав первый дом, она съехала с проселка — покатила прямо по снежной целине и во двор второго дома. Поставила машину у крыльца. Здесь к приезду Вероники расчистили дорожку, но с тех пор ее уже запорошило свежевыпавшим снегом, и она едва виднелась — будто продолговатая вмятина на белом одеяле. Выйдя из машины, Вероника увидела стебельки сухой травы, торчащие из-под снега, и ледяные проплешины на дорожке. Осторожно, стараясь не поскользнуться, Вероника ходила туда-сюда, разгружая вещи. Она вносила коробки и сумки из багажника и с заднего сиденья в дом. Тишину нарушал только скрип снега под ногами. Фары Вероника не выключила, и они ярко освещали ее темные следы на белом снегу.

Вероника сновала взад-вперед по световому тоннелю, образованному лучами фар в ночной темноте, а за пределами этого тоннеля безмолвно возвышался второй дом. В сухом морозном воздухе с губ Вероники срывались маленькие облачка пара. Безлунное, беззвездное небо в вышине казалось бесконечным. Веронике мерещилось, будто она попала через тоннель в мир полнейшей тишины.

В ту ночь она лежала в постели, едва узнавая свое тело, словно ставшее незнакомым, — в доме, который еще не привык к ней. Вероника словно затерялась в безмолвии, тьме и невесомости.

Наутро солнце едва пробивалось сквозь плотную хмарь в белесом небе. Вероника раскрыла окно, и в комнату ворвался легкий ветерок — он веял морозцем и сулил новый снегопад. Вероника запахнула красный халат на груди и выглянула в окно. Она все еще думала о проделанном пути, но старалась мысленно не возвращаться к исходной его точке. Вместо этого она принялась вспоминать другие, прежние путешествия. Приезжаешь в незнакомое место, распаковываешь багаж, обустраиваешь временное жилье там, куда тебя занесло… Во всех этих поездках не менялось только одно: отец — ведь Вероника всю жизнь ездила вместе с ним. А это, нынешнее путешествие отличалось от прежних. Раньше она неизменно путешествовала с отцом, рядом с ним, при нем, опираясь на него, — куда его назначали по службе, туда они и отправлялись. С тех пор как мать ушла, они всегда были вдвоем. И почему-то любой, пусть даже самый экзотический край воспринимался лишь как очередная, промежуточная остановка в их с папой странствии. Однако теперь отец изменился — в декабре Вероника навестила его в Токио и убедилась, что у него своя, отдельная жизнь. Они перестали быть друг другу попутчиками. И новое путешествие Вероника проделала в одиночку — уже не путешествие даже, а побег. Бегство без цели. Собственная жизнь теперь напоминала Веронике этот утренний зимний свет, зыбкий и неверный, повисший в белой пустоте.

Затворив окно, Вероника не оторвала взгляда от заснеженных далей — отсюда были видны не только река и деревня, но и леса и горы на горизонте. Седой древностью веяло от них — от источенных ветрами и снегами горных вершин, от недвижных молчаливых озер и медлительных рек. Земля эта рожала скудно и требовала тяжкого труда.

Бледный утренний свет отчетливо обрисовывал поле и дом напротив. Сейчас, при свете, дом казался больше, чем накануне вечером, когда он словно растворялся в темноте. Основательное, крепкое деревянное строение, некогда, похоже, крашенное в желтый, — с течением времени дом выцвел до блекло-серого и теперь сливался с небом и снегами. Темными глазницами глядели пустые окна. Никаких признаков жизни.

У плиты Вероника обнаружила дрова — даже заботливо нащепанная растопка и та нашлась, выложенная поверх крепких толстых поленьев. Разожгу огонь, решила Вероника, и поставлю электрочайник — кофе сварить. Когда все было готово, она устроилась за столом, грея руки о кружку и слушая, как разгораются и потрескивают поленья.

Приехала она сюда наобум, сама не зная, на какой срок, и с собой привезла лишь несколько сумок и коробок, в основном книги и диски. Она так внезапно приняла решение уехать, что не успела толком собраться — вещи складывала впопыхах. Да и было ли решение? Скорее, бессознательный порыв. Вероника не строила планов, ничего не продумала толком, но тело и разум каким-то образом сделали за нее все, что требовалось, и вот она здесь — в этом белом безмолвии.

Пошел второй день ее новой жизни, но необжитой дом не спешил приручаться, и Вероника чувствовала себя здесь гостьей, а не хозяйкой. Кое-что оказалось подремонтировано — поклеены свежие обои, ванная выложена новым кафелем, да и краны обновлены. В кухне — новые шкафчики, аккуратные, удобные, но они как-то не вписывались в обстановку и нарушали общую атмосферу. Ведь сам дом был скромный, без претензий, слегка запущенный. Самая простая меблировка — в кухне стол и шесть стульев, в гостиной два диванчика и журнальный столик, а в спальне на втором этаже — пара кроватей, вот и все. По деревянному полу там и сям пестрели длинные полосатые домотканые половички. Занавесок на окнах не было — простенькие белые жалюзи. Вероника даже не позаботилась насчет подключения телефона, но мобильник с собой привезла — правда, он лежал выключенным в ящике прикроватного столика.

Осиротелый дом, и в нем — осиротелая жилица.

Жизнь на новом месте постепенно входила в колею. За неделю у Вероники сложился свой ритм, свои привычки. По утрам она вставала рано, пила кофе в кухне, наблюдала, как разгорается день и кухня наполняется светом. Казалось, дом постепенно обвыкается, принимает ее как хозяйку и их совместная жизнь понемногу налаживается. Подошвы Вероники уже выучили деревянные ступеньки лестницы, нос привык к запаху дома, а сама она мало-помалу оставляла свои отметины, следы, обживая пространство, внося отпечаток своей личности. Передвинула диваны в гостиной так, чтобы с них открывался вид из окна. Купила герань в горшочке и поставила на подоконник в кухне. А на кухонном столе устроила подобие рабочего места — держала там раскрытый ноутбук, готовый принять новые слова; здесь же, пообок, аккуратно были сложены записная книжка, ручки, словари. Вероника подолгу сидела за ноутбуком, уставившись в монитор, держа пальцы на клавиатуре, но то немногое, что удавалось написать, почти сразу стирала.

Независимо от погоды Вероника ежеутренне выходила на прогулку, но обыкновенно не встречала ни единой живой души — если только ей не случалось спуститься с холма в деревню. Раз поутру она вышла во двор и увидела оленя. Он стоял молча, неподвижно, не сводя с нее глаз, а потом беззвучно повернулся и плавным движением унесся за сарай. На снегу Вероника нередко видела следы — лосиные, лисьи. Ночи все еще были холодными, и под покровом темноты зима отвоевывала то, что успевала уступить днем. А потом наступали серые, морозные утра.

Дом напротив упорно хранил молчание, и окна его были все так же темны. Поначалу Вероника даже не могла понять, живет в нем кто или нет. А потом как-то перекинулась словом-другим с кассиршей в местной лавке: назвалась — и завязался разговор.

— Меня зовут Вероника Бергман. Я снимаю дом Мальмов, на холме.

— А, так вы новая соседка Астрид, выходит, — отозвалась кассирша. Улыбнулась и закатила глаза. — Ну, Астрид Маттсон, ведьма здешняя. Не сказать, чтобы общительная соседка. — Она передала Веронике сдачу и добавила: — Да вы сами узнаете.

Но соседку Вероника увидела лишь через две недели.

Сгорбленная старушечья фигура в темном тяжелом пальто и резиновых сапогах приметно и чуть ли не вызывающе выделялась на фоне снежной белизны. Соседка неуверенно ковыляла по обледенелой дороге под горку, в деревню. До этого дня она пряталась в надежной крепости своего дома, а тот, верный хозяйке, хранил ее секреты за темными окнами.

Вернувшись с ежедневной прогулки, Вероника садилась за компьютер, но взгляд ее то и дело перебегал с монитора за окно. А ведь еще не так давно ей казалось, что книга уже готова — цельная, завершенная, она жила в сознании Вероники, и оставалось лишь набрать текст, и мнилось, будто это получится легко и быстро. Ей казалось, всего и надо, что уехать куда-нибудь в глубинку, где тихо и спокойно, и там она обретет и тишину, и покой.

Но монитор оставался пустым.

Погода стояла серенькая. Время как будто замерло — снег не выпадал, но и солнце в небе не показывалось. Мир полнился тишиной, которую нарушало лишь карканье невидимых ворон.

Как-то утром, проходя мимо соседнего дома, Вероника заметила, что кухонное окно приоткрыто — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы можно было выглянуть наружу, но сторонний наблюдатель не смог бы рассмотреть внутренность дома. И все же Вероника помахала рукой. Вдруг старуха все-таки там, внутри, в темной кухне? Или нет?

Она размышляла о книге, о бесконечных переделках текста, о перестановке фрагментов, круговороте идей. Ей думалось — книга начата в иной жизни и в ином мире, и писать ее начинал какой-то иной человек. Нынешней, новой Веронике те, прежние слова стали чужими. Здесь, в тишине, ничто не отвлекало от работы, лишь мысли и чувства, которые она привезла с собой. Здесь все казалось открытым и доступным. Пора было искать новые слова.


Наконец наступил день, когда в воздухе повеяло весной. Вероника стояла на крыльце и смотрела в бескрайнее синее полотно неба, прочерченное изящной цепочкой черных иероглифов — птичьим косяком. Рассвет был хмурым, и Вероника подумывала сократить ежеутреннюю прогулку. Но теперь, когда выглянуло солнце и теплые лучи ласкали ей лицо, она решила пройтись до реки. Спустилась с холма, перешла дорогу и зашагала через лес. В тени у подножия елей все еще белели горки ноздреватого снега, но лед на реке уже вскрылся и на темной водной глади колыхались льдины. Однако до весеннего половодья было далеко: снег в горах еще не начал таять. Вероника прогулялась, поворачивая к солнцу лицо, а вернувшись домой, немного посидела на крыльце просто так. От камней исходило тепло. Вытащив из кармана блокнот и ручку, она погрузилась в записи, а когда подняла голову, то с удивлением обнаружила, что день уже клонится к закату и косые лучи заходящего солнца тянутся сквозь верхушки деревьев на той стороне дороги. Вероника закрыла блокнот, подставила лицо последним лучам и глубоко вздохнула.

И только тогда поняла, как давно ей не удавалось сделать глубокий вздох.

Глава 2

Малейшая зыбь на воде…[2]

Астрид нагишом выглянула в окно. Было поздно и очень темно — если бы не белизна снега, в такой темноте ничего и не увидать. Она различила желтые глазища окон в соседнем доме через поле, словно пробудившемся после долгого глубокого сна.

Ее дом, как и всегда, заполняла тьма. Тьма и тепло. Астрид все время старалась, чтобы было как следует натоплено. Темнота не мешала ей — Астрид так сжилась со своим обиталищем, что знала его как свои пять пальцев и прекрасно ориентировалась в нем и без света. Кроме того, темный, неосвещенный дом иногда приманивал к себе животных — лосей, сов, даже рысей. Они были такие же, как сама Астрид, — необщительные, замкнутые наблюдатели, ценившие свою территорию, и лишь изредка навещали чужую.

Она нечасто смотрела за окно: вид за ним утратил всякий смысл.

И все же теперь Астрид стояла у окна, укутанная в кокон темноты и тепла, источаемого ее домом, и пристально следила, что творится там, через поле, у соседнего дома. Она скрестила руки, подхватила ладонями груди — тяжелые и теплые на ощупь. Астрид подалась вперед, едва ли не коснувшись лбом стекла. В неподвижной ночной тьме протянулась ослепительная полоса — свет фар, и в нем от машины к дальнему дому сновал женский силуэт. Дверь дома была нараспашку, и в ней зиял четкий желтый прямоугольник света. Астрид пробежала кончиком языка по зубам, по острым краешкам, по мягким деснам, сглотнула слюну — все это не сводя глаз с освещенного дальнего дома.

Фары давно уже погасли и чужая дверь захлопнулась, дом напротив погрузился в темноту, но Астрид все еще стояла у окна, обхватив себя руками и ощущая ладонями сухую, пергаментную кожу предплечий. Она глядела в снежную тьму, которая отделяла ее дом от соседнего.

Астрид знала, что в соседнем доме вот-вот должен был кто-то поселиться, однако не ожидала, что появление нового обитателя так ее взволнует. Но вот поди ж ты, она топчется у окна и наблюдает.

На следующее утро она проснулась, как обычно, затемно, — в комнатке за кухней, где всегда ночевала. Астрид давно уже перебралась на первый этаж и устроила себе спальню в бывшей маленькой столовой. Менять она особенно ничего не стала, просто отодвинула стол к окну, а четыре стула — к стене, чтобы освободить место для узкой кровати. Шкафа здесь не было, так что одежду Астрид хранила в прихожей.

Жалюзи на окнах не имелось, только выцветшие ситцевые занавески, которые сейчас были раздвинуты. Астрид любила просыпаться в темноте. Она поеживалась, думая о том, что наступит весна, а за ней и лето с бесконечным светом белых ночей.

Астрид лежала в постели неподвижно и смотрела, как медленно светлеет потолок. Она настороженно прислушивалась к знакомым звукам, доносившимся из темноты. Вот оседает снег, по мере того как холодает. Вот посвистывает, усиливаясь, ветер и мелко шуршат звериные лапки по ледяной корке наста, ведь снег подтаял и снова замерз. Ночь отступала; забрезжил день. Астрид услышала первый утренний звук — закаркала ворона. Карканье становилось все громче, словно вторглось в окно вместе с утренним светом. Астрид не шевельнулась, но шире раскрыла глаза и прислушалась. Свет и звуки протянули свои щупальца в комнату, потрагивали потолок, обшаривали стены и пол. Достигли постели Астрид и там замерли. Астрид следила, как разгорается свет на потолке. Первый луч солнца пробился сквозь серую заоконную мглу. Деваться некуда — ночь ушла, наступило неумолимое утро. Придется сдаться, встать и прожить еще один день.

Едва Астрид спустила ноги на пол, как до нее донесся новый звук. В соседнем доме распахнулось окно, потом дверь. Дробно простучали шаги по ледяному насту, щелкнула и захлопнулась дверца машины. Звуки жизни.

Ежедневный уклад у Астрид сложился давным-давно, и нарушений она не признавала. Она делала все не так, как полагается, а как удобно. Так ей было спокойнее. Каждый день складывался в узор, не зависевший от времени года. Жизнь Астрид сводилась к тому, чтобы поддерживать свое существование, а нужно ей было совсем немного. Планов на будущее она не строила. Заброшенный сад зарос и одичал, дом обветшал. Астрид знала, что краска со стен облезала, а печная труба треснула. Что ж, дом умирает, а в нем умирает тело.

В деревню Астрид наведывалась только при крайней необходимости, особенно сейчас, зимой. Местная дорога была малоезжей, поэтому и снег на ней расчищали редко, а когда он подтаивал, начиналась опасная гололедица. Астрид не боялась смерти, но хотела бы умереть так, как ей самой заблагорассудится. А сломаешь бедро — и твоя участь будет зависеть от других. От тех, кого она боялась: они ведь только и ждали, пока Астрид одряхлеет и будет нуждаться в помощи.

Прошлое Астрид постаралась забыть и держала на расстоянии. Будущего не было, а настоящее — застывшая пустота, где обитало ее тело, но оглохшая душа, лишенная переживаний, ничего не чувствовала. Время тянулось в ожидании, а воспоминания Астрид гнала прочь. Эта борьба с собой требовала ежедневных усилий и напрочь изматывала ее. А иногда отогнать воспоминания не получалось, и они возвращались с новой силой, и нахлынувшие чувства потрясали Астрид своей свежестью — словно и не прошли десятки лет. Астрид привыкла осторожничать, опасаться любых мыслей и впечатлений, поскольку вспышки воспоминаний могло вызвать что угодно. Опасаясь этих стремительных и бурных волн, она давно залегла на илистое дно и ждала, пока не утонет окончательно. Но вот теперь по неподвижной глади ее жизни пробежала рябь.

Астрид встала с постели, и день покатился своим чередом. Она вымылась, сварила кофе. В кухне все было как всегда, посередине царила старая дровяная плита, а рядом — электроплитка. Угли в плите со вчерашнего еще не догорели, так что всего и понадобилось, что раздуть жар да подложить дров — и огонь занялся снова.

Баюкая в ладонях кружку с кофе, Астрид посасывала тающий рафинад. Поставила кружку на стол, и ладони сами собой рассеянно погладили вытертую клеенку, знакомую, как собственная кожа, машинально смахнули со стола крошки. Астрид прихлебывала остывающий кофе и смотрела в окно — там всходило блеклое солнце.

В размеренное существование Астрид вторглась чужая жизнь. Она постепенно проникала в дом. Там, по соседству, распахивались и закрывались окна. Донеслись обрывки музыки. Шум отъехавшей машины. Астрид обнаружила, что уже привыкает к этим новым звукам и они сливаются с привычным течением ее дня. Постепенно Астрид приобрела обыкновение следить за соседним домом, и без этого ритуала не обходилось у нее ни одно утро. Астрид невольно заметила, что занимает свой наблюдательный пост с самого утра, задолго до того, как соседский дом просыпается, и там, у окна, ждет, пока развеются ночные тени. Взгляд ее неизменно приковывало соседское окно во втором этаже — первые признаки утренней жизни появлялись именно там.

Астрид ежедневно вставала у кухонного окна и наблюдала, дожидаясь, пока из дверей соседского дома не появлялась хрупкая фигура, а затем следила, как соседка удаляется прочь от дома. Сама Астрид при этом старалась, чтобы ее было не видно, не слышно. Она привычным жестом складывала руки, обхватывая себя за плечи, и так стояла, пока соседка проходила мимо, приветственно помахав рукой. Но однажды утром Астрид, неожиданно для себя, махнула рукой в ответ. Медленно, нерешительно; потом рука упала, и Астрид воззрилась на нее в удивлении. Уселась за кухонный стол и положила обе руки перед собой. Сжала-разжала кулаки, раз, другой. Потом повернула кисти плашмя — они легли ладонями на столешницу. Вот руки старухи, подумала Астрид. Вздутые вены, и поверх них просвечивает пергаментная кожа. Темные пятнышки — крап старческой гречки. И до сих пор раздвоен ноготь на правом мизинце. Когда-то, давным-давно, пятилетней девочкой, она прищемила нежный кончик пальца дверью сарая. Он так и не сросся. Не исчезла и темная вдавленная полоска на левом безымянном. Столько лет миновало, а она все еще тут — несходящий, отчетливый шрам. Напоминание. След обручального кольца, ее кольца.

Покой Астрид был потревожен. Она расхаживала туда-сюда по комнатам, сложив руки за спиной. Серые дни сменялись холодными ночами. Вечера становились все длиннее, и Астрид, лежа без сна, руки на груди, блуждала взглядом по потолку и напряженно ждала новых звуков. Вдруг сквозь неплотно прикрытые жалюзи донесется обрывок музыки. Или в распахнутом окне наверху встряхнут постельное белье. Или хлопнет дверь соседского дома и раздадутся во дворе быстрые шаги.

Она слушала и ощущала, как прогибается ее мир под чужим напором. То вторгалась сама жизнь. И Астрид заплакала, отвернувшись к стене.

А потом настало первое мая. Она лежала в постели и ждала. Засвистали птицы, поднялся ветерок. Но соседский дом безмолвствовал. Спальня наполнилась светом; Астрид приготовилась было вставать, но лежала и ждала, напрягая слух. Позже, уже сидя на кухне, Астрид всматривалась в соседский дом. Но он молчал. Не шел из трубы дым, заперты были окна. Неподвижно стояла возле дома машина. Астрид ждала.

Потом отворила окно, выглянула, опершись ладонями о кухонную скамью. Подождала некоторое время, но тщетно. Кухню затопил ледяной воздух, и Астрид затворила окно.

Миновало два дня. Среди ночи она проснулась и снова пошла к окну — проверить, как там соседский дом. Он не подавал признаков жизни. Астрид устроилась за кухонным столом, уставилась в окно. В самый глухой и темный час ночи к дому скользнули две рогатые тени — пара лосей вышла на опушку леса из-за сплошной стены черных деревьев там, на краю полей. Лоси беззвучно ступали по сухой прошлогодней траве, точно плыли, — единственное, что жило в неподвижном ночном мире.

Больше Астрид не спалось. Она бродила из комнаты в кухню с чашкой кофе. Машина соседки так и стояла на месте. Значит, та никуда не уехала. Не ушла же она пешком. Но дом как вымер. Да какое мне до нее дело, твердила себе Астрид. Я ее и знать не знаю. И нечего мне к ней соваться.

О соседке Астрид известно было лишь то, что следовало из наблюдений. Вроде молодая еще. Астрид теперь разучилась определять возраст — по каким признакам, кто его разберет. Лет двадцать пять или все же тридцать? Худенькая, волосы вьются, роста невысокого. Как-то в магазине толковали о приезжей, да Астрид, по обыкновению, встревать не стала, ушла. Вот только имя точно и знала — приезжую зовут Вероника.

Астрид поймала себя на том, что вновь отсчитывает ход времени. Ей уже не все равно, день или вечер, понедельник или пятница. Но время ползло все медленнее, и с каждой новой минутой ей все труднее было отвести глаза от соседского дома. Он все сильнее занимал ее мысли, да и ее жизненное пространство тоже. Наконец Астрид собралась на улицу и накинула кофту.

Она вышла на крыльцо, медленно побрела по щебеночной дорожке, но еще не осознавала, куда несут ее ноги. Тело действовало само по себе — как в тот раз, когда рука Астрид вскинулась в ответ на приветствие соседки. Астрид дошла до соседского дома, пересекла дворик. Дом казался мертвым. Постучав в дверь, Астрид тотчас отступила, словно готовая в любой миг обратиться в бегство. Но на стук никто не ответил, и тогда она вновь шагнула вперед и постучалась еще раз, сильнее. Изнутри как будто послышались слабые звуки — вроде шлепанья босых ног по деревянным ступеням.

Когда дверь наконец отворилась и Астрид очутилась лицом к лицу с молодой соседкой, то поняла: жизнь вновь завладела ею. Равнодушие и безразличие покинули Астрид.

Глава 3

…И скажи мне, кто тебя тогда спасет?[3]

Накануне погода сулила весну — день был ясный, солнце так и сверкало на снегу. Но потом вновь стало пасмурно и похолодало. Вероника сидела за кухонным столом, пила чай и смотрела, как поднимается ветер. За окном простирался бесцветный мир — лишь оттенки серого и белизны. Голые деревья тревожно мотали ветвями, снег осыпался с них маленькими лавинами. Время, казалось, застыло — в ничейном краю, между зимой и летом.

Вероника прожила в деревне уже два месяца и наконец-то начала писать. Дело шло туго, не так легко и быстро, как она привыкла. Текст словно ткался в тончайшую паутину, и она работала, затаив дыхание, чтобы не порвались драгоценные нити. Контракт, подписанный на книгу, обсуждения текста — все это ушло куда-то в далекое прошлое и казалось доисторической эрой. Вероника старалась возродить в себе радость и азарт работы, но тщетно. И все же слова постепенно выдавливались — мучительно, медленно. И не те, которых она ожидала.

Был последний день апреля, праздник Вальборг — проводы зимы, дорога весне. Однако погода не менялась — все тот же колючий ледяной ветер, та же хмарь в небе. Вероника подумывала, не перенести ли ежедневную прогулку на вечер, чтобы сходить в деревню — полюбоваться на праздничный костер. На нее навалилась тяжкая весенняя усталость. Вероника сидела в кухне, уставясь в ноутбук. Было тепло — она затопила дровяную плиту; но согреться никак не получалось. Из слов на мониторе будто складывался давно забытый пейзаж. Веронике мерещилось, что она медленно разбирает какие-то упакованные вещи, вытаскивает одну сцену, другую — извлекает на свет, тусклый серый свет. Давалось это ей с огромными усилиями. Теперь каждый абзац вызывал сомнения, казался неуместным, точно наряд, сгоряча купленный в отпуске, — чужой, не имеющий никакого отношения к ней теперешней и ее новому жилищу. Вероника отвела глаза от монитора, но вид за окном оставался таким же равнодушным и безжизненным. Она зависла между двумя мирами, не принадлежа ни к одному из них.

Соседский дом стоял запертый и молчаливый. Однако накануне, проходя мимо и помахав рукой, Вероника заметила, что кухонное окно у соседки, невзирая на холодную погоду, слегка приоткрыто. В темноте за стеклом — какое-то движение. Соседка помахала в ответ? Может, померещилось? А сегодня ее не видать.

Вероника зябко поежилась и сходила на второй этаж за теплой флисовой курткой. За алой курткой Джеймса. Закуталась и вернулась к работе. Рука сама собой ласково погладила мягкую материю. Вероника подышала на пальцы, стараясь согреться.

Перевалило за полдень, а она все сидела за компьютером, но больше перечитывала, чем писала. Час тянулся за часом, и слова уже путались, туманились и расплывались, и из невнятных обрывков не извлечь было смысла. Наконец Вероника выключила ноутбук и защелкнула крышку. В кухню вползли сумерки; день клонился к вечеру. Вероника встала, но пришлось опереться на край стола, чтобы удержаться на ногах. В спальню на второй этаж она поднялась с трудом; легла, свернувшись клубочком и плотно закутавшись в одеяло.

Вероника лежала на пляже — обнаженная, на спине, во тьме. Тьма поглотила вселенную, будто никогда и не было света. Шершавый песок царапал Веронике спину, но одновременно вокруг плескалась холодная вода. Неподалеку оглушительно ревел штормовой океан. Глаза болели, потому что она напряженно всматривалась в непроглядный мрак, пытаясь хоть что-нибудь разобрать в сплошной черноте. Вокруг грохотал шторм. Соленый воздух, густой и липкий, вползал в горло и в ноздри. Вероника и хотела бы встать и убежать, но чернота ночи все сильнее вдавливала ее в песок, не давая пошевельнуться. Затем, в долю секунды между сном и пробуждением, Веронику ослепила вспышка света. На лежащую двинулась гигантская волна — она заполнила весь мир, вздымалась все выше и выше. Зловещий сверкающий гребень все поднимался и поднимался. Волна во всей своей смертоносной мощи нависла над головой у Вероники, грозя вот-вот обрушиться на нее своей тяжестью. Пальцы Вероники беспомощно заскребли по песку, она ломала ногти, но не могла встать, лишь давилась собственным беззвучным воплем. А потом Веронику вновь поглотил мрак, и она поняла, что волна обрушилась.

Спотыкаясь на лестнице, она едва успела доковылять до ванной. Там ее вырвало. Веронику бил озноб, зубы у нее стучали, но кожа горела как в огне. Вероника пустила струю холодной воды на руки, потом прижала ладони к щекам. Попила из горсти. Дом заполняла тьма.

В следующий раз она очнулась в сумерках — ночь еще не отступила, но и день пока не настал. Вероника лежала в постели, в перекрученных, измочаленных простынях. Нестерпимо болело горло. Сквозь неплотно закрытые жалюзи сочился тусклый свет. Отчаянно хотелось пить, но расстояние до двери, да еще и вниз по лестнице, теперь стало непреодолимым. В комнате пахло болезнью. А свет… какой печальный серый свет. Вероника закрыла глаза.

Она снова очутилась на пляже, на этот раз — у западного побережья Новой Зеландии. За спиной — высокие холмы, впереди, до самого горизонта, океан. Прибой с грохотом разбивался о песок. Вероника бежала, задыхаясь, увязая в горячем темном песке, вдогонку за тем, кто бежал впереди. Она видела только его загорелую спину и легко мелькающие ноги. Она пыталась настичь его, ступать след в след, но напрасно. Шаг у него был шире, и Веронике приходилось не просто бежать, а прыгать рывками. Она знала, что надо торопиться — ведь различить его следы на песке было все труднее; отчетливые поначалу, теперь они таяли. Начинался прилив, волны грозили напрочь смыть и без того уже еле видимые следы. Вероника споткнулась, сбилась, промазала мимо следа. Подняла голову — но там, впереди, уже никого не было. Она осталась одна на безлюдном пляже. Вероника замерла, и прилив лизнул ей щиколотки. Неподвижная, она беспомощно смотрела, как набежала волна и отступила, стерев следы, оставив лишь гладкое темное зеркало плотного мокрого песка. Вероника рухнула на колени. Ее подкосила скорбь, горе столь острое и нестерпимое, что запнулось сердце и перехватило дыхание. По лицу покатились слезы, она закрыла глаза ладонями, но слезы струились сквозь пальцы, сбегали по шее, по животу, по бедрам, и вот Вероника уже скорчилась в теплой лужице. Она отняла руки от лица и увидела, что вода вокруг нее неподвижная, коричневатая, с медным оттенком, как в шведских озерах. Вероника покорно легла и погружалась в воду все глубже и глубже, пока та мягко не сомкнулась у нее над головой. Сквозь прозрачную янтарную пелену просвечивали солнечные лучи, дробились на сотни золотых искорок, и те плясали и зыбились в воде. Волны тихо покачивали Веронику в невесомости.

Но вот снова белый свет струится сквозь жалюзи, и она опять в холодной спальне. За окном запел дрозд. Вероника с трудом выбралась из постели и, пошатываясь, побрела в ванную. Вывернулась из ночной рубашки, встала под душ. Мыться сил не было, она просто стояла под струями воды, как под дождем. Потом ноги подкосились, она села, привалившись спиной к кафелю и уронив голову на колени, а вода все лилась и лилась. Вероника сидела так до тех пор, пока горячая вода не иссякла, сменившись холодной, от которой закоченели плечи. Тогда она медленно поднялась, вытерлась и вернулась в спальню. Так же медленно перестелила кровать, устала, запыхалась, и, когда улеглась, ей показалось, что стены комнаты пульсируют в такт биению сердца. Снова закрыла глаза.

Отец Вероники стоял подле какого-то дома. Дом этот Вероника видела впервые, но отчего-то чуяла, что он должен быть ей знаком. Отец с улыбкой помахал ей, она хотела ответить тем же, но их разделяли потоки машин. Она встала на цыпочки, изогнулась, вытянула шею, пытаясь увидеть отца поверх транспорта. Он то и дело мелькал в просветах между машинами, но каждый раз, казалось, отдалялся. Вероника хотела крикнуть: «Подожди, не исчезай», но ее голос потонул в городском шуме. Тогда она ринулась наперерез машинам на ту сторону улицы, к отцу. Вокруг ревели и сигналили автобусы, автомобили, трамваи, мотоциклы; она замешкалась и очутилась в сплошной гуще транспорта. Мне никогда не перебраться на ту сторону, поняла Вероника, и на нее нахлынула такая тоска и одиночество, что даже шум отступил. Она стояла, будто на острове тишины в бурном море мчащегося железа, но поток обтекал ее, не задевая.

Что за звук? Ей послышалось во сне? Она стояла на четвереньках и колотила ладонями по плотному черному прибрежному песку. Пыталась заговорить, но рыдания душили ее, и чем горше она рыдала, тем сильнее била о песок — ладони горели. А потом Вероника вновь очнулась в постели; кисть у нее застряла между матрасом и изголовьем, а стук… Это стучали в дверь.


Если бы не засохшие блины, крошечная баночка и голубой термос, которые поджидали Веронику на кухонном столе следующим утром, она решила бы, что соседка примерещилась ей в лихорадке. А тогда Вероника отворила и увидела соседку — та напряженно и смущенно топталась на пороге, нерешительно заглядывая внутрь. В лицо Вероники соседка смотрела едва ли миг-другой — поздоровавшись и кивнув, перевела взгляд куда-то ей за плечо. И заговорила она с явным трудом, колеблясь, будто давно молчала и отвыкла от звука собственного голоса, так что теперь вслушивалась в каждое слово, прежде чем выдавить следующее. Пообещала, что скоро вернется, и поспешно ушла.

Вероника отправилась в ванную и погляделась в зеркало над раковиной. Собственное лицо показалось ей маленьким, словно издалека. Она медленно почистила зубы, расчесала спутанные волосы. Села на опущенную крышку унитаза и спрятала лицо в коленях, согнувшись пополам. Услышав, как отворилась входная дверь, Вероника туже затянула пояс халата и уткнулась носом в темно-красную ткань рукава.

На кухне хозяйничала соседка — растапливала плиту, стоя спиной к Веронике. Если старуха и заметила ее, то виду не подала. Вероника уселась за стол, рассматривая гостью. Просторный свитер зеленой шерсти, длинноватые серые брюки подвернуты на щиколотках, так что видна полоска бледной кожи в синих венах. Соседка отыскала сковороду, и в кухне запахло растопленным маслом. На столе уже стояла баночка варенья и старый поцарапанный голубой термос. Старуха жарила блины, и как только первый был готов, переложила его на тарелку и подала на стол. Она щедро намазала блинчик вареньем, потом свернула в трубочку вилкой. Не сводя глаз с Вероники, подтолкнула к ней тарелку. Молча. Вероника взяла блинчик прямо в руку и откусила маленький кусочек. Маслянистый, пышный, он оказался необычайно вкусным, да еще душистое земляничное варенье…

Старуха все так же молча вернулась к плите, но теперь время от времени оборачивалась и деревянной лопаткой показывала на блинчик: мол, ешь, ешь еще. Но она не упускала плиту из виду: ловко лила тесто на сковородку, караулила его с лопаткой на изготовку и точным движением сразу же переворачивала, как только блинчик поджаривался с одной стороны, а потом перекладывала готовый на тарелку. При этом она не произносила ни слова.

Молча соседка принесла две чашки и разлила чай из термоса. Чай оказался крепким до черноты и очень сладким. Наконец старуха погасила огонь в плите, вымыла сковородку под краном и уселась. К блинам она не притронулась. Правой рукой она нервно чертила круги по столешнице, а взгляд ее убегал к окну. Вскоре старуха поднялась, сняла со спинки стула кофту и уже вдела одну руку в рукав, но замерла и вдруг сказала:

— Если что понадобится, просто откройте окно спальни и позовите.

Натянула кофту и двинулась в прихожую. Уже на пороге, держась за дверную ручку, старуха, не оборачиваясь, добавила:

— Я буду поглядывать, как вы тут.

Вышла и мягко прикрыла за собой дверь.

Глава 4

Коль хочешь, руку свою ты вложи в мою![4]

Три дня растворились, как и не было их, растаяли в мареве горячечных видений. Ничего, кроме этих видений, Вероника не запомнила. Когда старуха ушла, Вероника поднялась прямиком в спальню и проспала до следующего утра. А наутро засохшие блины и термос были единственными осязаемыми доказательствами, что гостья и вправду навещала ее. Иначе Вероника сочла бы старуху за таинственный призрак, явившийся в череде прочих видений. Она ведь ничего не знала о гостье, которая постучалась в дом. Но теперь, когда Вероника смотрела в окно, дом напротив больше не казался необитаемым.

Остаток недели Вероника выздоравливала, понемногу пыталась писать. Но главным образом она просто сидела за столом и смотрела в окно, а мысли ее блуждали. В субботу она собралась на улицу, долго, с передышками одевалась. Пока что любое усилие, даже путь из кухни в спальню, давалось ей с трудом, и она обливалась потом. Но погода выдалась ясная, теплая, и Вероника решила, что надо прогуляться, хотя бы ненадолго — просто проветриться. А заодно вернуть соседке термос и поблагодарить за заботу.

Одевшись потеплее, она вышла на крыльцо. Казалось, она проболела месяца три. Щурясь от яркого весеннего солнца, Вероника зашагала через поле к соседнему дому. Кухонное окно у старухи было приотворено, и Вероника догадалась: соседка заметит ее издалека. Но отворила старуха не сразу. Хорошо, что я пришла не просто так, а по делу, подумала Вероника, и в доказательство протянула термос. Старуха даже не вышла на порог, а стояла в глубине прихожей, в полутьме, щурясь на гостью. Вероника поблагодарила за термос, похвалила земляничное варенье. Сказала какие-то общие фразы о погоде. Но хозяйка выслушала молча, кивнула и взяла термос. Вероника сделала над собой усилие и продолжала что-то напряженно лепетать, однако слова осыпались к ее ногам сухими листьями. Наконец Вероника объяснила: «Я сегодня впервые вышла на воздух после болезни». У нее и в мыслях не было приглашать старуху на прогулку, но слова сорвались с губ сами по себе: «Хотите, пройдемся вместе?» Вопрос повис в воздухе.

Старуха в ответ лишь покачала головой, но дверь не захлопнула и с места не двинулась. Вероника умолкла и обернулась туда, где простиралось поле. На нее вдруг нахлынули острое одиночество и горькое разочарование. Между ней и старухой повисло неуверенное молчание. Но потом старуха взглянула Веронике в лицо и как-то подобралась, видимо приняв решение.

— Погодите, я сейчас, — произнесла она и кивнула гостье на некрашеную деревянную скамейку у крыльца. Потом скрылась в доме, притворив дверь. Вероника послушно села в тени. Она слышала, как старуха ходит по дому, потом — стук: затворили кухонное окно. Вскоре соседка появилась на крыльце — в поношенной кофте поверх клетчатой мужской рубашки, вельветовых брюках и обрезанных резиновых сапогах.

Они отправились вниз по склону холма. Астрид шла, слегка сутулясь и сложив руки за спиной. Черные ее сапоги на ходу с шелестом шаркали подошвами по земле. Веронике вдруг припомнились весенние деньки ее детства, — как легко было впервые шагать в летней обуви после зимы. Так легко, что казалось — того и гляди взлетишь. Но вот перед ней шлепает старушка, подволакивая ноги в тяжелых резиновых сапогах, которые ей к тому же еще и велики и на каждом шагу вздымают мелкие облачка пыли на сухой дороге. Южный берег реки усеивали дикие анемоны, они же ветреницы, — голубые бутоны, признаки новой жизни, которые проклюнулись сквозь ковер почернелой прошлогодней листвы и жухлой травы.

Спустившись с холма, Астрид и Вероника свернули на проезжую дорогу и двинулись по обочине, впереди старуха, за ней — молодая женщина. Пересекли дорогу и зашагали по тропинке в лесок. Здесь снова можно было идти бок о бок, и Вероника поймала себя на том, что приноравливается к ритму шагов Астрид.

— Не устали? — спросила Астрид через плечо, не замедляя шага.

— Спасибо, все в порядке, — откликнулась Вероника, и они пошли дальше.

Комары еще не появились, так что можно было шагать не торопясь. А может быть, подумалось Веронике, Астрид нарочно замедлила шаг, чтобы я не устала. Здесь, в тени темных елей, было прохладно, и тропу лишь кое-где пересекали полосы солнечного света — там, где солнце пробиралось сквозь сплошную стену деревьев. Пройдя небольшой лесок, они снова очутились в поле, через которое была протоптана тропинка. Внезапно Астрид остановилась, а взгляд ее устремился на кучку новых домов, окруженных чахлыми саженцами деревьев.

Вероника проследила ее взгляд и подумала: «Странное место выбрали для построек — в открытом поле, на юру, вокруг непролазная грязь, да и вид отсюда так себе».

— Когда-то мой отец выращивал на этой земле лен, — сказала Астрид, по-прежнему глядя на кирпичные домики, которые тесно сбились в кучку, словно опасаясь неведомой угрозы. — А потом поле продали. Муж мой продал — муниципалитету.

Минуту-другую она постояла в молчании, потом резко развернулась и направилась по тропинке к реке, и теперь шагала быстрее. Вероника, слегка запыхавшись, следовала за ней. Некоторое время они шли вдоль реки, высматривая, где передохнуть. Наконец добрались до излучины, где берег, обращенный к югу, прогрело солнце, а деревья защищали это место от ветра. Астрид расстелила на траве свою кофту, а Вероника — куртку. Они сели, старуха сняла резиновые сапоги, вытянула бледные ноги с желтыми ногтями. Потом обе молча улеглись под лучами весеннего солнца.

Вероника смотрела в небо — там беззвучно летели чайки, одна, две… всего пять. Думать она ни о чем не думала — и в конце концов просто задремала. Астрид тронула ее за плечо. Вероника вскинулась. Старушка протягивала ей шоколадку, а сама, как и ее спутница, не сводила глаз с неба. Вероника отломила кусочек и вновь опустила веки. Солнце пригревало ее лицо, мысли блуждали.

— Меня зовут Астрид, — произнесла старуха. — Астрид Маттсон.

Вероника вздрогнула от неожиданности, повернулась и открыла глаза. Астрид все так же лежала на спине, зажмурившись и сложив руки на груди, словно для молитвы… или — в гробу.

— А вы — Вероника, — добавила она. — У нас тут секретов нет, все про всех всё знают. Или думают, что знают. А секреты свои надо охранять, и цена больно высока. — Она сощурилась на солнце. — Одиночество. Одиночеством расплачиваешься.

Над речной гладью реяли чайки, ныряя и взмывая, точно марионетки, которых дергают за веревочки.

Астрид повернула голову, и Вероника впервые заметила, какие синие у старухи глаза. Васильковые. С ее сединой и пергаментной бледностью затворницы они казались особенно яркими.

Вероника села, положив подбородок на колени и обхватив ноги. Она смотрела на реку, над которой чайки продолжали свой причудливый танец.

— Поймите меня правильно, — произнесла Астрид, — я ваши секреты не выведываю. В чужую жизнь нос не сую, мне до нее дела нет.

Она вновь отвернулась.

Рука Вероники соскользнула на траву, погладила жухлые стебли. Пальцы сомкнулись на маленьком плоском камушке. Вероника кинула его в воду. Камушек полетел по дуге, вспугнул чаек — те с пронзительными воплями взмыли ввысь; затем он с легким всплеском плюхнулся в воду.

— Я в этой деревне всю жизнь прожила, — скрипуче проговорила Астрид. — И почитай всю жизнь в одиночестве.

Вероника скосила глаза на старуху, но лицо Астрид оставалось бесстрастным.

— Старая я уже, — не открывая глаз, продолжала Астрид, — скоро восемьдесят будет. И с каждым днем время будто все медленнее идет. Любой день теперь длиннее прожитой жизни. А уж пока зима пройдет и весна наступит — так целая вечность.

Швырнув новый камушек, Вероника промазала — он попал не в воду, а в прибрежный куст. Речная гладь, легкое движение воды приковывали взгляд и не отпускали.

— И пока тянулось это бесконечное время, я сидела дома одна. Ждала. Хранила свои секреты. — Старуха приподнялась, перекатилась на бок, оперлась на руки, и только тогда ей удалось сесть. — Теперь я мастерица хранить секреты и великий знаток одиночества. Но сейчас… — Она осеклась, и вновь наступило молчание.

— Когда-то мы ходили сюда с мамой, — вдруг сказала Астрид. — Всегда делали тут привал по дороге с озера. Вот странно, уже семьдесят лет прошло, а я вижу маму так же ясно, как вас. Будто и не было этих лет, будто время не имеет значения. У меня в голове воспоминания не по важности выстраиваются, а как-то по-другому. Уж точно не по порядку. Да еще и пустячные случаи помню четче некуда, а целые годы будто в тумане растаяли. — Слегка пожав плечами, Астрид глянула на Веронику и нерешительно, смущенно улыбнулась уголком губ. И даже слегка покраснела. — Сама не знаю, зачем я вам это рассказываю.

— А я боюсь забыть самые важные события, самые драгоценные воспоминания, — пристально глядя на реку, отозвалась Вероника. — Со мной ведь такое уже случалось. Маму я совсем не помню. Может, я когда-то нарочно отогнала их, чтобы было не так мучительно жить. Ведь если бы я помнила маму, я бы прежде всего помнила и то, что она меня бросила. С такими воспоминаниями жить невыносимо. А так — забыла и не больно.

— Я бы без своих воспоминаний и жить-то не смогла, — призналась в ответ Астрид.

Вероника наморщила лоб и глянула на старуху.

— Да, кажется, придется мне все вспомнить, — медленно проговорила она. — Придется вытаскивать из забвения каждый день прошлого, один за другим, и чтобы ни один не пропал. Но как же это тяжко!

— Сейчас я расскажу вам о своей матери, — сказала старуха. — Об одном дне, который помнится мне, как будто вчера. И даже живее.

Глава 5

И воздвигну я башню под самое небо,
одиночеством нареку…[5]

АСТРИД

То было в самом начале июня, и день выдался вроде сегодняшнего. Мы с мамой вдвоем отправились на озеро, шли вдоль берега. Вокруг было безлюдно. Мы брели по щиколотку в холодной воде, плескались, прыгали. Мы смеялись. Когда мама смеялась, по щекам у нее катились слезы. Меня эти слезы неизменно пугали, но мама замечала мой испуг и говаривала: «Не пугайся, малышка, не пугайся, Астрид, я просто смеюсь». И утирала слезы, как ребенок — обоими кулаками. Дома она никогда не смеялась, я ни разу не слышала. Только когда мы уходили подальше от дома вдвоем.

В тот день мы гонялись друг за другом по мелководью и хохотали. Издалека, с безопасного расстояния, за нами наблюдала утка с выводком утят. Наконец мы запыхались и сели на песок. Подол маминой зеленой юбки потемнел от воды. Она выжала его, приоткрыв босые белые ноги. Волосы у нее рассыпались по плечам и груди, поэтому, расправив юбку, она закрутила их на затылке да так и замерла. Потом она некоторое время сидела неподвижно и смотрела на озеро. Затем привлекла меня к себе. Мама гладила меня по голове, а я заглянула ей в лицо, в зеленые глаза. Мама крепко прижала меня к груди.

— Запомни все это, Астрид, маленькая моя, — сказала она. — Всегда помни, как сверкает солнце на воде. И синеву неба. И как мама-утка заботится об утятах. И как я люблю тебя.

В тот миг я почему-то поняла, что этот день больше никогда не повторится. Что мы никогда не будем так сидеть в обнимку.

На обратном пути мы проехали на велосипеде мимо этой излучины. Я сидела на багажнике, обхватив маму за талию, прижавшись к ее теплой спине. Мамины длинные медно-рыжие волосы снова распустились на ветру и щекотали мне лицо, и я ощущала, как движется ее спина. Туфли мы сложили в корзинку на руле, и мама всю дорогу твердила мне: «Держи ноги пошире, Астрид, осторожнее, не то колесом заденет!» — и то и дело оглядывалась через плечо. Небо сияло чистейшей синевой, а от картофельных полей по сторонам дороги сильно пахло взрыхленной землей. Такой счастливый получился день, но я уткнулась носом в мамину спину и едва не плакала.

Позже, днем, мама спустилась из спальни, одетая на выход, с волосами, упрятанными под шляпку. Вошла на кухню, подхватила меня на руки, прижалась лицом к моей шее. Я чувствовала, как шевелятся ее губы, но слов было не разобрать. Через мамино плечо я видела окно и горшок с восковым деревом, в гроздьях розовых цветов. Потом я всю свою жизнь держала восковое дерево на прежнем месте, на кухонном подоконнике, и каждое лето, когда оно расцветает, аромат цветов напоминает мне тот день, когда мама уехала. Я сидела на окне, прижав нос к стеклу, и смотрела, как мама, натянув перчатки, садится в коляску господина Ларссона. Видела, как он хлестнул лошадей, и коляска покатилась по дороге прочь от нашего дома. Мама даже не обернулась помахать на прощание. Кажется, она закрывала лицо руками.

…Потом ее нашли в маленькой стокгольмской гостинице. Она легла на голый пол у окна, чтобы не запачкать ковер, и вскрыла себе вены за запястьях. Пролежала она там три дня. Погода была теплая, поэтому лужа крови, растекшейся вокруг ее тела, подсохла, и, чтобы оторвать тело от пола, пришлось отмачивать юбки водой. Ей было двадцать семь лет, а мне шесть.

В тот вечер, после маминого отъезда, я лежала в постели — было еще светло, стояли белые ночи. В открытое окно врывался летний ветерок, теребил шнур от жалюзи, и тот постукивал о подоконник, глуховато и безо всякого ритма. Какую печаль и одиночество навевал этот звук! Туки-тук… туки-тук… Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и крепко обняла ее, и тут пальцы мои наткнулись на кулон. Вернее, то был овальный золотой медальончик с короткой цепочкой, который мама всегда носила на шее. Внутри оказался ее локон. Я сидела на постели, перебирая в пальцах шелковистую прядку, водя ею по щеке, а ветер все колыхал жалюзи и постукивал шнуром. Туки-тук, туки-тук… В ту ночь чутье мне подсказало, что я потеряла маму навсегда, хотя о ее участи узнала лишь много лет спустя. Я осознала утрату в тот миг на озере, когда мама взглянула на меня. Я уже все знала, когда смотрела, как она спускается из спальни. И когда она закрыла лицо руками, уезжая от меня в коляске. Я поняла, что отныне всегда и неизбежно буду одинока и придется как-то с этим жить.

Наверно, именно тогда я и слилась в единое целое с этим домом. Он стал моей кожей, моим панцирем, моей крепостью. Он слышал и видел все мои секреты.

Как и мои родители, я была единственным ребенком в семье. Когда я потеряла маму, то осталась вдвоем с отцом. Когда-то я отчаянно тосковала по большой семье, с братьями, сестрами, кузенами и кузинами, тетушками, дядюшками. Но теперь я довольна, что из семьи больше никого не осталось — только дом и я.

Не знаю, вложил ли мой дед душу в постройку этого дома, но хочется верить, что да. Я стараюсь думать, что он построил этот замечательный дом из любви к единственному сыну, потому что хотел подарить ему чудесный вид на окрестные просторы, и душистые луга, усыпанные цветами, и плодородные поля, на которых росли картофель и васильки, и густые леса, дарившие запасы дров на зиму. Да, мне хочется верить, что дом дед выстроил из любви. Деда я совсем и не знала, он умер до моего рождения. И мне неведомо, огорчила бы его участь, постигшая этот дом, его подарок. Расстроился бы дед, узнав, что его единственный сын не стал фермером и не любил землю и что деньги утекали из его изнеженных рук, точно вода? Огорчило бы деда, что его единственной внучке остался лишь ветшающий дом? Мне-то кажется, что все идет своим чередом, иссякает, движется к концу, и это правильно.

Но когда и где было начало, исток? Все эти годы, лелея память о маме, я, кажется, считала истоком тот летний день и ее прощальный взгляд, то, как она уселась в коляску, не обернувшись. Да, тот день положил конец всему хорошему, что я знала, тот день оборвал саму жизнь. В тот день началось мое вековечное одиночество. А теперь я размышляю, ворошу прошлое и думаю — а вдруг никаких этих поворотных вех и рубежей нет? Начала и концы — нечто неопределенное, зыбкое, они сдвигаются и переплетаются, и в этих длинных цепочках событий какие-то звенья обретают значение и важность, а другие — мимолетны и тают, испаряясь из памяти, но на самом деле все они одинаково весомы. И то, что кажется решающим мгновением, — всего лишь звено, соединяющее прошлое и будущее.

Глава 6

Боль не желает быть одна,
Товарок себе ищет…[6]

Астрид затихла столь же внезапно, как и заговорила, и они обе вновь молчали в неподвижности — старуха лежала на спине, а Вероника сидела, обхватив колени, и смотрела на реку. Вероника не знала, бодрствует Астрид или спит. Глаза закрыты, грудь мерно вздымается в такт дыханию, руки все так же сложены крест-накрест. Наконец разморило и Веронику, она прилегла, зажмурилась и задремала. Она сама не поняла, сколько проспала, а потом резко пробудилась и увидела, что Астрид стоит у самой кромки реки, сцепив руки за спиной, и смотрит на воду. На поляну уже наползла тень, солнце ушло. Вероника поднялась, застегнула куртку, стряхнув с нее прилипшие листья и травинки, и, не сговариваясь, они с Астрид двинулись в обратный путь. Они вновь шли молча, и каждая размышляла о своем. Вот свернули на проселочную дорогу, миновали местную лавку. Вероника спросила:

— Вам ничего не надо купить?

Астрид покачала головой, и они зашагали дальше.

Вероника вернулась домой, когда уже пробило три. Странно, но после прогулки она не устала, как опасалась, а, наоборот, удивительным образом взбодрилась — все чувства словно стали острее. Весь остаток дня Вероника просидела за работой, читала, делала выписки. Так она проводила закат — солнце долго тянуло длинные свои лучи над полями и лесом и лишь потом неохотно ушло за горизонт. Вероника наскоро перекусила галетами с сыром и запила их вином. Там же, за столом, она и задремала, уронив голову на руки, — но ненадолго, вскоре проснулась и перебралась наверх, в спальню, где рухнула на кровать в чем была и забылась беспокойным сном. Туманные, обрывочные сновидения наслаивались друг на друга. В конце концов Вероника вернулась в кухню и некоторое время сидела, уставясь в окно. Серая ночная муть сгустилась, потом посветлела. Вот запели первые утренние птицы. С рассветом Вероника вновь принялась за работу.

Стоило ей оторваться от дела — и взгляд неизменно упирался в соседский дом. Тот смотрел на Веронику темными окнами сквозь белесую взвесь утреннего тумана.

Вдруг Вероника краем глаза уловила какое-то движение. Присмотрелась. В тусклом пасмурном свете Астрид медленно брела через поле прямо к Веронике. Она была одета как вчера и ковыляла неуверенно, словно опасаясь споткнуться и упасть. Вероника не шелохнулась, лишь наблюдала за ней, пока наконец на крыльце не раздались шаги гостьи и робкий, едва слышный стук в дверь: тук, тук — и тишина. Когда Вероника отперла, Астрид уже спустилась ступенькой ниже, будто передумала и намеревалась уйти. Но при виде хозяйки она поднялась обратно, нервно потирая руки.

— Может, захотите угоститься у меня кофе после обеда, — произнесла старуха. Она будто не решалась посмотреть Веронике в лицо и то и дело опускала взгляд в пол. — Я бы вафли спекла. — Астрид помолчала. — Они вроде блинов. — Снова молчание. — Но не совсем. — Тут Астрид опять подняла глаза, дернула плечом и неуверенно улыбнулась. — Мы, бывало, всегда пекли вафли на Марию Бебёдельсдаг на Благовещенье. Оно двадцать пятого марта. Уж не знаю почему, а только на Благовещенье все именно вафли пекли. — Помолчала. — И чего это я к вам с вафлями… не знаю. У вас, поди, своих дел полно. Может, в другой раз зайдете, — совсем тихо прибавила она.

Старуха попятилась, но Вероника шагнула вперед и тронула ее за руку.

— Я с удовольствием, — сказала она.

— Тогда в три часа вам удобно будет? — спросила Астрид и, дождавшись согласного кивка, побрела обратно, не оборачиваясь.

Было еще раннее утро, и на Веронику внезапно нахлынула усталость, так что она вернулась в постель.


Она купается в бассейне, совсем одна. На ней оранжевые надувные нарукавники, она распластала руки по воде и покачивается, точно поплавок — только голова над поверхностью. Ноги ее едва касаются голубых плиток на дне бассейна. Темно, но бассейн подсвечен лампочками, вделанными в бортик под водой. Вероника заглядывает под воду и видит свои ноги там, внизу, только они как чужие — колышутся и голубеют под светящейся водой. До нее доносятся голоса родителей, но их самих Веронике в темноте не видно. Они явно ссорятся, и Вероника старается не заплакать. Налетает ветер. Она с ужасом понимает, что дно бассейна уходит из-под ног. Плавать она не умеет, и ей вообще запрещено лезть в воду без взрослых. Вероника тщетно загребает воду руками и брыкается, захлебывается, пытается закричать, позвать на помощь. Внезапно сильный порыв ветра вздымает голубую воду бассейна, и над головой у Вероники вырастает гребень волны — прозрачная стена, она все выше, выше, выше… И вот, когда волна уже грозила обрушиться, Вероника наконец нащупала ногами дно. Волна тотчас опала, и спокойная подсвеченная вода бассейна вновь принялась баюкать Веронику, маленький поплавок. Молодой тропический месяц висит в небе, голоса родителей больше не слышны, только пронзительный посвист цикад в темноте. Вероника откуда-то знает, что мама исчезла. Только отец — сидит в плетеном ротанговом кресле, курит и глядит перед собой. И еще она откуда-то знала, что сама во всем виновата.


Вероника проснулась и поначалу не поняла, где она. Во рту пересохло. Было уже за два часа дня, накрапывал дождик — мелкая морось сеялась с белого неба. Вероника поспешно приняла душ, оделась и уже на крыльце спохватилась, что нехорошо идти в гости к соседке с пустыми руками, тем более в первый раз. Она вернулась наверх и распахнула шкаф, где теснились ее сумки и коробки. Ведь она привезла несколько экземпляров своей книги «Один билет, в один конец, без багажа». Вот они, в коробке, так и не распакованы. Вероника вытащила книгу, нерешительно взвесила в руке. Потом торопливо сбежала вниз.

В кухне она отыскала ручку и надписала на титульном листе: «Моей соседке Астрид» — и поставила подпись. Не утерпела, перелистнула страницу, прочла первые строки: «Лодчонка слегка накренилась, когда ты столкнул ее на воду и забрался внутрь. Мы пустились в путь». Вероника отчетливо вспомнила, каких трудов ей стоило сочинить это, выплыть из мелких ручейков — рассказов и стихов — в открытое море романа. Да, но даже когда ее трепал шторм или, наоборот, паруса повисали от мертвого штиля, она все равно уверенно двигалась вперед, ибо знала, что у нее есть четкая цель. Сколько было трепета, радости, даже восторга! Конечно, и огорчений избежать не удалось, но все-таки творческих, созидательных. И теперь, держа в руке тонкую книжечку, Вероника с легкостью воскрешала в памяти весь ход работы. Но теперь она стала совсем иной, и мир вокруг необратимо изменился. С книгой в руке Вероника вышла из дома.

Астрид еще не успела отпереть, а Вероника уже почувствовала аромат свежих вафель. Они прошли в кухню. Старуха вновь захлопотала у дровяной плиты — перевернула вафельницу, уменьшила огонь. Стол сиял белизной свежей льняной скатерти, а на ней пестрел узором из розочек тонкий фарфор — две чашки с блюдцами. Подле каждой лежала изящная серебряная ложечка, вилка и аккуратно сложенная накрахмаленная салфетка. В серебряном подсвечнике горели три свечи. И какой же запущенной казалась остальная кухня — выцветшие занавески, потертые деревянные стулья, голые полы. У Вероники защемило сердце, так тронуло ее это приглашение — не в гости даже, а словно на ритуальную трапезу.

Астрид закрыла духовку и поставила блюдо с вафлями на стол. И вот Вероника и Астрид сидят друг напротив друга за празднично накрытым столом, и ни одна не решается приступить к еде.

— Сервиз это мамин, — наконец вымолвила Астрид, приподнимая чашку над блюдечком. — Нашла в кладовке после смерти отца. Наверно, убрал с глаз долой, когда мамы не стало. Я никогда им не пользовалась — он у меня так и лежал в коробке, только иной раз достану чашку или блюдце, в руках подержу да и уберу обратно. — Кончиком пальца Астрид бережно обвела тонкую ручку. — Вот поглядите на свет — фарфор тонкий, будто яичная скорлупа, прямо просвечивает.

Она подвинула к Веронике блюдо со свежими вафлями, вазочку с вареньем, и гостья принялась за вафли, а Астрид тем временем разлила кофе.

— Я вам кое-что принесла. — Вероника подтолкнула к Астрид свою книгу. — Похоже, она для меня все равно что для вас мамин фарфор. Мне тоже кажется, что она хрупкая и с ней надо поосторожнее.

Астрид погладила обложку, но открывать книгу не спешила — однако ладонь ее так и осталась лежать на обложке.

— И еще мне кажется, будто я написала ее давным-давно, — продолжала Вероника. — Может, то же самое бывает, когда родишь ребенка. Он твой и в то же время он сам по себе, не часть тебя. Как только он появляется на свет, у него начинается своя, отдельная жизнь. Ты нужна, чтобы присматривать за ним, беречь, нянчить, защищать, ты страдаешь вместе с ним и переживаешь за него, но потом… В конце концов приходится отпустить его на волю. Отстраниться — и пусть идет своей дорогой, сам. А тебе остается лишь надеяться, что судьба будет к нему благосклонна.

Астрид пристально смотрела на Веронику, будто впитывая ее слова.

— Да, — отозвалась она наконец. — Даже самое драгоценное нужно выпускать из рук, отпускать на волю. — Ладонь ее все так же лежала на обложке книги. — Что толку держать ценности в кладовке, в коробке?

Взгляд Астрид затуманился, губы зашевелились, но слов Вероника не разобрала. Потом Астрид все-таки открыла книгу, прочла надпись, ведя пальцами по строчкам. Вероника заговорила, и Астрид вскинула на нее глаза.

— Думаю, я написала эту книгу из желания понять, что такое путешествие. Что толкает людей в путь. Как меняются путешественники, как влияет на них дорога. И что отделяет путешествующих от тех, кто остается дома. Сама я путешествую всю жизнь. Отец у меня дипломат, и, с тех пор как мама от нас уехала, он работал на разных должностях в других странах. Отчасти чтобы мне жилось как можно лучше, наверно. Здесь, в Швеции, было бы труднее. За мной присматривали няни — женщины из местных, студентки, искавшие работу за жилье. Но я всегда ездила с отцом.

Астрид сходила за кофейником и предложила Веронике подлить кофе. Потом уселась и откинулась на спинку стула.

— Смотрю на мамины чашки и думаю, как много лет миновало, — сказала она. — Представляю, с какой любовью их покупали и дарили, с каким трепетом распаковывали. А потом бережно поставили в кладовку и никогда больше из них не пили. Так они и простояли там всю жизнь зря. Столько времени впустую. — Астрид подняла голову, и потрясенная Вероника увидела у нее на глазах слезы. Астрид, кажется, смутилась и поспешно захлопотала у плиты, разжигая потухший огонь, подкладывая дрова. Она дождалась, пока пламя разгорится как следует, и только тогда закрыла духовку.

— Впустую, — повторила она, не поворачиваясь к Веронике. — Понапрасну, совсем понапрасну. Но ведь попади хрупкое в грубые или неумелые руки, что станется? Кому-то и книга лишь кипа бумаги, растопка для очага… или там годится для мытья окон. А костяной фарфор не толще скорлупы… — Она помолчала, затворила приоткрытое окно. — По крайней мере он цел и невредим. Сервиз все еще тут, и, может, в один прекрасный день его кто-то распакует — бережно, как когда-то мама. И сервиз пойдет в дело, и обращаться с ним будут бережно.

Старуха вернулась в кресло и снова взялась за книгу.

— Так много лет… и все в этом самом доме. — Помолчала. — А знаете, я ведь из деревни и выезжала-то всего раз. За все восемьдесят с лишком лет. И тем не менее меня мало что удерживало.

Глава 7

Под сводом небесным петляет тропа,
и я по тропе той иду…[7]

АСТРИД

Когда-то я, бывало, мечтала о большом мире. Нет, не о том, чтобы уехать из дому, не о бегстве, а просто смотрела вот в это самое окно, и даже деревня там, у подножия холма, казалась мне иным миром. А дальше, за полями и горами, простирались еще неведомые миры. Я подолгу смотрела, как течет река, и гадала, куда же она ведет.

В тот январский день, когда я отправилась к дедушке, маминому отцу, стоял лютый мороз. Занятия в школе отменили, учительница заболела, да и многие ученики тоже. Я пыталась понять, зачем папа отсылает меня прочь из дому. Может, он боялся за себя. А может, за меня. Вернее, не за меня саму, а за меня как за ребенка, звено, что связывает его с будущим. Ведь в ту зиму несколько детей умерло.

Я знала, что дедушка живет в Стокгольме, но после маминой смерти мы с ее родней не виделись и не знались. Бабушку и дедушку я совсем не помнила, но знала, что бабушка умерла вскоре после мамы. Так что слово «дедушка» для меня ничего не обозначало — за ним маячила какая-то безликая фигура. Я знала, что Стокгольм — столица Швеции, но каков он, этот город, понятия не имела.

Дети ведь выстраивают свой мир из обрывков. Они себе не хозяева, за них все решают взрослые и не считают нужным объяснять детям логику этих решений. Так что в детстве мы все живем в мире, собранном из разрозненных кусочков. Мы пытаемся как-то увязать их, понять, чем они связаны между собой, но делаем это скорее подсознательно. И, думаю, продолжаем соединять эти лоскутки всю свою жизнь.

А тогда я ужасно испугалась, что меня отсылают в Стокгольм, — как, за что, почему, этого я не понимала. Но отцовское решение приняла беспрекословно. «Ты едешь ненадолго, вот увидишь, тебе понравится», — утешала меня Анна, наша работница, которой и поручили доставить меня к деду. Так я пустилась в путь к дальнейшему одиночеству.

На стокгольмском вокзале нас встречал дед — одинокая фигура высилась на платформе и напугала меня еще сильнее. Не снимая перчатки, дед сунул Анне десятикроновую купюру, и девушка поспешно засеменила на противоположную платформу — в обратную дорогу. Дед даже не наклонился ко мне и смотрел на меня с высоты своего роста. И мне казалось, что в тот миг в мире только и остались что он да я, а больше ни единой живой души вокруг. Я рассматривала его вытянутое лицо, иней на бороде и усах, но дед молчал, и даже глаза его ничего мне не говорили. Все так же молча он взял мой саквояж и повел меня за собой по платформе в стеклянном свете зимнего дня.

Дед жил на Дроттниггатан[8], и туда мы так и дошли в полнейшем молчании. Я впервые увидела высокие каменные дома, трамваи, уличные фонари, мощеные улицы — все это было мне в диковинку. Но дед даже ничего не объяснял и не показывал, лишь молча шагал впереди, и я еле поспевала за ним. Он был высоченный, длинное черное пальто развевалось и хлопало, как флаг на ветру. Я запыхалась и все убыстряла шаг, почти бежала, хватая ртом ледяной воздух.

В доме у деда имелся лифт, и когда дед захлопнул тяжелую дверь кабины, я очутилась наедине с ним в тесноте — и заплакала. Лифт, поскрипывая и скрежеща, полз вверх. Дед до меня даже не дотронулся, но, когда кабина остановилась и мы вышли на лестничную площадку, он молча протянул мне носовой платок с монограммой.

Дедова квартира оказалась просторной, с высокими потолками и темными извилистыми коридорами, которые вели в скупо освещенные комнаты. Снаружи до меня все еще доносился непривычный уличный шум — городской шум. В прихожей нас встретила полная женщина в переднике, она сначала взяла у деда шляпу и пальто и лишь потом занялась мной. Она присела на корточки, так что лица наши оказались вровень. Расстегнула мне пальто, развязала ленты на моей шляпке.

— Значит, ты и есть маленькая Астрид, — сказала она, рассматривая меня сквозь очки. Из-за толстых стекол ее голубые глаза казались огромными. Она легонько и нестрашно взяла меня за подбородок. Пахло от нее мылом.

— Меня зовут госпожа Асп. Пойдем, покажу твою комнату.

Она повела меня за собой, а сама несла мой саквояж. Я пошла следом. Передо мной колыхались под черным платьем спина и зад, будто ходила ходуном черная гладь воды. И покачивались завязки передника. Волнистые седые волосы госпожа Асп носила свободным узлом на затылке. Она, наверно, совсем старая, такая же старая, как дедушка, подумала я.

Не знаю, как долго пробыла я в Стокгольме — теперь и не припомнить. Полтора месяца или два? В первый вечер я долго не могла уснуть, лежала и рассматривала отсветы уличных огней на потолке. Согреться не получалось, накрахмаленные простыни леденили, темно-красное одеяло давило на меня своей тяжестью. Из соседней комнаты приглушенно доносилась музыка. Никто даже не подумал утешить и приласкать меня — ни дед, ни экономка. Никто не объяснил, отчего и зачем меня привезли и когда отпустят домой. А вдруг отец отдал меня деду на веки вечные?

Деда я почти не видела; меня полностью предоставили самой себе, и я целыми днями бродила по натертым скрипучим паркетам этой просторной квартиры, заложив руки за спину. Десятилетней девочке нужно было научиться как-то жить в этом зыбком сумеречном мире без начала и конца, в одиночестве.

Большую часть времени у меня занимали библиотека и пианино. Дедова библиотека пахла сухой бумагой и тишиной; за стеклянными дверцами книжных шкафов вдоль стен рядами теснились книги. Целые полки отведены были книгам с непонятными заглавиями или неведомыми письменами на корешках. Шкафы запирались на ключ, поэтому порыться на полках я все равно не могла, но на столе у окна и на маленьком столике рядом с креслом всегда обнаруживалось вдоволь книг, порой даже раскрытых. Я садилась на краешек стула или кресла и медленно листала страницы, и непременно закладывала пальцем то место, на котором книга была раскрыта дедом.

Со стола и стен на меня глядели фотографии в рамках — по большей части то были портреты моих мамы и бабушки. Самый большой мамин портрет, в серебряной рамке, стоял посреди дедова письменного стола. Она глядела в объектив вполоборота, через плечо, и улыбалась мне. Волосы ее струились по спине и плечам, лишь на затылке подобранные заколкой. Какой же счастливой она казалась на этом портрете! Я брала тяжелую рамку и близко-близко подносила к лицу, едва не утыкаясь носом в стекло, — и всматривалась в мамины глаза.

Прочие мамины фотографии были поменьше. Вон она верхом на лошади. Вот — с охапкой цветов, в квадратной академической шапочке. Вот — перед мольбертом, с кистью и палитрой, в свободной блузе художника. Рука об руку с родителями, и все трое улыбаются из-под широкополых шляп. Но ни одной фотографии со мной или с моим отцом я не нашла.

Пианино стояло в гостиной. Госпожа Асп тщательно протирала его от пыли и полировала, но, сколько мне помнится, на нем ни разу никто не играл. Я подкрадывалась к пианино, садилась на табурет и тихонько выстукивала по крышке выдуманные песенки. Как-то раз отвлеклась от этого занятия и увидела, что в дверях гостиной стоит дед и пристально наблюдает за мной. Я замерла, но он молча развернулся и ушел.

Иногда госпожа Асп брала меня с собой за покупками. Мы ходили на рынок к мяснику или в рыбный ряд.

— Хорошо бы купить ветчины, — вздохнула как-то экономка. — Какой уж гороховый суп без ветчины, так, одно название…

— А почему нам не купить ветчины? — удивилась я.

— Э-э… да вот никак. — Помедлив, она добавила: — Твой дед ни за что не дозволяет.

Однажды мы сели в трамвай и поехали в Старый город и к королевскому дворцу, посмотреть на торжественную смену гвардейского караула. Стоял мороз, поэтому, когда мы вернулись домой, госпожа Асп посадила меня ногами в тазик с горячей водой, а сама тем временем сварила мне горячий шоколад. По субботам у экономки был выходной, и суббот я боялась: в пятницу госпожа Асп варила суп на завтра и ставила его в кладовке. В субботу с утра дед уходил и оставлял меня одну. Я и так-то почти все время сидела взаперти в дедовой квартире, но по субботам одиночество ощущалось особенно остро. Отец ни разу не поинтересовался, как я поживаю, не прислал весточки, и постепенно я стала забывать деревню и наш дом.

Как-то раз я собиралась спать и случайно услышала голоса деда и госпожи Асп в прихожей.

— Нехорошо, что она целыми днями сидит тут одна-одинешенька, — говорила госпожа Асп. — Девочка-то хорошая, послушная… Нет, не годится ей одной сидеть.

После некоторого молчания дед ответил:

— Я не просил ее сюда привозить. Она вылитый отец, мне тяжело ее видеть.

— Она всего-навсего дитя малое, и к тому же ваша внучка, — урезонила его госпожа Асп.

Что ответил дед, я не разобрала, услышала лишь, как захлопнулась дверь в его кабинет.

В день, когда меня повезли обратно, лил дождь. Госпожа Асп проводила меня на вокзал. За какие-нибудь сутки наступила оттепель, и теперь с крыш и карнизов с грохотом рушились сосульки и лед. Повсюду белели объявления, призывавшие пешеходов к осторожности, а местами тротуары были огорожены, так что приходилось шлепать по мостовой, прямо по бурливым ручейкам талой воды. На вокзале госпожа Асп зашла со мной в вагон и уложила мой саквояж на багажную полку. Потом крепко обняла и расцеловала меня. Ее твердые холодные очки уперлись мне в щеку.

— До свидания, милочка. Ты не думай, будто дедушка тебя не любит. Ни в коем случае такого не думай. Он просто… — Она осеклась, покопалась в хозяйственной сумке и вытащила бумажный кулек. — Вот тебе гостинцев в дорогу.

Она погладила меня холодной рукой по щеке, натянула перчатку и вышла из вагона. На прощание помахала мне и пошла прочь, а я смотрела ей вслед, пока она не скрылась в толпе.

Потом, вернувшись домой, я не раз спрашивала себя, а не приснилось ли мне все это — Стокгольм, дедова квартира, госпожа Асп? У меня ничего не осталось на память о них, ездила я одна, не с кем было и поделиться этими воспоминаниями. Здесь, дома, в деревне, я погляделась в зеркало и удивилась, что во мне ничего не изменилось. Я была прежней — и дом с деревней тоже. Я вновь очутилась на своем привычном месте.

С тех пор я ни разу не покидала деревню. Может, в это верится с трудом, но я даже в Борлёнг и то не выезжала, и в Фалун, и в Лександ тоже. Я понятия не имею, что за мир лежит за лесами и горами. И куда течет наша река.

Глава 8

Поди, присядь ко мне, печалью поделюсь,
секретами своими будем мы меняться[9].

Вероника осторожно поставила чашку на стол — тонкий фарфор внезапно показался ей особенно хрупким. Да и Астрид держала свою чашечку двумя руками, точно защищала.

— Позвольте, я покажу вам остальной дом, — предложила старуха, встала и поманила Веронику за собой. Из просторной кухни они вышли в прихожую. Астрид кивнула через плечо.

— Живу-то я там, в кухне и задней комнатке, — пояснила она. — А в гостиной даже не топлю и наверх почитай и не подымаюсь. Гостиная там. — Она указала на запертую дверь в конце коридора.

На второй этаж вела широкая лестница полукругом. На первой ступеньке Астрид задержалась и указала на еще одну закрытую дверь.

— Тут у отца был кабинет, а я теперь устроила кладовку.

На втором этаже дверей было пять. С широкой площадки второго этажа из больших окон виднелся из одного дом Вероники, а из другого — склон холма и дорога в деревню. Добрую часть лестничной площадки загромождал старый ткацкий станок; у правого окна — пара плетеных стульев и столик. Но первое, что бросалось в глаза, — это пестрые домотканые половики, устилавшие пол. Один, скатанный, был отодвинут под самый край крыши.

— Когда отец умер, я изрезала всю его одежду на лоскутья и принялась ткать половики, — призналась Астрид. — А когда мужа увезли в дом престарелых, взялась вот за этот. — Астрид повозила ногой по одному из половиков. — Мне приятно по ним ходить, приятно наступать на них.

Взяв Веронику за руку, хозяйка распахнула одну из дверей.

— Это когда-то была моя комната.

Полутьма, застоявшийся воздух, опущенные шторы.

— А потом, когда я вышла замуж, отец устроил тут себе спальню. Здесь он и умер.

Астрид метнула взгляд на узкую кровать, застеленную белым вышитым покрывалом.

— Я обнаружила его уже мертвым. С открытыми глазами. Я опустила ему веки и закрыла лицо простыней.

Астрид захлопнула дверь, а соседнюю и отпирать не стала, просто пояснила:

— Тут была вторая спальня. Наверно, для гостей, хотя гостей у нас сроду не бывало. А вот тут ванная.

Они пересекли лестничную площадку, и Астрид остановилась, словно не решаясь надавить на дверную ручку.

— Вот там, дальше, просто маленькая спаленка. Я… — Она осеклась, не договорила и лишь кивнула на крайнюю дверь. — А тут большая хозяйская спальня.

Дверь распахнулась. Глазам Вероники предстала комната, заставленная потемневшей старинной мебелью. Широкая двуспальная кровать, письменный столик, стул, массивный гардероб. Воздух здесь был прохладный и ничем не пахнул. Точно в музее, подумала Вероника. Выставка, посвященная далекому прошлому.

— Раз в неделю я проветриваю комнаты, но в остальное время сюда не хожу, — сказала Астрид. Она прошла к окну, распахнула двери на балкон, который тянулся вдоль всего второго этажа. Они с Вероникой облокотились на перила. Внизу, в саду, тянули вверх корявые ветви яблони. Дальше расстилались поля, еще покрытые прошлогодней жухлой травой, а за ними виднелась деревня и на горизонте — холмы. Воздух был холоден и промозгл, и из долины поднимался легкий туман — будто наползала, колыхаясь, прозрачная серая дымка.

— Отсюда прекрасный вид, знаю. Но, представьте, он никогда не доставлял мне ни малейшей радости. — С этими словами Астрид вернулась в дом и, дождавшись Вероники, заперла балкон.

Позже, по дороге к себе домой, Вероника глубоко вдыхала холодный воздух. Весенняя трава только-только начала проклевываться, а почки на березах распустятся недели через две, не раньше, и все же в воздухе пахло зеленью и весной. Дни становились все длиннее, вечера — все светлее.


Оставалась неделя до Троицына дня. За утренним кофе Вероника написала пригласительную записку и опустила ее в почтовый ящик Астрид. Потом она спохватилась: да ведь старуха навряд ли проверяет почту! Вероника решила подождать денек-другой. В последнее время она часто видела Астрид: та копалась в крошечном садике по южную сторону дома — вскапывала землю, возилась с семенами. Вероника соседку не тревожила, просто жила своей обычной жизнью — с утра ходила гулять, а потом до самого вечера писала, засиживаясь допоздна, поскольку вечера делались все светлее.

На следующее утро Вероника заглянула в почтовый ящик. Записка исчезла. Но Астрид не дала знать о себе, и в саду Вероника ее в этот день не видела. Однако, проходя мимо по своим делам, заметила приоткрытое окно и решила: должно быть, старушка дома, заняла наблюдательный пост. И вдруг Вероника увидела, как прекрасны когда-то были и этот старый дом, и этот сад — ряд высоких берез, чьи бледно-фиолетовые почки уже набухли, готовясь распуститься, и плавный скат холма, обращенный к деревне. На западной стороне сада росло несколько черемух, а под ними — запущенная живая изгородь из сирени. Когда все это зацветет, будет очень красиво, подумала Вероника. А позади дома располагался маленький фруктовый сад, тоже заросший и неухоженный. Стволы яблонь покрывал серый лишайник, и лишь кое-где на голых ветках виднелись набухшие почки. Похоже, когда-то вдоль изгороди тянулись клумбы — Вероника заметила несколько нарциссов, пытавшихся пробиться сквозь поросль сорняков. Да ведь и мой сад тоже зарос, вдруг осенило Веронику. Потом она спросила себя: что значит «мой сад»? Ведь дом-то не ее, и сад тоже. Временами она спрашивала себя, как вообще очутилась здесь и что тут делает. В этой деревне. И в этом доме.

Целыми днями она перелистывала и освежала в памяти свои записи, что-то подправляла и добавляла. И каждый раз занятие это мгновенно затягивало ее, уносило в совершенно иной мир, который с каждым днем удивительным образом оживал, делался все яснее, будто течение времени придавало ему четкости.

Каждую ночь Веронике снился океанский пляж, но к утру она помнила свой сон какими-то крошечными обрывками. Однако воспоминание о нем сопровождало ее весь день.

Веронику поражало, что здесь, где ничто не связывает ее с прошлым, воспоминания сохраняют такую отчетливость и настолько реальны и полны жизни. Она наблюдала, как с каждым днем заброшенный соседский сад оживает и хорошеет, готовясь к лету, но перед ее внутренним взором снова и снова вставала и заслоняла все новозеландская растительность — вечнозеленые деревья похутукавы с красными цветами и новозеландский лен. Может быть, так и надо было — уехать от них так далеко, потому что издалека все покинутое видится отчетливее. Может быть, воспоминания и оживают на расстоянии. Но хотя Вероника и начала воскрешать прошлое, облечь его в слова пока еще не удавалось. Она просиживала за компьютером часами, и — безрезультатно. Задуманная книга упорно ускользала. С одной стороны, Веронику преследовали навязчивые воспоминания. С другой — она погрузилась в местную деревенскую жизнь. Это уже два мира, а третьим была книга, и вот получалось, что Вероника живет в трех мирах, тремя жизнями одновременно, но все они никак не связаны между собою.


Прошел еще день, и Вероника получила от соседки ответ — обнаружила его утром в своем почтовом ящике, хотя и не заметила, чтобы Астрид его туда клала. Конверт пожелтел от времени, полоска клея высохла, а почерк у Астрид хотя и оказался каллиграфический, все же было заметно, что она давно не бралась за перо и писала с трудом, да и слова, похоже, подбирала с трудом. Но главное — она ответила согласием.

«Милая Вероника, спасибо. Я так удивилась, когда обнаружила ваше письмо. Почта в моем ящике редкость, поэтому я отвыкла его проверять. Только представьте себе, как я обрадовалась: письмо, мне, лично, да еще приглашение. Конечно же, я его принимаю. От всей души».

Астрид согласилась прийти к Веронике на ужин.

Глава 9

Ничего, ничего не случилось в тот вечер,
но что-то произошло[10].

Поразмыслив, Вероника решила обойтись без мяса. Погода выдалась совсем летняя, и лучше уж приготовить что-нибудь легкое. Она съездила в соседнюю деревню и в тамошней маленькой приречной коптильне купила три форели горячего копчения. А в местной лавочке накануне появились упаковки молодой картошки, правда привозной и потому непомерно дорогой, но Вероника все равно купила.

Теперь все было готово. Вероника решила, что лучше накрыть в кухне, у окна — приятнее есть при мягком вечернем свете. В распахнутое окно вливался весенний воздух, полный звуков и запахов близкой ночи: сильнее запахли цветы, потянуло сыростью — на траву выпала роса. Умолкли дневные насекомые и завели свою песенку ночные. К запахам травы и цветов примешивались кухонные ароматы — петрушка томилась в кастрюльке с картошкой, исходившей паром, остро пахли нарезанный лимон и сыр. Вероника откупорила бутылку новозеландского шардоне и налила себе бокал. Она встала у окна в ожидании гостьи и отхлебнула вина — и знакомый терпкий вкус распустился на языке. Яблоко, грейпфрут, ананас, фейхоа, масло, трава… даже специалистам не удавалось найти точное определение вкусу этого вина. Вероника смотрела в окно. Поля и холмы все еще заливали солнечные лучи, но солнце уже клонилось к закату, и природа по-вечернему притихла. Вероника впивала эту вечернюю тишь. Потом закрыла окно, оставив лишь небольшую щелку. Стекло тотчас запотело, и по нему побежали капли. В кухне играла музыка — «Förklädd gud», «Неузнанный бог» Эрика Ларссона[11]. Внезапно Веронике показалось, что все ее чувства слились в единое целое. Вечерняя тишина, кухонные запахи, вкус вина, музыка. Вероника с удивлением поняла, что на душе у нее мир и покой — и благие предчувствия.

Отставив бокал, она занялась приготовлением майонеза. Мутовкой взбила в миске масло, горчицу и желтки, для удобства опершись коленом на табуретку. Руки ее мерно двигались, играла музыка. И вдруг, без всякого предупреждения, на Веронику нахлынуло, а вернее сказать, обрушилось воспоминание. Они с Джеймсом на кухне в доме его матери. Смеются. Джеймс взбивает майонез. Готовит для нее. Это было в той, иной жизни, которая оборвалась. Его загорелые руки двигались непринужденно, ловко и проворно, просто загляденье, а сам Джеймс в это время рассказывал Веронике о том, какое чудесное будущее их ждет. Вероника замерла, ее рука бессильно повисла, сжимая мутовку.

Тут-то и раздались на крыльце шаги соседки. Вероника отложила мутовку и пошла отворять. В неярком свете лампочки в прихожей она увидела, что на Астрид белая мужская рубашка, от которой лицо ее казалось еще бледнее. Астрид протянула Веронике бутылку с темно-красной жидкостью и две маленькие рюмки, держа их за тонкие ножки. Вероника приняла подарки и под локоть ввела гостью в дом, а дверь захлопнула ногой.

В кухне Астрид отказалась садиться, подошла к окну и, привычным жестом заложив руки за спину, стала рассматривать свой собственный дом. А Вероника тем временем рассматривала Астрид, ее поредевшие седые волосы, сутуловатую спину. Белая рубашка была ей так велика, что полностью скрывала фигуру — как и та клетчатая, в которой Астрид ходила на прогулку, она свисала чуть ли не до колен. Рукава Астрид закатала, и оказалось, что кисти у нее неожиданно изящные и тонкие. Великоваты ей были и темные толстые шерстяные носки (она разулась еще в прихожей). Штанины мешковатых брюк потемнели от росистой травы. Вероника спросила:

— Будете вино?

Астрид чуть вздрогнула, но бокал взяла — осторожно, двумя руками. Пила она медленно, прикрыв глаза. И хозяйка и гостья молчали, лишь музыка заполняла кухню.

Они устроились за столом друг напротив друга. От миски с горячей картошкой поднимался горячий пар, и сквозняк из окна сносил его в сторону. Ярко розовела на блюде форель, обложенная ломтиками лимона, а рядом белел майонез в особой чашке. Был тут и кнекебрёд, и, в маленькой корзинке, ломти ржаного каравая местной выпечки, и масло, и сыр — такой зрелый, что крошился. За ужином Вероника немного рассказала Астрид о Новой Зеландии и о своей книге.

— Мне казалось, что на этот раз я напишу историю любви, но теперь вижу — получается что-то иное, — призналась она. — Текст как будто ускользает из рук… или с монитора, он зажил своей жизнью. Мне уже кажется, что история будет совсем о другом.

Старуха слушала молча, не поднимая глаз от тарелки. Паузы между фразами Вероники сразу же заполняла музыка, и потому молчание никого не тяготило. Вдруг Астрид сказала:

— Я знаю, в деревне обо мне ходят разные пересуды… — Она кривовато усмехнулась. — Впору подивиться, как это деревенские находят, о чем еще про меня сплетничать. Но ведь находят. И не надоедает им. А ведь на самом деле они не знают обо мне того, из чего можно высосать настоящую сплетню. — Она повертела в пальцах бокал. — Уверена, вы слышали, что они прозвали меня ведьмой. Я не против. Может, они и правы. — Уголки ее рта снова дернулись в усмешке. — В последнее время я уж думаю, не сказать ли им всю правду — какое мне будет облегчение! Ну, правду не правду, а как я ее понимаю. — Астрид наконец-то глянула Веронике в лицо. — Но если я не расскажу, то кто же?

Вероника ничего не ответила, и ужин продолжился в молчании — лишь позвякивали приборы. Вероника откупорила вторую бутылку вина. Потом сменила диск — поставила песни на слова Эрика Акселя Карлфельдта. Постояла у проигрывателя, вслушиваясь в текст.

Ликом нежна, станом стройна,
По лугам Сьюгарби дева идет,
На ланитах ее роза цветет[12].

Послушав немного, Вероника вернулась за стол. Обычно бледное лицо Астрид разрумянилось, и Вероника вдруг подумала: да ведь в старушке сейчас проглядывает та девушка, которая с жадным любопытством глядела за окно и гадала, что лежит за горами и лесами. Вероника всматривалась в лицо Астрид, пытаясь отыскать следы былой красоты, погибших надежд на будущее. Она вспомнила, что в современной науке есть способы, позволяющие просчитать, каким станет лицо ребенка, когда он вырастет. Иногда к этим способам прибегали, чтобы составить фоторобот пропавших детей. А Вероника сейчас пыталась проделать нечто обратное — по старческому лицу реконструировать молодое.

Она отчего-то вспомнила, как в первые дни по приезде зашла в деревенскую лавку и как кассирша толковала про местную ведьму и непременно хотела показать Веронике черно-белую открытку. На той фотографии изображена была юная, прелестная белокурая девушка в национальном костюме. Застенчиво улыбаясь, она позировала на фоне деревянного забора.

— Вот она. Правда-правда. А ведь ни за что не поверишь! — бодро воскликнула кассирша.

Но теперь Веронике легко верилось в то, что Астрид и девушка на фотографии — одно лицо. Стоило лишь присмотреться. Глаза Астрид все еще сохранили яркую синеву, только вот смотрели на мир подозрительно и настороженно. То ли потому, что к старости у нее испортилось зрение, то ли еще почему, Астрид все время щурилась, будто не доверяла жизни. Зачесанные назад седые волосы открывали восковой лоб, и что-то в этом было тревожное — и младенческая уязвимость, и старческая хрупкость; казалось, под кожей явственно проступает череп. Веронике вспомнились толстые белокурые косы, которые у девушки с той фотокарточки спадали из-под чепца на грудь. Точеный нос, белоснежные зубы. Улыбка. А сейчас, в зыбком мерцании свечей, Вероника видела, что нос у Астрид длинный и тонкий, а по сторонам рта пролегли глубокие складки, да и губы привычно сжаты в ниточку, скрывая почти что беззубый рот. Неужели она была той белокурой девушкой, с улыбкой, исполненной надежд? Или и надежд-то особенных и не было никогда?

Музыка стихла. Астрид сидела неподвижно, облокотившись на стол. Перед ней стоял недопитый бокал. Теперь старуха смотрела в окно. Еле слышно, потихоньку, она замурлыкала себе под нос песенку про луга в Сьюгарби. Астрид закрыла глаза, и тотчас голос ее окреп и зазвучал увереннее. Вероника решила, что и слушать лучше с закрытыми глазами. Удивительно — говорила Астрид медленно, с запинкой, но песня лилась у нее свободно. Старуха допела до конца, и некоторое время царило молчание.

— Когда-то я любила петь, — произнесла Астрид. — Мама, бывало, пела мне, всякие песни, а я не понимала, о чем они, с детьми ведь часто так. Я просто слушала ее голос и запоминала звуки. Потом, позже, в школьные годы, я учила местные песни. Вот такую, к примеру. — И она негромко запела:

Ла-ли-ла-ли-ла-ли-ли,
Боже, солнышко зажги,
Над зелеными лугами,
Над дремучими лесами,
Чтобы девицы гуляли
И в лесах не заплутали
Летним днем,
Летним днем,
Не промокли под дождем[13].

Пока Вероника варила и разливала кофе, Астрид переставила на стол принесенную бутылку и рюмочки.

— Я уж давненько ее не собирала, — сказала она, кивнув на бутылку. — Дикую землянику. — Села, повертела в пальцах штопор. — Я ее посадила за домом лет шестьдесят назад. Принесла из лесу. Местные говорили — не приживется, мол. А у меня прижилась, я за грядкой хорошо ухаживала. Весной только снег стает, я сразу в сад, грядку расчищать. Потом летом за новыми отростками в лес ходила, в горшки их высаживала, а когда окрепнут — уже на грядку. И все лето за ними приглядывала. Дожидалась, пока ягоды поспеют, спелые они вкуснее всего. Маленькие, красные и пахнут так, что соберешь, а от рук потом долго еще земляникой веет. Я и варенье делала, и компоты, и вино. А иногда и такую вот наливку.

Она соскребла воск, которым была запечатана пробка, и откупорила бутылку. Сначала понюхала горлышко, потом разлила по рюмкам густо-алую жидкость.

— Я и забыла, что у меня осталась еще одна бутылка. Очень уж давно делала ликер, столько времени прошло. Думала, что и земляничная грядка давно погибла, а на днях поглядела — целехонька, только сорняками ее заглушило.

Подняв рюмку, Астрид продолжала:

— С секретами то же самое. И с воспоминаниями. Можно сколько угодно уверять себя, что они исчезли, но они никуда не делись, стоит лишь присмотреться. И извлечь их на свет божий.

Вероника разглядывала рюмку на просвет. Густая рубиновая жидкость таинственно алела, будто настоящее ведьмино зелье. А понюхать — и правда благоухает земляникой. Вероника сделала маленький глоток. Как сладко!

Так они сидели и смаковали земляничный ликер. Тихо наигрывала музыка. Астрид все смотрела в окно, туда, где виднелся за полем ее дом и где стелилась над травой белесая пелена тумана.

— Дикая земляника, — произнесла она, теребя ножку рюмки.

Глава 10

Иду по солнцу, стою на солнце,
И, кроме солнца, нет ничего[14].

АСТРИД

Далеко в холмах было одно заветное местечко, куда я часто ходила. Дорогу только я одна и знала, потому что в самую чащу леса даже и тропинки не вели. И вот в непролазном лесу вдруг открывалась прогалина — небольшая полянка, заросшая серебристой травой и дикой земляникой. Я набрела на нее, когда однажды осенью пошла по грибы, и с тех пор полянка стала моим тайным убежищем. Высокие ели словно охраняли ее, да и меня заодно. Иногда я проводила на полянке целый день — расстилала одеяло и лежала себе. Мне казалось, что я одна во всем мире и здесь меня никому не найти.

В год, когда мне исполнилось шестнадцать, лето пришло поздно. Но после Иванова дня совсем распогодилось, день за днем стояла теплынь, пригревало солнце. Я не задумывалась о будущем, и никто не наставлял меня, чем заняться по окончании школы. Жила как жилось, каждое утро спозаранку уходила потихоньку в свое лесное убежище и возвращалась, когда солнце уже пряталось за верхушки елей, а полянка погружалась в тень. Никто меня ни разу не хватился.

Но однажды на полянку вторгся чужой. Он собирал ягоды, стоя на коленях, и нанизывал их на стебель тимофеевки. Я увидела его еще из-за деревьев и замерла как вкопанная, прячась за еловым стволом. Хотя я изо всех сил старалась не шуметь и затаилась как мышка, чужак почувствовал мое присутствие — он поднялся с низкой ягод в руке, будто с ярко-красным ожерельем. Улыбнулся, развел руками, словно прося прощения. Всем своим видом он говорил: да, я вторгся незваным гостем и прошу прощения у законной владелицы этой поляны.

Лицо чужака показалось мне смутно знакомым. Как его зовут, я не знала, но вроде бы парень был из соседней деревни. Высокий, крепкий, явно привычный к тяжелому труду, конопатый, с волосами, выгоревшими на солнце едва ли не до белизны. Глаза у него оказались ясные, серые, с янтарными крапинками, но это я разглядела гораздо позже. А тогда он приветливо улыбнулся, и я, осмелев, выступила из-за елки на солнце. Повернулась к нему спиной, привычно расстелила на траве одеяло, уселась, натянула юбку до самых щиколоток и обхватила колени. Мгновение парень колебался, потом сел на траву — у самого краешка моего одеяла. Протянул мне низку ягод. Я медлила, но он кивнул, мол, угощайся, и ягоды придвинулись ближе, так что отказаться не получилось. Мы молчали. Я медленно стягивала ягоду за ягодой с травяного стебля и одну отправляла в рот, а другую отдавала ему.

С тех пор привычное желание забраться в свое убежище на поляну стало постепенно превращаться в желание увидеть нового знакомого. А может, поляна и парень слились для меня в единое целое.

Звали его Ларс, и был он на год старше меня. Путь до поляны у него выходил дальше, он ведь шел из соседней деревни, и, пока не убрали урожай, Ларс появлялся на поляне лишь изредка. Так что я не знала заранее, придет он или нет. По дороге я всегда останавливалась в одном и том же месте, на подходе к поляне — у гранитного валуна. Там я затаивала дыхание, сжимала кулаки и шептала: «Пусть он придет сегодня, пусть придет, пусть придет!» И лишь потом шла дальше. И если Ларс не являлся, я считала, что виновата — сделала что-то не то. Мне казалось, я должна заслужить такую радость, но не знала как. Полянка была все та же, но мне ее уже было мало — без Ларса она не приносила радости.

Как-то раз я пришла позже Ларса, а он уже сидел на траве, сложив ладони домиком и прикрывая что-то на земле. Я приблизилась и услышала, как у него под ладонями кто-то возится и попискивает. Присела рядом. Ларс слегка развел ладони. Я различила только комочек серого пуха.

— Совенок, — объяснил Ларс. — Прямо тут и нашел, должно, из гнезда выпал. — Он обвел взглядом окрестные деревья. — Ему на свету вредно, да и опасно без мамки. Мало ли ястреб утащит или лиса.

Мы молча рассматривали птенца, сблизив головы так, что едва не соприкасались лбами.

— Вроде не раненый. — Ларс бережно погладил пальцем серую пушистую головенку. — Напугался только. — Поднес птенца к лицу и подышал на него. — Положу-ка я его в тенек под елку, может, уцелеет до вечера, а там его мамка отыщет.

— Лучше убей, — сказала я и отвернулась от птенца. Села, положив голову на колени, и зажмурилась. — Убей прямо сейчас, — повторила я.

Глаз я не открывала, хотя и знала, что Ларс смотрит на меня.

— Да не отыщет его мать, ни за что не отыщет! — Под веками у меня закипели слезы, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться. — Очень тебя прошу, ну убей ты его!

Минута, другая… Вот он поднялся, вот пошел прочь, вот зашуршали еловые ветви, пропуская его вон с поляны. Лишь тогда я расплакалась. Сжалась в комочек, уткнулась носом в колени. Подол платья вскоре промок от слез. Мне казалось, Ларса не было долго, очень долго, и я всё пыталась не рыдать в голос. Наконец он вернулся — с пустыми руками. Я все-таки разрыдалась. Ларс сел рядом, обнял меня. Ничего не сказал. Солнечные лучи пригревали поляну, воздух был тих и неподвижен, и казалось, в мире нас только двое — он и я. От рук Ларса исходило тепло. Наши босые ступни запутались в траве, его — сильные, загорелые, мои — белые и нежные.

Всё на свете рано или поздно меняется, так уж устроен мир, так уж суждено. Мне кажется, мы чутьем понимаем, когда наступает пора перемен, пора перейти какой-то рубеж. Откуда нам известно, что лето идет на убыль? Что служит знаком? Уже не так пригревает солнце? Легчайшее дуновение холодка появляется в утреннем воздухе? Иначе шуршит листва? Так или иначе, а вдруг, в разгар лета, сжимается сердце, и понимаешь — осень не за горами, лето рано или поздно закончится. И тогда еще ярче летние краски леса, особенно жарок солнечный свет, ласкающий кожу, еще острее все лесные запахи.

В тот день мы с Ларсом сидели рядышком на поляне, и солнце пригревало нам спину, и вокруг было лето. Но мы оба чувствовали — что-то уже не так.

Мы легли бок о бок, взявшись за руки, и смотрели в синеву неба. Ларс успел набрать для меня пригоршню земляники — поздней, переспелой, — и я все еще ощущала ее вкус. Ларс положил голову мне на плечо, прошептал мое имя, и мне почудилось — эхо отдалось до самого неба. Его ладонь, его пальцы все еще пахли земляникой. Я притянула его к себе, погладила по лицу и сначала заглянула ему в глаза, а уж потом поцеловала.

Мне казалось — все чувства будто обострились, словно слезы дочиста промыли меня, и я с особой четкостью видела, как много вокруг прекрасного. Над головой расстилалось бескрайнее синее небо, подо мной поблескивала трава, поляну высокими стражами окружали ели. Все это было прекрасно. И все в молодом крепком теле Ларса тоже было прекрасно — белизна незагорелой груди и опаленные солнцем руки, пушок на затылке… И когда Ларс расстегнул мою блузку и губы его коснулись моей груди, я ощутила себя частью вселенской красоты и благости. Я тоже прекрасна. Я живая.

Но я знала — долго это не протянется.

Всю следующую неделю я чуть ли не ежедневно навещала поляну и по дороге, у заветного валуна, сжимала кулаки и молилась, чтобы Ларс пришел, но он всё не появлялся. Я же упорно ходила туда до самой осени. Как-то раз, в середине сентября, я сидела на поляне, по обыкновению обхватив колени, и смотрела на ели. Шуршала сухая трава. Вдруг я уголком глаза уловила какое-то движение. Повернула голову. Что-то серое беззвучно и мягко взлетело в воздух и исчезло за деревьями. Я вспомнила пушистого серого совенка, которого Ларс так бережно держал в ладонях — больших, крепких крестьянских ладонях. Так, значит, он не убил птенца, а нашел ему безопасное место в лесу.

Лишь позже я узнала про несчастный случай. Во время сбора урожая Ларс упал с балки на сеновале и сломал шею. Он умер мгновенно.

Новой весной я опять вернулась на поляну за ростками земляники. Я была уверена — они у меня приживутся, кто бы что ни говорил.

С тех пор миновало больше шестидесяти лет, а земляника моя лесная так и растет в саду. Не знаю, цела ли та поляна и есть ли там по-прежнему земляника. Скорее всего, поляна заросла, лес взял свое. И должно быть, земляника с той поляны только у меня и осталась.

Жаль, что я не сберегла как следует память о том далеком лете. Надо было хранить ее, заботиться о ней, как я заботилась о своей земляничной грядке. Дать ей расти, пускать новые побеги, плодоносить… Может, тогда многое сложилось бы иначе. А я ею не дорожила — и позволила другим воспоминаниям заслонить все. Но я вот думаю: а вдруг земляничная грядка и память о том лете — это одно и то же? Я наконец вернула их себе.

Глава 11

Если сердце мечты не питают,
это черствое, хладное сердце[15].

Астрид умолкла, а музыка — та стихла уже давно. Воцарилась тишина. Вероника задула свечи, и теперь они с Астрид сидели в призрачном свете, не дневном, но и не ночном.

— Время… Не понимаю я, что это такое, — произнесла Вероника. — Кажется, никогда не понимала, в чем его суть. Воспоминания ведь существуют как бы вне времени. Порой кажется, что вчерашний день был так же давно, как и прошлый год.

Астрид не ответила. Отпила земляничного ликера, взглянула на Веронику.

— Отчетливее всего я помню какие-то мимолетные мгновения, — продолжала та. — Целые годы вообще не задержались в памяти, забылись бесследно. А отдельные минуты так впечатались в память, что я заново переживаю их каждый день.

— Да, я что-то такое и говорила в наш первый день у реки, — не сразу отозвалась Астрид. — Помню, смотрела на новые дома, и они для меня вроде грибов — мерещится, будто взяли да и выросли в считаные дни. А поле, которое было на их месте шестьдесят лет назад, до сих пор вижу как живое, словно и не девалось никуда. — Она попивала ликер, после каждого глотка плотно смыкая губы. — Вот рассказала вам о том лете, и оно тоже для меня стало как живое. — Старуха слегка подалась вперед. — Оно, должно, всегда было при мне, просто я не хотела слушать… — Она не договорила.

Вероника устроилась поудобнее, подперла руками подбородок.

— У меня вся жизнь из каких-то клочков и обрывков. Некоторые такие яркие, что заслоняют всё остальное. И как с ними быть? Из этих кусочков и узора никакого не сложишь — не получается, не стыкуются они друг с другом и в целое тоже не складываются. У меня ощущение, что вся моя жизнь вспыхнула и погасла, а после этого в окружающем мире все так перепуталось, что я его не понимаю. Остались какие-то осколки, и их груз всегда со мной, куда бы я ни отправилась. Они острые, я все время режусь, да и поклажа тяжелая. К тому же я знаю, что есть и другие обломки моей жизни, не такие памятные, но они все равно существуют, и их тоже надо как-то вклеить в единое целое. Я хочу вспомнить все. Но, наверно, не стоит с этим спешить. Сначала мне надо отдохнуть. Отстраниться от пережитого — тогда-то я пойму, смогу ли сложить осколки в единое целое. Тогда-то смогу взглянуть в лицо реальности и смириться с тем, что у меня осталось.

Лицо Астрид в сумерках летней ночи напоминало белую маску, окруженную ореолом седых волос, а у Вероники было как треугольник с темными провалами глаз, не отражавших свет. Порыв предутреннего ветерка зашелестел ветвями за окном.

— Когда я повстречала Джеймса, у меня в жизни началась новая эпоха. Будто все, что было раньше, внезапно закончилось, — глядя за окно, призналась Вероника. — Все прежнее как-то померкло, отступило на второй план. Я мгновенно перенеслась в новый мир, где и краски были ярче, и звуки резче, и запахи сильнее. И некоторое время этот мир казался мне родным.

Глава 12

Ни ты, ни я, но целое одно,
Вчера, сегодня, завтра и навек[16].

ВЕРОНИКА

Когда я мысленно погружаюсь в прошлое, мне кажется, что так все и было с самого начала. Конечно же, это неправда. Память снова шутит со мной свои шутки. А было так. Он улыбнулся через стойку бара и подтолкнул ко мне кружку пива, и мир слегка дрогнул, слегка изменился. До этого мига моя жизнь была предсказуемой и устоявшейся. Я жила в неспешном, дружелюбно-безразличном мире, и потому у меня всегда получалось взвешивать и продумывать все свои поступки. В этом мире легко было ориентироваться по карте, и карта у меня была. А в мире Джеймса я всегда терялась и не знала дороги.

Мы познакомились в лондонском пабе, точнее в Хэмпстеде, — Джеймс работал там барменом, а я заглянула туда с датчанкой Сюзанной, хозяйкой галереи, где я тогда работала. С нами пошли еще трое ее приятелей, их я видела впервые, но компания подобралась славная — одна девушка, художественный критик, писавшая для разных изданий, ее друг-айтишник и, наконец, художник Брент, чьи работы Сюзанна выставляла у себя. Все четверо давно знали друг друга, поэтому я чувствовала себя не в своей тарелке. И когда пришла моя очередь угощать всех, я охотно отлучилась от стола к стойке — заказать выпивку.

У стойки передо мной попытался вклиниться без очереди подвыпивший мужчина в полосатом костюме. Я даже не успела заметить, как он напирает, потому что бармен, рыжеватый блондин, тронул его за рукав и сказал:

— Эй, поосторожнее с моей девушкой. А ну, сдайте назад.

Надо же — пьяный покорно попятился.

Вот так я и познакомилась с Джеймсом. Я взобралась на высокий барный табурет и принялась прихлебывать пиво. Сказала бармену спасибо, он поинтересовался, откуда я.

— Из Швеции, — ответила я.

— У-у, дальше от моей родины и не придумаешь, — улыбнулся он. — Я-то из Новой Зеландии. Город Окленд.

Мягкий тягучий выговор бармена ласкал слух. Я окунулась в глубину его серых глаз, и меня унесло в неведомые края.

— Староват я уже для такого, — произнес бармен.

— Для чего?

— Для странствий по чужим краям. Мне тридцать один. Надо было еще десять лет назад завязать с разъездами.

Он рассмеялся, закинув голову, и взял обе мои руки в свои. Вот тогда-то он и начал рассказывать о себе. Точнее, перечислял какие-то сведения, но они не объясняли, что он за человек. Каков он — это мне предстояло узнать самой.

Вдруг я спохватилась:

— Там ребята ждут!

Я встала, чтобы забрать выпивку и вернуться за столик, но бармен тронул меня за локоть и спросил:

— А вы можете дождаться, пока я закончу смену? Обычно я после работы прогуливаюсь по Хэмпстед-Хит. — Улыбка. — Все-таки сходит за природу, другой тут не найдешь.

Я согласилась, отнесла друзьям выпивку, и мы просидели в пабе еще с час, а потом они засобирались по домам, а я осталась. На прощание Сюзанна многозначительно улыбнулась и помахала мне. Паб постепенно пустел, а когда пробило полночь, бармен освободился, и мы вместе вышли на улицу. Душный день с раскаленным, липким воздухом, какой только и бывает в жару в большом городе, не приспособленном для такой погоды, миновал. Наступила ночь, теплая и бархатистая, словно прогретая вода. Мы двинулись в парк.

Он рассказал, что в Лондоне он уже не первый месяц, а до этого, уехав из Окленда, путешествовал по Юго-Восточной Азии, Ближнему Востоку, Греции и Италии. А теперь зарабатывает на обратный билет. Вообще-то, он морской биолог, но перспектив найти работу по специальности никаких. Раньше работал в Тасмании, на рыбной ферме, но платили скверно, бросил и решил поехать в Европу. Чем займется дальше, он пока не знал, но собирался домой. В Новую Зеландию. Которую я себе представляла крайне смутно. Самая далекая страна на земле… Я всю жизнь путешествовала, но в Новой Зеландии не бывала никогда. А он говорил об этой стране увлеченно и страстно.

Звали его Джеймс Макфарленд.

Так у нас и повелось с того вечера: когда Джеймс заканчивал работу, мы шли гулять по Хэмпстед-Хит. Я приезжала из Найтсбриджа, где располагалась галерея, и просиживала вечер в баре за пивом, наблюдая, как Джеймс работает. Я смеялась просто от радости, что вижу его, слышу его голос. Мне казалось, я раньше никогда не смеялась и не испытывала радости. А теперь вот кажется, что тогда я и получила всю отпущенную судьбой радость и больше ее не будет.

Джеймс сказал, что пообещал матери приехать к Рождеству. Поэтому я знала, что общаться нам уже недолго. У меня четких планов не было. Я прожила в Лондоне уже почти год, не особенно задумываясь о будущем. Знала, что издатель ждет от меня второй книги, и потихоньку писала. Работа в галерее позволяла прожить вполне прилично. Сюзанна платила щедро; как и я, она жила сегодняшним днем, а потому не уговаривала меня подумать о стабильной работе. С квартиры Йохана в Стокгольме я съехала, оставила там лишь книги и кошку. Наверно, мне хотелось, чтобы был запасной вариант, было куда вернуться. Но не сейчас, а когда-нибудь потом.

Джеймс жил в квартире на последнем этаже пятиэтажного дома неподалеку от паба. Хозяева на время уехали в другую страну, и Джеймс согласился присмотреть за жильем. Впервые он привел меня туда дождливым октябрьским воскресеньем. У Джеймса был выходной, и мы уже успели сходить в еврейскую булочную в Голдерс-Грин за бубликами. Потом пережидали дождь в Спаньярд-Инн и пили пиво, но погода так и не прояснилась.

Вообще-то, я никогда не могла похвалиться крепкой памятью. Мама вечно твердила, что у меня голова дырявая и я всё путаю. Но в те месяцы с Джеймсом я запоминала каждый час, каждый день, словно для каждого у меня в памяти нашлась отдельная ячейка, и эти воспоминания до сих пор хранятся там — я могу извлечь и развернуть любое, и окажется, что оно не поблекло и не потускнело от времени. Я помню все, как если бы это было вчера. Как Джеймс смотрел на меня за столиком в пабе. Его руки на бокале с пивом. Мои черные носки, полинявшие, когда я промочила ноги — разулась у него дома и обнаружила, что ступни все черные. Помню легкий шорох, с которым его руки задевали мое лицо, когда Джеймс насухо вытирал мне волосы полотенцем. Помню маленькую спальню, которую занимал в той квартире Джеймс. Узкую кровать, на которой мы лежали. Все получилось очень нежно и неспешно, хотя, казалось бы, от такой бурной влюбленности надо было ожидать и бурной страсти. Мы любили друг друга ласково, с открытыми глазами. Будто одновременно находились и в прошлом, и в настоящем, и в будущем и не хотели упустить ни единой подробности нашей любви.

Потом Джеймс дал мне свой потертый красный халат, взял за руку и повел в кухню. В тот день я впервые увидела, как он готовит. Руки его двигались проворно, умело: разбивали яйца, нарезали молодой лук и помидоры. Я могла бы о каждом из его пальцев рассказать по отдельности! Что за чудесные руки у него были… Они доставили такое удовольствие моему телу и так бережно, вдумчиво обращались с пищей. А позже я видела, как ласков он с теми, кого любит, — с людьми и животными. И как ловко управляет автомобилем. Но все-таки прежде всего я помню его руки в минуты любви. На моей коже. Помню каждое его прикосновение.

Я знала, что Джеймс собирается уезжать. Он с самого начала предупредил меня. Но день отъезда неумолимо приближался, а мы старались не заговаривать об этом. У нас образовался свой мир на двоих, и мы обходили молчанием все, что было за его пределами. Говорили лишь о том, что имело отношение к нам, здесь и сейчас. Проводили вместе все свободное время, ходили в кино, в музеи, на выставки, гуляли по паркам, где природа постепенно готовилась к зимнему сну. Сиживали в маленьких ресторанчиках. Но чаще шли к Джеймсу домой. И любили друг друга. А в мире все шло своим чередом, без нас.

А потом все-таки пришел наш срок прощаться.

— Я заказал билет, — сообщил Джеймс как-то раз, когда мы, по обыкновению, гуляли в парке, несмотря на похолодание. Он сказал это, обнимая меня за плечи, но не глядя мне в лицо. Мы шли бок о бок, и я старалась угнаться за его энергичным размашистым шагом, так что Джеймс едва ли не нес меня.

— Улетаю через три недели, — добавил он.

Три недели. Будто я узнала, сколько в точности мне еще осталось жить. В тот миг все стало небывало отчетливым, выпуклым и важным, каждая мелочь, каждая подробность значила очень много. Джеймс резко остановился, крепко взял меня за плечи, развернул к себе.

— Я люблю тебя, Вероника.

Он наклонился и поцеловал меня, но не обнял. Я закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что неподалеку стоят две девчушки, смотрят на нас и хихикают в полном восторге. Почему-то выражение их лиц подтверждало, что Джеймс говорит всерьез.

В тот вечер мы сидели на полу в темной гостиной перед газовым камином, не зажигая света. Потом Джеймс встал на колени и привлек меня к себе. Мы смотрели друг другу в глаза.

— Едем со мной. — Он взял меня за руки. — Я уже не помню, как жил без тебя, Вероника. Не понимаю, как мне это удавалось. Пожалуйста, поедем со мной.

Я всматривалась в его лицо, словно запоминая впрок всё, вплоть до мельчайших деталей. Тонкая кожа, какая и бывает у светловолосых. Рыжевато-белокурые встрепанные волосы. Шрамик на верхней губе. Неровный, сколотый передний зуб. Когда он повредил губу и зуб, одновременно или нет? И из-за чего? Я так мало о нем знала. И даже то, что я уже знала, начало соскальзывать в прошлое, потому что я наблюдала, вглядывалась, старалась запомнить. Я пыталась представить себе, как Джеймс будет выглядеть, когда станет старше. Когда состарится.

Он лег у камина на спину, закинув руки за голову. А я смотрела на его профиль и старалась наизусть запомнить каждую черточку.

— Знаешь, когда мы ложимся в постель, я потом не сплю, а наблюдаю за тобой, — признался он. — Мне все мерещится, что, закрой я глаза, ты тихонько выскользнешь из-под одеяла и исчезнешь. Ускользнешь, будто косуля в ночной лес.

Он потянул меня на пол, и я легла рядом. Втянула ноздрями его запах. Было слышно, как снаружи шумят проезжающие машины. По потолку прокатывались отсветы их фар. Слегка шипел газ в камине.

В субботу утром Джеймс улетел. Мы договорились, что провожать его в аэропорт я не поеду. Утром вместе выпили кофе. Темнота за окном еще не рассеялась.

— У меня для тебя подарок, Вероника. — С этими словами Джеймс положил на стол небольшой сверток. — Пожалуйста, открой, когда я уеду. И пускай в дело как можно чаще.

Я сжала сверток в ладонях и едва не расплакалась.

— А я для тебя ничего не припасла, Джеймс.

— Подари мне улыбку, — сказал он.

До чего трудно было сделать такой подарок в то утро…

Глава 13

Не бойся тьмы —
В ней свет таится[17].

В тишине робко запел за окном дрозд. Астрид встала, тяжело опершись на стол, — у нее, видно, все затекло. Осторожно, стараясь не шуметь, задвинула стул. Подошла к Веронике, наклонилась и взяла ее лицо в ладони. Секунду-другую внимательно всматривалась.

— Любовь, — прошептала она. — Никогда не забывай свою любовь.

Потом отпустила Веронику и беззвучно пошла к двери. Вероника проводила глазами согбенную фигуру. Редкие волосы на затылке, мятая рубашка, сползающие толстые носки…

Вероника разжала стиснутые руки и уронила их на колени. Глубоко вдохнула, словно ей не хватало воздуха. Слышно было, как Астрид притворила за собой дверь. Потом старушка прошла мимо окна Вероники, осторожно ступая по росистой траве, и растаяла в утреннем тумане. И тогда Вероника закрыла лицо руками и расплакалась.

Лето наступило неожиданно. До Иванова дня, кануна солнцестояния, оставалась всего неделя. Вероника затянула все окна сетками от комаров, чтобы по дому гулял сквозняк. Березы в несколько дней сменили робкую зеленую дымку первой листвы на густые кроны, а поля и луга усыпала сиреневая поросль колокольчиков, которую колебал ветер. Закурчавилась белыми цветами черемуха и на несколько дней наполнила воздух своим вездесущим ароматом, а потом лепестки осыпались, будто снег. Когда Вероника гуляла у реки, мимо нее проносились стайки детей на велосипедах — они спешили купаться на озеро, и на багажниках у них хлопали надувные круги, а на плечах развевались полотенца и махровые халаты. Начались летние каникулы, впереди непочатое лето, о школе можно забыть до самой осени, свобода!

С того вечера при свечах Вероника с Астрид не виделась. А когда проходила мимо ее дома, всякий раз замечала, что ставень на окне лишь слегка приотворен. Старушка не появлялась.

В деревне вовсю шли приготовления к празднику летнего солнцестояния, настроение царило радостное и приподнятое. На лугу у реки, за церковью, подстригли траву и уже соорудили прилавки для ярмарки. А у магазина посиживали местные жители, греясь на солнце, болтая и пересмеиваясь.

За два дня до Ивана Купалы Вероника постучалась к Астрид. Давно перевалило за полдень, и, хотя солнце еще стояло в небе высоко, воздух был полон жаркой истомы; даже птицы и насекомые умолкли, словно разморенные теплом. Вероника постучала раз, другой. Тишина. Тогда она нажала на дверную ручку. Оказалось не заперто. «Астрид?» — позвала Вероника, медля на пороге. Голос ее вспорол тишину и темноту внутри дома. На зов никто не откликнулся. Вероника вошла в дом. Постепенно глаза ее привыкли к темноте, и она увидела, что все двери, ведущие в комнаты, закрыты. Вероника прислушалась. Ни звука. Тогда она двинулась к кухонной двери и, снова помедлив, вошла.

Старуха сидела у стола, обхватив ладонями чашку. Сквозь задернутые выцветшие занавески едва просачивалось солнце. Желтоватый, усталый свет заливал кухню. Веронике подумалось: все это во сне, небывалом, фантастическом сне, в котором кто-то нарочно выстроил и декорации, и свет.

Астрид, казалось, и не заметила гостью — даже не шелохнулась и глаз от окна не отвела. Вероника села напротив за стол. Провела ладонью по старой клеенке в трещинках. Подождала, потом заговорила:

— Простите, что вот так вторгаюсь, но я забеспокоилась. Вас уже недели две не видно. Вы хотя бы открывайте окно по утрам.

Старуха молчала.

— А в пятницу уже Иванов день, — продолжала Вероника. — Я надеялась, вы сходите со мной в деревню, посмотрим, как праздничный шест ставят.

Слова ее повисли в воздухе. Астрид сидела все так же неподвижно и смотрела в окно. В оконное стекло, жужжа, беспомощно билась муха.

— Он умирает. — Астрид взглянула Веронике в глаза. — Мой муж умирает.

Вероника не знала, что и сказать.

— Звонили из дома престарелых.

Астрид провела пальцем по кромке пустой кружки и снова уставилась в окно.

— Он так давно при смерти. Я уж заждалась. А теперь мне позвонили, сказали — вот-вот, совсем скоро.

Вероника поднялась, поставила на плиту чайник, взяла две чистые чашки.

— Давайте-ка выйдем на воздух. — Она мягко тронула старуху за локоть. Та послушалась, явно думая о своем.

Сначала Вероника вынесла на улицу складное кресло Астрид и поставила у стены, в сквозистой тени яблонь. Потом вернулась за кофе.

Земляника уже распустилась вовсю, и мелкие цветы на траве белели, точно снежинки. Вероника усадила Астрид в кресло, а сама устроилась рядом на траве. Над цветущей земляникой вился толстый шмель, словно не в силах оторваться от такого изобилия. Вероника прислонилась спиной к нагретой деревянной стене. Астрид держала чашку с кофе в руках, но глаза закрыла.

— Я так долго этого ждала, — пробормотала она. — Всю жизнь.

Глава 14

Лишь ненавистью дыша…[18]

АСТРИД

Я ждала его смерти со дня нашей свадьбы. Шестьдесят лет я ждала его смерти. А теперь, когда он вот-вот умрет, я понимаю, что дело было вовсе не в нем. И началось все не в день свадьбы, а куда раньше. Просто свадьба стала поворотным днем. В тот день я сдалась, отказалась от своей жизни.

Был июнь. Я надеялась, что погода будет пасмурная и холодная, но день выдался теплый, безоблачный, с неистовой синевой неба. Звонили колокола. Церемония была устроена пышная, торжественная. Священника выписали из Уппсалы, цветы из Стокгольма — крупные восковые ландыши с приторным запахом. Я была в национальном костюме, а не в белом платье, как требовал отец. Единственное, на чем я настояла, что смогла решить сама.

Накануне вечером я сидела у себя в комнате над сундуком с маминым свадебным нарядом. Откинула крышку, бережно извлекла платье и приложила к себе. А потом прижала к лицу, закрыла глаза и глубоко втянула ноздрями воздух. Но платье ничем не пахло: тонкий сухой шелк зашуршал от моего прикосновения, но ничего не поведал. Я набросила на волосы фату и, обнаженная, села на стул перед зеркалом. Кружево спадало мне на плечи. Из зеркала, с бледного овала лица, на меня смотрели синие глаза. Кончиком указательного пальца я провела по бровям, потом — по переносице, по контуру губ. Подняла руки и огладила атласную кожу с внутренней стороны предплечий. Распустила косы, так что волосы растеклись по плечам и груди, расчесала волосы пальцами. Я всматривалась в свое отражение, вбирая мельчайшие подробности. Оттенок кожи. Розовость сосков. Белокурые волосы на лобке. Я приподняла груди в ладонях, погладила себя по животу, по бедрам. Хотелось запомнить себя, свое тело, прежде чем отдать его на погибель.

Наутро я надела национальный костюм — юбку толстой шерсти, льняную рубашку, фартук и шаль. Затем красные шерстяные чулки, башмаки с медными пряжками. В этом теплом и плотном облачении я вышла из спальни в солнечный свет летнего дня, но мерзла еще больше, чем раньше. Потом пошли слухи, будто в тот день нарядилась я не просто в национальный костюм, а нарочно на погребальный манер — фартук темный и украшений никаких. Это ложь. Но все-таки я выбрала не мамино свадебное платье, а национальный костюм, однако и в нем мерзла.

Мой муж заключил брак с фермой. Он взял за себя дом и землю. Поля ржи, картофеля и льна, строевой лес. И еще он заключил брак ради нашей фамилии. А мой отец полагал, будто выторговал себе и ферме выгодное будущее.

А я заключила брак со смертью.

Народу в церковь пришло столько, что кое-кому не хватило места и пришлось стоять у дверей, за рядами скамей. После венчания отец устроил пышный парадный обед, назвав гостей аж из самого Стокгольма. Кое-кто прибыл просто любопытства ради. Отец вел меня к алтарю, и рука моя, лежавшая у него на рукаве, онемела. Даже теперь, как наяву, вижу лицо пастора, взгляд его карих глаз. Тогдашний наш пастор был стар, тучен и одышлив. Я видела испарину, которая выступила у него на лбу. Но глаза у него были добрые, поэтому я только в них и смотрела и велела себе не отводить взгляда. И больше я ничего из венчания не помню.

Зато помню, как потом отец и мой муж подписывали брачный договор, помню их спины. Они напоминали торговцев, заключивших выгодную сделку.

Мне было восемнадцать лет.

Из церкви я вышла рука об руку с мужем. Гости бросали в нас пригоршни риса, и я видела их улыбки, видела, как шевелятся их губы, но не слышала ни звука.

После праздничного приема мы все вернулись домой. Отец заранее распорядился, чтобы под парадный обед освободили амбар. Теперь двери на обе стороны стояли нараспашку, убранные березовыми ветвями. Внутри выстроились длинные столы, накрытые белыми скатертями и украшенные полевыми цветами. Наняли музыкантов — местных скрипачей, и, когда наша коляска подкатила к дому, те заиграли вовсю. Собрались гости, звучала музыка, лилась выпивка, но я ничего не слышала, словно очутилась в беззвучной воронке. Мимо меня мелькали лица, но в тишине, в безжизненной тишине.

Прежде чем усесться вместе со всеми за праздничный стол, отец отстранил меня и, слегка дернув за руку, повернул туда-сюда, оглядывая с головы до ног. Потом слегка коснулся губами моего уха. Молча. Я почуяла запах бренди. Затем отец ввел меня в амбар и усадил на почетное место, где и полагалось сидеть новобрачной.

Там я и просидела весь вечер, но не слышала ни тостов, ни торжественных речей, да и вкуса угощения не различала. Время словно остановилось, вернее, исчезло. Когда обед завершился, а муж подошел ко мне, протянул руку и кивнул на площадку для танцев, это показалось мне таким нелепым, что я рассмеялась. Он обхватил меня, бесчувственную, за талию и передвигал под музыку, и, куда ни глянь, была сплошная стена потных лиц — гости смотрели, как мы танцуем. Потом в пляс пустились все, и тогда муж разжал хватку, выпустил меня и вернулся за стол. Я замешкалась на мгновение-другое. Вокруг плясали гости. Я направилась прочь, на воздух, и разгоряченный хоровод расступился, выпуская меня.

Дневной свет давно уже померк, наступила белая ночь. На бледном небе — ни единой звездочки. Из-за кустов сирени донесся смех — звонкое женское хихиканье и утробный мужской гогот. Я обошла дом кругом и уселась на траву подле земляничной грядки. Закрыла лицо фартуком, но слезы не полились.

Потом я лежала в постели в главной, хозяйской спальне. Отец устроился в маленькой спальне, в другом конце дома, а в этой велел служанке застелить большую двуспальную кровать. С тех пор как в этой комнате жила мама, здесь ничего не изменилось. Мне даже казалось, что я чувствую очертания маминого тела, лежа в ее постели. Лежала я на спине, сложив руки поверх льняных простынь. Крутила гладкое золотое кольцо на пальце и глядела в окно. Облетала цветущая черемуха, и лепестки сеялись наземь, словно снежные хлопья. Из сада доносился хохот гостей.

Солнце уже склонилось к горизонту, когда я услышала на лестнице шаги мужа. Он неуклюже открыл дверь, завозился, раздеваясь, со стуком бросил башмаки на пол. Я лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Спальню заполнил запах его разгоряченного тела, пота, перегара, я задыхалась. Он тяжело рухнул на постель, от него шел жар. Я вжалась в матрас.

А ведь на вид он был совсем невзрачный. Когда я увидела его впервые, рядом с моим отцом, он показался мне бледным подобием отца. Моложе, ниже ростом, но все же какое-то сходство между ними проглядывалось. Приземистый и в свои двадцать пять уже плешивый. Глаза его смотрели сквозь толстые стекла очков без всякого выражения.

Но сейчас, лежа со мной в постели, он на меня и не глянул — закрыл глаза. Вокруг было безвременье белой июньской ночи. Он навалился на меня всей тяжестью и вдавил в матрас, шаря по моему оледенелому безответному телу, пыхтя мне в ухо. Я не сводила взгляда с потолка, впившись глазами в длинную трещину. Тело мое лежало там, где когда-то лежало материнское.

Когда лучи солнца коснулись дерева за окном, я встала. Пришлось перелезть через спящую тушу. Спал он на спине, с отсутствующим видом, приоткрыв рот, и по подбородку текла струйка слюны. Я постояла у окна, но ничего не увидела. Потом за спиной раздался его хриплый шепот.

— Теперь тут все мое, так и запомни. Что тебе из окна видать — там все мое. Мое. — Он громко, с бульканьем, откашлялся. Я обернулась и глянула на него.

— Здесь ничего твоего нет, — ответила я. — Ничегошеньки.

И с той поры началось мое ожидание.

Глава 15

Настанет миг, тот леденящий миг…[19]

— И вот теперь, когда наконец-то пришел его срок, я боюсь, — призналась Астрид. Она уставилась на траву, согнулась, обхватила себя за плечи. — Так боюсь!

Вероника следила, как одинокий шмель упрямо вьется над цветами земляники. Она полулежала, облокотившись на траву.

— Отвезти вас туда? — предложила Вероника. Астрид подняла глаза, но не отозвалась. — Я поеду с вами. Давайте я сама позвоню в лечебницу?

— Я не встречи с ним боюсь… увидеть его боюсь… а самой себя. Как я себя там поведу, — произнесла Астрид.

Помолчали. Астрид откинулась на спинку кресла, обратив лицо к небу, но глаза зажмурила. А когда она снова заговорила, то каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытягивала их из себя, из самых глубин души и памяти.

— Как долго я ждала… Пока я нянчила и пестовала свою ненависть, затворившись в этом доме, вся жизнь прошла. Теперь-то я поняла, что заперла себя в доме, как в тюрьме, сама его в тюрьму и превратила. Твердила себе, что тут я в безопасности. Что надо подождать, пока дом не станет моим. А сейчас мне уже ясно, что все эти годы я дожидалась, пока меня освободят, но не знала, что в тюрьму заточила себя сама.

В глазах ее Вероника увидела такую скорбь и горечь, что отвернулась.

— И вот пришел срок понять правду. Встретиться с ней лицом к лицу, — закончила Астрид.

Вероника не ответила, лишь дотянулась и потрепала старушку по руке. Астрид, прищурясь, смотрела вдаль, словно что-то выискивала на горизонте.

— Теперь я знаю, что началось это все не с моего мужа, а раньше. Когда мы поженились, со мной уже было неладно. — Старуха помолчала. — Началось все тут, в этом доме.

Глава 16

Ландыш-королевич молодой,
Ландыш-королевич удалой
По своей по королевишне стенает,
Лепестки слезами орошает[20].

АСТРИД

Сколько мне помнится, отец никогда до меня не дотрагивался. Ни из любви, ни в гневе. Он подолгу бывал в отъезде, и в доме, кроме меня, жила только какая-нибудь очередная молодая служанка. А дома отец всё сидел у себя в кабинете. Он почти не обращал на меня внимания, а если и заговорит со мной, то лишь чтобы отдать краткое распоряжение по хозяйству. О матери он даже не упоминал, и я чутьем уяснила, что и мне нельзя. Кажется, я отца толком не видела и не знала — не разбиралась, что он за человек, не понимала его нрав. Но, сдается мне, дети редко понимают, что за люди их родители. Лишь гораздо позже, рассматривая фотографии отца, я толком увидела его. Белокурый, черты лица правильные, нос прямой, рот мягко очерчен. Особенно запоминались глаза — светло-голубые, едва ли не прозрачные, будто льдинка на просвет. Женщине такую внешность — будет красавица, но мужчина этакий вызывал оторопь и даже страх. Слишком уж красивый. Мне часто говаривали, мол, я вся в отца, но я фамильного сходства никогда не видела. И красавицей себя вовсе не считала, даже когда, кажется, и впрямь была хороша собой.

Роста отец был невысокого, сложен не по-крестьянски изящно, да и руки белые, хрупкие — ученого, не фермера. Родители когда-то отправили его учиться в университет в Уппсалу, но диплома, кажется, он так и не получил. В те времена учеба в университете считалась чем-то неслыханным, небывалым. Кто уезжал учиться, был не такой, как все. Но когда захворал дед, отца вызвали обратно домой, присматривать за фермой.

Думаю, с моей мамой он познакомился в университете. Я все пыталась представить, что же их свело, что общего у них нашлось — у слабого, хрупкого юноши и моей высокой, жизнерадостной, полной сил матери. Никак не могу понять. Но ведь раз нам не взглянуть на собственных родителей со стороны, то и отношений их нам не понять. Знаю лишь одно: все прекрасное и благое, что было в маме, здесь умерло. Чувства отца мне не представить. Я помню лишь свое одиночество и горе. Помню, как сижу одна у окна, а мама садится в коляску и уезжает навсегда. Но где тогда был отец?

Всю жизнь он не снимал обручального кольца, а на другой руке, на мизинце, носил золотое кольцо с печаткой. Вечерами он сиживал в кресле у себя в кабинете, со стаканом бренди, и я помню, как позвякивало кольцо, когда он постукивал по краю стакана.

Может, если бы то, что произошло, потом повторялось время от времени, мне было бы легче. Но вышло иначе. После первого раза я жила в нескончаемом ужасе и напряжении, постоянно настороже, прислушиваясь к малейшему шороху в доме. И только когда отец уезжал, я вздыхала свободно.

А случилось всё ранним летом, в самом начале каникул. Мне исполнилось тринадцать. Я набрала ландышей и расставляла их у себя в комнате: одну вазочку на письменный стол, другую — у кровати. И прежде чем я успела услышать отцовский голос, меня словно холодом обдало. А уж потом донесся сам звук. Отец звал меня из своего кабинета. Он редко обращался ко мне и никогда не называл по имени, но теперь отчего-то окрикнул: «Астрид!» Негромко, но мне показалось — оглушительно, показалось, что от его голоса сотрясся весь дом, пошатнулись стены. Цветы выпали у меня из рук и рассыпались по столу. В мгновение ока исчез мир, в котором маленькие девочки вроде меня собирали ландыши. Я очутилась в отцовском мире, чужом мне, безлюдном, если не считать нас двоих.

Я спустилась к отцу в кабинет. Он успел задернуть шторы и сидел в кресле со стаканом спиртного в руке. Я замерла на пороге, вся сжавшись, стиснув кулаки. Отец кивком велел мне подойти. Когда я приблизилась, он уперся в меня своими бледными, льдистыми глазами. В полутьме казалось — они светятся. Не сводя с меня немигающего равнодушного взгляда, он велел: «Раздевайся».

Негнущимися пальцами путалась я в пуговицах и застежках, а он всё наблюдал за мной. Когда я разделась, он не спеша обшарил глазами всю меня, с головы до ног. Молча. В этом новом мире, куда я попала, не было никаких звуков. Прошла целая вечность, потом он приказал мне повернуться спиной. Я покорилась, и взгляд мой упал на догорающее полено в камине. Затем возник один-единственный звук — ритмичный шорох шерстяной материи. Он копошился рукой в штанах. Время тянулось и тянулось. Уходила моя юность, иссякла без остатка.

Лишь когда раздались его шаги и дверь за ним затворилась, я обернулась. Убедилась, что он ушел. Наклонилась подобрать одежду — тело не слушалось, и я поняла, что теперь оно навсегда останется чужим. Ноги онемели, спина затекла, и я с трудом заковыляла к себе наверх, таща в охапке одежду, будто обмякший труп. Каждая ступенька лестницы давалась мне с трудом. У себя в комнате я заперлась на ключ и налила в умывальный таз холодной воды. Обтиралась мочалкой — до красноты, пока кожа не загорелась. Потом я наконец разрыдалась. Села на пол, прижимая губку к лицу, и плакала, плакала, пока слезы не кончились.

…Я лежала в постели, в своей комнате, пропитанной запахом ландышей. Лежала в полнейшей неподвижности, сложив руки на груди. На миг я увидела себя словно со стороны, откуда-то издалека, с высоты. Различала каждую мелочь — и аккуратно заплетенные косы, и узор на одеяле, и белый столик с рассыпанными ландышами. Мне хотелось, чтобы все стало как раньше. Чтобы девочка, которая лежала в постели, вернулась в свой мир, где собирают ландыши летним днем, в начале каникул. Но у меня ничего не получалось. И пришлось покинуть ее там, куда она попала.

Глава 17

Осталось лишь отсутствие того,
Кого уж нет. И пустота сидит,
Облокотившись в кресле,
Во тьме ночной[21].

Вероника уже собралась постучаться, когда дверь распахнулась и на пороге появилась сама Астрид. Наверно, ждала в прихожей и давно уже собралась. Правда, старушка даже не постаралась привести себя в приличный вид — все те же мешковатые вельветовые брюки, та же клетчатая мужская рубаха с закатанными рукавами.

Веронике не сразу удалось поймать ее взгляд, но, когда глаза их встретились, в лице Астрид читался неприкрытый страх. Старушка сейчас напоминала испуганного ребенка, который не умеет скрывать свои чувства.

Они тронулись в путь около девяти утра, и за машиной над дорогой заклубилось облако пыли. Астрид сидела неподвижно, стиснув ладони между колен, ссутулившись и неотрывно глядя на дорогу впереди. Ехали молча. Накануне Иванова дня — праздника и нескольких выходных — на шоссе было оживленнее обычного. Вероника включила радио, настроила на местную станцию. Передавали легкую музыку, в самый раз к лету. Боковое стекло со своей стороны Вероника чуть опустила, и шум ветра переплетался с музыкой. За все время пути Астрид не проронила ни слова. Уж не заснула ли она?

Машина свернула с шоссе, и вот впереди показался дом престарелых. До десяти часов оставались считаные минуты, на десять и договорено было о встрече с главврачом. Дом престарелых размещался в обветшалом унылом здании, построенном в семидесятые годы, вернее, в трех одинаковых приземистых корпусах, выкрашенных в темно-зеленый цвет. Соединяли их застекленные галереи. Перед входом, посреди круглой клумбы, молчал высохший бетонный фонтан. Вокруг него с трудом пробивались сквозь сухую землю чахлые розовые кустики.

Посетительницы поднялись по металлическим ступеням и вошли в приемный покой — пустой, пропахший дезинфекцией и умиранием, вымученной бодростью и пресной казенной кормежкой. Справа от входа, на стойке администратора, никли в вазе вялые подсолнухи. Стул за стойкой пустовал. Вероника нажала кнопку звонка, и из-за двери появилась медсестра — простоватая, коренастая и плотная. Медицинский халат топорщился у нее на животе и груди. Когда она пошла навстречу Астрид и Веронике, резиновые подошвы ее туфель заскрипели по блестящему линолеуму.

— Здравствуйте, я — сестра Бригитта, — с профессиональной участливостью представилась она и протянула руку.

Вероника покосилась на Астрид, но старушка не шелохнулась, руки ее все так же висели вдоль тела. Мгновение протянутая рука медсестры маячила в пустоте, потом Вероника пожала ее.

— Вы, должно быть, дочка, — произнесла медсестра.

Вероника снова глянула на Астрид и снова не дождалась ответа — старушка смотрела перед собой отсутствующим взглядом.

— Нет-нет, я просто знакомая, — поспешно объяснила Вероника. А ведь предположение медсестры похоже на правду, подумала она. И с удивлением поняла — ей приятно, что ее приняли за дочь Астрид.

Сестра провела их в небольшой кабинет, устроилась за столом, а им указала на пластиковые стулья. В щели жалюзи струились солнечные лучи, били в спину медсестре, так что лицо ее оставалось в тени, путались в ее пышных волосах, словно в подсвеченной паутине.

— Господин Маттсон умирает, — сообщила она. — Как я уже объяснила госпоже Матссон по телефону, мы больше ничего не можем для него сделать. Угасал он давно, но сейчас ему остались считаные дни, а то и часы. — Она сложила руки перед собой на столе. — Госпожа Маттсон, прямо скажем, редко навещала нашего пациента… — Сестра умолкла, потом продолжала: — Но поскольку сейчас конец уже близок, я подумала, что ей захочется приехать и проститься с мужем как следует.

Повисло молчание. Где-то за стеной спустили воду в туалете, звякнуло что-то металлическое.

Медсестра кивнула, словно одобряя собственные слова. Ее крепкие руки неподвижно лежали на блестящей поверхности стола. В окно вливался аромат свежескошенной травы и птичьи трели. Там, снаружи, жизнь шла своим чередом, а здесь, в тесной комнатке, смерть забирала весь воздух и не давала дышать.

— Отведите меня к нему.

Астрид произнесла эти слова едва слышно, но они заглушили все прочие звуки. Казалось, даже птицы мгновенно умолкли. Астрид с трудом встала, тяжело опершись о спинку стула.

— Дайте мне на него посмотреть.

Их провели в двухместную палату. Вторая койка пустовала. Окна выходили на север, поэтому, несмотря на теплую погоду, здесь было зябко, а воздух застоялся. Безликая, казенная палата, тело на койке столь же безжизненно, как пластиковый стул у окна или серые в полоску занавески. Посетительницы стояли у изножья койки и смотрели на неподвижное тело. Да жив ли он вообще, усомнилась Вероника. Он так исхудал, что матрас и подушка под его тяжестью даже не проминались. Лицо больного с закрытыми глазами белело, как бумажная маска, в нем не осталось ничего своего — лишь тело, набор органов и конечностей. На койке лежал просто умирающий безымянный старик. Представить, что за человек это был раньше, не получалось.

— Андерс, я пришла посмотреть, как ты умираешь, — обратилась Астрид к неподвижному телу. — И буду здесь до самого конца.

Утешение то было или угроза? Как ни всматривалась Вероника в бледное бесстрастное лицо Астрид, ответа не нашла. А та не сводила глаз с умирающего. Стояла у койки, но не опиралась на нее, — как всегда, сложила руки за спиной.

Вероника вышла из палаты и вернулась в приемный покой. Медсестра теперь сидела за стойкой. Она встретила Веронику профессиональной улыбкой, привычной и отработанной.

— Это всегда нелегко, но мы тут привыкли и неплохо управляемся, — сказала она.

Вероника присела на стул.

Управляемся с чем? О чем это она? Представляет ли кто-то из них двоих, что творится там, в палате? Что происходит между умирающим стариком и его женой, у которой жизнь тоже клонится к закату?

Через некоторое время Вероника вышла на улицу и уселась на траву под редкими березами. Астрид появилась на крыльце только через час с лишком, а то и через полтора. Она замерла, щурясь от яркого солнца, ухватилась за перила, и Вероника поспешно вскочила ей навстречу. Хотела было обнять старушку, но не решилась и только поддержала под локоть, помогая спуститься. Они сели на одну из скамеек подле бездействующего фонтана.

— Может, это затянется еще на недели. А может, все кончится сегодня. Неизвестно, — сказала Астрид. — Доктор придет в три.

Они поехали в ближайшую деревню перекусить. Там нашлось только небольшое кафе да ларек с сосисками в тесте. Выбрали кафе. Внутри оказалось безлюдно, пахло перепревшим кофе, весь день простоявшим на подогреве. Столики были покрыты клетчатыми сине-белыми клеенками. Вероника сходила к стойке, налила из кофейника две чашки обжигающего горького напитка. Едва они с Астрид уселись, из кухни появилась официантка. Заказали по сэндвичу с ветчиной. Астрид к своему не притронулась, лишь прихлебывала кофе, обхватив чашку обеими ладонями.

— Вам нет нужды оставаться. Я справлюсь сама, — сказала она.

— Конечно, я останусь и подожду с вами, — отозвалась Вероника. — Послушаем, что скажет врач.

Они вернулись к дому престарелых, на ту же скамейку у фонтана, и сели в тени берез. Вероника успела купить газету и теперь читала, Астрид же просто молчала, прикрыв глаза. В четверть четвертого прикатила на пыльном «вольво-универсале» врач. Ее явно предупредили — она помахала еще издалека, потом пригласила за собой. Астрид и Вероника снова очутились в тесном кабинете. Женщина-врач — молодая, загорелая — даже медицинского халата не надела, осталась в линялых джинсах и майке, будто наскоро заскочила принять посетителей, а потом вновь вернется к летним развлечениям. Но на лице у нее написаны были доброта и терпение.

— Затрудняюсь сказать точно, сколько ему еще осталось. — Выговор у нее был не местный. Наверно, замещает врача на лето, сообразила Вероника.

Врач безуспешно попыталась поймать взгляд Астрид, потом повернулась к Веронике.

— У вашего отца слабое сердце, — сказала она. Полистала документы на столе.

Не знает пациента, догадалась Вероника. Может, и записи эти первый раз просматривает. Поправлять врача, говорить, что она не дочь Астрид, Вероника не стала.

— Сестра наверняка сказала вам, что остались считаные часы, от силы дни. В общем, недолго уже. — Взгляд в сторону Астрид. — Хотите, можем пригласить кого-нибудь из местной церкви, чтобы побыли с вами в палате.

Астрид молча покачала головой.

— Пока что можете приходить и уходить, как вам удобно. Но на ночь у нас остается только одна дежурная сестра, и поэтому вы, пожалуйста, решите: или ночуете, или после десяти вечера уезжаете и можете вернуться с утра.

— Я останусь на ночь. Сколько понадобится, столько и пробуду, — ответила Астрид, глядя за спину врача, в окно.

Сестра отвела их в палату, принесла второй стул. Они сели у окна. Из коридора порой доносились приглушенные шаги и голоса, хлопанье дверей. Снаружи — птичий щебет, изредка — шум проходящей машины. Но здесь, в больничной палате, царила полнейшая тишина. Вероника не понимала, спит Астрид или нет: та откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Но стоило умирающему хотя бы слегка шевельнуться или вздохнуть, как старушка мгновенно настораживалась, словно и не дремала. Ожидание всё тянулось, день угас, его сменили сумерки белой ночи, так что света хватало.

Около десяти часов вечера к ним тихонько постучалась медсестра — пришла проведать пациента, прежде чем отправиться домой. Она разгладила и без того безупречно ровное одеяло, кивнула женщинам у окна и удалилась. Позже заглянула дежурная ночная сестра, представилась, повторила все то же самое.

— Если что, вот кнопка вызова, — добавила она и ушла.

Потом опять стало тихо, и Вероника прикорнула прямо на стуле.

Проснулась она резко, не понимая, сколько проспала. Астрид стояла у изножья кровати и что-то тихо говорила. Слов было не разобрать. Вероника решила ей не мешать и вновь задремала, а когда опять проснулась, обнаружила Астрид у окна. Старушка обхватила себя руками, будто в ознобе, — смутный силуэт в предрассветных сумерках. Вероника поерзала на стуле, пластиковое сиденье зашуршало.

Астрид, не обернувшись, уронила:

— Можем ехать. Все закончилось.

В этот предрассветный час дороги были пустынны, а воздух прозрачен, будто днем, но тишина еще была ночная — часы показывали час ночи. Вероника и Астрид ехали по совершенно пустому и безлюдному миру — словно только их двое и осталось на свете. Вероника не замечала, что Астрид плачет, пока не покосилась на спутницу, проверяя, как она, спит ли, бодрствует ли. Астрид плакала беззвучно — слезы струились у нее по лицу и падали ей в руки, почему-то лежавшие у нее на коленях ладонями кверху. Вероника поспешно отвела взгляд и до самого дома смотрела только на дорогу.

Когда машина наконец затормозила у дома Астрид, солнце только показалось из-за горизонта. Наступил Иванов день, праздник летнего солнцестояния, самый длинный в году. Вероника обошла машину и открыла дверцу. Астрид плакала, все так же беззвучно, и Веронике пришлось поддержать ее под локоть, помочь выйти и проводить до самого крыльца.

— Зайти, посидеть с вами? — спросила она. Астрид шарила в карманах брюк, отыскивая ключ, и не ответила, но, войдя в дом, дверь за собой не заперла. Вероника последовала за хозяйкой.

В кухне Астрид встала у окна, в которое уже лились первые лучи рассвета — золотые нити тянулись сквозь стекло и стелились по полу.

— Я не о нем плачу, — пробормотала старушка. — Нет, не о нем. О себе.

Вероника обняла Астрид, и минуту-другую они стояли неподвижно.

— Давайте-ка я помогу вам лечь в постель, — предложила Вероника.

— Наверху. Сегодня посплю на втором этаже, — отозвалась Астрид.

Они медленно поднялись наверх. На просторной лестничной площадке тоже струились в окна солнечные лучи, и в них танцевали пылинки. Вероника проводила Астрид в главную спальню, довела до самой кровати, и старушка откинула покрывало с подушек. Села на край постели, разулась, помедлила. Сквозь жалюзи пробивалось утреннее солнце и доносился птичий щебет. Астрид улеглась на широкую двуспальную кровать, отвернулась к стене и свернулась, будто зародыш.

Вероника смотрела на худую старушечью спину под измятой рубашкой, на толстые шерстяные носки, которые были велики Астрид и протерлись на пятках. Разулась и прилегла рядом. Теснее придвинулась к Астрид, и так они лежали вдвоем, а ночь медленно сменялась днем. Они не спали.

— В Стокгольме есть один человек, — негромко начала Вероника. — Зовут его Йохан. Я хочу вам о нем рассказать.

Глава 18

Кто играет о нас, кто играет на флейте в ночи,
На серебряной флейте так звонко, так звонко играет?
Я с тобой говорю, но любовь умерла, ты молчишь,
Только флейта в ответ свою песенку мне повторяет[22].

ВЕРОНИКА

Йохана я знаю так давно, что порой забываю — ведь было время, когда мы еще не познакомились.

Он позвонил мне в Лондон и пригласил к себе домой на Рождество. Голос его звучал так отчетливо, будто Йохан говорил из соседней комнаты. Я глянула в окно — по стеклу черными слезами бежал ночной дождь. Джеймс оставил мне в подарок мобильный телефон с функцией видеозвонка. И приложил записку: «Хочу, чтобы ты видела меня, когда будем разговаривать». Когда он звонил из Окленда, я слушала его голос, повествующий об океане, о серфинге, о лимонном дереве в цвету — дереве в саду у его мамы, и все это время с крошечного дисплея мне улыбалось лицо Джеймса. Он говорил о Рождестве на пляже, барбекю, серфинге, землянике, солнечном свете, но все эти слова долетали издалека, через океан, расплываясь и затуманиваясь. Я прижимала телефон к уху, но казалось, между Джеймсом и мной стоит стена дождя, заглушая его голос.

Я вылетела в Швецию из Хитроу, когда до Рождества оставалось всего три дня. Йохан предложил встретить меня в аэропорту Арланда, но я отказалась. Опасалась, что он все равно примчится, и вздохнула с облегчением, не увидев его среди встречающих. В Стокгольме меня ждала такая же темень и слякоть, что и в Лондоне, только здесь было холоднее, и на улицах хлюпала серая снежная каша. Из аэропорта в город я доехала автобусом, потом пересела на метро. День клонился к вечеру, и уже совсем стемнело, и темнота пульсировала рождественскими огнями и уличными фонарями. В вагоне метро печально пахло сырой одеждой и потом, был час пик. Я вышла на станции «Карлаплан» и потащила чемодан за собой по снегу, с детским отчаянием шлепая по лужам, хотя в ботинки мне и просачивалась ледяная жижа. Перешла улицу. Вот и знакомый многоквартирный дом, вот и застекленная дверь. Я набрала код, привычно толкнула дверь плечом, но она не поддалась. Ну конечно, код наверняка изменился! Меня ожгло разочарованием и гневом.

В вестибюле по ту сторону двери мягко светилась лампа, а я торчала на улице, ноги промокли и уже немели. Надо мной кружились редкие снежные хлопья и таяли, едва опустившись мне на плечи и голову. Я нажала кнопку домофона, и Йохан тотчас откликнулся, будто караулил звонок. Я поднялась на лифте на четвертый этаж. Йохан встретил меня на пороге, озаренный домашними огнями. Из квартиры тянуло стряпней. Мне показалось, что, пока меня не было, Йохан вырос. Он приобнял меня, но лишь слегка, бегло прижался щекой к моей щеке и тут же подхватил чемодан. Надо же, он сменил одеколон, отметила я и сама удивилась, что помню его прежний.

Кое-что изменилось и в самой квартире. Тут у входа в кухню новая репродукция на стене, там на кухонном подоконнике комнатное растение в горшке. В прихожей у самой двери стул. Но в целом квартира все та же. Я не была тут целый год, но мне показалось — вечность, словно последний раз я жила здесь когда-то давно, в другой жизни. Мы тогда затеяли основательный ремонт, все делали сами, выкраивая время между работой и учебой. Квартирка была маленькая — всего одна большая комната, кухня, ванная и прихожая. Больше всего я любила именно кухню с ее большой плитой и подержанными шкафчиками, которые мы купили сами. Никакой встроенной мебели, все старенькое.

И вот теперь, стоя на пороге и глядя, как Йохан жарит салаку, мое любимое блюдо, я осознала, что это чужое жилище, здесь мне больше ничего не принадлежит. Йохан расставил рядом с собой тарелку с начищенной рыбой, другую — с нарезанным укропом, а еще взбитые яйца и ржаную муку, чтобы все было под рукой. Он клал перед собой две рыбины, разрезал вдоль, посыпал укропом, солил, перчил, потом складывал половинки, как бутерброд, обмакивал в яйцо и обваливал в муке. Потом лопаткой укладывал рыбины на шипящую сковородку и жарил в растопленном масле. Все это он проделывал размеренно и ловко, будто прорепетировал заранее.

Казалось, Йохан погружен в работу. Но вдруг он глянул на меня и со смущенной улыбкой пожал плечами. Я улыбнулась в ответ, и мы прошли в комнату. От картошки, что варилась на плите, валил пар, и даже окно в комнате запотело. Йохан уже накрыл стол на двоих, тарелки расставил прямо на столешнице — ни скатерти, ни салфеток. Рядом с рождественским подсвечником, в корзинке, на белом мху, благоухали белые гиацинты. Горели свечи на столе, пылал огонь в старой кафельной печке в углу. Я прошлась по комнате босиком. Ноги постепенно отогревались, но в горле першило. Тихонько наигрывало что-то из музыки Йохана. Из кухни было не разобрать, что именно, а теперь я мгновенно узнала мелодию. Он сочинил ее на радостях, когда поступил в Музыкальную академию. То было в День Всех Святых, и мы с Йоханом долго гуляли, дошли до парка Хага, вернулись обратно, прогулялись мимо Северного кладбища. Тысячи свечей мерцали в вечернем тумане. Йохан обнимал меня за плечи и говорил, что никогда еще не был так счастлив. А потом мы вернулись домой, и он поставил ту запись. Музыка вобрала в себя настроение того дня — исполненная радости и в то же время спокойная.

…В ванной я пустила струю воды в раковину и минуту-другую глядела, как она течет. На крючках висело два полотенца, одно использованное, другое явно только что вынули из шкафа и повесили, даже складки на нем еще не расправились. Я старательно умылась холодной водой и насухо вытерла лицо чистым полотенцем.

Мы расселись по своим обычным местам — Йохан у стены, я спиной к комнате. Вдруг я спохватилась, где же кошка.

— А где Лоа? — спросила я. Йохан накладывал рыбу и не ответил. — Ты же не усыпил ее? Нет?

Он поднял на меня серые глаза.

— Ну что ты такое говоришь. Конечно нет. — Он поставил миску с рыбой на стол, положил на тарелку пюре и лишь потом договорил: — Просто она ужасно маялась, тосковала. Как и я. Все ходила кругами по квартире, искала тебя по всем углам — и так каждый вечер, и каждый раз не верила, что ты уехала. И я вел себя точно так же, как кошка. Приходил, кружил по квартире, каждый раз верил, что, когда я вернусь, обнаружу тебя в постели. И стоило мне на минуту отогнать эти надежды, откуда-то выскальзывала кошка и смотрела на меня с глубоким упреком. Если мне не спалось, я тормошил и будил ее. Если спал я, она будила меня, без конца шебурша по углам. Мы все время напоминали друг другу, как нам тоскливо. — Йохан разлил по бокалам вино. — Так что я отвез кошку к маме на остров. Две пожилые дамы, обе трезво смотрят на жизнь — им вдвоем отлично. — Он улыбнулся. — Если ты останешься, привезем кошку обратно.

Я не ответила, подняла бокал. Йохан поднял свой, а свободной рукой накрыл мою.

— В любом случае на Рождество все увидитесь. Мама пригласила нас на традиционный рождественский обед, вегетарианский. Окорока никакого не будет, зато вина вдоволь. Поедем с ночевкой. Правда, будет тесновато, вдевятером в небольшом домике, но зато все в сборе. Из Умео приедут Мария с Тобиасом, и еще мама пригласила свою старую подругу Бригитту и ее сына Фредерика. А я — Симона и Петру. Мы с Симоном пытались как-то держать группу на плаву, но последние полгода времени не хватало. — Он прислонился к стене. — Поедем? Конечно, если у тебя нет других планов, — добавил он извиняющимся тоном. Казалось, Йохан смущен, что так разговорился.

— Нет-нет, никаких других планов. Едем, отлично. Спасибо тебе! — Я отхлебнула вина, вслушиваясь в знакомую мелодию.

Поев, мы вместе убрали со стола и вымыли посуду, Йохан, как всегда, мыл, а я вытирала. Он сварил кофе, мы вернулись в комнату. Молча сидели в зыбком мерцании свечей, а за темным окном сеялся снег. Йохан подался вперед через стол и взял мои руки в свои.

— Я так рад, что ты приехала, Вероника. И неважно, что будет завтра, главное, сейчас ты здесь. И я с тобой. Это такое счастье…


Перед сном, когда я вышла из ванной, Йохан приоткрыл окно. Снежинки впархивали в комнату и таяли на полу. Я улеглась в постель. Темноту комнаты рассеивали только уличные фонари да отсветы догорающих углей в печке. Теперь в ванную ушел Йохан, а я лежала неподвижно и созерцала снег.

Вернувшись, он закрыл окно и заслонку в печке. Под одеяло он юркнул легко и беззвучно, как кот. Я отвернулась к стене. От Йохана слегка пахнуло зубной пастой. Мы оба лежали неподвижно, потом он прикоснулся к моей спине. Не настойчиво. Просто медленно провел ладонью вдоль позвоночника. А потом лег спиной ко мне так, что соприкасались даже наши пятки.

Когда я проснулась, постель была пуста, но подушка Йохана еще хранила его тепло. Йохан возился в кухне, оттуда пахло свежими тостами. Я закуталась в одеяло и прошла в кухню. С минуту стояла на пороге, наблюдая, как он расставляет на подносе чашки, масленку, тарелки, корзинку с хлебом, джем, сыр. Он не видел меня — стоял спиной. На столе в комнате вновь горели свечи. Кофе тихонько сочился в чашку из электрической кофеварки. Босой Йохан надел свой старый зеленый халат и линялые пижамные шорты. Я подошла к нему сзади и обняла. Он не произнес ни слова, лишь замер на мгновение с хлебной корзинкой в руках.

— Мне скоро надо идти, — предупредил он, когда мы сели завтракать. Который час, я не понимала — за окном была сплошная темень. — Просто подбираю хвосты, у меня последний рабочий день перед Рождеством. Завтра можем ехать первым же утренним паромом.

Я подула на обжигающий кофе.

— Хорошо, а я тогда пробегусь по магазинам, — ответила я. И на мгновение мне передалась радость Йохана.


Когда я вышла из дома, то попала в приглушенный, сумеречный мир, где прохожие брели по щиколотку в снегу, высоко задирая ноги, будто болотные птицы. Хотя время близилось к десяти утра, фонари еще не гасили.

Я миновала Стюрегатан, перешла Стюреплан и двинулась по Библиотексгатан. Магазины постепенно открывались, витрины сияли рождественским убранством. На площади Нормальмсторг разворачивала свои ряды рождественская ярмарка — в предпраздничные дни шла самая лихорадочная торговля.

Стоило мне войти в универмаг, как зазвонил мобильник. Я завертелась волчком, путаясь в лямках рюкзака и извлекая телефон, и едва успела ответить, не взглянув на дисплей. Кто бы это мог быть?

— Вероника, — растерянно произнесла я в трубку, прикрывая свободной рукой ухо.

— Это Джеймс!

Наступила пауза. Может, связь прервалась? Но нет, он заговорил снова.

— Я соскучился.

Я стояла на входе в магазин, и в спину мне дул горячий воздух из калорифера, а в лицо — снежный ветер с улицы.

— Джеймс…

Я смотрела на улицу, где медлительными огромными рыбами плыли сквозь метель машины. Перед каждой двигались световые столбы — свет фар, и в нем кружился снег.

— Ты где? — спросил Джеймс.

— В Стокгольме. Тут Рождество, — добавила я, понимая, что звучит это глупо. — Решила съездить домой на праздники.

Он засмеялся, и я вспомнила, какой у него чудесный смех. И каково это — смеяться самой.

— Приезжай в Новую Зеландию, Вероника. Приезжай ко мне! — предложил он. — У нас тут тоже Рождество. Раз в году. Да и в остальное время тут неплохо. Приезжай и будешь со мной жить в совсем новом мире.

Я отняла телефон от уха и посмотрела на дисплей. Похоже, Джеймс отрастил волосы. Я подняла голову и ощутила, как снежинки покалывают кожу.

Когда Джеймс заговорил вновь, я уже приняла решение.

Я двинулась через сад Кунгстрэд-горден, где вязы маячили белыми кораллами, опушенные снегом. Маленький каток был полон фигуристов, которые ловко кружились под музыку, что лилась из репродуктора. А над ними кружились снежинки. Я миновала Оперный театр, перешла по мосту, в Старый город. Над водой зыбился белый пар, утки и лебеди теснились на тонком льду, окружавшем прорубь, переминались с лапки на лапку и ждали от прохожих подачки.

На площади Сторторгет было многолюдно. Над рынком витали запахи глинтвейна, горячих пряников, свечей, копченостей. В центре площади, сбившись тесной кучкой, маленький хор выводил рождественские песнопения без аккомпанемента, а капелла, и с каждой нотой над головами поющих взлетали облачка белого пара.

У меня внезапно обострились все чувства. Я словно собирала мельчайшие подробности и наблюдения, копя их на будущее. Потому что я уезжала. Повинуясь прихоти, я уезжала на край света, к тому человеку, которого едва знала. Уезжала, чтобы вновь обрести способность смеяться.


Вечером мы отправились в «Бла Портен» — Йохан заранее заказал столик. В ресторане на столах горели свечи, и меню ничуть не изменилось. У Йохана волосы промокли от снега. Пришел он, нагруженный пакетами из магазинов, и задвинул их под стол. Мы заказали бутылку красного вина. Йохан сидел напротив меня, потирая руки, и я вспомнила — у него всегда мерзнут пальцы.

«Руки замерзли», — смущенно признался он, улыбнулся и подышал на них. Я всматривалась в лицо Йохана, как недавно — в уличные подробности, чтобы и его запомнить на будущее. Серые глаза с невероятно яркими белками, даже голубоватыми. Изогнутые светлые ресницы, прямой длинный нос, тонкие белокурые волосы, которые скоро поредеют. Мне вдруг подумалось, что мы, должно быть, со стороны выглядим счастливой и дружной четой, которая пришла в ресторан посидеть за предпраздничным ужином. Влюбленной парой, которой вместе хорошо и уютно.

За едой мы беседовали. В теплом свете свечей можно было на некоторое время забыть о промозглом мире снаружи. Но вот мы заказали кофе со взбитыми сливками, и миг объяснения надвинулся неотвратимо.

Когда я сообщила Йохану, что уезжаю, то поняла: никогда и никому больше не хочу причинять такую боль. Может, виноват был зыбкий свет, но Йохан мгновенно помертвел. Он сидел в оцепенении, молча, широко распахнув глаза. Только руки его шевелились — стискивались и разжимались пальцы. Потом по лицу Йохана покатились слезы, закапали на эти стиснутые пальцы. Он даже не утирал глаза. Я не знала, что и сказать, и мы сидели молча, а публика за соседними столами беззаботно ела, смеялась и болтала. Словно ничего и не изменилось. Наконец Йохан сказал: «Прости, я сейчас» — и ушел в туалет. Я расплатилась по счету и подождала его у выхода, взяв все пакеты.

Обратно мы поехали на такси. Дома выпили виски — в молчании, обменявшись едва ли несколькими словами.

— Наверно, мне лучше завтра не ехать с тобой на остров к твоей маме, — сказала я.

Йохан ничего не ответил. Потом бросил:

— Давай завтра решим, — и ушел на кухню.

Но утром ничего не изменилось, мы оба приняли решение. Оба знали, что я с ним не еду. Йохан принялся паковать вещи.

— Я провожу тебя до парома, — предложила я.

Он даже не обернулся, но попросил меня вызвать такси.

Снегопад перестал еще ночью, но расчистить улицы не успели. Город будто обложили толстым слоем белой ваты, приглушавшей все звуки. Мы стояли на пирсе перед Гранд-отелем, по щиколотку в снегу, и ждали, пока откроются ворота на трап к парому. Вставало солнце, и лучи его падали на старые здания вдоль Скеппсброн на противоположном берегу. Йохан сжимал пакеты с подарками, потому что поставить их было некуда. Когда ворота распахнулись, он обнял меня, и пакеты легонько стукнули меня по спине.

— С Новым годом, с Рождеством, Вероника, — шепнул Йохан мне на ухо. Потом отступил на шаг, глядя себе под ноги — на пятачок снега, на расстояние между нами. — Я ошибся, Вероника, понял, что ошибся. — Йохан поднял глаза. — Радоваться только сегодняшнему дню с тобой — этого мне мало. Мне было нужно и будущее. — Он пошел на паром и больше не оглядывался.

Глава 19

Память для печали нам дана,

Коль покоя хочешь, всё забудь![23]

Астрид не шелохнулась. Дышала она легко и ровно. Где-то на подоконнике жужжали упорные мухи, и это был единственный звук в полнейшей тишине. Вероника закрыла глаза и докончила:

— Так я покинула Йохана, и для меня он замер в том прощальном мгновении, будто вмерз в прошлое. Я вижу лишь его спину. Лицо мне теперь не представить, не вспомнить.

Она помолчала.

— Забыть любимое лицо, потерять его — это так печально, — тихо откликнулась Астрид. — Казалось бы, вроде и легче, если забудешь лицо, ан нет.

Вероника видела затылок Астрид, седые пряди, рассыпавшиеся по подушке. Захотелось погладить Астрид по голове, но Вероника так и лежала, подсунув руку под щеку.

— Нет, если лицо забываешь, так тебе еще и горше, еще и хуже. — Астрид перевернулась на спину и потеребила пуговицы на своей рубашке. Потом посмотрела на Веронику. — Я забыла лицо дочки. Оно пропало из моей памяти. Описать могла бы до мельчайших подробностей, но видеть — не вижу.

Дальше она рассказывала с закрытыми глазами, и напряжение сошло с ее лица, а на губах заиграло слабое подобие улыбки.

— Волосы у нее были мягкие, а цветом — что твоя медь. Будто солнце на них играло — у матери моей точно такие же были. Уродилась она глазастая, и глаза получились черные и ясные-ясные. Наверно, с возрастом они бы стали зелеными — в мою мать. А как доверчиво дочка смотрела на меня… Я водила пальцем по ее лобику — никогда не встречала ничего нежнее и шелковистее. Когда я ее пеленала, то клала ладонь ей на грудку и на живот, и она заглядывала мне в глаза. Я носила ее, прижав к себе, ручки ее лежали у меня на груди, и казалось, она все еще остается частью меня. Ножки ее брыкали меня так, будто малышка все еще находилась у меня в утробе. — Астрид помолчала. — С тех пор как она появилась на свет, не было дня, чтобы я о ней не думала. Но лица ее я не вижу. Забыла.

Вероника, как и Астрид, перевернулась на спину и сложила руки на животе.

— Расскажите мне о ней, — попросила она. — Хочу увидеть вашу дочку.

Глава 20

С тобой одной о том я говорила,
Что более никто и угадать не в силах.
И на путях-дорогах бесконечных
Была ты одиночеством мне вечным[24].

АСТРИД

Я назвала ее Сарой, в честь мамы. Родилась она здесь, в этой самой комнате. В ту февральскую ночь случился настоящий буран; деревню, дом, дороги — все замело снегом. Я лежала без сна и прислушивалась, как воет ветер, как снег стучит в окно, и знала, что вот-вот родится мое дитя. Под утро ветер стих, взошло солнце. Я смотрела за окно, и мне казалось — мир тоже только что родился. Будто снег и ветер в одну ночь сотворили для моего ребенка новый мир.

Повивальная бабка все-таки добралась до нас, невзирая на снежные заносы и запорошенные дороги, и поспела как раз к родам. Она положила мне на руки запеленутое маленькое тельце и с улыбкой сообщила:

— Девочка у вас.

Я распеленала малышку и провела рукой по ее гладкой коже. Протянула ей палец — она крепко ухватилась за него. Ноготки у нее были как крошечные блестящие рыбьи чешуйки. Я заглянула в ее темные глаза, и меня затопило небывалое ликование. Я остро чувствовала, что мы с ней непобедимы, нам вместе ничто не страшно. Мне и моей дочке. Моей Саре.

Я зарылась носом в ее шейку, вдохнула ее запах. Гладила ее по волосикам, по щекам, приложила губы к ее лбу.

И только потом, подняв голову, заметила, что в комнату вошел муж. Он давно уже стоял у изножья кровати, сложив руки на груди. Повивальная бабка объявила ему:

— У вас дочка. Хорошенькая малышка!

Он не ответил ни слова. Желваки у него на скулах задвигались, губы шевельнулись, но он молчал. И пристально смотрел на младенца.

— Рыжая, — произнес он наконец. — У нее рыжие волосы.

И вышел.

Дочку я таскала с собой везде, не оставляла ни на минутку. Я чувствовала, что угадываю малейшее ее желание, любую потребность, и она у меня никогда не плакала. Когда потеплело, я стала брать ее с собой в лес, на свою заветную полянку в чаще. По дороге я беседовала с ней, рассказывала ей только о хорошем и прекрасном, старалась, чтобы Сара видела вокруг только красоту. Мне хотелось, чтобы у нее была чудесная жизнь и чтобы мир был к ней добр. Чтобы она любила и ее любили.

Добравшись до полянки, мы садились на солнышко, и я снова попадала в зачарованный мирок, как раньше. Вновь высокие темные ели сплошным караулом охраняли того, кого я любила. И мир ненадолго и правда стал добрым и чудесным.

В тот год май выдался дождливый, по крайней мере мне так показалось. Но дождик в солнечную погоду — совсем не то что в пасмурную, он ласковый. Теплое весеннее утро начиналось для нас с мягкого перестука дождевых капель. Нет, даже не перестука. Капли падали легко, беззвучно. Морось наполняла воздух, тихо питала все растения. Я гуляла с малышкой, носила ее на руках, спрятав под свой дождевик. Муж почти всю весну отсутствовал — у него были дела в Стокгольме, но, когда начались банковские каникулы, вернулся.

И почему я так ясно вижу все это, а лица моей девочки различить не могу?

Я вошла в дом и мгновенно поняла — муж вернулся. Дверь была не заперта, от моего толчка она отворилась легко и беззвучно.

Он склонился над кроваткой Сары. Я вижу эту сцену так отчетливо, будто это было вчера. Сквозь занавески пробивалось яркое солнце, словно нарочно заглянуло в окно, чтобы я различала каждую мелочь.

Я подбежала к кроватке, взяла дочь на руки, прижала к груди и вышла вон.

Мы уселись с ней за домом, у земляничной грядки. Был летний вечер, солнце еще стояло высоко в небе. У нас над головой метались ласточки, охотясь на комаров, которые так и роились в воздухе с той поры, как настали теплые деньки.

Сидели мы прямо на траве, я прижимала Сару к груди и касалась губами ее макушки. И рассказывала ей о землянике. Обещала, что нанижу ягоды на стебелек травы-тимофеевки и будет сладко-пресладко. Каждый день я буду собирать для тебя землянику, говорила я. Но на грядке еще только завязался земляничный цвет, и я знала, что не успею. Знала, что времени не будет.

Глава 21

Сегодня звана ты с туманом плясать…[25]

В комнате потемнело. Солнце скрылось за облаками, и оконные стекла задребезжали на ветру, предвещавшем дождь.

Вероника повернулась к Астрид, нежно погладила ее по голове, заправила седые пряди за ухо. Положила руку старушке на плечо. Так они и лежали, а ветер с шорохом теребил жалюзи.

— Канун Иванова дня, а, похоже, будет дождь, — произнесла Вероника. — Я-то думала, мы пойдем в деревню, посмотрим на гулянья и на шест. Мне казалось, неплохо было бы пройтись. Если дождь перестанет.

Астрид не ответила, лишь глубоко вздохнула. Вероника села на постели, спустила ноги на пол. Глянула на часы и заметила:

— Уже перевалило за полдень.

За спиной у нее заворочалась Астрид, Вероника подвинулась, но та не встала.

— Да, — ответила старушка, — сегодня хорошо бы прогуляться в деревню на праздник.

Вероника тихонько выскользнула из спальни. Астрид так и не встала.


Когда Вероника зашла за Астрид днем, та сидела на скамье у своего крылечка. Старушка переоделась в белую рубашку, на плечи накинула синюю шерстяную кофту, а влажные вымытые волосы зачесала со лба. Она как-то иначе выглядит и держится, подумала Вероника. У нее изменилась осанка. В Астрид появилась уверенность. Достоинство. И, кажется, облегчение.

Они не торопясь зашагали с холма в деревню. Дождь перестал, но в воздухе разлилась сырость, а небо занавесили облака. От дождя сильнее запахло травой и клевером. Вероника вела Астрид под руку — та охотно согласилась и, когда обе зашагали в лад, слегка оперлась на локоть спутницы.

На лугу у реки, за местной церковью, толпились деревенские. Многие нарядились в яркие национальные костюмы. Красные юбки женщин развевались на ветру. Все предвкушали праздник, настроение царило взволнованное и даже восторженное; к берегу подходили лодки, доносилась музыка. По реке вереницей двигались четыре гребные лодки, и на каждой в такт гребцам наигрывал скрипач.

Вероника и Астрид встали несколько в стороне. Они молча наблюдали, как лодки пристают к берегу, как высаживаются из них на луг новые участники праздника и присоединяются к радостной толпе, как поднимаются по лугу к шесту, увитому березовыми ветвями и полевыми цветами. Шест покамест лежал на траве. А скрипачи с лодок двинулись к оркестрантам, только и ждавшим, чтобы заиграть всем вместе. Компания мужчин принялась дружно и сноровисто поднимать шест. Музыканты настроили инструменты и заиграли. От происходящего веяло языческой древностью, показалось Веронике. Народная музыка слегка отдавала печалью, но звучала живо, так и звала танцевать. Как только шест водрузили и укрепили, взрослые и дети выстроились вокруг него хороводом и танец начался.

Астрид стояла, обеими руками запахнув на груди кофту, и внимательно наблюдала за хороводом. Потом слегка кивнула и слабо улыбнулась Веронике. Вновь облокотилась на руку спутницы.

— Пойдемте посидим у реки? — предложила Вероника через некоторое время. — Оттуда музыку тоже слышно, и у воды хорошо.

Она чувствовала, что Астрид притомилась стоять — старушка опиралась на ее руку чуть тяжелее, чем поначалу. Вместе они неспешно спустились к реке, сели на траву. Сквозь облака наконец-то пробились солнечные лучи. Астрид, усевшись, руку спутницы не выпустила, но, кажется, ей полегчало. Вероника закутала ноги подолом юбки — назойливые комары не давали покоя. Она отмахивалась от них, но тщетно.

— Вот, возьмите. — Астрид протянула ей роликовую мазь от комаров. — Я летом без мази из дому ни на шаг, заедят ведь. — Она усмехнулась. Вероника сказала «спасибо» и поспешно намазала ноги, руки и шею.

— Не забыть бы на обратном пути нарвать семь цветов, — сказала Вероника. — Помните из песни, какие именно надо?

Астрид ответила ей понимающей улыбкой.

— Как же, незабудку, тимофеевку, колокольчики. Вроде еще фиалки? — Она задумалась.

— Да, и красный клевер, — добавила Вероника. — И пушицу. И еще какой-то… всегда забываю название!

— Тысячелистник, — напомнила Астрид. — Я когда-то читала о нем, что в Китае его применяли для ворожбы. Значит, для гадательного букета на Иванов день — самое то.

Вероника удивленно глянула на старушку, но та рассматривала, как играют солнечные блики на речной воде. Яркие зайчики так и стреляли во все стороны.

— А кто вам приснится, Вероника? — спросила Астрид. — Вот положите вы цветы под подушку, погадать, и кого увидите во сне?

Вероника не ответила. Она обхватила колени руками, оперлась на них подбородком.

— Я и приехала сюда, чтобы спастись от снов, — ответила она наконец.

Глава 22

…Ибо день — это ты,
Солнце, свет — это ты,
И весна — это ты,
Жизнь сама — это ты.
Как прекрасна она![26]

ВЕРОНИКА

Но океан мне все еще снится. Мой враг. Да, мне снится мой враг, а не моя любовь. Во сне я снова и снова вижу бесконечную сверкающую водную гладь, переливы зелени и синевы — от непроницаемой чернильной темноты глубин до яркого изумруда отмелей.

Именно таким океан предстал передо мной впервые, когда самолет начал снижаться над Новой Зеландией. Океан все тянулся и тянулся без конца. Оторвись на миг от иллюминатора — и не заметишь крошечный клочок суши посреди океана. Новая Зеландия. Аотэроа. Но я не отводила глаз от иллюминатора ни на секунду. У меня было ощущение, будто я начинаю все сначала, будто я омыта морем и овеяна ветром, как земля внизу. Будто я шагнула со скалы, не зная, где и как приземлюсь. Прижавшись лбом к стеклу, я смотрела, как приближается Новая Зеландия.

В аэропорту по причине утреннего времени оказалось немноголюдно. Я быстро миновала таможенный досмотр и с багажной тележкой двинулась вперед, высматривая знакомое лицо в толпе встречающих. Но Джеймс увидел меня первым. Подошел сзади и положил руки мне на плечи, повернул к себе, и мы замерли — остров в бурном потоке пассажиров, текущем мимо, и мы стояли так, пока какой-то вежливый азиат не попросил нас отойти с дороги. Я оглядела Джеймса: волосы, кажется, отросли и еще больше вьются… линялая бейсболка, потертая белая майка, мятые шорты, загорелые ноги в резиновых сандалиях. Жадно всмотрелась в лицо Джеймса, узнавая, вспоминая мельчайшие подробности. Взгляд мой обежал по контуру его губ, по бровям, скулам. Я сравнивала Джеймса, которого хранила в памяти, с нынешним. Он снова стал моим. Где-то в глубине груди разгорался островок тепла, нет, жара, он ширился, рос, вот уже жар разлился у меня по всему телу, растекся по рукам и ногам до кончиков пальцев, добрался до губ. Я улыбалась, но мне казалось — я смеюсь.

Мы вышли из аэропорта, и меня ослепил солнечный свет и яркие краски. По бесконечному небу тянулись легкие белые облачка. Свежий ветер подталкивал нас в спину.

По дороге в Окленд я смотрела в окно машины, разглядывала мелькавшие мимо пейзажи, но не всматривалась. Джеймс что-то говорил мне, то и дело что-то показывал, высунув левую руку в приоткрытое окно, а потом клал ее обратно мне на колено. Я изучала его профиль, руку, лежащую на руле, босые ноги на полу машины. Здесь он был у себя дома, единое целое с окрестными видами, со своей одеждой, машиной. Здесь были его корни. Внезапно я остро осознала, насколько крепки узы, связывающие меня со Старым Светом. Как я неуместна здесь: тяжелая, теплая, темная одежда, по-зимнему бледное лицо… даже пахну и то неправильно. В этом ярком, новеньком, только что сотворенном мире, где веет свежий ветер, я слишком старая, слишком усталая, чужая этому миру.

Мы поехали прямиком домой к его матери в Сент-Мери-Бэй. Когда машина остановилась, я в изумлении воззрилась на дом. Белая деревянная вилла, такая же как и соседние, — тут, на тихой улице, они выстроились в ряд. Причудливое строение, будто сошедшее со страниц сказки с картинками, этот дом оказался больше, чем я ожидала. Джеймс рассказывал, что его мама живет в небольшом домике в центре Окленда, но передо мной был просторный дом, с огромными окнами до пола, с открытой верандой по всему периметру. Белопенные розы вздымались из-за штакетника, а еще подле дома росло какое-то большое дерево, усыпанное гроздьями ярко-красных цветов — они веселыми помпончиками колыхались и подскакивали на ветру.

Мы выгружали мой багаж, когда из дома нам навстречу вышла мать Джеймса. Она ждала нас на верхней ступеньке крыльца — изящная, невысокая, просто, но изысканно одетая: белые льняные брюки и бежевая майка. Волосы стянуты на затылке. Босая, ненакрашенная. Поднимаясь по ступенькам, я искала в ее лице сходство с сыном. Длинноватый нос, большие серые глаза, пухлые губы. Ничего общего. Она тоже рассмотрела меня очень внимательно, но на губах ее играла улыбка. Казалось, она готова рассмеяться.

— Вероника, — произнесла она, нарочито четко выговаривая мое имя по слогам, — добро пожаловать в Новую Зеландию, Ве-ро-ни-ка. А меня зовут Эрика.

Она обняла меня и тотчас отпустила. Объятие было быстрым и легким, будто дуновение ветра. Едва ощутимо подтолкнула меня в спину — мол, входите, не стойте на пороге.

Мы прошли через дом на заднее крыльцо. Все комнаты напоминали хозяйку дома. В них был свет, простор, притягательность, но и только. Приятное жилище, однако чересчур уж гостеприимным его не назовешь.

Джеймс, как выяснилось, устроился в отдельной пристройке, в дальнем конце сада. Туда он и провел меня, без труда неся оба моих чемодана. Мы шагали по траве, и я не могла оторвать взгляда от фигуры Джеймса. Он переменился. Или, может, здесь, дома, он был раскованнее, больше был собой. Он и ступал как-то по-особенному, словно земля и трава охотно и ласково принимали его шаги. А за ним по траве топала своими тяжелыми кожаными ботинками я. На веранде у меня ноги сразу подкосились от усталости, и я села на двуспальную кровать. Мне было не по себе. Джеймс поставил чемоданы и спросил:

— Устала?

Я кивнула.

— Душ принять сумеешь или тебе помочь? — с улыбкой поинтересовался он и, поскольку я не ответила, добавил: — Да-а, сдается мне, сама ты не справишься.

Он плюхнулся рядом со мной и принялся расстегивать мою блузку.

…У Эрики мы прожили с месяц. Джеймс нашел себе временную работу на лето — в местном океанариуме и подыскал какую-то постоянную на осень. Работа в океанариуме, правда, не относилась к пределу его мечтаний, но на жизнь хватало. Я понемногу работала над книгой, писала небольшие отрывки. Постепенно обрисовывалась идея книги в целом, принимая все более четкие очертания.

Эрика частенько уезжала на несколько дней — то навещала друзей на побережье, то отправлялась на экскурсии, так что мы подолгу оставались в доме вдвоем. Я проводила сладостные праздные часы на террасе позади дома, расположившись в тенечке со стареньким рыжим котом Эрики, а попозже к вечеру выходила пройтись по магазинам, купить еды. Мы часто бывали в ресторанах и кафе, предпочитали одно заведение на Понсонби-роуд. Я постепенно привыкла к неспешному укладу местной жизни, к простору, удобству, радушной обстановке, тихим улицам, не перегруженным транспортом. Меня забавляло, что местные жалуются на пробки. Окленд виделся мне не городом, а скорее зародышем города. Ему еще предстояло развиться. С нашего холма я смотрела на город внизу, где телебашня словно бы отмечала центр будущего мегаполиса.

После ужина мы обыкновенно возвращались в тихий дом и сидели на террасе в плетеных креслах лицом к саду и любовались, как заходящее солнце щедро окрашивало город сначала розовым, золотым и оранжевым, затем сиреневым и лиловым, а потом победу одерживала темная ночная синева. Потом мы любили друг друга на старой кровати в комнате Джеймса, и дверь-гармошка в сад стояла нараспашку. Все было как раньше.

— Я и родился в море. Оно окружало меня всю жизнь, — рассказывал Джеймс. Он лежал в постели нагишом, а в саду неумолчно свистели и стрекотали цикады. — Для меня море, океан — сама жизнь. Его запахи, звуки… я без них не могу.

Джеймс приподнялся на локтях.

— Ты только представь себе волну — огромную, высокую, бледно-изумрудную стену, и косяк лосося гонится за рыбешкой помельче. Красивее этого ничего в мире нет.

Он притянул меня к себе, взял мое лицо в ладони и заглянул мне в глаза.

— Хочу, чтобы ты познакомилась с океаном, узнала его поближе, чтобы вы полюбили друг друга.

На следующий день Джеймс повез меня на берег океана, в Пиху, посмотреть, как он катается на серфе. Побережья на западе Новой Зеландии фотографировали и снимали в кино много раз. Можно сколько угодно смотреть на них на экране и фото, сколько угодно читать об опасностях, непредсказуемых подводных течениях, смертельных воронках под обманчиво тихой поверхностью воды. О силе прибоя. Но все равно я была не готова к тому, что увидела.

Мы вынесли из машины пляжные подстилки, корзинку с провизией и Джеймсову доску для серфинга. Бесконечность океанского побережья потрясла меня. Пляж тянулся и тянулся и не кончался, и лишь кое-где темнели крупинками человеческие фигурки. Чайки вились высоко в небе, но близко не подлетали. Пляж и океан заливал ослепительный солнечный свет. Океан был повсюду, куда ни глянь. Я вошла в воду по колено и ощутила пугающую силу океана — он толкал меня, дергал, сжимал в тисках, пытался сбить с ног. Джеймс засмеялся — я видела это по его лицу, но сам смех не слышала, все заглушал неумолчный, непрерывный шум прибоя. Джеймс потянул меня за руки, обрызгал водой, он смеялся, тормошил и теребил меня, звал играть, резвиться, но я стояла в оцепенении, ощущая, как песок уползает у меня из-под ног, увлекаемый прибоем.

Потом я уселась на пляжную подстилку, положила на колени книгу, но мне не читалось — я не спускала глаз с Джеймса. А если и отводила взгляд от сверкающей стены прибоя и смотрела на книжные страницы, то силуэт Джеймса все равно проступал перед глазами, впечатывался под веки. Джеймс был там, среди громадных водяных валов, — крошечная черная фигурка на белой доске для серфинга. Он нырял между гребнями волн, исчезая на несколько минут, и каждый раз эти минуты казались мне вечностью. Кучка купальщиков держалась у берега, в пределах, огороженных флажками и буйками, а вот серфингисты уплывали дальше и правее. Когда Джеймс наконец вернулся, весь мокрый, смеющийся, я обнаружила, что только теперь разжала затекшие руки, которыми до этого намертво вцепилась в книгу.

Январь выдался солнечный, жаркий, погожий, так что мы почти каждые выходные проводили на пляже у океана. Но привыкнуть я так и не смогла, и легче мне не становилось. Океан сделался моим врагом. Мы с ним соперничали за одного и того же мужчину.

В феврале мы переехали в съемный дом — всего в нескольких улицах от матери Джеймса. Эрика не оспаривала наше решение и вообще никак не показала, по нраву ли ей наша идея или нет. И все же, когда мы поселились отдельно, я ощутила виноватое облегчение. Дом оказался типичным для Понсонби коттеджем — гостиная, спальня и кабинет. За домом имелся запущенный садик, и в нем рос лимон. С заднего крыльца, если встать на цыпочки и вытянуть шею, виднелся океан.

В первый вечер на новом месте мы с Джеймсом устроились на крыльце — пили пиво и курили. Весь день провозились по хозяйству, вымотались и взмокли. Меня разморило от упоительной телесной усталости, когда тело расслаблено, а ум сохраняет ясность. И я была совершенно счастлива.

— Тут можно всю жизнь прожить, — сказал Джеймс. — С детьми, кошками и собаками.

— С детьми? — спросила я и сама удивилась тому, как легко, просто и охотно приняла эту мысль о детях. О наших с ним детях.

— Ну да, с нашими детьми, — кивнул Джеймс, наклонился и прижался ухом к моему животу, но сначала поцеловал его. — Вот сюда-то мы их и посеем, здесь-то мы их и вырастим. Наших детей.

Я закрыла глаза и прислонилась к стене, перебирая его волосы.

— Хочу, чтобы всегда все так и было, — поглаживая мои ноги, пробормотал Джеймс. — Я люблю тебя, — добавил он, и тело мое впитывало его слова каждой клеточкой.

Солнце спускалось все ниже за холм, и город терял свои яркие краски — его накрывала ночь. Свист бесчисленных невидимых цикад становился все громче, а воздух наполнялся ароматом невидимых в темноте цветов. И в этой темноте мы с Джеймсом слились в целое — друг с другом и с окружавшей нас ночью. Потом мы лежали на деревянном полу, и я смотрела в небо, испещренное незнакомыми звездами. Голову я положила Джеймсу на плечо и уткнулась носом ему под ухо. Вдыхала запах его тела и поглаживала свой живот. Я думала о детях, которые у нас появятся.

Глава 23

Но все, что мне в жизни, как солнце, сияло
И все, что в страданье и тьме угасало,
Сегодня в потоке лучей замерцало[27].

Небо совсем прояснилось, и луг, на котором шел праздник, купался в бронзовом свете вечернего солнца. Над хороводом вокруг шеста вились облака мошкары, будто танцевали свой причудливый танец над головами у людей. Скрипки и аккордеоны смешивались со стрекотом невидимых сверчков. Порой пронзительно вскрикивал какой-нибудь ребенок. Доносился смех из-под деревьев, где кучками толпилась молодежь.

— Пора обратно? — спросила Вероника и протянула Астрид обе руки, чтобы помочь старушке встать. Астрид кивнула, ухватилась за Веронику, поднялась с земли. Они двинулись прочь — некоторое время рука об руку шли вдоль реки, потом поднялись на проселок, который начинался за церковью. Мимо изредка проезжали машины или мопеды.

— У меня дома есть немного селедки и маринованного лосося, — произнесла Астрид. — Хотите перекусить, когда вернемся?

— С удовольствием! — Вероника слегка сжала локоть спутницы.

Они зашагали дальше — одинокая чета, бредущая против течения, подальше от праздничного шума. По обе стороны дороги ярко зеленели всходами картофельные поля, там и сям усеянные белыми мелкими цветами. У церкви Астрид вдруг замедлила шаг.

— Хочу кое-что вам показать. — Она кивнула в сторону храма и повела Веронику по щебеночной дорожке в обход церкви, на кладбище. Астрид подошла к самому большому надгробию — сейчас оно было в тени, потому что церковь заслоняла солнце.

Высокий и темный надгробный камень вздымался в центре травянистого прямоугольника; ограда была в виде массивной цепи на четырех столбиках по углам. С одной стороны надгробие осеняла темно-лиловая листва склоненной карликовой ивы. Цветов на могиле не росло. Надпись на черном полированном граните надгробия гласила, что это семейное захоронение Маттсонов.

— Карл и Бритта — это мои бабушка с дедушкой. — Астрид указала на надпись. — Как видите, разлучились они всего на год. Дедушка приобрел это место на кладбище, чтобы оно было у нас в бессрочном владении, фамильное. Он и дом для того же выстроил. Дом для жизни, дом для смерти. Оба — самые большие во всей деревне. Мой отец, Карл-Йохан, — единственный, кто тут похоронен, кроме бабушки и деда.

Астрид тяжелее облокотилась на руку Вероники и продолжала:

— Маму схоронили в Стокгольме. На ее могиле я ни разу не была. — Она помолчала. Издалека доносился шум праздника — музыка, голоса. — А теперь я похороню здесь последнего, своего мужа. И больше сюда никто не ляжет.

Старушка потянула Веронику за собой. Они дошли до края кладбища, где тянулась каменная стена. Здесь стоячих надгробий не было, лишь небольшие могильные плиты в траве. Астрид остановилась возле одной из них и с трудом, неуклюже опустилась на колени, не выпуская руку Вероники. Она протерла плиту ладонью.

— Здесь я похоронила свою Сару. Здесь и меня похоронят. — Она указала на свободное место рядом с плитой. — Вот наш дом.

Вероника присела рядом. Помолчали. Она согнала со лба комара. Наконец Астрид приподнялась, намереваясь встать.

— Я подумала: пусть уж вы знаете, где лежит моя дочка. — Оперлась на руку Вероники, поднялась. — И где мне лежать.

Они вернулись на дорогу. Прогретый воздух был наполнен солнечным светом. Издалека все еще доносилась музыка.

— А цветы-то! Надо обязательно нарвать семь цветов для ворожбы, — вспомнила Астрид, когда они свернули на холм. — Пойдемте-ка поищем, авось найдем все семь.

Они неспешно сошли с дороги и двинулись через луг, по колено в высокой траве. Уже выпала роса. Вдвоем они отыскали колокольчики, фиалки, красный клевер, тимофеевку, незабудки и пушицу.

— Вот уже шесть, осталось найти еще один, — посчитала Вероника. — Непременно нужно отыскать тысячелистник, иначе не считается!

Она склонилась над порослью мелких белых цветочков, от которых исходил легкий лекарственный запах.

— А вот и он! Теперь все семь есть.

Возвратились на дорогу, и каждая несла букетик из семи цветов. Медленно дошли до самого дома Астрид. Та слегка запыхалась.

У калитки Вероника спросила:

— Хотите, принесу вина? Я сейчас, быстро, только цветы под подушку положу, а то как бы потом вечером не забыть.

Астрид кивнула и прошла в калитку.

Вероника, как и обещала, не задержалась. Она вернулась с двумя бутылками вина (одну несла под мышкой, другую в руке) и с портативным магнитофоном. Астрид была на кухне — мыла в раковине молодую картошку. Букетик из семи цветов она поставила посреди стола в вазочку.

— Моим нечего делать под подушкой, хватит с меня снов, — объяснила она.

Вероника сгрузила бутылки на стол, включила магнитофон.

— Я бы с удовольствием оставила его вам, — предложила она, — я-то уже привыкла слушать музыку на ноутбуке.

Астрид обернулась — в одной руке картофелина, в другой щетка.

— Только я не знаю, какая музыка вам нравится, так что принесла разной на выбор, — добавила Вероника. — Вот тут Брамс.

Когда кухню заполнила музыка, Астрид отошла от раковины и опустилась на стул. Она позабыла и про картофелину, и про щетку, не замечала, что с рук у нее капает вода.

— Что это? — тихо спросила она. — Что это за музыка?

Вероника удивленно взглянула на нее — она не ожидала, что старушка будет так потрясена.

— Соната ре минор для скрипки и фортепиано.

Когда зазвучали начальные такты второй части, Астрид положила щетку и мокрую картофелину на клеенку, а руки уронила на колени.

— Мама так часто ставила ее, что я помнила каждый такт. Но это было давно, так давно… а потом десятилетия тишины.

Она закрыла глаза и отдалась музыке.

Когда музыка стихла, Астрид заговорила:

— А вот то самое восковое дерево. — Она кивнула на подоконник, где стояло растение в горшке. Длинные стебли тянулись по одной стороне окна, унизанные гроздьями розовых цветов. — Первые цветы как раз на днях распустились. Вы видели бутоны? Твердые, блестящие, прямо жемчужины. И не подумаешь, будто внутри такие бархатные цветы и что пахнуть они будут так нежно. — Астрид глянула на Веронику. — Простите, это я от музыки. Семьдесят лет, как я ее не слышала. А теперь вот услышала и понимаю: память, все эти образы — они всегда были со мной. Хранились у меня в сердце, вот тут, внутри, только я о них и не ведала. — Она приложила ладонь к груди. На рубашке осталось мокрое пятно. — Мама ставила эту пьесу на граммофоне. Особенно она любила вторую часть. Включала ее снова и снова и говорила: «Слушай внимательно, в этой музыке — вся красота мира». Она сажала меня к себе на колени, я, бывало, приложу ухо к ее груди и слушаю, как у мамы сердце стучит. И музыка будто тоже шла из ее тела.

Астрид взяла картофелину и вернулась к раковине.

— Пожалуйста, поставьте еще раз, ладно?

Так, под музыку Брамса, они готовили праздничный ужин в честь Иванова дня.

…Ужинать сели с отворенным окном. За ним светлела летняя ночь. Астрид зажгла спираль от комаров, и тонкая струйка дыма тянулась к потолку, а горьковатый запах примешивался к сладкому аромату воскового дерева на подоконнике.

— Вероника, пожалуйста, поставьте вторую часть еще раз, — попросила Астрид. — Еще один разочек. — Кончиками пальцев она притронулась к букетику на столе. И смотрела на него, пока играла музыка.

Вероника, прикрыв глаза, откинулась на спинку стула, а в руке крутила бокал с вином. Когда соната закончилась, некоторое время царило молчание.

Потом Астрид перестала теребить цветы на столе и взглянула в лицо Веронике.

— Я убила музыку, — произнесла она. — И своего ребенка убила.

Глава 24

…Ничто такую боль не причиняет,
Как ты[28].

АСТРИД

Я умерла в ту летнюю ночь.

Я сидела на траве у земляничной грядки позади дома, с дочкой на руках. Белый клевер благоухал чем-то медовым; перевалило за полдень, и было то время дня, когда клонит в дрему и, уснув, видишь прозрачные и теплые летние сны. Я кормила дочку грудью, и она так и уснула — выпустила сосок, откинула головку. Она спала с приоткрытым ртом, в уголке губ оставалась струйка молока. Я отерла ее пальцем. Потом легонько потрогала ей десны и нащупала два новых зуба — они только начали прорезываться, будто твердые рисовые зернышки. Дочка спала, тонкие веки ее то и дело вздрагивали, на губах появлялась и пропадала легчайшая улыбка.

Услышав его шаги на крыльце, я встала и пошла через луг к подножию холма. Дочку я несла на руках и разговаривала с ней. Показывала и называла цветы, пчел, ласточек в небесной вышине. Прижимала к груди, щекой чувствуя касание ее губ и дыхание.

Я направилась к реке, но передумала и поднялась обратно на холм. Под ногами у меня шуршала высокая трава. Я шептала дочке: «А колокольчики только-только распустились». Я прошла с ней через луга, и мы углубились в лес. Под сенью ветвей — ни ветерка, и легкие сумерки. Здесь пахло смолой. Мягкий мох приглушал мои шаги. Мы миновали мой заветный гранитный валун, но я не остановилась у него, как водилось раньше. Сегодня мне не о чем было молиться. Добравшись до полянки, я уселась на шелковистую траву. Земляника еще только расцвела, повсюду белели мелкие цветочки. Я баюкала дочку на руках и пела ей все колыбельные, какие знала. Я уложила малышку поудобнее, головой к себе на колени. Ножками она упиралась мне в живот, а сама крепко держала меня за пальцы. Я смотрела в ее черные глаза. Потом я склонилась над ней, поцеловала в лоб, прикоснулась губами к ее маковке, ощутила биение ее пульса сквозь пушок на голове.

А когда солнце скрылось за стеной елей, мы легли на траву. В воздухе разлилась прохлада. Слышались звуки подступающей ночи. Тихо шуршала в лесу невидимая живность. Дочка спала у меня на руках и дышала так тихо, что я различала ее дыхание, лишь приложив ухо к ее губам.

Затем я положила ладонь ей на лицо, и белая ночь поглотила нас.

Потом я некоторое время укачивала ее тельце на руках. Я плакала в ночи, плакала навзрыд, до крика, пока не сорвала голос. И наступила тишина.

Рано утром я вернулась домой, неся на руках тело дочки. Поднялась в ванную, раздела ее. Она почти ничего не весила, а кожа у нее была белее белого. Я обмыла ее, набирая воды в горсть. Капли падали в умывальный таз, словно слезы. Потом я завернула ее в мягкое купальное полотенце, прошла в спальню, вынула из комода дочкину крестильную сорочку. Обрядила ее, причесала мокрые волосики. Еще раз прижала к себе, погладила по голове, поцеловала в темечко. Теперь от нее не пахло ничем, только слабо веяло мылом.

Я положила ее в кроватку, укрыла, расправила одеяло. Потом спустилась в кухню. Муж сидел за столом.

— Твой ребенок умер, — сказала я.

И наступила тишина, которая осталась со мной навсегда.

Глава 25

Горе, тень его в комнате
Не уходит за солнцем вослед
И не прячется в сумерки,
Когда они подступают[29].

Лицо Астрид посерело, глаза были сухи, но в них стояло такое горе, что Веронике пришлось отвести взгляд. Она встала, обошла стол и, поставив Астрид на ноги, обняла ее, тихо шепча той на ухо.

— Астрид, — шептала Вероника, — милая, милая моя Астрид, бедная Астрид.

Вероника погладила старушку по голове, отвела ей с лица волосы, заглянула в глаза. Астрид резко втянула в себя воздух и отвернулась к окну. Зажала рот руками, пытаясь заглушить рвавшийся наружу крик, но все-таки не сдержалась. Этот крик был исполнен нестерпимой боли. И слышать его тоже было невыносимо. Руки Вероники невольно дернулись, она заткнула было уши, но тотчас зажала себе рот ладонью, чтобы приглушить собственные рыдания. Потом подошла к Астрид и вновь обняла ее. Они стояли у окна вдвоем, а рассветное солнце бросало свои первые лучи на стол, где пестрели в маленькой вазе цветы, собранные на Иванов день.

Астрид всхлипывала и не могла остановиться, потом принялась раскачиваться. Вероника не выпускала ее. Наконец Астрид ухватилась за спинку стула. Вероника отпустила старушку. Они сели.

— С той ночи я ни разу не позволяла себе оплакивать дочку, — прошелестела Астрид. — Ни когда ее хоронили, ни в первый ее день рождения, до которого она не дожила. Ни разу. — Она вновь зажала рот ладонью, будто пытаясь заставить саму себя умолкнуть, но слова лились и лились, и Астрид уронила руки на стол. — И себя я тоже не оплакивала, — продолжала она. — Ни ту девочку с косами, ни молодую женщину, в которую я превратилась. — Она помолчала. — Утешения все равно не сыскать, так что и плакать попусту нечего.

Она сходила к плите, сияла с крючка полотенце, утерла глаза. Постояла, привычно глядя в окно и выкручивая полотенце руками.

— Я прежде не то что об этом никому не рассказывала — сама и думать себе не позволяла. Схоронила все мысли, когда дочку хоронила. Ах, больно-то как… — Она прижала полотенце ко рту. — Дело-то все во мне, во всем лишь я виновата. Мало любила.

Астрид медленно вернулась к столу, села.

— Я не знала, хватит ли у меня сил… А если сил не хватит, так я думала, значит все может повториться. Да, я так думала. Но вдруг я ошибалась? Может, не в том беда, что я мало любила, а в том, что слишком уж сильно ненавидела.

Утренний свет четко очерчивал старческий профиль Астрид.

— И теперь, как подумаю об этом, тяжело мне так, что мочи нет, — тихо произнесла она и повернулась к Веронике. — Простите, что вам пришлось все это выслушать. На все это смотреть.

Вероника протянула руку, погладила старушку по щеке.

— Давайте я уложу вас в постель, — предложила она.

Вдвоем они поднялись на второй этаж. Астрид тяжело опиралась на Веронику, а другой рукой цеплялась за лестничные перила. В спальне она легла на постель в чем была, не раздеваясь, и Вероника укрыла ее одеялом. Вновь погладила по щеке. Прошла к окну и опустила жалюзи. Обернулась. Астрид лежала с закрытыми глазами, бледная. Вероника села в кресло у окна. В комнату сквозь жалюзи просачивался утренний свет. Было тихо, лишь изредка слышался слабый всхлип — так плачут дети, пока не успокоятся и не уснут.

Однако Астрид не засыпала. Она легла на бок, руки подсунула под подушку и смотрела на Веронику.

— Я никогда ни единой живой душе о той ночи не рассказывала, — повторила она. — А теперь слушаю саму и себя и понимаю: рассказываю совсем не то, что держала в себе все эти годы. Другая история выходит. — Она опустила веки. — Мне кажется, если найдешь слова и отыщешь слушателя, то многое увидишь иначе, по-новому. А у меня слов не было и рассказать было некому.

— Да, — кивнула Вероника, — должно быть, и мне надо поискать слова. Я хоть и писательница, а подыскиваю их с трудом. Не хотят они ко мне идти. И только на письме. Я привезла сюда незаконченную рукопись. Похоже, что книга все же получится, но совсем не та, которую я замышляла.

Вероника присмотрелась. Спит Астрид или нет? Непонятно. Белое неподвижное лицо ничего не выражает, глаза закрыты. И все же Вероника не умолкла.

— Понимаете, когда я поехала в Новую Зеландию, то рассчитывала начать с того, чем закончила предыдущую, дебютную книгу. Я полагала, что напишу о доме, о том, что такое родные места. О любви и о том, как она дарует ощущение причастности, принадлежности к новым краям. Но оказалось, что не так-то это легко написать. Прежде всего надо было обождать, пока я как следует обоснуюсь и приживусь в Новой Зеландии, пока наша с Джеймсом жизнь устоится. Нужно было научиться воспринимать его мир. И мне казалось, что впереди целая вечность и спешить мне некуда.

Она умолкла и уперлась взглядом в пол.

Астрид открыла глаза и внимательно посмотрела на Веронику.

— Я сейчас расскажу вам, как истекло мое время.

Глава 26

«Да», — шепчу. Еще шепчу «всегда».
Лгу. А с каменного неба — гром, вода…[30]

ВЕРОНИКА

Закончилась первая неделя ноября, и к выходным вновь потеплело, будто лето и не кончалось. Дни стояли жаркие, холодало лишь к ночи. И вот наступило субботнее утро.

Я лежала тихо-тихо и ждала, пока проснется Джеймс. Прижалась к нему и впитывала его тепло. Он спал на животе, разбросав руки — одна свешивалась с края кровати, другая легла мне на грудь. Дышал он тихо, едва слышно. Сквозь приоткрытое окно я различила шорох — это почтальон за окном сунул утреннюю газету в наш почтовый ящик. Уже рассвело, но я пока не научилась точно определять время по оттенкам дневного света. Ноябрьский свет Южного полушария… Поздняя весна или раннее лето, и так не похоже на привычные мне разновидности ноября, знакомые по другому полушарию. Здесь, в Новой Зеландии, казалось, будто зима и лето переплелись; зима наступала в середине лета. А весны и осени не было вовсе — ни предвкушения летнего тепла, ни времени, когда провожаешь и вспоминаешь его. В этих краях не было будущего или прошлого, лишь настоящее. Или, возможно, я еще просто не обвыклась и пока не научилась различать тонкие оттенки времен года, их смену. Впереди еще три непознанных, непочатых месяца, и только тогда я смогу сказать: да, я прожила в Новой Зеландии уже целый год.

Дыхание Джеймса едва заметно изменилось, и я поняла, что он проснулся. Рука его шевельнулась, ладонь обхватила мою грудь. Я повернулась к нему, он открыл глаза.

Он всегда открывал глаза по-детски широко, нараспашку. Не отводил их и не закрывал, даже когда мы любили друг друга. И в его взгляде всегда легко читался любой оттенок чувств — страсть, удовольствие, восторг, нежность. И радость, всегда и неизменно. Он радовался всему.

Мы провалялись в постели, пока не проголодались. Потом встали, приготовили тосты, сварили кофе и вышли на веранду. Небо было ясное, лишь иногда в вышине проплывало прозрачное, легкое облачко, и вскоре его развеивал ветер. Утренняя прохлада еще не отступила, но в воздухе висело обещание жаркого дня.

— Чудный денек! — воскликнул Джеймс, стоя на ступенях крыльца и запрокинув голову в небо. — Давай поедем на пляж.

В тот миг слова могли изменить будущее. Мои слова.

— Хорошо, согласна.

Всего два слова. А ведь я могла выбрать из множества других. Могла сказать: «Нет, давай лучше поплывем на пароме на остров Вайеке и там покатаемся на велосипедах». Или: «Лучше пойдем в Хокс-Бей». Или: «А может, прогуляемся в город — сходим в картинную галерею, потом пообедаем в центре?» Или просто-напросто: «Нет, что-то я не настроена на пляж». И еще я могла сказать: «Кажется, я беременна».

Но вместо этого я сказала: «Хорошо, согласна».

Пока я принимала душ, Джеймс собирал провизию — перекусить на пляже. Хлеб, яйца, оливки, помидоры. Мидии и сыр. Воду, пиво. Я вышла из ванной, стояла на пороге кухни и смотрела, как он укладывает еду. Смотрела, как двигаются его руки, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он обнял меня, погладил. Джеймс улыбнулся мне и закинул в рот оливку.

По дороге мы остановились на заправочной станции — купить льда для сумки-холодильника. Мы ехали в западном направлении, так что заторов не было. Решили, что направимся в Карекаре, свернули с шоссе на пологий извилистый спуск к пляжу — и меня в очередной раз потряс вид, который открылся перед глазами. Буйная зеленая растительность буша слегка напоминала тропики и все же была иной. Она выглядела особенно свежей, грубоватой, будто только что созданной и в то же время первобытно-древней, нетронутой людьми. Мне думалось, если вглядеться — легко различить изначальные очертания этих земель и лесов, какими они были до появления человека. Дальше у дороги лепились маленькие домики, окруженные клумбами с густыми, пышными петуниями и геранью. Казалось, эти изящные строения существуют отдельно от суровой природы. Даже сегодня, в такой солнечный, погожий летний день, Карекаре подавлял, от него захватывало дух, а домишки здесь выглядели неуместными, будто их сооружали для совсем иной, обыденной и спокойной обстановки. А Карекаре вызывал скорее изумление и восторг, но не любовь. Он потрясал воображение и душу, заставлял остро ощутить, как незначителен и мал человек.

Мы остановили машину, выгрузили поклажу, взвалили ее на себя, перешли ручей и зашагали по черному песку, который уже успел нагреться на солнце.

Пляж был безлюден, если не считать кучки спасателей, которые собрались вокруг велосипеда-тандема и надувной лодки. Флаги были подняты.

Океанские волны с неумолчным грохотом разбивались о песок, и мириады брызг висели в воздухе влажной мерцающей пеленой, так что океан затуманивала дымка. Мы разложили на песке припасы, подстилки, Джеймс раскрыл пляжный зонтик и воткнул его в песок. Некоторое время мы просто сидели и любовались океаном. Высоко в небе с пронзительными криками носились чайки. И вот снова настал миг, когда мои слова могли бы изменить будущее.

— Хочешь искупаться? — спросил Джеймс.

Я могла ответить: «Ладно, попробую в кои-то веки». Или: «Хорошо, но глубже чем по колено я в воду не полезу». Или же я могла сказать: «Джеймс, по-моему, я беременна». Но вместо этого я произнесла:

— Ты же знаешь, не люблю я тут купаться. Ты иди поплавай, а я пока почитаю.

Джеймс натянул гидрокостюм и на минутку вновь присел рядом со мной. Я лежала на животе, раскрыв книгу — «Оборотня» Акселя Сандемусе[31]. Давно уже обдумывала идею вплести сюжет этой книги в свою собственную. Поэтому я читала внимательно, вникая в структуру и мысленно делая пометки на полях.

— Превосходно, — сказал Джеймс, щурясь из-под руки на сверкающий океан. Я оперлась на локоть, приподнялась, проследила его взгляд, потом легла обратно.

— Когда вернусь, перекусим, — пообещал он, потом наклонился и чмокнул меня в шею, чуть пониже затылка. Я улыбнулась, но не обернулась. И не увидела, как он подхватил доску для серфинга и пошел по песку к кромке прибоя. Не увидела, как он вошел в воду, поплыл, поймал первую волну.

Астрид, вы сказали мне, будто не знаете, как именно определяете, что лето достигло своей вершины и идет на спад. Я помню ваши слова. В один прекрасный день вроде бы и солнце греет по-прежнему, и небо все такое же ясное, и вода теплая, и трава зеленеет, как всегда, но нутром понимаешь, что лето повернуло к концу.

Я лежала на подстилке и читала, потом уронила голову на руки и задремала. И вдруг проснулась так резко, будто меня окунули в ледяную воду. Я знала, что случилось. Нет, то было не ощущение, что какой-то отрезок времени миновал и закончился. И никаких сигналов тревоги, никаких криков. Небо по-прежнему синело, чайки кружили в вышине. На зеркальной глади мокрого песка, отполированного прибоем, какая-то женщина играла с собакой. Но я знала.

Я поднялась, заслонила глаза от солнца и всмотрелась в океан. У берега, в пределах, огороженных флажками, резвилась группка купальщиков, и еще несколько человек отплыли чуть дальше. Два мальчика гонялись по мелководью, кидая друг другу фрисби. Но серфингистов не было. Ни единого.

В полнейшей тишине мое тело начало оживать. Ноги оттолкнулись, спружинили на черном песке и бегом понесли меня к спасателям, все быстрее и быстрее. Я мчалась, но мир вокруг двигался словно в замедленной съемке, и я вязла в нем, как в трясине. Вот один из спасателей повернулся ко мне, вот закричал что-то остальным, вот они сноровисто спустили на воду надувную лодку и запрыгнули в нее. Но все это для меня происходило совершенно беззвучно и невыносимо медленно.

Я подбежала к кромке воды, не сводя глаз с оранжевой лодки, которая зигзагами шла в открытое море, ныряя и переваливаясь с одного гребня волны на другой. Вокруг меня столпились все, кто был на пляже, но меня от них словно отделяла прозрачная стена, похожая на гигантскую волну, — сплошная, непробиваемая, она не пропускала ни единого звука. Вода плескалась у меня под ногами, я бежала по пляжу в ту же сторону, куда забирала спасательная лодка. За мной гналась девушка из спасательной команды, в желтой форменной футболке, она все пыталась ухватить меня за руку и не могла. Лодка удалялась от берега и все чаще скрывалась из виду за очередной волной. Я остановилась по щиколотку в воде. Зубы у меня стучали. Девушка обхватила меня за плечи, и так мы стояли, молча, не отводя глаз от грохочущего океана. Лодка уже казалась оранжевым пятнышком на его бескрайних волнах.

Мне мерещилось — все замерло, даже дыхание у меня и то остановилось. Потом лодка возникла на гребне волны, она возвращалась, снова ныряя и переваливаясь, исчезая и появляясь с каждым разом все ближе. Я вдруг ощутила, что спасатели больше не спешат. Незачем и некуда стало спешить. Некого спасать.

Они отнесли его из лодки к самодельному домику — спасательной станции, положили на одеяло. Никто не пытался сделать ему искусственное дыхание, массаж сердца, привести в чувство. Спасатели расступились, и я упала на колени, протянула руки, дотронулась до него, целовала, тормошила. Веки у него были солеными от морской воды. Я приложила ухо к его груди, шептала ему все самые главные и заветные наши слова. Потом прижалась ухом к его губам, ждала, чтобы он ответил. Над нами сверкало безжалостное солнце, вокруг вращался непостижимый мир, но мы были в сердцевине — в тишине и неподвижности. А потом я услышала яростный победоносный грохот океана.

Небольшая царапина над левой бровью да еще длинная глубокая ссадина вдоль левой руки. Вот и все. В остальном никаких повреждений. Его голова упала набок, лицо обратилось ко мне. Я склонилась над ним еще ниже, прижалась щекой к его щеке, легла рядом, гладила его волосы.

Наконец кто-то мягко потянул меня прочь, поставил на ноги. Девушка в желтой футболке набросила мне на плечи одеяло. Вокруг нас толпились люди, их лица я различала смутно — бледные луны. Кое-кто плакал. Джеймса положили на носилки и понесли к домику, где помещался клуб серфингистов и спасательная станция. Я медленно брела за носилками. Помню, меня удивило, что остальные бегут. Громкие голоса, чьи-то крики, суматоха. Я отстраненно отмечала все это, словно наблюдала издалека.

Внутри спасательной станции меня усадили на стул, дали чашку обжигающего чаю. Вокруг был мир, с которым меня больше ничто не связывало. Я к нему уже не принадлежала. Будто бы захлопнулась тяжелая дверь и я осталась снаружи, совсем одна. Я помнила утро, то, как мы лежали в постели, собирались, ехали на пляж, но все это вспоминалось будто давнее прошлое. Все это происходило в те времена, когда я еще была жива.

Глава 27

Хочу я в одиночестве побыть,
В потоке света зыбиться и плыть,
Покой и мир узнать и обрести,
Где нет добра и зла, в конце пути[32].

Астрид лежала неподвижно, слезы стекали у нее по щекам и капали на подушку. Она даже не утирала их, не шелохнулась. Вероника встала и подняла жалюзи. Солнце уже давно взошло, а теперь подул легкий ветерок. Солнечные лучи ударили ей в лицо, она зажмурилась.

— Самая короткая ночь в году. Солнцестояние, — сказала она. — Вот и новый день наступил.

Вероника вернулась к кровати, поцеловала Астрид в лоб. Старушка молча выпростала руку из-под подушки, погладила Веронику по щеке. Уже на пороге спальни Вероника глянула через плечо. Астрид закуталась в одеяло с головой и отвернулась к стене. Вероника осторожно прикрыла за собой дверь.


В понедельник после праздников Вероника собралась с Астрид в дом престарелых, где их ждал представитель похоронного бюро. Сначала он предложил было встретиться у него в конторе, в городе, но Вероника поняла, что это еще добрый час езды. Тогда похоронщик предложил, что сам наведается к Астрид, но та отказалась и настояла на встрече в доме престарелых. Возможно, ей это место казалось нейтральной территорией.

Когда Вероника подъехала к калитке Астрид, та уже ждала на крыльце. Она была в обычном своем наряде — брюках и просторной рубахе. Но все же в ней кое-что изменилось, появилась успокоенность. Волосы она зачесала со лба, и пронзительно-синие глаза внимательно смотрели на Веронику.

— Спасибо, — сказала Астрид, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Времени до встречи оставалось предостаточно, поэтому Вероника поехала вкруговую, по старой дороге, петлявшей от деревеньки к деревеньке, а не по шоссе. Обочины густо заросли полевыми цветами, и березовые рощи шумели свежей молодой листвой. В каждой деревне на главной площади все еще возвышался шест.

К дому престарелых подъехали за десять минут до назначенного часа, но похоронщик уже ждал у входа. Средних лет, совершенно лысый, однако с кустистыми бровями и густой бородой — будто отрастил, чтобы восполнить плешь. Одет он был вроде бы и неофициально, но уместно — в белую рубашку с коротким рукавом и легкие брюки. И рукопожатие у него оказалось своеобразное — крепкое, профессионально-сочувственное.

Все трое уселись в вестибюле возле стойки администратора. Медсестра предложила кофе, они поблагодарили и отказались. Астрид заявила, что предпочитает церковное отпевание, и церемонию назначили на пятницу. Похоронщик начал было выспрашивать про подробности, но Астрид остановила его:

— На ваше усмотрение. Меня церемония не интересует. Главное, чтобы отпевали в местной деревенской церкви. Кремации не надо. Обычные похороны, и подхоронить в семейную могилу Маттсонов.

Похоронщик все молча записал. Разговор занял от силы четверть часа.

Астрид и Вероника уже собрались уходить, когда к ним подошла медсестра и протянула пластиковый пакет.

— Тут вещи господина Маттсона, — коротко сказала она.

Астрид отступила и спрятала руки за спину. Помотала головой.

— Поступите с ними как знаете, — ответила она. — Мне они ни к чему.

Медсестра заметно напряглась, но возражать не стала. Кивнула, вежливо улыбнулась и ушла за стойку. Вероника смотрела на небольшой, скромный пакет, который медсестра небрежно бросила на пол около своего стула. Он лежал плоско, навряд ли там было много вещей.

Обратно поехали по шоссе, но тоже не торопясь. Вероника открыла в машине все окна. Солнце высоко стояло в небе — день достиг середины. Шоссе поблескивало в солнечных лучах. Машин почти не попадалось.

— А давайте пойдем купаться на озеро, когда вернемся? — предложила Вероника, покосившись на Астрид. Старушка удивленно подняла брови.

— Купаться? — переспросила она и отвернулась, глядя в окно на скользившие мимо луга и леса. Она облокотилась на окно, и седые волосы ее развевались на ветру.

— Хорошо, — откликнулась она, помолчав. — Давайте так и сделаем. Пойдем купаться на озеро.

Они разошлись по своим домам за полотенцами. Вероника приготовила бутерброды, а Астрид налила в свой старенький голубой термос кофе.

Узкая дорога у самого озера заканчивалась тупиком. Других машин здесь не оказалось, только два велосипеда, один из них — детский. На песчаной косе не было ни души, но потом на дальнем ее конце Вероника и Астрид углядели женщину с маленьким мальчиком. Тогда они расстелили одеяло так, чтобы те двое их не видели. По берегам озера не просматривалось ни одного дома, да и вообще казалось, что человек тут ничего не трогал — не строил и не вырубал. Темный лес отражался в неподвижной глади озера. У берега вода тихонько плюхалась, набегая на красноватый песок. Вероника сняла шорты и футболку, под которые заранее надела зеленый цельный купальник. Астрид так и сидела в белой рубахе и вельветовых потертых брюках, не раздеваясь, только разулась и вытянула на песке босые ноги. Достала из котомки выцветшую тряпичную панаму, водрузила на голову и замерла, глядя на поверхность воды.

— Купаться пойдете? — спросила Вероника, поднимаясь на ноги. Астрид покачала головой, глядя куда-то вдаль.

Вероника медленно вошла в воду, осторожно ступая по мелким камушкам у самой кромки. Дальше началось мягкое песчаное дно. Зайдя по колено, она обернулась и помахала Астрид, но та не шелохнулась. Озерная вода оказалась теплой и золотисто-коричневатой от торфа. Вероника видела под водой свои ноги, они казались рыжеватыми, и к тому же вода искажала их. Когда вода дошла до пояса, Вероника поплыла на спине, и озеро обняло ее шелковыми волнами. Над собой Вероника видела синее-синее высокое небо. Потом она нырнула, а когда вынырнула, ощутила на губах металлический привкус воды.

Выйдя на берег, Вероника встряхнула мокрыми волосами и слегка забрызгала Астрид.

— Зря вы не купаетесь — вода чудесная! — воскликнула она.

Астрид не ответила и глаз от озера не отвела. Но когда Вероника села рядом с ней на одеяло, старушка улыбнулась одними глазами и сказала:

— У меня нет купальника. Да и плавать я не умею.

Вероника легла на одеяло, подставила лицо солнцу, зажмурилась.

— На следующей неделе у меня день рождения. Может, съездим в город, пройдемся по магазинам и купим вам купальник? А потом, на обратном пути, заедем в один ресторанчик, мне его хвалили, — устроим себе маленький праздник. — Она приподнялась на локтях. — Вы же поедете со мной, поможете мне отметить день рождения?

Астрид разливала кофе в пластиковые чашки и ответила, только когда завинтила термос и протянула Веронике кофе.

— Да, я с удовольствием. После похорон. Поедем в город, когда с похоронами разберемся. И купальник мне подыщем. — Астрид поднесла чашку к губам, сунула в рот кусочек сахара — она пила вприкуску — и улыбнулась. — А потом устроим праздник.

— Похороны… — протянула в задумчивости Вероника. — Вы боитесь?

Астрид не изменила позы и вновь смотрела куда-то вдаль. Она покачала головой.

— Нет, не боюсь, — не спеша ответила она. — И не горюю. Больше не горюю. А похороны — это будет прощание. На этом все и закончится.

Она поставила чашку на песок.

— Теперь понимаю: если я кого и боялась, так это самой себя. Боялась взглянуть самой себе в лицо. Когда я стояла там, в больнице, у постели мужа, и следила, как он отходит, все было так просто… Будто смотришь, как гаснет задутая свеча. — Астрид помолчала. — Больше бояться нечего. — Она глянула на Веронику. — Я никогда не боялась его. Дело было не в нем — во мне.

Вероника зажмурилась и лежала, погрузив пальцы в горячий песок.

— Кто-то говорил мне, что похороны утешают, — отозвалась она. — Мол, церемония позволяет скорбящим примириться с потерей. Но со мной все было совсем не так.

Она села, подтянула колени к подбородку. Глаза ее смотрели на дальние голубые холмы по ту сторону озера. Смотрели — и не видели.

— Я утешения не находила. Ни в чем.

Глава 28

Как же сердце мне унять,
Коли рвется то на север, то на юг?[33]

ВЕРОНИКА

Она шла медленно, будто по канату, натянутому над бездонной пропастью. Она приближалась ко мне по длинному больничному коридору, линолеум которого холодил мне подошвы. Я до сих пор была босая, в купальнике и с одеялом на плечах. На ногах у меня коркой запеклась высохшая морская соль. Я дрожала от холода, и мне казалось — я никогда уже больше не согреюсь. Когда она подошла ближе, я поняла, что она меня не видит. С бледного лица сквозь меня слепо смотрели пустые глаза. За ней следовала какая-то смутно знакомая женщина. Эрику она не поддерживала и не вела, но не отставала ни на шаг. Навстречу им выбежала медсестра. Зрачки Эрики на миг уперлись в мое лицо, но она словно бы не узнала меня и ничего не сказала. Я протянула было к ней руки, но они упали, потому что Эрика повернулась к медсестре, и та повела ее в палату. А я села обратно на скамейку.

Позже, днем, вернувшись домой, я закуталась в его красный халат и легла на постель. Зарылась носом в подушку, еще хранившую его запах.

Хоронили Джеймса в среду. Накануне, в понедельник, ко мне заехала подруга Эрики. Она несколько минут стучалась в дверь, прежде чем я поняла, что это за звук. В нем не было ни малейшего смысла, как и во всем, что находилось за пределами моих личных сумерек. Да, все прочее — бессмысленное, ненужное — не имело ко мне отношения и не нуждалось в отклике. Наконец посетительница отперла дверь своим ключом. Назвалась. Звали ее Кэролин. Она приготовила чай, села возле меня на край кровати, пыталась меня разговорить. Рассказала о приготовлениях к похоронам, которыми занималась Эрика, спросила, нет ли у меня возражений. Я смотрела в ее доброе участливое лицо, но не понимала ни единого слова. Только плотнее куталась в халат, потому что меня до сих пор колотило от озноба.

Теперь, вспоминая все это, я сожалею, что у меня было так мало времени оплакать его. Мне кажется, что скорбь, как плод, дозревает в свой срок, и торопить ее нельзя, иначе не миновать последствий. Если бы дать ей время созреть, если позволить ей идти своим чередом, возможно, рана зажила бы полностью. Но я погрузилась в сумерки и пребывала в них и не могла выбраться. Здесь, в опустевшем нашем доме, не стало ни дня, ни ночи, лишь тусклое нескончаемое безвременье.

В день похорон я вошла в церковь вместе с Эрикой и отцом Джеймса, прилетевшим из Лондона, но я все равно была где-то в другом месте, там, где царили сумерки и куда не достигал свет. Осиротевшие родители держались за руки — пара, которую горе лишь сплотило. Я видела их, сознание мое фиксировало происходящее, но все это существовало где-то отдельно от меня.

Пришли школьные друзья Джеймса, однокурсники из университета, коллеги. Были и родственники. И каждый из них был ниточкой в ткани его жизни. Я шла мимо рядов, заполненных, за редким исключением, незнакомыми людьми. Ко мне обернулся ровесник Джеймса. Он плакал и вытирал слезы тыльной стороной кисти. Я видела его впервые и понятия не имела, кто он Джеймсу. А он, этот мужчина, никогда не узнает того Джеймса, которого знала я. И все же мы прощались с одним и тем же человеком. Мне казалось, я ступаю все тише и мягче, будто не касаюсь земли. И я по-прежнему не могла согреться.

Я отказалась читать стихи на церемонии, но в голове все равно крутились строки, которые я хотела было прочесть.

Все мое тебе принадлежало
Более, чем мне.
Что хотела и о чем мечтала,
Отошло тебе.

Я безуспешно попыталась худо-бедно перевести стихотворение Карин Бойе, но, сражаясь со словами, внезапно осознала, что предназначались они лишь Джеймсу и мне, так что перевод был лишним, и поэтому стихотворение не имело ничего общего с похоронами и всеми этими людьми. Я вполне могла прочитать стихотворение мысленно, и неважно, на каком языке.

После похорон Эрика устроила поминки у себя дома. Я поблуждала по комнатам, где толпились совершенно незнакомые люди, а потом вышла на заднее крыльцо и села на ступени. Старый рыжий кот дремал на своем обычном месте. Дом был полон чужих, но кот спокойно спал, и я сидела одна, в молчании. Потом услышала шаги за спиной, обернулась и увидела отца Джеймса. Он опустился рядом. Нас успели представить друг другу в церкви, но я тогда даже не присмотрелась к нему. А теперь мне мерещилась тень сходства. Наверно, с возрастом Джеймс мог бы стать таким или похожим, подумалось мне. Отец Джеймса изучал мое лицо.

— Жаль, что нам не придется познакомиться поближе, — произнес он. Вздохнул, похлопал меня по руке.

Я не знала, что ответить. В конце концов он неуклюже поднялся, и я поняла — он не так молод, как мне показалось поначалу. Видный, ухоженный, подтянутый, он был намного старше Эрики. Я вспомнила, как Джеймс рассказывал, что Эрика забеременела, когда жила в Лондоне, получая стипендию Королевского балета. Еще он тогда упомянул, что отец был женат, а о разводе и речи не заходило. Теперь я смотрела на этого пожилого человека и думала: наверно, он больше жалеет, что не сумел поближе познакомиться с сыном, а не со мной.

В наш дом я возвращалась пешком. До ночной темноты и прохлады было еще далеко. Я миновала теннисные корты, оттуда доносились перестук ракеток и мячей, выкрики и смех игроков. По всей Понсонби-роуд в рестораны стекалась обычная вечерняя публика, посетители попивали вино на столиках, вынесенных на тротуары. Куда ни глянь, всюду бурлила жизнь. Но в моем тихом опустевшем доме меня ждали успокоительные сумерки, и я с облегчением погрузилась в них снова.

…Я поняла, что случилось, еще не успев толком проснуться. Наверно, еще во сне я ощутила первый толчок, первое слабое сокращение мышц — задолго до того, как оно превратилось в настоящие схватки. А потом между ног у меня потекла липкая теплая жидкость, подтверждая то, что я уже знала. Это сочилась густая кровь, стекала по внутренней стороне бедер, на простыни, пропитывала халат Джеймса. Я лежала неподвижно и принимала эту боль. С каждой новой схваткой кровотечение усиливалось. Пусть течет, думала я, не буду сопротивляться, может, тогда кровотечение не остановится и мы умрем вместе.

Но к утру все закончилось. Я стояла под душем, зубы у меня стучали, а красная от крови вода стекала в водосток. Я запрокинула голову, и слезы смешались со струями воды.


Две недели спустя я покидала Новую Зеландию. Эрика отвезла меня в аэропорт. Когда я появилась в ее жизни, она не задавала никаких вопросов; ни о чем не спрашивала и теперь. Я уже сообщила ей, что какое-то время поживу у отца в Токио. Изящные руки Эрики лежали на руле, она смотрела на дорогу, а я — на ее профиль, гадая, не облегчение ли для нее мой отъезд. Ведь наверняка я для нее — только напоминание о горе.

Она подождала, пока я пройду регистрацию, и мы вместе поднялись на второй этаж выпить кофе.

— Надеюсь, вы еще приедете, — сказала она. — Всегда буду рада вас видеть.

Она не сводила с меня взгляда, но слегка нахмурилась — непонятно почему. Может быть, осенило меня, Эрика пытается запомнить мое лицо? Или впервые рассматривает его внимательно? Потому что раньше ей это в голову не приходило? Быть может, как и я, она думала, что времени впереди достаточно.

Когда мы обнялись на прощание, я ощутила, какие острые у нее лопатки, какая она хрупкая. Потом она отстранилась и извлекла из сумочки конверт.

— Вот, возьмите, распечатаете потом. Прошу вас, возьмите.

Она еще раз вгляделась в меня, затем повернулась и пошла прочь, и ее узкая спина исчезла в толпе.

Самолет набирал высоту, я смотрела в иллюминатор, но на этот раз вид застилали плотные низкие облака. Так что я уставилась в сплошную белую муть, в пустоту, и сознание мое было таким же пустым.

Потом я вспомнила о конверте, распечатала его. Внутри оказалась фотография и записка.

«Это мое любимое фото Джеймса. Тут ему восемь лет. Ему только-только зашили порезанную губу. Но, как видите, несмотря на это, он все равно радостный, потому что его команда по регби как раз выиграла. Я часто смотрю на это фото и говорю себе: как же много было счастья! И смеха. Вот что мне нужно помнить — как много было счастья и смеха. Надеюсь, Вероника, вы тоже будете помнить именно это».

Глава 29

…Свет, который не вера и не надежда,
но любовь, — это признак победы[34].

Белое небо, ни ветерка. Духота, жара. Подходящая погода для похорон, подумала Вероника. Она проснулась рано, вся в поту, быстро приняла душ, приготовила чашку кофе и вышла с ней на крыльцо. Рядом, на каменной ступеньке, лежал мобильник. С самого своего появления в деревне Вероника никому не звонила. Четыре месяца обходилась без телефона. Но подзаряжала его и время от времени стирала сообщения, которые накапливались на автоответчике. Теперь Вероника просматривала сохраненные сообщения — она оставила всего три. Последнее — от первого ноября прошлого года, а самое первое — от шестого июля, полученное в ее день рождения. Она глянула на дату, взвесила телефон в руке, но прослушивать сообщение не стала. Выключила телефон, сунула его в карман халата и пошла переодеваться.

Когда Вероника зашла за Астрид, та поднялась ей навстречу со скамьи перед своим домом — в белой рубашке, темно-синих брюках и с пластиковым пакетом на коленях. Решено было, раз дождя нет, дойти до церкви пешком. Взявшись за руки, они медленно зашагали вниз с холма. Пасмурное небо хмурилось все сильнее, ласточки летали низко. Астрид и Вероника миновали местный магазин — он работал, но там не было ни души. Снаружи, на столе, были выставлены круглые лукошки с клубникой, предложение дня, и на сладкий аромат спелых ягод слетелись насекомые. На мосту через реку Астрид с Вероникой остановились передохнуть. Астрид смотрела, как течет вода под мостом. Гладь реки была тусклой, плоской, будто жирную кожу натянули на бесформенную, медлительную тушу.

— Уже почти все, — произнесла Астрид, кивнув в сторону церкви.

Представитель похоронной конторы поджидал их на церковном крыльце, а вместе с ним — низенькая белокурая женщина. Оба в приличных темных костюмах, он — при сером галстуке и в белой рубашке. Похоронщик представил свою сослуживицу, затем протянул Астрид руку и сказал: «Пойдемте за мной в ризницу». Астрид и белокурая последовали за ним. В церкви стояла прохлада, но воздух был затхлый, будто помещение давным-давно не проветривали. Пастор оказался молод, Вероника даже подумала, что он едва ли старше нее. Он все время стискивал ладони у груди, словно молился, но, скорее, не из набожности, а от волнения. Пастор сразу же протянул руку Астрид. Смотреть на Веронику он избегал.

В церкви никого не было, если не считать трех старушек в последнем ряду. Двинулись к алтарю — впереди пастор, за ним Астрид, опиравшаяся на руку Вероники, а замыкали маленькую процессию похоронщики. Простой деревянный гроб украшал лишь веночек из серебряной канители. По обе стороны гроба поблескивали высокие напольные кованые канделябры в половину человеческого роста, и в них горели свечи.

Астрид села в первом ряду, Вероника устроилась рядом, с краю, у прохода; похоронщики деликатно заняли второй ряд. Пастор прочел все полагающиеся молитвы, но ни слова не сказал о покойном лично. Веронике казалось, что слова улетучиваются, стоит пастору их произнести, мгновенно теряют смысл и бесследно растворяются в просторном и молчаливом сумраке церкви. Когда пастор дочитал заупокойную службу, заиграл орган, но Астрид не встала. Глаза ее впились в гроб, она беззвучно что-то шептала. Потом тронула Веронику за локоть, чтобы та ее пропустила. Старушка прошла к гробу и остановилась у изножья. Какой бы хрупкой она ни выглядела, но держалась прямо и уверенно, расправив плечи. И голову не в молитве склонила — наоборот, вскинула высоко. Губы Астрид шевелились, но слов Веронике было не разобрать. С минуту Астрид стояла неподвижно, шепча что-то себе под нос, потом порылась в кармане, вынула что-то, зажав в кулаке, и положила маленькую блестящую вещицу на крышку гроба. Накрыла ладонью, подержала так мгновение-другое, а потом вернулась к Веронике. Они вышли из церкви. Старушки проводили их пристальными взглядами.

Вслед за Астрид и Вероникой на церковное крыльцо вышли пастор и похоронщики. Астрид отошла в сторонку и глубоко вдыхала сырой воздух. Ее спросили, пойдет ли она на само погребение, Астрид помотала головой. Похоронщик склонил голову набок, присмотрелся к старушке, но ничего не сказал, лишь вежливо распрощался, после чего вместе с сослуживицей и пастором вернулся в церковь, а Вероника и Астрид направились прочь, к воротам. Щебенка поскрипывала у них под ногами. Старушка вновь опиралась на Веронику. У самых ворот она вдруг спохватилась: «Я сейчас», — с этими словами Астрид торопливо обогнула церковь и двинулась к кладбищу. Догнать ее? Или не стоит? Вероника все-таки направилась следом. У самой кладбищенской стены Астрид с трудом опустилась на колени и извлекла из своего пакета маленький букетик полевых цветов. Положила на надгробие дочки. Погладила каменную плиту и некоторое время сидела коленопреклоненной. Вероника протянула ей руку, Астрид кивнула, встала, отряхнула травинки с колен. Пакет она крутила и комкала в руках.

— Я вернула кольцо, — произнесла Астрид. — Не надо было его и принимать. И не надо было ждать так долго, чтобы проститься с ним. Но теперь все кончено. Совсем.

Глава 30

…Глубоки, потаенны мгновенья, когда
Нам чистая радость дана[35].

Тридцать один. Мне исполнился тридцать один год, думала Вероника. Она лежала в постели. Сегодня суббота, шестое июля, ее день рождения. По потолку растекается солнечный свет. Час еще ранний, но ветерок, веявший сквозь сетку от комаров на окне, был теплым, как живое тело. Вероника сбросила простыню и повернулась на бок, зажав ладони между бедрами. Лежала нагишом и пыталась вспомнить утро своего дня рождения годичной давности. В ином мире и иной жизни.


«С днем рождения, Вероника». Она ощутила, как его губы скользнули по ее бедру. Нырнула под одеяло с головой, потянулась к лицу Джеймса. Они целовались, потом он мягко повалил ее навзничь, покрыл поцелуями грудь и живот. Принимая его в объятия, она почувствовала прилив такой ослепительной радости, что казалось, Вселенная осветилась вспышкой и заиграла всеми цветами радуги.

Потом они лежали рядом, голова Вероники покоилась у него на груди, и ее влажные волосы прилипли к его коже. Она сказала: «Сегодня мой день рождения. Мой первый день рождения. Сегодня начинается моя жизнь». Закрыла глаза и вдохнула запах его кожи. Да, поняла Вероника, рождение именно таким и бывает — нечто горячее, пахучее, опасное для жизни. И в то же время победоносное.

Весь день они занимались тем, к чему она приобрела вкус в Новой Зеландии. Походили по художественной галерее, потом долго блуждали по магазинчикам на главной улице, навестили и ее любимый книжный. Выпили кофе со сливками, причем Джеймс попросил, чтобы на шапке сливок нарисовали сердечко. Он объяснил официантке, чего хочет, и она засмеялась вместе с ним. Джеймс умел рассмешить любого.

Даже погода, казалось, в тот день изо всех сил старалась устроить Веронике праздник. Воздух был особенно чист, небо — ярчайшей синевы, поэтому на ланч Вероника и Джеймс устроились за столиком на улице. Солнце пригревало, Джеймс скинул куртку. Потом снял темные очки и пристально посмотрел в лицо Веронике.

— Вот так оно всегда и будет. Что бы ни случилось, куда бы мы ни отправились, мы уж постараемся, чтобы так было всегда. Пока мы не умрем.

Он вытащил из кармана маленький мешочек зеленого бархата:

— С днем рождения, Вероника, — и с этими словами подтолкнул мешочек по столу к ней.

Вероника не спешила развязывать подарок. Лишь погладила бархат кончиками пальцев.

— А помнишь, как ты подарил мне мобильник, а я тебе — ничего? — спросила она.

Джеймс с улыбкой качнул головой.

— Я тебе его дал из чистого эгоизма. Мне важно было знать, что я смогу с тобой связаться.

— Но я все равно тогда ничего тебе не подарила. — Она теребила бархатный мешочек, глядя в глаза Джеймсу. — Так что я подарю тебе свою новую книгу. Она для тебя и написана. И во имя нашей любви. Она и будет полностью о любви. В нее войдет вот это всё… — Вероника широким жестом обвела столик, кафе, улицу, небо. — Я опишу это так красиво!

Развязав мешочек, Вероника обнаружила темно-зеленый, едва ли не черный с зеленым отливом, самоцвет — нефрит. Прямоугольный, размером не больше спичечного коробка, по краям он был толще, но к середке утончался, так что самая сердцевина просвечивала зеленым окошком. Вероника опустила нефрит в подставленную ладонь Джеймса, и он показал, как просвечивает камень на солнце.

— Смотри, — сказал он. — Если глядеть не только глазами, но и сердцем, то ты увидишь землю. И океан. Горы и небо. Людей.

Расстегнув застежку, Джеймс наклонился к Веронике и повесил нефритовый кулон на шнурке ей на шею.

— Все это твое, — закончил он. — Ты так и запомни — здесь все твое.


Это было год назад. На другой стороне земного шара. В другой жизни.

Вероника открыла глаза, и взгляд ее остановился на планках жалюзи, которые слегка колыхались на утреннем ветерке. Время было еще раннее, но Вероника решила больше не спать, дотянулась до столика у кровати и вынула из ящика мешочек зеленого бархата. Нефритовый кулон выскользнул ей на колени. Она подняла его за шнурок, покачала на свету, потом надела. Не выпуская нефрит из пальцев, свободной рукой взяла мобильник, включила, положила на столик. Подняла жалюзи, постояла у окна, все еще сомкнув пальцы на прохладном камушке. Настала макушка лета, пора изобилия и пышного цветения. В высокой траве пестрели колокольчики и маргаритки, а березовая листва приобрела сочный зеленый цвет. Вероника слышала возню и голоса ласточек, которые свили гнездо у нее под стрехой, — птицы вывели птенцов, и те вот-вот должны были вылететь из гнезда.

Астрид с Вероникой сговорились выехать в город с утра пораньше, по холодку, но Вероника замешкалась и собиралась медленно. Сначала она набросила красный халат и, сварив кофе, вышла с чашкой на крыльцо. На ступеньках ее поджидала белая тарелка, а на ней — низка земляники. Мелкие алые ягоды были нанизаны на стебель тимофеевки. Вероника села на крыльцо, поднесла землянику к лицу, рассмотрела, понюхала, улыбнулась и только потом принялась за ягоды, по одной отправляя их в рот. Вероника смаковала летнюю сладость земляники, таявшую на языке, и в то же время босыми подошвами ощущала прохладу и влажность травы, мокрой от утренней росы. Сонную тишину утра нарушил далекий стук дятла. Вероника уже привыкла дорожить этими утренними минутами на крыльце. Каждое из них было как чистая страница. С каждым новым утром она еще на шаг поднималась из сумерек к свету, и свет этот разгорался для нее все ярче.

Уже одевшись и собравшись в путь, Вероника спохватилась и сбегала наверх. Прихватила забытый мобильник, сунула в карман рюкзачка.

Сегодня Астрид впервые со дня их знакомства надела юбку — темно-красной шерсти, длинную, до пят. Она принарядилась: черные туфли без каблука и белая блузка с коротким рукавом. Даже сережки, удивленно заметила Вероника, — маленькие, жемчужные. На локте Астрид несла старомодную корзинку. С такой впору ходить по грибы или по ягоды.

Вероника заранее заказала столик в пансионе — в деревне по соседству. Говорили, что кормят там вкусно. Деревня располагалась как раз по дороге в город, так что сначала решено было съездить в город, а на обратном пути пообедать в деревенском ресторанчике.

— Люблю водить машину, — призналась Вероника. — Только недавно это поняла. Наверно, потому, что у меня впервые в жизни собственный автомобиль. Хотя на самом деле, конечно, он не мой, прокатный. Но я его воспринимаю как свой и даже отношусь к нему, скорее, как к домашнему животному. Еду куда-нибудь, а ощущение, будто собаку выгуливаю. — Она с улыбкой похлопала машину по рулю.

Дорога была суха и пуста; по радио передавали популярную музыку. Вероника вела машину не спеша, несколько раз ее обгоняли другие автомобилисты. Астрид извлекла из корзинки пакет конфет и протянула Веронике — мол, угощайтесь.

— Однажды, в одной из командировок, к папе приставили шофера по имени Мухаммад, — рассказывала Вероника. — Старик был неграмотный, но отец выяснил это, уже когда собрался его рассчитать. И тогда остальная прислуга встала за Мухаммада горой. Оказалось, что у него четверо приемных детей и один из них еще не окончил университет. А неграмотному старику новой работы не найти. Когда отец узнал обо всем этом, он тотчас раздумал увольнять Мухаммада, и старик возил нас до самого отъезда.

Вероника смахнула волосы с лица.

— Отец у меня человек мягкий, добрый, — продолжала она, покосившись на Астрид. — Я много дней провела с ним вместе, он возил меня за собой по всем назначениям. Но сейчас, когда я смотрю на отца глазами взрослого, то понимаю — я совсем не знаю его. То есть знаю, что он добрый и мягкий, что любит читать; знаю, какую музыку предпочитает и какие виды спорта. Но о чем он думает и что он за человек — мне неизвестно. Я знаю его только как отца. Не как личность.

Ее пальцы постукивали по рулю, сжимаясь и разжимаясь.

Зазвонил мобильник. Но рюкзак Вероники лежал на заднем сиденье; Астрид перегнулась было, чтобы его достать, но Вероника тронула ее за колено:

— Пусть звонит, я потом перезвоню.

Они катили через сонные деревни, где на ярко-зеленых лужайках утопали в цветах красные деревянные домики за белыми заборчиками. Час был еще ранний, поэтому вокруг было безлюдно. Местами дорога подолгу бежала вдоль реки, величавой и широкой, следуя за каждым ее извивом. Речная гладь металлически поблескивала, отражая синее небо.

До города добрались часам к десяти утра. Вероника отыскала стоянку около торгового центра. Магазины еще не открылись, и Вероника с Астрид решили погулять в парке, благо он находился рядом — только дорогу перейти. А как только пробило десять, вернулись на стоянку и вошли под купол торгового центра. Казалось, кроме них, в магазине в этот ранний час не было ни единого покупателя. Астрид и Вероника неторопливо шли мимо витрин. Товары за стеклом словно дремали, как и весь город, который пока не спешил просыпаться. Летние наряды, пляжные принадлежности выглядели слегка поблекшими, будто припорошенными пылью, — они сонно ожидали, пока их уберут и заменят новым сезонным товаром.

Наконец Астрид и Вероника вошли в один из магазинчиков. За прилавком стояла продавщица — худенькая девушка с прямыми высветленными волосами. Она гляделась в маленькое зеркальце и, зачерпывая блеск для губ из баночки, мазала себя пальцем. Покупательниц она то ли и вправду не заметила, то ли притворилась, что не видит. Астрид направилась к вешалке, на которой в рядок висели купальники цельного покроя. Как и следовало ожидать, выбор оказался невелик. Нужного размера купальников нашлось всего три: черный, белый в стразах и еще один — в яркий цветочек. Астрид рассматривала купальники, а Вероника пыталась понять, о чем она думает. Тут продавщица все же подошла к ним.

— Ищете купальник для мамы? — спросила она у Вероники, игнорируя Астрид.

— Да, — ответила Вероника.

Девушка немедля сняла с вешалки черный купальник — само приличие, широкие бретели, закрытые бедра. Купальник болтался у нее на пальце, как на крючке. Продавщица скучающе смотрела куда-то в сторону.

— Я бы хотела примерить этот. — Астрид взяла цветастый купальник.

— Да, пожалуйста, — все так же не глядя на нее, отозвалась продавщица. — Примерочная вон там. — Она отвернулась, едва договорив, и небрежно мотнула головой в сторону трех кабинок. Потом вернулась за прилавок и вновь принялась краситься.

Астрид скрылась в примерочной, зашуршала, переодеваясь. В кабинке было тесно, старушка то и дело задевала занавеску то локтем, то плечом, то спиной. Потом занавеска резко отдернулась, и Астрид вышла на резкий свет флюоресцентных ламп.

— Ну, что скажете? — спросила она, раскинув руки в стороны и сделав шажок вперед. Кожа у нее была белая до голубизны и дряблая. Глубокий вырез купальника открывал обвисшую незагорелую грудь. От касания синтетической ткани волосы у Астрид наэлектризовались и распушились вокруг головы светлым ореолом. Мгновение было тихо, потом Вероника зажала ладонями рот. Астрид блеснула глазами, и обе неудержимо расхохотались. Вернее, сначала они сдавленно хихикали, а потом засмеялись во весь голос, до слез. Астрид утирала глаза, потом плюхнулась на стул рядом с примерочной. Веронике пришлось согнуться пополам — у нее от смеха перехватило дыхание.

— Чудесно, — наконец вымолвила Вероника, совладав с собой. — По-моему, лучшего и желать нельзя.

— Решено, покупаю, — отозвалась Астрид и пошла переодеваться. Вероника слышала, как старушка посмеивается и похмыкивает за занавеской. Продавщица так и замерла за прилавком, приоткрыв накрашенные губы.

Забрав пакет с купальником, Астрид и Вероника вышли на улицу, залитую летним солнцем. Город все еще нежился в утренней дремоте. Для ланча было рановато, а покупать больше ничего не требовалось. Астрид и Вероника бесцельно пошли куда глаза глядят. Когда им попался киоск мороженщика, они купили себе по трубочке. Потом уселись на скамейке в парке, выбрав место в тенечке.

— А знаете, я ведь ни разу здесь раньше не бывала. Спасибо, что привезли меня сюда, помогли все это увидеть. — Рукой с трубочкой мороженого Астрид описала широкую дугу. — Я на все это смотрю, впитываю, всему радуюсь, но еще и понимаю: неважно, что мне всю жизнь было сюда никак не выбраться. — Она подставила лицо солнцу и время от времени лизала мороженое. — На свете наверняка множество красивых и чудесных мест, где я никогда не побываю. Но теперь мне это уже неважно. — Она помолчала. — Хватит и этого дня. Теперь я знаю, что прочее неважно. Счастье не в путешествиях.

Вероника вытянула из-за воротника рубашки нефритовый кулон. Расстегнула замочек, показала Астрид, как просвечивает камушек на солнце:

— Смотрите, Астрид.

Старушка подалась к ней, их головы соприкоснулись.

— Если глядеть не только глазами, но и сердцем, то увидите землю. И океан. Горы и небо. Людей. Всю Вселенную. — Вероника протянула кулон Астрид, та провела пальцами по его гладкой поверхности. — Я не носила его с того дня, когда погиб Джеймс, — продолжала Вероника, — потому что сердце свое потеряла. И видеть мне было уже нечего. — Она вновь надела кулон. — А с сегодняшнего дня я снова его ношу. И мне кажется, я снова вижу… вижу красоту вокруг.

Астрид обратила к ней лицо.

— Да, — откликнулась она, — красота вокруг и правда есть. Нужно лишь, чтобы сердце ожило, и тогда ее видишь в чем угодно.

Они еще немного погуляли по тихим безлюдным улицам и пустились в обратный путь.

Деревенский пансион, где Вероника наметила перекусить, помещался в крепком старом деревянном доме, выкрашенном в бледно-желтый цвет. Прочие постройки в деревне были традиционного, ржаво-рыжеватого цвета. Так что пансион казался пчеломаткой среди роя рабочих пчел. Он и стоял посреди пышного сада в полном летнем цвету, а вокруг краснели остальные деревенские постройки. Вероника поставила машину за воротами пансиона, и они с Астрид медленно пошли по дорожке ко входу. Справа пестрел небольшой огородик, где росли петрушка, укроп, базилик, лук-резанец. По всему фасаду свисали штокрозы, обрамляя и дверь. На крыльце спал крупный серый кот, а рядом, в траве, бесстрашно расхаживала трясогузка. В пансионе царила тишина — ни в вестибюле, ни в коридоре ни души. Но в столовой им навстречу сразу же вышла официантка — подтянутая женщина с приветливой улыбкой. Вблизи оказалось, что она далеко не молода, но бодра и энергична. Заговорила она с легким иностранным акцентом, и он да еще ярко-рыжие, выкрашенные хной волосы придавали ее облику нечто чужеземное, особенно на фоне старого почтенного пансиона.

— Предлагаю вам пообедать в зале, а кофе пить в саду, — сказала она.

Вероника и Астрид согласились и устроились за столом.

Астрид сказала официантке, кивнув на спутницу:

— У Вероники нынче день рождения.

Официантка всплеснула руками и с неподдельной радостью воскликнула:

— О, как замечательно! Тогда я принесу вина, отметить. — И уже направляясь в кухню, бросила через плечо: — За счет заведения, конечно!

Скромно обставленная столовая выглядела просторнее, чем было на самом деле. Столы и стулья, как водится, были выкрашены в бледно-серый цвет, деревянный пол — тоже. Занавесок на окнах не имелось, зато на каждом подоконнике стояло по несколько гераней в горшочках. Обстановка была ненавязчивая, уютная и в то же время как бы вне времени — казалось, здесь годами ничего не меняется, люди приходят поесть и уходят, а деревянный пол и герани на окнах все те же, что и сто лет назад. Сейчас на весь зал было только двое посетителей — Астрид и Вероника.

Поставив рюкзачок на пол, Вероника вспомнила: она же пропустила звонок. Извлекла телефон, прослушала сообщение на автоответчике, лицо ее смягчилось, она заулыбалась.

— Отец звонил, — сказала она, убирая телефон. — Поздравить.

Официантка принесла маленький поднос с двумя бокалами игристого вина.

— С днем рождения! — произнесла она, ставя их на стол.

Астрид подняла бокал.

— С днем рождения, Вероника! Надеюсь, сегодня вы придете ко мне на ужин. Подарок-то я с собой не взяла.

Вероника с улыбкой кивнула.

Меню в этом ресторанчике не было. Все закуски стояли на круглом столе в дальнем конце помещения — бери что вздумается. Был тут домашний ржаной хлеб и гренки из него, сливочное масло. В можжевеловой плошке — норвежский сыр на сыворотке, светло-коричневый и мягкий. Миска жареных лисичек, салат из зелени и цветочных лепестков. Крутые яйца, нарезанные половинками. Вазочка с икрой белухи, маринованная селедка двух видов. Мелкий молодой картофель с укропом. Положив еду на тарелки, Астрид и Вероника вернулись за стол.

Когда они покончили с закусками, в зал вошли новые посетители, мужчина и женщина. Пара разговаривала по-английски. Может, американцы, решила Вероника, прислушавшись.

— Когда я была маленькой, — начала Вероника, поворачивая бокал в пальцах, — мне казалось, что папа может все. Что ему по силам вылечить любую боль, сделать мой мир простым, понятным и надежным. Мы всегда были вдвоем — двое во всем мире. Но я никогда не задумывалась, что он за человек. Просто папа, и все. А отец позволял мне верить, будто главная цель его жизни — забота обо мне, о том, чтобы у меня все было хорошо.

— Хороший, любящий отец, — произнесла Астрид. От вина она разрумянилась, и Вероника вновь увидела, как в старческом лице проступает былая красота. — Родители наделены безграничным могуществом. Они способны и защитить от любой боли, и причинить эту самую боль — сделать больнее, чем кто бы то ни было. А детьми мы принимаем все как должное. Может, думаем — лучше что угодно, чем если сбудутся худшие наши страхи. — Взгляд ее переместился за окно, где в летнем зное не проносилось ни ветерка. — А больше всего мы в детстве боимся одиночества. Боимся, что нас бросят. Но достаточно принять мысль о том, что ты всегда один и будешь один, — начинаешь смотреть на мир по-другому. Учишься ценить мелкие радости, небольшие проявления доброты. И благодарить за них. А со временем и вовсе понимаешь, что бояться нечего. А вот за что быть признательной — этого видишь и находишь вокруг все больше. — Астрид сделала последний глоток и добавила: — У меня ушла вся жизнь на то, чтобы это понять. Вероника, пусть у вас это получится быстрее.

Подали горячее — фрикадельки из лосятины с брусникой и сморчками в сливках. Сытное, вкусное блюдо, и Астрид с Вероникой ели не торопясь, смакуя каждый кусочек. Иногда они прерывались, чтобы поговорить или просто помолчать. Им даже молчать вдвоем было приятно.

Потом Астрид и Вероника вышли в сад за домом, где на одном из столиков их уже поджидал поднос с кофе. Официантка уговорила их попробовать шоколадный торт, гордость заведения, и, как они ни протестовали, все-таки принесла тарелочку с рыхлым шоколадным клином и к ней две ложечки. И стоило попробовать самую малость, как нашлись силы доесть весь кусок торта до последней крошки — так он был хорош.

День был в разгаре, наступил полдень. Ласточки сновали в небе, охотясь за насекомыми. Воздух полнился ароматом жасмина — большой куст белел цветами неподалеку.

— Не знаю, как мы осилим еще и ужин, — засмеялась Вероника. — По-моему, перед ужином надо пойти искупаться. Обновим ваш купальник.

Астрид с улыбкой кивнула.

— Просто поужинаем попозже, вот и все, — ответила она.

Снова зазвонил мобильник, на этот раз Вероника успела ответить на звонок. Пока она разговаривала, Астрид поначалу смотрела на нее, потом подставила лицо солнцу и закрыла глаза. Разговор получился коротким, но Вероника долго еще улыбалась.

— Папа звонил, — объяснила она. — Давайте я расскажу, как я его навещала перед тем, как поехать сюда.

Глава 31

Яростный ветер
Гонит на скалы волну.
Вот так же и я — одинок,
О берег разбит,
Но помню былое[36].

ВЕРОНИКА

Через неделю после похорон Джеймса я позвонила отцу. Я едва могла говорить, но папа узнал мой голос и все понял по моему тону. «Я здесь, я тебя слышу», — сказал он, и мы оба умолкли.

Он встретил меня в аэропорту — стоял и ждал, подтянутый и ладный в своем безупречном сером деловом костюме, белой рубашке и элегантном галстуке. Было раннее утро, должно быть, отец приехал прямо из дома.

Быстро обняв меня, он забрал тележку с багажом. Ни о чем не спрашивал, не рассматривал меня. Он был сдержан и нетороплив и готов помочь. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Давай покончим с этим как можно быстрее и спокойнее». Мы миновали зал прибытия, до странности тихий, — похоже, все здесь стараются двигаться беззвучно, не мусорить, не пахнуть. Потом молча дошли до автостоянки, отец положил мои чемоданы в багажник своей новой японской машины, и мы тронулись с места.

С отцом я не виделась целый год, даже больше, и теперь, пока он выводил машину со стоянки, рассматривала его в профиль. Он немного постарел и слегка пополнел. Подбородок несколько расплылся, волосы поредели на макушке да прибавилось седины на висках. Вырулив на шоссе, отец включил приемник. Запел Фрэнк Синатра — и я, несмотря ни на что, улыбнулась. От зимнего пейзажа за окном веяло покоем, он напоминал акварель. Спящие поля, голые деревья. Ни людей, ни движения. Но чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее заслоняли вид бетонные стены, и наконец мы очутились в запутанном хитросплетении дорог, и по всем уровням развязки мчались бесчисленные машины. «Унеси меня на Луну», — пел Синатра. Небоскребы теснились так близко к шоссе, что складывалось ощущение, что мы едем по тоннелю, и по обеим его сторонам спешили по своим делам горожане.

Отец занимал просторную квартиру в трехэтажном доме. Оставив машину в подземном гараже, мы поднялись на лифте на второй этаж. В прихожей меня встретили знакомые вещи — корейский сундучок и старинная карта Стокгольма в раме. Я вошла в гостиную, где друг напротив друга стояли два красных дивана, а между ними — шахматный столик; точно так же, как во многих других гостиных. Мне казалось, что я очутилась во сне, где со всех сторон окружают вещи, одновременно и знакомые, и чужие. В маленькой гостевой комнате уже была приготовлена постель, выложены полотенца. На столике — нарисованная от руки карта ближайших улиц, а рядом конверт, несомненно, с деньгами. Но самому отцу пора было на работу.

Когда он ушел, я села на постель, зажала руки между колен, задумалась. Зачем я здесь? Я побродила по прихожей, заставленной полками с отцовскими книгами. Подметила распорки между потолком и верхом стеллажей, установленные против землетрясения. Все в этой квартире было опрятным, аккуратным и молчаливым. В кухне тихо гудел холодильник, стол был пуст и безупречно чист, плита и раковина сияли, будто ими совсем не пользовались. Я выглянула в окно. Слева через улицу начинался маленький парк. Высокие деревья тянули голые черные ветви в белесое небо. А напротив, через дорогу, стоял старый дом — деревянный, приземистый. На жестяной крыше возилась какая-то пожилая женщина в кофте ржавого цвета, в белой косынке и белых же перчатках, а рядом с ней сидела большая черно-белая кошка. Между колен у женщины стоял мешок, и она собирала в него хурму с ветвей дерева, нависавших над крышей. Медленно и грациозно протягивала руку в белой перчатке, смыкала пальцы на очередном ярко-оранжевом шаре, бережно поворачивала его раз, другой, и он снимался с черенка. Тем же плавным непрерывным движением она клала плод в мешок, а потом тянулась за следующим. Между тем кошка сидела неподвижно, вытянув изогнутый хвост.

Я стояла и долго наблюдала за собирательницей хурмы, а когда отошла от окна, она все еще продолжала снимать плоды, и кошка сидела рядом с ней. В маленькой гостевой ванной я разделась и, обнаженная, отразилась в зеркалах, занимавших целую стену. Я смотрела на свое отражение и не замечала особенных перемен. Кожа еще хранила новозеландский загар, по контрасту с которым грудь и лобок казались особенно белыми. Я провела ладонями по плоскому животу и остро ощутила, что там, под гладкой кожей, зияет пустота. Потом изогнулась, осмотрела себя со спины, через плечо. Белизна ягодиц, белая полоска от завязок купальника под лопатками. Волосы отросли и падали на плечи. Но все же мало что переменилось, и я не видела никаких признаков случившегося. Я вновь повернулась к зеркалу лицом, сжала груди, обхватила себя за плечи. Закрыла глаза. Но плакать не плакалось — слезы не шли.

Приняв душ, я решила пойти прогуляться. Отец оставил мне очень точную и подробную карту, на полях и на обороте — пояснения его аккуратным почерком. Здесь было все, что могло мне понадобиться, — маршрут к станции, ближайшим магазинам и ресторанам, парку Йойоги и храму Мэйдзи. Сюда же отец вписал краткое объяснение японской причудливой системы нумерации домов и несколько разговорных фраз на японском, но латиницей. Заканчивалась пространная записка номером его рабочего телефона. А подписался он по-шведски — «Рарра».

Я спустилась с холма и направилась куда глаза глядят. Погода стояла ясная, но свет почему-то казался тусклым, будто пробивался сквозь полупрозрачную завесу. Парком я дошла до храма. Здесь, на гравиевой дорожке, ведущей к комплексу храмовых строений, толпилась публика — целыми семьями и просто парами; были туристы, но в основном посетители из местных. Все двигались неторопливо, останавливались, фотографировали друг друга на фоне храма.

По двору к храму прошествовала процессия юношей в белых одеждах, черных сандалиях и черных головных уборах и скрылась внутри одного из строений. Я поднялась по ступеням главного храма. Внутри было всего несколько посетителей — они молились и бросали монетки в деревянный лоток перед собой. Некоторое время я стояла в тени, прислонившись к стене, и наблюдала за прихожанами. Прямо передо мной, воздев руки, молилась старушка. С плеча у нее свисала сумочка. Чуть дальше стояла молодая пара, на руках у отца лежал младенец. Я миновала прилавки, на которых продавалась религиозная атрибутика, и подошла к стенду с деревянными молитвенными табличками. Они сотнями свисали с четырех сторон стенда, лепились друг на друга. Я с легкостью представила себе содержание табличек. Наверняка суть большинства молитв вполне традиционна: пожелания мира и благоденствия всему миру, просьбы о здоровье и счастье, об удаче на экзаменах, о детях. Но некоторые, конечно, носят более личный характер, а может, среди них есть даже смешные и немножко хулиганские. Я улыбнулась, но желания придумать никак не могла.

Вечером отец повел меня в ресторанчик в Сибуе. Мы решили пройтись пешком, поскольку вечер выдался ясный и свежий. С наступлением вечерней темноты город преобразился. Здания, при дневном свете казавшиеся мне неуклюжими, уродливыми бетонными постройками, обмотанными проводами, засветились мириадами огней, и улицы превратились в таинственные аллеи, где множество фонариков покачивалось перед открытыми дверями. В воздухе пахло стряпней; мимо нас, смеясь, проходили молодые пары. На главном перекрестке Сибуи мы остановились, и уличная толпа обтекала нас со всех сторон. Поразительно, никто никого не толкал и даже не задевал, и нас в том числе. Мы двинулись дальше, все так же в гуще уличной толпы. Вокруг плыли сотни лиц, сотни ртов, которые смеялись, болтали, выдыхали сигаретный дым. Сотни рук жестикулировали, поправляли волосы, прикрывали от ветра огонек спички, держались за другие руки. Толпа текла так густо, что мы ощущали чужое тепло и чужие запахи. Но мы были отдельно ото всех остальных и друг от друга. Словно плыли рядом в соединенных прозрачных коконах-пузырьках, плыли по течению толпы, но не сливались с ней. Вдвоем в этом чужеземном мире, но каждый сам по себе — вдвоем, но не вместе.

Ресторанчик оказался простецким заведением, где пекли лепешки окономияки, — душным и пропахшим кухонными запахами. Нам подали по заготовке — по миске овощей с курятиной в кляре из рисовой муки, и отец показал мне, как готовить это блюдо прямо на настольной жаровне, стоявшей между нами. Руки его двигались проворно и умело — он переложил содержимое мисочек на жаровню, разровнял лопаткой, и получились две аккуратные круглые лепешки. Я же лишь наблюдала да прихлебывала холодное пиво. Отец ловким движением лопатки перевернул лепешки, посыпал тунцовыми хлопьями и сушеными водорослями. Мне вдруг вспомнилось, как отец учил меня рыбачить. Он откладывал весла, ставил меня к себе между колен, и мы вместе забрасывали удочку, держа ее в четыре руки. Руки у него всегда оставались теплыми и мягкими. И вот теперь я смотрела на отца, и внезапно меня до боли пронзила мысль: а ведь он никогда уже не познакомится с моим любимым. И это всегда будет разделять нас.

Отец внезапно вскинул голову, будто услышал оклик. Поднял свой бокал, подождал, пока я сделаю то же самое, мы чокнулись. И острая боль у меня в душе затихла.

— Давай-ка поедим, — сказал отец как ни в чем не бывало, но его серые глаза еще мгновение-другое пристально изучали мое лицо.

…В Токио я прожила почти месяц. Достаточно долгий срок, чтобы жизнь приобрела определенный уклад. Каждый вечер мы ходили куда-нибудь поужинать, обычно в какой-нибудь небольшой ресторанчик неподалеку. Иногда встречались в центре города на ланч, чаще всего в Национальном музее современного искусства — там даже зимой, если день выдавался солнечный, можно было посидеть за столиком на улице. Иногда я ездила из нашего предместья в центр города, электричкой, просто чтобы прогуляться по улицам и посмотреть на прохожих. Несколько раз побывала в Асакусе, заходила перекусить в тот же ресторанчик, куда отец водил меня в первый вечер. Я садилась на пол в темной комнате, окруженная азиатским убранством, перенесенная в мир, где у меня не было ни прошлого, ни будущего.

Как-то раз я отправилась к Токийской башне — своего рода пародии на Эйфелеву. Я постояла у ее подножия, понаблюдала за толпами туристов, но наверх не поднялась. Потом двинулась дальше и очутилась у грандиозного буддийского храма. С торца к нему была пристроена терраса, уставленная сонмом каменных фигурок, причем на многих красовались вышитые алые шапочки и нагруднички, а рядом — цветастые игрушечные вертушки, плюшевые медвежата и куклы. Какая-то немолодая европейская туристка в плотной спортивной куртке и походных ботинках фотографировала статуи камерой с длиннофокусным объективом. Я просто стояла и следила за ней, и, покончив со съемкой, туристка подошла ко мне.

— Мицуко, что означает «дитя воды», — произнесла она. — Так японцы называют детей, которым не удалось родиться, не удалось перейти из мира воды в земной мир. — Она обвела руками ряды каменных фигурок в алых шапочках. — А вон там — их покровитель. — Она указала на большую статую, изображавшую мужчину с посохом в одной руке и младенцем в другой. — Дзидзо, буддийское божество, покровитель неродившихся младенцев. — Она смущенно улыбнулась. — Простите, вы наверняка все это и без меня знаете. Просто эти поверья берут за душу. Все эти детишки… так печально. А родители? Понимаете, их ведь уже ничем не утешишь, никто им не поможет, даже этот Дзидзо-покровитель. Согласно поверью, дети воды играют на берегу реки, которая разделяет наш земной мир и тот, потусторонний. Они строят на берегу башенки из гальки, снова и снова, в этом состоит их наказание. Так они проводят вечность, да еще и под охраной чудовища. А ко всему прочему — вина, двойная вина. Ребенок причинил родителям огромное горе тем, что не появился на свет. А родители обрекли ребенка на вечное наказание — тем, что не дали ему родиться. Двойная вина, да. — Женщина потупила взгляд и принялась пинать гравий носком ботинка. — Простите! — промолвила она и убрала камеру в чехол. Кивнула мне на прощание и ушла. Ее прочные походные ботинки громко топали по дорожке. Я осталась и, сунув руки в карманы, долго смотрела на ряды каменных мицуко. Игрушечные вертушки из мишуры слабо посвистывали и шуршали на ветру. Время от времени где-то каркала ворона.

Накануне моего отъезда мы с отцом субботним утром поехали поездом в Никко. Он заказал ночлег в традиционной японской гостинице. Мы сошли с поезда в маленьком городке, сдали сумки в камеру хранения и направились на гору, где находился знаменитый храм. Туда уже устремилась толпа туристов и паломников, и мы слились с общим потоком, поскольку особого любопытства не испытывали и осматривать храмовый комплекс подробно не собирались. Погода была ясная, сухая, неярко светило солнце, воздух прогрелся, мы сняли куртки. Я поднималась вслед за отцом по крутым каменным ступеням, глядя ему в спину. Подъем давался отцу нелегко — он шел медленно, вскоре запыхался и то и дело останавливался передохнуть, но старательно делал вид, будто ничуть не утомился. И внезапно я посмотрела на него другими глазами, увидела его со стороны, как видят его посторонние: стареющий мужчина под шестьдесят, располневший, лысеющий. Ухоженный, хорошо одетый, замкнутый и вежливый. Похожа ли я на отца? Усилится ли наше семейное сходство с возрастом, когда я постарею? В детстве мне хотелось быть похожей на маму — такую красивую, изящную, блистательную. Но вокруг все говорили, что я копия отца. И теперь я вдруг поняла, что сходство с ним меня радует и утешает. Приятно было осознать, что этот мужчина — мой отец, а я — его дочь.

До гостиницы мы добрались уже во второй половине дня. Поначалу нам там совсем не понравилось. Да, обстановка соответствовала рекламным фотографиям, и все же что-то было не так. Рекламная брошюра сулила подлинный японский дух, но мы-то по ошибке ожидали очарования, а очарования не обнаружили или не ощутили. Гостиница показалась нам слишком помпезной и просторной, а атмосфера напоминала скорее о месте для деловых конференций. Но потом мы притерпелись, и нам даже стало нравиться в этом заведении. Сам номер оказался крошечным, простым — никаких интерьерных украшений и излишеств, — зато окна выходили на прелестный тихий сад с огромными деревьями. Мы расположились, распаковали вещи, переоделись в предложенные домашние халаты-юката. Перед ужином у нас была заказана традиционная японская баня. Поскольку я понятия не имела, какие в Японии банные традиции, то обрадовалась, обнаружив, что в женском отделении я одна. Разделась, вымылась, затем забралась в бассейн-фуро и села на подводную скамеечку, тянувшуюся по контуру всего бассейна. Ноги вытянула перед собой и смотрела, как они колышутся под водой — горячей, темной. От воды сильно пахло серой. Одна в просторной комнате, расслабленная горячей водой, парящая почти в невесомости, я вновь почувствовала, что меня уносит из реального мира в какую-то пограничную область между жизнью и смертью.

Потом мы с отцом встретились в маленькой столовой, которую нам отвели, и бок о бок сидели на коленях за низким столиком. Официантка приносила все новые блюда, проскальзывая сквозь занавесь на дверях. Мы немного поговорили с отцом о его работе, и он впервые завел речь о выходе на пенсию. Он подумывал о том, чтобы выйти на пенсию досрочно, если предложат. Потом отец вдруг посмотрел мне в лицо и спросил:

— А ты давно общалась с мамой?

Повисла неловкая пауза, затем я ответила:

— Да.

К моему удивлению, вид у него сделался огорченный.

Пообедав, мы заказали пиво в номер и устроились на тюфяках-футонах, которые прислуга уже расстелила, пока нас не было. Я сказала отцу, что собираюсь уехать к концу следующей недели — подтвердила билет и в пятницу лечу в Стокгольм. Я знала, что отец уже давно запланировал рождественскую поездку на Бали, и подозревала, что, оставшись, помешаю его планам.

Он выслушал и молча кивнул.

Мы погасили свет и собрались спать. Я лежала на боку, лицом к окну. Было очень тихо. Позже, перевернувшись на другой бок, я увидела отцовскую спину под одеялом — он укрылся едва ли не с головой, только макушка виднелась. Дышал он легко, лишь иногда дыхание его сбивалось, замирало, следовал не то всхрап, не то всхлип. Я легла на спину. Мною вдруг овладела грусть — приглушенная, беспредметная, совсем не похожая на прежнюю острую душевную боль. Я свернулась клубочком. И впервые со дня отъезда из Окленда расплакалась.

Утром после завтрака мы рассчитались за номер и отправились смотреть водопады, а потом поездом вернулись в Токио.

…Наступил день отъезда, я собралась, приняла душ, оделась. Из Новой Зеландии я привезла отцу сувенир — маленький резной кусочек тамошнего нефрита — и вот теперь решила оставить подарок у него на ночном столике. И в этот самый миг заметила экземпляр своей книги — она виднелась из-под стопки деловых журналов. Я взяла книгу, повертела в руках. Потрепанная, размягченная, уголки страниц загнуты — похоже, ее неоднократно перечитывали, носили с собой. Я открыла титульный лист, прочла: «Папе, моему попутчику». Вернув книгу на место, я положила сверху маленький мешочек с нефритом.

Отец пытался было настаивать на том, чтобы лично отвезти меня в аэропорт, но я упорно отказывалась. Наконец мы договорились, что отец вернется с работы и отвезет меня на автовокзал. Я собралась и высматривала его в окно. Вот подъехала его машина. Я как раз запирала дверь квартиры, когда отец вышел из лифта и взял у меня сумку. Сдав багаж на автовокзале, мы решили перекусить в местном кафе, которое помещалось в своего рода крытом дворике под стеклянным куполом. Устроились за маленьким столиком, лицом к стеклянной стене. Сквозь стеклянный потолок лился ровный свет на садовую композицию из гладких гранитных валунов и высокой травы. Попивая шампанское с апельсиновым соком, мы ждали, пока подадут заказ.

— Жаль, что… — начал было отец и осекся, уставившись за окно, куда-то поверх гранитных валунов. Потом кашлянул и сказал: — Если тебе что понадобится, сообщи.

Тут появилась официантка с заказом, и мы приступили к еде.

Я уговорила отца не ждать, пока подадут мой автобус. Мы простились в вестибюле гостиницы. Отец обнял меня, погладил по плечу, задержал мою руку в своей, слегка сжал и выпустил. Потом направился прочь, но, прежде чем скрыться за углом, обернулся и помахал на прощание.

Я вылетела в Стокгольм, не зная, куда направлюсь дальше.

Глава 32

…Убаюкаю тебя песней ласковой своею…[37]

Домой Астрид и Вероника добирались в разгар дневной жары и порешили, что искупаться просто необходимо. Быстро заехали переодеться и вскоре уже катили к озеру.

На этот раз в тупичке дороги оказались припаркованы две машины, а на пляже шумно плескалась и гонялась друг за другом по воде компания подростков. Но достаточно было отойти чуть дальше и устроиться на песке, чтобы все-таки получилось некое подобие уединения.

Астрид улыбнулась и принялась снимать блузку и юбку. Раздевшись, она мигом утратила недавнюю уверенность в себе и неловко стояла на песке. Цветастый, кричащий купальник никак не сочетался с ее растерянным и даже испуганным лицом. Вероника отбросила шорты и протянула старушке руку.

— Идемте в воду, — сказала она и потянула Астрид за собой.

Вместе они вошли в воду, нарушив темную, ровную гладь озера. По прибрежной полосе мелкой гальки они ступали осторожно, но почти сразу под ногами началось плотное и ровное песчаное дно.

— Весь секрет в дыхании, — объясняла Вероника. — Да и вообще чаще всего весь секрет в чем-то самом простом. Фотографы и художники говорят, что главное — научиться видеть. А чтобы писать книги, надо уметь наблюдать. Техника — дело десятое. Но зачастую самое простое и есть самое сложное.

Она зачерпнула воды, плеснула себе в лицо.

— А секрет плавания — в дыхании, — продолжала Вероника. — Помните, что надо дышать.

Она присела в воду по самые плечи и поманила Астрид — мол, давайте, не бойтесь, делайте как я.

— Хорошо, правда?

Астрид кивнула, плотно сжав губы.

— Повернитесь ко мне спиной, — велела Вероника, и Астрид послушалась. — Теперь обопритесь мне на руку, так. Я буду держать вас под мышки, а вы вытяните ноги.

Старушка послушалась.

— Теперь раскиньте руки и посмотрите в небо. Позвольте воде держать вас. И дышите.

Понемногу Астрид, поддерживаемая Вероникой, расслабилась, и вот уже над темной гладью воды бледными грибами всплыли пальцы ее ног.

— О, — тихо вымолвила она. И больше ни слова.

Когда старушка освоилась в воде и задышала ровнее, Вероника постепенно ослабила поддержку и теперь едва касалась затылка Астрид, а потом и вовсе — только кончиков ее пальцев.

Встав на ноги, Астрид погладила Веронику по щеке прохладными пальцами, кожа на которых сморщилась от влаги.

— Спасибо, — сказала она и неуверенно побрела по воде к берегу.

А Вероника вошла поглубже в золотисто-коричневатую воду и нырнула. Наплававшись, она вышла на берег и обнаружила, что Астрид сидит на песке в своей излюбленной позе — вытянув ноги. Она успела надеть выцветшую панаму и очки и читала какую-то книжечку.

— Давно я не перечитывала ее. — Старушка показала Астрид обложку. — Это Карин Бойе. Садитесь, я вам прочту одно стихотворение.

Вероника опустилась на подстилку, обхватила колени руками и сощурилась на сверкающее озеро.

— Называется «Min stackars unge», «Бедное мое дитя». — Голос Астрид чуть дрогнул, но она продолжала читать:

Бедное мое дитя,
Так боишься темноты,
Там, средь духов в ризах белых,
Злые лица видишь ты.
Убаюкаю тебя
Песней ласковой своею,
Ран твоих не бередя,
Просто пожалею.
Злых та песня не зовет
Каяться, а добрых — в битву.
Соприродно все на свете,
Как слова одной молитвы.
По единому закону В рост идут цветы и травы,
Ветви тянут к небосклону,
Поднимаясь ввысь, дубравы,
Осенью роняют листья,
Чтобы вновь воспрянуть к лету.
Точно так же наши жизни,
Помни ты об этом:
Как живицы сок, таится
В человеке каждом
Та мечта, что пробудится
Ото сна однажды.

Дочитав, она сняла очки.

— Это стихотворение я всегда любила. «Убаюкаю тебя песней ласковой своею». Какая прекрасная строка…

Вероника протянула руку, Астрид вложила в нее раскрытую книжечку.

— Никогда раньше не слышала это стихотворение, — сказала Вероника, водя пальцем по строчкам. Помолчала, читая, потом признала: — Да, прекрасно написано. — Сжала книгу в ладонях и вновь стала смотреть вдаль.

На обратном пути в машине открыли окна, и ветер щекотал лицо. Когда Вероника затормозила у ворот дома Астрид, старушка повернулась к ней и сказала:

— Пожалуй, буду считать, что и у меня сегодня день рождения. Так что приходите вечером, отметим наш общий день рождения.

Она тронула Веронику за руку и направилась к дому.


Вероника вышла из душа. Обнаженная, вся покрытая капельками воды, она протерла запотевшее зеркало над раковиной и вгляделась в свое отражение.

«А ведь я давным-давно не рассматривала себя в зеркале», — подумала она.

Вероника пристально изучала свое лицо, большие зеленые глаза в обрамлении черных ресниц, четкий рисунок темных бровей, длинный нос, широкий рот. Ей показалось, будто она похудела. Лицо вроде бы слегка осунулось, щеки чуть впали. А может, это просто следы времени, возраста. Вероника приподняла волосы. Рассмотрела свой подбородок. Прикоснулась к грудям, взвесила их в ладонях. Кажется, и груди уже не те. Провела ладонями по предплечьям, животу, бедрам. Какая гладкая кожа.

Она натянула джинсы и белую рубашку, налила себе стакан белого вина и вышла посидеть на крыльце. Дневной жар еще не спал. Вероника запрокинула голову, посмотрела в небо — такое высокое, и вдруг что-то сдвинулось, переменилось. Мгновение назад все было иначе, и вот — необратимая перемена. Расцвет лета закончился, оно пошло на спад.

Еще на подходе к дому Астрид сквозь приоткрытое окно до Вероники донеслась музыка. Играла та самая соната Брамса, и напряженные звуки лишь усугубили то чувство утраты, которое настигло Веронику. Ей все сильнее казалось, что время на исходе и чему-то настает конец. Вероника остановилась, не сводя глаз с освещенного окна кухни, за которым маячила Астрид, и вдруг в памяти у нее всплыла одна картинка из детства. Она стояла тогда под окном и видела, как внутри, в доме, целуются ее родители. И сейчас Вероника осознала — да ведь это единственное ее воспоминание о хоть каком-то свидетельстве их взаимной привязанности. Наверно, она была тогда совсем мала, лет пяти, не больше, но, во всяком случае, уже достаточно большая, чтобы ее выпустили одну в сад, да еще и в темноте.

Вероника вошла в кухню. Астрид хлопотала у плиты. На столе уже стояло блюдо с тонко нарезанным маринованным лососем и маленькая мисочка с горчичным соусом. Рядом — корзинка с ржаным хлебом, бутылка хорошего французского шампанского и два узких высоких бокала — настоящий хрусталь, с золотым узором. Прочая сервировка была того же тонкого фарфора, что и в прошлый их праздничный ужин. Астрид так и сновала между столом и плитой, и подол красной юбки вился вокруг ее ног. Она сменила белую блузку без рукавов на кофточку из кремового шелка. Широкие рукава закатала до локтя. Заметив, как пристально рассматривает ее Вероника, Астрид смущенно пожала плечами.

— Знаю, наряд странный, он не на выход. Досталась эта вещь мне от мамы, думаю, домашняя или даже ночная кофта. Но она так хороша, что я решила — подходит для нашего праздника. — Она коротенько улыбнулась и снова повернулась к плите.

Вероника разлила шампанское, они подняли бокалы. Мелодично звякнул хрусталь. Пока Астрид готовила горячее, отведали лососины с ржаным хлебом и горчичным соусом. В окно лились лучи закатного солнца, смешивались с электрическим светом. Да еще помигивали от теплого ветра, что врывался в окно, свечи на столе.

— А теперь давайте сядем. — Астрид подала горячее. — Насыщенный у меня получился денек, столько нового сразу. Правда, это блюдо я и раньше едала, но сама сготовила впервые. Да и пробовала-то его уже очень давно. Когда-то это кушанье готовила мама, оно у меня было любимое. Мама как-то по-особому его называла, а отец просто — рыбными шариками.

Астрид расстелила у себя на коленях полотняную салфетку и передала горячее Веронике, пояснив:

— Я заказала в лавке свежую щуку.

Вероника положила себе и гарнир — молодой картофель и фасоль. Астрид следила за ней, ждала, пока та приступит к еде.

— Восхитительно. Просто восторг. — Вероника услышала в собственном голосе удивление.

Астрид улыбнулась в ответ и наконец-то положила горячее и себе. Вино она купила новозеландское, заказала в местной лавке и сама ходила его забирать. Вероника живо представила себе, как старушка вынуждена была несколько раз совершать путешествие с холма и обратно, и у нее комок встал в горле. Но Астрид лучилась умиротворением и довольством, и даже как будто счастливым предвкушением чего-то хорошего. Вероника вздохнула с облегчением, глотнула прохладного вина и принялась смаковать угощение.

Потом они вместе убрали со стола, и Астрид принесла вазу из граненого хрусталя, до половины заполненную земляникой.

— Хотела пирог испечь, да не успела, потому что мы ездили купаться, — улыбнулась она. — Но свежие, по-моему, вкуснее будут, особенно если налить чуточку сливок.

Присев за стол, она протянула Веронике маленький пакетик.

— Мой вам подарок. С днем рождения, Вероника.

В пакетике оказалась маленькая книжечка в темно-коричневом кожаном переплете — старом, потертом, даже с трещинками.

— Это записная книжка моей мамы, — объяснила Астрид. — Там записан рецепт рыбных фрикаделек. И многое другое.

Она обошла стол и подсела к Веронике.

— Начинается тут как дневник, — сказала Астрид. — В апреле того года, когда я родилась, вот, смотрите сами. — Она бережно раскрыла книжку на первой странице. — «Саре в ее день рождения от деда». Это ей подарил мой дедушка. Поначалу мама вела в этой записной книжке дневник, правда время от времени. Вот тут идут короткие записи с датами. Она пишет о себе, откровенно, пишет об очень личных переживаниях. А дальше уже по-другому, будете читать — заметите. — Астрид медленно переворачивала страницы, и глаза ее пробегали по строчкам. — Я так часто его читала, что каждую запись наизусть помню, закрою глаза — и вижу перед собой каждое словечко, цвет чернил — и то вижу. Так что дневник этот мне больше ни к чему. Но я хочу, чтобы он попал в хорошие руки, а вы ведь его сбережете, я знаю. — Она подтолкнула книжку по столу к Веронике, но медлила выпускать из рук. — Лучшего хранителя и не найдешь.

Вероника с трудом сдерживала слезы. Она прижала книжку к груди.

— Ах, Астрид! — Наклонилась и поцеловала старушку в лоб. — Я сохраню этот дневник и буду беречь его. Спасибо вам!

Астрид вновь села напротив Вероники.

— Вы его сейчас не читайте, погодите, пока будете готовы. Спешки-то нет. Времени будет предостаточно, — произнесла она.

Вероника кивнула.

— Я сегодня утром проснулась и вспоминала свой день рождения год назад, — поделилась она. — Я уж думала, никогда больше мне не радоваться дню рождения, думала — разучилась. — Вероника погладила руку Астрид. — А вы устроили мне лучший день рождения в моей жизни.

— Так он ведь и мой тоже, вы не забыли? — ответила Астрид и улыбнулась.

Глава 33

…И кто на звезды поглядел,
Тот одинок уж никогда не будет[38].

Лето повернуло на осень. Еще держалась солнечная и теплая погода, но каждое утро воздух делался чуть холоднее, чем накануне, свет чуточку резче, и темнело теперь все раньше. Яблоки у Астрид в саду созревали, и как-то раз Вероника помогла старушке собрать вишни, уцелевшие после грабежа, который учинили на старом дереве бойкие птицы. Ягод набралось немного, даже на варенье — и то бы недостало, поэтому Астрид и Вероника съели их просто так, сидя в тенечке на крыльце. Ягоды были сладкие.

Однажды после обеда Вероника сидела у себя за кухонным столом и работала. Книга постепенно вырисовывалась все четче, и росло восхищение Вероники, наблюдавшей, как развивается ее творение. Теперь она знала, что книга получается не о Джеймсе и не в память о нем. Так вышло помимо ее воли, и Вероника пришла к мысли, что так тому и быть. А книгу для Джеймса она напишет потом. Еще не время.

Она встала, потянулась, забросив руки за голову, и пошла к дверям. Уже стемнело, и с крыльца хорошо просматривалась полная луна над верхушками деревьев — желтая и улыбчивая. Уже наступила середина августа. Сегодня была суббота, и Вероника пригласила Астрид на традиционный ужин с вареными раками. У них с Астрид уже сложилось приятное обыкновение гулять вместе и раз-другой в неделю устраивать ужин вдвоем, то у одной, то у другой дома. Жизнь вошла в определенное русло, и Вероника жила сегодняшним днем, умиротворенная и спокойная.

Она как раз собиралась посидеть на крылечке, когда где-то в доме зазвонил ее мобильник. Со второго этажа звонок звучал приглушенно, но тишину вспорол резко и настойчиво. Вероника взбежала по деревянным ступеням и едва успела схватить трубку. Звонил отец.

Астрид появилась, когда луна уже поднялась высоко в небо. С собой у Астрид была гирлянда маленьких бумажных фонариков на электрическом проводе.

— Нашла в кладовке, — объяснила она и с едва заметной улыбкой добавила: — Работают ли, нет ли — кто их знает. Может, их и зажигать-то опасно.

Но Вероника взяла гирлянду и принялась распутывать провод. Она уже успела накрыть стол на двоих, украсив его красными салфетками, приготовила традиционные шутовские бумажные колпаки и такие же нагрудники. На блюде высилась горка мелких речных раков, а сверху — веточки укропа. Еще Вероника подала хлеб, масло и сыр двух видов. И бутылку ледяного аквавита — картофельной водки. Ноутбук она переставила на кухонный столик у плиты и включила народные застольные песни.

Астрид посмотрела-посмотрела, как Вероника сражается с запутанным шнуром, потом взяла один конец, и дело пошло легче. Вдвоем они управились с непокорным проводом, Вероника забралась на стул и привязала один конец гирлянды к держателю для жалюзи, растянула гирлянду и закрепила второй конец по другую сторону, и гирлянда повисла над окном. Когда ее включили в розетку, оказалось, что горят все фонарики, кроме одного. Астрид погасила лампу, и теперь горела только гирлянда и свечи на столе. В кухне сразу воцарилось совершенно иное настроение — углы потонули в темноте, а накрытый стол с алыми салфетками стал еще праздничнее и даже слегка таинственным. Вероника поставила народную музыку, и они принялись за ужин.

— Сегодня звонил папа, — сказала Вероника, когда доели последнего рака. Астрид подняла на нее глаза, все еще посасывая рачий панцирь. — Сообщил, что возвращается в Швецию насовсем. Ему предложили досрочно выйти на пенсию, и он согласился. Спросил, приеду ли я его навестить, когда он устроится на новом месте. И предложил как-нибудь потом съездить куда-нибудь отдохнуть вдвоем. Мы ведь с ним много путешествовали и раньше. — Вероника рассеянно передвигала скорлупки от раков по тарелке. — Еще сказал, что соскучился.

Она смотрела, как собственные пальцы ворошат скорлупки на тарелке, но мысли ее были далеко.

— И я поняла, что тоже соскучилась по нему, — продолжала Вероника. — А еще я подумала — может, когда-нибудь соберусь с духом и навещу Новую Зеландию. Потому что, мне кажется, нужно как-то поставить точку. — Она глянула на Астрид. — Я ведь уехала, не завершив тот этап жизни, и надо бы вернуться.

Астрид вытерла пальцы салфеткой.

— По-моему, слушали бы мы свой внутренний голос, так всегда бы знали, как поступать, — медленно проговорила она. — С годами я поняла: пусть даже и больно, и трудно, но надо его слушать и делать, как он скажет. Надо жить своей жизнью, не чужой. — Слегка склонив голову набок, она смотрела в лицо Веронике и, казалось, подбирала слова. — Вы тут уже полгода прожили. Думаю, пора. Двинетесь в путь, когда будете готовы. Торопиться некуда. Настанет день, и сами поймете, какое решение подскажет сердце.

Она налила себе рюмочку аквавита и передала бутылку Веронике.

— Выпьем. — Астрид подняла рюмку. — За вас, Вероника. За вашу жизнь.

Они выпили, и Астрид продолжала:

— Дел тут еще полным-полно. Сейчас брусника поспеет, а потом и грибы пойдут. Вы же сходите со мной завтра в лес?

Вероника кивнула. На том и порешили.


Наутро Веронику разбудил стук дождя. Она выглянула в окно, но там стояла сплошная пелена ливня, — дом Астрид сквозь нее едва виднелся. Лило весь день, и лишь к вечеру дождь слегка поредел, словно берег силы, лишь бы продержаться подольше. На обычную дневную прогулку Астрид и Вероника пошли в резиновых сапогах и дождевиках, а поход в лес пришлось откладывать еще три дня.

Три дня миновали, и небо наконец-то прояснилось. Решено было выждать еще денек, чтобы лес хоть немного подсох. И вот ранним утром, когда воздух не успел прогреться, Вероника постучалась к Астрид. Она ждала на крыльце, глубоко вдыхая чистый воздух, в котором после дождя особенно отчетливо пахло осенью. Влажными листьями и корой. Песком и глиной.

— Навряд ли кому из нас зимой понадобится варенье, — говорила Астрид со своей обычной полуулыбкой во время прогулки под дождем. — Просто я всегда считала, что ходить по ягоды — одно из самых приятных здешних занятий. И хотела, чтобы вы тоже попробовали. — Она помолчала, будто хотела, чтобы Вероника как можно крепче запомнила ее слова. — Если погода выдастся хорошая, возьмем с собой еду и перекусим в лесу. И обойдем все потаенные места, которые я знаю. Ягод там видимо-невидимо. Может, и грибов сколько-нибудь наберем, хотя для них еще рановато.

Вероника еще раз вдохнула хрустальный воздух и поняла, что день будет погожий. Астрид открыла дверь — с корзинкой в руках и обутая в обрезанные резиновые сапоги. Вероника заранее сложила в рюкзачок снедь для пикника. Они двинулись через поля и углубились в лес, где под елями было прохладно, тихо и полутемно. Лес поднимался в горку, и Астрид шла хотя и медленно, но уверенно, словно очутилась в своей стихии, и каждый шаг давался ей легко. Она знала, куда в следующую секунду поставить ногу, не спотыкалась о корни, да и двигалась целеустремленно и грациозно. Вероника следовала за Астрид и не торопила ее.

Темная лесная чаща постепенно поредела, путницы вышли на верхушку холма. Здесь росли не ели, а высокие сосны да белый мох, покрывавший их корни. Прямые стройные стволы уходили в небо. Пахло смолой и сосновыми иглами. А белый мох усеивало множество красных ягод. Астрид и Вероника принялись собирать их. Росла брусника гроздьями, так что можно было удобно усесться наземь и набрать побольше, не сходя с места. Вероника сосредоточенно обирала ягоды со мха. Солнце пригревало ей спину. Подняв голову, она обнаружила, что Астрид растянулась на мху и глядит в небо.

— Спасибо вам, Вероника, — тихо сказала она.

— Да за что? — улыбнулась Вероника.

— За все, — ответила Астрид. — За все, за все.

Набрав полные корзины, они вновь углубились в ельник. У большого гранитного валуна Астрид остановилась. Она погладила мох, которым порос камень.

— Вот он, мой молитвенный камень, — сказала она. — Здесь я останавливалась в те времена, когда еще верила, будто молитвы исполняются.

Минуту-другую она стояла неподвижно, в задумчивости, вся уйдя в свои мысли, а ладонь ее лежала на мшистой спине валуна. Потом они зашагали дальше, Астрид — впереди. Она вела Веронику за собой через лесную чащу, а Вероника даже не различала тропинки. Астрид то и дело отводила в сторонку ветви, чтобы Веронике сподручнее было пройти, и все же, продираясь сквозь заросли, обе изрядно исцарапались.

И вдруг лес кончился. Астрид еще раз отвела ветви в сторону, и они с Вероникой очутились на ярком солнечном свету. Заветная поляна оказалась в точности такой, как описывала Астрид. Круглая, как тарелка, и окруженная сплошной стеной леса. Поляна целиком заросла мягкой шелковистой травой густо-зеленого цвета, и траву усеивала поросль земляники — сейчас от нее остались только пожелтевшие листья. Ягоды уже отошли. Здесь было удивительно тихо, ни дуновения ветерка, тепло стояло такое, что клонило в сон. Мирное это было место. Над поляной синел небесный купол — и ни единого облачка. Вероника взяла из корзинки ягодку брусники. Терпкий вкус слегка защипал язык. Обе женщины молчали.

Передохнув, они разложили бутерброды и кофе и неторопливо поели. На поляне, со всех сторон окруженной лесом, солнце пригревало особенно тепло, так что вскоре Астрид и Вероника сняли куртки, расстелили их и улеглись рядом. Вероника смотрела в небо — от его яркой синевы даже глаза заболели. Ей казалось, что остальной мир за пределами поляны едва ли существует и страшно далек. Она сомкнула веки.

Вдруг Астрид тронула ее за руку.

— Смотрите! — шепнула старушка.

Солнце уже опустилось ниже, и ели протянули на поляну свои длинные тени.

Вероника проследила, куда смотрит Астрид. Большая серая птица кружила над поляной в небесной синеве. Сова. Астрид прижала палец к губам и прошептала «ч-ш-ш», опасаясь спугнуть птицу. Сова покружила у них над головами и скрылась под сенью леса. Только тогда Астрид и Вероника пошевелились и сели. Старушка улыбнулась и сказала:

— Пора домой.

На обратном пути она повела Веронику другой дорогой. Под ногами обманчиво пружинил мягкий сырой мох. Он рос толстым слоем, но под ним таились глубокие трещины и камни, так что ступать приходилось осторожно. Астрид смотрела себе под ноги. Внезапно она остановилась — нашла поросль ярко-оранжевых грибов.

— Глядите-ка, — сказала она, — это же рыжики. — Астрид вытащила из кармана перочинный ножик и принялась срезать грибы. — Их никто не берет, — пояснила она. Когда Астрид поднялась на ноги, в корзинке у нее, поверх красной брусники, лежала небольшая кучка грибов.

— Вот, — она вынула один гриб и показала Веронике, — видите, они вроде как кровят, когда их срежешь. — Стоило Астрид отломить краешек шляпки, как на мякоти гриба проступил темно-красный сок. — И правда похоже на кровь. Может, потому-то их и опасаются. — Она положила гриб обратно, отерла пальцы о штанину. — Зато для ведьмы грибы самые подходящие. — И Астрид слегка усмехнулась.

Двинулись дальше, и по дороге Астрид набрала полную корзину рыжиков. Когда вышли с опушки и зашагали через поля к дому, солнце уже садилось за лес и небо над деревней бледно зарозовело, подернутое вечерним туманом, наползавшим с реки.

— Почищу грибы, будет у нас на ужин грибной омлет, — пообещала Астрид. — То есть если хотите, конечно, — поспешно и вопросительно добавила она. — А до ужина можем перебрать ягоды и сварить варенье. Давайте вынесем плитку на улицу. — Она поставила корзинку на ступени своего крыльца. — А провод я в окно протяну, вот только открою его.

— Тогда я сбегаю за вином, — предложила Вероника.

Пока солнце садилось, они перебрали бруснику. Гладкие блестящие ягоды так и сыпались между пальцев. Впрочем, и Астрид, и Вероника еще в лесу собирали бруснику аккуратно, так что лишь изредка приходилось выуживать из ягод сосновую иголку или листик. Когда перебрали обе корзины, Астрид поставила на плитку большую миску и переложила в нее ягоды, засыпав их сахаром. Вскоре в воздухе поплыл сладкий аромат горячего варенья, а Астрид и Вероника сидели и попивали вино. Астрид расстелила на коленях полотенце и заодно чистила грибы, по одному бросая в мисочку. Вид у нее был умиротворенный, работала она споро и ловко, привычной рукой — грибы так и мелькали.

— Вы не ошиблись, день удался на славу, — сказала Вероника.

Астрид подняла глаза и улыбнулась:

— Я и подумала, что вам все понравится.

Она всмотрелась в небо, которое уже сделалось темно-синим с лиловым отливом.

— Сбор урожая… с этим ничто не сравнится. Может, человека от природы тянет по осени делать запасы на зиму. Собрать грибы, ягоды, наварить варенья, заготовить солений. Мне это занятие всегда было в радость.

Покончив с грибами, Астрид встала и стряхнула очистки с полотенца.

— Да и осень я из времен года больше всего люблю. Кто-то считает, что на ней год кончается, умирает. А для меня она, наоборот, всегда означает начало. Начинается время чистоты, ясности, когда ни на что не отвлекаешься, время наводить в доме порядок, готовиться к зиме. — Астрид села, привалилась спиной к стене дома, взяла бокал с вином в пальцы, испачканные красным соком рыжиков. — У меня так и есть. Мой дом приведен в порядок.

Они еще посидели на крыльце, а когда в воздухе повеяло ночным холодом и поднялся туман, Астрид принесла из дома два шерстяных одеяла. Закутавшись, обе уютно устроились на ступеньках и молча следили, как наступает ночь. Вероника смотрела в небо и, по мере того как глаза ее свыкались с темнотой, видела в черной бездне над головой все больше и больше звезд.

Глава 34

Слово мне скажи иль два,
Легче будет распрощаться.
Вот бы нам с тобой всегда
Так и расставаться[39].

Настал День Всех Святых — первая суббота ноября. Вероника растапливала плиту в кухне. Уже похолодало, но последние недели погода держалась ясная и мягкая. Словно чья-то ласковая рука припорошила окрестности пушистым снежком и задернула небо легкой облачной кисеей. Временами проглядывало солнце, но теперь оно уже не поднималось высоко в небо, а бледно сквозило в дымке. Порой целыми днями висел туман.

Вероника уже почти собралась и упаковалась к отъезду. Она привезла с собой совсем немного вещей, да и за эти полгода накопилось тоже мало. Тем не менее сборы в дорогу отчего-то оставили у нее ощущение утомительного и затянувшегося предприятия. Быть может, потому, что Веронику переполняли бурные и неуправляемые чувства, в которых она никак не могла разобраться.

Следующим утром ей предстояло поехать в Стокгольм встречать отца. На будущее Вероника не загадывала и дальнейших планов пока не строила, но успела коротко рассказать ему, что подумывает о Новой Зеландии.

— Я много где побывал, а вот там — ни разу, — отозвался на это отец.

Больше он ничего не сказал, а Вероника не ответила. Она ощущала, что ей нужно время на размышления, нужно понять, хочет она поехать одна или с попутчиком. И ей показалось — отец понял ее колебания и потому к этой теме пока не возвращался.

Обычно Вероника терпеть не могла собираться в дорогу и всегда откладывала сборы до последнего. Но на сей раз получилось иначе. Да, она нервничала, сборы утомляли ее, но не так, как раньше, потому что у Вероники появилось ощущение цели и даже предвкушение каких-то перемен. Хотя она еще не составила четкого плана на будущее, но исполнилась сил и энтузиазма, голова у нее работала ясно, на душе было легче.

Но почему-то сейчас, когда Вероника сидела с чашкой кофе и смотрела в окно на дом Астрид, на нее нахлынули совсем иные чувства. Ее вдруг тяжким грузом придавили размышления о том, к чему приведет скорый отъезд. Эти мысли свербили где-то за кулисами сознания, отдавали монотонной глухой болью. Собираясь в путь, Вероника растревожила затаенную и неотвязную печаль, которая дремала где-то в глубине ее души. И теперь она не уставала дивиться: поразительно, как в сознании уживаются столь противоречивые чувства. Вероника понимала, что обжилась в деревне и в доме, привязалась к ним и они стали для нее родными местами. И потому ей впервые в жизни было печально уезжать.

Вероника рассматривала дом Астрид, и хотя старушка не показывалась и свет там не горел, дом все равно казался ей живым. Медленно поднявшись, Вероника поплелась на второй этаж, чтобы доуложить вещи. На полу в спальне стоял раскрытый чемодан, а рядом — две коробки с книгами и компакт-дисками. Вероника выдвинула почти пустой ящик ночного столика, достала заколку, блокнотик, ручку. И наконец, записную книжку, которую Астрид подарила ей на день рождения. Села на кровать и раскрыла книжку.

Вероника и раньше несколько раз вынимала ее из ящика, но не открывала, а клала обратно. Ей казалось, что нужно погодить, дождаться подходящего момента, как-то настроиться и только тогда страницы подпустят ее к себе. И вот миг настал. Вероника поначалу не читала, а просто рассматривала записи. Почерк оказался уверенным, четким, и кое-где на полях попадались рисунки — в основном наброски растений и птиц. Судя по всему, некоторые записи делались в несколько приемов, словно хозяйка дневника возвращалась к ним снова, чтобы добавить какую-то мысль или замечание. А ближе к концу дневника местами попадались вымарки — зачеркнуты были целые абзацы, заштрихованы так плотно, что и не прочтешь. Вероника не спеша пролистала дневник к началу и погрузилась в чтение.


Эту записную книжку прислали мне в подарок на день рождения. Я так давно не получала почты, и вот — посылка, и к ней письмо. Не пойму, отчего ни словом не упоминается ребенок. Ведь я писала на прошлой неделе и на позапрошлой. Неужели он не получил моих писем?

Но оба в добром здравии, и дедушка, и бабушка.


Вероника перевернула несколько страниц.


Теперь эта девушка прячет глаза, как и прежние. Сегодня день стирки, я вижу, как она развешивает белье на веревке. Милая девчушка, но я знаю — теперь она вскоре возьмет расчет.

День стирки
Под небом высоким
Качается на ветру мое сердце
Развешено для просушки.

Вероника положила книгу на колени и глянула в окно. Казалось, слова эти дотянулись из соседского дома напротив и настойчиво затеребили ее за руки и эхом откликнулись во всем теле.


Он больше не смотрит на меня. Каждый вечер запирается в кабинете. Я забросила живопись. Стою перед мольбертом с кистью в руке, но голова пуста. Будто меня постигла какая-то непонятная слепота.

Но потом я ухожу к реке и смотрю, как она катит свои бурные воды, и краски возвращаются ко мне. Отыскать их, вернуть их получается только на свободе. А в доме — никак.


Затем две страницы были вырваны. Вероника провела кончиками пальцев по оборванным неровным корешкам.


Я жду ребенка, но теперь мечтаю о том, как бы отсрочить роды. Хочется подольше задержать малыша в своем теле. Защитить.

Наверно, он хотел бы, чтобы я родила сына. Если он, конечно, задумывался о моей беременности. Но я сердцем знаю, что рожу дочку. Я решила, что не стану просить, чтобы ее назвали в честь моей матери. Пусть лучше получит имя, которое больше подходит этим краям. Мне хочется, чтобы она была здесь счастлива. Если он позволит, нареку ее Астрид. Та, которая любит.


Вероника пролистала дневник до конца и прочла последние строки, которые можно было разобрать.


Я должна воспитать ее сильной. Умеющей любить, но и сильной тоже, потому что…


На этом запись обрывалась, и дальше целых полстраницы было густо вымарано чернилами, да так яростно, что перо даже прорвало бумагу, а сами чернила пропитали ее насквозь. Закрыв книжечку, Вероника некоторое время изучала дом напротив. Затем вытащила из чемодана красную флисовую куртку, бережно завернула в нее коричневую книжечку и уложила на самое дно чемодана.

Упаковав вещи, она спустилась в кухню, посидела у стола. День померк, в комнату вползали сумерки. Вероника увидела, как осветилось окно соседского дома — Астрид зажгла лампу над кухонным столом.

Сегодня они сговорились попозже днем прогуляться к реке, а потом дойти до церкви. В День Всех Святых без внимания не оставалась ни одна могила, даже те, которые в течение года никто не навещал. И на каждой могиле горела свеча. Вероника с детства помнила эти посещения кладбища в День Всех Святых; ее водили на могилу к бабушке и дедушке. Сейчас, глядя за окно, она живо вспомнила один такой день, тихий, промозглый, туманный. Большое стокгольмское кладбище мерцало огоньками множества свечей. Маленькой Веронике оно тогда показалось волшебным и таинственным, и она охотно шла по кладбищу, держась за отцовскую руку, и волновалась, можно ли тут радоваться или это нехорошо.


Вероника пошла за Астрид. Всего-то два пополудни, а уже смеркается, отметила она. Старушка на стук открыла сразу — она была готова, уже успела надеть куртку и, спускаясь с крыльца, натягивала вязаную шапку и перчатки. Снег на дорожке лежал тонким слоем, кое-где проступал гравий — снегопада не было уже несколько дней. Астрид взяла Веронику под руку, и они зашагали с холма. Шли молча, разговаривать им не требовалось, и так было хорошо.

Холодный воздух покалывал лицо, но обе они предусмотрительно оделись по погоде: Астрид — в овчинную дубленку, а Вероника — в стеганую куртку с капюшоном. Погода стояла безветренная, так что шли они неторопливо, медленнее, чем на обычных утренних прогулках. Голые деревья посверкивали инеем, и на полях лежал легкий снежный покров.

— Такая погода была в день, когда я приехала, — вспомнила Вероника. — Но март и ноябрь сильно различаются между собой.

Она всмотрелась в даль, где у подножия холма начиналась деревня. Над крышами кое-где поднимался печной дымок, мешаясь с туманом, а так — ни души, ни огонька.

— В марте знаешь: если потерпишь, если выдержишь, то потом будет светлее. А в ноябре надо найти в себе силы встретить темноту. Нужны запасы на зиму — чтобы амбары были полны зерна, урожай собран.

Астрид не отозвалась, лишь подстроила свой шаг под шаг Вероники. Та продолжала:

— Говорят, март — самый тяжелый месяц в году. Больше всего народу умирает. А вот про ноябрь я слышала другое: мол, дети, родившиеся в ноябре, самые крепкие, потому что мамы вынашивали их летом и сами за лето окрепли. Весна напоминает нам о жизни, хотя на деле часто приносит смерть.

Вероника умолкла. Потом остановилась и повернулась к Астрид.

— Для меня-то март и правда всегда был самым тяжелым в году, — призналась она. — Весна — это не для слабых. Но теперь у меня есть запас, вот это лето. И я готова встретить темноту зимы. Я накопила сил.

И вновь Астрид не ответила, но, когда они двинулись дальше, крепче сжала руку спутницы.

Выбрали они тот же маршрут, что и в первую прогулку, и снова, миновав лесок и очутившись в поле, остановились посмотреть на новые дома. Сейчас, в зимних сумерках, дома смотрелись особенно печально — в окружении голых полей, темной глины, с которой ветром сдуло снег. А вокруг — ни кустика, ни деревца, лишь пустые поля. Веронике казалось, что дома зябко жмутся друг к другу и они еще сиротливее, чем в прошлый раз.

— Как увижу эти дома, так сразу много чего на ум приходит, — сказала Астрид. — Сразу думаю о том, какую жизнь кто для себя выбирает. Поглядите на деревню и тамошние старые постройки. Они так и теснятся друг к другу. Наверно, в этом-то суть деревни.

Не сговариваясь, Астрид и Вероника вгляделись в деревенские дома вдалеке. Зашагали дальше, вдоль реки.

— Но эти новые жмутся друг к другу совсем иначе, чем деревенские старые, — заметила Вероника. — На старые поглядишь — и кажется, они сами со временем так выросли, от природы. Но каждый из них сам по себе. Они не вместе.

— А я думала о тех, кто живет в новых домах, — отозвалась Астрид. — Мне сдается, живут там старики. По-моему, они выбрали это место не из страха или отчаяния… Кажется, я знаю, чего они хотят. — Астрид посмотрела вдаль — на краю неба закатный свет слабо просачивался сквозь туманную дымку. — Они поселились тут, чтобы жить поближе друг к другу. Потому что поняли: им нужны соседи, нужно, чтобы рядом кто-то был. А как поняли — поспешили поселиться поближе друг к другу, пока еще не поздно. Надеюсь, я не ошиблась. Мне кажется, так оно и надо — чтобы старики жили в новых домах, а молодежь в старые перебиралась. — Астрид похлопала Веронику по руке. — Так что я предпочитаю думать — не с испугу они друг к дружке жмутся, а обнимаются так. По-моему, это хорошо.

Река текла медленно, будто ее уже прихватило морозцем. Астрид и Вероника подошли по заснеженному берегу поближе к воде и посмотрели на ее темную гладь — ровную и спокойную, хотя казалось, в глубине что-то шевелится.

— Бывали зимы, когда река замерзала, тогда мы катались на коньках, — припомнила Астрид. — Но дожидались января, чтобы лед был крепкий. А иной раз реку льдом схватит, но тонким — так за всю зиму толком и не замерзнет. — Она втянула ноздрями холодный воздух. — Сейчас еще только ноябрь, какая будет зима — не угадаешь.

Дорога, которая вела вдоль реки к церкви, оказалась безлюдна, и машины навстречу тоже не попадались. А на кладбище все выглядело совсем не так, как ожидала Вероника: лишь кое-где горели редкие огоньки свечей, да и навестить своих покойников пришел только один человек — какая-то пожилая женщина зажигала свечу у надгробия на дальнем конце погоста.

Астрид и Вероника остановились у фамильного надгробия Маттсонов. Астрид извлекла из кармана куртки четыре свечки, наклонилась, поставила их прямо на снег и зажгла. Возилась она долго — все никак не могла зажечь спичку, те гасли одна за другой. Вероника не вмешивалась, понимая, что старушке необходимо самой справить весь обряд.

Астрид, слегка запыхавшись, поднялась только тогда, когда на снегу горели все четыре свечки.

— Все-таки и любовь была. Да, не иначе, наверняка была, — произнесла она. — Я думаю, когда осознаешь потерю, чувство превращается в свою противоположность. Нужно помнить, что любовь всегда есть, просто она таится где-то в глубине души. Всегда.

Старушка нашарила в кармане носовой платок, высморкалась. Плакала ли она, от холода ли заслезились у нее глаза — Вероника не поняла.

Они прошли дальше, к кладбищенской стене. На скромную надгробную плиту намело тонкий слой снега. В четыре руки Астрид и Вероника смели его, благо были в перчатках.

— Знаете, Вероника, было время, когда я боялась ходить сюда. А теперь понимаю — боялась-то я самой себя. — Астрид вынула еще одну свечку, опустилась на колени, сняла перчатки и зажгла свечу. Минуту-другую прикрывала пламя ладонями. — А теперь больше не боюсь, — закончила она и натянула перчатки.

Домой возвращались в молчании. Час был еще не поздний, но темнело стремительно.

— Приходите, как соберетесь, — сказала Астрид, отворяя свою калитку. — Я буду ждать.


Вероника бродила туда-сюда по дому. Она уже успела навести порядок, расставила все вещи по местам, как было. И дом начал отстраняться, начал забывать ее, дом недружелюбно молчал. Все здесь постепенно делалось чужим, словно она уже уехала. Веронику больше ничто не связывало с этим домом, и оба они настроились каждый на свое отдельное будущее.

Стемнело. Свет Вероника не зажигала, зато в окно ей было видно, как включила лампу в кухне Астрид. Долго-долго стояла Вероника и смотрела, как старушка снует там, за своим окном, — такая маленькая отсюда, будто кукла в кукольном домике.

Когда Вероника постучалась к Астрид, как раз пошел редкий снежок. Легкие сухие снежинки кружили над головой, но таяли, не достигнув земли.

— Объявляю правила на сегодняшний вечер. Никаких прощальных церемоний. Просто обычный ужин, — заявила Астрид, вводя Веронику в кухню.

Астрид уже успела накрыть стол на двоих и снова сервировала его старинным тонким фарфором. Теперь она подбросила дров в плиту.

— И еду я приготовила самую обыкновенную, вот увидите. Блинчики. — Астрид поворошила огонь и, не глядя на Веронику, продолжала: — А завтра, как поедете мимо, не останавливайтесь — просто помашите, и все.

— Хорошо, решено: у нас обычный ужин с обычными блинчиками, — отозвалась Вероника. — Хотя для меня они теперь уже никогда не будут просто блинчиками.

Астрид налила на сковородку масла, а Вероника тем временем наполнила два бокала. Пить решили красное вино. Вероника хотела было поставить бокал Астрид рядом с плитой, но старушка взяла его и подняла, сказав:

— За вас, Вероника. Lycklig resa. Счастливого пути. Bon voyage. — Она покраснела и скривилась. — Ну вот, строгие правила, строгие правила, и тут же сама заладила «прощай» на все лады. — Поставив бокал на стол, она приблизилась к Веронике и распростерла руки. — Тогда уж сделаем все как полагается. — С этими словами Астрид крепко обняла Веронику, выпустила ее не сразу, а когда выпустила — сразу отвернулась к плите.

Поужинав, они остались за столом, слушая музыку. Астрид включила сонату Брамса, но всего один раз.

— Для обычного ужина и одного раза довольно, — сказала она, — а теперь послушаем что-нибудь другое, — и поставила один из дисков, которые принесла Вероника. Лампу Астрид погасила, и свечи освещали только их лица — кухня тонула в темноте.

— Давайте я помогу вам прибраться? — предложила Вероника, но старушка покачала головой и протестующе отмахнулась.

— У меня теперь-то будет полным-полно времени на уборку, мне спешить некуда, — сказала она. Осеклась и снова сморщилась: — Ну вот, опять я за свое. Тяжело это, Вероника. Пожалуй, попрошу я вас уйти.

Она пристально глянула в глаза гостье, и та медленно, понимающе кивнула.

— Только обещайте, что завтра утром будете стоять у окна, хорошо? — попросила Вероника. — И что помашете в ответ. Обещаете?

Астрид улыбнулась своей обычной сдержанной улыбкой.

— Обещаю, — отозвалась она.

Вероника поднялась, подошла к ней, взяла ее лицо в ладони, отвела волосы со лба Астрид, заправила ей за уши. Поцеловала старушку в лоб. Потом повернулась и вышла, не оглядываясь, и плотно притворила за собой дверь.

Она медленно миновала дорожку, калитку, вышла на дорогу к дому, ступая по свежему снежку, оставляя на нем темные следы. И только войдя в свой двор, Вероника обернулась на дальний дом. В кухне у Астрид было темно. Вероника помахала рукой. Ей хотелось верить, что там, в темноте, Астрид помахала в ответ.

…Когда Вероника ушла, Астрид задула свечи и осталась во тьме. По лицу ее катились слезы, но она улыбалась. Выглянула в окно и увидела удаляющуюся фигуру Вероники, такую отчетливую на фоне белого снега. И когда Вероника помахала издалека, Астрид помахала ей в ответ.

Глава 35

…И разгорается день[40].

Дорога тянулась вдоль естественной песчаной косы, разрезавшей водную гладь. Берега здесь поросли белым мхом, и высокие сосны тянули свои прямые стволы в бледное небо.

Был март. Как и в прошлый раз. Только нынче погода стояла ясная, теплая, и мягкий солнечный свет разливался над верхушками деревьев, отражаясь в темной воде озера. Весна пришла рано: лед на озере уже успел стаять, и, хотя снег еще лежал на полях по обеим сторонам дороги, сама дорога уже просохла. И была пустынна: миновав Людвику, Вероника не повстречала ни единой машины. Вести прокатный «вольво» было удобно, в салоне пахло новенькой, еще не обжитой машиной. Радио Вероника настроила на местную волну — передавали новости, затем прогноз погоды. Она слушала, но не вдумывалась в смысл, слушала больше звучание языка, одновременно знакомого и чуждого, будто шведский уже перестал быть для нее родным.

Вероника не думала, что задержится и пустится в путь так поздно, но теперь радовалась вечерней поездке и подумывала, не заночевать ли. Ей нужно было сначала заехать за ключами в деревню к человеку, который приглядывал за домом.

Миновав лес, но еще не доезжая до моста, Вероника увидела на опушке двух лосей. Те стояли совершенно неподвижно. Солнце уже опустилось за деревья, и лоси четкими черными силуэтами вырисовывались на белизне снега, которая чередовалась с блеклой зеленью прошлогодней пожухлой травы. Вероника сбавила скорость. Пересекая мост, она видела, как обманчиво-медленно катит свои волны река, закручиваясь водоворотами, и слышала бурный влажный шум воды под мостом.

Нужный ей деревенский дом Вероника нашла легко: ей заранее хорошо его описали — современная кирпичная постройка выделялась среди старых деревянных домов, крашенных в традиционный ржаво-красный цвет. В неподвижном воздухе над печными трубами ровными серыми столбиками поднимался дым. Было тихо. Лишь когда Вероника вышла из машины, ее облаял сидевший у дома дряхлый золотистый ретривер, да и то гавкал он неохотно и мирно. Вероника прошла по дорожке к крыльцу. После теплой машины вечерний воздух казался особенно прохладным. За деревней расстилались голые поля, ожидая вспашки.

Веронике было неловко беспокоить обитателей дома в субботний вечер, но все же она позвонила. Из-за двери приглушенно доносился звук телевизора — и соседские окна тоже мерцали отсветами телеэкранов. Но женщина, открывшая Веронике, нимало не рассердилась и гостеприимно пригласила ее войти. В натопленном доме вкусно пахло стряпней — хозяева, видно, недавно ужинали. Меблировка в холле была основательной, солидной, здесь царил уют.

— Вы, как я понимаю, Вероника Бергман. — Хозяйка протянула гостье руку — пухленькая, невысокая, в синем тренировочном костюме и громоздких овчинных тапках. Она вежливо предложила кофе, Вероника отказалась, и тогда хозяйка кликнула мужа, который тотчас появился, будто только и ждал, пока его позовут, — высокий, массивный мужчина с открытым приятным лицом. Казалось, тренировочный костюм ему тесноват.

Крепкое мозолистое рукопожатие. Хозяин сунул руки в карманы, прокашлялся.

— Я все сделал, как было велено, — начал он. — Надеюсь, вы останетесь довольны, там теперь порядок. Хорошо, что погода уже теплая, у вас не будет никаких сложностей с водопроводом. — Он помолчал, явно придумывая, что бы еще сказать. — Жаль, конечно, что старая дама так умерла. Ну да, я полагаю, она сама все решила. — Он смущенно потер подбородок и снова откашлялся. — Сейчас, погодите, за ключами схожу.

Он быстро вернулся и вручил Веронике конверт коричневой бумаги.

— Тут разные документы на недвижимость. Будет время, посмотрите, а если возникнут вопросы — сообщите. — Он протянул руку на прощание и спохватился: — Забыл, там еще письмо от госпожи Маттсон. Она велела отдать вам вместе с ключами.

Кажется, он хотел еще что-то добавить и переминался с ноги на ногу, но сказал лишь:

— Что ж, до свидания и удачи.

Вместе с женой он проводил Веронику до двери, и потом оба помахали ей с крыльца. Когда дверь затворилась, Вероника почувствовала их облегчение: снова можно вернуться к субботнему досугу. Да она и сама тоже испытала облегчение.

За воротами она приостановилась и извлекла из конверта ключи на простом кольце. Взвесила их в руке. Всего ключей оказалось два: один старый, потемневший от времени, а другой современный, стальной, блестящий. Вероника сунула их в карман и поспешила к машине.

До дома оставалось всего ничего езды. До ее дома.

Но сначала следовало заехать еще кое-куда.

Путь был недалек, но, пока Вероника добиралась, начало темнеть. Там и сям по обе стороны дороги вдали желтели светящиеся прямоугольники окон, указывая на фермерские дома в темноте. Но машин почти не попадалось. Когда впереди показалась церковь, Вероника затормозила, потом свернула с шоссе налево и остановилась у смутно белевшего в темноте здания храма. Глубоко вдохнула уже успевший остыть воздух, в котором тянуло запахом печного дымка. Было тихо, и Вероника слышала лишь, как изредка вдалеке по шоссе проезжала машина. Обойдя церковь с западной стороны, Вероника вышла к кладбищу. Уже почти стемнело, но снег, еще не стаявший под стеной, казалось, светился сам по себе бледным светом, да и глаза у Вероники быстро привыкли к полутьме.

Из всех могил лишь считаные выглядели ухоженными, две или три недавно кто-то навещал, судя по цветам. А свежая могила на всем погосте была только одна.

— Если я и покину этот дом, то отправлюсь прямиком на кладбище. Место я уже выбрала и оплатила. Понимаете, мне надо было заранее твердо знать, что у меня будет там свое место, — так сказала Астрид однажды, когда они вдвоем шли мимо церкви.

И вот Вероника увидела его — то место, которое обрела Астрид. Маленькая гранитная плита плоско лежала на земле. Никакого надгробия, только эта скромная табличка с именем Астрид и словами:

«…nu vill jag sjunga dif milda sånger…»

Рядом лежала другая маленькая плита, обомшелая от времени, с едва различимым именем «Сара».

Вероника извлекла из кармана два кусочка новозеландского нефрита. Сжала в ладони. Камушки были гладкие и теплые. Она положила по камушку на каждую плиту. Потом присела на корточки и обвела кончиками пальцев строку, выбитую на новой гранитной плите:

«…nu vill jag sjunga dif milda sånger…»

«…убаюкаю тебя песней ласковой своею…»

Вероника опустилась на колени и погладила холодный твердый гранит. И замерла.

Потом где-то вдали вдруг залаяла собака. Вероника вздрогнула, поднялась и медленно побрела обратно к машине.

Вероника проехала мимо закрытого на ночь магазина, рядом с которым с рекламного щита взывали в ночь разлохмаченные объявления о скидках. Вот и знакомый крутой поворот с дороги, вот и подъем на холм. По сторонам дороги темнели дома, но свет нигде не горел. На верхушке холма Вероника свернула на проселочную дорогу, миновала изгородь с рядом почтовых ящиков. За изгородью маячили жестяные сарайчики, едва различимые в темноте.

У ворот знакомого дома Вероника остановила машину и вышла. В тишине было слышно лишь, как тихо гудит остывающий автомобильный мотор. Остро пахло прошлогодней листвой и влажной, оттаивающей землей, которую к ночи снова прихватило морозцем. Минуту-другую Вероника медлила, всматриваясь в темный дом, потом отперла ворота и пошла по дорожке к крыльцу. Гравий у нее под ногами смерзся в твердую плотную массу. В кармане у Вероники позвякивали ключи. На крыльце она достала их — они были теплыми. Старый ключ не проворачивался в замке, пришлось налечь на дверь плечом и дергать ручку вверх, пока дверь все же не поддалась. Новый ключ открыл нижний замок мгновенно и легко.

Воздух в темной прихожей был вовсе не таким стылым и застоявшимся, как опасалась Вероника, — нет, ее встретило уютное дуновение сухого тепла, и сыростью не пахло — вообще ничем не пахло. Складывалось ощущение, что дом поджидал ее, готовый принять и согреть, — ведь здесь заранее навели порядок, проветрили и натопили. Вероника протянула руку к выключателю, но передумала и двинулась дальше в темноте. Она медленно, на ощупь миновала прихожую, вытянув руки вперед, будто лунатик, но в кухне оказалось светлее — слабый отсвет лился в окно с улицы. Вероника подошла к окну, посмотрела на поле, где под тонким налетом снега проступала примятая трава. Прижала к холодному стеклу сначала ладони, затем лоб.

Прежний дом Вероники безмолвно высился по ту сторону поля, и его темные окна смотрели на нее и узнавали. Но теперь на лужайке перед домом висели детские качели, и живая изгородь вдоль дороги выглядела ухоженной и аккуратно подстриженной. Дом теперь не смотрелся так сиротливо, как год назад.

Вероника уселась за кухонный стол, положила перед собой конверт. Вынула документы, потрясла конверт над столом. На клеенку выпало письмо — еще один конверт, толстый и такой старый, что бумага пожелтела, а клей на клапане высох, так что поверх наклеили полоску канцелярской липкой ленты.

На конверте стояло ее имя — изящным, хотя не вполне уверенным почерком было выведено: Till min karäste Veronika. Моей любимой Веронике.

Вероника разгладила этот старый пожелтелый конверт. В горле встал комок. Из конверта выпала какая-то крошечная вещица и стукнула об стол. Золотой кулон Астрид. Точнее, медальон — на овальной крышечке выгравирована звезда. Вероника перебрала в пальцах тонкую золотую цепочку, сжала медальон в кулаке, накрыла ладонью конверт. Снова взглянула за окно.

Потом она нащупала выдвижной ящик стола, где, сколько ей помнилось, Астрид хранила свечи. Вероника взяла с полки над плитой латунный подсвечник. Спички лежали на своем обычном месте — поверх дров в дровяной корзине. Вероника зажгла свечу и принялась за чтение.

Глава 36

Доброму ветру дуть,
Белому снегу падать[41].

Вестра Сонгеби, январь 2004 года

Милая моя Вероника…

Ты сидишь за кухонным столом, и снова март. Такая же ночь, как и та, когда ты впервые приехала сюда. Ты зажгла свечу, и я, как наяву, вижу твои руки на столе, вижу, как они держат это письмо. Лицо у тебя спокойное, плечи расправлены. Волосы свободными волнами струятся по плечам, но мне кажется, что ты отводишь их с лица и собираешь в узел на затылке.

Но, конечно, я могу и ошибаться, и все совсем не так. Может, ты никогда и не прочтешь эти слова. Или получишь мое письмо совсем не здесь, а где-то… да мало ли где в мире. Однако если все пойдет по плану, то ты будешь тут, в кухне, где все и началось. Свечи — в ящике кухонного стола, снизу. Спички — в дровяной корзине, поверх дров. Дом должен быть в полном порядке, но все лишнее убрано, оставлено только необходимое. Таким он тебя и встретит — чистым, прибранным, полупустым. Я не хотела навязывать тебе свое имущество. Чего-то от тебя требовать — не хотела. Пусть дом будет моим тебе подарком, который ни к чему не обязывает.

В тот первый мартовский вечер, когда ты приехала, я сидела там, где сейчас вижу тебя. У окна. Теперь мне кажется, что тот день был похож на первые лучи весеннего солнца, которые сверкают на льду накрепко замерзшего озера. Почему-то я думаю, что такой лед тает снизу, с глубины. Да, солнечные лучи пригревают его сверху, но только когда прогревается все озеро, тогда сдается и тает и верхний слой льда. Он постепенно делается пористым, сквозь него начинает просачиваться вода, и вот уже лед трескается и подтаивает у кромки берега. Твой приезд для меня был все равно что первые лучики солнца после долгой тьмы. Я смотрела, как движется твоя стройная фигура в снопе света, который бросали фары машины, — смотрела и смотрела, пока ты не закончила разгружать багаж. И ты уже заперла за собой дверь, но я еще долго караулила у окна. Я следила, как одно за другим гасли твои окна. И поняла тогда, что жизнь вернулась.

Ты знаешь меня так, как не удавалось узнать никому. И мне хочется верить, что я тоже немножко тебя узнала. Раньше, долго-долго, мне нравилось, что у меня ничего и никого нет. Это как-то утешало. Но теперь я понимаю, что нельзя так жить, мы не такими задуманы — не одинокими, не отказавшимися ото всех и от всего. Нет, я не горюю, что поняла это так поздно. Я благодарна судьбе, что вообще это поняла. Кому-то моя жизнь показалась бы трагичной и горестной. Кто-то решил бы, что я истратила ее понапрасну. Но мне она такой вовсе не кажется, я вижу ее иначе — увидела иначе благодаря тебе. Ты извлекла меня из темноты на свет, открыла мне глаза. Растопила лед. Я бесконечно тебе благодарна.

Любовь приходит к нам внезапно, без предупреждения, и ее уже не отнимешь. Об этом надо помнить. Любовь никуда не исчезает, и нет мерки, которой она измеряется. Она не исчисляется годами, или часами, или минутами, ее не взвесишь и не сочтешь. Любовь невозможно с чем-то сравнивать или оценивать. Она просто существует — и все. Достаточно мимолетно соприкоснуться с ней, и любовь вдохнет в тебя силы на всю жизнь. И об этом тоже нужно помнить.

Не горюй обо мне, Вероника. Ты помнишь, я говорила — как печально, что мы забываем лица любимых? Теперь я думаю — нет, мы не забываем их, мы помним их всегда. По-моему, нам только кажется, что лица любимых забываются, теряются, исчезают, а на самом деле мы впитываем их, они становятся частью нас самих, и поэтому мы уже не в силах увидеть их отдельно. Мне хочется, чтобы именно так ты ко мне и относилась. Мне хочется верить и знать, что отныне я всегда буду с тобой, хотя, быть может, вспомнить мое лицо тебе уже не удастся.

Милая моя Вероника, дом этот твой, поступай с ним, как заблагорассудится. Хочешь — продай, передари, брось его совсем. Но я очень надеюсь, что ты его примешь. Этот дом нуждается в любви и счастье. Он заслужил, чтобы здесь жили и любили, чтобы здесь кому-то было хорошо. Мне кажется, теперь-то его время настало. Кто будет здесь счастлив, кто здесь поселится — ты или другие люди — не так уж важно, лишь бы жили и радовались. Мне хочется верить, что дом заживет новой жизнью и по лестнице вверх-вниз будут носиться ребятишки. А на Рождество, Новый год, на Иванов день — макушку лета — соберется полон дом гостей. Я представляю себе долгие и праздные летние дни, и как дети играют в саду, собирают лесную землянику.

Но гораздо больше, чем о доме, я думаю о тебе. Второй раз в жизни я расстаюсь с тем, кого люблю. Но теперь разлука совсем иная! В ней нет печали в обычном смысле слова. Я и так уже зажилась на свете. Мне давно пора. И хочется верить, что ты готова вернуться к жизни, встретить ее лицом к лицу.

Живи, Вероника! Не бойся, дерзай! Жизнь ведь на самом-то деле и состоит в том, чтобы рисковать. Нужно ловить счастье. Никто твою жизнь за тебя не проживет, и правил никаких на этот счет нет. Доверяйся своему чутью. Выбирай только самое лучшее. Станешь искать — ищи внимательно, не упусти главное, не позволь ему утечь между пальцев. Иногда все самое хорошее возникает исподволь, незаметно — так и пропустить недолго. Да еще и возникает оно не сразу, а по частям, постепенно. А итог зависит от того, как мы воспринимаем все то, что встречаем на своем жизненном пути. Главное — что и как мы предпочитаем увидеть, что решаем сберечь. И что сохраняем в памяти. Никогда не забывай, что вся любовь, какая только будет у тебя в жизни, — она в твоем сердце, в твоей душе, навеки. И никому никогда ее у тебя не отнять.

Я хотела бы, чтобы ты вспоминала меня с улыбкой. Помни, и у меня была любовь. Просто я позволила ненависти затуманить мне память. А теперь вот сознаю, что жизнь моя заканчивается своего рода победой. Я сумела вернуть себе любовь всей своей жизни. И, милая моя Вероника, все это получилось благодаря тебе. В тот темный мартовский вечер ты появилась и в корне изменила мою жизнь. Я снова и снова твержу, что бесконечно благодарна тебе. Этот дом — всего лишь маленький и несообразный подарок, да к тому же в будущем, наверно, еще и накладный для тебя. Но чем богата, тем и рада, мне ведь хотелось хоть как-то выразить тебе свою благодарность от всего сердца.

Ты подарила мне проигрыватель для дисков — и я снова слушаю Брамса. Ту самую сонату для скрипки и фортепьяно, которую часто ставила моя мама. Видишь — вот что ты мне еще возвратила. Музыку. Ведь раньше в моей жизни много лет царило молчание. А потом появилась ты и принесла с собой музыку. У меня едва не разорвалось сердце, но в то же время как чудесно было снова услышать эту сонату, ведь я не знаю музыки прекраснее. Слушаю ее вторую часть, и хотя глаза мне застилают слезы, это не слезы печали, о нет, — они утешают меня и согревают. Я смотрю за окно. День погожий, и лучи низкого солнца косо ложатся на снег. Погода безветренная, ясная, и мне видно, как внизу, в деревне, поднимается из труб печной дым. Он похож на штрихи мягкого серого карандаша на фоне ярко-голубого неба, которое с приближением вечера постепенно переходит в темную синеву. И все это тоже — твой дар мне, Вероника: способность видеть. Различать красоту. Прекрасный, щедрый дар.

Я счастлива, Вероника, я очень счастлива и безмерно благодарна тебе.

Я хотела бы, чтобы ты постепенно обжилась в доме, и мне кажется, ты в силах дать ему то, что дала мне, — подарить жизнь. И еще я думаю: может статься, дом в ответ даст тебе то, что ты ищешь уже давно. Что он станет твоим настоящим родным домом. И неважно, поселишься ли ты здесь насовсем и пустишь корни или же предпочтешь, чтобы дом служил тебе тихим прибежищем время от времени, — но у тебя будет место, которое можно называть домом. Будет откуда пускаться в путь и куда возвращаться. Тебе решать, Вероника, и ты уж решай лично для себя, а не для меня или кого-то еще, решай, как тебе самой лучше.

Помнишь тот день у озера, когда мы читали Карин Бойе? У нее есть стихотворение «Утро», очень, по-моему, красивое. Кончается оно так:

…Ибо день — это ты,
Солнце, свет — это ты,
И весна — это ты,
Жизнь сама — это ты.
Как прекрасна она!

А теперь задуй свечу и ложись спать. Спокойной ночи и чудесных снов тебе, моя милая Вероника. Завтра ты проснешься, и будет новый день.

Твоя Астрид

Глава 37

Жизнь сама — это ты.
Как прекрасна она![42]

Вероника осознала, что, сама того не заметив, и правда собрала волосы в пучок на затылке, чтобы они не падали на лицо. Поняла это — и улыбнулась. Но по щекам ее катились слезы и капали на истертую клеенку на столе.

— Астрид, а я закончила книгу, — прошептала она. — Надеюсь, тебе она понравится, ведь это твоя книга, о тебе. Тогда, год назад, я привезла сюда свои горести да замысел книги, которую еще только предстояло написать. А ты помогла мне понять, что горести — не тяжкий груз, потому что в них вместе с печалью сплавлены еще и любовь, смех, радость, и потому эти воспоминания нужно сохранить навсегда. А книгу я в результате написала совсем не такую, как замышляла, но она написана, я привезла ее с собой, она у меня в чемодане. Жаль, что ты не сидишь сейчас напротив меня, обхватив ладонями кружку, в ожидании, пока я прочту тебе свою книгу. Жаль, что я не увижу, как ты мелко киваешь в знак одобрения. Но думаю, ты знаешь о книге. И одобряешь ее.

Когда ты рассказывала свою историю, какая-то сила понуждала тебя торопиться. Тебе так нужно было выговориться, завершить события давних лет. Рассказать — и тем самым залечить рану, мучившую тебя так долго. И вот она появилась, твоя книга, Астрид. Я назвала ее «Убаюкаю тебя песней ласковой своею».

Свеча замигала и погасла, догорев до конца. Поначалу Веронике казалось, будто в комнате непроглядная тьма, но потом глаза ее привыкли, и она различила, как в дом вливается неверный свет полнолуния. Снаружи сияла луна и сверкал под ее лучами снег.

Пора было ложиться спать.

Спокойной ночи и добрых снов,
Собратья мои, скитальцы.
На этом мы общую песнь прервем,
Дорогами разными мы пойдем,
И больше нам не видаться.
Как мог, как умел, я чуть-чуть рассказал,
Чем сердце мое полыхало,
Но вскоре, знаю, оно догорит,
Ему осталось так мало.
Но вот любовь, что хранило оно, —
Та порче и рже неподвластна.
Спокойной ночи и добрых снов,
Прекрасных, друзья, прекрасных.

Дан Андерссон. Эпилог.

Из книги «Посмертные стихотворения»

(1920)

Послесловие автора

«Астрид и Вероника» — осязаемый плод моей учебы на аспирантском курсе «Мастерство романа» для начинающих в Оклендском университете. Если бы не этот курс, скорее всего, я никогда бы не справилась с задачей написать роман. И если бы не конструктивная критика, постоянное поощрение и профессиональные советы двух моих наставников, Уити Ихимаэра и Стефани Джонсон, я ни за что не сумела бы закончить книгу. Я выражаю им глубокую благодарность.

Книгу я писала в своей студии, из окон которой открывается прекрасный вид на Окленд, и вечная завораживающая игра света то и дело грозила отвлечь меня от работы. Да, процесс работы над книгой занес меня на другой конец мира; по сути, если бы я забралась еще дальше, то обогнула бы земной шар и вернулась обратно. Родная страна овладела моим сознанием с небывалой силой. Но мне бы, наверное, не удалось написать эту книгу нигде, кроме как здесь, в Новой Зеландии. Для меня принципиально важно было уехать как можно дальше от родины.


В работе меня поддерживали замечательные люди: преподаватели, коллеги-писатели и друзья. Я благодарю всех вас, и в особенности Линду Грей-Хьюз, которая дала мне изначальный импульс и убедила, что я справлюсь, что задача мне по плечу. Искреннее спасибо также моему редактору Рейчел Скотт. По отношению к моей рукописи Рейчел проявила все лучшие редакторские качества: интерес, чутье, скрупулезное внимание, терпение, уважение — и прекрасное чувство юмора. Так что эта книга — и ее заслуга тоже. Особая благодарность моей коллеге и подруге Лизе М. Скоог де Ламас. Я желаю ей как можно скорее выздороветь и вернуться к работе. Мне недоставало ее критического острого глаза и предельной честности.

И наконец, любовь и благодарность моему мужу Фрэнку, который предоставил мне время и место для работы.

Линда Олссон.

Окленд. Сентябрь 2005 года

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Корнелис Вреесвик. Вероника. Песня из альбома «Tio vackra visor och personliga Persson» (1963). (Здесь и далее — прим. автора, кроме особо оговоренных случаев).

(обратно)

2

Эмиль Зиллиакус. Я был водой и отраженьем. Сборник «Скитания» (1938).

(обратно)

3

Эрик Йохан Стагнелицу. Горюющий друг (прибл. 1818).

(обратно)

4

Яльмар Гулльберг. Коль хочешь, руку свою ты вложи в мою! Сборник «Соната» (1929).

(обратно)

5

Эдит Сёдергран. Мое будущее. Сборник «Страна, которой нет» (1925).

(обратно)

6

Гуннар Экелёф. Греция. Сборник «Партитура» (1969).

(обратно)

7

Арвид Мёрне. В одиночку под еловой сенью. Сборник «Прогулка и дорога» (1924).

(обратно)

8

Ныне Дроттниггатан — самая длинная улица Стокгольма. (Прим. перев.).

(обратно)

9

Эдит Сёдергран. Печали. Сборник «Стихотворения» (1916).

(обратно)

10

Ярл Хеммер. Тихий вечер. Сборник «Ожидание» (1922).

(обратно)

11

Эрик Ларссон (1908–1986) — известный шведский композитор. «Неузнанный бог» — сюита для смешанного хора, солистов и оркестра; текст для нее написал поэт Яльмар Гулльберг. (Прим. ред.).

(обратно)

12

Эрик Аксель Карлфельдт. Дева Мария. Сборник «Павильон Фридолина». (Прим. ред.).

(обратно)

13

Шведская народная песня.

(обратно)

14

Эдит Сёдергран. Триумф бытия. Сборник «Сентябрьская лира» (1918).

(обратно)

15

Бо Бергман. Сердце. Сборник «Человек» (1908).

(обратно)

16

Рагнар Экелунд. Ты со мной… Сборник «Огни в темноте» (1941).

(обратно)

17

Эрик Блумберг. Не бойся тьмы. Сборник «Земля» (1920).

(обратно)

18

Дан Андерссон. Бездомный. Сборник «Черные баллады» (1917).

(обратно)

19

Йоханнес Эдфельт. Спадает маска. Сборник «Утренняя месса» (1934).

(обратно)

20

Густав Фрёдинг. Прогулки по соседству. Сборник «Капли и прогалины» (1895).

(обратно)

21

Гёста Фриберг. Никто. Сборник «Рост» (1976).

(обратно)

22

Пер Лагерквист. Кто играет в ночи. Сборник «Хаос» (1919).

(обратно)

23

Йохан Людвиг Рунеберг. Память. Собрание стихотворений. Третий том (1843).

(обратно)

24

Карин Бойе. Посвящение. Сборник «Очаги» (1927). Карин Бойе (1900–1941) — знаменитая шведская поэтесса так называемой новой волны. Рано начала писать и публиковаться. После увлечения буддизмом пришла к христианству. Помимо поэзии, прославилась романом-антиутопией «Каллокаин». Покончила с собой вследствие острого душевного кризиса, вызванного любовным треугольником, состоявшим из смертельно больной подруги и постоянной спутницы жизни.

(обратно)

25

Руне Линдстрём. Песня середины лета (1946).

(обратно)

26

Карин Бойе. Утро. Сборник «Облака» (1922).

(обратно)

27

Вернер фон Хейденстам. Лунный свет. Сборник «Новые стихотворения» (1915).

(обратно)

28

Карин Бойе. Ты мне лучшее утешенье. Сборник «Облака» (1922).

(обратно)

29

Аке Гулин. Тень в комнате. Сборник «Мишура» (1970).

(обратно)

30

Флер Эдкок. Ночные стихи (1985).

(обратно)

31

Аксель Сандемусе (1899–1965) — настоящее имя Аксель Нильсен, датско-норвежский писатель.

(обратно)

32

Дан Андерссон. Бездомный. Сборник «Посмертные стихотворения» (1915).

(обратно)

33

Любовная песня одного из племен маори.

(обратно)

34

Раббе Энкелль. Лучшее, что построил. Сборник «Увидел и возвратился» (1950).

(обратно)

35

Пер Лагерквист. Солнечная тропка полна чудес. Сборник «Гений» (1937).

(обратно)

36

Минамото-но Сигэюки (960?-1000).

(обратно)

37

Карин Бойе. Бедное мое дитя. Сборник «Семь смертных грехов» (1941).

(обратно)

38

Бо Бергман. Звезды помогут. Сборник «Цепь» (1966).

(обратно)

39

Яльмар Гулльберг. Человеческая встреча. Сборник «Завоевание мира» (1937).

(обратно)

40

Корнелис Вреесвик. Вероника. Песня из альбома «Tio vackra visor och personliga Persson» (1963).

(обратно)

41

Хелмер Грундстрём. Может… Сборник «Шуршит осиновая роща» (1954).

(обратно)

42

Карин Бойе. Утро. Сборник «Облака» (1922).

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Послесловие автора