КулЛиб электронная библиотека 

Смерть под парусом (пер. Гольдберга) [Чарльз Сноу] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Чарльз Перси Сноу

Предисловие

«Смерть под парусом» — первая из моих опубликованных книг, хотя это и не первое мое произведение: в возрасте двадцати одного года я написал книгу о жизни мужчин и женщин в провинциальном университете того времени. К счастью, это произведение не было опубликовано и рукописи больше не существует.

Я очень рад, что «Смерть под парусом» публикуется повторно. В 1932 году, когда был написан этот роман, мне было двадцать шесть, и для меня самого — но не для окружающих — выход книги стал сигналом, что следует отказаться от научной карьеры и посвятить себя литературе. Мне всегда этого хотелось, и я подумал, что пора начинать.

Почему первым стал детектив, я не понимал тогда и не понимаю теперь. Наверное, чувствовал, что принадлежу к тем писателям, которым нужно попробовать себя в разных жанрах, прежде чем они поймут, что у них лучше получается. Как бы то ни было, я сочинил изящный выдуманный детектив в духе того времени. Его очень тепло приняли, и я обнаружил, что, почти вырвавшись из ловушки науки, иду навстречу другой. Разного рода искушения толкали меня на путь автора детективов.

На самом деле у меня никогда не было намерения вновь браться за детективы. Сочинять их очень интересно, но они отнимают не меньше времени, чем обычный роман, а я уже знал, чего хочу, и понимал, что у меня едва ли хватит на это времени. Будь у меня вторая жизнь, я бы с удовольствием написал еще несколько детективов. Причем не ограничился бы рамками жанра «Смерти под парусом». Я создал бы настоящий детективный роман, максимально приближенный к реалистическому. Еще никто, даже Сименон, не написал того, чего хотелось бы мне. Я убежден, что возможности жанра далеко не исчерпаны.

Чарлз Перси Сноу
26 февраля 1959 года
* * *
Чарлз Перси Сноу — классик английской литературы XX века, тонкий стилист и умный психолог. Подлинную славу Сноу принесла его гениальная эпопея «Чужаки и братья» — одиннадцать романов, посвященных проблемам английской интеллигенции второй половины прошлого столетия.

Смерть под парусом

Глава 1 Шестеро приятных людей

Я плутал среди множества тропинок, каждая из которых была как две капли воды похожа на предыдущую. Мили через три мое терпение начало истощаться.

Предложение Роджера провести пару недель в компании друзей на Норфолкских озерах показалось мне соблазнительным. С каждым годом мне все труднее вылезать из уютной берлоги, где я могу потакать своим холостяцким привычкам, наслаждаться хорошей едой и спать в комфорте; тем не менее в свои шестьдесят три года я все еще готов пожертвовать некоторыми удобствами ради приятной компании. К тому же я знал, что ни одна из устраиваемых Роджером загородных прогулок не обходится без интересных молодых мужчин и женщин.

Кроме того, мне всегда нравились равнины, неспешное плавание по озерам и закаты, которые можно наблюдать только там, где на протяжении ста миль нет ни единого холма. Даже бессмысленность выбора другой тропы, еще более грязной, чем предыдущая, не разрушила какого-то лихорадочного наслаждения от вида синевато-багровой линии горизонта, прерывавшейся несуразным силуэтом одинокой мельницы.

Тем не менее я злился на Роджера. Компания уже неделю путешествовала под парусами, прежде чем мне удалось выбраться из Лондона. Роджер написал, что нужно добраться на поезде до Роксема, а оттуда пешком до дебаркадера близ Солхауза, прибавив: «Это легко найти и не очень далеко». Я ругал себя: не следовало забывать, что после того как Роджер переключился на состоятельных пациенток, его беспочвенный оптимизм значительно усилился. И вот теперь, темным сентябрьским вечером, мне приходится брести под мелким дождиком, сражаясь с порывами свежего ветра. Одежда начала промокать, а чемоданчик, казалось, становился все тяжелее. Боюсь, в моем возрасте такие приключения уже не доставляют удовольствия.

Затем я увидел проблеск воды над зарослями камыша в том месте, где река поворачивает к Солхаузским болотам, а чуть в стороне — в сотне ярдов — на фоне неба чернел силуэт мачты без парусов. Яхту поставили на ночь у причала; иллюминаторы сияли, а из-под парусинового навеса пробивалась полоска зеленоватого света. Я поспешил к судну и услышал рокочущий голос, который мог принадлежать лишь одному человеку в мире.

Из всех моих знакомых только Роджер производил столько шума. Но теперь этот звук меня даже обрадовал — он сулил комфорт каюты и стаканчик горячительного из рук хорошенькой девушки. Предвкушая удовольствие, я был готов простить Роджеру и громкий голос, и даже вечернюю прогулку длиной в несколько миль под моросящим дождем.

Идя вдоль дебаркадера, я почти успокоился и окликнул Роджера. Внутри яхты что-то загремело, и между створок тента просунулась голова моего приятеля.

— Йен! Куда ты запропастился? — радостно вскричал он.

— Принимал участие в самом дурацком беге с препятствиями, который только видел свет, — сдержанно ответил я. — Условия составлял идиот: мокрым и холодным вечером идти с тяжелым грузом неизвестно сколько времени и неизвестно куда. Проигравший погибает, победитель добирается до места назначения и убивает идиота.

Роджер разразился хохотом.

— Иди сюда и пропусти стаканчик. Скоро тебе полегчает.

Я поднялся на судно.

— Полегчает!.. У меня одна мечта — умереть.

Роджер снова рассмеялся; мы нырнули в люк и спустились в каюту. Следуя за ним, я отметил, что Роджер все толстеет и толстеет.


Каюта была наполнена светом, гулом голосов и звоном бокалов.

— А вот и Йен! — воскликнул кто-то.

Меня подтолкнули к койке, и Эвис налила мне золотистый коктейль в бокал на длинной тонкой ножке.

При виде Эвис мне всегда казалось, что, будь я на двадцать лет моложе, смотрел бы на нее с еще большим восхищением, но смущался бы гораздо сильнее. В моем возрасте остается лишь наслаждаться радостями спокойного созерцания.

В тот вечер Эвис была почти до неприличия хороша. Только она могла разливать коктейли с таким видом, словно это очень важное и интересное занятие, причем делала это с меланхоличной радостью, заставлявшей меня еще больше восхищаться ее капризным ртом и белыми руками.

Она была прелестна от завитков открывавших лоб каштановых волос до кончиков длинных стройных ног, но, принимая от Эвис бокал и любуясь ее улыбкой, я подумал, что одних только глаз достаточно, чтобы считать ее очаровательным существом.

— Ваши глаза чарующе печальны, дорогая, — сказал я.

Как бы то ни было, разница в сорок лет позволяет мне без стеснения расточать комплименты — хотя рассчитывать на награду уже не приходится.

— Вы всегда так милы, Йен, — ответила Эвис и зажгла для меня сигарету.

— Долгая тренировка: в молодости у меня получалось гораздо хуже, — пробормотал я и снова забился в угол.

— Ее глаза и вправду чарующе печальны, — сказал из противоположного угла Кристофер. — Как они могут быть печальны у человека, в жизни которого никогда не случалось неприятностей. — Его смуглое лицо на мгновение проступило из темноты, и тонкие губы растянулись в улыбке.

Эвис вспыхнула и весело засмеялась в ответ. Я вспомнил слухи об их предстоящей свадьбе. Уже два года Кристофер был влюблен в нее и, подобно многим приятелям Эвис, нередко пребывал на грани отчаяния.

По крайней мере такой вывод следовал из моих наблюдений, и теперь я решил, что если Кристоферу наконец удалось заинтересовать ее, он этого заслуживает. Мне Кристофер нравился: в молодом человеке чувствовались пытливый ум и яркая индивидуальность.

Однако даже его многочисленные достоинства не могли полностью заглушить приступов ревности, которые в моем возрасте пора бы изжить. Наблюдая, как Эвис смеется ему в ответ, я мечтал о том, чтобы стать похожим на Кристофера — юным, загорелым, двадцатишестилетним.

В любом случае они были очаровательной парой, и я напомнил себе, что уж лучше Эвис выйдет замуж за него, чем за Роджера, — не секрет, что не так давно Роджер добивался ее руки с той же бесцеремонной, неуемной энергией, которую привносил в любое дело. Эвис отвергла его, и какое-то время он очень переживал. Роджер не привык, чтобы ему отказывали.

Меня радовал такой поворот событий. Вспоминая об этой истории, я разглядывал Роджера. Он сидел у двери каюты, краснолицый и шумный, и даже сама мысль о его женитьбе на Эвис казалась кощунственной. Я знал, что Роджер становится знаменитым. Ему удалось занять прочное положение на Харли-стрит[1], и коллеги считали его лучшим специалистом своего поколения. Но этого недостаточно для брака. Роджер слишком — как бы это выразиться? — «груб» для Эвис. Они абсолютно разные, но, как ни странно, приходятся друг другу двоюродным братом и сестрой — факт, в который почти невозможно поверить. Насколько я знаю, история с их браком благополучно завершилась — по всей видимости, Эвис увлеклась Кристофером, а Роджер пришел в себя и обрел привычную жизнерадостность. Подозреваю, что наша прогулка на яхте затевалась для того, чтобы продемонстрировать: все снова в полном порядке.


Мои мысли прервал голос Роджера, совсем не похожий на голос страдающего человека с разбитым сердцем.

— Йен, ты похож на фаршированную рыбу, — заметил он.

— Я задумался.

— О чем же? — поинтересовался Роджер.

— О том, что наш хозяин продолжает увеличиваться в размерах.

Роджер оглушительно расхохотался.

— Похоже, я действительно толстею, — согласился он. — Результат спокойствия души. Кстати, тут есть новое лицо. Ты не знаком с девушкой по имени Тоня?

— Еще нет. Но надеюсь познакомиться.

— Вот она. — Роджер взмахнул пухлой рукой. — Ее привел Филипп. Тоня Гилмор.

Я так увлекся созерцанием Эвис, что толком не разглядел остальную компанию. Филипп приветливо улыбнулся мне, когда я вошел в каюту, но на девушку, полулежавшую на койке рядом с ним, я не обратил внимания.

— Позвольте вас познакомить, — сказал Роджер. — Тоня, это Йен Кейпл. Он очень, очень стар — ему не меньше шестидесяти. Я пригласил его в качестве образчика галантности времен короля Эдуарда.

— Думаю, мне пришлись бы по вкусу люди той эпохи, — сказала Тоня низким хрипловатым голосом, и я был благодарен ей за поддержку.

Эта девушка притягивала взгляд — но не утонченным очарованием, как Эвис, а яркой индивидуальностью. Круто изогнутые дуги бровей под шапкой волос, в свете лампы отливавших рыжиной, оттеняли миндалевидные глаза, один из которых, к моему изумлению, оказался карим, а другой — зеленым. На смуглой коже выделялись губы с темно-красной помадой. Стройное тело обтягивало ярко-зеленое платье, черный ремешок подчеркивал тонкую талию. Она забралась на койку с ногами, и Филипп гладил ее загорелые лодыжки.

— Вкус у Филиппа оказался лучше, чем мы могли предположить, — заметил я, и все стукнули бокалами о стол, потому что Филипп слыл всеобщим любимцем.

Единственным его занятием в жизни было заводить друзей; особо не утруждая себя, он закончил Оксфорд, немного сочинял стихи, немного играл на сцене и много болтал. Теперь, в возрасте двадцати пяти лет, Филипп фланировал по Европе, по-прежнему бездельничая и очаровывая окружающих. Состояние отца позволяло вести подобную жизнь, а сердиться на Филиппа просто невозможно — что бы он ни сделал или собирался делать.

Глядя на лежащего на койке Филиппа — пряди волос спадают на живое, подвижное лицо, руки гладят лодыжки Тони, — я приготовился смеяться над его эскападами, чтобы доставить удовольствие ему и обольстительной девушке, которую он привел в нашу компанию.

Филипп мгновенно отреагировал на мое замечание.

— Вкус? О каком вкусе ты говоришь, Йен, старый греховодник? Еще слово, и я расскажу всем о женщине с плоским лицом и свернутым набок носом.

Это было что-то новенькое. Я даже растерялся. Все прыснули. Между тем Филипп продолжал:

— Йен познакомился с ней в автобусе. Она читала книгу. Йен, парень не промах, подходит к ней, садится рядом и говорит: «Не хотите ли почитать другую книгу?» «Какую книгу?» — спрашивает женщина. «Железнодорожное расписание», — отвечает он. «Зачем?» «Чтобы мы могли уехать вместе», — заявляет Йен. У нее было абсолютно плоское лицо и кривой нос.

Все расхохотались, и громче всего Роджер. Мои попытки оправдаться утонули в общем веселье, и я присоединился к остальным. Затем послышался звучный и чистый голос Уильяма:

— Йен — воплощение вкуса, и эта история никак не могла произойти с ним. А Филипп начисто лишен воображения и поэтому не в состоянии сочинить ее. Из чего я делаю вывод, что это произошло с самим Филиппом.

Филипп бесстыдно улыбнулся, и Тоня легонько дернула его за ухо. Я отсалютовал бокалом Уильяму и сказал:

— Уильям, мальчик мой, вы меня спасли. Приветствую вас и благодарю!

Он всегда такой: молчит, пока не посчитает необходимым сказать что-то конкретное.

Уильям сидел в своей обычной позе: тень улыбки на бледном лице, ладонь обхватывает квадратный подбородок. Роджер познакомил нас четыре года назад, представив его как молодого многообещающего врача, и впоследствии я слышал, что Уильям потеснил самого Роджера. Признаюсь, это меня не удивило — Уильяму еще не исполнилось тридцати, но его отличали уверенность и стройность мышления, а бесстрастная внешность скрывала немалое честолюбие — залог достижения самых высоких целей, которые он перед собой ставил.

Его бледное умное лицо резко контрастировало с круглым красным лицом Роджера, позади которого он сидел, и я подумал, что если мне когда-нибудь придется выбирать специалиста по раковым заболеваниям — надеюсь, такой необходимости не возникнет, поскольку я испытываю страх перед врачами, как любой человек, который ничем серьезным в жизни не болел, — то я без колебаний обращусь к Уильяму.

Всемером мы занимали почти все пространство каюты. Я осушил бокал и с ощущением приятной расслабленности, которое приходит с последним глотком хорошего коктейля, окинул взглядом нашу компанию.

Чтобы лучше оценить их всех, я принялся мысленно описывать каждого, словно проводил инвентаризацию.

Мне нравится находиться среди молодежи — и среди друзей. Слева с сигаретой во рту сидела Эвис Лоринг и смотрела на меня взглядом, полным грустного очарования. Рядом с Эвис, между ней и дверью, устроился ее кузен Роджер Миллз, наш хозяин и преуспевающий врач; когда я перевел на него взгляд, он подносил к губам стакан с виски. Уильям Гарнетт один занимал дальнее сиденье в конце каюты и, подобно всем неугомонным молодым людям, сидел на самом краешке, подперев голову ладонями; я сказал себе, что скоро он будет самым известным из всех нас. На боковой койке дальше от двери лениво растянулась Тоня Гилмор, запустив пальцы в волосы Филиппа Уэйда. Сам Филипп закрыл глаза и являл собой воплощение счастливой праздности. Затем мой взгляд вернулся к ближнему краю каюты, где в другом углу расположился Кристофер Таррант: худое загорелое лицо наполовину скрыто в тени, глубоко посаженные глаза внимательно следят за руками Эвис.

Шестеро милых и приятных людей, подумал я, и жизнь показалась мне прекрасной. За исключением Тони, которую, насколько мне было известно, все, кроме Филиппа, видели впервые, мы хорошо знали друг друга. Мы познакомились три года назад на многолюдной вечеринке на вилле в Южной Италии, и теперь я очень дорожу завязавшейся дружбой — остается верить и надеяться, что остальные тоже. Окинув взглядом нашу компанию, я удовлетворенно улыбнулся.

— У вас самодовольный вид, Йен, — произнесла Эвис, наклоняясь ко мне.

— Дорогая моя, — ответил я, — самодовольство — одна из немногих компенсаций за старость. Мы все испытываем удовольствие от пребывания здесь, с людьми, которые нам нравятся. Но вы, молодые, склонны скрывать свои чувства. Я же просто радуюсь и открыто признаю это.

— Наверное, хорошо быть старым, — сказала она и, кажется, вздохнула.

— У возраста есть и недостатки, — ответил я и посмотрел на приоткрывшиеся губы девушки.

Роджер достал из буфета еще одну бутылку виски и по очереди наполнил стаканы. В прежние времена я удивился бы, что такие девушки, как Эвис и Тоня, пьют крепкие напитки, но теперь примирился с этим — как и с другими вещами, неизбежными в наши беспокойные дни — и не видел причин, почему бы им не выпить виски, если им это доставляет удовольствие. Пригубив, Уильям посмотрел на меня.

— Йен еще не слышал новости. Он не знает, что мы сегодня празднуем.

— И что же мы празднуем? — поинтересовался я и добавил — Если не считать нашей встречи?

— Кристофер получил должность управляющего всеми каучуковыми плантациями в Малайе, — сообщил Уильям.

— Замечательно. Очень рад за тебя, Кристофер. — Я повернулся к нему. — Надеюсь, это не только почетно, но и прибыльно.

— Да, они обещают ему кучу денег! — вставила Эвис.

— Давненько не слышал такой хорошей новости. — Я знал, что Кристофер может рассчитывать только на собственный заработок, и был рад слышать о его успехе. — Внимание… Предлагаю тост за Кристофера!

Я поднял бокал, и мы выпили.

— Спасибо огромное, — сказал Кристофер, и его лицо, зачастую жесткое, стало нежным и юным. — Окончательного решения еще нет. — Он улыбнулся. — Мне предстоят встречи с разными руководителями компании: они хотят убедиться, что я не слечу с катушек, как только уеду отсюда.

Мы рассмеялись и снова крикнули:

— За Кристофера!

Затем послышался жалобный голос Филиппа:

— А вы будете праздновать, если я тоже устроюсь на работу?

— Мой дорогой Филипп, — ласково ответила Эвис, — мы все ужасно расстроились бы, случись такое. Единственное, в чем мы можем быть уверены, — это факт, что ты абсолютно ничего не делаешь.

Филипп выпрямился, изображая оскорбленную гордость.

— Ты дитя, Эвис, и еще ничего не понимаешь. Кстати, Тоня всерьез подумывает, не взять ли меня к себе секретарем.

Ладонь Тони легла на его плечо.

— Его единственной обязанностью будет вскрывать мои письма, — хриплым голосом произнесла она.

— Зачем вам это нужно? — удивился я.

— Разумеется, чтобы заставить его ревновать. — Она изогнула свои высокие брови. — Филипп — англичанин до мозга костей и не будет их читать, если ему не платят. А так ему придется внимательно просматривать письма, и я надеюсь, это его возбудит. Даже если мне придется писать любовные письма себе самой.

Девушка на мгновение задержала взгляд на Филиппе, и мне показалось, что лишь вмешательство Роджера помешало им поцеловаться на глазах у всех.

Но Роджер, умевший находить выход из неловкого положения, громогласно объявил:

— А теперь, дети, пора спать. Утром, еще до завтрака, я рассчитываю отплыть в Хорнинг.

— Полагаю, завтракать будем в Хорнинге, — проворчал Филипп. — Это значит, что придется вставать до неприличия рано.

— Ради всего святого, почему ты всегда снимаешься с якоря до завтрака? — зевая, спросил Кристофер.

— Не понимаю, какая разница — я всегда встаю в восемь и управляю яхтой сам. А вы, лентяи, можете еще часик поваляться в постели, — ответил Роджер, улыбаясь Кристоферу.

Я заметил, что они на дружеской ноге, и подумал, что после соперничества за Эвис такое поведение делает честь им обоим.

— Кроме того, всем полезно хотя бы две недели пожить без всяких удобств, — с усмешкой прибавил он.

— А где моя постель, Роджер? — осторожно поинтересовался я. — На крыше рубки? Там мне уж точно будет достаточно неудобно.

Роджер встал и потянулся; лицо его было красным и лоснящимся от пота.

— Нет, мы с вами спим здесь, на этих двуспальных койках. Самому старшему и самому толстому нужно побольше места. Всю прошлую неделю девушки занимали двуспальные койки в каюте на корме. Не знаю почему. Просто мы их балуем. А этим троим паразитам досталось три одиночных койки в центре судна. Так мы спали всю неделю[2].

— Ты сам ни на йоту не веришь в свои спартанские теории — иначе подвешивал бы себя на мачту головой вниз и спал в таком положении, — возразила Эвис Роджеру, убирая стаканы со стола.

— Моя дорогая Эвис, — громогласно заявил Роджер, — никто из вас так и не понял, в чем смысл такого рода отдыха. «Преодолевать трудности в комфорте». То есть мы живем на судне, которым должны управлять сами: моторный катер явно удобнее, но так гораздо веселее. С другой стороны, у нас приличная еда; мы могли бы питаться хлебом и лярдом, но это не столь забавно. Как и во всех играх, мы сами устанавливаем себе правила. Вставать рано утром — одно из них.

— Очень точно сформулировано, Роджер, — сказал я. — Пожалуй, мне стоит обдумать твои мудрые мысли снаружи, пока ты будешь наслаждаться еще одной непременной частью игры — приготовишь каюту для сна. Спокойной ночи всем.

Все направились к своим койкам, и Роджер принялся убирать окурки и бутылки. Через носовой люк, который располагался рядом с нашей каютой, я выбрался на узкую палубу и теперь стоял, наслаждаясь прикосновениями прохладного воздуха к лицу.

Несколько минут я размышлял о людях, собравшихся на яхте: о том, что они значат для меня, и о том, какая судьба их ждет. Я пожилой человек, и в моей жизни были времена, когда меня одолевали сомнения, существует ли хоть какая-то справедливость в нашем мире, устроенном так несправедливо и странно, что одни люди имеют возможность отдыхать на яхте, а остальную часть года бездельничать на побережье Средиземного моря, а другие пятьдесят недель в году проводят в Олдеме[3] и оставшиеся две недели — в Бристоле[4].

Однако с возрастом подобные сомнения посещали меня все реже и реже. Теперь я уверен, что невозможно придумать ничего лучше, чем подобное неравенство. Если мир комфорта и лени исчезнет, потеря будет невосполнимой! Именно это я повторял себе на яхте ночью, предшествовавшей началу истории, о которой я собираюсь рассказать.

Мне часто приходится слышать, как мои знакомые с воодушевлением рассуждают о том, что всякое изменение — к лучшему. И тогда я теряюсь, не в состоянии выразить свои ощущения. Но в тот вечер, когда я стоял один на палубе яхты, мне казалось, что, окажись рядом, они, возможно, поняли бы меня.

Снизу донесся тихий, переливчатый смех Эвис. Страшно подумать, что ее очарование может быть безвозвратно утеряно в ежедневной рутине! Сильнее, чем прежде, я почувствовал, что одно лишь существование этой девушки оправдывает мир, в котором она появилась на свет. Я подумал о других пассажирах яхты. Почему бы не позволить таким милым и веселым бездельникам, как Филипп и Тоня, развлекаться сколько им хочется? Они украшают жизнь, и если подобные люди исчезнут, мир рухнет. Мир, который, несмотря на все свои недостатки, дарит больше радостей жизни большему количеству людей, чем любой другой, который мы можем придумать. Бог свидетель, в этом мире больше глупцов и злодеев, чем я могу сосчитать, но его населяют также чрезвычайно милые люди, с которыми мне повезло встретиться.

Я подумал о нашей разношерстной компании. Некоторые с рождения окружены комфортом. Эвис, к примеру, всю жизнь провела в кругу людей, озабоченных лишь одним: чем занять свободное время. Уильям же, наоборот, отвоевывал место под солнцем исключительно собственным умом; десять лет назад он учился, не щадя себя, в одной из средних школ Бирмингема. Филипп привык, что удовлетворяется любой его каприз, а Кристофер, сын школьного учителя, нередко сам с характерным для него горьким юмором говорил: «Я всегда был так беден, что даже не научился влезать в долги».

Таким образом, на яхте Роджера собрались выходцы из разных слоев общества — одни из милейших людей, которых мне когда-либо приходилось встречать. Если их мир исчезнет, подумал я, то блеск и элегантность навсегда уйдут из нашей жизни!

До нелепости мрачные мысли для полноватого пожилого мужчины, поздним вечером стоящего на палубе яхты, но я не оправдываю себя. Я действительно так думал, и привожу здесь свои размышления для того, чтобы показать, как я относился к своим друзьям до начала событий, так сильно повлиявших и на них, и на меня самого. Признаюсь, однако, что испытал легкий стыд, обнаружив, что задумываюсь над проблемами, которые следовало разрешить еще в двадцатилетием возрасте.

Закурив, я стал смотреть на отражение красного кончика сигареты в воде. От болота потянуло сыростью, и по спине пробежал озноб. Я услышал глухое уханье совы и тихий шелест ее крыльев. Камыши и небо поглотила тьма — луну скрывали облака, и единственным источником света были сверкающие полосы от иллюминаторов, протянувшиеся поперек реки. Ночь стояла очень тихая, и вода казалось неподвижной.

Глава 2 Роджер управляет яхтой один

Я спустился в каюту и обнаружил, что Роджер сидит за столом, а перед ним лежит раскрытая книга, похожая на толстый гроссбух. Он писал, низко склонив голову, поскольку свет лампы был тусклым, и стены каюты тонули в тени. Когда я уселся на койку и принялся отстегивать воротничок, Роджер поднял голову.

— Остальные отправились спать, — сообщил он. — Заполняю судовой журнал. Прочту тебе, когда закончу.

— Хорошо, — ответил я, пытаясь скрыть недовольство.

На мой взгляд, чтение вслух собственных сочинений — одна из самых неприятных привычек человечества; как бы то ни было, это весьма распространенное увлечение, и противиться ему опасно. В свое время я уже не раз страдал от него, хотя всегда старался быть снисходительным к авторам. Если мучений не избежать, то их можно хотя бы перенести с достоинством. Мне нравится доставлять радость людям, и поэтому я не только слушаю романы, стихи и письма, сочиненные друзьями, но иногда даже прошу прочесть их. В минуты откровенности с самим собой мне кажется, что репутацией человека с утонченным вкусом я скорее всего обязан именно этой моей привычке.

Таким образом, не имея особого желания выслушивать отчет Роджера о сегодняшнем дне плавания, я постарался изобразить живой интерес.

— Получишь удовольствие, — пророкотал он, услышав мое «хорошо», и снова склонил голову над столом. — Всем всегда нравится слушать судовой журнал, — прибавил он и принялся писать своим нервным, неразборчивым почерком.

— Да, — ответил я и окинул взглядом стену над моей койкой, надеясь найти место, куда можно пристроить воротничок.

Обнаружив полку, я разложил на ней часы, запонки и галстук — с методичностью, которая во мне глубоко укоренилась. Сомневаюсь, смогу ли я заснуть, не выполнив простой ритуал укладывания наручных часов слева от запонок.

Роджер кашлянул, чтобы привлечь мое внимание, и принялся читать вслух:

— «Первое сентября. Выходим из Экла. „Сирена“ снялась с якоря около восьми часов утра, согласно привычке капитана». Это я, — пояснил Роджер.

— Разумеется.

— «В духе самопожертвования, — продолжил чтение Роджер, — который он проявлял во время всего путешествия, капитан до самого завтрака управлял яхтой один. Завтрак отложили до половины одиннадцатого из-за слабостей женской части экипажа, которая настолько увлеклась разнообразными методами украшения самих себя, что не обращала внимания на физические потребности своих господ и повелителей». — Роджер посмотрел на меня и весело рассмеялся: — Неплохо, правда?

Несмотря на богатый опыт выслушивания опусов моих друзей, меня по-прежнему иногда удивляет, в каких именно местах они ожидают аплодисментов. Оставалось предположить, что существуют причины, по которым слова, абсолютно ничего не значащие для меня, должны казаться Роджеру очень смешными. Он громко хохотал над мыслями, нашедшими отражение в его последней фразе, в то время как я с трудом выдавил слабую улыбку.

Продолжая смеяться, Роджер стал читать дальше:

— «После завтрака Кристофер и Филипп по очереди вели яхту к Бьюру. Ветер был слабым, и капитан посчитал возможным доверить судьбу команды новичкам. Он с удовольствием отмечал, что Кристофер делает успехи в навигационной науке, чего никак не скажешь о Филиппе, самом неопытном из всей команды. Попрактиковавшись несколько дней, Кристофер будет управляться с судном не хуже Уильяма. Тоня все утро принимала солнечные ванны на носу яхты, вызывая огромный интерес всех молодых людей, живущих у реки». Вот удачный кусок.

Я заметил, что его толстое лицо раскраснелось, а лоб покрылся капельками пота — в каюте было жарко.

Он снова стал читать:

— «Филипп же очень разволновался и посчитал необходимым сидеть рядом с ней, исполняя роль ширмы. Заметив этот первый признак преодоления Филиппом своей лени, вся компания разразилась одобрительными возгласами. Некоторые очень удивились, что он до такой степени считает Тоню своей собственностью и даже не позволяет другим смотреть на нее.

Мы позавтракали на ходу, поскольку капитан решил, что не стоит тратить время и ставить судно на якорь, если мы хотим к вечеру добраться до Солхауза. Там у нас была назначена встреча с нашим ветераном, и капитан не хотел подводить его. За всю неделю плавания это первый завтрак на ходу, но Уильям все равно ворчал».

Роджер поднял голову.

— Уильям тяжелый человек. Ему было бы полезно узнать, что я не одобряю его поведение. — После этого короткого замечания он продолжил: — «Полагая, что Кристофер, вероятно, хочет поговорить с Эвис, капитан до самого вечера управлял яхтой один, не уступая место Уильяму — в качестве наказания за бунт во время ленча. Кристофер и Эвис тактично удалились от Филиппа и Тони, но обе пары всю вторую половину дня так и просидели на носу яхты. Капитан был единственным человеком из всей компании, кто наслаждался созерцанием пейзажа этим пасмурным и ветреным вечером; остальные были поглощены друг другом или углубились в себя».

Роджер помолчал и широко улыбнулся:

— Мне самому нравится, как это написано, — и принялся читать дальше: — «В шестом часу „Сирена“ достигла места, где была назначена встреча с Йеном, и у нас возник спор по поводу ужина. После ленча на скорую руку все проголодались, и мы решили доплыть до Роксема, заказать ранний ужин в пабе и вернуться к тому времени, когда должен появиться наш ветеран. Что и было сделано. Мы плотно поужинали в Роксеме, вернулись и встали на якорь за полчаса до прибытия Йена в Солхауз. Разумеется, он опоздал; вечно у него что-то не так. Капитан простил его».

— Не перестаю удивляться вашей наглости, Роджер, — со смехом запротестовал я.

— «Капитан простил его, и мы провели вечер за коктейлями и беседой. Выпили за здоровье Кристофера (следует отметить, что по прибытии в Роксем на ужин он получил ждавшее его письмо, в котором сообщалось, что ему предоставляют работу в Малайе), а после того как Филипп и Тоня, следуя обыкновению, продемонстрировали вечную преданность друг другу, все отправились спать». Это все! — торжествующе воскликнул Роджер.

— Превосходно, — ответил я, нисколько не покривив душой, поскольку не ожидал, что рассказ о прошедшем дне окажется таким коротким.

— Вести судовой журнал — это так забавно, — пророкотал Роджер. — Очень забавно. Мне всегда нравилось.

— Не сомневаюсь.

— Пойду уберу журнал. Люблю, когда все лежит на своих местах. — Роджер снял резиновые туфли. — А потом — спать.

— Великолепно. Кстати, а где вы его держите?

— Там, где положено, — над кормовым люком. На специальной полочке.

Он тихо вышел из каюты.

Я поспешно разделся и к возвращению Роджера уже возился с одеялами, пытаясь завернуться в них.

— Ну вот! — с громким смехом воскликнул он. — Быстро же вы улеглись. Но этой ночью выспаться все равно не удастся. Койка кажется немного жестковатой, пока не привыкнешь.

— Спокойной ночи, — отвернувшись к стене, пробормотал я.

Несколько минут Роджер еще возился, потом послышалось глухое ворчание; устроившись на своем месте, он потушил лампу. Скоро мне стало ясно, что койка очень неудобная штука. У меня заболело бедро, но от попыток сменить позу стало еще хуже, а чем больше я двигался, тем жарче становилось в каюте — так по крайней мере мне казалось. В конце концов я приготовился терпеть неудобства, распрощался с надеждой быстро заснуть и погрузился в размышления.

До моего слуха доносилось тяжелое дыхание Роджера, и этот размеренный ритм еще больше раздражал меня, мешая заснуть. Я с обидой вспоминал, как Роджер заставил меня слушать судовой журнал, когда мне хотелось лечь; теперь же он спит, а я мучаюсь бессонницей. Записи в судовом журнале очень точно отражали характер Роджера. Это в его стиле: называть себя капитаном, бросать камешки в огород Тони и остальных, сердиться на Уильяма за то, что тот имеет собственное мнение. Тем не менее обычно мне доставляли удовольствие шумность и тщеславие Роджера; я стал вспоминать о наших встречах в Италии и других местах.

Проснувшись следующим утром, я еще несколько секунд пребывал в полусне и только потом понял, что красное пятно в противоположном конце каюты — это Роджер в пижаме. Он только начал одеваться. Увидев, как я повернулся на койке, он задал неуместный вопрос:

— Ты проснулся?

Я издал звук, который мог означать все, что угодно.

— Тебе не обязательно вставать, — объявил Роджер. Его голос, и без того громкий, теперь трубным гласом судьбы ворвался в мое затуманенное сном сознание. — Еще только восемь.

Я застонал, а Роджер, не обращая на меня внимания, продолжил:

— Собираюсь сам отвести яхту в Хорнинг. Я говорил тебе вечером. Там и позавтракаем. Вы все еще можете поспать.

Он надел тенниску, серые фланелевые брюки и вышел из каюты, шлепая босыми ногами. До меня донесся скрип тросов при подъеме паруса, затем шаги по палубе и звяканье якорной цепи, которую он укладывал, а потом тихий плеск воды о борта, когда судно пришло в движение. Убаюканный едва слышным плеском волн, я снова задремал.

В половине девятого я окончательно проснулся, выбрался из койки и через носовой люк поднялся на палубу. Утро выдалось ясным и тихим. В воздухе чувствовалась прохлада, но небо было безоблачным. Легкий западный ветер раздувал парус. Оба берега реки заросли высоким зеленым камышом, среди которого поблескивала вода, когда в ней отражались солнечные лучи.

Меня охватило ощущение легкости и беззаботности — на мой взгляд, это особый дар равнин.

— Чудесный день, Роджер! — крикнул я нашему капитану, которого не мог видеть, потому что крыша каюты заслоняла от меня кокпит[5].

Роджер как раз проходил излучину у Солхаузского плеса и ответил не сразу. Затем, после окончания маневра, до меня донесся его бодрый крик. Я посидел наверху еще немного, но затем вдруг понял, что пожилому джентльмену не стоит прохладным сентябрьским утром торчать на палубе в одной пижаме, поэтому поспешно спустился в каюту, взял полотенце и направился к умывальнику, который располагался у ведущего наверх трапа. Во время умывания до меня доносились голоса из других кают. Разобрать мне удалось только одну произнесенную хрипловатым голосом фразу: «Доброе утро, милый». По всей видимости, это Тоня.

Затем послышались довольно громкие звуки песни «Лесной царь»[6]. Когда музыка смолкла, бодрый голос что-то произнес по-немецки, и раздались вступительные аккорды «Форели»[7]. Я вспомнил, что тевтонские боссы радиовещания твердо убеждены: домохозяйки, моющие посуду после завтрака, должны слушать хорошую музыку. Я вернулся к своей койке, облачился в старенький костюм и открыл дверь каюты, чтобы лучше слышать.

Первой, кого я увидел, была Тоня, прислонившаяся к двери центральной каюты[8]. Совершенно очевидно, что на ночь она одевалась не менее тщательно, чем днем: белая шелковая пижама с черным поясом подчеркивала необыкновенную привлекательность девушки ничуть не хуже, чем зеленое платье накануне вечером. Я с удивлением обнаружил, что губы у нее уже накрашены — до завтрака.

— Привет, Йен, — поздоровалась она. — Буду называть вас Йеном, если не возражаете.

— В противном случае я бы просто обиделся.

— Послушайте радио. — Тоня указала на центральную каюту. — Мы включаем его каждое утро, чтобы все могли слушать, пока умываются.

— Странный обычай, — заметил я.

— Нисколько. Красивая жизнь как раз и состоит в том, чтобы просыпаться медленно. Кроме того, мы все равно не можем умываться одновременно — здесь только три умывальника.

Она лениво тянула слова своим хрипловатым голосом, а ее разноцветные глаза в полутьме коридора выглядели еще более необычно — один карий, другой голубовато-серый.

Я махнул Эвис, чья темноволосая головка на мгновение показалась в двери, и мы с Тоней вошли в центральную каюту, служившую спальней для Уильяма и Кристофера, а в девять часов утра, по всей видимости, превращавшуюся в музыкальную гостиную. Внутри оглушительно гремело радио. Кристофер был в каюте один — лежал на койке в пижаме такого же цвета, как его загорелая кожа, и писал письмо. При нашем появлении его губы растянулись в приветливой улыбке.

— Привет всем. Если хотите насладиться музыкой, то вам лучше выйти отсюда.

— Это место для встреч. Музыка — только предлог. Мы все пришли посмотреть на твою чудесную пижаму, Кристофер, — сказала Тоня, искоса взглянув на него.

— А где остальные? — поинтересовался я.

— Уильям умывается, — сообщил Кристофер.

— Эвис появляется на людях только во всем своем великолепии. Я оставила ее в нашей каюте. Подготовка занимает не один час. — В голосе Тони мне послышались язвительные нотки. — Что касается Филиппа, этого ленивого поросенка, — продолжила девушка, — то он всегда валяется в постели. Каждый день я прихожу к нему, желаю доброго утра, а он поворачивается на другой бок и снова засыпает.

— Неужели, мой маленький чертенок? — прошептал Филипп, быстро входя в каюту и обнимая Тоню за плечи. — Я и вправду такой?

Он был в пижаме, но с аккуратно причесанными волосами, словно собирался на танцы.

Я присел на край койки Кристофера, чтобы оказаться как можно дальше от радиоприемника, располагавшегося на маленьком столике рядом с подушкой Уильяма. Филипп уселся напротив меня на койку Уильяма и, предвидя, что скоро в каюте не останется свободного места, притянул Тоню к себе на колени. Длинная тонкая рука девушки обвила его шею.

— Ящерка моя, — хриплым голосом произнесла она; это самое странное из уменьшительно-ласкательных имен, которые мне приходилось слышать.

Кристофер взглянул на них с удивленной кривоватой улыбкой, затем снова принялся за письмо.

Через минуту-другую появился Уильям в домашнем халате. Буркнув «доброе утро», он занял место на собственной койке рядом с подушкой и, закурив, сидел молча, не обращая никакого внимания на Филиппа и Тоню, обнимавшихся всего в футе от него.

Кристофер заклеил конверт и со словами: «Пойду умоюсь», — вышел. Уильям молча курил. Тоня прикоснулась губами к щеке Филиппа и посмотрела на меня:

— Похоже, вам скучно, Йен. Наверное, вы не прочь, чтобы вас тоже кто-нибудь приласкал.

— Только после завтрака.

В молодости, когда мне тоже случалось увлечься, я всегда придерживался золотого правила: никаких любовных утех до завтрака.

— Вы никогда не любили, — насмешливо заметила Тоня.

— Вам-то откуда знать, — парировал я и вспомнил один вечер двадцать лет назад.

Однако вернувшийся Кристофер прервал мое сентиментальное путешествие в прошлое, и я повернулся к нему:

— Как вы думаете, Кристофер, я когда-нибудь был влюблен? В вашем возрасте?

Он улыбнулся, и мне показалось, что улыбка вышла немного печальной.

— Надеюсь, нет, ради вашей же пользы. — Кристофер помолчал и прибавил, словно в раздумье: — Хотя не знаю: может, оно того, стоит.

— Конечно, стоит, — послышался голос Филиппа, наполовину приглушенный руками Тони.

Кристофер рассмеялся, затем попросил меня немного подвинуться.

— Мне нужно хотя бы на несколько минут оказаться подальше от этой адской машины, — указал он на радиоприемник.

Пока Кристофер усаживался, вошла Эвис — элегантная и очаровательная, единственная из всей компании, если не считать меня, кто был полностью одет. Она поздоровалась с нами в своей обычной спокойной манере, ласково обратилась к Кристоферу: «Доброе утро, милый», — и села напротив Уильяма в моей части каюты.

— Зачем нам это радио? — жалобным тоном спросил Филипп. — Оно слишком громкое — но мы все время приходим сюда и слушаем.

— Традиция, мой мальчик, — вдруг вступил в разговор Уильям. — Вроде Марилебонского крикетного клуба и привилегированных частных школ. Сделай что-нибудь дважды, и это уже достаточное основание, чтобы делать это всю жизнь.

— Эй, Уильям, слишком много желчи, — заметила Тоня. — Ничего, с возрастом ты должен смягчиться. — Она взяла в рот сигарету и спросила: — Кто-нибудь даст мне прикурить? У Филиппа никогда нет спичек. Уильям? Кристофер?

Кристофер достал коробок из кармана пижамы и бросил ей. Спички упали на пол.

— Никакой галантности до завтрака, — проворчала Тоня и, с явной неохотой соскользнув с коленей Филиппа, подняла коробок. — Ты должен был зажечь мне спичку.

— Он всегда такой до десяти утра, — сказала Эвис.

— Мужчины — жалкие существа, — заключила Тоня. — Ладно, пойду прихорашиваться — хотя они этого и не заслуживают.

Девушка неторопливо удалилась, и Филипп со вздохом откинулся на спинку кровати в своем углу.

— Необыкновенно привлекательная молодая женщина, — сказал я.

— Приятно слышать. Вы чрезвычайно милы, старина, — ответил Филипп.

Несколько секунд мы сидели молча и слушали «Одиночество». Затем Филипп встал:

— Думаю, мне тоже стоит умыться. Ужасно скучное занятие. Когда-нибудь я совсем перестану мыться и отращу рыжую бороду.

— Сомневаюсь, что ты сможешь отрастить бороду, — поддел его Кристофер, но Филипп уже вышел.

Уильям вытянул ноги.

— Мы с Кристофером тоже должны одеться. Нельзя же весь день ходить в пижамах.

Эвис ответила слабой улыбкой и предложила мне выйти на палубу, чтобы Кристофер и Уильям могли переодеться. Я с радостью согласился — в каюте было очень душно, а музыка просто оглушала. Вслед за Эвис я поднялся — должен признаться, любуясь ее красивыми длинными ногами — на палубу через кормовой люк, и мы на мгновение замерли. Яхта плавно скользила по воде между безмолвными болотами, и казалось, будто само время остановилось.

Затем мы направились к кокпиту, чтобы поговорить с Роджером. Эвис вдруг схватила меня за руку и бегом бросилась вперед. Охваченный внезапным страхом, я последовал за ней. Когда я догнал девушку, она уткнулась лбом мне в плечо и дрожащим пальцем указала вниз. Я увидел тонкую струйку темной крови, затем Роджера и содрогнулся.

Яхтой управлял мертвец.

Глава 3 Я предлагаю новое преступление

Зрелище было крайне неприятное. Как и большинству мужчин моего поколения, мне довелось видеть насильственную смерть в самых разных формах, и некоторые картины запечатлелись в памяти на всю жизнь. Я шел по полям сражений при Ипре через несколько дней после газовой атаки. Более того, я был в Дублине на Пасху 1916 года[9] и видел улицу с трупами, словно расставленными каким-то злобным шутом — мальчик прислонился к стене с открытым ртом и удивленным лицом, а в нескольких ярдах от него розовощекая пожилая женщина лежит на перевернутой детской коляске, из которой на тротуар ручейками течет виски.

Но мертвый Роджер — это самое страшное, что мне доводилось видеть. Он сидел в углу кокпита с румпелем, зажатым между туловищем и согнутой в локте рукой; мои глаза не могли оторваться от черной дыры в его рубашке и тонких струек крови, стекавших по телу. Какое-то время мой взгляд был прикован к ране. Заставив себя наконец взглянуть в лицо Роджеру, я похолодел от ужаса: на лице застыла радостная, открытая улыбка, которой он всегда приветствовал друзей.

Эвис дрожала, прижимаясь к моей руке. Внезапно из ее горла вырвался истерический смешок, и этот звук, казалось, как нельзя лучше подходил мертвой улыбке Роджера.

— Йен… — Она с трудом выговаривала слова. — Абсурд, Йен. Этого просто не может быть.

Я слушал ее напряженный голос, и на секунду меня охватило ощущение нереальности, словно все происходящее — какая-то страшная шутка. Потом я попытался взять себя в руки.

— Нет, это происходит на самом деле, моя дорогая. Нужно позвать остальных. Уильям! — крикнул я. — Поднимись сюда, пожалуйста! Произошло нечто очень неприятное.

Я даже не улыбнулся про себя такому нелепому преуменьшению.

Уильям, голый по пояс, бегом поднялся по трапу кормового люка, спрыгнул в кокпит и посмотрел на Роджера.

— Мертв, — заключил Уильям, и, хотя все и — так было ясно, это короткое слово прозвучало окончательным приговором.

— Неужели ничем нельзя помочь? — задал я бессмысленный вопрос.

— Выстрел в сердце, — с холодной уверенностью профессионала объяснил Уильям. — Позови остальных, Эвис. Нужно поставить судно на якорь.

Он спокойно взял руководство в свои руки. Обращаясь за помощью к Уильяму, я подсознательно чувствовал, что он единственный среди нас, для кого действовать так же естественно, как дышать. Уильям высвободил румпель из руки мертвого Роджера, отвязал грота-шкот от крепительной утки и повел яхту с той уверенностью, которую он привносил в любое дело.

На палубу выбрались Кристофер и Филипп.

— Роджер мертв, — просто сказал Уильям. — Нам нужно причаливать. Вы вдвоем идите на нос и приготовьтесь.

— Мертв? — переспросил Кристофер.

Губы Филиппа побелели, и он на мгновение словно лишился дара речи. Потом взял себя в руки.

— Ты серьезно или?.. — Голос его слегка дрожал.

— Иди на нос и не болтай! — резко оборвал его Уильям, но возражений не последовало.

Пока Уильям выбирал место для стоянки, на кормовую палубу, где я стоял с багром в руках, поднялась Тоня.

— Роджер убит, — шепотом сообщил я.

— Вижу, — ответила девушка.

Голос ее звучал совсем хрипло, напомаженные губы как-то странно кривились.

Вскоре Уильям нашел на берегу среди бесконечных зарослей камышей твердый выступ[10] и решил, что нужно пристать к нему. Работая в напряженном молчании, мы бросили якорь и свернули парус.


— Лучше все оставить как есть, — деловым тоном сказал Уильям, указывая на тело. — Накроем его тентом. В противном случае у проплывающих мимо может возникнуть вопрос, что мы тут делаем с трупом на палубе.

Я видел, что Эвис покоробила его невозмутимость, да и мне самому не понравился тон Уильяма, но теперь требовалось принести тент, а не думать об утонченности манер. Когда все было сделано и для посторонних взглядов яхта приобрела обычный вид судна, бросившего якорь на ночь, Уильям повернулся к нам.

— Хорошо. Теперь у нас есть немного времени. Давайте пройдем в большую каюту и все обсудим. — Уже начав спускаться по трапу, прибавил: — Я должен вернуться к себе и надеть рубашку. А вы пока устраивайтесь.

Мы расселись в большой каюте и не сговариваясь оставили Уильяму место в центре; я расположился справа от него, Кристофер — слева. Филипп и Тоня сели рядом с Кристофером, а Эвис рядом со мной — облокотившись на койку и подперев рукой подбородок. Похоже, она была на грани обморока и не замечала тревожных взглядов, которые бросал на нее Кристофер. Все молчали. Пока мы ждали Уильяма, вид пустого места нервировал меня.

Наконец он пришел, занял оставленное ему место, закурил, а я заметил, что пальцы у него не дрожат.

— Всем понятно, что произошло, — начал он. — Роджера убили, причем в течение последнего получаса.

— Ты уверен, что это убийство? — спросил Кристофер.

— Револьвера нигде не видно. Наверное, выбросили за борт, — сказал Уильям. — Не так-то легко бросить револьвер за борт, после того как прострелишь себе сердце.

Кристофер согласился.

— Совершенно очевидно, что Роджера убили, — продолжил Уильям. — И произошло это в последние полчаса.

— Как тебе удалось определить время? — На меня произвела впечатление его уверенность. — Трупное окоченение?

— Оно еще не началось. В любом случае на признаки трупного окоченения может ссылаться только глупец или мошенник. Время окоченения тела зависит от множества факторов — например от физической нагрузки непосредственно перед смертью. — В голосе Уильяма сквозили нотки высокомерия. — Нет, предел в полчаса я устанавливаю исходя из того, что мертвый человек не может управлять яхтой, проходящей поворот. Я не знаю эту реку, но готов поспорить — через десять минут будет очередная излучина.

— Тогда все достаточно просто подсчитать, — заметил я. — Теперь без двадцати десять. Мы с Эвис поднялись на палубу в девять двадцать пять.

— Значит, убийство было совершено не раньше четверти десятого, — подхватил Уильям. — Все ясно. Роджера убили между пятнадцатью и двадцатью пятью минутами десятого. — Он умолк на секунду, а затем продолжил своим спокойным, бесстрастным голосом: — И сделал это один из присутствующих.

У меня замерло сердце; рядом со мной Эвис издала какой-то тихий звук, похожий на всхлип. Филипп пытался протестовать, но Уильям осадил его:

— Не будь ребенком, Филипп. Думаешь, кто-то добрался вплавь до яхты, пристрелил Роджера и снова уплыл — эдакая утренняя зарядка? Откуда он мог знать, что рядом никого не будет?

У меня по спине пробежал холодок, и мы все со страхом посмотрели друг на друга. Кто бы это мог быть? Несмотря на захлестнувшие меня чувства, я понимал, что Уильям прав.

А он тем временем безжалостно продолжал, не повышая голоса:.

— Роджера застрелили с близкого расстояния. Ты сам видел почерневшую от пороха рубашку. Неужели ты думаешь, что незнакомец смог подняться на борт незамеченным, подойти вплотную, а затем выстрелить?

Возразить было нечего.

— Ты прав, Уильям. — Голос у меня слегка дрожал, но я этого не стыжусь.

После недолгих колебаний Кристофер кивнул; в голубых глазах Филиппа застыло изумление. Тоня достала зеркальце, тщательно пригладила бровь и грудным голосом спросила:

— Ну и кто же из нас это сделал?

— Полагаю, — усмехнулся Уильям, — он — или она — в любом случае не признается.

Затем я внес предложение, которое, несмотря на всю свою неэтичность и бесполезность, как мне и теперь кажется, было самым разумным выходом из ужасной ситуации, в которой мы все оказались.

— Послушайте. Я на тридцать лет старше любого из вас, и, надеюсь, вы позволите мне высказать свое мнение о случившемся. Мы все тут друзья, и, мне представляется, все хотят минимизировать возможный ущерб. Роджер мертв, и еще одна смерть не поможет ни ему, ни нам. Поступок убийцы непростителен — по крайней мере для меня. Но даже если я не в силах простить убийцу, это не значит, что мне хочется видеть его — тут я должен прибавить «или ее» — смерть. Я не верю в справедливую месть. Мне она представляется слишком похожей на преступление. Поэтому я предлагаю всем дать клятву: если убийца признается, мы все представим как самоубийство и ни одна живая душа никогда ни о чем не узнает. Но при одном условии — совершивший это навсегда оставляет нашу компанию и больше не появляется в нашей жизни.

В каюте наступила тишина. Молчание прервал Уильям, и его голос звучал непривычно мягко.

— Вы сказали то, на что у меня самого не хватило смелости, Йен.

— Вы согласны дать клятву? — спросил я. В каюте повисла мертвая тишина. Кто признается? Кто признается? Мое сердце учащенно билось. На лбу проступил холодный пот. Я с трудом выдавливал слова. — Прошу всех пообещать, что они не разгласят услышанного. — Все молчали. — Хорошо. Тогда я первый — кто бы ни признался и в чем бы ни признался, я буду хранить тайну до конца жизни. Если кто-то не хочет давать клятву, пусть скажет об этом сейчас.

Никто не произнес ни слова.

— Значит, вы согласны. Теперь я обойду всех и попрошу повторить клятву — или признаться.

Дрожащим пальцем я обвел каюту.

— Начну с Тони. Вы обещаете молчать?

Наши взгляды встретились; карий и серый глаза девушки блестели. Я вдруг понял, какое у нее волевое лицо.

— Конечно, обещаю, — бесстрастно произнесла она. — А вы чего ждали?

Кто-то едва слышно вздохнул. Итак, Тоню можно исключить. Я поспешно продолжил обход.

— Филипп?

Он как-то обмяк, и я увидел, как Тоня повернулась к нему.

Филипп пожал плечами и с полуулыбкой ответил:

— Обещаю.

Тоня схватила его за руку, но я уже не обращал на них внимания.

Кристофер, Уильям или Эвис?

— Теперь ты, Кристофер. Обещаешь молчать?

— Да, — тихо ответил он.

Его худое смуглое лицо было суровым. Трое поклялись хранить молчание. Признаться могли Уильям или Эвис. Неужели Уильям? Стараясь сдержать волнение, я взглянул в его умное лицо: одна рука поглаживает квадратный подбородок, взгляд прямой и спокойный.

— Обещаете, Уильям?

— Обещаю.

Какую-то долю секунды его голос звучал жестко. Осознав значение этого короткого слова, я крепко сжал кулаки, так что ногти впились в ладонь. По каюте пробежал шепоток.

Охваченный страхом, я повернулся влево, к Эвис. Она перестала всхлипывать, но по-прежнему лежала на койке, закрыв лицо руками. Неужели Эвис? Признаться может только она. Колени у меня дрожали. На шее отчаянно билась жилка.

— Эвис, — прошептал я.

Она подняла мокрое от слез лицо и подалась вперед.

— Обещаю молчать, — произнесла девушка и с печальной улыбкой прибавила: — Но пользы от этого, кажется, не много, правда?

Напряжение спало. Испытывая огромное облегчение, я закрыл глаза; хриплый смех Тони разрядил обстановку. Все мы смотрели друг на друга со страхом, надеждой и подозрением, боясь узнать, кто из друзей окажется убийцей, и все на полном серьезе клялись молчать до конца дней. Теперь же молчать оказалось не о чем. Прошла секунда, и все рассмеялись: виной тому отчасти было суровое испытание последних минут, а отчасти — облегчение. Я не стал бы это приветствовать, но и упрекать никого не могу.

Первым взял себя в руки Уильям.

— Тем не менее это сделал один из нас, — резко сказал он. — Теперь нужно решить, что мы будем делать дальше.

Кристофер принялся постукивать ногой об пол.

— Полагаю, следует кому-нибудь сообщить, — сказал он.

— Если этот чертов придурок не признается, — медленно произнес Филипп, — больше ничего не остается. По крайней мере я так думаю, — нерешительно прибавил он.

— Кроме как известить полицию, — вставил Уильям.

Я предпринял последнюю попытку:

— Было бы жаль втягивать всех в расследование убийства. Вы представляете, какие вас ждут мучения и на сколько вопросов вам придется ответить?

— Будет настоящий ад, — с горечью заметила Тоня. — Для всех.

— Ничего не поделаешь. — Голос Уильяма был тверд. — Мы должны как можно скорее сообщить полиции. Рано или поздно убийца среди нас будет найден, и тогда его или ее…

(Это «или ее», всегда вызывавшее у меня улыбку, когда встречалось в официальных документах, теперь звучало нелепо, потому что я почувствовал, как вздрогнула Эвис.)

— …ждет «довольно неприятная смерть».

Снова наступила тишина, и каюта с низким потолком казалась душной и заполненной страхами, которые обычно осаждают нас в темноте. Эвис начала всхлипывать. Через секунду молчание прервал голос Уильяма:

— Это все. Больше не о чем говорить. Я вызываю полицию.

— Не лучше ли позвонить в Норидж, чтобы прислали опытного детектива? — предложил Кристофер. — Если явится деревенский полисмен, нам понадобится не один час, чтобы все ему объяснить.

— Хорошо, — согласился Уильям. — Мы с Кристофером и Йеном отправимся на шлюпке в Хорнинг, а оттуда позвоним в Норидж. Кристофер и Йен будут грести, а также следить, чтобы никто не убежал. Не забывайте, что мы все под подозрением.

— Разумеется, — сказал я.

— А это значит, — задумчиво произнес Кристофер, — что полиция захочет держать нас под наблюдением. Где нам ночевать? Не можем же мы спать на яхте.

Уильям кивнул.

— Лучше перебраться в какой-нибудь отель, — предложила Тоня.

— Не очень удобно. Случившееся привлечет к нам внимание… — возразил Уильям.

— Придумал! — воскликнул Кристофер. — У меня есть приятель, которому принадлежит одно из тех больших бунгало напротив Поттер-Хейгема. Он отдаст его в наше распоряжение, и, потеснившись, мы все там поместимся.

— Вместе с полицейским, если потребуется, — рассмеялась Тоня. — Знаешь, Филипп, я обожаю полицейских.

— Великолепно, — сказал Уильям. — Если ты сможешь все устроить, так будет гораздо удобнее. Никто нас не побеспокоит, пока полиция не сделает все необходимое.

— Значит, сегодня ночуем там, — согласился я.

— Есть еще кое-что, — произнес Уильям, потирая подбородок. — Придется жить в замкнутом пространстве, а от всякого рода подозрений нам никуда не деться. Мы будем действовать друг другу на нервы. Вопрос в том… как нам себя вести?

— Словно ничего не случилось, — сказала Тоня.

— Но разве такое возможно? — возразил Кристофер. — Предлагаю, чтобы мы старались вести себя точно так же, как прежде, но чем скорее все прояснится, тем лучше.

— Я не это имел в виду, — нетерпеливо перебил Уильям. — Будем ли мы шпионить друг за другом, пытаясь вычислить убийцу?

— Как можно, — запротестовал Филипп. — Мы же не полиция.

— С другой стороны, — твердым голосом продолжил Уильям, — привычка убивать может оказаться заразительной. А мне совсем не хочется, чтобы меня застрелили словно кролика.

— Единственный выход — вести себя по возможности нормально. — Слова прозвучали крайне неубедительно даже для меня самого, и я поспешил прибавить: — Можно выработать жесткие правила, что позволительно делать, а что нет.

— Думаю, это разумно, — согласился Уильям, а затем подвел итог: — Вот и договорились. Пойдем попробуем вызвать полицию и договориться относительно бунгало.

Уильям с Кристофером быстро вышли из каюты и поднялись наверх через носовой люк — этот путь вел на сверкающую палубу, к залитой солнцем реке, в то время как кормовой располагался слишком близко от зеленого тента. Тоня и Филипп, держась за руки, последовали за молодыми людьми. Я тоже повернулся к выходу, но тут раздался голос Эвис:

— Йен, прошу вас!

— Милая моя. — Я повернулся к девушке. Ее лицо было жалким, утонченная красота поблекла от слез. — В чем дело?

— Полицейские заподозрят меня. Я точно знаю.

Я положил руки ей на плечи.

— Ну, вы ведете себя как неразумный ребенок. — Мне с трудом удавалось сохранять строгий тон. — Почему они должны так думать?

— А им ничего другого не остается. Разве вы не знаете: я следующая после Роджера наследница всех денег дяди? Йен, они будут уверены, что это сделала я. Меня повесят…

— Разумеется, нет. Абсолютно исключено. — Мне хотелось успокоить ее.

— Меня повесят. — Эвис дрожала. — Йен, вы должны доказать, что я этого не делала. Убийца кто-то другой. Вы должны доказать, Йен.

Меня охватило чувство беспомощности. Я никогда не считал себя хуже других: я наблюдателен и хорошо запоминаю детали, однако мой ум просто не приспособлен для разгадывания головоломок. Совершенно очевидно, что решение такой задачи мне не по силам, но я не мог заставить себя признаться в этом девушке, которая умоляюще смотрела на меня снизу вверх, пытаясь сдержать слезы.

— Постараюсь, — промямлил я и вдруг вспомнил о человеке, который лучше всех моих знакомых подходил для того, чтобы разгадать тайну смерти Роджера; ему, как никому другому, можно доверить эту тайну, когда она откроется.

Тем не менее мне не удалось подавить страх перед последствиями, которыми чревата правда об убийстве.

— Вот кто нам нужен, — победоносно объявил я. — Вы когда-нибудь слышали о Финбоу?

— Да, — кивнула Эвис.

— Попрошу его все выяснить. Не волнуйтесь. А теперь мне нужно идти — Уильям ждет.

Пришлось оставить ее в каюте, одинокую и печальную.

Я спустился в шлюпку. Там уже сидели Уильям и Кристофер, сердито поглядывая друг на друга.

— Говорю тебе: греби. — Голос Уильяма звучал резко.

— Мой дорогой Уильям, — отвечал Кристофер. — В данный момент мы вручили тебе бразды правления, но ты должен осознать, что твое слово отнюдь не является законом.

Уильям поджал губы.

— Дело не в этом. Просто ты гребешь лучше меня — а нам нужно попасть в Хорнинг как можно скорее.

— Ладно. — Кристофер пожал плечами. — Это уже гораздо логичнее. Хотя лучше бы ты сначала объяснял, а потом командовал.

Он взялся за весла, и мы быстро поплыли к Хорнингу.

С некоторой тревогой я отметил, что напряженность уже начинает проявляться, а небольшие различия в темпераменте усиливаются, вызывая ссоры. Как бы то ни было, успокоенный ритмичными гребками Кристофера, я забыл об угрюмом лице Уильяма и стал радоваться тому, что вспомнил о Финбоу. Мы познакомились сразу после войны в Гонконге. Я приехал туда по делам (разумеется, тогда я еще не вышел на пенсию), а Финбоу находился — и до сих пор находится — на государственной службе. В то время он занимал должность третьего помощника секретаря колонии или что-то в этом роде. Тогда Финбоу был очень молод, но совсем скоро я понял, что он разбирается в человеческих отношениях гораздо лучше всех моих знакомых.

Я так никогда и не узнал, почему Финбоу похоронил себя на Востоке и почему оставался там, но в любом случае он сумел устроиться так, как хотел. Он наслаждался радостями жизни: вкусной едой, хорошим вином, приятной беседой; он читал китайскую поэзию и играл в крикет. Но в основном удовлетворял свою, по всей видимости, главную страсть — наблюдать за глупостями, которые, на его потеху, вытворяли мужчины и женщины. Его наблюдения были странными — подробными и по-научному точными. Я вспоминаю свое изумление, когда Финбоу рассказал мне о моей нелепой любовной интрижке, случившейся в Китае, такое, о чем я даже не подозревал.

Поначалу он вызывал у меня удивление и даже страх — я сторонился его. Познакомившись с ним поближе, я полюбил Финбоу и убедился, что он добрее, чем хочет казаться. Последний раз мы виделись примерно за месяц до путешествия на яхте — он приезжал на родину в ежегодный отпуск, — и я отважился заметить, что он не настолько бесчувственный, каким старается выглядеть. Финбоу с улыбкой ответил, что я не поверю, узнав, до какой степени он лишен эмоций.

В любом случае именно Финбоу способен помочь Эвис и мне, и именно он быстрее всех сможет пролить свет на обстоятельства, приведшие к убийству Роджера кем-то из его друзей. Мне повезло, что Финбоу оказался в Англии как раз в то время, когда я в нем больше всего нуждался.

Кристофер энергично греб к Хорнингу, а взгляд Уильяма был прикован к красным домикам за поворотом реки.

— Если вы не возражаете, — как бы мимоходом заметил я, — то я приглашу одного моего приятеля пожить с нами в бунгало.

— Странное время для проявления гостеприимства, — нахмурился Уильям. — Кто он?

— Его зовут Финбоу, — ответил я.

Кристофер ухмыльнулся:

— И кто же этот Финбоу?

— Он из Гонконга. Не думаю, что он нам помешает, а пользу принести может. Неплохо, если рядом будет человек, не замешанный в это дело, на которого мы можем положиться. Кроме того, он разбирается в юридических тонкостях.

Я старался говорить небрежным тоном, чтобы никто не заподозрил мои истинные намерения.

— Мы достаточно дееспособны и можем сами о себе позаботиться, — возразил Уильям.

— Уверен, что Финбоу нам не помешает, — настаивал я.

— Пусть приезжает, если хотите, — нехотя согласился Уильям. — Хотя, по-моему, это немного странно. Правда, он может стать четвертым партнером в бридже, когда Филиппу приспичит целоваться со своей девушкой.

Мы позвонили из гостиницы «Лебедь» в Хорнинге. Уильям взял на себя труд связаться с полицией Нориджа, и его ясный, твердый голос с каждой секундой звучал все более раздраженно. Мы с Кристофером слышали только часть разговора и терялись в догадках. Как проходил разговор, мы узнали позднее.

— Полицейский участок Нориджа? — начал Уильям.

— Да. Кто звонит?

— Послушайте. Доктор Роджер Миллз час назад убит на принадлежащей ему яхте «Сирена».

— Кто?

— Доктор Роджер Миллз.

— Что с ним?

— Его убили.

— Кого убили?

— Роджера Миллза.

— Правда?

Уильям вспылил:

— Помолчите и послушайте! Яхта «Сирена» стоит на якоре в миле от Роксема со стороны Хорнинга. Ее владелец лежит с пулей…

— Что?

Уильям закусил губу.

— С пулей… С пулей в сердце. Его убили. Немедленно пришлите кого-нибудь.

На том конце провода умолкли, и Уильям повернулся к нам.

— Все ясно. Некто по фамилии Биррел — сержант уголовной полиции Биррел — прибудет к нам для расследования.

Эта фамилия в тот момент нам ничего не говорила; через несколько часов при ее упоминании мы испытывали целую бурю эмоций.

Кристоферу понадобилось совсем немного времени — я восхитился непринужденной уверенностью, с которой он договорился насчет бунгало. Мне не сразу удалось дозвониться до Финбоу, который снимал квартиру на Портленд-Плейс: сначала линия была занята, а потом я ждал, пока он встанет. У остальных закончилось терпение, и они вернулись к шлюпке. Услышав наконец искаженный помехами голос Финбоу, я изложил ему суть дела, стараясь быть кратким.

В ответ раздалось протяжное «та-а-ак» — любимое односложное восклицание Финбоу, а затем его отчетливый голос произнес:

— Разумеется, приеду.

Никогда в жизни я не слышал ничего более приятного.

— Буду на яхте через два часа. До встречи, — прибавил он.

С чувством облегчения я вернулся к шлюпке. Между мной и ясным осенним утром по-прежнему пролегала черная, уродливая тень; перед глазами мелькали образы мертвого Роджера с застывшей на губах улыбкой, плачущей в моих объятиях Эвис, но я осознавал, что сделал все от меня зависящее. Через час-другой я смогу все рассказать Финбоу, и эта темная история станет его заботой.

Я занял место в шлюпке.

— Ваш приятель приедет? — спросил Кристофер.

— Да. С радостью согласился. Он все равно свободен.

Уильям хмыкнул и направился к веслам, Кристофер остановил его:

— Я буду грести.

— Ты привез нас сюда, — возразил Уильям, — а я отвезу назад.

— Тебе следует преподать урок: не все и не всегда будет по-твоему, — вспомнил Кристофер. — Я сел за весла, когда мы плыли сюда, потому что ты привел вескую причину. А назад буду грести потому, что так хочу.

Уильям недовольно заворчал, и Кристофер направил шлюпку к яхте; он греб молча и умело. Я размышлял — не сомневаюсь, остальные тоже — о том, что мы увидим по возвращении: зеленый тент над кокпитом, где совсем недавно сидел веселый краснолицый человек, сжимая в руках румпель. Я посмотрел на ровную полоску тени, которую отбрасывал высокий камыш. Мирная, безмятежная картина. Мне показалось, что смерть тоже спокойна и безмятежна. Что нас ждет на яхте?

В сердце пробирался неприятный холодок. По странному совпадению Кристофер тоже не находил себе места.

— Надеюсь, — сказал он, поднимая весла над водой, — на яхте больше ничего не случилось. Надеюсь, Эвис…

— Она в безопасности, — сухо ответил Уильям.

Я предпочел бы, чтобы она была с нами.

Вдруг со стороны Хорнинга донесся какой-то звук, переросший в рев, и я увидел, что прямо на нас с огромной скоростью несется лодка с подвесным мотором. Волной одно из весел выбило из уключины. Кристофер чертыхнулся, а шлюпку развернуло бортом к волне. Через секунду я оказался в воде; Кристофер, Уильям и перевернутая шлюпка плавали в нескольких ярдах от меня.

Моторная лодка вернулась — на этот раз гораздо медленнее. Ею управлял черноволосый мужчина с круглым розовощеким лицом. Он крикнул громким голосом, в котором не чувствовалось вины:

— Глупо получилось. Впрочем, думаю, вы справитесь.

— Справимся, чертов тупица! — с яростью ответил Уильям. Он подплыл к шлюпке и пытался перевернуть ее. Кристофер вылавливал весло. — Справимся. Но какого дьявола вы носитесь с такой скоростью?

— Важное дело. Чрезвычайной важности, — ответил круглолицый. — Я сержант уголовной полиции Алоиз Биррел из Нориджа, и мне поручено расследовать преступление, произошедшее в этих местах. Я не могу терять время. С вами все будет в порядке.

Моторная лодка устремилась вверх по течению. Это была наша первая встреча с Алоизом Биррелом.

Глава 4 Алоиз Биррел и Финбоу

Не без труда мы снова забрались в шлюпку, Уильям сел за весла и принялся неумело грести. Происшествие избавило меня от дурных предчувствий, и я мог думать только о прилипшей к телу одежде.

Когда мы миновали излучину и я увидел яхту с зеленой парусиной на корме, меня снова охватил страх — перед тем, что нас может ждать на борту. На палубе появилась Эвис; прислонившись к мачте, девушка наблюдала за нашим приближением. Потом слабо шевельнула рукой, словно собиралась приветственно помахать нам.

Моя тревога мгновенно исчезла. Вскоре Эвис уже сообщала нам:

— На яхте какой-то чудной сержант. Задает кучу вопросов.

Уильям фыркнул:

— Тот чокнутый, что нас перевернул, черт бы его побрал!

Когда мы поднялись на борт яхты, Эвис негромко и печально рассмеялась:

— Вам лучше переодеться.

— Именно этим мы и собираемся заняться, дорогая, — ответил Кристофер и мокрой ладонью погладил ее по щеке. — Пожалуй, я не против, чтобы ты тоже промокла.

Эвис улыбнулась ему в ответ; я был рад, что она пришла в себя и уже способна радоваться шуткам возлюбленного.

— Иди переоденься. Кристофер. Я не прочь попробовать себя в качестве сиделки, да боюсь не справиться.

— А я бы тебе и не доверился, — ответил он. — Лучше переоденусь… но мне кажется, что сначала нужно представиться этому Биррелу.

Эвис нахмурилась, взгляд ее затуманился.

— Он расспрашивал меня обо всех, кто был на борту, — запротестовала девушка. — А теперь, кажется, занялся… Роджером.

— Я собираюсь переодеться, — прервал ее Уильям. — А если он желает побеседовать со мной, ему придется подождать. Сержант Биррел! — громко крикнул он.

— Я занят. — Голос донесся со стороны кокпита.

— А я промок! — Уильям в раздражении повысил голос.

Через несколько секунд Биррел поднялся на палубу через носовой люк и направился к нам.

Мельком увидев круглое лицо человека в моторной лодке, я не успел составить о нем впечатления; теперь передо мной стоял невысокий пухлый человечек, живой, добродушный и энергичный.

— Ага, — произнес он. — Вы те самые люди, что свалились в воду.

— Именно, — подтвердил Уильям, окидывая его ледяным взглядом.

— Значит, вся компания из шестерых человек в сборе, — продолжал Биррел. — Парочка внизу, эта молодая леди и вы трое. Я должен задать вам несколько вопросов — только схожу за бумагами.

— Вероятно, от вас не укрылось, — сказал Уильям, — что мы насквозь мокрые. Нам нужно обсушиться и переодеться. После этого мы расскажем вам все, что знаем.

Я всматривался в круглое румяное лицо Биррела: не мелькнет ли на нем раздражение, — но лицо лишь обиженно вытянулось, как у ребенка, у которого отняли игрушку. Похоже, он просто разочаровался в нас.

— Мне казалось, — он обращался к Уильяму, — что вы могли бы проявить больше интереса и на несколько минут забыть о мокрой одежде.

— Какого интереса? — удивился я.

— К расследованию преступления, — звучным, глубоким голосом ответил он. — Разве вы не понимаете, что расследование преступления — одно из самых увлекательных занятий в мире? Разве вы не видите, как это замечательно? Так мы используем во благо темные стороны нашей натуры. В былые времена люди сочиняли баллады о войне, грубой силе и похоти. — Я не могу передать ужас, который он вложил в эти слова. — Теперь пишут детективные романы, где вся энергия человека сосредоточена на том, чтобы разоблачить зло. Разве вы не замечаете, как все изменилось? Можно сказать, что детективы — это признак цивилизации. А расследование преступления — символ добра в современном мире.

Речь сержанта глубоко потрясла меня. В глазах Биррела светилась истинная вера. Вероятно, он не видел ничего необычного в своем заявлении — наоборот, оно звучало слишком гладко, — и у меня закралось подозрение, что эту речь Биррел произносит не впервые. Однако я был так взволнован, что не обратил особого внимания на эксцентричное поведение сержанта уголовной полиции. Остальные, похоже, тоже растерялись.

— Сделаем все, что в наших силах, сержант. — Кристофер слабо улыбнулся. — Но сначала нужно обсохнуть. Это недолго.

— Великолепно, — просиял Биррел. — Мне нужно произвести массу измерений, касающихся… несчастного джентльмена.

Эвис побледнела и отвернулась. Уильям с Кристофером спустились в носовой люк, а Биррел, окинув быстрым взглядом меня и Эвис, мелкими шажками направился к кокпиту.

— Сержант вас не очень беспокоит? — шепнул я девушке.

Уголки ее губ опустились.

— Он слишком безумен для каких-либо действий.

— Примерно через час прибудет Финбоу, — сообщил я.

— О, Йен, вы душка!

Она улыбнулась, но скорбная складка на переносице между милыми глазами никуда не исчезла.

Я поспешно переоделся и выпил капельку бренди — в моем возрасте следует заботиться о здоровье, — потом присоединился к Кристоферу и Биррелу, расположившимся в центральной каюте. Уильям переоделся и вышел на палубу. Биррел вел записи в громадной квадратной тетради. При этом он водил кончиком языка в такт словам. При моем появлении сержант поднял голову.

— Случай очень необычный, мистер Кейпл. У меня как раз был выходной, и я вернулся в участок за перочинным ножиком, который забыл на работе, а меня отправили сюда. Вот наглядная иллюстрация того, как мелочи могут приводить к серьезным последствиям.

Озадаченный, я тем не менее кивнул.

Между тем Биррел продолжал:

— Если бы я не вернулся в участок, то пропустил бы самый интересный случай в моей практике. Действительно, очень интересный случай. Просто потому, что он требует воображения. Подозреваю, вы считаете, что сержанты уголовной полиции начисто лишены воображения.

— После знакомства с вами я уверен, что такая мысль не могла бы прийти мне в голову, — сказал я.

Откровенно говоря, мне не пришлось особенно кривить душой. Как и всякому разумному человеку, мне претят обобщения, связанные с полом, расой и прочими внешними признаками. Но до встречи с Алоизом Биррелом я никак не предполагал, что сержант уголовной полиции может оказаться моложавым, румяным и чрезвычайно словоохотливым человеком, явно неравнодушным ко всему, что связано с преступлениями.

Прервав дискуссию о воображении сержантов, он задал мне массу вопросов, записывая ответы большой пухлой рукой и двигая кончиком языка, когда старательно выводил буквы. Биррел без конца говорил и собирал огромное количество, казалось бы, не относящихся к делу сведений. Однако вскоре обнаружилось, что сержант достаточно компетентен — каким-то образом ему удалось выделить основные моменты истории.

Его чрезвычайно интересовали мои передвижения, начиная с того, как я встал с постели, и заканчивая моментом, когда вернулся в каюту, чтобы одеться.

— Вы сказали, что окликнули доктора Миллза? — спросил Биррел.

— Да.

— И он ответил?

— Да.

— Это значит, — заключил Биррел, — что около девяти часов он был жив — если вы не ошиблись.

Он с интересом посмотрел на меня. Неужели этот глупец меня подозревает?

— Не ошибся, — кратко ответил я.

— Вполне возможно, — с сомнением в голосе признал он. — Когда я соберу всю необходимую информацию, то смогу сказать больше. Ритм — вот что самое интересное в этом деле.

Мне осталось лишь догадываться, что он подразумевает под словом «ритм», и я решил, что просто ослышался.

Биррел продолжал допрос:

— Вы видели револьвер?

— Нет.

— Речь идет не о сегодняшнем утре: вы вообще видели револьвер на яхте?

— Я поднялся на борт только вчера вечером.

— Верно, — одобрительно кивнул Биррел.

— Разумеется, верно. И я просто не успел увидеть револьверы, даже если они тут были.

— Гм, — пробормотал Биррел. — Один точно был. Тем не менее… Как вы обнаружили тело?

— Я вышел на палубу с мисс Лоринг. И мы увидели, что доктора Миллза застрелили.

— То же самое говорит мисс Лоринг, — признал сержант. — Кто предложил выйти на палубу?

— Думаю, она, но через минуту-другую я все равно собирался подняться.

— Ага, — произнес Биррел. — Как выглядел доктор Миллз, когда вы его нашли? В какой позе он находился?

— В той же, что и теперь — сидел в кокпите. Но когда мы его увидели, румпель был зажат между рукой и телом, словно Роджер все еще управлял яхтой, — ответил я.

— Кто его потревожил? — резко спросил Биррел.

— Доктор Гарнетт, когда ставил судно на якорь.

— Ага, — произнес Биррел, слегка приоткрыл рот и постучал карандашом по зубам. — С вами пока все, мистер Кейпл. Я должен немедленно поговорить с доктором Гарнеттом.

Кристофер, который слушал нас с изредка подрагивавшей от удивления губой, пригласил Уильяма.

— Ну, доктор Гарнетт, — приступил к допросу Биррел, едва Уильям показался в дверях, — почему вы потревожили тело, повернув румпель?

Уильям медленно сел на койку и с презрением посмотрел на Биррела.

— А как, интересно, мне стать на якорь, не трогая румпеля? — ответил он вопросом на вопрос.

— Вам не нужно было вставать на якорь, — сказал Биррел. — Вы должны были понимать, что тело трогать нельзя. Расследование значительно затрудняется, если мы не знаем точного положения тела.

— Полагаете, мне следовало позволить яхте врезаться в берег на следующем изгибе реки? Просто ради удобства полицейского? — спросил Уильям, вскинув голову.

— Полагаю, — невозмутимо ответил Биррел. — Яхту могло сильно тряхнуть, но так все равно было бы лучше.

— Я еще не сошел с ума, — сказал Уильям.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — с расстановкой сказал сержант, широко раскрыв глаза, — что единственные отпечатки пальцев рядом с телом обнаружены на румпеле.

Уильям, никогда не отличавшийся сдержанностью, вскипел:

— Меня это нисколько не интересует!

— Не так давно я прослушал специальный курс по использованию отпечатков пальцев при расследовании преступлений, — сообщил Биррел. — И проверил каждый дюйм вокруг тела. Отпечатки пальцев есть только на румпеле. Я их зарисовал.

Он показал три маленьких карандашных наброска. Потом бесцеремонно сказал:

— Мне нужны ваши отпечатки пальцев, доктор Гарнетт.

— Пожалуйста.

Биррел достал маленькую черную подушечку.

— Прижмите пальцы сюда, а потом к этому листу бумаги.

Мы с Кристофером смотрели на большую сильную руку Уильяма, пока тот послушно выполнял указания сержанта. Биррел внимательно изучил отпечатки.

— Доктор Гарнетт, — сильно волнуясь, объявил он, — отпечатки на румпеле принадлежат вам.

— Что совсем не удивительно, — сказал Уильям, — поскольку я брался за румпель, когда ставил судно на якорь. На самом деле было бы гораздо интереснее, если бы моих отпечатков там не оказалось.

— Гм… — Казалось, Биррел а одолевают сомнения. — Думаю, это логично. Мисс Лоринг и мистер Кейпл подтверждают, что вы действительно управляли яхтой.

— Разумеется, управлял, — раздраженно бросил Уильям.

— Хорошо, пока отложим это, — согласился Биррел. — Теперь я хочу знать, догадывались ли вы, что на борту есть револьвер.

— Я знал: на яхте есть нечто подобное, — ответил Уильям.

— Что? Какое-то оружие? Чье?

Биррел сгорал от нетерпения.

— Автоматический пистолет доктора Миллза, — сообщил Уильям, потирая подбородок. — Оружие ему подарили после того, как он выступал в качестве эксперта в деле Купера.

— Какого калибра? — прервал Уильяма Биррел.

— Маленький автоматический пистолет, марки не знаю.

— Где он его хранил?

— Не знаю. Роджер лишь говорил, что пистолет у него с собой и при желании можно пострелять птиц.

— Где теперь пистолет? — настаивал Биррел.

— Откуда мне знать?

— Я обыщу судно.

— Превосходно, — ответил Уильям.

— Где он мог хранить пистолет? — спросил Кристофер.

— Скорее всего на маленькой полочке над кормовым люком, куда Роджер обычно клал судовой журнал. Но тайник может оказаться и в другом месте, — сказал Уильям.

— Сначала посмотрю на полке, — решил Биррел.

Он задал Уильяму несколько вопросов, в основном по поводу его перемещений в промежуток времени между 9.00 и 9.10, когда он выходил из каюты. Потом сержант окинул нас победоносным взглядом.

— Я закончил опрос вас троих, а также остальных. Я спрашивал, где вы были утром между 9.00 и 9.30. Возможно, вам интересно узнать результат.

Он стал читать вслух:

— «Первое. Убийство скорее всего произошло между 8.55 и 9.25. Второе. Никто не слышал выстрела. Третье. Ни у кого нет полного алиби. Четвертое. Вблизи тела не найдено автоматического пистолета». Знаете, что все это значит?

Мы с Кристофером и Уильямом удивленно переглянулись.

— Ничего особенного, — ответил Уильям.

— Это значит, — невозмутимо заключил Биррел, — что вы все под подозрением. Все шестеро. Скажу вам прямо — вы все подозреваемые.

— Это смешно, — запротестовал я.

— И вас всех необходимо взять под наблюдение, — прибавил сержант.

— Мы предполагали, что вы так поступите, — сказал Кристофер. — И поэтому сняли бунгало в окрестностях Поттер-Хейгема, где можно разместиться вшестером. Если хотите, поставьте наблюдательный пост у дома.

— Очень предусмотрительно, — радостно согласился Биррел. — В самом деле, очень предусмотрительно. Нужно сказать моему человеку, чтобы он взял большой катер и отвез вас туда. Я распоряжусь — за бунгало будут должным образом наблюдать.

— Я также надеюсь, — сказал Кристофер, — что вы позаботитесь, чтобы пресса не узнала о нашем местонахождении.

— Можете положиться на меня, мистер Таррант, — ответил Биррел и вышел из каюты.

Мы слышали, как он громким голосом дает указание констеблю, приплывшему вместе с ним в моторной лодке. Вскоре сержант вернулся.

— Все в порядке. Я отправил его за катером, который доставит вас всех в бунгало. Теперь нужно заняться поисками автоматического пистолета. Я бы хотел осмотреть полку, о которой вы упоминали, доктор Гарнетт.

Уильям повел нас к кормовому люку и показал глубокую полку рядом с верхней ступенькой трапа.

— Здесь всегда хранился судовой журнал, а также шелковый вымпел, который доктор Миллз использовал в особых случаях, — сказал он. — Подходящее место для пистолета.

Биррел тщательно проверил полку и раздраженно бросил:

— Тут вообще ничего нет! Даже журнала.

— Странно. — Уильям был явно удивлен.

— Не положить судовой журнал на полку — довольно-таки серьезный проступок, — согласился Кристофер. — Роджер приходил в ярость, если журнала не оказывалось на месте.

— Возможно, Роджер оставил его в каюте — вчера вечером, когда мы отправились спать, он делал записи, — предположил Уильям.

Я мог опровергнуть это предположение.

— Нет. Он вышел, чтобы положить журнал на место.

— Сдаюсь, — сказал Уильям.

— Это может быть важно. — В голосе Биррела сквозило нетерпение. — Но в первую очередь мне нужен пистолет. Либо его бросили за борт, либо он на яхте. Я намерен произвести тщательный обыск.

— Все равно странно, — заметил Кристофер. — Но вы ведь будете искать и судовой журнал, сержант?

— Да, — согласился Биррел. — Он может содержать ключ к разгадке.

— Тут есть еще одна странность, — сказал Уильям, когда мы спускались в люк — Куда пропал вымпел?

— Вымпел? — повторил Биррел.

— Такая штука, которая развевается на верхушке мачты, — насмешливо пояснил Уильям.

— А, вы имеете в виду треугольный флажок.

Уильям удержался от язвительного замечания и продолжил свою мысль:

— Как его ни называй, этим шелковым флагом доктор Миллз пользовался редко. Обычно он поднимал простой хлопковый вымпел. Шелковый всегда лежал на той полке. А теперь его нет. Исчез.

— Возможно, судовой журнал и флажок являются важными уликами, — заметил Биррел, — но сначала нужно найти пистолет.

Он с подозрением посмотрел на Уильяма. Лично я не видел никакой связи между отсутствием судового журнала и вымпела и смертью Роджера.

Возможно, в журнале содержалось нечто такое, что хотел уничтожить убийца, мелькнуло у меня в голове, но кому помешал вымпел? Какая польза от шелкового полотнища и нескольких дюймов шнура? Решив, что пропажа этих предметов — простое совпадение, я поспешил присоединиться к остальным.

У койки Филиппа нас ждала находка. Я увидел бювар, из-под которого выглядывала коричневая картонная обложка, похожая на обложку судового журнала, в котором вел записи Роджер.

— Может, это журнал, — предположил я.

— Слишком мал, — возразил Уильям, но Биррел уже вытащил книгу. Это оказался вполне невинный экземпляр «Клодин в Париже», которую Филипп, по всей видимости, захватил с собой, чтобы читать перед сном. Увидев название, Кристофер презрительно усмехнулся. Алоиз Биррел, к моему удивлению, покраснел и поспешно вернул книгу на место.

Я терялся в догадках. Сержант уголовной полиции, страстно увлекающийся расследованием преступлений, уже выглядит достаточно странно, но сержант уголовной полиции, питающий слабость к героине Викторианской эпохи, — это просто немыслимо. Я вспомнил, с каким чувством несколько минут назад он произносил слово «похоть». И вдруг мне все стало ясно. Биррел — ирландец, и это все объясняет. Я уже сталкивался с необыкновенным ханжеством ирландских католиков — ханжеством, которое в равной степени объясняет цензуру в Бостоне, штат Массачусетс, войну банд в Америке, мистера Джеймса Джойса, а также странное замешательство сержанта уголовной полиции Алоиза Биррела.

Не успела краска смущения сойти с его щек, как сержант получил новый удар. Мы повели его в каюту, которую занимали Эвис и Тоня, — наименее вероятное место, где мог быть спрятан пистолет. Сержант постучал и открыл дверь. Я успел заметить Тоню, сидевшую на коленях у Филиппа и обнимавшую его за шею. Затем дверь очень быстро захлопнулась, а лицо Алоиза Биррела побагровело.

— Отвратительно, — сказал Биррел, указывая на закрытую дверь. — Молодые мужчины и женщины отправляются на подобные прогулки и обнимаются. — Он умолк на секунду и прибавил: — Особенно когда тут недавно убили человека.

Сзади послышался приятный голос.

— Как ни странно, люди гораздо чаще проявляют желание ласкать друг друга — по меткому выражению этого джентльмена — после убийства, чем в любое другое время. Дело в том, что в качестве возбуждающего средства горе значительно эффективнее джазового оркестра.

Я повернулся и увидел улыбку в глазах Финбоу.

Он только что спустился через кормовой люк и стоял на нижней палубе, аккуратно одетый и невозмутимый. Одна девушка как-то сказала, что он похож на «представление иностранца о по-настоящему красивом англичанине», но поскольку Финбоу ей нравился больше, чем она ему, это могло быть преувеличением.

Хотя в чем-то она права. Финбоу красив — красотой, которой завидуют все европейцы и большинство американцев, холодной и одновременно утонченной. У него вытянутое и довольно худое лицо, седеющие волосы, крупный нос; злейший враг назвал бы его лицо лошадиным, а лучший друг мог с полным основанием назвать Финбоу очень красивым человеком.

Я представил его Филиппу и Тоне, вышедшим из каюты, отметив, что девушка очень старалась произвести впечатление на моего друга. Финбоу, однако, был поглощен беседой с Биррелом.

— Понимаете, сержант, вам будет гораздо спокойнее, если в бунгало поселится кто-то, непосредственно не связанный с происшествием, — сказал Финбоу.

— Совершенно верно, — неохотно признал Биррел.

— Кроме того, — обходительным тоном продолжал Финбоу, — мне всегда очень хотелось увидеть, как расследуется убийство. Я всегда мечтал посмотреть, сержант, как подобный вам человек преодолевает трудности на пути к разгадке. Должно быть, это удивительное занятие.

Под влиянием льстивых речей Финбоу на румяном лице Биррела появилось выражение удовольствия, почти как у маленького ребенка.

— Если вы хотите извлечь из этого дела пользу, мистер Финбоу, то вам нужно следить за расследованием с самого начала, — с жаром ответил он. — Самое главное — логическая структура расследования, и если вы не видите первых шагов, то можете не понять логики.

— Разумеется, — согласился Финбоу.

— Это очень необычное дело. Я тщательно осмотрел всю яхту, — сообщил Биррел. — И не нашел ни автоматического пистолета, ни журнала, ни флажка. Все они исчезли. Но я собрал много сведений. Вам лучше пройти в большую каюту и взглянуть, что мне удалось выяснить за последние полчаса.

— Вы чрезвычайно любезны, — поблагодарил Финбоу, и они удалились.

Уильям следил за их разговором с угрюмым лицом. Когда Биррел и Финбоу ушли, он повернулся ко мне.

— Этот ваш друг разбирается в убийствах, да? — В его тоне сквозило подозрение.

— Ему интересно, — ответил я. — Ему интересно почти все. Будет полезно иметь рядом такого умного человека, если тут появятся и другие Алоизы Биррелы.

При упоминании имени сержанта Уильям и Кристофер усмехнулись.

— Бедняга покраснел как рак, когда заглянул в каюту и увидел, что мы с Филиппом целуемся, — сказала Тоня своим низким голосом. — Я должна его воспитать.

Мы поднялись на палубу и увидели, что Эвис по-прежнему безучастно смотрит на камыши. Тем не менее ей удалось выдавить улыбку, когда мы рассказали о деликатности и чувствительности Алоиза Биррела, а потом она шепотом сообщила мне, что Финбоу произвел на нее сильное впечатление. Они поговорили несколько минут, прежде чем он спустился в трюм.

Мы ждали на палубе около получаса, мило беседуя. Старались вести себя как обычно, но это давалось нам нелегко — перед глазами был тент, временами казавшийся более страшным, чем то, что он скрывал. Большую часть времени мы шутили и смеялись, а потом вдруг кто-то вспоминал о произошедшем и погружался в мрачное молчание.

По моему глубокому убеждению, чувства скоротечны. Меня не назовешь бесчувственным человеком — в действительности я гораздо мягче, чем следовало бы. Тем не менее, хотя мы с Роджером дружили не один год, уже через два часа после его смерти я потешался над Биррелом, волновался за Эвис, радовался сухой одежде — и все эти чувства полностью вытеснили мысли о Роджере.

Через полчаса я спустился в большую каюту и обнаружил, что Алоиз Биррел что-то взволнованно объясняет Финбоу, который одобрительно улыбается.

— Главная особенность этого преступления — ритм! — воскликнул сержант. — Убийство подобно любому искусству. А произведение искусства характеризуется ритмом. Ритм одного художника всегда отличается от ритма другого. Найдите, кто мыслит и действует в ритме этого преступления, и вы найдете виновного!

Заметив меня, он умолк.

— Привет, Йен! — сказал Финбоу. — Мы только что закончили весьма познавательную беседу. Сержант Биррел объяснял мне свою теорию преступлений.

— Мистер Финбоу — чрезвычайно благодарный слушатель, — с жаром заявил Биррел. — Но вам пора отправляться в бунгало. Я очень рад, что вы будете жить вместе. Это облегчает дело.

— А яхта?

— Я распоряжусь отвести ее в Роксем. Катер скоро прибудет и отвезет вас в бунгало. Позвоню вам туда, если у меня возникнут вопросы. Помните о ритме, мистер Финбоу!

Снаружи послышался рокот мотора.

— А вот и ваш катер.

Когда мы поднялись на палубу, остальные уже перебрались в катер. Прежде чем мы расстались с Биррелом, я спросил Финбоу, видел ли он тело.

Его ответ был образцом учтивости.

— Благодаря любезности сержанта Биррела я видел все, что хотел. Огромное вам спасибо, сержант.

— Всегда к вашим услугам.

Мы отчалили, и вскоре яхта скрылась из виду. Последнее, что мелькнуло у меня перед глазами, — Биррел, с задумчивым видом стоявший на носу судна, и зеленый тент. Я надеялся, что больше никогда его не увижу.

Когда мы поплыли по залитой солнцем реке, я с облегчением вздохнул.

Справа среди полей мы видели паруса яхт, которые как будто неспешно плыли среди травы — словно на фантастическом, но необычайно красивом голландском пейзаже. Финбоу повернулся ко мне и тихо сказал:

— Очень интересно.

— Что вы об этом думаете?

— Чрезвычайно сложная загадка, — задумчиво произнес он. — Семь человек, полностью отрезанных от внешнего мира, и один из компании убит. Меня удивляет… Нет, глупо что-то предполагать, пока вы не сообщите мне все факты.

— Согласен.

Затем Финбоу улыбнулся:

— Йен, вы сказали, что можете предложить мне загадку, но ни словом не обмолвились об Алоизе Бирреле.

— Тогда мы еще не были знакомы, — улыбнулся я.

— Разумеется, он не такой осел, как кажется, — пробормотал Финбоу. — Сержант отлично справляется со сбором информации. К сожалению, он считает необходимым выражать свои чувства, и это значит, что его придется отвлекать. Он воплощает в себе все достоинства и недостатки века слов. Биррел знает свое дело: он читает все написанные детективы, следит за отчетами о судебных заседаниях и штудирует учебники по криминологии, в том числе многотомного Гросса. Это хорошо. Если бы он на этом остановился, то был бы нам полезен. К несчастью, в век слов все усваивают огромное количество чепухи. В том числе и люди более умные, чем Алоиз Биррел. Вы слышали, как он рассуждал о «ритме». Подобные термины создают приятный шум. Если произносить слово достаточно часто, забываешь о его бессмысленности. Забываешь о том, что оно придумано лишь для того, чтобы скрывать невежество. Мы все загипнотизированы словами. Философы, художественные критики, священники и психологи — все играют в слова. Алоиз Биррел убежден, что, произнося слово «ритм», эти люди объясняют Вселенную.

— Да. — Это единственное, что я мог выдавить в ответ на самую длинную речь, которая когда-либо слетала с уст Финбоу.

— Когда-нибудь я расскажу о порочности слов, но теперь нам важнее Биррел, — продолжал Финбоу. — Кстати, у него масса терминов, касающихся убийства и преступления. Любимая фраза звучит так: «Убийство совершает человек, который вызывает меньше всего подозрений».

— О! — воскликнул я.

Финбоу закурил и небрежно поинтересовался:

— Полагаю, вы этого не делали, Йен?

Его необычное чувство юмора для меня не в новинку, и я просто ответил:

— Нет.

— Мне тоже кажется, что нет. — Он улыбнулся. — А вот Биррел подозревает вас.

Глава 5 Пять вопросов Финбоу

Я попытался рассмеяться, но мне кажется, любой человек расстроится, если полицейский станет подозревать его в убийстве — даже если полицейского зовут Алоиз Биррел. Меня охватила беспричинная тревога…

— Абсурд, — запротестовал я.

— Разумеется, — мягко ответил Финбоу. — И это главный аргумент Биррела; дело в том, что сержант применил к вам принцип: «Убийство совершает человек, который вызывает меньше всего подозрений». Меньше всего подозрений вызываете вы, и, значит, именно вы скорее всего совершили преступление.

— Надеюсь, вы убедили его, что он ошибается, — пробормотал я.

— Наоборот, я изо всех сил старался показать, что полностью согласен с ним, — ответил Финбоу, рассеянным взглядом скользя по равнине позади аббатства Сент-Бенет, мимо которого мы проплывали минутой раньше.

— Но…

Я ничего не понимал. Похоже, мир сошел с ума: Финбоу соглашается с Биррелом, что я убил Роджера!

— Все в порядке, — сказал Финбоу. — Я в своем уме и прекрасно знаю, что вы виновны в убийстве этого человека не больше меня самого. Но пусть Биррел продолжает подозревать вас!

Я начал улавливать смысл.

— Понимаете, — продолжал Финбоу, — он будет нам очень мешать, все время путаясь под ногами. Моя задача состояла в том, чтобы убедить его, что он чрезвычайно проницателен. Уверившись в этом, сержант не станет нас тревожить, а будет просто наблюдать за вами, собирая информацию, которая мне нужна.

— А если он обнаружит нечто полезное? — спросил я.

— Не исключено, — улыбнулся Финбоу. — К счастью, большого вреда он не принесет. Главное — заставить его сидеть тихо и думать, что все идет как надо.

— Он будет спать у меня под кроватью?

Мне стало весело.

— Нет, просто будет крутиться рядом — тактично. Кроме того, Биррел собирается взять водолазный костюм и поискать пистолет. Вполне возможно, его выбросили в реку. Если оружие найдется — что маловероятно, — я буду доволен. А еще он желает понаблюдать за влюбленными молодыми людьми.

— Филиппом и Тоней, — напомнил я.

— Подобно всем моралистам он полагает, что люди, которые большую часть времени посвящают поцелуям, в свободное от любовных утех время способны и на более серьезные преступления.

Голубые глаза Финбоу сверкнули, и мне стало ясно, что он увлечен загадкой, которую я ему подкинул.

— Неужели Биррел подозревает не только меня, но и их?

— Это его запасной вариант. Если «человек, который вызывает меньше всего подозрений» не совершал преступления, то виноваты могут быть «люди, психологически предрасположенные» к убийству.

— Понятно. Значит, пока Биррел доволен.

— Да, и пока он не привлек к расследованию Скотленд-Ярд, — прибавил Финбоу. — Нужно, чтобы день или два мне никто не мешал, а до тех пор пока Биррел способен убедить начальство в отсутствии трудностей, свобода действий мне обеспечена.

— А вас беспокоит Скотленд-Ярд?

Я удивился, поскольку привык к невозмутимости, с которой Финбоу встречает трудности.

— Естественно. Они раскопают мельчайшие подробности обо всех, кто когда-либо приближался к Роджеру. А собрав достаточно фактов, неизбежно придут к правильному выводу. Кабинетное расследование не является ни наукой, ни расследованием; это всего лишь скучный и безжалостный сбор огромного количества неинтересных подробностей. Тем не менее оно результативно. Я хочу первым понять, что произошло, потому что… — его голос звучал твердо, утратив ту мягкость, с которой Финбоу обычно говорил о людях и событиях, — потому что в этом происшествии может обнаружиться мрачная и горькая сторона, о которой вы даже не подозреваете. — Он умолк, разглядывая первые бунгало Поттер-Хейгема, мимо которых мы проплывали. Потом снова заговорил, и его тихий голос поразил меня своей серьезностью. — Не думаю, что у меня сохранились иллюзии относительно рода человеческого. Но в вашей компании есть люди, в присутствии которых я чувствую себя невинным ребенком.

Мы быстро миновали стоящие у причала яхты и дома на берегу реки в Поттере, нырнули под мост, и через несколько минут по правому борту показалась серая квадратная колокольня церкви в Мартеме.

Кристофер указал на отдельно стоящий домик на противоположном берегу реки недалеко от того места, где Терн перегораживает дамба Кендал.

— Вот мы и на месте, — сказал он.

— О! — шепотом произнесла Эвис, и я подумал, что при виде бунгало всем стало немного грустно.

Дом выглядел очень одиноким, и к нему через заболоченные поля вела единственная узкая тропка; перед домом раскинулся неухоженный сад, спускавшийся к воде. Он стоял среди пустынных болот и, казалось, олицетворял одиночество, лишенное надежды, — одиночество, в которое жестокое преступление погрузило моих друзей и от которого по крайней мере одному из них уже не избавиться. Войдя внутрь, мы увидели, что окна с противоположной стороны выходят на Хейгемскую заводь, и наше настроение совсем испортилось. Уильяма никак не назовешь впечатлительным человеком, но и он не удержался от мрачного замечания:

— Чертовски подходящее место, чтобы жить после убийства. Все закончится тем, что мы совершим коллективное самоубийство или сойдем с ума.

Эвис повернулась ко мне, лицо ее выражало отчаяние.

Мне показалось, что под глазами у нее появились темные круги. Даже Филипп и Тоня выглядели подавленными. И тут Финбоу, беседовавший с Кристофером о Малайе, подошел к стоявшему в гостиной пианино и спел модную песенку. Алоиза Биррела, несомненно, шокировало бы его поведение, тем не менее нужный эффект был достигнут и через десять минут все уже довольно оживленно обсуждали, где мы будем спать и чем питаться.

Приятно было видеть, как приободрилась Эвис, обсуждая с Тоней, не заняться ли им приготовлением пищи, — лично я надеялся, что эта возможность никогда не реализуется.

В разгар дискуссии в гостиной появилась маленькая пухлая женщина. Она прошла через дверь в кухню, окинула нас неодобрительным взглядом и спросила:

— Кто тут мистер Таррант?

У нее был решительный тон и норфолкский акцент. Кристофер представился.

— Ага, — произнесла женщина. Затем сердито прибавила: — Мистер Уильямсон сказал, что вы приедете. Я экономка — миссис Тафтс.

Она с явной неприязнью посмотрела на нас.

— Великолепно! — отозвался Кристофер.

Миссис Тафтс никак не отреагировала. Эвис подарила ей долгий нежный взгляд.

— О, миссис Тафтс, думаю, мы с мисс Гилмор могли бы готовить. Нам понравится. Мы не очень опытны…

— Готовить буду я, — отрезала экономка.

— Хорошо бы позавтракать. Мы с самого утра ничего не ели, — сказала Тоня, но под взглядом миссис Тафтс даже она почувствовала себя неуютно.

— Почему это вы сегодня не завтракали?

Тоня отвела взгляд и пробормотала что-то неразборчивое.

— Тут что-то не так, — заключила миссис Тафтс и сцепила руки на животе. — Обычно люди не приезжают сюда, не позавтракав и предупредив всего лишь за час. Завтрака не будет; уже одиннадцать, и я не собираюсь вам его готовить.

Разгневанная маленькая женщина чувствовала себя хозяйкой положения. Больше о завтраке никто не заикнулся. Уильям предпринял попытку успокоить экономку.

— Мы распределяли комнаты, в которых будем жить, — бодрым голосом объявил он — вероятно, именно таким тоном Уильям отдает указания медсестрам в больнице.

Миссис Тафтс переместилась в центр комнаты.

— Я вам скажу, кто где будет жить, — твердо заявила она. — Юные леди не замужем? — Эвис и Тоня покачали головами. — Тогда вы обе спите там.

Экономка указала на соседнюю с гостиной комнату, потом обвела всех настороженным взглядом, словно готовилась подавить сопротивление. Филипп вдруг захихикал и никак не мог остановиться. Миссис Тафтс сурово посмотрела на него.

— Мне знакомы подобные молодые люди, — сказала она, потом с крайним осуждением посмотрела на меня. — И не очень молодые тоже.

Финбоу вежливо вмешался в разговор:

— Уверен, миссис Тафтс, что вы все устроите наилучшим образом. А можно мне вместе с этим джентльменом, — он указал на меня, — занять ту комнату? — Комната располагалась напротив той, что предназначалась для девушек. — Мы самые старшие во всей компании и иногда любим побеседовать.

Мне редко приходилось видеть, как Финбоу получает отпор, но миссис Тафтс ни в чем не уступала ему.

— Полагаю, вы можете спать там, если хотите, но в вашем возрасте пристало иметь более достойные занятия, чем пустая болтовня, — отрезала она. — А вы трое распределите между собой еще одну двухместную и одноместную комнаты.

Не удостоив Кристофера, Уильяма и Филиппа взглядом, миссис Тафтс вышла из комнаты, бросив на ходу:

— Ленч в час. Ждать никого не буду.

Финбоу задумчиво произнес:

— Просто удивительно, насколько беспомощными становятся почти все англичане, когда сталкиваются с неприкрытым хамством. Причем по нашей вечной привычке все путать мы считаем это признаком силы. Доктор Джонсон, герцог Веллингтон, королева Виктория, мистер Шоу, мистер Сноуден — мы приводим множество причин, чтобы восхищаться ими, но на самом деле находимся под впечатлением от их откровенной невоспитанности. Ни один англичанин не станет великим, если у него хорошие манеры. Я не принадлежу к великим людям.

Эвис слабо улыбнулась:

— Как это мило с вашей стороны — пытаться подбодрить нас.

— Боюсь, у меня не очень получается, — ответил Финбоу. — В противном случае вы бы ничего не заметили. Да, Йен, артист из меня неважный, поэтому нам лучше пойти к себе и распаковать вещи.

Проведя несколько минут у себя в спальне, мы с Финбоу принесли шезлонги на террасу, выходящую к реке. На другом берегу ветер раскачивал камыши, а над ними сияло чистое небо. Вытянув длинные ноги, Финбоу сказал:

— В таком месте легко испытать чувство умиротворения. Когда-нибудь я женюсь, перееду сюда и буду слушать крики чаек.

Из прошлого опыта я знал, что когда Финбоу рассуждает об умиротворении, его мозг усиленно работает. Я лежал молча и курил трубку, с наслаждением подставляя лицо солнцу и ветру. Финбоу встал, вошел в дом, затем вернулся с котелком кипятка, заварочным чайником и двумя стаканами. Он налил горячую воду в чайник, достал из кармана крошечную жестяную коробочку и бросил несколько листиков в воду. С серьезным видом понаблюдав за чайником, он разлил по стаканам прозрачный настой соломенного цвета.

— Лучший в мире чай, — сказал Финбоу, пробуя напиток.

В Китае он приучил себя к самым дорогим сортам чая и последние несколько лет обычно носил с собой маленькую коробочку. Мне всегда казалось, что «лучший в мире чай» по вкусу напоминает сено, но я стоически пил его.

— Если бы не вы, Йен, — продолжал он, не переставая прихлебывать чай, — я сегодня наблюдал бы за игрой Бердфордшира против Бакингемшира. Игры второй лиги между графствами — единственный вид крикета, доступный сегодня человеку со вкусом. Игры первой лиги стали зрелищнее, но это уже не крикет.

Я сделал глоток. По опыту общения с Финбоу я знал, что перебивать его не следует. Он продолжил тем же тоном, каким рассуждал о крикете:

— Я тут размышлял о вашем убийстве. Биррел много мне рассказал. Мне нужно было рассортировать эти сведения, прежде чем услышать вашу версию. Теперь я хочу знать все, что вы только сможете вспомнить об этих людях. Ничего не упустите. Я всегда завидовал вашей памяти. Потом опишете мне сегодняшнее утро.

Медленно и подробно я поведал Финбоу все, что знал сам. В сущности, я сообщил ему то, о чем повествуют первые главы, ровно те же факты — просто потому, что других у меня не было. В книге события изложены более последовательно и логично, чем в разговоре с Финбоу, но принципиальной разницы между двумя рассказами нет.

Дважды он произносил свое знаменитое «так!» — восклицание, использовавшееся в самых разных обстоятельствах, и поэтому расшифровать его не было никакой возможности. Причиной такой реакции стало сообщение о том, что Эвис отказалась выйти замуж за Роджера, и упоминание, что Филипп вошел в каюту, когда мы слушали радио.

После рассказа о том, как мы с Эвис обнаружили тело, Финбоу откинулся назад и закрыл глаза.

— И что дальше? — спросил он.

Я кратко описал, как Уильям принял командование, а затем рассказал о собрании в каюте. Рассказ о выводах Уильяма относительно времени убийства вызвал особенно выразительное «та-ак». Потом я сообщил о своем предложении убийце признаться. Мне казалось, что Финбоу должен сильно удивиться, однако он слушал меня с необычайным интересом, хотя и не удержался от усмешки, услышав, что все дали клятву хранить молчание.

Наконец я описал ему наше путешествие в Хорнинг, чтобы позвонить в полицию Нориджа, и возвращение на яхту.

— Спасибо, Йен, — поблагодарил он и допил давно остывший чай. — Вас невозможно переоценить. Самому мне никогда не узнать и половины того, что вы мне рассказали. От вас я получил гораздо больше информации, чем из записей Биррела. Кстати, мне нужно еще раз взглянуть на них, чтобы освежить память.

Финбоу достал из кармана жилета несколько листков бумаги, исписанных очень мелким почерком.

— Я скопировал все, что записал наш друг Биррел, — пояснил он. — Пропустил все лишнее, но в остальном они близки к оригиналу. Наверное, вам будет интересно прочесть.

Финбоу просматривал записи и по очереди передавал мне листки.

Вот они.

Тело.

Выстрел в сердце спереди, с близкого расстояния: в начале полицейского расследования окоченение еще не наступило. Найдено в кокпите, и свидетели утверждают, что тело не перемещалось — разве только освободили румпель, чтобы управлять яхтой. Отпечатки пальцев только на румпеле.


Мисс Э. Лоринг.

Говорит, что одевалась в своей каюте до 920, потам вышла в центральную каюту. Ничего не видела; ничего не слышала; приблизительно в 9.30 вышла на палубу с мистером К.[11] и увидела тело. Утверждает, что румпель был зажат между рукой и телом. Не выдвинула никаких предположений. Доктор М. был ее кузеном. Знакома с ним еще с детства. Насколько ей известно, у него не было серьезных неприятностей или врагов. Кажется, слышала, как он упоминал об автоматическом пистолете, но не уверена. Поднялась на борт «Сирены» в августе вместе с остальной компанией. Прошедшая неделя была очень приятной, без всякого намека на ссоры.


Мисс Т. Гилмор.

Встала приблизительно в 8.55; окликнула мистера У.; вошла в центральную каюту одновременно с мистером К. и оставалась там, пока мисс Л. не закончила одеваться. Слушала радио. Ничего не видела; ничего не слышала. Пошла в свою каюту одеваться и ничего не знала, пока не было обнаружено тело. Ничего не знает о пистолете. Никаких предположений. Познакомилась с мистером У. в Париже три месяца назад, а обручилась с ним перед путешествием на яхте. Не была знакома с остальными. Все ей очень понравились. Очень жалеет доктора М.


Мистер Ф. Уэйд.

Был разбужен мисс Г. и встал, потому что доктор Г. хотел принять ванну, которая находится позади койки мистера У. Полагает, что доктор Г. хотел принять ванну, чтобы погреть синяки на колене, которые образовались в результате падения днем раньше. Встав, он прошел в центральную каюту послушать радио. Ничего не видел. Ничего не слышал. Вернулся в каюту, чтобы переодеться, и поднялся на палубу на зов мисс Л. Как раз надевал наручные часы и заметил время — 9.27. Знал доктора М. пять лет. Не представляет причин для убийства. Доктор М. был очень веселым и счастливым человеком. Очень гостеприимным. Неделя на «Сирене» была очень приятной. Ничего не знает об автоматическом пистолете.


Мистер К. Таррант.

Оставался в центральной каюте до прихода мисс Г., мистера К. и мистера У. Помнит появление доктора Г., потом пошел умываться. Вскоре вернулся; ничего не видел и не слышал. Оставался в каюте, пока его не позвала мисс Л. Слышал, как мистер К. зовет доктора Г., но не придал значения. Поднялся на палубу по просьбе мисс Л. Увидел, что доктор Г. управляет яхтой, а доктор М. мертв.

Знал доктора М. три года. Всегда считал его веселым и приятным компаньоном. Не может представить причин его смерти. Вскоре собирался жениться на мисс Л. и уехать в Малайю. Это были его прощальные каникулы. Считает неделю, проведенную на яхте, очень приятной. Слышал об автоматическом пистолете, но не видел его и не знал, кому он принадлежит.


Мистер И. Кейпл.

Вышел на палубу до 9.00 и окликнул доктора М. Услышан, ответ. Спустился вниз и оставался в центральной каюте, пока мисс Л. не предложила подняться вместе с ней на палубу. Ничего не видел. Ничего не слышал, пока не вышел на палубу и не обнаружил тело. Румпель был зажат под рукой доктора М. Приблизительное время — 9.25.

На допросе подтвердил показания мисс Л., мистера У., мисс Г. и мистера Т. относительно их передвижений в промежутке времени между 9.00 и обнаружением тела.

Поднялся на борт «Сирены» накануне вечером. Ничего не знал о пистолете.

Знаком с доктором М. десять лет. Никогда не подозревал, что у него есть враги. Всегда любил его.


Доктор У. Гарнетт.

Вышел из каюты, чтобы умыться и прогреть синяки, около 9 00. Умылся и попробовал принять ванну. Мистер У. был еще в постели. Вернулся к умывальнику и несколько раз окликнул мистера У., спрашивая, можно ли принять ванну. Услышал голос мистера У. Через две или три минуты окликнул снова. Мистер У. вышел, и доктор Г. вернулся в каюту, набрал немного воды в ванну, погрел синяки, затем пошел в центральную каюту.

Подтверждает показания остальных относительно событий между этим моментом и обнаружением тела. Поднялся на палубу на зов мистера К, увидел, что доктор М. мертв, освободил румпель и поставил яхту на якорь в первом же удобном месте.

Знал, что у доктора М. есть маленький автоматический пистолет — подарок в память о деле Купера. В начале своей медицинской карьеры помогал доктору М. Поднялся на борт вместе с остальными.

Отпечатки пальцев доктора Г. совпадают с теми, что найдены на румпеле.


Осмотр и обыск яхты.

Яхта тщательно обыскана. Никаких улик не найдено. Никаких следов пистолета, который скорее всего выбросили за борт (предлагаю осмотреть дно реки, чтобы найти пистолет). Пропали судовой журнал и флажок. При обыске тоже не найдены.

— Это, — сказал Финбоу, — самостоятельная работа нашего энергичного сержанта. Не так плохо, как могло быть. За исключением, разумеется, серьезных вопросов о том, нравился ли им Роджер, — на которые все не менее серьезно отвечали: «Да». Интересно, что он хотел от них услышать?

Из записок Биррела я не почерпнул практически ничего нового — если не считать того, что Эвис, Кристофер и Уильям знали о существовании револьвера. И удивился, почему Филипп и Тоня ничего о нем не слышали. Странно, что только они ничего не знали.

— А теперь позвольте мне подумать пять минут, — сказал Финбоу. — Я хочу соединить ваш рассказ с записями Биррела и разобраться в том, что получилось.

Я молча курил, прислушиваясь к шороху тростника и наблюдая за крошечными солнечными бликами, плясавшими на подернутой рябью воде. Мне очень хотелось наброситься на Финбоу с вопросами, но я заставил себя ждать, пока он обдумывал проблему.

Через несколько минут Финбоу улыбнулся и подал голос:

— Ну вот, Йен, я уже пришел к одному выводу.

— Какому? — взволнованно спросил я.

— Что вы не убивали Роджера.

— Фу! — вырвалось у меня.

— Пока еще я не могу это доказать, но обязательно докажу. Как только у меня будет подробная карта Норфолкских озер.

— Не стоит утруждать себя.

Я был раздражен.

Он усмехнулся:

— О, это может оказаться полезным — чтобы переубедить Алоиза Биррела, когда он захочет арестовать вас. Кстати, доказывая, что вы не могли совершить убийство, мы продвинемся к пониманию того, как это мог сделать кто-то другой.

— Хорошо, — буркнул я. Такая перспектива меня больше устраивала.

— Существует два главных недостатка государственной службы, — сказал Финбоу, устраиваясь поудобнее. — Во-первых, приобретаешь привычку все записывать. Во-вторых, у тебя под рукой всегда имеется бумага для записей. — Он достал из внутреннего кармана сложенные листы. — Предлагаю все записать.

Я подвинул шезлонг, чтобы видеть, что он записывает. Аккуратным мелким почерком Финбоу составил список нашей компании.

— Мне удобнее называть всех по именам, — пояснил он.

1. Доктор Роджер Миллз, 35 лет. Специалист с Харли-стрит.

2. Доктор Уильям Гарнетт, 26 лет. Занимается исследованиями в области медицины в специальном отделении Роджера.

3. Кристофер Таррант, 29 лет. Собирается занять административную должность в Малайе.

4. Филипп Уэйд, 25 лет. Украшает мир.

5. Эвис Лоринг, 23 года. Помолвлена с Кристофером; кузина Роджера.

6. Тоня Гилмор, 24 года (?). Помолвлена с Филиппом; чужая в компании.

7. Йен Кейпл, 63 года. Пенсионер.

— Это поможет мне все запомнить, — сказал Финбоу. — А теперь я намерен зафиксировать некоторые факты. Он написал:

а) Роджера убили 8 сентября 1931 г. Вне всяких сомнений, убийца — один из тех, кто находился на яхте.

— Разумеется, Уильям был абсолютно прав, когда утверждал это, — сказал Финбоу, взглянув на меня.

б) Тело было найдено в кокпите приблизительно в 9.25.

— Здесь показания остальных совпадают с вашими, — прокомментировал Финбоу. — Судя по запискам Биррела, Филипп надевал часы, когда услышал, что его зовет Эвис. Он запомнил время — 9.27.

в) Роджер управлял яхтой один. Поэтому судно не могло повернуть, когда он был мертв. То есть смерть могла наступить не раньше чем яхта прошла последний поворот перед прямым участком реки, где было обнаружено убийство.

— Этот вывод тоже позаимствован у Гарнетта, — признал Финбоу. — Хотя, полагаю, я и сам бы догадался.

Он внимательно посмотрел на свои записи.

— Однако вывод неверен. Убийца вполне мог остаться за рулем и провести яхту через один или два поворота после смерти Роджера. Это плохо, потому что время убийства очень важно. И не менее важно точное время, когда румпель был зажат между рукой и телом Роджера, а яхта пустилась в самостоятельное плавание.

— Это могло произойти только на прямом участке, — сказал я.

— Конечно. Последний поворот реки дает нам самое раннее время, когда тело оставили управлять яхтой. Факт неоспоримый. Уильям был немного неточен, — заметил Финбоу. — Хотя это мелкие придирки. Наша задача — найти прямой участок. Нужна карта Норфолкских озер.

На книжной полке в гостиной бунгало я обнаружил карту, и мы стали изучать интересующий нас участок реки Бьюр, который Финбоу быстро срисовал на лист бумаги.

— Вы стали на якорь здесь. — Финбоу карандашом сделал отметку на карте. Затем последовало очень длинное «та-а-ак». — Дело в том, что от стоянки яхты в направлении Солхауза тянулся прямой участок реки длиной три четверти мили.

— С какой скоростью могла плыть яхта под тем ветром, что был утром? — спросил он.

— Помню, бриз был приличный. Но я понятия не имею, какая могла быть скорость на воде.

— Я тоже, — признал Финбоу. — Однако успех в жизни зависит от двух вещей — только двух. Первое — знать, куда обратиться за тем, что тебе нужно, а второе — уметь получить это. — Он улыбнулся. — Я знаю, кто расскажет нам все о скорости движения под парусами. Бенсон. Как вам известно, он живет в Норидже. Бенсон знает все об озерах, яхтах и о том, как ими управлять. Пойду позвоню ему.

Финбоу вернулся через несколько минут.

— Бенсон говорит, что от двух с половиной до трех миль в час. Абсолютно уверен. Обычно ход у яхты плавный, независимо от тонкостей управления. Кроме того, он утверждает, что ветер сегодня постоянный.

Я произвел несложные вычисления.

— Значит, убийство могло произойти не раньше 9.07–9.10.

— Вы говорили, что, по мнению Уильяма, это должно было случиться после 9.15, — напомнил мне Финбоу.

— Он не знал, что прямой участок реки такой длинный, — возразил я и умолк; меня одолевали сомнения.

— Вы становитесь подозрительным, — заметил Финбоу. — Как бы то ни было, это оправдывает вас — все сообщили Биррелу, что вы пришли в маленькую каюту раньше 9.00 и покинули ее вместе с Эвис.

— Я всегда говорил, что не делал этого! — вспылил я.

Но Финбоу уже снова писал:

г) Временная диаграмма:

9.07 — самое раннее из возможных время убийства, чтобы бросить румпель (для верности скажем 9.05)


8.50. Йен окликает Роджера и слышит ответ.

8.55–9.00. Тоня и Йен входят в маленькую каюту.

9.05–9.10. Филипп и Уильям входят в каюту.

Уильям утверждает, что с 9.00 до 9.05 он пытался занять ванну позади койки Филиппа. Все время слышал голос Ф. Через две или три минуты вошел в каюту Ф. Ф. не возвращался.

9.12. Кристофер выходит из каюты.

9.15. Кристофер возвращается в каюту.

9.16. Эвис входит в каюту.

9.18. Тоня выходит из каюты.

9.22. Филипп выходит из каюты.

— Приблизительная схема, не так ли? — спросил Финбоу. — Составлена на основе вашего рассказа, а также того, что остальные сообщили Биррелу. Она не может быть точна до минуты, но общее представление дает.

— Уильям считал, что убийство не могло быть совершено раньше 9.15, — задумчиво произнес я. — В этом случае его можно исключить. Но на самом деле…

Меня охватило волнение.

— …на самом деле, — невозмутимо продолжил Финбоу, — подозревать можно любого, кроме вас.

— Любого? — удивился я.

— Любого, — подтвердил Финбоу. — Только что записанные факты не вызывают сомнений — я абсолютно уверен в пунктах а), б), в) и г). Есть еще два свидетельства, в которых у меня уверенности нет. Сформулируем их в виде вопросов. — Он записал еще одно предложение:

е) Какое значение имеют отпечатки пальцев Уильяма на румпеле?

Помолчав, Финбоу стал объяснять:

— Понимаете, вполне вероятно, что когда Роджера застрелили, румпель не остался в прежнем положении. То есть яхта могла сбиться с курса. И если бы убийца не вернул румпель на место, вы оказались бы на берегу. Но яхта не врезалась в берег, поэтому я полагаю, что румпель, по всей видимости, повернули. В таком случае либо убийца не оставил отпечатков, а отпечатки пальцев Уильяма появились позже, когда он управлял яхтой, либо Уильям оставил свои отпечатки дважды.

— Думаете, это мог сделать Уильям? — взволнованно спросил я.

— Кто угодно, за исключением вас, — невозмутимо ответил Финбоу. — Объяснения ждет еще один странный факт, — прибавил он и записал:

Почему исчезли судовой журнал и вымпел?

— Сомневаюсь, что это совпадение, — пояснил он. — Должно быть, их бросили за борт с какой-то целью. Но зачем? Ради всего святого, зачем? Думаю, мне удастся придумать причины исчезновения судового журнала. Например, в нем могли содержаться сведения, напрямую указывающие на подозреваемого.

— Да. Я уже говорил вам, что Роджер рассказывал, как он вчера повздорил с Уильямом из-за ленча.

— Интересно, почему больше никто не упомянул о ссоре, — сказал Финбоу. — Биррелу они ничего не рассказали. Наверное, считали пустяком. Возможно, судовой журнал содержал нечто более серьезное — для кого-то. Хотя маловероятно. Рассказ о путешествии друзей, вроде этого, обычно служит предлогом для хранителя журнала, чтобы продемонстрировать отвратительный стиль.

— А почему пропал и вымпел? — спросил я.

— У меня есть идея. Могу, например, предположить, что им стерли отпечатки пальцев, а затем бросили в реку. Хотя я не особенно горжусь своей догадкой. — Он вытянул ноги. — Есть еще одна важная информация, которую мне хотелось бы записать, прежде чем перейти к членам вашей компании. Эта информация — география самой яхты.

Он принялся рисовать план яхты, обозначая наши койки и каюты. В моих записках приводится копия рисунка Финбоу с разглаженными сгибами.

Затем он обозначил на карте умывальники.

— Полагаю, вы с Кристофером пользовались тем, который расположен рядом с носовым люком, Уильям и Филипп — средним, а девушки — тем, который находится у них в каюте.

— Да, — подтвердил я, — наверное, так и было.

— Жаль, что ни у кого из вас нет привычки купаться в холодной воде рано утром. Сам я никогда не пробовал, но это закаляет характер — и предотвратило бы как минимум одно убийство, — сказал он, разглядывая план. Потом удивленно посмотрел на меня: — Йен, почему вы сказали «наверное»? Разве вы не знаете точно?

— Вы забыли, что это мое первое утро на яхте. У меня не было времени познакомиться с заведенным порядком. Остальные путешествовали уже неделю.

— Совершенно верно: по крайней мере все рассказали Алоизу Биррелу, что пользовались именно этими умывальниками. — Финбоу рассмеялся. — Мой дорогой Йен, ваши последние слова — еще один веский аргумент в пользу того, что вы не могли убить Роджера.

— Почему?

— Просто потому, что вы не знали, как проходит утро на яхте. Вы только представьте, на какой риск нужно идти, не зная привычек остальных!

— Совсем скоро вы убедитесь, что я не убийца, — рассердился я.

Финбоу засмеялся и закурил сигарету. Взгляд его был рассеянным.

— Доказывая вашу невиновность, я просто хотел проверить, что дают эти факты. Говорят, бывает материальная правда и психологическая правда, и вас может интересовать либо одно, либо другое. Разумеется, это чушь. Если у меня есть материальные факты, мне не нужны никакие психологические факты. То есть если двадцать восемь разных, заслуживающих доверия свидетелей видели, как Роджер застрелился на их глазах, я поверю им, хотя с точки зрения психологии невероятно, что человек, подобный Роджеру, будет стрелять в себя. Аналогичным образом, если мне известны психологические факты — скажем, об Алоизе Бирреле, — которые убедительно доказывают, что он должен был убить Роджера, я поверю, хотя с точки зрения материальных фактов это невероятно. Но дело в том, что у вас никогда нет всех материальных фактов или всех психологических фактов. Приходится иметь дело с неполной смесью тех и других.

Я кивнул.

— Да, нужно сказать это Биррелу. — Финбоу улыбнулся. — Он носит с собой блокнот, куда записывает все великие мысли, имеющие отношение к криминологии. Как бы то ни было, на основании материальных фактов я могу сказать только одно: каждый из пятерых мог убить Роджера. К такому выводу придет любой глупец. Теперь очень важно найти психологические факты.

— Например, — предположил я, — почему кто-то хотел убить Роджера.

— Думаю, это один из самых легких вопросов, — сказал Финбоу.

— А какие трудные? — поинтересовался я. — Вы уже их знаете?

— Обещаю рассказать вам все, что знаю сам. И даже свои предположения. Люди напускают на себя таинственность по одной-единственной причине — им нечего сказать. Я не стыжусь ошибок. Итак, факты говорят о том, что любой из пятерых мог убить Роджера. Но я позволю себе одну догадку. Не думаю, что это Филипп.

— Эвис не способна никого убить. Можете сразу же исключить и ее, — запротестовал я.

— Очень милая девушка, — медленно произнес Финбоу. — Кстати, вы что-нибудь знаете о Тоне?

— Ничего.

— Она тоже довольно привлекательна. Не часто встречаешь людей с таким сильным и таким необычным лицом. Похожа на доисторическую манекенщицу.

Я рассмеялся — Финбоу обычно обижается, когда его шутки не ценят. Потом спросил:

— И все-таки, что вам непонятно?

— Отважусь доверить это бумаге, — ответил он и через минуту протянул мне листок.

С трудом сдерживая волнение и любопытство, я прочел:

1. Почему не было попытки свалить вину на одного человека?

2. Почему убийца не принял предложение признаться в обмен на молчание остальных?

3. Почему Эвис и Кристофер сторонились друг друга после убийства?

4. Почему Филипп и Тоня так демонстративно искали общества друг друга после убийства?

5. Какие чувства скрывает Уильям?

— Вот мои вопросы, — сказал Финбоу, когда я закончил читать. — Признаюсь, они интересуют меня гораздо больше, чем масса фактов, которые проанализирует любой опытный инспектор из Скотленд-Ярда, потратив половину времени, потребовавшегося мне.

— Я заметил, что по крайней мере один из заданных вами вопросов касается каждого из пятерых. Насколько я понимаю, вопросы должны охватывать всех подозреваемых.

— Именно в этом, — с улыбкой ответил Финбоу, — состоит истинное искусство расследования.

Глава 6 Уильям улыбается

Ленч всем нам дался нелегко. Мы собрались в небольшой столовой, из открытых окон которой можно было видеть реку и зеленые болота, залитые солнечным светом. Ясный день лишь подчеркивал напряженность и подозрительность, так быстро появившиеся в наших взаимоотношениях.

Мы сидели вплотную друг к другу за столом, едва вмещавшим шесть человек, и неуклюже пытались избежать любых намеков на то, что занимало наши мысли; никто не упоминал об убийстве, и это умолчание было красноречивее любых разговоров. Финбоу непринужденно болтал о крикете и музыке, остальные жадно набросились на еду, почти не принимая участия в разговоре. Несмотря на произошедшее, у всех был волчий аппетит. Я сказал «несмотря»? Это весьма распространенное заблуждение. Сильные эмоции часто вызывают сильный голод, и мы с жадностью поглощали жесткую холодную говядину скорее благодаря убийству, а не вопреки ему.

Финбоу не переставал говорить за едой. Его болтовня способствовала ослаблению напряжения, но никто не мог избавиться от мысли, что нервная атмосфера сохранится и даже усилится, пока все не разрешится. Это был не самый приятный ленч. Присутствие миссис Тафтс, которое в иных обстоятельствах развлекло бы нас, теперь лишь усиливало неловкость. Мы старались улыбаться друг другу, но маленькая пухлая суровая женщина скорее угнетала, чем развлекала нас. Экономка подавала еду с сердитым видом и обслуживала нас с явным неудовольствием, которое прорвалось в тот момент, когда она принесла фруктовый пирог и увидела, как Филипп гладит руку Тони. Она швырнула пирог на стол и очень громко сказала:

— Молодой человек, что вы себе позволяете?

Мы с Финбоу попытались успокоить ее, но она повторила вопрос:

— Молодой человек, как вы себя ведете с девушкой?

Филипп растерялся, но ему на помощь пришла Тоня.

— Он погладил меня по руке. И мне это нравится. Кроме того, вам-то какое дело?

Миссис Тафтс разразилась гневной тирадой;

— Современная мораль… заслуживает небесного огня, который испепелит нас за все грехи. За то, как ведут себя девушки, подобные вам. Вас следовало бы высечь…

Финбоу встал.

— Моя дорогая миссис Тафтс, это очень милые и достойные молодые люди. Их манеры несколько отличаются от тех, которые были во времена нашей молодости, — только и всего. Не будьте слишком строгой…

Миссис Тафтс замерла, словно маленький толстый василиск.

— Никто не запретит мне думать то, что я хочу, и говорить то, что я хочу. И пока я кормлю вас и присматриваю за домом, я имею право на собственное мнение по поводу накрашенных женщин. И буду говорить о них все, что думаю, покуда жива.

Она выбежала из комнаты.

— Мне очень жаль, — сказал Финбоу. — Следовало бы тихо столкнуть ее в реку, но придется немного потерпеть. Если миссис Тафтс исчезнет, могут поползти слухи.

Тоня рассмеялась, но в ее смехе присутствовала неприятная истерическая нотка, удивившая меня.

— Не слишком приятно, — сказала она, поджимая ярко-красные губы, — иметь дело с сержантом полиции и экономкой, которые думают, что я еще хуже, чем кажется.

— Вероятно, миссис Тафтс считает тебя еще и убийцей, — тихо произнес Уильям.

Впервые за этим столом кто-то упомянул об убийстве.

Тоня криво улыбнулась. Голос ее слегка дрожал.

— Скверная шутка, Уильям. Хотя в любом случае это сделал один из нас. Впрочем, не важно. Давайте петь. — Она встала из-за стола и хриплым голосом запела «Ты в моем сердце»[12].

Финбоу внимательно наблюдал за ней.

Я повернулся к Уильяму:

— Миссис Тафтс знает об убийстве?

— Конечно, — ответил он. — Биррел полчаса с ней беседовал.

— Я попросил Биррела любой ценой заставить ее молчать, — сказал Кристофер. — Думаю, у него получится. Похоже, миссис Тафтс им восхищается.

— Эти двое очень подружились, правда? — с напускной веселостью заметил Филипп. Его взгляд с тревогой следил за нервными движениями Тони. — Посчитаю своим долгом устроить их помолвку.

Тоня отвернулась от пианино и запустила пальцы в свои мягкие волосы.

— Устраиваешь помолвки? — Ее голос по-прежнему дрожал. — Я бы не доверила тебе устраивать собственную свадьбу.

Филипп откинул упавшую на глаза прядь.

— Предоставляю это тебе, — ответил он, и на этот раз улыбка у него получилась чуть веселее.

День тянулся медленно, все пребывали в раздражении. Никто не мог найти себе занятия, а долго сидеть на одном месте тоже не получалось.

После полудня Уильям почти все время провел в гостиной за чтением, но часто без всякой цели выходил к реке, а затем возвращался к книге. Кристофер лежал на диване с романом в руке, несколько раз выбрасывая недокуренные сигареты; дважды он приходил к Эвис, которая с несчастным видом сидела в своей комнате, и пытался вытащить ее на прогулку.

Дважды до меня доносился тихий голос Эвис:

— Нет, милый, я только расстрою тебя.

Филипп и Тоня предприняли отважную попытку порезвиться в саду, но Филипп несколько раз оставлял девушку, возвращаясь в дом, чтобы взять сигареты и перекинуться несколькими ничего не значащими фразами с остальными. Я сидел на веранде, призывая себя сохранять самообладание, которого мне явно недоставало.

— Не удивляйтесь моим разговорам, — шепнул Финбоу, с полчаса сидевший рядом со мной, и прошел в гостиную, намереваясь побеседовать с Уильямом и Кристофером.

Когда он вернулся на веранду, рядом со мной стоял Филипп, покинувший Тоню якобы для того, чтобы попросить у меня спичку.

— Привет, — сказал Финбоу. — Вы не посидите с нами пару минут?

— С удовольствием, — ответил Филипп. — Это довольно…

Он умолк Тоня лежала на берегу и водила ладонью по воде, потом с недовольным видом посмотрела, как Филипп уселся на стул между мной и Финбоу.

— Не волнуйтесь. — Финбоу повысил голос, чтобы девушка могла его слышать. — Скоро я вам его верну. Он сидит здесь с нами для того, чтобы почувствовать, насколько приятнее ему ваше общество.

Я видел, как губы Тони сложились в улыбку, затем девушка отвернулась.

— Ваша Тоня — очаровательная молодая женщина, — тихо сказал Финбоу.

— Да, — с жаром подхватил Филипп. — Я еще не встречал таких, как она. В ней больше жизни, чем в любом из моих знакомых. Думаю, именно поэтому я влюбился в нее с первого взгляда.

Меня немного удивило, что Филипп, неисправимо ленивый Филипп, был покорен откровенной «живостью». Наверное, отсутствие энергии в нем самом заставило его так высоко ценить это качество у Тони.

— В противном случае вы всю оставшуюся жизнь были бы недостойны поцелуя ни одной другой девушки, — улыбнулся Финбоу. — Кстати, а когда вы влюбились в нее? После первой встречи?

— С первого взгляда. Это случилось в Париже, — ответил Филипп, и лицо его разрумянилось от волнения. — Я пытался немного сочинять, но не мог найти нужных слов. Однажды вечером я отправился на вечеринку в студию на улицу Вожирар… Знаете, где это?

Губа Финбоу дрогнула.

— Знаю, — серьезно ответил он. — В мое время тоже был Париж.

— Там я впервые увидел Тоню, — продолжал Филипп. — И понял, что наконец влюбился.

— Наконец? — переспросил Финбоу.

— Мне исполнилось двадцать пять, а я еще ни разу не влюблялся, — объяснил Филипп. — Думал, что уже не суждено.

— Дожив до этих лет, обычно теряешь надежду, — согласился Финбоу.

Филипп с подозрением посмотрел на него, но продолжил рассказ:

— Она была во всем черном. Я не мог оторвать от нее глаз. И похоже, я ей тоже понравился. Через пару часов мы стояли у Люксембургского сада и признавались друг другу в любви.

— Удивительно быстро, — заметил Финбоу.

— После этого мы вместе провели в Париже восемь или девять недель. Чудесное время. Где мы только не побывали.

— Вы сочиняли? — поинтересовался Финбоу.

— Нет, — ответил Филипп. — Когда у меня появилась Тоня, на сочинительство просто не оставалось душевных сил. Да и в любом случае у меня плохо получалось. В сущности, я прекратил все попытки.

Он увлекся, радуясь возможности рассказать о Тоне, и к нему вернулась беззаботная леность, которая делала Филиппа дилетантом, каким он всегда был.

— Так, — пробормотал Финбоу.

Филипп рассмеялся:

— В конце концов, какое это имеет значение? Я провел два чудесных месяца в Париже, а потом привез Тоню в Англию, чтобы поплавать на яхте.

— Полагаю, — улыбнулся Финбоу, — вы хотели показать ее друзьям. Главное удовольствие от любви хорошенькой женщины — это зависть всех наших близких.

— Вы чересчур циничны. — Лицо Филиппа вдруг озарилось очаровательной улыбкой. — Но я действительно хотел показать ее остальным. Мы все были так близки. Естественно, мне хотелось познакомить Тоню с друзьями. Я написал Роджеру, попросил разрешения взять с собой невесту, и он ответил, что будет рад.

— И вы провели бы вместе три замечательные недели… — заключил Финбоу.

— Если бы ничего не случилось. Теперь придется ждать, пока все не прояснится. Если бы не случилось этого! Все было чудесно. Когда мы отправились в путь, я думал, что Тоня будет недовольна…

Лицо Финбоу едва заметно напряглось. Ничего не понимая, я тем не менее восхищался искусством, с которым он направлял эту на первый взгляд непринужденную беседу.

— Почему вы так думали? — спросил Финбоу. — Тоня понравилась вашим друзьям?

— Да, — задумчиво произнес Филипп. — Только она была какая-то сама не своя. Думаю, я не должен этого говорить, но Роджер был довольно бестактным человеком. А временами очень шумным. Тем, кто его не знает, трудно привыкнуть.

— Понимаю, — согласился я.

— Тоня его не знала, и ей не нравились шутки, которые Роджер отпускал на наш счет. Довольно грубые шутки, если хотите знать.

— Очень хорошо вас понимаю, — сказал Финбоу. — И не удивляюсь.

— Тоня была немного расстроена. А потом привыкла к нему, и мы были очень счастливы, — продолжил Филипп. — Бедный старина Роджер. Жаль, что его нет с нами. — Он увидел, что Тоня машет ему, и поспешно добавил: — Я должен вернуться к ней.

Филипп бегом пересек террасу и опустился на траву рядом с Тоней. Финбоу издал свое протяжное, заинтересованное «та-ак!».

— Желание большинства человеческих существ обсуждать свои любовные дела имеет лишь одно оправдание, — сказал он. — Позволяет собирать информацию, получить которую другим способом просто невозможно. Сделав комплимент возлюбленному собеседника, можно узнать от него все, что только пожелаешь. Особенно если применить незаслуженно забытый прием — отвлекающий вопрос.

Я не догадывался, какие сведения Финбоу почерпнул из разговора с Филиппом, но по его поведению понял, что беседа будет иметь серьезные последствия для расследования. Интересно, кого он подозревает? Тоню? Но почему? После пятиминутного молчания Финбоу наконец подал голос.

— Я собираюсь ненадолго присоединиться к Филиппу и Тоне.

— Не будет ли это бесцеремонным? — спросил я.

Совершенно очевидно, что им хотелось побыть вдвоем.

— Не сомневаюсь.

Финбоу улыбнулся и медленным шагом преодолел пятьдесят ярдов травы между верандой и берегом реки. Потом улегся рядом с молодыми людьми, и вскоре они уже смеялись какой-то его шутке. Тем временем мое внимание переключилось с Финбоу на Эвис, которую удалось наконец выманить из комнаты, — они с Кристофером прогуливались вдоль берега. Девушка выглядела бледной и печальной, и я с тревогой наблюдал за ее поблекшей элегантностью. Кристофер явно переживал за нее.

Филипп и Тоня громко рассмеялись в ответ на замечание Финбоу. Затем он встал и присоединился к Кристоферу и Эвис, которые стояли рядом и печально смотрели на воду. До меня донесся его голос.

— Я убеждал Филиппа и Тоню, что медовый месяц они должны провести на Балеарских островах.

— А, — равнодушно отозвался Кристофер.

— А у вас какие планы? — спросил Финбоу — как мне показалось, немного бестактно.

— Мы ничего не можем планировать, — Эвис посмотрела на него, — пока… — Она умолкла.

— Милая, — сказал Финбоу, — не позволяйте этому происшествию разрушать вашу жизнь. Все и так достаточно печально, и другие трагедии нам ни к чему.

Кристофер и Эвис принялись что-то обсуждать с ним, но говорили они так тихо, что я не мог разобрать слов. Как бы то ни было, ему удалось немного приободрить Эвис, и все трое, дружески беседуя, отправились пить чай.

— Мы с Филиппом не позволим вам украсть нашего милого Финбоу, — сказала Тоня, усаживаясь за стол напротив Кристофера и Эвис.

— Ну конечно, — ласково проговорил Финбоу. — Я важная часть домашней обстановки для всех молодоженов.

— Когда я женюсь, — улыбнулся Филипп, — то не пущу вас на порог.

— Буду утешаться чаем. — Финбоу достал свою маленькую коробочку и, соблюдая ритуал, заварил чай. — Лучший в мире чай, — сообщил он, делая первый глоток.

Во время чая в комнату шумно вошла миссис Тафтс, положила передо мной газету и презрительно фыркнула.

— Это может вас заинтересовать, — сказала она и поспешно вышла.

Я прочел:

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ВРАЧА С ХАРЛИ-СТРИТ
Известный специалист найден застреленным на яхте
Трагедия на Норфолкских озерах
Сегодня в девять тридцать утра на принадлежащей ему яхте «Сирена» был найден убитым доктор Роджер Миллз, известный специалист по раковым заболеваниям и, разумеется, племянник сэра Артура Миллза. Как предполагают, причиной смерти послужило огнестрельное ранение в грудь. По нашим сведениям, на яхте присутствовали мисс Эвис Лоринг, запомнившаяся всем смелым нарядом на прошлогоднем балу в Челси, а также мистер Филипп Уэйд, сын судостроительного магната из Ньюкасла, и известный завсегдатай клубов мистер Кейпл.

Расследование ведет сержант уголовной полиции А. Биррел из городского управления полиции Нориджа. Власти уверены, что окончательное заявление не заставит себя ждать.

Ни слова не говоря, я передал газету дальше. Все читали ее молча и словно бы ждали сигнала, как реагировать на статью — разразиться слезами или попробовать отшутиться. Тон задало легкомысленное замечание Филиппа:

— Если бы я сочинял прозу, а не стихи, то попытался бы писать именно так.

— Думаю, именно так у тебя и выходило, — пробормотала Тоня, и Филипп сделал вид, что бросает в нее нож.

— Меня особенно умиляет слово «разумеется», — задумчиво произнес Финбоу. — Любопытно, как меняется язык; в мое время «разумеется» означало «разумеется», а теперь его следует понимать так: «мы с огромным трудом, приложив массу усилий, выяснили».

— А еще Йена назвали известным завсегдатаем клубов. Что это должно означать? — спросил Кристофер. — Известен ли он в каком-то одном клубе, в нескольких, или публика знает его как завсегдатая клубов?

— Кроме того, мне интересно знать, — вставил Финбоу, — что за платье было на Эвис, благодаря которому ее запомнили.

— Полагаю, — сказала Тоня, прищурив свои необычные глаза, — что ее запомнили в основном благодаря тому, чего на ней не было.

— Злючка, — сказала Эвис, слегка покраснев.

— А окончательное заявление? — послышался резкий голос Уильяма. Он молчал всю вторую половину дня — мне кажется, потому что не доверял Финбоу. — Что они выяснили?

— Полагаю, все ограничивается разглагольствованиями Биррела, — ответил Финбоу. — У меня такое ощущение, что он положил глаз на Йена, но у него недостаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение известному завсегдатаю клубов.

— Йен не мог этого сделать, — высокомерно заявил Уильям. — Он был в каюте, когда…

— Хотите поговорить об убийстве? — мягко прервал его Финбоу. — Не самый подходящий предмет для беседы.

Уильям поджал губы и вновь взял книгу. Взглянув на обложку, я прочел название: «Мир вокруг нас».

После чаепития мы вытащили шезлонги на террасу и разлеглись на них; мы курили и наблюдали за медленно проплывавшими по реке яхтами. Ветер утих, превратившись в легчайшее движение воздуха, вечер был теплым, и я вспомнил о нашей поездке в Италию три года назад. Мы точно так же все вместе сидели на террасе с той лишь разницей, что выходила она на синее Ионическое море и с нами был Роджер, веселый и шумный.

Кристофера посетили те же мысли.

— Помните, — спросил он, — как мы сидели на террасе виллы в Сан-Пеллегрино? И вечера, когда все казалось таким чудесным.

— Конечно, — живо откликнулся Филипп. — Обычно мы смотрели на огни на побережье Сицилии. Самые прекрасные вечера, которые я только могу вспомнить. — Он улыбнулся. — Жаль, что Тони там не было.

— Тогда я еще никого из вас не знала, — хриплым голосом сказала Тоня и повторила: — Никого. Я училась музыке в Ницце — милый приличный ребенок.

— Роджер пару раз проводил отпуск в Ницце. Ты с ним не встречалась? — спросила Эвис.

— Глупости, — довольно грубо возразила Тоня. — Не могла же я знать в Ницце всех.

Филипп поспешил сменить тему:

— А где был наш Финбоу три года назад?

— Мирно пил чай в своем доме в Гонконге, — улыбнулся тот.

Ничего не значащий разговор, прерываемый неловким молчанием, продолжался до тех пор, пока покрасневшее солнце не опустилось за камыши. Затем Эвис объявила, что замерзла, и мы переместились в полутемную гостиную. В окна заглядывало расцвеченное всевозможными красками — от желтой до ярко-синей — небо; глаза Тони, в которых отражался свет, горели, как у кошки. Все молчали. Казалось, будто темная и тихая комната, освещенная лучами заходящего солнца, сама имеет отношение к предательству и смерти.

Услышав громкие шаги миссис Тафтс, я испытал облегчение. Она остановилась в дверях, и ее расплывчатый силуэт казался белым.

— Ужин будет поздно, — недовольным тоном объявила экономка.

— Это не имеет никакого значения, — мгновенно откликнулся Кристофер.

— Имеет, — возразила миссис Тафтс. — Я не желаю, чтобы меня будили среди ночи.

— Разумеется, — сочувственно кивнул Финбоу.

— Я не могу зажечь лампы, — объяснила она.

— Помочь? Я разбираюсь в таких вещах, — предложил Уильям.

— Нет, — ответила миссис Тафтс и удалилась.

Ее уход сопровождался негромким смехом, но перспектива сидеть в темной комнате и ждать неизвестно сколько никак не улучшила наше настроение. Мы угрюмо молчали. Небо потемнело, и гостиная превратилась в скопление размытых теней странной формы.

Внезапно раздался голос Кристофера:

— Вчера в это же время мы сидели в каюте и слушали болтовню Роджера.

— А теперь, — очень тихо произнесла Эвис, — Роджер мертв.

Финбоу чиркнул спичкой, прикуривая сигарету, и крошечное пламя на мгновение осветило сидевших рядом с ним людей. Я успел разглядеть смуглое суровое лицо Кристофера, но тут же забыл о нем, испытав потрясение при виде Уильяма. Он сидел, уперев локоть в подлокотник кресла и обхватив подбородок ладонью; когда свет упал на его лицо, я заметил, что его верхняя губа приподнята, обнажая белые зубы. Вне всякого сомнения, это была жестокая, торжествующая улыбка. Не успела спичка погаснуть, как улыбка исчезла с лица Уильяма, не оставив следа, и он снова стал самим собой — задумчивым, непреклонным и сильным. Финбоу осторожно закурил и задул спичку.

Глава 7 Почему пятеро приятных людей ненавидят Роджера?

Когда мы собрались за маленьким круглым столом и приступили к ужину, меня уже одолевали сомнения: не померещилось ли мне то, что я видел в темноте? Напротив меня Уильям спокойно отвечал на какое-то замечание Филиппа. Белый свет яркой парафиновой лампы в центре стола освещал его мужественное умное лицо, и я пытался убедить себя, что Уильям всегда выглядел именно так, что я не видел, как его лицо искажается мстительной улыбкой, и что это была всего лишь игра света и тени.

Долгое ожидание в темноте наложило отпечаток на всю компанию. Никто, кроме меня, не видел улыбки Уильяма — если она мне не померещилась! — но все слышали слова Эвис: «А теперь Роджер мертв», — которые разрушили наш негласный уговор не упоминать об убийстве. Расправляясь с ростбифом (стряпню миссис Тафтс отличала не оригинальность, а постоянство, и ужин был точной копией ленча с добавлением консервированного супа), Кристофер сказал:

— В этом убийстве меня больше всего удивляет одна вещь.

— Какая именно? — быстро спросил Уильям.

Все примолкли; мы были вынуждены слушать мнения других об убийстве, хотя предпочли бы вообще не касаться этой темы. Нечто вроде навязчивого желания прикусывать больной зуб.

— История с судовым журналом, — ответил Кристофер. — Наверное, он исчез не просто так, но какой смысл кому-то его брать?

— А что в нем было? — небрежно спросил Финбоу.

— Всего лишь описание прошедшего дня, приправленное неудачными шутками: Роджер воображал себя юмористом. — Лицо Кристофера помрачнело. — Бедняга.

— Должно быть, Роджер написал нечто такое, что убийца хотел скрыть от остальных. Прямая улика, — оживленно подхватил Уильям.

— Эта гипотеза не объясняет исчезновение вымпела, — возразила Тоня. — Почему пропал и вымпел?

— Теряюсь в догадках, — признался Уильям.

— Думаю, — предположил Кристофер, — его бросили за борт просто так. Наверное, убийца имел вескую причину избавиться от судового журнала, и поэтому выбросил его, а потом отправил вслед за журналом и вымпел, полагая, что все начнут искать связь между двумя пропавшими предметами. Вот одно из возможных объяснений.

— Гениально, — сказал Уильям.

Я слушал спор, завороженный горькой иронией ситуации. Один из нас точно знал, почему пропали судовой журнал и вымпел! Одному из сидящих за столом была известна разгадка! Тем не менее в комнате царила мирная, домашняя атмосфера, словно мы просто собрались здесь, чтобы вместе провести выходные. Я торопливо огляделся. Уильям подчеркивал свое согласие с выводом Кристофера, потягивая пиво; Кристофер доедал последний кусок говядины; Эвис отодвинула тарелку и крошила пальцами хлеб; Филипп смешивал пиво с сидром, собираясь угостить Тоню шенди, а она с интересом наблюдала за ним. Наши с Финбоу взгляды встретились. Интересно, подумал я, что он извлек из только что закончившейся дискуссии? В глубине комнаты стояла миссис Тафтс, суровая и нетерпеливая, ожидая, когда можно будет унести мясо.

До конца трапезы разговор вертелся вокруг книг.

Миссис Тафтс начала убирать сыр. Вдруг Эвис задрожала.

— Я ужасно замерзла.

— Что-то случилось? — с тревогой спросил Кристофер. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, все в порядке. Просто замерзла. Миссис Тафтс, можно нам с мисс Гилмор разжечь камин у нас в спальне?

— Камин? — с негодованием повторила экономка. — В это время года?

Бледное, печальное лицо Эвис вдруг стало жестким.

— Зажгите камин, миссис Тафтс, — твердо сказала девушка.

Экономка шагнула к столу.

— Это невозможно.

Кристофер встал и твердо произнес:

— Миссис Тафтс, вы немедленно разожжете камин для мисс Лоринг.

— Не буду, — не уступала экономка. — Теплым летним вечером здоровой молодой женщине камин ни к чему. И вообще, здесь нет угля.

— А нельзя достать уголь в деревне? — нахмурившись, спросил Кристофер.

— Нет, — отрезала миссис Тафтс. — Я хотела сегодня привезти пару мешков.

— Прости, дорогая. — Кристофер повернулся к Эвис. — Похоже, тут мы ничего не можем поделать.

— В Норидже должен быть уголь, — возразила она, и уголки ее губ опустились в капризной гримасе.

— Попробуй найди его так поздно, — сказал Кристофер. — Кроме того, здесь не очень холодно, дорогая. Выпей — сразу согреешься.

— Я хочу камин, — повторила Эвис. — Ты не собираешься ничего предпринять?

— Ты не можешь требовать, чтобы ночью кто-то отправлялся в Норидж за углем. У нас даже нет машины! Как он доберется назад? — вмешалась Тоня.

На протяжении всего дня я замечал, что отношения между ними оставляют желать лучшего; отповедь Тони и ответ Эвис сделали это очевидным.

— Я разговаривала с Кристофером, — сказала Эвис. От раздражения на ее белых щеках появился легкий румянец. — Остальных это не касается. Кристофер, я редко о чем-то прошу. — Теперь в ее голосе слышались жалобные нотки.

Кристофер беспомощно пожал плечами:

— Сделаю все, что смогу, дорогая. Но ты должна понять, что ведешь себя крайне неразумно.

Эвис заставила себя улыбнуться.

— Наверное. Это все волнение, — пробормотала она. — Пойду лягу и попытаюсь согреться. Спокойной ночи всем.

Эвис встала из-за стола, и мы смотрели, как она плавной и грациозной походкой выходит из комнаты.

— Думаю, она очень устала, — извинился за нее Кристофер. — Неудивительно — после такого дня.

— У всех был плохой день, — возразила Тоня. — Что будет, если мы все станем вести себя как капризные звезды балета?

В разговор вступил Финбоу:

— Ваши слова напомнили мне вопрос, который сержанты задают молодым солдатам, заметив, что у них неначищенные пуговицы: «Что будет, если каждый солдат британской армии выйдет на парад с такими же неначищенными пуговицами, как у тебя?» На этот вопрос существует единственный ответ, но я его никогда не слышал: «В британской армии будет много неначищенных пуговиц».

Тоня рассмеялась, а Финбоу продолжил:

— Этот аргумент недостоин вас, Тоня.

Приготовления к партии в бридж заставили забыть о капризах Эвис, но я чувствовал себя неловко. Мне часто приходилось видеть ее грустной и апатичной, однако признаков дурного настроения я в ней никогда не замечал. Меня охватили дурные предчувствия.

В подавленном настроении я занял место за карточным столом в паре с Финбоу и автоматически включился в игру. К моему облегчению, он выиграл торговлю, и я на какое-то время был избавлен от необходимости притворяться, что сосредоточился на игре. На диване за спиной Финбоу Тоня и Филипп тихо перешептывались; их лица почти касались друг друга. Я снова посмотрел на карты и увидел, что Финбоу успешно завершает рискованную заявку «четыре черви». Следующую сдачу я сыграл плохо, но вскоре сосредоточился на картах, забыв о своих страхах.

Я играю в бридж почти всю жизнь и без ложной скромности могу сказать, что у меня достаточно хорошая память, чтобы играть выше среднего. Тем не менее в тот вечер я не мог тягаться с партнерами. В Гонконге я слышал, как Финбоу называли «лучшим игроком к востоку от Сингапура»; с его быстрым умом и огромным опытом, полученным скучными вечерами в ссылке, иначе и быть не могло. Уильям и Кристофер тоже оказались первоклассными игроками. Манера игры у них разительно отличалась. Уильям сидел неподвижно, потирая подбородок, почти ничего не говоря, подсчитывая шансы с почти математической точностью и никогда не преступая границы разумного. Игра Финбоу представляла собой смесь удивительной корректности бриджа с рискованностью покера. Как он сам признался после невероятного блефа: «Бридж — слабая замена беседе. Но ни в одной беседе подобный блеф не остался бы безнаказанным».

Кристофер улыбнулся в ответ:

— Из немногих ваших бесед, свидетелем которых я был, можно сделать вывод, что вы часто получаете удовольствие подобного рода.

У Кристофера было чутье игрока, которого я лишен начисто.

Пока длилась игра, я забыл обо всех подозрениях, не вспоминал о мрачном ожидании в темноте. Могу похвастаться, что хотя трое моих партнеров находились в отличной форме, мне везло, и я выиграл целый фунт.

Примерно в половине двенадцатого мы закончили третий роббер и разошлись по комнатам. Я начал снимать пиджак, и тут Финбоу остановил меня.

— Погодите, — сказал он. — Хочу покатать вас на лодке — нужно поговорить.

В других обстоятельствах я бы запротестовал, поскольку в моем возрасте устоявшиеся привычки становятся очень важной частью жизни, а я не имею обыкновения кататься на лодке в полночь — по крайней мере с тех пор как мне исполнилось двадцать три. Но слова Финбоу вновь пробудили во мне смутные подозрения и страхи. Волнение и тревога способны победить возраст, и я искренне ответил:

— Великолепно.

— Нужно подождать полчаса, — тихо сказал Финбоу, закуривая, — чтобы эти молодые люди могли заснуть. Вы пока почитайте книгу — я не хочу теперь разговаривать.

Я попытался сосредоточиться на книге «Жизнь Дизраэли» Андре Моруа, которую захватил с собой из Лондона, но свеча горела неровно, и в ее желтом свете буквы плыли перед глазами; кроме того, описанные в книге события казались далекими и незначительными по сравнению с драмой, в которой принимал участие я сам. Я покосился на немного похожий на лошадиный, но тем не менее благородный профиль Финбоу. Он сидел за туалетным столиком, положив перед собой лист бумаги, и что-то писал. Я вернулся к Моруа, но с еще меньшим успехом.

Наконец Финбоу тихо встал.

— Выйдем через веранду, — шепнул он.

Неслышно ступая в одних носках, мы открыли застекленную дверь и, стараясь не шуметь, вышли на террасу.

— Подождите здесь, — сказал Финбоу. — Я найду лодку.

Его удлиненный силуэт исчез в кустах справа от сада. Луна светила очень ярко, и я постоял немного в черной тени бунгало. Затем медленно двинулся к тому месту на берегу реки, где Финбоу мог меня забрать. Из кустов донесся какой-то шорох, и я вздрогнул от страха, заметив притаившуюся там темную фигуру.

Непросто сохранять хладнокровие в день, когда убили одного из ваших друзей, а вы сами живете в одном доме с убийцей. Темного силуэта в залитом лунным светом саду оказалось достаточно, чтобы мое сердце учащенно забилось. Однако я не осмелился подать голос, опасаясь, что наша с Финбоу экспедиция будет обнаружена, и заставил себя медленно дойти до берега реки. Меня не покидало неприятное чувство, что темная фигура в кустах движется вслед за мной.

Достигнув берега, я повернулся и стал ждать. Мне было страшно — сегодня я уже видел человека с пулей в сердце. Темная фигура отделилась от кустов и двинулась ко мне; я приготовился дать отпор.

Затем незнакомец вышел на свет, и мне с трудом удалось сдержать смех. Это был Алоиз Биррел. Подойдя почти вплотную, он спросил:

— Куда это вы собрались, мистер Кейпл?

— Покататься на лодке.

— Неужели? — Биррел с вызовом посмотрел на меня.

— Вместе с мистером Финбоу, — невинно прибавил я.

Лицо Биррела вытянулось, и он разочарованно признал:

— Тогда, думаю, все в порядке.

Я услышал глухой плеск весел, и вскоре к берегу пристал Финбоу.

— Добрый вечер, сержант Биррел, — вежливо поздоровался он.

— Добрый вечер, сэр.

— Убедите, пожалуйста, сержанта Биррела, что я не помышляю о побеге, — обратился я к Финбоу.

— Мы собираемся прокатиться на лодке, — объяснил он. — Нам, старикам, нужна небольшая разминка перед сном.

— Можете не беспокоиться, сэр, — сказал Биррел. — Понимаете, я присматриваю за бунгало, чтобы предотвратить еще одно убийство.

— Еще одно убийство? — изумился Финбоу.

— Я абсолютно уверен, что мы имеем дело с серийным убийцей, — с волнением в голосе отвечал Биррел. — Он собирается устранить всю компанию — по одному.

— Да, вы должны помешать преступнику, — с серьезным видом согласился Финбоу. — Наверное, будете дежурить здесь, на всякий случай.

— Таков мой план, — сказал Биррел. — Мне нужно найти пистолет, я должен быть на месте, если убийца что-то замышляет.

— Удачи, сержант, — пробормотал Финбоу, и мы уселись в лодку.

Стараясь не шуметь, Финбоу проплыл мимо бунгало, а когда мы повернули и двинулись вдоль дамбы Кендал, усмехнулся:

— Этот человек меня уморит.

— Скорее он уморит меня, — мрачно поправил я.

— Просто потрясающе, Йен. Вы в роли убийцы всей компании. — Финбоу рассмеялся, не переставая грести. — Очевидно, Биррел начитался мистера Ван Дайна[13].

— Зачем вы меня сюда вытащили? — спросил я. — Мы прекрасно поговорили бы и в комнате.

— Стены очень тонкие, — тихо ответил Финбоу. — А у меня еще не было возможности проверить, какая там слышимость, поэтому решил не рисковать.

Сильными гребками он вел лодку вдоль дамбы; на левом берегу до самого горизонта тянулись поля, мертвенно-бледные при свете луны, с редкими огоньками домов. В более спокойные времена я бы с радостью забыл обо всем и наслаждался безмятежностью этих равнин, но теперь меня раздражал контраст между спокойствием природы и волнующей неопределенностью открытий, ждущих впереди. Я выжидающе посмотрел на Финбоу.

Он улыбнулся в ответ и продолжал энергично грести против течения. Борясь с волнением, я закурил. Наконец мы добрались до зарослей камыша, прорезанных каналами чистой воды у входа в Хейгемскую заводь; водное пространство пересекала золотистая лунная дорожка, на блестящей поверхности которой темнели листья плавающих в воде кувшинок. Издалека донесся крик какой-то птицы.

— Так вот, — сказал Финбоу, перестав грести. — В этом вашем убийстве есть несколько странностей.

— Вы что-то выяснили?

— Боюсь, не слишком много, — задумчиво произнес он. — Просто добавил пару вопросов к тем, что сформулировал после ужина. Первый: почему Тоня расстроена не меньше, чем Эвис?

— Вовсе нет, — возразил я.

— Расстроена, только лучше умеет держать себя в руках. Вспомните, Йен. Когда во время ленча Уильям заикнулся об убийстве, она чуть не вскрикнула, а потом, когда Эвис упомянула о поездке Роджера в Ниццу, вообще вышла из себя. Вы же слышали рассказ Филиппа, какой она была расстроенной в первый день путешествия. Интересно почему? И что произошло в Ницце? Разумеется, это может не иметь никакого отношения к Роджеру. Не исключено, что с Ниццей у нее связаны неприятные воспоминания — ее бросил мужчина или не хватило денег на покупку помады. Но я готов поспорить, что в мисс Тоне есть много такого, о чем нам не рассказали.

— Полагаете, Филипп знает то, чего не знаем мы? — спросил я.

— Полагаю, — улыбнулся Финбоу, — он может знать еще меньше. Утром я говорил, что, по-моему, Филипп не убивал Роджера. Теперь я в этом абсолютно уверен.

— Почему? — Я почувствовал легкую обиду. Конечно, Финбоу вызывал у меня восхищение, но ведь мне известно то же, что и ему, и вдобавок я давно знаком с этими людьми. — Это все ваша любимая психология: и поскольку двухлетним мальчиком он любил свою двоюродную тетушку, став двадцатипятилетним мужчиной, он не мог убить Роджера.

— Нет, — весело ответил Финбоу. — Мое заключение имеет прочную материальную основу — при условии, что волос можно считать прочной материальной основой.

— Вы нашли на Роджере чей-то волос? — спросил я, вздрогнув.

— Разумеется, нет. Убийца не будет шутливо бодаться с человеком, прежде чем застрелить его. Просто видел, как Тоня гладит Филиппа по голове.

Я растерялся, не понимая, какая может быть связь между этой, вне всякого сомнения, очаровательной картиной и невиновностью Филиппа. Финбоу продолжал:

— Любопытно, что Тоне не терпится выйти замуж за Филиппа. Слышали, как я рассказывал им о Балеарских островах? Вы, наверное, догадались, что меня интересовала их реакция. Она стремится сыграть свадьбу как можно скорее.

— А Филипп? — поинтересовался я.

— Он хочет на ней жениться — если вообще способен чего-то хотеть. Но его не стоит принимать в расчет; Тоня всегда добивается того, чего хочет, — ответил Финбоу, пристально вглядываясь в воду.

— Неужели вы подозреваете Тоню?

— Нечестный вопрос, — мягко возразил Финбоу. — Я более откровенен с вами, чем был бы любой другой в подобной ситуации, и ради вас я размышляю вслух. Пока не знаю, подозревать мне Тоню или нет. Единственное, в чем не приходится сомневаться: она очень напугана и хочет замуж за Филиппа как можно скорее. С другой стороны, Эвис пока не торопится выйти за Кристофера. Понимаете, это очень странно.

— Не хитрите, Финбоу, — запротестовал я. — Вы делаете далекоидущие выводы из того, что Тоня торопится выйти замуж. Но нельзя же приходить к выводам, основываясь лишь на факте, что Эвис не торопится. Одно из двух.

— Не обязательно, — ответил он. — Как раз наоборот. Дело тут не в желании или нежелании выйти замуж: каким-то образом и желание, и нежелание связаны со смертью Роджера.

Через прогалину в камышах медленно проплыл лебедь. Эта мирная картина лишь подчеркнула зловещий смысл сказанного Финбоу. Потом я вспомнил зажженную спичку и мелькнувшую на лице Уильяма кривую улыбку.

— Послушайте, Финбоу, вы что-нибудь заметили, когда вечером зажгли спичку? Мы сидели в темноте, и Эвис говорила об убийстве.

— Думаете, я случайно зажег спичку именно в этот момент? — мягко спросил он.

— Значит, вы видели лицо Уильяма?

— Выражение лица Уильяма было… довольно неожиданным.

— Как будто он злорадствовал.

Я вновь живо представил его лицо.

— Думаю, именно злорадствовал, — сказал Финбоу. В его голосе сквозила необычная тревога. — Но еще не все ясно. Каждый раз, когда я думаю об Уильяме, что-то от меня ускользает. Меня не покидает ощущение, что я уже сталкивался с фактом, который позволит сделать вывод о виновности или невиновности Уильяма. Не отпечатки пальцев… и не то, что он брался за румпель… или заходил к себе в каюту перед вашим собранием. Другое. Мне никак не удается понять, что это за факт. В любом случае завтра мне необходимо посетить больницу Гая.

Кажется, я начинал догадываться.

— Хотите узнать, как повлияет это происшествие на будущее Уильяма?

— Узнать, — тихо сказал Финбоу, — как доктор Роджер Миллз отзывался о своем перспективном молодом коллеге докторе Уильяме Гарнетте.

— Первый раз вижу, чтобы улыбка так меняла лицо человека, — заметил я.

— Я тоже. — Финбоу опустил руку в воду и позволил лодке плыть по течению. — И у меня такое ощущение, что, не будь я законченным тупицей, мне не нужно было бы ехать в больницу Гая.

— Да, — кивнул я и вспомнил эпизод во время чаепития. — Почему вы так грубо оборвали его, когда он заговорил об убийстве за чаем?

— Ничто человеческое мне не чуждо, — с безмятежной улыбкой ответил Финбоу. — Меня раздражало, что мне не удается разгадать Уильяма, — в тот момент я был твердо убежден, что обязан знать ответ.

— А теперь знаете?

— Нет. — Он посмотрел мне в глаза. — Но завтра буду.

Финбоу повернул лодку к дому, сделал несколько энергичных гребков и вытащил весла из воды; мы медленно поплыли вдоль дамбы. Не отрывая взгляда от дна лодки, Финбоу заговорил, и его тон испугал меня.

— Есть еще один маленький вопрос, на который мне хотелось бы получить ответ.

— Какой? — вскинулся я. Мои нервы были на пределе.

— Вопрос такой: почему все эти пятеро молодых людей люто ненавидели Роджера?

Глава 8 Крикетный стадион

Проснувшись следующим утром, я обнаружил, что Финбоу уже покинул нашу с ним спальню. Голова слега побаливала, но это неприятное ощущение быстро вытеснили тягостные воспоминания о вопросе, который задал Финбоу, прежде чем направить лодку к бунгало. Почему пятеро молодых людей люто ненавидели Роджера? По возвращении я пытался выпытать мнение Финбоу на этот счет, однако он не пожелал сообщить ничего более определенного.

Я встал с тяжелой головой, и пока брился и умывался, все время обдумывал слова моего приятеля. Хотя вряд ли это можно назвать размышлениями: просто вопрос с безумной настойчивостью звучал у меня в голове.

Когда я появился в столовой, остальные уже приступили к завтраку. Я пожелал доброго утра миссис Тафтс, и та что-то недовольно буркнула в ответ. Финбоу встретил меня радостным возгласом:

— Привет, Йен! Я тут рассказывал молодым людям о ваших глазах и о том, что мы решили отправиться в Лондон, навестить окулиста.

— Да, — растерянно кивнул я.

— Они вас так сильно беспокоят? — сочувственно спросила Эвис.

— Немного. Мне следовало проверить зрение еще до отъезда.

С обычным для раннего утра раздражением я подумал, что Финбоу мог бы предупредить меня, прежде чем принуждать ко лжи.

— Куда вы собираетесь? — резко спросил Уильям.

— Отвезу его к одному моему приятелю. Врач, к которому Йен обычно ходит, известен, но некомпетентен, — вежливо вставил Финбоу. — Такое допустимо только на государственной службе, где компетентность не имеет значения. В отличие от медицины.

Уильям громко рассмеялся; я немало удивился такой реакции, поскольку это замечание показалось мне одной из самых неудачных шуток Финбоу. От дальнейших размышлений меня отвлек голос миссис Тафтс.

— Если вы соизволите позавтракать, я смогу убрать со стола.

После завтрака Финбоу заставил меня поторопиться, чтобы успеть на поезд в 9.48 из Поттера. Бежать мне совсем не хотелось. Финбоу гораздо выше и худее меня, и мне за ним не поспеть; кроме того, я не сомневался, что эта сценка доставит удовольствие тем, кто катается по реке на моторных лодках. Идти, однако, пришлось непривычно быстро. Пересекая поле, мы столкнулись с Алоизом Биррелом, который любезно улыбнулся Финбоу и с подозрением посмотрел на меня.

— Составляет план действий на сегодня, — заметил Финбоу, когда мы разминулись с сержантом. — Хочет связаться с коронером, чтобы продлить следствие на неделю.

— А… — только и сказал я — ходьба в таком темпе не располагала к беседе.

— Я говорил с ним до завтрака, — пояснил Финбоу. — Он виделся с главным констеблем графства, и они позвонили в Скотленд-Ярд.

Я забеспокоился.

— И что это значит?

— Сегодня нам предстоит нанести визит в Скотленд-Ярд.

От быстрой ходьбы я запыхался, что несколько приглушило мое волнение, но когда мы сели в поезд, медленно катившийся по равнине к Столему, тревога вернулась.

— Почему все пятеро ненавидели Роджера? — с беспокойством спросил я.

— Считаете, это неправда? — вопросом на вопрос ответил Финбоу.

— Не знаю. У меня такое чувство, что мы ходим по кругу, — растерянно сказал я. — Не думаете же вы, что эти пять человек сговорились убить Роджера — и все обо всем знают?

— Мой дорогой Йен, — рассмеялся Финбоу. — Вам бы в напарники к Алоизу Биррелу. Великолепная идея. В преступлении подозреваются пять человек. Кто его совершил? Ответ: все. Разумеется, такое возможно — только не в нашем случае.

— А что вы имели в виду, — настаивал я, — когда говорили, что все ненавидят Роджера?

— Только то, что сказал.

— Откуда вы знаете?

— Наблюдал за ними, — объяснил Финбоу. — Полагаете, они ведут себя как люди, у которых убили близкого друга?

Передо мной мелькнул проблеск надежды.

— Вы редко ошибаетесь в людях, Финбоу. — Я чувствовал не только облегчение, но и гордость за себя. — Но на этот раз вы явно не правы. Я не испытывал ненависти к Роджеру. Он мне очень нравился.

— Предположим.

— Ну а после его убийства я не так сильно страдаю, как вы могли бы ожидать. Мне тревожно — но в основном за Эвис, за то, как она это перенесет. А несколько раз я развлекался и веселился, словно смерти Роджера и вовсе не было. А он мертв лишь двадцать четыре часа.

— Одно из главных утешений жизни, — задумчиво произнес Финбоу, — это легкость, с которой мы переносим несчастья других людей. Вы, безусловно, правы. Ваша реакция на смерть Роджера абсолютно нормальна. Вас забавляет нелепость Биррела и миссис Тафтс; вам интересны мои теории, как, собственно, и любые головоломки; вы заботитесь о своем здоровье и боитесь простудиться, отправляясь посреди ночи на болота; вы наслаждаетесь завтраком. Все точно так же, как если бы Роджер продолжал стричь купоны со своих пациенток на Харли-стрит. Но я хочу задать вам вопрос: что происходит, когда вы думаете о Роджере?

Я попытался ответить как можно честнее:

— Кажется, представляю его за одним из привычных занятий. Например, шумно играющим в бридж. Мне его не хватает, и мне от этого не по себе. Думаю, в основном из-за того, что его нет, — из моей жизни исчез такой занятный человек.

— Для человека вашего поколения, Йен, вам удивительно легко дается правда, — заметил Финбоу. — Полагаю, именно так мы все реагируем на смерть случайного приятеля. Это эгоистичное чувство. Занятный и полезный человек перестает быть занятным и полезным. Однако все остальные воспринимают его смерть иначе.

Вспомнив прошедший день, я спросил:

— Что они сказали?

— Полагаете, Тоня ведет себя так, как должна вести после смерти дружелюбного хозяина, с которым ее недавно познакомили? Будь все так просто, она испытывала бы легкую грусть — и только. Такие молодые женщины не сходят с ума из-за того, что поблизости застрелили практически незнакомого человека. Посмотрите на нее: она испугана. Чего боится Тоня? Почему льнет к Филиппу, словно ищет защиты? Почему она играла на пианино, когда обсуждалось убийство? Я не знаю причину ее страха, но догадываюсь, почему Тоня села за инструмент. Чтобы скрыть мстительное выражение глаз.

Я живо представил себе разноцветные глаза девушки.

— А Эвис? — продолжал Финбоу. — Плачет в самые неподходящие моменты. Она тоже боится — но запутанные причины ее страха я пока не понимаю. Можно предположить, что она жалеет человека, который был в нее влюблен. Молодая женщина жестоко обошлась с Роджером, когда он был жив, и тепло вспоминает его после смерти. Эвис понимает, что должна выглядеть опечаленной: ей представляется необходимым делать вид, что она любила его. Поэтому Эвис плачет, а в перерывах горестно вздыхает. Но это неправда, Йен, это спектакль.

— Как вы можете! — Я был в ужасе.

— Могу, — серьезно ответил он. — Помните, когда я зажег спичку, мы оба обратили внимание на лицо Уильяма. А знаете, чье лицо я на самом деле хотел увидеть?

Казалось, воздух в вагоне застыл.

— Нет.

— Эвис.

— Но она с такой скорбью говорила о Роджере, — возразила.

— В темноте, — поправил Финбоу. — Мне хотелось посмотреть, с каким выражением лица она произносит эти печальные слова. Эвис сидела позади меня, но над камином есть зеркало.

— И какое у нее было лицо? — спросил я.

— Словно она раздавила ногой жука. Отвращение, страх — и удовлетворение, — невозмутимо ответил Финбоу.

— Этого не может быть.

— Эвис очень привлекательная девушка. — Финбоу не в первый раз произносил эту фразу, казалось бы, не имевшую отношения к делу. — И неплохая актриса. Но она все время боится — по-настоящему. Я ничего не понимаю.

Мы приближались к Норт-Уолшему, и Финбоу окинул взглядом леса и уходящие за горизонт поля.

— Единственный достойный пейзаж — абсолютно плоский, — заметил он. — Здесь слишком сильно ощущается влияние пригородов. Мне больше по душе болотный край, из которого мы приехали, в середине зимы. Но китайские рисовые поля и Транссибирская магистраль еще лучше, потому что они уходят в бесконечность.

Меня не очень заинтересовали эстетические воззрения Финбоу. Нетерпеливым тоном я продолжил расспросы:

— А как насчет остальных — Кристофера и Филиппа?

— Филипп не способен испытывать сильную ненависть, — улыбнулся Финбоу. — Боюсь, сильную любовь — тоже. Вероятно, Тоне еще предстоит это обнаружить. Наш герой рожден для романтических влюбленностей, начинающихся в парижских студиях и заканчивающихся при соприкосновении с реальной жизнью. Вспомните мой вчерашний разговор с ним: он чрезвычайно мил, но очень мягок. То есть Филипп не любил Роджера, насколько он вообще способен кого-то не любить. Помните, как он читал газетное сообщение об убийстве?

— Да. Я боялся, что кто-то из них расстроится, но все шутили.

— Чья шутка была первой? — тихо спросил Финбоу. — Филиппа. Словно он прочел сообщение о чем-то занимательном, но не очень важном. Филипп сожалеет о смерти Роджера не больше, чем миссис Тафтс. Точно так же он вел себя, когда рассказывал мне, что Тоня не любила Роджера. Практически признался, что был бы удивлен, если бы Роджер понравился Тоне.

Я запротестовал, поскольку испытывал инстинктивное недоверие ко всему неосязаемому.

— Это мелочи, Финбоу. Основываясь на них, вы не можете утверждать, что эти люди убили Роджера.

Финбоу улыбнулся:

— А вы хотите, чтобы они скалили зубы и рычали? Мои выводы основаны на мелочах. Мы имеем дело с людьми, а не с преступниками в представлении Алоиза Биррела.

— А Кристофер? — не сдавался я.

— Кристофер только что получил работу и молодую женщину, и, естественно, это очень приятно. Как настоящий джентльмен, он не выставляет напоказ свою радость. Но вы помните тот момент, когда Кристофер упомянул о Сан-Пеллегрино и Роджере? И еще один эпизод, за ужином, когда все обсуждали, куда мог деться судовой журнал; довольно равнодушно Кристофер назвал Роджера юмористом. Потом сознательно прибавил: «Бедняга», — но я уверен, что лишь из чувства приличия. Помните?

Я помнил. В обоих случаях голос Кристофера был спокойным и бесстрастным.

— Не думаю, что ему очень жаль Роджера, — продолжал Финбоу. — Но его равнодушие слишком наигранно, чтобы выглядеть убедительным. А Уильям… Вы ведь не станете спорить, Йен, что Уильям не очень любил Роджера?

Я вновь вспомнил зажженную спичку и лицо Уильяма.

— По крайней мере тут я с вами согласен. Послушайте, если вы правы, почему все они ненавидели Роджера?

— Меня все больше интересует вопрос, каким он был на самом деле.

На станции в Норидже Финбоу купил какой-то исторический роман и протянул мне.

— Похоже, это самая толстая книга из всех, что здесь предлагают, — сказал он. — Надеюсь, вы получите удовольствие от чтения.

— Почему?

— Мне нужно подумать, — с улыбкой объяснил он. — А еще я принес газеты. Посмотрим, что в них пишут об убийстве. Полагаю, мне удастся пару часов посвятить размышлениям и почитать китайскую поэзию. Насколько я помню, в детективных романах положительные герои ведут себя именно так. Вероятно, они кретины. Наши мысли постоянно перескакивают с одного на другое — читая китайскую поэзию, я могу наткнуться на слово, которое напомнит мне об Эвис или Уильяме. И снова стану обдумывать проблему.

Между Нориджем и Ливерпуль-стрит Финбоу заговорил лишь однажды. В окрестностях Кембриджа он увидел тонкие шпили Королевской капеллы, и его задумчивое лицо разгладилось.

— Всю жизнь мечтал перевернуть это странное сооружение вверх ногами, — с тихим смехом сказал он.

Я вопросительно взглянул на него. Сам я учился в Тринити-колледже и всегда восхищался капеллой как единственной достопримечательностью Кембриджа, равной которой нет в Оксфорде. Я знал, что Финбоу окончил Королевский колледж, и поэтому ожидал услышать историю, связанную с капеллой. Однако он лишь пробормотал:

— Так она выглядела бы гораздо лучше, — и снова погрузился в молчание.

Через четверть часа после прибытия поезда на Ливерпуль-стрит мы уже шагали по коридорам больницы Гая, где Финбоу рассчитывал найти своего приятеля, профессора Бутби. Финбоу принадлежал к тому любопытному типу англичан, которые, не имея ни высокой должности, ни денег, а зачастую и квалификации, свободно вращаются в самых разных кругах. Они прохлаждаются в Блумсбери[14], не обладая литературным талантом, обедают с учеными или министрами, ни разу не заглянув в спектроскоп и не заручившись поддержкой избирателей, их одинаково тепло принимают финансисты и актрисы. Я так не умел и поэтому немного завидовал Финбоу, который обнаружил такого рода способности еще в двадцатилетием возрасте, однако широкий круг его знакомств несколько раз выручал меня.

Мы нашли Бутби в отделении: он сидел за маленьким столом и громким, бодрым голосом выговаривал унылому мужчине, который стоял перед ним:

— Вы пока не умрете. Идите, и чтобы я целый год не видел вашей физиономии.

До этого мне не приходилось бывать в государственных больницах, и я был неприятно поражен длинными рядами кроватей с серыми одеялами. Меня также удивило, что Бутби не считает нужным обуздывать свою жизнерадостность: прогоняющий унылого мужчину, кричащий на молодого врача или приветствующий Финбоу профессор напоминал веселого капитана крикетной команды, который пытается оживить игру. Это был энергичный лысый маленький человечек.

— Привет, Финбоу! — закричал он с расстояния двух футов. — Что с тобой стряслось?

— Слава Богу, ничего. Я всегда чувствовал: однажды ты заполучишь меня, и я уже отсюда не выйду.

Бутби добродушно рассмеялся.

— Тогда что тебе нужно? — с громкой и веселой бесцеремонностью спросил он. — Не путай меня с бездельниками на фотографиях в «Татлер»[15]. Мне некогда прохлаждаться.

— Познакомьтесь, — вежливо ответил Финбоу, — мистер Кейпл. Профессор Бутби. У нас серьезное дело, Бутби. Мы пришли в связи с убийством Миллза.

Маленькие птичьи глазки профессора под кустистыми бровями округлились.

— Вы в этом замешаны, а? — спросил он.

— Совершенно верно, — подтвердил Финбоу. — Кейпл был на яхте, когда это произошло.

— Чем я могу помочь? — поинтересовался Бутби.

Он производил впечатление шумного, бесшабашного и уверенного в себе человека.

— Я хочу знать твое мнение о Миллзе как о враче, — тихим голосом ответил Финбоу.

Бутби громко расхохотался.

— Полагаю, мне не следует говорить дурно о мертвых — а вы не станете передавать мои слова в Генеральный медицинский совет, иначе меня вышвырнут отсюда. Возможно, Миллз отличный парень, но чертовски плохой врач.

— А откуда у него такая хорошая репутация? — спросил Финбоу.

Бутби опять рассмеялся:

— Напор, удача и известная доля наглости. Два или три года назад он опубликовал одну неплохую статью вместе с молодым Гарнеттом. Должно быть, этот Гарнетт хорош: даже Миллз не смог испортить работу.

— Та-ак, — с интересом произнес Финбоу и тут же спросил: — Послушай, кто еще может знать о вкладе Гарнетта в эту работу? — Он понизил голос. — Есть вероятность, что он может быть замешан в убийстве.

Бутби присвистнул:

— Ага! У меня тут два парня работают над той же проблемой, что Миллз и Гарнетт. Оба вполне квалифицированны, но один такой нервный, что из него не вытянешь ни слова. Второй очень сообразителен. Его зовут Парфитт. Сейчас пошлю за ним.

Парфитт оказался тощим молодым человеком в роговых очках.

Бутби встретил его криком:

— Парфитт, мистер Финбоу хочет знать твое мнение о работе Миллза и Гарнетта.

— Миллз был врачом, а Гарнетт — ученый, — с желчной улыбкой ответил он.

— Полагаю, слово «врач» имеет уничижительный смысл, — сказал Финбоу.

— Естественно, — кивнул Парфитт.

Бутби захохотал.

— Вы лично знакомы с Гарнеттом? — вежливо поинтересовался Финбоу.

— Мы обсуждали его работу. Но я плохо его знаю.

— Кажется, области ваших интересов совпадают? К кому перейдет практика Миллза? К вам?

— Нет. — Парфитт протер толстые линзы очков и задумчиво прибавил: — Возможно, к Гарнетту, если он бросит практику в Фулертоне, которую только что получил.

— Так! — сказал Финбоу. — А что он в этом случае выиграет?

Похоже, Парфитт что-то заподозрил, поскольку мгновенно сделал правильный вывод.

— Гарнетт был на яхте, когда убили Миллза? — спросил он.

— Был, — ответил Финбоу.

— Тогда я вам больше ничего не скажу, — объявил молодой человек.

Я увидел, как напрягся Финбоу, однако обычная вежливость ему не изменила.

— Вне всякого сомнения, вы должны понимать, что уже сообщили мне достаточно, — спокойно сказал он. — Все остальное я без труда узнаю сам, даже если вы мне ничего не скажете. Разве что из-за вашей совестливости придется проделать кучу лишней работы.

— Не будь сентиментальным ослом, Парфитт, — вмешался Бутби. — Если бы молодые врачи так разбирались в людях, как Финбоу, от вас была бы хоть какая-то польза. Он уже выпытал у тебя достаточно, чтобы повесить Гарнетта — и тебя самого, если не поостережешься.

Парфитт покраснел.

— Что выиграет Гарнетт, переехав на Харли-стрит? — повторил вопрос Финбоу.

— Будет зарабатывать пять тысяч в год вместо нескольких сотен, — угрюмо ответил Парфитт. — Станет обеспеченным человеком. Правда, придется бросить научную работу. Впрочем, — он ухмыльнулся, — большинство врачей не проявляют в этом вопросе излишней чувствительности.

— Понятно, — сказал Финбоу — И последнее: что там насчет соавторства Миллза и Гарнетта?

— Грязный трюк, — с жаром сказал Парфитт. — Гарнетт хотел провести исследования, но у него не было денег. Миллз услышал о нем, где-то нашел ему стипендию, а потом присвоил себе половину заслуг за работу, которую сделал Гарнетт. Миллз и пальцем не пошевелил. В науке он полный тупица. Шумный и самовлюбленный, а все его заявления — или ложь, или бессмыслица.

— Они опубликовали совместную работу, — напомнил Финбоу. — Миллз и Гарнетт… Это обычная практика, Бутби?

— Некоторые опытные специалисты публикуются в соавторстве с молодыми людьми, работающими под их началом, — громогласно заявил профессор. — Но они почитают за правило делать определенную часть работы.

— Миллз не ученый, — запротестовал Парфитт. — Он абсолютно не способен к научной работе. Хуже того, когда работа была закончена, он не стеснялся называть ее своей. Если Гарнетт не присутствовал на научных конференциях, Миллз разглагольствовал о «моих результатах» — и ему это сходило с рук. Боже, я был вне себя.

— Как он отзывался о Гарнетте в его присутствии?

— Представлял Гарнетта как образец того, чего может достичь молодой человек с неплохими способностями под руководством настоящего таланта. На месте Гарнетта я бы дал ему в морду.

— Интересно, чем бы это закончилось, — тихо пробормотал Финбоу. — Пожалуй, у нас все. Огромное спасибо. Вы нам очень помогли. До свидания. До свидания, Бутби. Я очень тебя люблю, но надеюсь, что никогда не попаду к тебе в лапы.

В такси по дороге в Скотленд-Ярд Финбоу сдавленным голосом прошептал:

— Подонок.

— Полагаю, ты имеешь в виду… — нерешительно промямлил я.

Финбоу выглядел непривычно взволнованным.

— Теперь я не удивляюсь, почему ваши юные друзья радовались смерти Роджера. Ну и подлец! Веселый, добрый, помогает молодым людям и крадет результаты их труда — и все это с покровительственным и великодушным видом, в стиле старых добрых романов Диккенса. — Финбоу постепенно успокоился, и к нему вернулась обычная сдержанность. — Конечно, недостатки есть у каждого. Но наполовину бессознательная нечестность Роджера в обличье Санта-Клауса — этого я не смог бы простить даже себе.

— А что насчет Уильяма? — спросил я.

— Пока непонятно, — признался он. — Несомненно, у него были все основания для убийства. В любом случае я получил представление, каким человеком был Роджер. Теперь, когда у нас появилось что-то конкретное, будет легче распутать клубок мотивов. Ну и подонок! — Финбоу улыбнулся, словно смотрел на мир с высоты и был слегка удивлен им. — Один ученый как-то признался мне, что мелкой лжи и грязных трюков в науке не меньше, чем в мире больших денег. Скоро я начну думать, что он был не так уж не прав.

Когда мы добрались до Скотленд-Ярда, Финбоу оставил меня в такси, а сам отправился на поиски инспектора Аллена, своего очередного приятеля.

Вернулся он час спустя, когда терпение мое совсем истощилось. Однако когда Финбоу приказал таксисту ехать к крикетному стадиону «Лордз», я понял, что мое долгое ожидание окупится, — по тону моего приятеля чувствовалось, что визит прошел успешно.

— Та-ак! — произнес он, садясь в машину. — Отличная работа.

— Ну как? — спросил я.

— Мне удалось убедить Аллена, что пока он сам не побывает на месте преступления, ему нет смысла посылать своих подчиненных в Норфолк Аллен может приехать завтра или послезавтра, чтобы осмотреть яхту и тело. Тем временем расследование продолжит вести Алоиз Биррел, благослови Господь его душу. Еще Аллен обещал кое-что узнать для меня, — с довольным видом сообщил Финбоу.

— Великолепно. — Я был полон энтузиазма, поскольку опасался холодного приема со стороны опытного профессионала. — Как вам это удалось?

— Подробно описал дело. Совершенно очевидно, что они не могут сразу же взять дело к себе, — ответил Финбоу.

— А что должен узнать инспектор?

Финбоу улыбнулся:

— Во-первых: выяснить все, что возможно, об уроках музыки, которые брала мисс Тоня Гилмор в Ницце, и об отпуске Роджера. Подозреваю, они обнаружат связь. Во-вторых: условия завещания в пользу Эвис и Роджера.

Меня охватили противоречивые чувства — испуг и гнев.

— Вы натравили их на Эвис! — с упреком сказал я.

— Мой дорогой Йен, как вы не понимаете, что даже если я буду молчать, им потребуется не больше получаса, чтобы узнать все? Это не выдуманный полисмен из комической оперы. Аллен не Алоиз Биррел. Он чрезвычайно умен, — спокойно ответил Финбоу. — Мне очень важно разобраться с делом раньше, чем они соберут все факты.

— Прошу прощения, — извинился я. — Вы правы. Но Эвис…

— Эта чрезвычайно привлекательная молодая женщина вполне способна позаботиться о себе, — сказал Финбоу. — Кроме того, есть еще Кристофер, который утешит ее, а также вы.

Я улыбнулся, потом вспомнил, что мы едем на крикетный стадион.

— Что нам нужно в «Лордз»? — спросил я. — Сегодня нет матча.

— Мы едем в «Лордз» именно потому, что сегодня нет матча. Крикет вырождается, и человеку со вкусом остается лишь приходить на пустое поле и жалеть о прошлом. Или смотреть матчи второй лиги и жалеть о прошлом.

— Вы хотите сказать, что везете меня на пустой стадион? — изумился я.

— Именно так, — подтвердил Финбоу.

Мы сидели на крикетном стадионе «Лордз» в углу, между таверной и беседкой. Ветер шевелил траву; солнце казалось бледным и грустным. Огромное табло выглядело пустым и жалким, как будто матч закончился с нулевым счетом, — ни пробежек, ни попаданий в калитку.

— На этом поле я однажды видел, как Вули заработал восемьдесят семь очков, — сказал Финбоу. — С тех пор все иннинги выглядят бледно. Нет смысла пытаться повторить совершенство. Крикет должен умереть — он достиг своей цели, появившись на свет, развившись и породив еще одно милое развлечение. И теперь, когда эти фигляры превратили крикет в низкопробный заменитель музыкальной комедии, я предпочитаю сидеть на пустом стадионе — или наблюдать за игрой Бердфордшира против Бакингемшира.

— Надеюсь, вы довольны, — желчно заметил я, — что я сижу здесь как последний дурак.

— Я совершенно счастлив, — ответил он. — Не хватает только горячей воды, чтобы заварить чай. Пить лучший в мире чай на пустом поле для крикета — по-моему, это последнее удовольствие, оставшееся у человечества.

— Я всегда могу сказать, когда ваш мозг занят напряженной работой — в такие минуты вы говорите гораздо больше совершеннейшей чепухи, чем обычно. Скажите, Финбоу, что вы думаете об Уильяме? Это он убил Роджера?

Лицо Финбоу застыло.

— Мне все еще не удается вспомнить факт, который все решит. Я почему-то убежден, что он не убивал Роджера, но будь я проклят, если знаю, на чем основано мое убеждение. Все указывает на Уильяма. Мотив есть. Даже два: карьера и месть — думаю, это вполне серьезно. По крайней мере для такого расчетливого молодого человека, как Уильям. Материальные факты указывают на него в той же степени, что и на всех остальных. Поведение Уильяма после убийства не противоречит предположению, что убийца он. Теперь характер: логический, ясный, научный склад ума как нельзя лучше подходит для успешного преступления. Тем не менее, если мы предположим, что убийство совершил Уильям, многие факты останутся без объяснения; хотя при наличии серьезных улик никто не станет обращать внимание на мелочи.

Финбоу посмотрел на пустое табло и вдруг вполголоса выругался.

— Так! Теперь я знаю, почему все это время был убежден, что Уильям не убивал Роджера.

Я снова вспомнил жестокую улыбку на суровом лице Уильяма, когда зажженная спичка застала его врасплох.

— Вы уверены? На мой взгляд, все свидетельствует против Уильяма. Помните, как вы зажгли спичку? И эту улыбку на его лице?

— Я кое-что вспомнил, — ответил Финбоу.

Глава 9 Финбоу тянет время

— Улыбка на лице мертвеца?

Я растерянно повторил слова Финбоу, и крикетный стадион показался мне далеким и нереальным. В памяти всплыло — словно во сне, слишком ярком, чтобы быть реальностью, — как Эвис хватает меня за руку, указывая на струйку крови и мертвого Роджера.

— Она озадачила меня, когда я увидел тело, — продолжал Финбоу, — и я отметил этот факт как требующий объяснения. Думая об Уильяме, я каждый раз чувствовал, что существует веская причина, по которой он не может быть убийцей. У меня сложилось четкое представление, как могла появиться улыбка… а Уильям никак не вписывался в эту картину. Вот почему я не мог поверить в виновность Уильяма — не осознавая причины.

— У меня из головы не идет та улыбка доктора Гарнетта, — возразил я.

— Разве на его месте вы сами не радовались бы смерти Роджера? Человека, не проявившего по отношению к вам даже толики элементарной порядочности? Несомненно, Роджер все время заявлял о своем интересе к карьере Уильяма, и, как ни странно, по всей видимости, убедил в этом самого себя. Такой обман никогда не бывает абсолютно сознательным. Думаю, Роджер вызывал бы меньшее отвращение, будь он откровенным мерзавцем, который радуется, что цинично обманул его. На самом деле он, вероятно, пользовался Уильямом, считая себя благороднейшим человеком. Вам не кажется, что Гарнетт имел все основания радоваться его смерти?

— Да, — медленно произнес я.

— Разумеется, Уильям не святой, — задумчиво продолжал Финбоу, доставая портсигар. — Он очень жесткий, эгоистичный, честолюбивый молодой человек, стремящийся добиться успеха в жизни. Во многих отношениях он эмоционально неразвит. Как вы могли заметить, Уильям боится девушек — почти не разговаривает с ними. Он не получает удовольствия от литературы: читает научно-популярные книги. Как и большинство ученых, во всем, что не связано с его наукой, Уильям остался пятнадцатилетним подростком.

— Не все они такие, — возразил я.

— Конечно, не все, — сказал Финбоу. — Возьмите старину N (он назвал фамилию, известную каждому, кто хотя бы шапочно знаком с современной ядерной физикой). Выдающаяся личность — во всех отношениях. Однако он относится к исключениям в отличие от Уильяма.

— Вы так думаете? — спросил я. — Уильям немного холоден, если хотите, но прекрасно разбирается в житейских вещах. Люди, о которых вы говорите, перестают существовать, как только переступают за порог своих лабораторий. Уильяму же нравятся игры и яхты…

— Мой дорогой Йен, — перебил Финбоу, — когда я называю человека однобоким, то имею в виду совсем не то, что пишут в комиксах, — рассеянных ученых, которые забывают о еде, и тому подобную чушь. В действительности ученый-экспериментатор, подобный Уильяму, обязан хорошо разбираться в яхтах и автомобилях. Я говорю о психологической однобокости: он умеет обращаться с вещами, со всем, где можно применить свой научный склад ума, но очень боится чувств и людей, полностью теряясь в тех областях жизни, которые важны для большинства из нас. Он способен управлять людьми, потому что на самом деле это абсолютно бесчеловечное занятие, хотя большинство этого не осознают, но не способен на любовную связь. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Я признался самому себе, что Уильям, взявший бразды правления в свои руки после убийства, вполне совместим с другим Уильямом — по-мальчишески стеснительным и неловким наедине с Эвис. Первая проблема решается так же, как любая научная задача, а Эвис пребывает за пределами его мира, в котором царят порядок и план. Я медленно кивнул.

— Мозг Уильяма великолепно натренирован для его профессии, а кроме того, он страстно и эгоистично верит в себя и в свой разум, — продолжал Финбоу. — Такой человек, интеллектуальные и эмоциональные силы которого направлены в одно русло, многого добивается в жизни. И поскольку он всего лишь человек, то искренне радуется возможности добиться еще большего успеха и признания. Поэтому неудивительно, что, когда я чиркнул спичкой в темноте, — Финбоу закурил, словно в память о том эпизоде, — мы увидели, как он злорадствует по поводу человека, который унижал его, а также предвкушает прекрасное будущее.

— Если ваш портрет верен, то Уильям не вызывает у меня особой симпатии, — сказал я.

Финбоу мягко улыбнулся:

— С людьми, подобными Уильяму, жить не так приятно, как со славными старыми развалинами вроде нас с вами, Йен, однако они приносят гораздо больше пользы обществу.

— Думаю, насчет его вы правы.

Я был вынужден признать, что выводы Финбоу справедливы.

— Разумеется, прав, — рассеянно ответил Финбоу. — Все поступки Уильяма после убийства свидетельствуют о его характере. Он взял бразды правления в свои руки после убийства, потому что в десять раз эффективнее любого, кто был на борту; он сделал несколько разумных замечаний относительно убийства, потому что у него аналитический ум; ему не нравится мое присутствие, потому что он эгоистичный молодой человек, который любит, когда признают его интеллектуальное превосходство; он улыбается в темноте, потому что ненавидит Роджера сильнее любого из живущих на земле. Именно так и должен вести себя Уильям.

— А как объяснить странные факты, о которых вы упоминали вчера вечером — например, как он выскочил на палубу без рубашки, а затем, спускаясь вниз, зашел к себе в каюту?

— История довольно запутанная, но разобраться в ней не составит труда. Объясню все за чаем.

Я обратился к факту, который казался мне важным.

— Но почему Уильям предположил, что убийство произошло после девяти пятнадцати, если не хотел таким способом обелить себя?

— Мой дорогой Йен, — улыбнулся Финбоу, — к убийству он относился как к научной проблеме. Уильяму казалось невероятным, что протяженность прямого участка реки может превышать четверть мили, и он основывался именно на этом допущении. Но по чистой случайности именно здесь оказался единственный прямой участок на протяжении многих миль. Уильям не знал реки: не посмотри мы карту, тоже считали бы, что убийство произошло между 9.15 и 9.25.

— Тогда, — задумчиво продолжил я, — убийца, вероятно, специально выбрал этот участок реки и рассчитал время так, чтобы каждый мог оказаться под подозрением.

— Так! — пробормотал Финбоу. — Мне нужно знать все причины, почему был выбран именно этот участок реки. Тем не менее Уильям исключается; надеюсь, вы удовлетворены?

— Вы еще не объяснили мне, почему улыбка Роджера доказывает, что его не мог убить Уильям.

Я не сомневался, что Финбоу верно описал поступки Уильяма, но никак не мог понять, в чем заключается доказательство его невиновности.

— Разумеется, самая интересная особенность самого тела, — ответил Финбоу, вытягивая длинную ногу на скамье и окидывая взглядом поле, — это странная улыбка. Не деформация, не гримаса, не нервная усмешка, а просто дружеское приветствие. На первый взгляд объяснить ее довольно трудно. Большинству людей не нравится, когда в них стреляют. Но на самом деле все очень просто, если предположить, что вы собираетесь убить кого-то из друзей. Дело значительно упрощается.

Обычные слова прозвучали так же мрачно, как в тусклом солнечном свете выглядело пустое, покинутое всеми поле для гольфа.

— Самый легкий способ — подойти к другу и в шутку ткнуть в него пистолетом. Он улыбается — ведь это похоже на мальчишечью игру. И пока он улыбается, вы в него стреляете.

— Думаете, именно так все и произошло? — спросил я.

— Очень похоже. Именно поэтому я исключаю Уильяма. Представьте, что Роджер видит, как тот наставляет на него пистолет. Он прекрасно знает, что Уильям его ненавидит. Думаете, стал бы Роджер мило улыбаться, увидев своего недоброжелателя с пистолетом?

Я представил суровое, жесткое лицо Уильяма, словно отлитое из металла.

— Думаю, все произошло примерно так человек, которого Роджер считал другом, спустился в кокпит, держа в руке пистолет и отпуская шуточки. Мне кажется, шутка имела отношение к какой-то записи Роджера в судовом журнале. Убийца прочел одно из язвительных замечаний Роджера и, словно играя, наставил на него пистолет. Роджер засмеялся — он смеялся по малейшему поводу. Потом убийца весело объявил: «Я убью тебя, Роджер». Полагаю, Роджер снова засмеялся. Тогда этот человек — не важно кто — спросил: «Если я хочу выстрелить тебе в сердце, куда нужно приставить пистолет?» Разумеется, он не был врачом и не мог точно определить, где находится сердце. Роджер улыбнулся и приставил дуло к своему сердцу, включившись в игру. Затем этот человек — не важно кто — застрелил Роджера и выкинул пистолет и судовой журнал за борт. Планируя убийство, Йен, позаботьтесь о том, чтобы ваш друг был врачом. Это облегчит дело. Он покажет вам, куда стрелять.

— Будучи врачом, Уильям знал, куда стрелять; Роджеру не пришлось бы помогать ему, — задумчиво произнес я.

— И он не стал бы улыбаться, — продолжил Финбоу. — Все это не выглядело бы шуткой, не притворись убийца — не важно кто, — что не знает, где находится сердце. Но главное — Роджер никак не мог улыбаться при виде Уильяма с пистолетом в руке. Насчет других не знаю, а уж Уильям в такой ситуации точно не вызвал бы у него улыбки.

Мы встали и направились к выходу. Оглянувшись, я с тоской окинул взглядом стадион, пустой и холодный. Я понимал, что мне уже никогда не забыть произнесенные здесь слова и нарисованную Финбоу картину убийства, замаскированного под дружескую шутку. Сомневаюсь, что мне теперь захочется вернуться в «Лордз».

Финбоу отвез меня в свою квартиру на Портленд-Плейс, и после заброшенности и холода крикетного стадиона я с удовольствием расслабился в теплой комнате, где колеблющееся пламя камина отбрасывало красные блики на темные стены. Опустившись в глубокое кресло, я прихлебывал лучший в мире чай и восхищался утонченным вкусом Финбоу, отпечаток которого носили все его вещи.

— Финбоу, я не встречал людей, которые жили бы с таким вкусом, с каким живете вы, — сказал я.

— Жить со вкусом — это утешение за то, что не живешь совсем. — Финбоу улыбался, но мне показалось, что он говорит серьезно. Однако он не любил много говорить о себе, потому и сменил тему: — Послушайте, Йен, расследование вашего убийства продвигается медленнее, чем хотелось бы. Теперь я точно знаю, что Уильям и Филипп этого не делали, но понятия не имею, кто убийца.

Эти слова возродили мои страхи. Волей-неволей я вспомнил, что число подозреваемых неизбежно будет уменьшаться, пока не останется один. И меня страшил момент, когда Финбоу сделает последний шаг. Скорее для того, чтобы отвлечься, чем из искреннего любопытства, я сказал:

— Вы еще не объяснили, почему Филипп не мог быть убийцей.

Он улыбнулся:

— Ну, вы должны были сами догадаться. На самом деле все очень просто.

— Не сомневаюсь. Но я человек еще более простой.

— Взглянув на временную диаграмму, вы поймете, что Филипп вышел из каюты непосредственно перед вами и Эвис, и поэтому никак не мог совершить убийство: на часах было девять двадцать четыре. Таким образом, убить Роджера он мог лишь до своего первого появления в каюте. Вы очень подробно описали, как Филипп вошел, обнял Тоню… и что его волосы были аккуратно причесаны. Посмотрите на его волосы — они рассыпаются при малейшем прикосновении. Я просил вас вспомнить, как Тоня гладит их — через секунду прически уже как не бывало. Волосы такие тонкие и мягкие, что Филипп причесывает их сразу после того, как встает с постели, еще до умывания, иначе их не приведешь в порядок. Значит, если он поднимался на палубу — а ветер в то утро был довольно сильный, — чтобы застрелить Роджера, мог ли он спуститься к вам аккуратно причесанным?

Я попытался найти изъян в его рассуждениях.

— Филипп мог заскочить в каюту после убийства.

— Мы прекрасно знаем, что он этого не делал. С девяти до пяти минут десятого Уильям пытался поднять Филиппа, чтобы пройти к ванне, и все это время слышал его голос. Уильям вошел через две минуты после того, как каюту покинул Филипп, который больше не возвращался. Потом Уильям вернулся к себе и застал там Филиппа. Остаются две минуты, о которых мы ничего не знаем.

— Вполне достаточно, — заметил я, — чтобы застрелить человека.

— Но недостаточно, — возразил Финбоу, — чтобы застрелить человека, а затем без зеркала и расчески привести в порядок очень тонкие и мягкие волосы. Без расчески у него ничего бы не вышло.

— Боюсь, вы правы, — признал я.

— Боитесь? — переспросил Финбоу. — Вы были бы рады, окажись Филипп виновным? По-моему, он довольно ветреный, но очень милый молодой человек.

— Разумеется, я не хочу, чтобы Филипп оказался убийцей. Как и любой из пятерых. Но к сожалению, это один из них. — Я подумал, что Финбоу должен чувствовать мою тревогу, которую я не мог выразить словами. Он хорошо знал меня и, наверное, понял безмолвную мольбу, которая звучала у меня в голове: «Только не Эвис! Кто угодно, только не Эвис!»

Финбоу продолжил мою мысль:

— Тем не менее вы предпочитаете, чтобы убийцей оказался Филипп, а не один из двух оставшихся в списке подозреваемых, — заключил он и сменил тему: — Вы сомневались насчет отпечатков пальцев на румпеле, правда, Йен?

Я обрадовался возможности обсудить что-то конкретное.

— Мне по-прежнему кажется странным, что там обнаружились отпечатки одного Уильяма.

— Самое главное — отсутствие отпечатков Роджера, — ответил Финбоу. — Причина может быть только одна: румпель протерли после того, как к нему последний раз прикасался Роджер. Если убийца не дурак, он стер и свои отпечатки.

Я медленно кивнул.

— Понимаете, Йен, — продолжал Финбоу. — Это исключает версию, что Уильям торопился выбежать на палубу на ваш зов, чтобы взяться за румпель и естественным образом оставить на нем отпечатки пальцев. Если все произошло именно так и Уильям намеренно оставил свои отпечатки, дабы объяснить их присутствие тем, что управлял яхтой после убийства Роджера, то на румпеле остались бы отпечатки пальцев и самого Роджера. В действительности же убийца стер с румпеля все отпечатки, прежде чем спуститься вниз, а отпечатки Уильяма появились естественным образом.

Абсолютно логично.

— Да, все достаточно просто, — сказал я. — Как вы не заметили этого раньше?

— Должен был заметить, — задумчиво произнес Финбоу. — Но мне кажется, в таком сложном деле вполне простительно упустить ту или иную деталь, причем не очень существенную. Никто не станет спорить, что в поведении Уильяма, быстро откликнувшегося на ваш зов и взявшего на себя управление яхтой, нет ничего подозрительного. Как я уже говорил, это в его стиле, и искать тайные мотивы тут нет смысла.

— Полностью согласен. Но зачем он вернулся к себе, когда остальные направились прямиком в большую каюту?

— На то была очень веская причина. — Финбоу хитро улыбнулся.

— Какая же?

— Надеть рубашку, — ответил он.

— И все?

— Все. Уильям выскочил на палубу полуголым и хотел одеться, прежде чем вернуться в каюту. Какое-то время я задавал себе вопрос, почему он вышел на палубу без рубашки; создавалось впечатление, что он поступил так намеренно, дабы иметь предлог зайти в каюту на обратном пути. Это выглядело подозрительно, но дело в том, что ему абсолютно незачем было возвращаться к себе — разве что надеть рубашку. Он не мог умыться, поскольку там нет умывальника; он не мог ничего спрятать — в противном случае Биррел нашел бы этот предмет. Пришлось отбросить эту версию. Так обидно: придумываешь хитроумную схему, чтобы объяснить чье-то поведение, а она оказывается неверной. Боюсь, истина такова: Уильям выбежал на палубу без рубашки просто потому, что еще не успел надеть ее, когда услышал ваш голос, а в каюту вернулся по вполне прозаической причине — одеться.

Я засмеялся, но Финбоу лишь слабо улыбнулся в ответ.

— Все это очень легко, — продолжил он. — Однако остается одна проблема, разрешить которую мне долго не удавалось. А именно: почему Уильям был без рубашки, когда услышал, как вы зовете его?

— Мне она не кажется достаточно серьезной, — заметил я.

— Естественно, — согласился Финбоу. — Но если бы я не смог найти объяснения, то подумал бы, что за этим должно что-то скрываться. Подозреваю, объяснение покажется вам натянутым, но это единственное объяснение, в котором есть какой-то смысл.

— Ерунда, Финбоу, — запротестовал я. — Полная ерунда. Человек просто может снять рубашку, и для этого не обязательно выдумывать сложные причины. Все мы время от времени снимаем рубашки.

— Совершенно верно, — любезно согласился Финбоу. — А также надеваем. Странность заключается в том, что Уильям не надел ее. Вспомните, как все было. Уильям вернулся в каюту, когда вы слушали радио; он умылся, и ему оставалось лишь снять пижаму и надеть обычную одежду. Маловероятно, что на любой стадии процесса переодевания он оставался в одних брюках.

Я задумался, пытаясь восстановить в памяти, что делал в то утро на яхте. Вернулся в свою каюту после умывания — в пижаме, как и Уильям. Подробности переодевания вспомнить не получалось, однако после некоторых размышлений я понял, что скорее всего сначала снял пижамную куртку и надел рубашку. Похоже, в доводах Финбоу все-таки есть смысл.

— Возможно, это несколько необычно. Но последовательность одевания у разных людей может отличаться. И как вы это объясните? — спросил я.

— Причина в том, — с довольной улыбкой ответил Финбоу, — что Уильям учился в средней школе Бирмингема.

— Абсурд, — вырвалось у меня.

— Вы сами мне об этом рассказывали, — вежливо заметил он.

— Совершенно верно, Уильям учился в средней школе, — с раздражением сказал я. — Кажется, в Бирмингеме. Но какое это имеет отношение к делу?

— Самое непосредственное, — сказал Финбоу. Он откинулся в кресле и длинным пальцем постучал по кончику сигареты. — Йен, вы, должно быть, слышали от своих глупых друзей заявления, что Уильям не джентльмен. Как они могли прийти к такому выводу, не зная его прошлого?

— Исключительно по внешним признакам, — ответил я, но Финбоу тут же продемонстрировал всю нелепость моего утверждения.

— Само понятие «джентльменство» относится к внешним признакам, так что ваше замечание вряд ли можно считать глубоким, — возразил он. — Вопрос в том, по каким признакам?

— Возможно, акцент, — предположил я. — Или манеры… и все такое прочее.

— Слишком неопределенно, — возразил Финбоу. — Обычно подобные критерии отсеивают людей, которые не являются джентльменами, но не годятся для тех, кого ваши глупые друзья исключили бы из этого круга, зная их прошлое. Возьмем, к примеру, акцент: любой человек с приличным слухом может освоить литературный английский — точно так же как выучить иностранный язык. Даже уроженец Ланкашира способен научиться говорить на цивилизованном языке. И его не отличишь от вас или Филиппа. Приложив кое-какие усилия, он добьется произношения, приемлемого в любых кругах. Скорее всего ему никогда не овладеть забавным блеянием, характерным для маленьких частных школ, но это особый дар судьбы вроде шпагоглотания — что на самом деле очень похоже.

Я разделяю неприязнь Финбоу к молодым людям, изо рта которых вылетает блеяние. Мы рассмеялись, и Финбоу продолжил:

— Нет, акцент не подходит, манеры — тоже. Я встречал по меньшей мере двух жиголо из глубинки, которые дадут сто очков вперед любому выпускнику Винчестерского колледжа. Готов снять шляпу перед тем, кто отличит их от молодых людей, собирающихся поступить на дипломатическую службу. Нет, Йен, ваши глупые друзья не могли судить по этим внешним признакам.

— Тогда как же они догадались?

— А они и не догадались, — сказал Финбоу. — Им приходится воспринимать людей как равных, основываясь на всех этих признаках «джентльменства», но когда выясняется, что человек родом из Нанитона, они в традициях старых берклианцев говорят друг другу, что всегда знали, мол, он не «настоящий джентльмен».

— Думаю, вы правы. Но какая связь между джентльменом и рубашкой Уильяма?

— Все просто, — улыбнулся Финбоу. — Ваши глупые друзья на это не способны, но мы, проявив некоторую изобретательность, можем придумать тесты, которые позволят отделить агнцев от козлищ. Агнцами мы назовем старых берклианцев и подобных им, а козлищами будут все остальные граждане нашей демократической страны.

Вероятно, мне следует упомянуть, что Финбоу всегда с некоторым скепсисом относился к английским государственным институтам. Он был сторонником своеобразного агностицизма в отношении политического и общественного устройства — позиция, которую я часто встречал среди государственных служащих. Однажды Финбоу сформулировал свои взгляды так: «Старинные английские традиции — их просто не существует! Традиции все, как правило, новые, крайне редко английские, и кроме того, мы очень часто меняем их, преследуя эгоистические цели. Единственное, что о них можно сказать, — они невыразимо смешны».

— Позвольте продемонстрировать вам, — продолжал Финбоу, — одно из реальных различий между агнцами и козлищами. Любое различие, разумеется, должно основываться на привычках, сформировавшихся в юности. Одна из таких привычек — физические упражнения, выполнение которых превратилось в своего рода религиозный обряд. Столкнувшись с человеком, который делает зарядку по утрам, вы можете смело отнести его к агнцам. Любой, кто регулярно делает зарядку и гордо говорит об этом как о моральном долге, вне всякого сомнения, является агнцем — просто потому, что в детстве его приучили относиться к физическим упражнениям как к моральному долгу. У козлищ ничего этого нет; если они и занимаются спортом, то лишь ради удовольствия, а не потому, что должны, и их не мучает совесть, если они пропустят месяц или два.

— В таком случае козлища, как вы их называете, должны отличаться худшим здоровьем по сравнению с агнцами, — предположил я. — Должен признаться, после окончания школы я старался ежедневно играть как минимум одну партию в сквош.

Финбоу улыбнулся:

— Связь между физическими упражнениями и здоровьем больше похожа на благочестивое пожелание, чем на реальный факт. Как бы то ни было, физические упражнения составляют одно из различий между агнцами и козлищами. Существуют и другие; к поведению Уильяма имеет отношение то, как раздеваются толпы агнцев и козлищ. Дело в том, что большинство агнцев в детстве живут вместе и — отчасти благодаря силе общественного мнения, отчасти благодаря наставлениям учителей (которые почему-то считают, что это укрепляет нравственность) — привыкли раздеваться догола в присутствии друг друга. Это неоспоримый факт — например, в школе никому из нас не приходило в голову надевать купальный костюм, когда мы собирались поплавать.

Не понимая, куда он клонит, я тем не менее кивнул.

— У козлищ все иначе. Они живут дома, где все телесное считается более интимным. У них нет привычки раздеваться догола. Во время моего последнего посещения Англии я заходил в среднюю школу Бенсона и оказался в раздевалке футбольной команды. Такое впечатление, что я наблюдал за киноактрисами: эти мальчишки проявляли удивительную изобретательность, чтобы не оказаться полностью одетыми или полностью раздетыми. В этом отношении агнцы абсолютно не похожи на козлищ, Йен: так отличаются люди, живущие большими группами, от тех, кто пытается оградить личную жизнь от посторонних.

— Но… — с сомнением протянул я, — не противоречите ли вы сами себе? Тогда Уильям должен был снять пижаму, прежде чем надеть брюки.

— Совершенно верно. Странность поведения Уильяма состоит в том, что он разделся догола без всякой необходимости.

— Вот! — торжествующе воскликнул я. — Все ваши теории неверны. Если исходить из ваших представлений об агнцах и козлищах, он должен был поступить как раз наоборот.

Финбоу передвинулся в угол кресла и самодовольно улыбнулся:

— Мои рассуждения гораздо тоньше. Вспомните, что за человек Уильям: пробивной и очень умный. Несомненно, он осознает разницу между своими привычками и образом жизни, который ему теперь придется вести, должен осознавать. Это понимают все умные люди, и большинство пытаются соответствовать окружению. Уильям изучил эти отличия гораздо лучше меня и пытается вести себя так, чтобы не выделяться среди тех, кто его окружает. Обычно это у него получается, но иногда он может переусердствовать. Уильям поборол свою привычку не раздеваться на публике до такой степени, что теперь всегда раздевается на публике. Вот вам и объяснение брюк Уильяма: честолюбивый молодой человек пытается скрыть свое социальное происхождение.

Я был возмущен. Мне часто приходилось сталкиваться с фантастической способностью Финбоу доказывать свою правоту, даже когда его рассуждения, казалось бы, противоречили здравому смыслу; более того, большинство выводов относительно убийства Роджера и связанных с ним мотивов впоследствии оказались верными. Тем не менее я так и не согласился с абсурдными зигзагами его логики относительно брюк Уильяма. Я до сих пор предпочитаю думать — и уверен в своей правоте, — что наряд Уильяма в то утро — чистая случайность. Теория Финбоу показалась мне образцом того, как умный человек становится жертвой своей изобретательности, и я не изменил своего мнения.

— Это смешно, — энергично запротестовал я. — Никогда еще не слышал от вас подобной нелепицы.

— Тем не менее последние полчаса доставили мне огромное удовольствие, — ответил Финбоу. — Больше всего мне нравится разговор, в котором собеседник молчит. Кроме того, я просто тянул время. Хотелось избавить вас от тревожных мыслей, а сделать это можно было только одним способом. Заведи я разговор о чем-то, совсем не связанном с убийством, вы все время думали бы, что я скрываю от вас какие-то ужасные подозрения. — Он хитро взглянул на меня: — Ведь так?

Пришлось признать его правоту. Потом я спросил:

— Но как вы узнали, что я волнуюсь?

— Мой дорогой Йен, — сказал Финбоу, — вы величайший эксперт по части выбора галстуков, но очень плохой актер. Увидев ваше несчастное лицо после слов о невиновности Уильяма и Филиппа, я посчитал возможным предположить, что вы очень волнуетесь из-за убийства. Или эта логическая цепочка тоже кажется вам фантастичной?

Обедать мы отправились в мой клуб, и Финбоу настоял на неспешной и продолжительной трапезе. За супом он объяснил;

— Очень важно, чтобы наши друзья не догадались, что я пытаюсь вычислить убийцу. Некоторые могут что-то подозревать, но я льщу себя надеждой, что достаточно хорошо разыгрываю вашего друга, который приехал просто для того, чтобы поддержать вас в критический момент. Если мы поспешим в Норфолк, словно я боюсь пропустить какие-то слова или поступки, подозрения только усилятся. А поскольку я не желаю что-то пропустить, мы должны сидеть здесь словно два пожилых джентльмена, получающих удовольствие от вечера в городе.

Я очень хотел вернуться как можно скорее, однако понимал, что никто не должен догадаться о деятельности Финбоу.

— Мне безразлично, когда именно я умру, чего не скажешь об обстоятельствах. Глупо встретить смерть в бунгало на Норфолкских озерах и быть найденным Алоизом Биррелом и миссис Тафтс. Даже ваша смерть, Йен, вряд ли поможет расследованию: я получу еще несколько фактов, которые скорее всего еще больше запугают ситуацию. В общем, я не вижу веских причин для вашего убийства. — Он вдруг отбросил шутливый тон. — Запомните: тот, кто убил Роджера, очень умен и доведен до отчаяния. Кто бы он ни был, еще одна смерть будет для него просто очередным эпизодом.

В полночь Финбоу уже вез меня на своей машине через северные пригороды. Вскоре дома остались позади, и я приготовился к путешествию в Норидж. Фары освещали пустую прямую дорогу, и я поддался иллюзии скорости и приятного одиночества, которая так привлекает меня в ночных поездках. Мой покой нарушил Финбоу.

— Завтра к этому времени я должен знать, кто убийца.

— Что вы собираетесь предпринять? — с беспокойством спросил я.

— Всего лишь получить полное представление обо всех молодых людях. Это не очень сложно. Я уже составил портрет Уильяма и теперь, как мне кажется, понимаю его. И Филиппа тоже — уверен, что могу предсказать все его слова и поступки. Их мы исключили. Следующий шаг — понять троих оставшихся. И тогда все странности найдут свое объяснение. А они есть — странные факты. Например, мне непонятно, почему вчера вечером Эвис требовала зажечь камин. Хотя скоро мы все узнаем. В этом убийстве есть одно преимущество: преступление могли совершить только пять человек. Так что каким бы тупым я ни был, метод исключения поможет мне докопаться до истины. Вот в чем прелесть работы с ограниченным кругом людей. Все равно что расследовать преступление на пустынном острове с шестью обитателями.

В половине третьего мы добрались до Поттер-Хейгема. Оставили машину в деревне и пошли по тропинке к бунгало. На реку опустился густой туман, отчего наши пальто сразу же отсырели, однако влажная пелена висела достаточно низко и на небе были видны звезды. Мне не терпелось вновь оказаться внутри бунгало, убедиться, что ничего не случилось и все живы и здоровы.

Дойдя до поворота тропинки, мы увидели сначала крышу, а затем и все бунгало, наполовину скрытое в тумане. Окна не светились, и дом выглядел мрачным и пустым.

— Все спят, — шепнул Финбоу. — Не шумите.

Неслышно ступая, мы преодолели последние несколько ярдов, и я осторожно отпер дверь. Маленькая прихожая тонула во тьме.

— Идите в столовую, — тихо сказал Финбоу. — Там на полке должна быть свеча.

Я открыл дверь справа от прихожей, на ощупь нашел свечу и зажег. Я не отрывал взгляда от пламени, пока оно не разгорелось, а затем повернулся — и похолодел.

В углу комнаты, съежившись, сидела Эвис и со страхом смотрела на меня.

Глава 10 Ночное испытание

— Йен! — жалобно вскрикнула она и медленно двинулась ко мне.

Под широкой пижамой мелькнули босые ноги, но мой взгляд был прикован к напряженному и жалкому лицу девушки.

— Мы только что вернулись, — растерянно пробормотал я.

Услышав наши тихие голоса, Финбоу вошел в комнату. Поставив свечу на стол, я с грустью наблюдал, как Эвис пытается изобразить безразличную улыбку.

— Привет, — сказала она. — Мне ужасно хотелось пить; пришлось встать и идти за водой.

— Понятно, — учтиво ответил Финбоу. — Боюсь, как бы вы не простудились. Вчера вы замерзли, а сегодня вас мучает жажда посреди ночи. Вы должны беречь себя.

— Да, конечно. — Эвис смущенно посмотрела на него. — Постараюсь.

— Хорошо, — сказал Финбоу. — Давайте пойдем в гостиную — не нужно вам стоять тут босиком.

Я принес свечу и поставил на карточный столик. Эвис завернулась в плед и устроилась на диване, подобрав под себя ноги. Финбоу сел рядом с ней и закурил — с непринужденностью актера в современной комедии. Придвинув кресло к свету, я с болью отметил, что на лице Эвис лежит печать неимоверной усталости — казалось, силы девушки на исходе. Если Финбоу хочет ей что-то сказать, ему лучше поторопиться, подумал я и расстроенным тоном предложил:

— Может, лучше всем пойти спать? Уверен, что Эвис устала. У нас тоже был долгий день, Финбоу.

— О, спать еще рано. — Он мило улыбнулся. — В такое время всем обычно хочется поговорить. Дневная беседа — это обязанность, а в два часа ночи — необходимость и удовольствие.

— Вы очень добросовестно выполняете свои дневные обязанности, мистер Финбоу, — с дрожью в голосе рассмеялась Эвис.

Услышав это насмешливое замечание, я посмотрел в бледное, несчастное лицо Эвис и восхитился мужеством девушки. Ее что-то угнетало, но я не мог понять что: своим поведением она навлекала на себя подозрения, и даже я, со всей своей доброжелательностью, не мог поверить в ее версию о жажде. Тем не менее Эвис невозмутимо пикировалась с Финбоу, словно он заглянул к ней домой на чашку чаю.

— Знали бы вы, сколько усилий мне нужно приложить, чтобы произнести хоть слово… — ответил он.

— Наверное, вы очень суровый молчаливый человек!

— А я с первой минуты нашего знакомства разглядел в вас исполненную сочувствия душу.

С пылающими щеками я ждал намека на то, какую роль играет Эвис. А слышал лишь не имеющие отношения к делу дерзости. Я смотрел на сидящую на диване Эвис: стройное тело закутано в плед, губы капризно скривились в ответ на небрежную реплику Финбоу. К моему удивлению, разговор не заканчивался, а попытка разгадать намерения Финбоу лишь усиливала мое раздражение и сонливость. Я смутно осознавал, что мой друг искусно ведет беседу, но мне казалось абсолютно невероятным, что он просто воспользовался случаем, чтобы развлечь нас. Я понимал, что у него есть определенная цель, но меня коробил приятный, хорошо поставленный голос, рассуждавший о драматическом искусстве. Каким-то образом ему удалось переключить внимание с нашей поездки в Лондон на театр. Эвис призналась, что ничего не может с собой поделать — ей нравятся разного рода сентиментальные пьесы.

Финбоу улыбнулся:

— Одна из трагедий в нашей жизни как раз и состоит в том, что нам нравятся именно те вещи, за пристрастие к которым мы себя презираем. То же самое относится к любви: в большинстве случаев мы уверены, что любимый человек глуп, скучен или жалок — возможно, все вместе, — но тем не менее любим его. Вся театральная критика представляет собой битву между тем, что одобряют ваши чувства, и тем, что воспитанный у вас вкус считает нелепым. Обычно побеждают чувства — не только у недалеких людей, но также у эстетов. Боясь показаться еретиком, я все же предположу, что восхищаться «Гамлетом» также недостойно, как «Питером Пэном». Лично я не вижу особой разницы между ними.

Я надеялся, что Финбоу не станет пускаться в объяснения. Мне уже приходилось слышать его аргументы в Гонконге, и я вспомнил извилистый путь, который привел его к таким литературным воззрениям.

Но мне слишком хотелось спать, и я не стал вступать в полемику, а кроме того, по-прежнему не понимал, куда он клонит. Эвис попыталась возразить, но Финбоу продолжал:

— Все мы одинаковы. Не лучше других. На протяжении последних двадцати лет я в свободное время посещал театр. И точно знаю, какие пьесы меня восхищают. На мой взгляд, ни одна пьеса в мире не может сравниться с «Вишневым садом». А знаете, о каком спектакле у меня остались самые яркие воспоминания? «Дама с камелиями». Разумеется, это одна из худших пьес, которые были когда-либо написаны. Тем не менее она подействовала на меня сильнее всех остальных. Я видел Дьюз в роли Маргариты. Это было очень давно, в Риме. Я даже не считаю ее великой актрисой — хотя в каком-то смысле ее вполне можно назвать великой — и уверен, что ее манера игры фальшива. Но мне никогда в жизни не доводилось испытывать такого наслаждения. В театре я был с возлюбленной — в этом все дело.

Я заметил, как приподнялись полуприкрытые веки Эвис. Последняя фраза привлекла ее внимание.

— Думаю, это все меняет, — тихо произнесла она.

— Конечно, — согласился Финбоу. — Влюбленный наслаждается хорошей пьесой, потому что она хороша, а плохой — потому что плоха.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эвис. Взгляд ее больших глаз теперь был прикован к Финбоу. — Наверное, что влюбленному все равно, куда идти и чем заниматься. Можно вместе обсудить пьесу и при желании высмеять ее, если она плоха. О, как бы мне хотелось влюбиться! Мужчины приглашали меня в театр с тех пор, как мне исполнилось семнадцать, но среди них не было ни одного, присутствие которого усилило бы впечатление от спектакля. Будь я влюблена, попросила бы любимого повести меня на галерку, и мы получали бы еще большее удовольствие, чем в партере.

— Сомневаюсь, — сказал Финбоу. — Глубоко сомневаюсь.

Эвис выпрямилась; в голосе слышалось волнение.

— Тогда я пожелала бы ложу на самой глупой пьесе в городе… О, это была бы настоящая жизнь, а не жалкое существование, которое я теперь влачу. Я еще не встречала мужчину, которому могла бы рассказать, что на самом деле чувствую. Никого, кто был бы мне по-настоящему интересен. Роджер часто приглашал меня в театр. Лучше уж не ходить туда совсем.

— Смотреть пьесу с тем, кто не способен ее оценить, — это раздражает, — посочувствовал Финбоу.

— Раздражает? Это было омерзительно! — Эвис подалась вперед, и пряди темных волос упали ей на лоб. — Мужчины не понимают, какой скучной может быть жизнь. Я привыкла ждать и ждать, пока что-нибудь не случится. Я ничего не умею, потому что ничему не училась. Я такая же бесполезная, как юная леди Викторианской эпохи, только не столь невежественна. Единственное, что может произойти в моей жизни, — любовь. Больше мне не на что надеяться. Но этого не случилось, — ее голос сорвался, — и я не думаю, что уже случится. Кристофер — лучший из них; он мне очень нравится, и я надеюсь когда-нибудь полюбить его…

— Сердцу не прикажешь, — заметил Финбоу.

Эвис хотела что-то ответить, но из глубины дома вдруг послышался голос.

— Я этого не позволю! — воскликнула миссис Тафтс.

По лицу Финбоу пробежала тень недовольства, которая тут же исчезла, как только он повернулся к экономке:

— Присаживайтесь, миссис Тафтс.

— Я этого не могу позволить, не собираюсь позволять и не позволю! — заявила миссис Тафтс. На ней было черное пальто поверх ночной рубашки, наполовину скрывавшей красные фланелевые тапочки; волосы, накрученные на многочисленные бигуди, делали ее лицо еще более грозным. — Не позволю! Подумать только — проснуться посреди ночи и обнаружить молодую женщину в одной комнате с двумя мужчинами, годящимися ей в отцы. Позор! Мне стыдно за вас, мистер Финбоу. Вот уж не думала, что вы на такое способны. А что касается вас, — яростным взглядом она пригвоздила меня к креслу, — именно этого я и ждала, как только вас увидела. — Ее речь все убыстрялась. — Вы утратили представления о добре и зле — все. Старые люди вроде вас… называющие себя джентльменами, я полагаю… и подобные молодые женщины… думаю, она называет себя леди… а ведете себя так, как не осмелились бы дикие звери. Джентльмен только тогда джентльмен, когда ведет себя по-джентльменски.

Она умолкла, чтобы перевести дух.

— Вам не кажется, миссис Тафтс, — вмешался Финбоу, — что вам лучше вернуться в постель?

Но остановить экономку уже было невозможно. Вероятно, она заметила, что под пледом у Эвис только пижама.

— Как вы посмели сидеть здесь в этой неприличной одежде? Уважающая себя женщина не наденет такое в постель, не испытывая стыда. Вы посмели показаться в таком виде перед мужчинами. — Она вновь указала на меня — похоже, я стал для нее олицетворением греха, хотя сам не видел для этого никаких оснований. — В штанах и без чулок. — Миссис Тафтс тряслась от гнева. — Я принесу халат и тапочки из вашей комнаты, девушка, и буду ждать, пока вы переоденетесь, чтобы вы могли в достойном виде пойти к себе в комнату и лечь спать. И не уйду, пока в этом доме не восстановятся приличия.

— В нашу комнату нельзя. Вы разбудите мисс Гилмор, — сказала Эвис, кусая губу — я не мог понять, то ли от раздражения, то ли пыталась сдержать смех. Мне показалось, что от раздражения, поскольку все мы были оскорблены сильнее, чем были готовы признаться.

— Даже если я разбужу всех в этом доме, вы наденете халат, прежде чем пройдете перед мужчинами, — заявила миссис Тафтс и решительно направилась к двери в спальню Эвис.

— Просто удивительно, — с усмешкой заметил Финбоу, — до какой степени речь миссис Тафтс похожа на Книгу общей молитвы[16]. Чрезвычайно достойная книга.

Его прервал крик миссис Тафтс:

— Где другая молодая женщина?! Что происходит в этом доме?

Мы с Финбоу бросились к двери и заглянули внутрь. Экономка зажгла одну из свечей на туалетном столике и застыла, потеряв дар речи и глядя на две пустые смятые постели. Эвис проскользнула в комнату вслед за нами, надела халат и тапочки.

— Ее здесь нет, — сказала она.

— Я хочу знать, — вновь обрела способность говорить миссис Тафтс, — что, ради всего святого, происходит сегодня ночью в доме. Эта рыжеволосая девица сбежала… или занимается чем-то еще более бесстыдным? — Маленькая толстая женщина замерла, выпятив нижнюю губу и с осуждением глядя в лицо Финбоу.

— Пожалуй, — тихо произнесла Эвис, — далеко ей не убежать. Она не одета. Все вещи здесь.

— Я найду ее, если она в доме, — пробормотала экономка. — А если нет, пусть остается на улице всю ночь. В доме две двери, и я позабочусь, чтобы обе они были заперты.

Она закрыла застекленные двери гостиной и задвинула засов в коридоре.

— В кухне ее нет, — сказала миссис Тафтс. — Я подумала, что шум доносится оттуда, когда вы меня разбудили своей возней. Я заглядывала — ее там нет. Посмотрим в спальнях. Мистер Финбоу, постучите к этому молодому человеку.

Финбоу выслушал тираду экономки с абсолютным спокойствием, потом громко постучал в дверь Филиппа. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, затем вошел и зажег спичку. Скомканная постель Филиппа была пуста.

— Та-ак, — пробормотал Финбоу.

В комнату вошла миссис Тафтс со свечой в руке, а вслед за ней мы с Эвис. Должно быть, мы выглядели смешно: четыре человека, растерянно уставившихся на пустую постель. Высокий и тщательно одетый Финбоу с благожелательной улыбкой на губах; переполненная праведным гневом экономка в пальто и ночной рубашке; элегантная, закутанная в китайский халат Эвис, бледная и усталая, но с блестящими от возбуждения глазами, и я сам, благопристойный и прилично одетый — для всех, кроме миссис Тафтс.

— Они вместе, и одному Богу известно, что могло произойти! Одному Богу известно! — выкрикнула экономка. — Если их нет в другой комнате, в дом они сегодня не вернутся.

Я было запротестовал, но Финбоу остановил меня.

— Совершенно справедливо, миссис Тафтс. Оставьте их на улице, если они действительно там.

Мы вернулись в гостиную, и Финбоу постучал в дверь спальни Уильяма и Кристофера. Через некоторое время изнутри донеслось невнятное бормотание, и Финбоу просунул голову внутрь.

— У вас, случайно, нет Филиппа и Тони?

— Конечно, нет. — Голос Уильяма был хриплым и сонным. — Какого дьявола им тут делать?

— Не вижу никаких причин для этого, — ответил Финбоу.

— Зачем они вам?

Уильям постепенно просыпался и становился все более раздраженным.

— Лично мне они не нужны, — сказал Финбоу. — Это все миссис Тафтс.

— Лучше бы она утопилась… Так ей и передайте, — буркнул Уильям. — Спокойной ночи.

Финбоу закрыл дверь и повернулся к миссис Тафтс, возмущенной репликами Уильяма. Не дав ей опомниться, он сказал:

— Вот и все, миссис Тафтс. Наверное, их нет в доме. Утром вернутся. Я хочу, чтобы вы пообещали не упоминать об этом при встрече с ними.

— Не буду я ничего обещать, — возмутилась экономка.

— В таком случае вы поставите сержанта Биррела в трудное положение, — проворчал Финбоу.

— О! — недовольно сказала миссис Тафтс. — Я, конечно, погрешу против совести, но буду молчать, пока не повидаюсь с сержантом Биррелом.

— Хорошо, — ответил Финбоу. — А теперь мы все пойдем спать.

Через несколько минут я уже наблюдал, как он отстегивает воротник.

— Мы можем поговорить? — спросил я.

— Да, — кивнул Финбоу. — Я проверил комнату перед отъездом в Лондон. Это единственное помещение в бунгало, где можно разговаривать, не опасаясь, что тебя услышат. Тут нет тонких перегородок.

— Значит, во вчерашней прогулке по реке не было никакой необходимости, — проворчал я.

— Точно, — усмехнулся Финбоу. — Но тогда я об этом не знал; кроме того, мы оба насладились атмосферой таинственности.

— Да уж, — фыркнул я.

— Любопытнейшая ночь, — задумчиво произнес Финбоу. — Определенно — любопытнейшая ночь.

— Любопытнейшая? — возмутился я. Мне хотелось спать, но я все рано не успокоился бы, не узнав цель его разговора с Эвис. — Зачем было так долго беседовать с ней? Разве вы не заметили, как она устала?

— Я разговаривал с ней именно потому, что видел, как она устала, — ответил Финбоу.

— Это нечестно — развлекаться, не давая ей спать.

— Мой дорогой Йен, — мягко возразил Финбоу, — такие развлечения не в моем стиле. Я беседовал с Эвис лишь для того, чтобы лучше узнать ее, — совершенно очевидно, что сделать это гораздо легче, когда она устала. Понимаете, на большинство людей сильная усталость действует так же, как алкоголь, — развязывает язык. Не очень известный факт, однако способный принести пользу тому, кто стремится понять, как устроен человеческий мозг. После нескольких коктейлей люди становятся болтливыми, потому что перестают себя контролировать, и в этом смысле предрассветные часы похожи на коктейли. Вспомните о признаниях, выслушанных при лунном свете. Вспомните, в чем сами признавались после полуночи! Вспомните, как вам было стыдно на следующее утро, когда вы снова обретали способность критически мыслить!

Он умолк на секунду, затем продолжил:

— Немного странно, что люди редко обращают внимание на циклические изменения сознания в течение суток. Полагаю, причина заключается в следующем: они до такой степени не осознают свой мыслительный процесс, что просто не замечают разницы. Я знаю одного писателя — он единственный из моих знакомых действительно извлекает пользу из этого цикла, — который всегда сочиняет поздно ночью, когда становится активным подсознание, а наутро правит текст, используя проснувшуюся способность критически мыслить. По его словам, так работа продвигается в три раза быстрее. Тем не менее он очень плохой писатель.

Тут мое терпение истощилось.

— Ради всего святого, друг мой, перестаньте рассуждать на общие темы и объясните, зачем вы беседовали с Эвис. И что вам удалось выяснить. Разве вы не видите: я сгораю от любопытства. И что она искала, когда мы случайно наткнулись на нее? Что все это значит?

— Простите, Йен, — сказал Финбоу, присаживаясь на кровать напротив меня. — Я понимаю ваше волнение. Можете успокоиться на пару дней. Мне все еще неизвестно, кто убийца. И я не знаю, что делала Эвис, когда мы вернулись. Полагаю, хотела что-то сжечь — вспомните, как она требовала зажечь камин вчера вечером.

Меня снова охватило волнение.

— По-вашему, это означает…

— Это может означать все, что угодно, или ничего, — прервал меня Финбоу. — Не забывайте о разного рода эмоциональных конфликтах в вашей маленькой компании, причем некоторые из них, вероятно, не имеют никакого отношения к преступлению. И Тоня, и Эвис не исключены из круга подозреваемых — но обе не способны убить. Тем не менее обе ведут себя так, словно им есть что скрывать. Я пытаюсь распутать этот клубок. Именно поэтому я сегодня беседовал с Эвис. Довольно искусный разговор, хотя вы его не оценили. Я начал с театра, полагая, что у такой женщины, как Эвис, иногда должно возникать тайное желание играть на сцене. Затем я перешел к любовной мелодраме, уверенный, что ей нравится этот жанр — подобно всем нам в ее возрасте. Будь она музыкальна, я завел бы разговор об опере. Мне хотелось создать атмосферу романтической влюбленности. Потом намек на собственный роман — и мне осталось лишь откинуться в кресле и слушать, как Эвис рассказывает историю своей жизни, уделяя особое внимание всем мужчинам, которых она не любила!

— Вы очень умный человек, Финбоу, — с невольным восхищением воскликнул я.

Он улыбнулся:

— Кроме того, я падок на лесть — большое спасибо. Подобно большинству людей, которым часто приходится прибегать к лести, я сам не могу устоять, когда процесс направлен в мою сторону. Однако на сей раз похвала заслуженная. Я бы узнал от Эвис все, что хотел, если бы не появилась проклятая миссис Тафтс и все не испортила. А значит, завтра мне нужно еще раз поболтать с Эвис. В любом случае кое-что я выяснил. Хотя не знаю, насколько ей можно верить. Выглядит все так: она не любила Роджера…

— Это для меня не новость.

— Мне казалось, что она может его любить и одновременно ненавидеть. Такие люди, как Роджер, часто вызывают противоречивые чувства. Я ошибался, — признал Финбоу. — Но еще важнее, что Эвис не любит Кристофера. Я должен обдумать, что это значит. Боже милосердный, какие любопытные взаимоотношения в вашей маленькой компании, собравшейся отдохнуть на яхте! Роджер любит Эвис, Эвис помолвлена с Кристофером, но не любит его, Филипп и Тоня любят друг друга — хотя я уверен: Тоня что-то скрывает, — а Уильям ненавидит Роджера. Необходимо выяснить, что Кристофер думает о своей помолвке с Эвис.

— Мне кажется, он страстно влюблен в нее. В противном случае он хочет жениться на ней из-за денег. И тогда, Финбоу, убить Роджера мог он — чтобы Эвис получила наследство.

— Гениально, Йен, — заметил Финбоу. — Возможно, вы даже правы. Пока не знаю. Думаю, лучше нам лечь спать. — Он взглянул на часы. — Уже почти половина пятого.

Я улегся в постель, когда вдруг вспомнил.

— Финбоу, — окликнул я. — А как насчет Филиппа и Тони? Мы не можем допустить, чтобы они оставались на улице всю ночь.

— Не можем, — согласился Финбоу, готовясь лечь. — А они и не останутся.

— Как это? Кто им откроет дверь?

— Никто, — ответил Финбоу. — Им не нужно открывать дверь. Они в доме.

— Откуда вы знаете? — удивился я. — Вы их видели?

— Нет. Но было бы безумием целый час болтаться на улице в такой туман. Они, конечно, влюблены, но не сошли с ума.

— Тогда где они? Мы везде смотрели, — настаивал я.

— Если не снаружи, значит, где-то внутри. — Финбоу зевнул. — Йен, вы действительно хотите, чтобы я встал и занялся поисками? Придется рисовать план бунгало, а это такая морока. Обещаю, что за завтраком вы увидите Филиппа и Тоню целыми и невредимыми.

— Мы не знаем, что с ними могло произойти, — возразил я. — Нам ни к чему еще одно…

Я умолк.

Финбоу добродушно улыбнулся:

— Черт возьми, пожалуй, я должен вас успокоить. — Он сел на постели, потянулся к пиджаку, достал из кармана карандаш и бумагу и принялся рисовать. Закончив, задумчиво посмотрел на план бунгало. Из своего угла я наблюдал, как Финбоу нетерпеливо постукивает карандашом по колену. Внезапно он рассмеялся: — Все в порядке. Я уж было подумал, что они действительно могут быть снаружи. Разумеется, нет. Снимаю шляпу перед мисс Тоней — в определенном смысле эта девушка умнее всех нас.

— Где они?

— Кажется, я знаю. Однако совершенно очевидно — они не хотят, чтобы их беспокоили.

Мне никак не удавалось справиться с тревогой.

— Лучше побеспокоить их, чем найти Филиппа так, как мы нашли Роджера.

— Глупости, — сказал Финбоу. — Хотя Тоня вполне способна прикончить мужчину, но скорее убьет себя, чем Филиппа. Послушайте, Йен, вас убедит, если я проделаю следующее: подойду к комнате Эвис и спрошу, купалась ли Тоня после обеда? Если она ответит «да», значит, Филипп и Тоня в доме и вы пообещаете успокоиться и идти спать.

Вероятность того, что кто-то купался в реке после обеда, была настолько мала, что я согласился. Финбоу встал, взял свечу и вышел; я остался один.

В комнате было абсолютно темно. Я слишком устал, чтобы пытаться найти ответы на вопросы, которые теснились в моей голове. Что делала Эвис? Где Тоня? Ждет ли нас очередной ужас, еще страшнее первого? Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и проем окна наполнился тусклым серым светом. Гнетущий мрак лишь усилил мою тревогу, и, повинуясь внезапному импульсу, я сел на постели, вцепился в подушку и стал прислушиваться.

Сначала до меня донеслось какое-то бормотание — мне удалось убедить себя, что это Финбоу разговаривает с Эвис. А потом, лишь только я начал успокаиваться, послышался стон; эффект был ошеломляющим — словно от пронзительного звука скрипки лопнуло стекло. Я вздрогнул, но тут же засомневался: не померещилось ли мне? Звук длился всего лишь мгновение, и я стал убеждать себя, что это результат переутомления и безмолвной, гнетущей тьмы.

В двери показался Финбоу, и я обрадовался его ироничной улыбке, которую выхватывало из темноты пламя свечи.

— Вы слышали? — взволнованно спросил я.

— Что?

— Нечто вроде стона. Какого-то хриплого стона.

— Нет, — с улыбкой сказал Финбоу. — Не слышал. Но в любом случае не стал бы волноваться.

Я не понял, что он имеет в виду, однако пытался убедить себя, что могу доверять Финбоу.

— Что сказала Эвис? — спросил я.

— Я спросил ее, купалась ли Тоня перед сном, — ответил Финбоу.

— Что она ответила? — повторил я.

— Тоня действительно ходила купаться, перед тем как лечь спать. — С лица Финбоу не сходила самодовольная улыбка.

— Думаете, все в порядке? — Я был изумлен, что его предсказание сбылось.

— Абсолютно уверен.

— Как вы догадались, что она плавала в реке? — спросил я, почти засыпая.

Несмотря на окружавшие меня загадки, я слишком устал, чтобы беспокоиться. Единственное, чего мне хотелось, — спать.

— Все очень просто, — сказал Финбоу. — Тоня молодая, но мудрая женщина.

Глава 11 Тревожное утро

Проснувшись следующим утром, я увидел закутанного в халат Финбоу, который стоял у моей кровати с удивленной улыбкой на лице.

— Уже почти двенадцать, — заметил он. — Миссис Тафтс на грани апоплексического удара.

Поначалу я ничего не мог понять, но затем вспомнил о приключениях и страхах бурной ночи, и эти воспоминания вызвали у меня неприятное чувство. Словно вы видите во сне, будто лежите больной в постели, а проснувшись, обнаруживаете, что на самом деле больны. Эвис, съежившаяся в углу столовой, бесконечные разговоры Финбоу, пустая кровать Тони — и стон в темноте. Рывком сев на постели, я спросил:

— Всё в порядке? Все на месте? Финбоу, сходите и посмотрите.

— Все в полном порядке, если не считать того, что Эвис жалуется на головную боль. Уильям и Кристофер давно позавтракали, Тоня только приступила. Эвис и Филипп у себя в комнатах.

— Вы давно встали? — с облегчением спросил я и начал умываться.

— Четверть часа назад, — ответил Финбоу. — Моя способность бодрствовать ночью сравнима лишь с моей способностью спать по утрам, — нравоучительным тоном прибавил он.

Я повернулся к нему:

— Рад, что вы оказались правы насчет Филиппа и Тони. Как вы догадались?

— Я уже говорил вам вчера, — напомнил Финбоу. — Тоня мудрая женщина.

— Что это значит?

— Мне приходилось слышать разные определения, — ответил Финбоу, — большинство из которых довольно глупы. Лично я назвал бы мудрой женщину, освоившую одну науку…

— А именно? — спросил я.

— Как использовать свой запах. Если она в совершенстве владеет этой наукой, значит, ей известно почти все. Ночью, когда мы вошли в эту комнату, вы, вне всякого сомнения, заметили, что Тоня непревзойденный мастер.

— Я не почувствовал никакого запаха, — смущенно пробормотал я.

— Именно это я имел в виду, — сказал Финбоу.

— Они были здесь?

— Разумеется, здесь, — спокойно ответил Финбоу. — Пока мы обыскивали дом, они сидели в этой комнате и смеялись над нами. Взгляните на мой план бунгало. Когда мы пришли, кухня была пуста; в гостиной их тоже не было, потому что мы прошли прямо туда. Они не могли прятаться в комнате Филиппа, поскольку в нее нельзя попасть из коридора — во время поисков мы обязательно обнаружили бы их. Поэтому все время, пока мы беседовали в гостиной и обыскивали дом, они могли быть либо снаружи, на холоде, что глупо, либо в нашей комнате. А потом, когда все мы удалились на безопасное расстояние к двери Уильяма, они прокрались через гостиную в комнату Филиппа.

— Что они хотели? — спросил я, невольно рассмеявшись.

— Должно быть, Филипп с Тоней весь день искали возможности побыть наедине. — Финбоу усмехнулся. — И я подозреваю, что другая парочка, Биррел и миссис Тафтс, им все время мешала. Поэтому, обнаружив, что мы не вернулись с последним поездом, они, по всей видимости, решили, что мы переночуем в Лондоне, и Тоне пришла в голову мысль устроить свидание в нашей комнате.

— Почему в нашей? — удивился я. — Почему им не пойти в спальню Филиппа?

— Потому что у нас единственная комната в доме, в которой можно шуметь, не опасаясь быть услышанным. Тоня умная молодая женщина. Она не хотела, чтобы то, о чем они говорили друг другу, стало известно кому-либо еще из вашей компании.

— Обычно, — возразил я, — ей нравится проявлять нежные чувства на публике.

— В этом-то и дело, Йен, — заметил Финбоу. — Они не занимались любовью — по крайней мере не все время. Мне представляется, что они признались друг другу в чем-то серьезном. И еще: знай я, что это за признания, мне было бы легче разобраться в деле Роджера. Во всяком случае, произошло следующее: Филипп с Тоней, желая уединиться, отправились в нашу комнату, когда все остальные заснули, причем Тоня постаралась не оставить следов. Как я уже говорил, она молодая, но мудрая женщина и знает главное правило, касающееся запаха. А именно: запах важнее одежды. И второе: возлюбленный должен унести с собой ее запах, дабы помнить о ней. И третье: бывает, что слишком сильный запах может стать гибельным для возлюбленного, если этот запах напомнит о ней другим людям. Тоня понимала, что если, войдя сюда, мы почувствуем ее запах, у нас возникнут подозрения, причем недалекие от истины. Вот почему она искупалась и постаралась избавиться от запаха, насколько это возможно.

— И вы обо всем догадались?

Я не мог скрыть восхищения.

— Мне и раньше приходилось встречать таких женщин, как Тоня, — улыбнулся Финбоу. — Они достаточно умны, чтобы вызывать интерес. В данном случае ей просто не повезло. Она упустила из виду, что мы можем вернуться на машине.

— Довольно глупо с ее стороны, — заметил я.

— Мы сказали, что скорее всего приедем последним поездом, и у Тони не было никаких оснований предполагать, что мы все равно вернемся, даже пропустив его. И вообще она могла сознательно пойти на риск, — предположил Финбоу.

— Да, — согласился я, — но почему Тоня с Филиппом не вышли, пока мы беседовали в гостиной? Они же понимали, что рано или поздно мы отправимся спать — и ловушка захлопнется.

— Ответ на этот вопрос пусть вам подскажет воображение, — усмехнулся Финбоу. — Вы никогда не были влюблены? Молодые люди видят в нас парочку выживших из ума стариков, которым нравится смотреть на забавы молодых.

Я рассмеялся. Думаю, в моем возрасте уже не стыдно признаться — я до сих пор верю, что условности созданы для того, чтобы их нарушать. За исключением хороших манер и честности по отношению к друзьям, без которых любой отказ от традиций превращается просто в грубую и грязную карикатуру достойной жизни. В других, не таких печальных обстоятельствах мне действительно было бы приятно наблюдать за любовными играми Тони и Филиппа, но теперь я чувствовал какую-то неловкость.

— А почему Эвис не заметила, что Тони нет в комнате? — спросил я. — Ведь тогда она осталась бы в спальне.

— Должно быть, Эвис вышла первой, — сказал Финбоу. — Наверное, Тоня ждала, пока она заснет. Думаю, Филипп уже какое-то время сидел в нашей комнате. А когда Эвис встала и выскользнула из спальни, Тоня воспользовалась удобным случаем.

— Она должна была понимать, что Эвис вскоре вернется и обнаружит ее отсутствие, — возразил я.

— Ее это не пугало, — ответил Финбоу. — Она могла угрожать Эвис: если та скажет хоть слово, ей не поздоровится.

— Думаете, Тоня способна на шантаж?

Я был немного шокирован.

— Нисколько не сомневаюсь. Более того. Тоня ненавидит Эвис и с удовольствием растоптала бы ее.

Я молча причесался. Потом спросил:

— Полагаете, она действительно ненавидит Эвис?

— Если точнее, презирает, — ответил Финбоу. — И это презрение взаимное. Такие разные — и такие привлекательные! — девушки просто не могут не раздражать друг друга. Если вы готовы, Йен, пойдемте завтракать. Мне нужно, чтобы сегодня все прояснилось, а времени осталось не слишком много. Пока я не разберусь в их взаимоотношениях, у меня ничего не выйдет.

Я принялся расправлять пиджак, нервируя Финбоу тщательностью своего туалета. Тем временем он продолжал:

— Разумеется, без возможности задавать прямые вопросы мне не очень легко узнать все необходимое. Хотя это лишь усложнило бы дело. Наши молодые люди слишком умны, чтобы выдать себя в ответ на милые нашему сердцу открытые, прямые вопросы вроде тех, с помощью которых следователи якобы должны разобраться в запутанных мотивах преступления. Профессионалу было бы гораздо труднее, чем мне.

— Хотите, чтобы я не мешал беседовать с ними? Наверное, вам лучше делать это одному, — предложил я.

— Глупости, — ответил Финбоу. — Когда вы рядом, им и в голову не придет мысль, что мной движет нечто большее, чем невинное любопытство. Вы играете роль дуэньи, рядом с которой они чувствуют себя в безопасности.

Мы прошли через гостиную в столовую. Завидев нас, Уильям поднял голову.

— Доброе утро, — поздоровался он, а затем с подозрением спросил: — Как ваши глаза, Йен?

— Приятель Финбоу полагает, что повода для беспокойства нет, — сказал я, отметив, что делаю успехи в искусстве лжи.

— Хорошо. — В голосе Уильяма сквозила ирония. — Что за игры, черт возьми, вы устроили этой ночью?

— Называется «отними туфлю», — мягко ответил Финбоу. — Прекрасная игра, Уильям, рекомендую попробовать: предотвращает преждевременное старение.

Тоня лежала на диване. Я заметил, как сверкнули ее глаза в ответ на реплику Финбоу.

— Привет, — с вызовом сказала она, словно ждала, что мы заведем речь о минувшей ночи.

Кристофер улыбался, отчего его смуглое лицо прорезали симпатичные морщинки.

— Доброе утро. — Финбоу предпочел игнорировать напряженную атмосферу в комнате. — Мы с Йеном вернулись довольно поздно и, боюсь, слишком долго спали. Хорошо, что вы не стали нас ждать и позавтракали. Теперь наш черед.

Филипп и Эвис молча сидели за столом. Оба выглядели бледными, но при нашем появлении выдавили улыбки.

Миссис Тафтс поставила перед нами тарелки с яйцами и беконом.

— Холодные, — сообщила она.

— Что вовсе не удивительно, — заметил Финбоу. — Мы поздно легли, миссис Тафтс… разумеется, вы должны помнить.

Миссис Тафтс презрительно фыркнула.

— Мистер Финбоу, — мрачно произнесла она, — я сдержала обещание и не сказала ни слова из того, что думаю о бесстыдстве, которое прошлой ночью имело место под этой крышей. Стоять тут, позволяя этим молодым мужчинам и женщинам завтракать, словно ничего не случилось, и не говорить им, что я думаю об их недостойном поведении, — одно из самых тяжких испытаний в жизни. И не думайте, мистер Финбоу, что я дала слово ради вас. Я пообещала молчать, потому что мне рекомендовали по возможности слушаться вас во всем. Человек, которому я могу верить.

— Кто же он? — поинтересовался Филипп.

— Сержант Биррел, — ответила миссис Тафтс. — Но если бы сержант Биррел предупредил меня, что вы, мистер Финбоу, станете поощрять подобное поведение, я бы никогда не ответила ему: «Алоиз, я сделаю все, что смогу, для мистера Финбоу». Ночью я дала вам обещание, мистер Финбоу, но это в последний раз. Последний! Я отправилась спать, сгорая от стыда, а утром проснулась, не зная, куда девать глаза.

— Та-ак! — ответил Финбоу, разрезая холодное яйцо. — Тем не менее не забывайте о своем обещании.

— Меня мучили угрызения совести. — Пухлое лицо миссис Тафтс было сердитым. — Должно ли держать слово, когда совершено зло и никто не возроптал против него? Должно ли?

— Спросите сержанта Биррела, — посоветовал Финбоу.

— Спрошу, — отрезала она и вышла из комнаты.

Эвис слушала эту тираду с улыбкой на усталом лице. Но я заметил, что ее длинные пальцы механически, без остановки, крутят кольцо для салфетки; контраст между нервными пальцами и бесстрастным лицом был настолько разителен, что я не мог не ощутить тревогу Эвис и усилия, которые она прилагает, чтобы держать себя в руках. Напряжение девушки передалось мне, и я чувствовал себя неуютно, слушая гневные речи миссис Тафтс. Мне кажется, иногда фарс способен послужить разрядкой для сильных чувств, но бывают ситуации, когда он лишь усиливает страдания. Я видел, что миссис Тафтс привносит в атмосферу некую истерическую нотку.

Когда экономка ушла, Эвис взглянула на Финбоу с тем же выражением, что и Тоня несколько минут назад в гостиной. Она тоже ждала упоминания о событиях минувшей ночи. Будь я здесь один, молодые люди, наверное, отнеслись бы ко мне как к доброму дядюшке — поцеловали и заверили, что беспокоиться не о чем. Финбоу, конечно, вызывал у них симпатию, однако они на подсознательном уровне чувствовали, что обязаны с ним объясниться.

Финбоу же с полным безразличием кромсал холодное яйцо, а затем принялся обсуждать финансовые вопросы. Он объяснил Эвис происхождение, преимущества и недостатки золотого стандарта. Причем объяснил очень понятно и даже с некоторой долей юмора — до сих пор я считал, что юмор и экономические теории несовместимы. Тем не менее меня не покидала уверенность, что Эвис на грани срыва. Однако она вежливо слушала и даже задала один или два относящихся к делу вопроса. Я не отрывал взгляда от ее бледного, печального лица с темными кругами вокруг глаз. Тем временем Финбоу подвел итог:

— Это совсем не сложно. Гораздо проще, чем запутанная ситуация, в которой вы все оказались.

Меня шокировала откровенная, расчетливая жестокость его слов. Эвис пристально смотрела на него своими огромными глазами. Филипп сделал неуклюжую попытку рассмеяться.

— На мой взгляд, обычное дело, — сказал он.

— Не совсем обычное, — тихим голосом возразил Финбоу.

Он намазал мармелад на тост и принялся излагать свои взгляды на японский империализм. Должен заметить, что мой друг был разносторонним человеком, но не обладал особыми познаниями в какой-то одной области, как это бывает в детективных романах, — если не считать некоторых тонкостей, связанных с Китаем, но я не берусь об этом судить.

Наконец мы перешли в гостиную, присоединившись к остальным. Молодые люди никуда не ушли: на месте их удерживала апатия, характерная для второй стадии тревоги. Сначала взволнованный человек активен и не может усидеть на месте. Потом он доходит до состояния, когда страхи полностью парализуют его и у него остается единственное желание — услышать самое худшее. Тоня по-прежнему сидела на диване, сцепив руки на затылке. Уильям читал детектив — кажется, книга называлась «Насильственная смерть». Кристофер делал какие-то пометки на обороте письма. Эвис и Филипп молчали. Финбоу бодрым голосом обратился ко всем присутствующим:

— Мы только что обсуждали положение на Дальнем Востоке.

— А, — без особого интереса откликнулся Уильям, отрываясь от книги. — Вас это волнует?

— Конечно, волнует. Меня волнует все, что оказывает влияние на жизнь нескольких миллионов китайцев.

— Простите за эгоизм, — вступил в разговор Кристофер, — но в данный момент, черт возьми, собственная судьба меня волнует гораздо больше, чем любое количество китайцев.

— Когда вы с Уильямом станете старше, — назидательно произнес Финбоу, — ваши взгляды изменятся.

— Глупости, — возразил Уильям. — С вашим поколением общественное сознание в Англии исчерпало себя. Вы все были слишком озабочены будущим мира. Посмотрите, что из этого вышло! Взгляните на нас с Кристофером. Наши первые воспоминания — это военная истерия, нервы и нескончаемые глупости. Подростками мы пережили послевоенные годы — я бы сказал, глупейшие годы. А теперь, только-только устроив свою жизнь, мы получаем финансовый кризис, грозящий разрушить все. Это наследие вашего поколения, Финбоу, и вашего проклятого общественного сознания. Вы понимаете, что у нас не осталось надежды? Вы понимаете, что нас интересует только собственная жизнь, а весь остальной мир пусть катится к черту?

Горечь обвинений Уильяма как нельзя лучше соответствовала общему настроению компании. Она стала не только отражением тех испытаний, которые выпали на долю всех присутствующих, но, как мне кажется, и символом чего-то более глубокого. У Финбоу был задумчивый вид.

— Полностью согласен с Уильямом, — кивнул Кристофер. — Мой мир ограничен несколькими друзьями. Понимаете, Финбоу?

— Полагаю, да, — ответил он. — Хотя даже с чисто эгоистической точки зрения вы очень многое теряете в жизни, если ваш мир действительно так узок.

— Возможно. — Кристофер улыбнулся. — Как бы то ни было, в Малайе я увижу миллионы китайцев, и не исключено, что они расширят мой кругозор. Кстати, я вспомнил: завтра у меня последнее собеседование в совете директоров. Как вы думаете, Биррел не станет возражать, если я отлучусь в Лондон?

— Могу спросить, если хотите, — ответил Финбоу. — Это будет нетрудно — я имею на него определенное влияние.

Финбоу узнал у миссис Тафтс, что Биррел отправился на ленч в таверну у моста, и предложил мне сопровождать их с Кристофером в деревню. Обрадованный, я оставил погруженную в молчание компанию в гостиной. Выговорившись, Уильям снова взялся за книгу. Филипп и Тоня странным образом не проявляли интереса друг к другу, а печальная Эвис сидела в сторонке. Как приятно хотя бы на полчаса освободиться от этой пронизанной страхом атмосферы!

Мы с Кристофером и Финбоу медленно шли по тропинке.

— В чем будет заключаться ваше собеседование? — спросил Финбоу Кристофера.

— Ну, во-первых, меня направят к врачу компании. Он обследует меня и сделает вывод, не вреден ли мне малайский климат. Тут я спокоен. — Кристофер рассмеялся. — Я еще ни разу в жизни не проходил медосмотр, но никогда не сомневался, что это единственный вид экзамена, который я выдержу без всякого труда.

— Не скромничайте, — улыбнулся Финбоу. — Я не сомневаюсь, что вы выдержите любой экзамен, какой только пожелаете. А что еще вас ждет завтра на совете директоров?

— В письме говорится, что правление задаст мне несколько вопросов личного характера. Это неприятно, но, смею надеяться, не смертельно. Затем меня снова отправят к врачу — делать прививки.

— Вы вернетесь к вечеру? — спросил Финбоу.

— Да, конечно. Дело не займет много времени. Успею на поезд в пять сорок пять, — ответил Кристофер.

Мы перешли через дощатый мост.

— Я с интересом слушал вас с Уильямом. Неужели вас действительно интересуют только люди из близкого окружения?

— Да, — подтвердил Кристофер. — А что в этом необычного? Хотите сказать, что вас волнуют судьбы народов?

Финбоу проигнорировал вопрос.

— Полагаю, — задумчиво произнес он, — большинство мужчин придерживались бы того же мнения, будь они влюблены в Эвис.

Худое лицо Кристофера напряглось.

— Мои взгляды сформировались задолго до того, как я встретил Эвис.

Я отметил, что тактика Финбоу на сей раз не сработала. Кристофер не заглотил наживку.

— Занятная болезнь — любовь, — продолжал Финбоу.

— Слышал, — со слабой улыбкой ответил Кристофер.

— Интересно, стоят ли редкие часы радости многих дней глубочайшего отчаяния? — задумчиво произнес Финбоу.

— Сомневаюсь.

— Когда мы не влюблены, нам кажется, что стоят, а влюбившись, начинаем сомневаться.

— Вполне возможно, — согласился Кристофер.

— Все зависит от темперамента. Оптимист забывает о страданиях, как только они остаются позади. Подозреваю, именно таким был Роджер — чрезвычайно жизнелюбивым, — поспешно сказал Финбоу.

Кристофер улыбнулся:

— Бедному старине Роджеру приходилось несладко. Вы правы, он никогда не унывал. Только неисправимый оптимист мог переносить холодность, с которой к нему всегда относилась Эвис. Однако Роджер не отступил. Таких настойчивых людей я в жизни не встречал. Это раздражало Эвис.

Я не мог понять, говорит Кристофер все это намеренно или Финбоу незаметно вызвал его на откровенность.

— Эвис удивительно привлекательная молодая женщина, — сказал Финбоу. — Рискну предположить, что она была холодна со многими мужчинами.

Кристофер улыбнулся — мне показалось, улыбка вышла немного кривой.

— Вокруг таких красивых женщин крутится больше мужчин, чем следовало бы, — сказал он.

Похоже, после вспышки откровенности он вновь замкнулся.

— Полагаю, вы с ней давно знакомы? — спросил Финбоу.

— Три или четыре года, — ответил Кристофер.

— Как не похоже на Филиппа и Тоню, — пробормотал Финбоу. — Кажется, они познакомились около двух месяцев назад. И за это время успели во всем разобраться.

— Они довольно примитивные создания, — сказал Кристофер. — Думаю, оба уже влюблялись раньше — и еще будут влюбляться.

— Верно, — согласился Финбоу. — Полагаю, у таких молодых людей, как Филипп и Тоня, все очень просто.

Кристофер не ответил, и Финбоу оставил попытки обсудить с ним чувства Эвис. Я присоединился к не имеющей отношения к делу дискуссии о кино, длившейся, пока мы не добрались до таверны у моста, где нашли Алоиза Биррела.

Сержант сидел, облокотившись на стойку бара, а перед ним стояла порция виски с содовой. Я удивился: учитывая его рассуждения о нравственности, ему больше подошла бы содовая с лимонным соком, — но потом вспомнил, что пуританство и умеренность — чисто английское изобретение, а в Ирландии можно пить виски и оставаться таким же благочестивым, как Алоиз Биррел.

— Доброе утро, сержант, — поздоровался Финбоу, подойдя к нему.

— Доброе утро, мистер Финбоу, — ответил Биррел, с беспокойством взглянув на него. — Миссис Тафтс рассказала мне ужасные вещи о том, что происходило в бунгало сегодня ночью. Никому другому не поверил бы, но миссис Тафтс достойная женщина.

— Более чем достойная, — подтвердил Финбоу. — Тем не менее ничего страшного не случилось, сержант.

— Как посмотреть, — возразил Биррел.

— Подумайте, что они должны чувствовать, — вкрадчиво сказал Финбоу, — когда за ними наблюдает такой проницательный человек, как вы. Не стоит надеяться, что они могут отвечать за свои поступки.

Вид у Биррела был серьезный и довольный.

— Мистер Финбоу, у меня все готово к действиям, — сообщил он шепотом, слышным на расстоянии нескольких ярдов. — Хотите послушать?

— Разумеется. Вы очень добры. Я так рад, что расследование ведете именно вы.

— Премного благодарен, — взволнованно сказал Алоиз Биррел и продолжил скороговоркой: — Яхта тщательно обыскана, с носа до кормы, и нигде не найдено ни пистолета, ни судового журнала. Рядом с телом также нет никаких отпечатков пальцев. Вскрытие не дало ничего интересного — пуля выпущена из маленького автоматического пистолета, вероятно, двадцать второго калибра. Я выписал из Плимута водолазный костюм. Он прибудет завтра к вечеру. Послезавтра утром буду искать пистолет в реке, а потом смогу предпринять дальнейшие шаги. Главный констебль посылает письменные отчеты в Скотленд-Ярд, сообщая обо всех моих действиях. Он не разрешит мне никого арестовать без их одобрения.

— Вы просто чудо, сержант, — сказал Финбоу.

Румяное лицо Биррела лучилось счастьем.

— Сложное дело. Зацепиться почти не за что. Со стороны оно может показаться легким, но когда вникнешь, понимаешь, что это не так.

— Уверен, что вы справитесь, — подбодрил его Финбоу. — Я хотел спросить: вы не возражаете, если мистер Таррант завтра отлучится в Лондон? Ему назначено собеседование в совете директоров фирмы, которая собирается взять его на работу.

Биррел окинул Кристофера критическим взглядом.

— Могу я видеть уведомление о собеседовании?

Кристофер с улыбкой протянул письмо.

— Похоже, все в порядке, — сказал сержант, бросив взгляд на документ. — Думаю, после полудня вам следует отметиться в полицейском участке, так что если меня спросят…

— Если вы настаиваете. — Кристофер пожал плечами. — Хотя это не очень удобно. Куда я должен явиться?

— Я не помню названия полицейских участков в той части города, — смущенно ответил Биррел.

Я понял, что сержант совсем не знает Лондона, и предложил Вайн-стрит, внезапно вспомнив беспорядки во время соревнований по гребле. Биррел ухватился за эту мысль.

— Я как раз подумал о Вайн-стрит. Позвоню им и предупрежу о вашем визите.

Весь обратный путь к бунгало Кристофер улыбался своей кривоватой, но милой улыбкой.

— Алоиз Биррел, — сказал он, — производит впечатление человека, который постигал криминалистику на заочных курсах.

Финбоу рассмеялся. Я был слишком взволнован, чтобы веселиться. Каждый раз мне становилось все труднее бороться с дурными предчувствиями и страхами. Каждое возвращение в бунгало было чревато неприятными новостями. Счастливая развязка исключена. В лучшем случае я когда-нибудь смогу все забыть. В худшем… Я боялся даже об этом подумать.

К нашему возвращению остальные уже собрались за столом для ленча. Эвис не прикоснулась к мясу и теребила ломтик хлеба. Тоня выглядела почти такой же печальной, хотя ее глаза блестели в отличие от затуманенных глаз Эвис. Уильям сочувственно молчал, а Филипп был почти таким же потерянным, как в утро убийства. Мы с Финбоу и Кристофером заняли свои места; все продолжали молчать. Вдруг Тоня зевнула.

— Спать хочется, — сообщила она.

— Сочувствую, — отозвался Финбоу. — На вашем месте я вздремнул бы после ленча.

Похоже, эти слова вывели Тоню из себя.

— Ради всего святого, скажите же что-нибудь! Вам всем прекрасно известно, что ночью меня не было в спальне. Всем. Почему вы ни о чем меня не спрашиваете? Думаете, я замышляла убийство? Да?

Филипп взял ее за руку.

— Конечно, нет, дорогая. Просто не хотят вмешиваться в наши дела.

— Почему они молчат? Они же видят — мы хотим, чтобы они что-то сказали. Почему вы избегаете этой темы, Финбоу? Не верите, что я просто хотела рассказать Филиппу нечто важное? И не могла ждать до сегодняшнего утра?

— Это не мое дело, — бесстрастно ответил Финбоу. — Уверен, все ваши действия были продиктованы самыми лучшими намерениями.

Тоня закрыла лицо руками, и мы видели только копну рыжих волос.

— Обо мне вы тоже так думаете? — тихо спросила Эвис.

Ее бледное лицо было обращено к нам. Тоня вновь взорвалась:

— Кстати, а чем она занималась? Она тоже выходила из комнаты. Почему я не могу делать то, что хочу? Почему вы ее не спрашиваете?

— Ты тоже не спала? — резко спросил Кристофер с противоположного конца стола.

От удивления и тревоги его худощавое лицо стало еще суровее.

— Да, — едва слышно ответила Эвис.

— Не стоит так волноваться, — успокаивающе сказал Финбоу. — Мы с Йеном уже давным-давно обрели такое качество, как благоразумие. То есть после полуночи мы перестаем что-либо замечать.

Глава 12 Поклонники Эвис

Шутка вызвала улыбки на лицах присутствующих, и ленч закончился спокойно, без каких-либо вспышек раздражения. Тем не менее не обошлось без сердитых, подозрительных взглядов и неловкого молчания; было ясно, что нервы натянуты до предела.

После ленча я принес шезлонг на берег реки и устроился в нем, пытаясь разобраться во всем, что видел и слышал, — в произнесенных словах и в умозаключениях Финбоу. Вскоре ко мне присоединился сам Финбоу. К моему удивлению, он расстелил газету на траве и принялся раскладывать пасьянс.

— Все в порядке, Йен, — успокоил он меня, поймав мой изумленный взгляд. — Я не сошел с ума. Просто пытаюсь играть отведенную мне роль — вашего добродушного, но глуповатого приятеля. После каждого случая вынужденной демонстрации ума полезно показать вашим друзьям, что на самом деле я довольно туп. К сожалению, я так и не научился этому дурацкому занятию — пасьянсу. Полагаю, если выкладывать карты рядами, а потом одну поверх другой, это будет выглядеть достаточно убедительно.

Финбоу говорил, продолжая делать вид, будто раскладывает пасьянс. Тон его был необычно серьезен, и в нем отсутствовали привычные легкомысленные нотки.

— Я озадачен. Чертовски озадачен. И это чувство усиливается с каждым часом. Поведение Тони становится все более странным. О чем она рассказала Филиппу ночью? Почему боится, что это повлияет на его отношение к ней? И почему так волнуется Филипп? Его нелегко расстроить — он слишком беззаботен, чтобы обращать внимание на неприятности. Очень, очень любопытно. Теперь Кристофер. Он гораздо глубже этой парочки, что еще больше осложняет дело. Хотелось бы мне знать, что из сказанного им сегодня утром предназначалось специально для любопытствующих незнакомцев. В любом случае из нашего разговора по пути в деревню мне удалось извлечь один конкретный факт.

— Какой именно? — поинтересовался я, наблюдая, как он кладет короля пик поверх двойки бубен, что невозможно ни в одном из известных мне пасьянсов.

— Он не желает говорить об Эвис, — ответил Финбоу.

— И что, по-вашему, это значит? — Меня охватила тревога.

— Не знаю. Если поверить в слова Эвис, сказанные ночью, тогда все объяснимо. Мужчина не склонен говорить о женщине, которая не отвечает ему взаимностью. Особенно если он ее любит и они собираются пожениться. Все это выглядит вполне логичным; вероятно, Эвис нравится Кристофер, а сам он страстно влюблен в нее — вы же видели, как он страдал, когда я настойчиво расспрашивал его, — и оба они с сомнением относятся к перспективе брака.

— Тогда зачем они обручились?

— Не знаю. Но если все будут дожидаться любви, Йен, ваши ежегодные расходы на свадебные подарки существенно сократятся. Самый главный вопрос: как Эвис относилась к Роджеру? Ночью она сказала, что он был ей безразличен, и даже намекнула, что не любила его. Тогда мне ее слова показались убедительными. Я поделился своими мыслями с вами, и вы согласились. Но так ли это? Вполне возможно, она была слишком усталой, чтобы убедительно лгать.

— Мои наблюдения за последние два года со всей очевидностью подтверждают ее слова, — сказал я, довольный, что могу помочь Эвис.

— Согласен, — кивнул Финбоу. — Возможно, это один из важнейших психологических моментов всего дела. Полагаю, мы должны принять его. Совершенно очевидно, что Эвис не влюблена. Ей не удалось обмануть меня. У всякой лжи есть предел. Ей нравится Кристофер, но она его не любит. Ей не нравился Роджер. Ее утверждения полностью согласуются с тем, что я узнал от Кристофера. Он весьма определенно охарактеризовал ее отношение к Роджеру, но я не стал бы придавать его словам слишком большой вес.

— Почему? — спросил я.

— Видите ли, Кристофер не хуже меня понимает, что он мог убить удачливого соперника, но у него не было никаких причин убивать отвергнутого. Если бы успеха добился Роджер и Кристофер убил его, он, наверное, попытался бы обмануть нас, утверждая, что Роджер ничего не значил для Эвис. То есть рассказывал бы ту же историю, что и теперь. Но если Эвис действительно нравился Роджер, глупо предполагать, что она станет выгораживать его убийцу, а также глупо предполагать, что у нее есть причины вводить нас в заблуждение, заставляя думать, что она не любила Роджера. Нет. Насколько я могу судить, Эвис не испытывала абсолютно никаких чувств к Роджеру. С ней стоит еще разок побеседовать, но ее слова довольно хорошо согласуются с тем, что рассказал Кристофер.

— Вы уделяете слишком много внимания отношениям этих троих, — сказал я.

— Если я разберусь в этих отношениях, — ответил Финбоу, тасуя карты, — то разберусь и с Кристофером — виновен он или нет. Он очень умный молодой человек, вполне способный на подобное убийство. Вы заметили, как Кристофер играл в бридж? Он умеет рисковать. Думаю, он способен при необходимости убить человека. А еще меня немного беспокоит этот его медосмотр. Если завтра вечером он не вернется или вернется расстроенный, я заподозрю здесь связь с Роджером.

У Финбоу был задумчивый вид.

— Впрочем, не следует везде видеть связь. Ему действительно назначен медосмотр. Кроме того, в утро убийства Кристофер отсутствовал в каюте очень короткое время. За три минуты не так-то просто убить человека, закрепить румпель и привести себя в порядок. Может быть, он увидел или услышал нечто такое, что заставило его в страхе броситься назад в каюту?

На мой взгляд, картина, нарисованная Финбоу, выглядела неубедительно. Между тем он продолжал:

— С другой стороны, Кристофер вполне мог совершить убийство. И самый вероятный мотив — ревность. Если бы нам удалось это исключить — а я уверен, что удастся, — тогда трудно представить, зачем ему убивать отвергнутого соперника. Гораздо логичнее было бы наслаждаться страданиями Роджера.

— Есть еще одна версия, о которой я упоминал вчера, — вставил я. — Кристофер мог убить Роджера, чтобы со временем Эвис стала очень богатой. Они оба будут состоятельными людьми, когда поженятся.

— Не исключено, Йен, — согласился Финбоу. — Но не очень вяжется психологически. Сомневаюсь, что страстно влюбленный мужчина будет убивать ради денег — особенно когда он уезжает, а все его чувства сосредоточены на молодой женщине, которая еще не решила, выходить ли за него замуж. Вполне возможно, Кристофер опасался, что перспектива разбогатеть все изменит и заставит Эвис повременить с браком.

— Вы твердо уверены? — спросил я.

— Пока нет, — ответил Финбоу. — Я все еще пытаюсь составить полное представление об этих людях. Чтобы завершить процесс, мне нужно сегодня еще раз поболтать с Эвис. Подождите тут. Это недолго.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза, надеясь, что из путаницы мыслей выкристаллизуются какие-то выводы, но в моей голове мелькали лишь неприятные картины, сопровождавшиеся воспоминаниями о спокойном голосе Финбоу. Я видел, как Эвис оплакивает смерть Роджера (хорошая актриса, сказал Финбоу)… как смотрит на меня из угла столовой, освещенная пламенем свечи… как признается Финбоу в своей жажде любви (он заметил, что Эвис слишком устала, чтобы убедительно лгать). Однако мои страдания длились недолго, и вскоре я уже сочинял теории, доказывающие вину Кристофера. Похоже, Финбоу его подозревал, и мне было гораздо легче представить его худое загорелое лицо, обращенное к жертве, чем Эвис, бесстрастно рассматривающую черную дыру в груди человека.

Через четверть часа из сада вышли Финбоу и Эвис. Его продолговатое лицо расплылось в довольной улыбке.

— Кажется, вы тут удобно устроились, Йен.

— Удобно, — согласился я.

— Как жаль! Мы хотели попросить, чтобы вы покатали нас на шлюпке.

Я недовольно заворчал, но поскольку очень горжусь своим умением управляться с парусом, то вскоре мы уже сели в шлюпку, опустили выдвижной киль и медленно плыли по Терну в направлении Поттера.

— Эвис, — тихо сказал Финбоу. — Я хочу с вами поговорить.

Бескровное лицо девушки побледнело еще больше, но, выдавив улыбку, она ответила:

— Нам обоим это пойдет на пользу.

— Мужчина средних лет может говорить с юной девушкой только об одном, — продолжал Финбоу.

— О чем же? — печально улыбнулась она.

— О ее сердечных делах. Дожив до сорока лет, обретаешь способность трезво оценивать сердечные дела других людей. Это помогает еще больше запутаться в собственных.

Завершив сложный маневр, я сказал Эвис:

— Берегитесь, дорогая. У него никогда не было сердца. Он прибегает к обобщениям, чтобы скрыть это от вас.

Эвис поджала губы.

— Не думаю, — ответила она, — что мне хочется обсуждать свои сердечные дела.

— Но вы же рассказывали мне о них ночью, — напомнил Финбоу.

— Ночью я была не в своей тарелке. — Губы Эвис сжались в тонкую бледную линию. — Все мы иногда говорим глупости.

— Верно, — тихо произнес Финбоу. — И зачастую это приносит нам пользу.

— А еще, — прибавила она, — чрезвычайно развлекает слушателей.

— Откровенность всегда интересна, — бесстрастно сказал Финбоу. — А откровенность привлекательной женщины отличается особым очарованием.

— Премного благодарна, — ответила она. — Надеюсь, я была достаточно откровенна, чтобы доставить вам удовольствие.

— Для этого недостаточно нескольких слов. Но если вы будете откровенны со мной теперь, то доставите мне огромную радость. Полагаю, вы должны гордиться, что в вашей власти сделать меня счастливым.

— Подобное я уже слышала раньше, — презрительно бросила Эвис. — От тех гадких мужчин, которые домогались меня. «Это доставит мне удовольствие, а вам не принесет вреда». Мне кажется, мистер Финбоу, вы себя переоцениваете.

Я пытался уловить хоть какой-то смысл в их быстром диалоге. И задавал себе вопрос: какая Эвис настоящая — холодная молодая женщина, дающая достойный отпор Финбоу, или хрупкое создание, готовое расплакаться в любую секунду? Ответ Финбоу убедил меня, что в ней уживаются оба этих существа.

— Мне кажется, вы переоцениваете свою неуязвимость.

Лицо Эвис стало несчастным — и милым.

— Вы хотите сказать, что полиция может… — запинаясь, произнесла девушка.

— Я хочу сказать, что если вы не будете откровенны с двумя безобидными пожилыми джентльменами, то вам придется беседовать с людьми, не обладающими подобным тактом, какой присущ нам с Йеном.

Эвис немного помолчала. Затем, кажется, приняла решение.

— Вам действительно нужно знать о моих сердечных делах?

— Боюсь, что да, — ответил Финбоу.

Эвис прикусила губу и вдруг выпалила:

— Я никогда не была влюблена.

— К несчастью для многих мужчин, — вставил Финбоу.

— Некоторые мне нравились, и мне очень нравится Кристофер. Возможно, когда-нибудь я смогу его полюбить — по-своему. Знаете, почему я с ним обручилась?

— Хотелось бы.

— Чтобы Роджер прекратил меня преследовать, — взволнованно сказала она. — Чтобы кто-то помог мне отделаться от Роджера. Чтобы Роджер не вился вокруг меня целыми днями, не приглашал каждый вечер на ужин, не звонил в любое время. Это было невыносимо. — Эвис немного успокоилась. — Роджер давно хотел жениться на мне, но я всегда его терпеть не могла. Нет, конечно, он был хорошим другом… А теперь, когда с ним произошло такое, я жалею, что плохо к нему относилась…

Уголки губ у нее опустились, глаза стали печальными. Я с тревогой смотрел на нее, в ушах звучали слова Финбоу, сказанные вчера: «Она хорошая актриса!»

Я вспомнил предположение Финбоу о том, что Эвис ненавидела Роджера. А теперь считает своим долгом оплакивать его смерть. Разволновавшись, я вплотную приблизился к берегу. Не без труда мне удалось выровнять шлюпку.

— Разумеется, это было ужасно, — сказал Финбоу. — Когда он сделал вам предложение?

— Последние три года он делал мне предложение примерно раз в месяц, — с печальной улыбкой ответила она. — С тех пор как мне исполнилось двадцать.

— Но вы с самого начала решительно отказывали ему? — вскинув брови, улыбнулся Финбоу. — Полагаю, да, поскольку точно знали, что он повторит попытку?

— Мистер Финбоу, — искренне, почти со слезами на глазах запротестовала она, — я никогда с ним не флиртовала. Честное слово. Мне делали предложение четверо…

— Очень мало, — заметил Финбоу.

— И за троих я могла выйти замуж, — взглянув на него, продолжала Эвис. — Один из них Кристофер, и, наверное, я все-таки соглашусь стать его женой. Не буду отрицать, с этими троими я немного флиртовала. Понимаете, очень трудно удержаться.

— Не сомневаюсь, — признал Финбоу, — что искушение было очень сильным.

— Но я никогда бы не смогла стать женой Роджера и никогда не флиртовала с ним. Ни разу. Даже во время танца! — с жаром заявила она.

— Яснее не скажешь, — пробормотал Финбоу. — Йен, пора поворачивать к дому, или мы опоздаем к ленчу и миссис Тафтс будет швырять в нас тарелки.

Мы неспешно поплыли назад, влекомые легким ветерком, который слабел с каждой минутой. Я понимал, что Финбоу выпытал всю нужную ему информацию, и с волнением гадал, к каким выводам он мог прийти. Похоже, Эвис удивлялась, что он перестал расспрашивать ее; она сидела неподвижно с нервной улыбкой на губах, словно собиралась с духом, перед тем как что-то сказать. Когда вдали показалось бунгало, она прерывисто вздохнула:

— Мистер Финбоу, разве вы не хотите спросить меня о завещании? Теперь, после смерти Роджера, я унаследую кучу денег.

— Полагаю, у нас нет необходимости углубляться в такого рода детали, — ответил он.

Глава 13 Обед в полутьме

Последние слова Финбоу растрогали меня. Когда мы вошли в дом, чтобы выпить чаю, я с радостью повторял себе, что наследство — единственный возможный мотив Эвис для убийства Роджера, а если Финбоу не интересует завещание, значит, он скорее всего не считает Эвис убийцей. Испытывая огромное облегчение, я взял чашку с чаем из рук миссис Тафтс и даже заставил себя улыбнуться в ее лицо василиска.

Остальные, однако, оставались такими же мрачными, как во время ленча. Напряжение у всех проявлялось по-разному. Уильям методично поглощал пищу, почти ничего не говорил и большую часть времени читал детективы или журналы, лишь иногда вставляя едкое замечание. Эвис обмякла в кресле, словно силы покинули ее; похоже, она старалась как-то отделиться от остальных и практически не разговаривала. Тоня была агрессивна и хрипло смеялась собственным шуткам — явно пребывала на грани истерики. Кристофер предпринимал попытки спокойно насладиться чаем, но его лоб прорезали глубокие морщины, а лицо выглядело еще более худым. Филипп болтал с Кристофером и Тоней; уныние, казалось, накатывало на него волнами, и тогда он застывал с рассеянным и печальным видом, не отрывая взгляда от Тони.

Лишь старания Финбоу делали чаепитие более или менее терпимым; его упорное нежелание вести себя так, словно произошло что-то необычное, не давало остальным преступить границы вежливости, которые еще как-то держались. Однако в самом конце именно Финбоу спровоцировал вспышку раздражения. Он заварил второй чайник по собственному рецепту и, потягивая напиток соломенного цвета, пробормотал свою неизменную фразу:

— Лучший в мире чай.

— Если вы еще раз это произнесете, Финбоу, я закричу, — громко сказала Тоня.

Уильям кивнул. В его голосе слышались резкие нотки.

— Вам пора бы понять, что манерность — особенно абсолютно бессмысленная и глупая манерность — должна раздражать людей, вынужденных жить в подобных условиях. Неужели вы начисто лишены воображения? Или вы делаете это специально?

— Уильям, — запротестовал я, — Финбоу — мой гость. Я не могу допустить…

— Да, мне известно, что Финбоу ваш гость, — перебил он. — Но хотел бы я знать… — Уильям выдержал паузу, — что он тут делает.

Я увидел, как зрачки Филиппа расширились, а пальцы Тони впились в стул.

— Что он тут делает? — повторила Тоня.

— Зачем он сюда явился? — продолжал Уильям. — Дураку ясно, что в такой ситуации — хуже не придумаешь! — нам ни к чему незнакомцы. Зачем он приехал? Разве что, — Уильям ухмыльнулся, — это его профессия.

Смех Финбоу казался абсолютно непринужденным.

— Вот что бывает, мой дорогой Уильям, — сказал он, — когда читаешь слишком много рассказов об убийствах. Начинаешь подозревать детектива в каждом, кто выглядит не слишком умным. Уверяю вас, что я именно тот, кем представляюсь. Мне нравится наблюдать за Алоизом Биррелом — а кому не нравится? В детективном романе, однако, я бы оказался либо знаменитым сыщиком, либо убийцей. Мне не подходит ни то ни другое.

— Что вы здесь делаете? — отрывисто спросил Уильям.

Финбоу оставался безмятежным.

— Приехал как друг Йена, на случай если смогу быть ему полезен. Кроме того, в моих силах избавить вас от некоторых неприятностей общения с официальными властями. Подробности обо мне можно найти в справочнике «Кто есть кто». Там я появился в основном потому, что редактору требовалось заполнить пробел между Финбергом и Финбургом. Однако если я кого-то раздражаю, то могу вас покинуть. Остановлюсь в деревне.

— Глупости, — сказал Кристофер. — Неизвестность заставила Уильяма забыть о здравом смысле, если он у него когда-нибудь был. Разумеется, вы никуда не уйдете, Финбоу.

— Конечно, нет, — тихо сказала Эвис. — Уильям должен извиниться.

— У тебя все прекрасно, — с горькой улыбкой ответил ей Уильям. — Что бы ни случилось, ты не переживаешь.

— Вы должны остаться, Финбоу. — Филипп выглядел явно бодрее, чем в начале чаепития.

— Останусь, — улыбнулся Финбоу. — Хотя бы ради того, чтобы досадить Уильяму.

— Хорошо, — сказала Тоня. — Давайте забудем об этом. Предлагаю включить граммофон и потанцевать.

Все согласились; они согласились бы на все, что угодно, лишь бы отвлечься от убийства. Мы с Финбоу наблюдали, как Уильям управляется с граммофоном, и слушали завывание фокстрота. Тоня с Филиппом медленно кружились в танце, а Эвис напряженно замерла в объятиях Кристофера. Под печальные такты фокстрота я любовался Филиппом и Тоней, которые танцевали так, словно на двоих у них было две ноги. Эвис склонила голову на плечо Кристофера; глаза девушки были обведены темными кругами, однако ноги точно и грациозно повторяли движения партнера.

Потом я заметил стоящую в дверях миссис Тафтс — толстую, бледную, с поджатыми губами.

— Бесстыдство! — воскликнула она, когда музыка смолкла.

— Глупости, — возразила Тоня, но миссис Тафтс уже было не остановить.

— Я полагала, что даже люди, не уважающие законы Божьи… — Она бросила на меня яростный взгляд. По какой-то причине именно мне доставалось ее глубочайшее презрение: видимо, Биррел сказал ей, что подозревает меня в убийстве. — Что даже такие люди сохранили достаточно благопристойности, чтобы прекратить этот неприличный, греховный танец, когда бедный мертвый джентльмен еще не предан земле!

Все выжидали, надеясь, что в спор ввяжется кто-то другой. Финбоу, обычно предпринимавший попытки унять миссис Тафтс, смотрел в окно с подобием улыбки на губах. Молчание нарушил Кристофер.

— Миссис Тафтс, если вы произнесете еще хоть слово, я буду вынужден написать мистеру Уильямсону, — решительно заявил он.

— Я отвечу мистеру Уильямсону, что выполняю свой долг, — отрезала миссис Тафтс. — Я скажу ему, что больше никто не согласится жить в одном доме с убийцей!

Тут в разговор вступил Филипп — с веселой развязностью, не наблюдавшейся с самого утра.

— Не советую ссориться с нами, миссис Тафтс!

— Что вы сказали, молодой человек? — вскрикнула экономка.

— Не советую ссориться, — небрежно повторил Филипп. — В противном случае мы расскажем мистеру Уильямсону, что видели вас вместе с сержантом Биррелом в компрометирующих обстоятельствах.

Миссис Тафтс издала какой-то хлюпающий звук, а затем, к нашему глубочайшему удивлению, стала пунцовой. Филипп фыркнул, и экономка, сопя, выскочила из комнаты.

— Когда я умру, — сказал Филипп, — надеюсь, вы вспомните об этом добром деле.

После бегства миссис Тафтс вся компания мужественно имитировала взаимную терпимость. Уильям вновь включил граммофон, и Финбоу с Тоней закружились в вальсе. Кристофер взял газету, а я пригласил на танец Эвис. Она была словно перышко в моих руках, и я радовался, что можно танцевать молча, просто наслаждаясь музыкой. Последние дни стали для нас суровым испытанием — приходилось внимательно следить за словами и фразами друг друга, каждая из которых могла стать признаком развязки. Как тяжело было этой девочке и всем остальным, подумал я, ощущая волосы Эвис у своего лица, и с облегчением подчинился ритму вальса.

Танцы и несколько песен в исполнении Тони и Финбоу помогли благополучно, хотя и не без груда, скоротать время до ужина. Иногда звучали резкие слова, но не было ничего похожего на утреннюю истерику.

За ужином скрытое напряжение вновь проявилось и даже усилилось, дойдя до грани взрыва. Парафиновые лампы вновь вышли из повиновения, и на сей раз миссис Тафтс не могла сладить с ними: мы сидели за столом в комнате, большое окно которой выходило на реку, и обедали при тусклом свете свечей, расставленных на полках и столах. В полутемной комнате все как-то странно изменились. В окне мы видели отражения свечей и лиц, а за ними небо — темное, если не считать светящейся полоски у самого горизонта. И в обычных обстоятельствах комната выглядела бы мрачно; теперь же, когда нервы у всех были натянуты, каждое слово звучало обвинением, каждая фраза — вызовом, а лица казались незнакомыми, вселяя страх.

Никто не пытался завести разговор. В течение всего ужина рядом со столом немым укором стояла миссис Тафтс. Когда она подала кофе и вышла, молчание неожиданно нарушил Филипп.

— Это действует мне на нервы. Сидим тут и подозреваем друг друга! Сколько можно!

Тоня рассмеялась:

— Скоро я поверю, что мы все вместе совершили проклятое убийство.

— Мне и самому надоело сидеть сложа руки, — признался Кристофер.

Филипп откинул волосы со лба.

— Что, черт возьми, мы можем сделать?

Эвис отвернулась от раскрасневшихся лиц за столом и посмотрела в окно на темные болота. Она была очень бледна.

В разговор вступил Уильям.

— Мы ничего не можем сделать, — с горечью заметил он. — Вне всякого сомнения, Финбоу уже все рассчитал.

Взгляд Тони остановился на Финбоу.

— Что вы обо всем этом думаете?

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом послышался вежливый голос Финбоу.

— Я почти никогда не думаю. Эта привычка исчезает, после того как минуешь ваш возраст, дорогая моя.

— Что с нами будет? — возбужденно спросил Филипп, вскакивая. От его порывистого движения одна свеча упала на пол, и угол комнаты стал темным и далеким. Казалось, напряжение рушит защитные барьеры, а страх пробивает броню из осторожности и вины. Пламя свечей дрогнуло в потоке воздуха, и вновь послышался высокий, на грани визга, голос Филиппа: — Кто это сделал?! Боже, кто это сделал? Сил нет сидеть тут, изображая джентльмена!

Кристофер подался вперед, наклонившись над столом; похоже, самообладание отказывало даже ему.

— Всем станет легче, если тот, кто это сделал, признается. В противном случае добром это не кончится.

— Скажи что-нибудь, Эвис, ради всего святого! — Тоня почти кричала. — Не сиди, как будто разговаривать с нами — ниже твоего достоинства! Ты думаешь о Роджере?

— Ты намекаешь… — Лицо Эвис стало мертвенно-бледным.

— Ты думаешь о Роджере? — повторила Тоня и хрипло рассмеялась.

Кристофер вскочил:

— И ты, наглая вымогательница, смеешь бросать ей подобные обвинения? Ты, которая подцепила Филиппа ради денег?

Тоня отшатнулась, и в ее глазах вспыхнула ярость.

— Тебе тоже повезло заполучить жену с деньгами. С деньгами Роджера. И ты еще смеешь говорить, что я подцепила Филиппа…

— Конечно. Полагаю, у тебя есть опыт в такого рода делах.

Кристофер нахмурился. Его загорелое лицо покраснело.

Оттолкнув стул, Филипп подскочил к Кристоферу и крикнул:

— На что ты, черт возьми, намекаешь? Что…

— Бедняжка, — усмехнулся Кристофер. — Увяз по уши.

— Я тебя убью! — взвизгнул Филипп. — Будь ты проклят…

— Хватит нам убийств! — вмешался Уильям. — Уймите этого идиота.

Филипп сник.

— Хватит убийств… — прошептал он. — О Боже!..

Тоня повернулась к Уильяму:

— Ты безумец. Думаешь, убийца Филипп? — Ее слова были словно удары хлыста. — Хотите знать, кто убил Роджера? Я вам расскажу…

Финбоу остановил ее. Он говорил достаточно спокойно, однако без привычной обходительности:

— Достаточно. Если так будет продолжаться, вы наброситесь друг на друга. Давайте перейдем в гостиную и будем вести себя как подобает человеческим существам.

В гостиной мы вчетвером составили партию в бридж — скорее не из желания сесть за карты, а чтобы избежать разговоров. Эвис наблюдала за игрой и вела записи. Филипп и Тоня шепотом переговаривались на диване. Вечер тянулся мучительно, и все с облегчением вздохнули, когда Уильям объявил, что устал и хочет спать.

— Думаю, — сказал Кристофер, — всем пора в постель. Наверное, воздух болот навевает сон.

— Я не ложилась в десять с тех пор, как окончила школу, — буркнула Тоня. — Но готова попробовать.

Мы с Финбоу удалились в нашу комнату и сели на кровать. Закурив, он задумчиво произнес:

— Еще одна насыщенная событиями ночь.

— Почему вы не остановили их во время ужина? Это были не самые приятные четверть часа.

— Я их остановил, — сказал Финбоу.

— После того как они совсем распоясались.

— Хотелось послушать, что они скажут, — признал Финбоу.

— Услышали что-нибудь полезное?

У меня возникли подозрения, что у Финбоу была причина поощрять истерику.

— Ничего, что укладывалось бы в логическую схему, — кратко ответил он, встал и подошел к окну.

Я присоединился к нему, и мы молча курили в темноте. Затем раздался тихий, едва слышный голос Финбоу:

— Йен, не нравится мне все это.

— Почему? — с упавшим сердцем спросил я.

— Мне начинает казаться, что вскоре одной из двух чрезвычайно привлекательных женщин станет довольно трудно оставаться чрезвычайно привлекательной, — спокойно ответил он.

— Хотите сказать?..

— Очень похоже на Эвис или Тоню.

От его бесстрастных слов у меня закружилась голова.

— Если это одна из девушек, — продолжал Финбоу, — я предпочитаю, чтобы ей оказалась Тоня. Исключительно из эстетических соображений. Эвис — самое очаровательное существо из всех, с кем мне приходилось встречаться после Оливии. Тем не менее я вынужден сузить круг подозреваемых до двух человек.

— Почему? — без всякой надежды спросил я.

— Филипп исключается, — пояснил Финбоу. — Уильям тоже, мы выяснили это утром. После нашей прогулки под парусом можно исключить и Кристофера. Пять минус три равняется двум.

— Что она сказала? — Ясность пугала меня.

— Помимо всего прочего, что собиралась выйти замуж за Кристофера, чтобы навсегда избавиться от Роджера. Кристофер не дурак: вероятно, он знает о чувствах Эвис, — ответил Финбоу.

— Думаете, это правда?

— По всей видимости. Все обстоит в точности так, как я говорил сегодня днем. Эвис не любит Кристофера — так она сама говорит, и я полагаю, что это правда. Таким молодым женщинам, чрезвычайно утонченным и красивым, трудно кого-то полюбить, — ответил он с полуулыбкой. — Это Тоня легко влюбляется.

— Не верю, что Эвис может выйти замуж только для того, чтобы избавиться от Роджера, — запротестовал я.

— Причины вступления в брак бывают гораздо глупее этой, — ответил Финбоу. — Помимо всего прочего, с учетом того, что мне известно о Роджере, на месте Эвис я бы постарался сбежать от него в Малайю. Разумеется, все не так просто, как она говорит. Ей очень нравится Кристофер, чрезвычайно приятный молодой человек с многообещающей карьерой, она не любит другого, и ей хочется выйти замуж — вот главные причины. Психологическое состояние никогда не бывает таким простым, каким кажется, после того как найдешь ему объяснение. Учитывая все эти связанные с Кристофером желания, вполне естественно, что Роджер казался Эвис досадной помехой на пути. Он лишь помог ей сделать выбор. Поэтому она сказала, что выйдет за Кристофера.

Я недоверчиво слушал его объяснения.

— Разумеется, — продолжал Финбоу, прихлопывая комара у себя на рукаве, — она выразилась бы по-другому. Эвис думает, что бескорыстно одаривает Кристофера, соглашаясь выйти за него, и не может признаться, даже самой себе, что хочет замуж. Поэтому, объясняя ситуацию, она возлагает всю вину на Роджера. Впрочем, это мелочь, которая никак не связана с убийством. Важно другое: при мертвом Роджере Эвис с меньшей вероятностью выйдет за Кристофера, чем при живом.

— Вы отвергаете мысль, что Кристофер мог ревновать Роджера? — спросил я.

— Как раз наоборот. Роджеру до смешного не везло с Эвис. Кристофер мог проявлять к нему своего рода благородство, какое проявляют к неудачливому сопернику, — об этом мы уже говорили сегодня утром.

Я прошелся по комнате, затем вернулся к окну.

— Если вы не принимаете мою версию о том, что он охотится за деньгами Эвис…

— Не принимаю, — сказал Финбоу.

— Значит, у Кристофера нет мотива?

— О Кристофере можно забыть, — согласился Финбоу. — У него не только нет причин желать смерти Роджера, напротив, есть веская причина делать все возможное, чтобы с ним ничего не случилось. Больше всего на свете Кристоферу нужна Эвис. Будь Роджер жив, шансы Кристофера жениться на Эвис были бы довольно велики, а с мертвым Роджером они становятся сомнительными.

— Да… — мрачно протянул я. — А как насчет Эвис?

Лоб Финбоу прорезала глубокая складка.

— Не знаю. Я уже рассказывал об идее, которая одно время занимала меня. Знаете эту нелепую версию: если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место? Я представил, что Эвис могла воспользоваться тем, что у нее есть абсолютно очевидный мотив. То есть мотив настолько очевиден, что никому и в голову не придет, что она посмеет убить Роджера. Убив его, она бросается за помощью к вам, ко мне и всем остальным, словно боится подозрений, что это она убила Роджера из-за денег, — вполне очевидный мотив. Мы окружаем ее, успокаиваем, и она остается безнаказанной, совершив простейшее в истории убийство.

— Финбоу! — вскричал я. — Неужели вы сами в это верите?

Он погрузился в размышления.

— Большую часть времени Эвис играет роль — но у меня такое впечатление, что она действительно боится. Если бы у нее хватило духа спланировать и совершить такое серьезное преступление, вряд ли она была бы так напутана. Но я не уверен. Эвис одна из самых интересных молодых женщин, с которыми мне приходилось встречаться, после того как я вступил в средний возраст, — задумчиво произнес Финбоу. — Завтра я намерен проверить несколько версий, связанных с еще одной очаровательной молодой женщиной, Тоней. Нет смысла и сегодня сидеть допоздна — пользы от этого все равно не будет. Я иду спать.

Когда мы улеглись и я тщетно пытался найти способ оправдать Эвис, послышался сонный голос Финбоу:

— Тут есть одна любопытная вещь, Йен. Нетрудно представить, почему эти люди желали смерти Роджера, однако еще легче найти причины, почему Роджер хотел убить каждого из них.

Глава 14 Любовные похождения Роджера

Следующим утром столовая ничем не напоминала то пропитанное страхом место, каким она была накануне вечером. Тоня щеголяла в зеленом пеньюаре, который скорее выставлял напоказ, чем скрывал экзотическую пижаму, и возмущение миссис Тафтс было настолько велико, что у нее покраснела даже шея. Тем не менее протест экономки ограничился громким стуком тарелок о стол. Вероятно, она еще не пришла в себя после выпада Филиппа во время вечернего чая. Нас забавляла ее пантомима. Комната была залита ярким солнечным светом, а после вчерашней вспышки подозрительности и страха все проявляли чрезвычайное дружелюбие.

Даже мне, слышавшему, как Финбоу исключал одного подозреваемого за другим, удалось почти забыть о своих страхах. Странная, необъяснимая передышка; я просто повторял себе, что Финбоу, в конце концов, может и ошибаться, и на тот момент мне этого было достаточно. Остальных переполняло желание продемонстрировать, что они сожалеют о ссорах за обедом, что причиной резких слов стала простая истерика, что они хотят помириться и оставаться друзьями. Все вели себя так, словно никакой ссоры не было.

Никто не вспоминал те бурные пятнадцать минут при свечах. Финбоу рассказал длинную затейливую историю о том, как ему однажды доверили везти двух юных молодоженов и двух скромных друзей из провинции через всю Францию из Лиона в Туке. Тоню особенно забавляли меры, предпринимаемые ради удобства и благополучия «молодоженов», как тактичные друзья называли юную пару.

— Финбоу, — спрашивала она, — а вы отвезете куда-нибудь нас с Филиппом, когда мы поженимся? Кто-то должен за нами присматривать.

— Я скромный человек, — с улыбкой отвечал Финбоу. — И боюсь, эта задача мне не по плечу.

Кристофер тоже был чрезвычайно оживлен.

— Сегодня днем я доставлю Алоизу Биррелу огромное удовольствие.

— Как это? — спросил Филипп.

— Отметившись на Вайн-стрит. — Кристофер рассмеялся. — Если увидите его, скажите, что я выполню все его инструкции и он может не опасаться, что я сбегу. Если сержант будет волноваться, успокойте его. Я обязательно вернусь с последним поездом.

— Я ему передам, — любезно предложил Финбоу.

— Большое спасибо, — поблагодарил Кристофер. — Каждый раз при встрече с ним меня так и подмывает ткнуть его пальцем в живот и промычать: «У-у!» Он вызывает неудержимое желание подурачиться.

— Я сам с трудом сдерживаюсь, — пробормотал Финбоу.

— Надеюсь, совет директоров не станет для начала вдвое урезать твое жалованье. Все старикашки помешаны на экономии, — сказал Уильям, прихлебывая чай.

— Это было бы не слишком приятно. — Кристофер улыбнулся. — Пожелайте мне удачи — чтобы сокращение не превысило десяти процентов.

Мы хором пожелали ему удачи и выпили чай. Эвис чокнулась с Кристофером чашками и подарила ему нежный взгляд.

Кристофер ушел сразу после завтрака, а остальные провели утро за чтением, сочинением писем и разговорами; время от времени мы присоединялись к изобретенной Филиппом игре, которую он назвал «идиотский покер». Правила оказались довольно сложными. Сначала нужно найти газеты с особенно выдающимися глупостями, произнесенными публично известными в Англии людьми. Эти высказывания записывались на маленьких квадратиках из картона, а дальше игра напоминала покер — сила карты зависела от глупости высказывания. Лучшая сдача пришла к Эвис и состояла из очень сильного «фул-хауса» высказываний трех школьных директоров и двух епископов. Две фразы я до сих пор помню. Одна встретилась в речи епископа, посвященной сохранению традиций сельской Англии, и звучала так: «Я никогда не видел, чтобы люди плясали вокруг майского дерева на Пиккадилли». Вторую произнес директор школы: «Я уверен, что мальчик, вступивший в Корпус военной подготовки[17] и принятый в регбийную команду, вырастет более достойным человеком, чем мальчик с преждевременным интересом к литературе. Если бы наши политики воспитывались в корпусе или на поле для регби, Англия никогда не столкнулась бы с финансовыми трудностями, какие она испытывает сегодня».

Первые несколько часов этого утра словно были позаимствованы из мирного отдыха прошлых лет — настолько заметной оказалась пауза в нашей тревожной неизвестности. Однако безмятежность не могла длиться долго. Уже задолго до ленча ярко накрашенные губы Тони сложились в сердитую тонкую линию. После полудня мелкие вспышки раздражения коварно просачивались в гостиную — на улице стало холодно и ветрено, и мы сидели в доме. Тесное соседство испортило нам настроение. Дождь стучал в окно, ветер беспрерывно шелестел камышами, серые облака чередой проплывали по бескрайнему небу над заболоченной равниной.

На реке виднелась одинокая яхта, медленно двигавшаяся против ветра. Двое молодых людей с мокрыми от дождя лицами решительно, но неумело управляли судном, которое несколько раз пересекало реку перед бунгало, не продвинувшись ни на ярд. Я с грустью наблюдал за их маневрами.

Ниже по течению послышался рев двигателя, и моторная лодка Биррела пронеслась мимо яхты, едва не задев ее, а затем резко развернулась.

— Биррел ловко управляется с лодкой, — заметил Финбоу. — Наверное, хочет поговорить с нами.

Мы впустили сержанта через застекленную дверь террасы, и он увлеченно заговорил, не обращая внимания на воду, которая стекала с его плаща на пол.

— Доброе утро. Я хочу задать вам еще несколько вопросов о… несчастном джентльмене. Выяснилось, что я не могу составить полную картину, — он произнес это слово вкрадчивым голосом, — преступления, пока не получу кое-какую информацию о его жизни до убийства. Желательно, чтобы вы рассказали о докторе Миллзе все, что только сможете вспомнить, с момента вашей первой встречи. Конечно, за исключением вас, мисс Гилмор, поскольку вы не были знакомы с доктором Миллзом. Думаю, начнем с вас, мистер Кейпл.

— Сначала предлагаю вам снять плащ, — любезно предложил Финбоу. — Полиция не может позволить себе, чтобы вы заболели. Вы насквозь промокли.

— Я не заметил. — Глаза Биррела сияли. — Когда я увлечен расследованием, то больше ни о чем не могу думать.

— Похоже на вас, — сказал Финбоу. Биррел благодарно улыбнулся. — Тем не менее позвольте нам позаботиться о вашем здоровье, — продолжил Финбоу, помог сержанту снять плащ и усадил его в кресло у окна.

Понятно, что для Финбоу желательно поддерживать хорошие отношения с Биррелом, но столь преувеличенная любезность выглядела неуместной. Усевшись на стул рядом с сержантом, я нехотя стал отвечать на вопросы о Роджере. Рассказал, что познакомились мы в 1921 году, когда он занял должность старшего хирурга у себя в больнице, и следующие десять лет часто встречались, и я дважды гостил у него на вилле в Италии, а он приезжал в мой деревенский дом в Росс-энд-Кромарти. На вопрос, был ли Роджер богатым человеком, я ответил:

— Он имел неплохой собственный доход, а также очень прибыльную практику.

— Он должен был унаследовать состояние дяди, да? — продолжал Биррел. — Получил бы кучу денег после смерти сэра Артура Миллза.

— Полагаю, да, — кратко ответил я, не желая углубляться в подробности.

— А вы не знаете, мистер Кейпл, собирался ли доктор Миллз жениться?

— Наверное. Большинство мужчин его возраста подумывают о женитьбе.

— Я жду конкретного ответа, мистер Кейпл, — упрекнул меня Биррел.

Я подумал, что было бы неразумно уклоняться от ответа на прямые вопросы — даже в разговоре с Алоизом Биррелом.

— До меня доходили слухи о неудачном романе.

Биррел медленно записывал мои ответы в новый блокнот, на обложке которого я заметил надпись: «Обстоятельства дела Миллза». Потом с удивленным выражением лица прочел последние строчки и бросил на меня недоверчивый взгляд:

— Не думаю, что это поможет мне продвинуться.

— Мне очень жаль.

Биррел добродушно отмахнулся:

— Ладно, это будет полезно при составлении картины преступления.

Я присоединился к Финбоу и Тоне, которые сидели в углу гостиной, пока остальные ждали своей очереди на допрос к Биррелу.

— А вот и Йен, — тихо сказал Финбоу. — Вы как раз вовремя, чтобы узнать судьбу Тони.

— Сначала я, — усмехнулась Тоня. — Глупости это все.

— Уверен, вам понравится. — Финбоу улыбнулся. — Будьте хорошей, вежливой девочкой и дайте мне карты.

Тоня протянула ему две колоды, и Финбоу задумчиво перетасовал их. Мое внимание раздваивалось: у окна Биррел расспрашивал Эвис, и хотя я не сомневался, что он вряд ли добудет какую-то информацию, все равно невольно прислушивался к ответам девушки. С другой стороны, я догадался, что Финбоу решил заняться гаданием для того, чтобы проверить чувства и реакции Тони. Это его любимый прием. Я знал, что он обязательно найдет обрывки информации — даже если я их пропущу, — которые помогут понять истинную причину волнения девушки. Поэтому я смотрел, как он раскладывает карты в два горизонтальных ряда по пять в каждом, и слушал его голос:

— Вы были увлечены брюнетом, когда вам еще не исполнилось двадцати.

— Он был не совсем брюнет, — поправила Тоня.

— Карты не слишком точны на этот счет, — согласился Финбоу.

Мое внимание привлек голос Биррела: «Вы часто виделись с доктором Миллзом в последние четыре года, мисс Лоринг?» И тихий ответ Эвис: «Да…»

— Однако они указывают еще на нескольких молодых людей, — продолжал Финбоу. — Точного количества я не знаю, но явно больше двух.

Смех Тони показался мне слегка натянутым.

— Последний, с каштановыми волосами, — это, наверное, Филипп, — сказал Финбоу. — И он, и темноволосый мужчина вас любили — так говорят карты.

«…мой кузен много развлекался», — услышал я ответ Эвис.

— Хотя был еще кто-то до Филиппа, — заметил Финбоу, разглядывая карты, словно читал по ним.

— О, это, наверное, Борис, — поспешно сказала Тоня. — Я не рассказывала вам о Борисе, Финбоу? Мы познакомились в Ницце. Он в меня влюбился, но я слишком увлеклась музыкой, чтобы думать о нем.

— Сомневаюсь, что это мог быть Борис, — пробормотал Финбоу. — Того, о ком идет речь, вы не отвергли.

Биррел приступил к допросу Филиппа: «Как давно вы знали доктора Миллза?..»

— Карты лгут, — сказала Тоня.

— Они рассказали мне о том, что вы завоевали сердце Филиппа и темноволосого мужчины, — пробормотал Финбоу. — Почему они не могут мне поведать о… об остальном? Такое может случиться со всяким.

Тоня внезапно вскочила; ее зрачки расширились, и каряя и серая радужные оболочки разных глаз превратились в тонкие колечки вокруг черных центров.

— Глупая игра! Спасибо, Финбоу, но лучше бы вы со мной просто поговорили.

— Я еще не рассказал вам о будущем, — улыбнулся он.

— Чему быть, тому не миновать, — ответила Тоня.

Ее накрашенные губы подергивались.

Финбоу пристально всматривался в лицо девушки.

— Как хотите, — сказал он, и я понял, что мой друг узнал все, что ему нужно.

Биррел что-то долго писал в блокноте, потом поговорил с Финбоу и удалился.

С его уходом атмосфера вновь сгустилась. Опять прозвучали взаимные обвинения, о которых все через несколько часов пожалеют.

Во время чаепития рука Эвис, державшая чашку, дрожала, а лицо девушки выглядело осунувшимся и несчастным. Уильям угрюмо сидел в углу, уткнувшись в журнал, и не обращал внимания на остальных. Филипп предпринимал нервные попытки поговорить с Эвис. Тоня презрительно отказалась от чая и, в немалой степени смутив миссис Тафтс, потребовала виски с содовой. Финбоу заварил себе чай, следуя неизменному ритуалу, и, как всегда, серьезно произнес:

— Лучший в мире чай.

Я так устал от всего этого, что после чая надел плащ и вышел в сад. Проведя столько времени в доме, я с наслаждением подставил лицо под струи дождя, слушая пронзительное завывание ветра.

Вскоре рядом со мной раздался голос Финбоу:

— Приятный вечер, правда, Йен?

— Приятнее, чем сидеть в доме, — проворчал я. — Финбоу, разве это не ужасно — видеть, как все эти молодые люди пытаются держать себя в руках, но все время срываются? Вам не кажется, что это душераздирающее зрелище?

— А по-моему… интересное, — тихо ответил он.

— Господи, неужели вы такой безжалостный? — не выдержал я. — Вам доставляет удовольствие смотреть, как они корчатся перед вами?

— Мой дорогой Йен, старина, — ответил Финбоу с легкой улыбкой, поднимая воротник пальто. — Если бы я позволил себе всех жалеть, то не смог бы так хорошо делать эту работу. Я стараюсь понять людей, но не вижу причин, почему должен страдать из-за них — без всякой на то необходимости.

— Вы гораздо добрее, чем стараетесь казаться, — сказал я, глядя на его решительное лицо.

Он рассмеялся, но ничего не ответил.

Резкий порыв ветра пригнул камыши к самой воде и стих.

— Полагаю, вы пытались проанализировать роль Тони, когда разыгрывали эту комедию с гаданием? — спросил я.

Финбоу в притворном удивлении широко раскрыл глаза.

— Йен, я потрясен вашей проницательностью.

— Почему вы прибегли к подобной уловке?

— Потому что иногда самый короткий путь к правде — отказаться от вопросов и заменить их утверждениями.

— На мой взгляд, такой метод ненадежен, — возразил я.

Улыбнувшись, Финбоу пояснил:

— Дело в том, что считающийся лучшим способ вызвать человека на откровенность гораздо глупее и наивнее, чем я когда-либо мог предположить. Неудивительно, что у большинства людей ничего не выходит. Видите ли, Йен, и вы, и все остальные до нелепости преувеличиваете значение произнесенного слова. Вы склонны верить заявлениям людей. Даже зная, что человек лжец, вы все равно думаете, что в его словах может быть доля правды. На самом деле нужно придерживаться одного непреложного принципа. Услышав какое-либо утверждение, мы не должны задаваться вопросом, верно оно или нет. Необходимо просто спросить себя: почему человек это сказал? Зная мотив, обычно удается оценить ценность сказанного.

Вся информация, которую вам сообщают, представляет собой смесь истинных и ложных фактов, плавающую на поверхности желаний, воспоминаний и страхов. Чтобы разобраться в этой смеси и понять ее смысл, необходимо использовать более тонкие методы, чем у Алоиза Биррела. Так, например, Тоня сообщила нам, что раньше не знала Роджера, а потом рассказала, что была в Ницце, и вышла из себя, услышав предположение, что они могли там встретиться. Ее заявление ценно одним — по какой-то причине ей не хочется, чтобы мы думали, что она была в Ницце с Роджером. Это не означает, что она была в Ницце с Роджером или что она не была в Ницце с Роджером: смысл в том, что ей очень не нравится эта мысль. Спроси я ее напрямик, как это делает Алоиз Биррел: «Вы встречались с Роджером в Ницце?» — она ответила бы отрицательно. Прямого способа выяснить это у нас нет. Приходится полагаться на ассоциативный процесс. Если бы мы могли написать на листе бумаги сотню слов, например:

   ШКОЛА
ХУДОЖНИК
   ТРУБА
   НИЦЦА
и так далее, и попросить всех не задумываясь против каждого слова по ассоциации написать другое слово, то получили бы занятные результаты — гарантирую. В сущности, мой метод беседы представляет собой упрощенный способ выявления ассоциаций. Именно поэтому мне безразлично, куда свернет разговор, — как правило, я в любом случае что-то из него извлеку. Вот почему я разговариваю с молодыми женщинами, когда они устали, оскорбляя ваши рыцарские чувства: ассоциации возникают гораздо легче, когда сознание угнетено. Вот почему я занялся гаданием: большинству людей не чуждо суеверие, и мысль о том, что мои слова могут оказаться правдой, заставляет их терять бдительность.

— А что бы вы делали, окажись ваши догадки относительно поклонников Тони неверными? — спросил я. — Вы начали с утверждения, что Тоня была увлечена брюнетом, когда ей еще не исполнилось двадцати. Окажись это неправдой, вы не смогли бы продолжить игру.

Финбоу усмехнулся:

— Оценив ее темперамент, я пришел к выводу: вероятность, что до двадцати лет у нее не было романа с каким-нибудь мужчиной, крайне мала. И он вполне мог быть брюнетом. Более того, он скорее всего был брюнетом — блондины менее влюбчивы.

От удивления я даже растерялся. Потом спросил:

— И что же вы в конце концов выяснили?

— Ответ на этот вопрос вы получите через несколько часов.

Вновь послышалось завывание ветра. Я почувствовал раздражение.

— Ну и кто же убил Роджера?

— Полагаю, мне это уже известно, — серьезно ответил он.

— Кто?! — вскрикнул я, охваченный страхом.

— Пока не могу сказать. Потому что если вы будете это знать, то своим поведением можете создать трудности в весьма деликатной ситуации. Понимаете, Йен?

— Разве вы не понимаете, что я больше не вынесу неизвестности?

— Мой дорогой Йен, я пытаюсь предотвратить то, что пережить будет еще труднее. — В его тоне сквозили нотки сожаления.

Несколько часов после разговора с Финбоу для меня стали худшими за все время, прошедшее после смерти Роджера. Мне пришлось сидеть за обеденным столом, смотреть на грустное, милое лицо Эвис, на необычную красоту Тони, зная, что одна из них совершила холодное, расчетливое убийство.

Финбоу сидел между ними, шутя и непринужденно болтая, словно разговаривал с двумя юными друзьями на модной премьере, но я понимал: он один знает, которая из двух очаровательных девушек застрелила Роджера. Никогда еще я так не завидовал непринужденным манерам Финбоу, и никогда еще так не возмущался его отстраненностью, позволявшей ему наслаждаться этим маскарадом!

Наблюдая за ними, я страстно желал, чтобы той, кого в конечном итоге обвинит Финбоу, оказалась Тоня.

После обеда я пытался читать, но слова искажались, складываясь в строки, плывущие перед глазами: «Врач с Харли-стрит убит прекрасной кузиной». Я бросал взгляды на Эвис, неловко сидевшую в глубоком кресле, и в сотый раз повторял себе, что не могу думать о ней дурно. Потом вдруг почувствовал прилив надежды. Я подумал, что Финбоу тоже может ошибаться, что подозрения против Уильяма отвергнуты на каком-то фантастическом основании, и не исключено, что Роджера убил именно Уильям. Я снова и снова перебирал улики против него. А еще остается Кристофер, напомнил я себе. Даже если мы не можем установить мотив, это не причина для снятия подозрений. Тоня, Уильям или Кристофер, но только не Эвис, убеждал я себя. Затем на меня вновь навалился груз сомнений. Не дай Бог еще раз пережить такой вечер.

Возвращение Кристофера отвлекло меня, за что я был ему более чем благодарен. Кристофер приехал из Нориджа на машине и вошел в бунгало без нескольких минут десять. Радостно улыбаясь, он появился в гостиной.

— Как все прошло? — быстро спросил Уильям.

— Великолепно, — ответил Кристофер, опускаясь в кресло. — Похоже, я им понравился, и они все утвердили — и мою кандидатуру, и жалованье. Конечно, я не сомневался, но приятно видеть такие вещи на бумаге.

— Поздравляю, милый, — с задумчивой улыбкой сказала Эвис.

— Спасибо, дорогая. — Он улыбнулся и поцеловал ее, глядя в глаза.

— Что они у тебя спрашивали? — поинтересовался Филипп, раздавая бокалы, чтобы отпраздновать успех Кристофера.

— Куча глупых вопросов: что я думаю о расовых предрассудках, как отношусь к китайцам, как предполагаю реорганизовать исследования и тому подобное, — ответил Кристофер и удовлетворенно вздохнул.

— Когда тебе должны делать прививки? — поинтересовался Уильям.

— На следующей неделе. — Кристофер поднял бокал, благодаря нас за тост в его честь. — Очень милый человек этот врач. Я никогда раньше не проходил медосмотр и не предполагал, что это такая сложная процедура. Как бы то ни было, он сказал, что я «абсолютно здоров».

— Приятно слышать, — сказал я. — Не много найдется абсолютно здоровых людей. За Малайю!

Затем мы по одному покинули гостиную — все понимали, что Эвис и Кристофера нужно оставить одних, чтобы они могли обсудить свое будущее. Стараясь не афишировать свою тактичность, каждый удалялся под каким-то предлогом.

Тоня с Филиппом отправились в сад, Уильям удалился в свою комнату, а мы с Финбоу медленно прошли в крошечный коридор и уже подумывали, не выйти ли нам на воздух, как вдруг услышали голос миссис Тафтс:

— Алоиз, Алоиз! Рыжая стерва собирается улизнуть с любовником. Они взяли моторную лодку. Приезжай скорее. Если не поторопишься, они смоются, и тогда поминай как звали. Ты должен поймать их.

— Это она по телефону, — шепнул Финбоу. — Любопытно!

Мы вышли на улицу, обогнули дом и очутились в саду. Не прошло и нескольких минут, как вода на реке вскипела и моторная лодка, описав широкую дугу прямо напротив дома, причалила к берегу. Из дома ей навстречу тут же выкатилась округлая фигура.

— Алоиз! — голосом миссис Тафтс позвала фигура.

— Я здесь, Элизабет, — послышалось с лодки.

— Они взяли курс на Хиклинг, — запыхаясь, сообщила экономка.

— Далеко не уйдут, — заверил ее Биррел. — Садись, поедешь со мной.

— С удовольствием, — с энтузиазмом согласилась та. — Эта вертихвостка и ее бездельник задумали ускользнуть у нас из-под носа. Хотят уйти морем.

— Ничего у них не выйдет, — отозвался Алоиз Биррел. — Спасибо, Элизабет.

При свете, падающем из окон дома, мы увидели, как коротенькая тучная миссис Тафтс неуклюже барахтается и никак не может влезть в лодку. Энергичным движением Биррел перетянул ее через борт, и лодка стремительно унеслась в направлении дамбы.

Финбоу скомандовал:

— Идемте, Йен, вам придется управлять шлюпкой. Мы должны видеть все своими глазами.

Быстро спустив шлюпку на воду, я повел ее вверх по течению против порывистого, холодного ветра. Очертания берегов сливались с черным небом. Мы медленно продвигались вперед. Зловещие предчувствия и мрачные видения, вызванные моим возбужденным воображением, отступили перед трудностями ночного плавания по узкой темной реке. И только после того, как мы повернули и ветер стал задувать с борта, я вдруг почувствовал какую-то сумасшедшую радость. Тоня сбежала! Ведь именно за ней мы гнались в ночи! А Эвис, моя молчаливая, трогательная в своей печали Эвис, осталась дома, и ничто ей больше не угрожает!

Я поставил парус, и лодка вздрогнула под налетевшим ветром. До нас донесся знакомый рокот, и мимо пронеслась моторная лодка Биррела. Развернувшись, она снова приблизилась, и нас закачало на волнах.

— Это вы, сержант? — спокойно осведомился Финбоу.

— Я, сэр. — Лицо Биррела расплывчатым пятном белело в темноте. — Преследую парочку наших подопечных: мисс Гилмор и мистера Уэйда.

Последние слова он произнес с оттенком брезгливости.

— Греховодников и нечестивцев! — добавила миссис Тафтс, которую нам не было видно.

— Мистер Финбоу, вы не знаете, зачем эта парочка отправилась в Хиклинг? — спросил Алоиз Биррел.

Финбоу издал звук, который, очевидно, должен был означать недоумение, и сержант заявил:

— Они поехали туда блудить!

— Целоваться и миловаться, — прибавила миссис Тафтс.

— Возмутительно! — воскликнул Биррел. — Целуются у всех на глазах, обнимаются…

— Стыда у них нет! — поддержала сержанта экономка.

— Я прямо заявил им… — начал Биррел.

— Я тоже, — энергично подхватила миссис Тафтс.

— …что они бесстыжие греховодники, — заключил Биррел.

— Я сказала им, что если бы он был моим сыном, а она дочерью… — снова возвысила голос миссис Тафтс.

— Брат и сестра вряд ли полюбили бы друг друга такой любовью, не так ли, миссис Тафтс? — вставил Финбоу.

Но Алоиз Биррел перевел разговор на другую тему.

— А кто это там с вами? Мистер Кейпл? — подозрительно спросил он.

— Он под надежным присмотром, — усмехнувшись, отозвался Финбоу.

— Завтра, — сказал Биррел, — я намерен заняться поисками пистолета. А теперь отвезу миссис Тафтс домой. Останусь дежурить в лодке, пока эти двое бездельников не вернутся.

— Будь у всех ваше чувство долга, сержант… — пробормотал Финбоу.

Я поставил паруса шлюпки по ветру и поплыл вдоль дамбы.

Заводь была такой темной, что мы дважды задевали камыши, невидимые во мраке. Несколько раз мы тревожили птиц, которые встречали нас протестующими криками — совсем как миссис Тафтс, по меткому замечанию Финбоу. Каким-то образом мне удалось найти чистую полоску воды, ведущую к Уитлингси. Ветер кренил шлюпку, а волны плескались о борта. Мы пересекли Уитлингси и добрались до первого из столбов, обозначавших проход через Хиклинг.

— Ну, — спросил я Финбоу, — что будем делать дальше?

— Еще немного поплаваем. Если эта парочка занимается любовью, они должны быть недалеко. Поэтому лучше осторожно двигаться вдоль берега.

Я обрадовался, что могу хоть в чем-то превзойти Финбоу.

— У них моторная лодка, и они непременно сядут на мель, если не будут держаться центра озера. Даже там глубина не превышает нескольких футов. Они должны быть в центре, — торжествующе заявил я.

— Когда-нибудь я отправлюсь на пешую прогулку по Норфолкским озерам. В буквальном смысле — прямо по воде, — невозмутимо ответил Финбоу. — Кстати, зачем вы меня спрашивали, если знали, где они?

Я направил шлюпку в центр озера. Мы плыли в тишине и казавшейся бесконечной тьме. Затем до нас донесся какой-то звук.

— Полагаю, это Тоня, — прошептал Финбоу. — На этих озерах голос слышен на расстоянии нескольких миль. Нужно приблизиться: вряд ли они все время занимаются любовью.

— Думаете, они просто хотели смутить Биррела и миссис Тафтс? — спросил я, стараясь говорить как можно тише.

— Совершенно верно, — ответил Финбоу. — Тоня очень сообразительная молодая женщина. Но даже если они занимаются любовью, Йен, в нашем возрасте уже можно не смущаться.

Мне показалось, что я слышу обрывки смеха. Повернув шлюпку круто к ветру, я осторожно плыл на звук, который постепенно обретал форму слов; вскоре мы услышали голос Тони.

— Дорогой, я тебе не рассказывала. Такие вещи я даже не вспоминаю. Пока не случилось это.

Тихий голос Филиппа был хорошо различим в ночи:

— Ты должна была предупредить еще до того, как я пригласил тебя сюда. Знай я, что ты знакома с Роджером…

— Если бы я знала, что хозяин яхты Роджер, обязательно сказала бы тебе, — послышался в ответ хрипловатый голос Тони. — Но ты просто назвал имя. Я знакома с сотней Роджеров. Увидев, кто это, я просто не захотела тебя волновать.

— Ты обязана была рассказать, — настаивал Филипп.

— Да не о чем рассказывать, — не сдавалась Тоня. — Ницца — беззаботное место; было жарко, а я… мне просто нужен был кто-нибудь. Подвернулся Роджер — вот и все. Через несколько месяцев он мне надоел. Разумеется, он влюбился в меня, но я его бросила.

— Не переживай. — Тон Филиппа смягчился.

— Ты прелесть, — сказала Тоня. — Я не могла молчать, потому что все это действует мне на нервы. А эти ужасные полицейские все раскопают и будут спрашивать меня, почему я лгала, утверждая, что раньше не встречалась с Роджером. Мне нужно было все рассказать тебе до того, как они явятся сюда и начнут изводить меня, пытаясь доказать, что я убила Роджера, потому что у меня с ним была небольшая интрижка и я бросила его.

Она была на грани истерики.

Филипп попытался успокоить ее:

— Ничего подобного. Они не узнают… а даже если узнают, какая разница?

— Не говори глупостей, Филипп. Они станут подозревать меня. Я знаю, — с жаром возразила Тоня. — Все подумают, что это сделала я. У нас с Роджером два года назад был роман — и больше ничего, клянусь тебе. Я бросила его и с тех пор больше не видела.

— Тоня, милая, ты не должна мне ни в чем клясться, — ласково сказал Филипп. — Не волнуйся, мы найдем выход. Старина Финбоу нам поможет. Давай забудем о полицейских, убийствах и всяких глупых людях.

Больше мы ничего не смогли разобрать.

— Мне кажется, — очень тихо сказал Финбоу, — их разговор нужно слушать или с более близкого расстояния… или не слушать вообще.

Путь домой прошел спокойно. Финбоу задумчиво курил; красный огонек сигареты светился в темноте. Он ничего не произнес почти до самого бунгало. Затем сказал:

— Я начинаю понимать.

Глава 15 Алоиз Биррел погружается на дно реки

На следующее утро после нашего путешествия под парусом к озеру Хайклинг мы с Финбоу вышли к завтраку в десять. Финбоу только вернулся с утренней прогулки. Я ожидал, что вся компания примется поддразнивать нас, но в столовой оказался только Уильям, который читал длинное письмо и, как обычно, курил после завтрака, а также миссис Тафтс. Я имел возможность наблюдать за экономкой уже три дня, в течение которых ее настроение менялось от просто раздражения до крайнего раздражения, но теперь сразу понял, что вижу нечто новое.

— Вот, — негромко прошипела она, — плоды греха!

— Так! — отозвался Финбоу. — Кто у нас теперь грешит?

— Можете насмехаться, мистер Финбоу, но вы прекрасно знаете, что я имею в виду. — Она злобно посмотрела на меня. — Эта рыжая мегера и ее длинноволосый мерзавец… если бы они не грешили ночью, то сегодня вышли бы к завтраку. Мне пришлось отправиться на их поиски вместе с сержантом Биррелом, оставив дом. Кто знает, что здесь творилось? Во времена моей молодости если юная девушка хотя бы полчаса оставалась наедине с мужчиной, мы предполагали самое худшее.

— Миссис Тафтс, вы льстите себе, — бесстрастно произнес Финбоу, усаживаясь за стол.

Она собиралась вспылить, но Финбоу резко оборвал ее:

— Хватит!

— Я скажу…

— Нет. Сегодня утром вы ничего никому не скажете. Я не позволю беспокоить мисс Гилмор.

Миссис Тафтс стиснула деревянные подлокотники кресла, словно собираясь с силами для новой атаки, но Финбоу заставил ее замолчать.

— Ни слова больше, — сказал он и принялся читать письмо.

Закончив, Финбоу негромко произнес свое «та-ак!» и протянул письмо мне. Оно было из Скотленд-Ярда.

Дорогой Финбоу!
Сразу после вашего визита во вторник я телеграфировал одному из моих людей в Ницце, который находится там в связи с другим делам. Я попросил собрать информацию о визитах доктора Миллза в Ниццу. Вчера вечером пришла телеграмма:

«Миллз хорошо известен в богемных кругах и регулярно приезжает сюда на протяжении десяти лет, часто в сопровождении разных женщин. Имеет репутацию щедрого, но неверного любовника. Два месяца жил с рыжеволосой девушкой, подходящей под описание мисс Гилмор. Внезапно бросил ее. Она осталась в Ницце и ждала его возвращения. Миллз так и не вернулся. Она влезла в долги и уехала из Ниццы».

Мисс Гилмор представляется мне интересной молодой женщиной. Думаю, мне следует лично заняться этим делом, если местные специалисты быстро не раскроют его.

Что касается завещания, тут все очень просто. Состояние дяди Миллза около девяноста тысяч фунтов, и Миллз наследует все за исключением пяти тысяч. В случае смерти Миллза все достается мисс Эвис Лоринг. Мы также выяснили ее финансовое положение. По всей видимости, ее годовой доход не превышает двухсот пятидесяти фунтов, однако она посещает самые дорогие магазины и вращается в кругах, где средний доход в десять раз выше. Думаю, для вас, Финбоу, это несложная загадка.

В любом случае это вся информация, которую я смог для вас добыть. Как вы намерены ей распорядиться? Вы, как обычно, развлекаете себя разгадыванием тайн? Возможно, мне не следует спрашивать. Но если вам просто интересно и эта загадка действительно несложная, я был бы рад, если бы вы поделились со мной своими мыслями — то есть в том случае, если я приеду. Полагаю, вы избавите меня от двух недель напряженной работы.

Искренне ваш,
Герберт.
Я знал, что «Герберт» — приятель Финбоу, инспектор отдела уголовных расследований Аллен, но был удивлен непринужденностью тона. Впоследствии я узнал, что они дружат уже много лет и несколько раз сотрудничали при расследовании дел, когда можно было с пользой применить проницательность Финбоу Сам Финбоу мне потом сказал:

— Я никогда не занимался тем, что способные молодые люди Аллена умеют делать лучше меня. Девяносто девять процентов убийств относятся именно к этой категории, но примерно один процент более тонок, и мы вдвоем с Алленом расследуем их примерно в сто раз быстрее, чем он со своими подчиненными.

Однако в тот момент, когда я читал письмо, отношения между Финбоу и Алленом казались мне пустяком по сравнению с самими новостями. Прошлой ночью на озере Хиклинг Тоня лгала Филиппу! История ее отношений с Роджером оказалась совсем не такой, как она рассказывала! И еще эти тревожные новости об Эвис. Я пытался убедить себя, что все в порядке вещей и что письмо бросает тень подозрения именно на Тоню, однако навязчивый страх предвзятости не позволял мне сделать какой-то определенный вывод.

Я вернул письмо Финбоу, который с абсолютно безмятежным лицом расправлялся с яичницей, словно только что прочел рассказ незамужней тетки о превратностях парижской жизни. Письмо либо подтверждало его выводы, либо опровергало их. Моя вера в него была достаточно сильна, и я полагал, что сообщение от Аллена заняло подобающее место в логических построениях Финбоу. Не оставалось никаких сомнений, что теперь он знает правду.

Я почти с ненавистью смотрел, как Финбоу невозмутимо жует бекон, когда всего три слова могли бы успокоить меня. «Неужели он не может просто сказать: „Это не Эвис“?» — мысленно умолял я.

Однако Финбоу лишь с хитрой улыбкой посмотрел на Тоню, вышедшую к завтраку, и спросил:

— Воздух болот навевает сон, правда?

Она улыбнулась в ответ — на мой взгляд, немного криво.

— Да, дядюшка Финбоу.

— Хотелось бы мне присутствовать при вашем разговоре с сержантом Биррелом вчера вечером, — задумчиво произнес Финбоу. — Мне всегда казалось, что мои знания области бранных слов нуждаются в совершенствовании.

Миссис Тафтс фыркнула и вышла из комнаты. Тоня весело рассмеялась:

— Беднягу едва не хватил удар, когда я поцеловала Филиппа в шею.

Появившаяся в комнате Эвис услышала последние слова Тони и тихо сказала:

— Мне он симпатичен.

Глаза Тони сверкнули. Похоже, отношения с Эвис ухудшались с каждым днем.

— Что ты имеешь в виду? Полагаю, сама ты предпочитаешь заниматься любовью втихомолку.

Прежде чем ответить, Эвис отхлебнула чаю из чашки.

— Разумеется. Наблюдать за людьми, которые занимаются любовью, отвратительно. Это глупейшее занятие в мире.

— Считаешь, я не должна целовать Филиппа, если поблизости кто-то есть? — недовольно спросила Тоня.

— Надоедает смотреть, как ты пристаешь к нему, — согласилась Эвис.

Обе разозлились. Эвис излучала холодное презрение, но мне ее безразличие казалось напускным. Ярко накрашенные губы Тони кривились, глаза сверкали. Очевидная для всех неприязнь в конце концов вырвалась наружу. Насмешка Эвис сыграла роль спички, поднесенной к уже разложенному костру.

— Маленькая чертовка, — с ненавистью сказала Тоня. — С виду такая милая, хрупкая и нежная. Если бы мы знали…

Эвис поморщилась. Я видел, что на протяжении всей ссоры взгляд Финбоу не отрывался от ее лица. Тут, однако, он решил вмешаться.

— Тоня, не отнимайте лавры у миссис Тафтс. По части грубых и неуместных оскорблений вы скоро ни в чем не уступите ей.

В столовую одновременно вошли Кристофер и Филипп, и девушки, на лицах которых появилось виноватое выражение, вернулись к отчужденно-вежливому тону.

Чуть позже перед бунгало остановилась большая моторная лодка. На берег вышел Алоиз Биррел и стал подниматься в сад; на его круглом румяном лице читалось необычайное волнение.

— Мистер Финбоу! — позвал он. — Мистер Финбоу!

Финбоу, разбиравший письма в доме, тут же вышел и улыбнулся сержанту.

— Я собираюсь нырять за пистолетом, — объявил Биррел. — Хотите со мной?

— Разумеется, — ответил Финбоу, и они принялись что-то обсуждать.

Я продолжал читать Моруа на веранде, время от времени посматривая на них. Вероятно, Финбоу выдвигал какие-то предложения, от которых Биррел отказывался; в конце концов Финбоу что-то прошептал ему на ухо, и лицо сержанта расплылось в улыбке.

— Хорошо, — радостно согласился он и вернулся к лодке.

Финбоу подошел ко мне.

— Пойдемте развлечемся немного, — сказал он. — Биррел собирается исполнить свой трюк — нырнуть за пистолетом. Я убедил его взять вас.

— Вы об этом спорили? — спросил я, откладывая книгу.

— Да, — улыбнулся Финбоу. — Поначалу он немного сопротивлялся.

— Но вам все же удалось его уговорить? — заметил я уже по пути к лодке.

— О, просто сказал ему, что вы скорее всего признаетесь, если вас привезти на место преступления и предъявить пистолет, — ответил Финбоу. — Хотя я не очень представляю, как он собирается изображать торжество в водолазном костюме.

Я рассмеялся — теперь, когда расследование Финбоу зашло так далеко, подозрения Биррела на мой счет воспринимались как шутка. Я был рад отвлечься от грустных мыслей, даже если для этого придется наблюдать за погружением Биррела.

Моторная лодка быстро удалялась от Поттера, оставляя за собой волну, которая безжалостно подбрасывала стоявшие на якоре яхты. Финбоу пожаловался мне:

— Терпеть не могу то, что противоречит моему представлению о разумности. Я не могу считать моторную лодку разумным средством передвижения для человека, обладающего вкусом. Она плывет быстрее яхты и гораздо более эффективна, однако ведь и в просторной гостиной на велосипеде передвигаться быстрее, чем ходить, и гораздо эффективнее. Тем не менее никто не разъезжает в гостиной на велосипеде: зачем же люди плавают на моторных лодках по маленьким рекам?

Усмехнувшись, я без особого интереса посмотрел на собравшуюся в лодке компанию. Там были несколько полицейских в штатском, один-два безликих, похожих на кроликов чиновника, чьи имена и должности я не запомнил, и два матроса, которых Биррел выписал для управления насосом и тросами. Непонятно, как и где сержант сумел добыть водолазное снаряжение, однако он занимался этим делом с не меньшим энтузиазмом, чем расследованием преступления.

Мы стрелой пронеслись мимо Хорнинга, и Биррел бросил якорь точно в том месте, где три дня назад стояла яхта.

— Начнем отсюда, — объявил он и принялся надевать водолазный костюм.

С присущей ему скромностью сержант удалился в каюту, чтобы раздеться, затем вновь появился на палубе в длинных шерстяных подштанниках и фланелевом жилете.

— Вы легко одеты, — сказал один из матросов. — Внизу будет холодно.

— Знаю, — ответил Биррел. — Это белье я ношу зимой. Всегда надеваю его в сентябре, чтобы холода не застали врасплох.

— Похоже на поговорку, — шепнул мне на ухо Финбоу — Пришел сентябрь — надевай жилет. — Потом спросил, уже громче: — Однако вчера, сержант Биррел, вы стояли в бунгало мокрый, не думая о своем здоровье.

— Это бывает, когда я иду по следу, — объяснил тот. — Во всех остальных случаях стараюсь беречь себя. Сегодня я собираюсь одеться как следует, чтобы в воде мне было уютно и тепло. — Он принялся натягивать на себя еще подштанники и фланелевые рубашки и стал необыкновенно толстым. Я впервые наблюдал, как человек облачается в водолазный костюм, и не знал, что предварительно следует тепло одеться. Мне казалось, что пять пар подштанников — это еще одно чудачество Биррела. Два матроса впихнули его в водолазный костюм, и после многочисленных регулировок и подгонок перед нами предстал настоящий водолаз.

Мы с серьезным видом рассматривали его. Робот с лицом Биррела за толстым стеклом шлема вызывал ассоциацию с романами Герберта Уэллса. Один из матросов крикнул ему:

— Готовы?

На лице Биррела отразилось недоумение. Он явно ничего не слышал.

— Готовы? — прокричал матрос.

Биррел выглядел озадаченным. Вероятно, какие-то звуки проникали внутрь водолазного костюма, но смысл сержант уловить не мог. На его лице появилось глуповатое выражение, какое бывает у абсолютно глухих людей.

— Готовы? — хором заорали матросы.

Губу Биррела шевельнулись в немом вопросе. Он по-прежнему ничего не слышал. Отчаявшись, матросы показали на воду. Сержант кивнул в знак согласия и заковылял к борту лодки.

Один из безликих, похожих на кроликов чиновников сообщил, что Биррел собирается пройти по дну реки до самой излучины.

— Дно здесь твердое. Ему повезло. В других местах сплошной ил, — прибавил он.

— Полагаю, убийца тщательно выбирал этот участок реки, — задумчиво произнес Финбоу.

Наконец Биррел благополучно перебрался через борт и медленно опустился на дно. Насос монотонно пыхтел. Биррел шагал под водой, и мы видели луч его мощного фонаря, освещавшего дно. Лодка следовала за ним, продвигаясь на несколько ярдов, затем останавливалась. Луч света медленно обшаривал дно реки.

Финбоу увлеченно наблюдал.

— Нужно угостить Алоиза Биррела выпивкой, — сказал он мне. — Вчера вечером я говорил, что хотел бы пройтись по озерам пешком — но никак не ожидал, что увижу, как кто-то действительно это делает.

Меня увлечь труднее, чем Финбоу, и я воспринимал поиски всерьез.

Медленно, ярд за ярдом, мы продвигались вперед. Похожие на кроликов чиновники болтали. Норфолкские полицейские сохраняли безразличный вид. Финбоу безмятежно курил. Я оглянулся на черную тень, которую отбрасывал камыш; от нервного напряжения у меня подергивалась рука чуть выше локтя.

Постепенно мое волнение улеглось. Медленное движение вдоль реки стало казаться бессмысленным занятием, которое будет тянуться вечно — без результата и без надежды на результат. Я тупо смотрел на воду. Мы проползли уже около полумили.

Внезапно Биррел три раза махнул фонарем. Сердце у меня замерло. Сержанта подняли: рука в перчатке держала автоматический пистолет, к которому был прикреплен еще какой-то предмет — со своего места я не мог его как следует рассмотреть.

— Та-ак! — с интересом произнес Финбоу.

— Молодчина, Алоиз! — крикнули полицейские.

Чиновники пробормотали что-то нечленораздельное. Матросы одобрительно сплюнули.

Один из чиновников опасливо положил пистолет на палубу, а матросы принялись освобождать Биррела от водолазного костюма. Мы с Финбоу придвинулись ближе, чтобы рассмотреть находку сержанта. Меня охватило странное ощущение нереальности происходящего, словно я ассистировал при исполнении фокуса, в который сам должен был поверить. Вдоль палубы вытянулась длинная мокрая веревка, к которой были привязаны пистолет, грязный выцветший вымпел и большая коричневая книга.

— Судовой журнал, — сказал я Финбоу и опустился на четвереньки, чтобы посмотреть, как соединены между собой эти три предмета. Все оказалось просто: шнур вымпела был привязан так, как показано на рисунке.

Оказалось, что вымпел служил лишь средством соединения пистолета и судового журнала. Длинный кусок веревки использовался для той же цели. Нелепость всей конструкции вызывала оторопь. Мы рассчитывали найти лишь пистолет, а этот странный набор ставил в тупик.

— Что это значит? — спросил я улыбающегося Финбоу.

— Это значит, — ответил он, — что у кого-то есть чувство юмора.

Вскоре Биррел уже стоял на палубе в своих длинных подштанниках и фланелевом жилете. С озадаченным видом он осмотрел пистолет.

— Двадцать второй калибр. Соответствует пуле, которую мы нашли в сердце доктора Миллза, — сообщил он.

— Неудивительно, — заметил Финбоу.

— Шнур привязан простым узлом к стволу, — разочарованно продолжал Биррел, — а другой конец обвязан вокруг книги…

— Вне всякого сомнения, это судовой журнал. Я почти уверен, что узнаю его, — вставил я.

— Думаю, это пропавший судовой журнал и флажок, — сказал Биррел, холодно взглянув на меня. Потом отвязал книгу и раскрыл ее. — Точно, судовой журнал, но вода сделала свое дело. Разобрать почти ничего нельзя. — Сержант печально посмотрел на пистолет и книгу, лицо его выражало разочарование. — Вода должна была смыть отпечатки пальцев, — угрюмо проворчал он.

Внезапно его круглое лицо просияло; сержант склонился над журналом, засмеялся, потом выпрямился и обвел нас торжествующим взглядом. Выдержав секундную паузу, Биррел выпалил:

— Самоубийство.

Глава 16 Алоиз Биррел пишет отчет

Это слово вызвало переполох на борту лодки.

— Самоубийство! — повторил один из чиновников.

— Разумеется, — самодовольно ответил Биррел и посмотрел на нас.

— Вы не хотите нам все объяснить, сержант? — спросил Финбоу. — Видите ли, не у всех такой быстрый ум, как у вас. И то, что вам кажется очевидным, может представлять для нас загадку.

— Хорошо, — согласился Алоиз Биррел. — Уделю вам несколько минут. Но время дорого. Мне нужно как можно скорее связаться со Скотленд-Ярдом. Чтобы отбросить ложные версии.

Сержант стоял на палубе в одних подштанниках и фланелевом жилете, а пистолет лежал у его ног. Мы образовали полукруг. Биррел прямо-таки сиял. Это был его звездный час.

— А зачем еще привязывать журнал к пистолету? — объявил он. — Если бы убийца хотел избавиться от оружия, то просто бросил бы его за борт.

— Справедливо, — пробормотал один из чиновников.

— Зачем ему возиться и привязывать журнал к пистолету шнуром от флажка? Легче просто бросить в воду. Но когда стреляешь в себя, выбросить пистолет невозможно, и поэтому вы привязываете пистолет к тяжелому предмету, который перекидывается через борт. Затем, когда вы совершили акт, — я заметил, как улыбнулся Финбоу, услышав эту нелепую фразу, — ваши пальцы ослабевают, и тяжелый предмет тянет за собой пистолет в воду. Таким образом, пистолет исчезает после того, как вы застрелились. В данном случае наиболее подходящим тяжелым предметом оказался судовой журнал.

— Но зачем все это? — спросил один из чиновников. — После того как человек застрелился, ему уже все равно, что случится с пистолетом.

— В данном случае, — взволнованно продолжил Биррел, — идея была в том, чтобы представить самоубийство как убийство.

Мы все удивленно вскрикнули.

— Это необычно, — признал Биррел, — но вполне вероятно. По какой-то причине Миллз, — я обратил внимание, что, после того как убийство превратилось в самоубийство, Биррел опускал слово «доктор», — хотел свести счеты с жизнью. Выяснить причину не составит труда, но я подозреваю, что она связана с некими проблемами матримониального характера. — Финбоу вновь улыбнулся. — Вчера в результате тщательного допроса пассажиров яхты я выяснил, что совсем недавно Миллз пережил личную драму. — Он со смаком произнес эту фразу, затем принял серьезный вид. — Несчастная любовь толкает человека на странные поступки.

Все молчали.

— Но история на этом не заканчивается, — вновь заговорил Биррел. — Миллз хотел не просто покончить с жизнью. Он хотел навредить кому-то, убив себя. Это ужасно — человек умирает, не приняв последнего причастия, пытаясь своим последним поступком подставить под удар другого. Хотя в моей профессии часто приходится сталкиваться с неприятными сторонами человеческой натуры. Миллз убил себя, чтобы уничтожить кого-то еще. Остается лишь гадать, кого именно. Способ прост: сделать так, чтобы самоубийство выглядело убийством. Я не сомневаюсь, что он тщательно все обдумал, прочел криминалистическую литературу и наткнулся на этот старый трюк. К счастью для правосудия, я знаком с профессиональной литературой.

Радость переполняла меня. Слова Биррела звучали убедительно. Зачем еще привязывать груз? Похоже, это полностью совпадало с образом Роджера, который нарисовал Финбоу. Доктор Миллз умер так же, как жил — обманывая друзей, и я вдруг понял, что мне ничуть не жаль, что он решил покончить с такой жизнью. Мир не обеднеет от этой потери, подумал я и поблагодарил Бога, что никто из моих друзей не оказался замешанным в преступлении. Мысль о том, что я подозревал Эвис, вызывала у меня смех. Эвис! Теперь это предположение казалось абсурдным. И я стал лучше относиться к Тоне, этой пылкой и страстной девушке.

Биррел с легкостью ответил на несколько вопросов и с широкой, довольной улыбкой выслушал поздравления Финбоу.

— Сержант Биррел, — сказал Финбоу, — во всей Англии не найдется полицейского в вашем звании, который смог бы так быстро добраться до истины! Надеюсь скоро поздравить вас с повышением.

Моторная лодка поспешила в Хорнинг, чтобы Биррел мог сообщить новости в Скотленд-Ярд. Пока Биррел разговаривал по телефону, остальные ждали в холле гостиницы «Лебедь». Сержант вернулся через полчаса с восторженной улыбкой на лице.

— Я удивил Скотленд-Ярд — такого они не слышали много лет. Убийство, замаскированное под самоубийство, встречается часто, но они потеряли дар речи, когда я сообщил им, что доказал: это самоубийство, замаскированное под убийство, — сказал сержант. — Теперь нужно составить официальный отчет. Буду премного обязан, если вы, джентльмены, останетесь и подтвердите, что я действительно нашел эти предметы так, как собираюсь указать.

Несколько минут Биррел усердно писал. Я не хотел его торопить. Мне доставляла удовольствие мысль о том, что все в конечном итоге закончилось благополучно и мои друзья, перенесшие столько волнений, могут вздохнуть свободно.

Мне казалось, что счастливый конец в какой-то мере компенсирует напряжение последних нескольких дней. Биррел протянул Финбоу для подписи официальный отчет. Насколько я помню, выглядел он так:

Поиски револьвера и выводы по делу Миллза
Я начал поиски пропавшего револьвера по делу Миллза 4 сентября в 1130. Я использовал соответствующий метод передвижения по дну реки в водолазном костюме. Приблизительно в 12.10 мои поиски увенчались успехом. При исследовании находки выяснилось, что это автоматический пистолет 22-го калибра (что соответствует пуле, извлеченной из сердца Миллза), несомненно, являющийся орудием убийства. Выяснилось также, что к пистолету прикреплены, во-первых, треугольный флажок, один из шнуров которого привязан к стволу, а во-вторых, книга, вокруг которой обмотан второй шнур флажка. Осмотр книги подтвердил, что это судовой журнал яхты. Отсутствие флажка и судового журнала упоминалось в предыдущем отчете.

Данные улики свидетельствуют, что Миллз совершил самоубийство, предварительно привязав пистолет к судовому журналу, который свешивался за борт и играл роль груза. Мотив самоубийства будет описан в следующем донесении, которое отправят вместе с пистолетом и т. п. на экспертизу.

(Подпись) А. Биррел, сержант уголовной полиции, городская полиция Нориджа.
Мы, нижеподписавшиеся, подтверждаем, что процесс поисков и его результаты описаны верно.
Биррел оставил место для фамилий. Финбоу с улыбкой расписался и предложил мне вернуться в Поттер, чтобы принести облегчение остальным, еще не знающим о счастливом разрешении дела. Сержант радостно согласился.

Выяснив, что автобус на Поттер отходит через двадцать минут, мы стали прогуливаться взад-вперед около «Лебедя». Я не смог удержаться от язвительного замечания:

— Возможно, Финбоу, вы были правы относительно убийства… если бы убийство действительно имело место.

— Просто удивительно, — проворчал Финбоу, — как мы недооцениваем людей, которые нас окружают. Никогда бы не подумал, что Биррел способен на такое важное открытие.

— И он спокойно во всем разобрался, — с удовольствием прибавил я.

— Не так уж спокойно, — запротестовал Финбоу. — Не часто встретишь столь шумных людей.

— Как бы то ни было, разобрался. Забавно, что мы все время подозревали Эвис или Тоню в убийстве Роджера. Теперь это выглядит абсолютной нелепостью.

— Забавно, — согласился Финбоу.

— Полагаю, вы даже не рассматривали версию о самоубийстве. Я сам бы ни за что не догадался, хотя хорошо знал Роджера, — сказал я.

— И мысли такой не было.

— Не важно. Устроим в бунгало небольшую вечеринку.

Я чувствовал, что готов полюбить весь мир.

— Странно. — Финбоу прислонился к стене и постучал пальцем по сигарете, стряхивая пепел. — Вообразите человека, решившегося на такой поступок. Представьте себе, что он так обозлился на кого-то, что готов убить себя, лишь бы навредить ему — или ей. Наш герой не идет обычным путем, а направляет подозрения непосредственно на своего врага, желая, чтобы того обвинили в убийстве. Ему известно, что у того, на кого он указывает, есть очевидный мотив. Поэтому он обставляет свою смерть таким образом, чтобы все выглядело как настоящее убийство, а подозрение пало на нескольких человек. Представьте, как в последнее утро он стоит, сжимая в руке пистолет с привязанным грузом, который утянет оружие на дно, не оставив сомнений, что убийца — один из пассажиров яхты. Вообразите, с каким злорадством он представляет, как Эвис — полагаю, именно ее он хотел погубить — в конечном итоге вычисляют, обвиняют и, плачущую, уводят, чтобы сунуть в петлю ее хорошенькую шейку. Вообразите его радость, когда он, закончив подготовку, спускает курок и умирает с улыбкой на лице.

— А потом пистолет падает за борт… Все остальное мы уже знаем, — прибавил я.

— Пистолет падает за борт, оставляя царапину в том месте, где шнур врезается в краску. О, я уверен, что на яхте остался след от шнура, — продолжил Финбоу, а затем тихим, напряженным голосом произнес — Та-ак! Очень умно!

— Роджер был умным человеком, — согласился я.

— Боюсь, я имел в виду не столько Роджера, — спокойно поправил меня Финбоу, — сколько человека, который его убил.

Глава 17 Пятеро приятных людей испытывают облегчение

Эти слова как громом поразили меня. Целый час я испытывал радостное возбуждение при мысли, что мир в нашей компании будет восстановлен и нам больше нечего бояться. Финбоу одной фразой уничтожил мою надежду.

— Человек, который его убил? — растерянно переспросил я. — Вы не верите в самоубийство?

— Разумеется, нет, — ответил Финбоу. — Хотя эта версия может оказаться удобной для властей.

Я с тоской посмотрел на дорогу: приближался автобус.

— Да нет же, это очевидное самоубийство. Вспомните о судовом журнале! — Мной овладело отчаяние. — Какого дьявола убийца стал бы привязывать судовой журнал к пистолету?

Улыбнувшись, Финбоу поднялся в автобус и вытянулся на сиденье.

— Мой дорогой Йен, — начал он свою речь. — Возможно, вы помните, как несколько дней назад я говорил, что невозможно иметь все материальные факты или все психологические факты. Разумеется, это банальность и, подобно большинству банальностей, неопровержима. Тогда я сказал, что поверю в самоубийство Роджера, если его видели двадцать восемь заслуживающих доверия свидетелей, и попытаюсь понять, какой психологический факт от меня ускользнул, поскольку в данный момент предположение о том, что Роджер мог покончить с собой, абсолютно невероятно. Но у нас нет двадцати восьми надежных свидетелей, которые поклянутся, что Роджер застрелился. Вместо них имеется одна улика, напомнившая Биррелу об одном весьма изобретательном способе мести — в виде самоубийства. Естественно, наша улика должна была ассоциироваться с этим способом. С другой стороны, масса психологических фактов делают самоубийство Роджера крайне маловероятным. Понимаете, кончают жизнь самоубийством очень немногие, причем они, как правило, не принадлежат к жизнерадостным, оптимистичным и успешным людям с растущей практикой на Харли-стрит.

— Обычно ваши рассуждения отличаются большей осторожностью, — заметил я. — Роджера не назовешь очень успешным — вероятно, он понимал, что Уильям скоро отберет у него славу, и мог чувствовать себя несчастным из-за Эвис. Знаете, не очень приятно быть влюбленным в девушку, которая не отвечает тебе взаимностью.

— Это не причина для самоубийства. — На губах Финбоу мелькнула улыбка. — Вероятно, Роджер страдал из-за любви к Эвис, но я уверен: его не покидала надежда, что Эвис все же любит его. Понимаете, Йен, почти любому человеку труднее всего понять, что тот, кого он любит, не испытывает к нему ответных чувств. Даже самые рассудительные удивительным образом умудряются обманывать себя. Одни придумывают разнообразные объяснения, почему девушка не открывает своих чувств. Другие даже признают, что их не любят, — но только на словах. Полагаю, это справедливо для всех. Даже для самых закоренелых реалистов вроде меня. — Мне показалось, что по его красивому лицу пробежала тень. — И еще в большей степени для такого мужчины, как Роджер, — жизнерадостного, нечестного по отношению к себе и другим и, кстати, привыкшего пользоваться успехом у женщин. Я не делаю никаких выводов. Просто совершенно очевидно, что большую часть времени Роджер не сомневался: рано или поздно Эвис придет к нему и скажет, что уже давно любит его.

Я был вынужден признать, что гипотеза Финбоу об отношении Роджера к Эвис полностью соответствует тому, что я собственными глазами наблюдал в течение последнего года. У меня оставался еще один, последний аргумент.

— А как насчет Уильяма? Роджер должен был бояться его.

— Роджер, несомненно, боялся Уильяма, — с улыбкой ответил Финбоу. — Но тут он мог многое предпринять — и предпринял бы, — прежде чем обращаться к такому средству, как самоубийство. Вы же понимаете, что все карты были на руках у Роджера; у него прочная репутация, а люди с огромным уважением относятся к репутации, даже если подозревают, что ее обладатель не так хорош, как о нем говорят. Нет, если бы каждый врач или ученый, подобный Роджеру, сводил счеты с жизнью из-за молодого соперника, уровень смертности среди врачей и ученых был бы чрезвычайно высок; в действительности же молодому сопернику позволяется очень медленно завоевывать признание. Затем весь процесс повторяется уже в отношении его молодого соперника, и так будет продолжаться, пока наше общество не придет к «Утопии», описанной у мистера Уэллса.

— Но в жизни Роджера могли быть обстоятельства, о которых вы ничего не знаете, — задумчиво произнес я.

— Совершенно верно, — ответил Финбоу. — И если бы имелись веские материальные основания предполагать самоубийство, я бы признал, что недостаточно глубоко изучил Роджера. Однако в настоящий момент психологические факты полностью согласуются с материальными, и вместе они свидетельствуют о невозможности самоубийства Роджера.

— Материальные факты? — запротестовал я. — Они свидетельствуют, что он мог это сделать.

— Вы упустили один материальный факт, — мягко возразил Финбоу.

— А именно?

— Самого себя.

— Что?! — вскричал я.

— Задумайтесь на минутку, — продолжал Финбоу. — Если это самоубийство, то необыкновенно хитрое, тщательно рассчитанное, с явной целью представить его как убийство. Согласны?

— Да, — кивнул я.

— Однако ни о каком убийстве не могло быть и речи, если бы мистер Йен Кейпл вдруг решил прогуляться по палубе и увидел, как Роджер намеренно стреляет в себя. Понимаете, Роджер полагал, что вы сидите на палубе… а даже один случайный фактор никак не вяжется с хорошо продуманным самоубийством. Это очень важно, Йен: Роджер не мог знать о ваших передвижениях. Только те, кто находился внизу, точно знали, где вы!

— Думаю, да, — согласился я.

— Это очевидно. Роджер мог точно сказать, где находятся в это время остальные — обычно в таких компаниях придерживаются заведенного порядка, — однако он не мог знать ваших привычек, пока вы не пробудете на яхте день или два, — объяснил Финбоу.

— Он мог рискнуть, — сказал я.

— Мог — если имелась веская причина. А ее не было, — мягко возразил Финбоу. — В ближайшие пару дней не намечалось никаких событий, которые Роджер должен был во что бы то ни стало предотвратить. Например, свадьба Эвис — но это дело далекого будущего. Или карьера Уильяма. Ее можно было разрушить, убив себя и через месяц, и во вторник, первого сентября, — никакой разницы. Нет, Йен. Как выразился бы Алоиз Биррел, не тот ритм!

— Получается, вы зря критиковали любимое словечко сержанта?

— Единственное оправдание для глупых терминов заключается в том, что умный человек может использовать их для краткости, — с улыбкой сказал Финбоу. — Тот, кто спустил курок, пребывал в отчаянии. И он точно знал, где в то утро находился каждый из вас.

— Но зачем тогда привязывать судовой журнал к пистолету? — мрачно спросил я, понимая, что Финбоу вполне может оказаться прав и скоро придется услышать вещи, которые принесут мне невыносимые страдания.

— Человек, совершивший это преступление, умнее любого из нас, — ответил Финбоу. — Если бы убийство с самого начала походило на самоубийство — обычное, с прощальным письмом и револьвером около тела, — то у всех непременно возникли бы сомнения. Однако преступник устроил все так, чтобы картина выглядела как убийство — по крайней мере сначала, — причем в высшей степени загадочное, когда под подозрение в равной степени попадают все пятеро. Затем обнаруживается револьвер. Его так предусмотрительно выбросили на участке реки с твердым дном, чтобы найти было легко, но не слишком — здесь ничего не должно быть слишком просто или очевидно. Какой вывод полиция делает, найдя револьвер? Что это самоубийство, замаскированное под убийство. Вероятно, это первый в истории случай, когда убийца обставляет все как самоубийство, которое выглядит убийством. Разве вы не видите, насколько совершенен план преступника? Подозрения падают на всех пятерых — в том случае если не сработает трюк с самоубийством. Кроме того, в результате расследования будет проанализирована личность Роджера. И тогда на первый план выйдет месть с помощью самоубийства. Очень, очень умно! У преступника хороший вкус — ничего вульгарного, ничего слишком очевидного, все уравновешенно и гармонично. Единственный человек со вкусом, оставшийся в этом журнальном мире!

Я молчал.

— Истинная ценность находки Биррела состоит в объяснении нескольких загадочных фактов, — продолжал Финбоу. — Теперь мы знаем, почему пропали судовой журнал и вымпел. Уверен, что судовой журнал был использован — как я и предполагал на поле для крикета — для того, чтобы отвлечь Роджера. Кроме того, это подходящий груз. Вымпелом оказалось очень удобно привязать журнал к пистолету — как вы помните, он лежал на той же полке.

— Теперь понятен и смысл того, что никто не признался, когда в обмен вы пообещали молчание. Очевидно, преступник — не важно кто — рассчитывал, что смерть будет признана самоубийством, и не собирался раскрывать себя.

Мы сошли в Поттер-Хейгеме и медленно двинулись назад, через широко раскинувшуюся деревню и поля. Я очень страдал — все-таки это убийство и развязка еще не наступила. Когда мы приближались к бунгало, Финбоу тихо сказал:

— Я собираюсь сообщить всей компании, что верю в версию Биррела. Вы должны сделать вид, будто вас тоже убедили. Притворитесь, Йен, постарайтесь быть нормальным и счастливым, как если бы это было самоубийство.

Я пообещал, хотя еще никогда в жизни не испытывал такого отвращения к притворству.

Финбоу вышел в сад, где собрались остальные; в компании царила напряженная атмосфера. Филипп и Тоня лежали на траве, повернувшись друг к другу; Эвис и Кристофер тихо сидели в шезлонгах. Уильям расположился в кресле-качалке, углубившись в книгу. Однако когда мы с Финбоу заняли свои места, стало ясно, что всем не терпится задать нам вопрос, который не давал им покоя с той секунды, когда Алоиз Биррел объявил о начале поисков.

Однако привычка скрывать свой интерес к тому, что тебя действительно волнует, оказалась очень сильна; кроме того, все чувствовали, что было бы неразумно демонстрировать свое любопытство. Поэтому все пятеро вежливо слушали, как Финбоу рассуждает о достоинствах и недостатках английских железных дорог по сравнению с немецкой железнодорожной сетью местного сообщения. Кристофер и Уильям высказали свое мнение относительно железных дорог разных стран.

Наконец Филипп не выдержал:

— Финбоу, а что там насчет пистолета?

— Ах да, — спокойно ответил Финбоу, опуская взгляд на лежащего на траве молодого человека. — Алоиз Биррел его нашел.

— Неужели? — пробормотал Кристофер.

— Да, — подтвердил Финбоу. — Нашел. В полумиле от Хорнинга. К пистолету при помощи шнуров от вымпела был привязан судовой журнал. Все согласились, что Роджер застрелился, предварительно привязав судовой журнал к пистолету, чтобы тот упал за борт, — так что все выглядело как убийство. Биррел объяснил Скотленд-Ярду, что это всего лишь довольно необычное самоубийство.

На секунду все замолкли. Потом Эвис тихо вздохнула и ее бледное лицо расплылось в улыбке. Филипп с Тоней обнялись, и их губы слились в долгом, страстном поцелуе. Кристофер с довольным видом оглянулся и дотронулся до руки Эвис. Уильям разразился резким, язвительным смехом.

— Милая шутка, — сказал он. — Все подозревают друг друга, а этот проклятый идиот застрелил себя сам.

— Да, забавно, — согласился Финбоу.

— Убедились, что я не убивал Роджера? — прибавил Уильям. — Ведь вы подозревали меня, да?

Финбоу улыбнулся:

— Собственно говоря, я всегда знал, что это не вы.

— Я вам не верю. — Уильям рассмеялся. — Откуда вы могли знать?

— Возможно, когда-нибудь расскажу. Все дело в том, что вы довольно агрессивный молодой человек.

Весь этот жуткий фарс был для меня настоящей пыткой. Омерзительно было сидеть здесь и слушать, как Финбоу рассказывает всем, что причин для беспокойства больше нет. Мне приходилось изображать спокойствие, понимая, что скоро станет известно имя убийцы. Мои мысли прервал низкий голос Эвис:

— Хорошо опять чувствовать себя свободной. Последние несколько дней… Боже, мне кажется, я постарела на десять лет!

— Да, было не очень приятно, — признался Кристофер.

— Не хотелось бы пережить такое еще раз, — сказала Тоня, обращая к нам раскрасневшееся лицо.

Все дружно согласились, и я почувствовал жалость ко всем пятерым, и особенно к одному, который еще несколько часов будет пребывать в блаженном неведении.

— Идея! — воскликнул Филипп. — Давайте расскажем миссис Тафтс.

Позвали экономку, и через несколько минут она появилась — неохотно, с неодобрительной миной на лице.

— Миссис Тафтс, вам будет приятно услышать, что ни один из нас не совершал убийства, — сообщил Филипп.

— Кто это сказал? — с подозрением спросила экономка.

— Сержант Биррел, — ответил Филипп.

Лицо миссис Тафтс немного смягчилось.

— Ну, если так… Он умный человек, сержант Биррел, и джентльмен, чего нельзя сказать о многих других, которые называют себя джентльменами.

Она бросила взгляд в мою сторону; похоже, миссис Тафтс меня глубоко презирала, причем независимо от того, совершил я убийство или нет.

— Что ж, раз никто из вас этого не делал, — сказала миссис Тафтс, — вам больше нет нужды здесь оставаться. Когда вы уезжаете?

— Немедленно, — буркнула Эвис.

— Вечером, — сказал Уильям.

— Мы должны здесь переночевать, — запротестовал Филипп. — Просто для того, чтобы показать, что мы снова друзья и когда-нибудь опять соберемся вместе, чтобы приятно провести время.

— Хорошая идея, — одобрил Кристофер. — Мы останемся до завтрашнего вечера или послезавтрашнего утра, миссис Тафтс.

— Хм! — буркнула экономка.

Вторая половина дня стала для меня серьезным испытанием. На компанию периодически накатывали приступы ребячливой радости, как у людей, которые считают, что должны добросовестно отпраздновать важное событие. Наблюдая за ними, Финбоу бесстрастно заметил:

— Забавно, что обычаи определяют, как все должны вести себя под влиянием сильных чувств. Посмотрите, как все они стараются быть веселыми — просто потому, что с детства привыкли думать, что обязаны веселиться, избавившись от волнений. Хотя нормальная реакция на избавление от сильного стресса — это апатия и усталость.

— Как вы можете рассматривать их, словно насекомых? — с горечью спросил я.

Финбоу улыбнулся.

Он сидел рядом со мной и курил, а остальные, немного поплавав в реке, нежились на солнце в купальных костюмах. Белокожая Эвис выглядела хрупкой и томной. Руки и ноги Тони были позолочены средиземноморским солнцем; они с Филиппом обнимались и возились в воде. Эвис и Тоня так хороши, подумал я, что пожилому человеку просто неприлично наблюдать за ними. Тем не менее одна из них хладнокровно убила человека.

До меня донесся ровный и доброжелательный голос Финбоу:

— История Тони и Роджера довольно любопытна. Разумеется, она принадлежит к тому типу девушек, которые довольно легко влюбляются — причем страстно. Теперь она без ума от Филиппа. Но я рискну предположить, что два года назад Тоня испытывала сильные чувства к Роджеру Любопытно, как она воспринимает это теперь. Изо всех сил старается скрыть, что они вообще были знакомы.

— Потому что это было опасно, — вставил я.

— Нет. В основном для того, чтобы Филипп ни о чем не догадался, — возразил Финбоу. — И это очень интересный факт.

— Для молодой женщины естественно скрывать прежние романы от любовника, — ответил я, не понимая, куда клонит Финбоу.

Он усмехнулся:

— Готов поспорить, что Тоня рассказала Филиппу обо всех своих увлечениях — кроме этого. Она явно гордится мужчинами, которые были влюблены в нее.

— Тогда почему она скрывала роман с Роджером? Разве что планировала убить его.

— Потому что хотела сохранить любовь Филиппа и не желала, чтобы он видел ее в обществе человека, который без долгих раздумий ее бросил. Вспомните, что Роджер, живя с Тоней, регулярно делал предложения Эвис. И Тоня знала, что он любит Эвис. Именно этого она не могла простить. И позволить, чтобы Филипп узнал, — спокойно ответил Финбоу.

— Какое это имеет значение, если он ее любит?

— Вероятно, Тоня руководствовалась — сама этого не сознавая — разумным предположением, что наши привязанности воздействуют на окружающих. Нередко мужчине нравится женщина просто потому, что она нравится другим; точно так же даже страстно влюбленный попадает под влияние других мужчин, если им женщина не кажется привлекательной. Поэтому, узнай Филипп, что Роджер любит Эвис, но абсолютно безразличен к Тоне, его страсть могла бы сильно померкнуть. Мы до нелепости чувствительны к суждению других людей — но тут ничего не поделаешь. Никто не обладает достаточной уверенностью в себе, чтобы не обращать внимания на мнение толпы — или завистника!

— В ваших рассуждениях есть рациональное зерно, — согласился я и посмотрел на Эвис и Тоню, стоявших рядом на солнце.

Каждый молодой человек, которого одаривали любовью эти девушки, мог считать себя счастливцем. И тем не менее…

— Наверное, вы обратили на это внимание, когда вчера ночью слушали разговор Тони с Филиппом, — задумчиво заметил Финбоу. — Она не очень боялась обвинения в убийстве; гораздо больше ее страшила мысль, что Филипп узнает от других, как ее бросил Роджер. Помните, как Тоня настаивала, что устала от Роджера и бросила его. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Филипп поверил в это. Вот почему она увела его той ночью, предалась с ним любви и рассказала историю, которую ей очень хотелось выдать за правду. Вот, собственно, причина ее ненависти к Эвис — каждый раз, когда видит ее, Тоня вспоминает о своей растоптанной гордости.

Я посмотрел в продолговатое лицо Финбоу:

— Довольно убедительно и остроумно. Но что это доказывает?

— Это доказывает, что для Тони мертвый Роджер гораздо опаснее живого. После его смерти роман с ней станет достоянием гласности, а живой Роджер, все еще надеясь жениться на Эвис, постарается скрыть, что жил с Тоней, одновременно делая предложения Эвис.

— Вы хотите сказать, — я был охвачен ужасом, — что не считаете Тоню убийцей?

— Разумеется, нет, — спокойно ответил Финбоу. — Мне казалось, вы должны были убедиться в ее невиновности в ту минуту, когда мы нашли пистолет.

Глава 18 Эвис сжигает бумагу

Я буквально лишился дара речи. В голове вертелась одна мысль — из подозреваемых осталась одна Эвис. Она стояла на берегу реки, раздумывая, не искупаться ли еще раз: печальное бледное лицо, стройное грациозное тело — воплощение истинной красоты. Я в ужасе закрыл глаза.

Финбоу продолжал спокойно объяснять:

— Место, где было найдено оружие, точно указывает на время убийства. Даже допустив, что течение могло протащить пистолет по твердому дну реки, мы приходим к выводу, что он не мог упасть за борт позже девяти пятнадцати. Эти расчеты мы делали в первое утро. Значит, Тоня полностью исключается. Она не могла покинуть каюту раньше девяти двадцати. Потом нужно было откуда-то взять пистолет — предположительно из каюты Роджера. Разумеется, оружие не могло быть при ней. С такой фигурой, как у Тони, невозможно спрятать пистолет под пижамой. Потом еще требовалось убить Роджера. А это значит, что она не могла бросить пистолет в воду раньше девяти двадцати, что выходит за установленные границы.

У меня не осталось сил возражать или спорить. Единственное, что я понимал, — Эвис в опасности. Слова давались мне с трудом.

— Значит, это Эвис? Ради Бога, не вмешивайтесь. Пусть думают, что это самоубийство. Я этого не перенесу!

Голос Финбоу не утратил привычной мягкости.

— Подождите еще несколько часов, Йен. Скоро все закончится. Сделаю все, что смогу.

Получив это обещание, я с трудом подавил мрачные предчувствия, от которых меня даже подташнивало.

Когда все переоделись после купания, Тоня предложила спуститься вниз по реке в Поттер-Хейгем и выпить там чаю. Молодежь восприняла это как символ свободы, и они с шумом и смехом запрыгнули в две лодки, стоявшие рядом с бунгало. Большинство поместились в моторную лодку, за штурвал которой стал Кристофер; мы с Финбоу и Уильямом сели в шлюпку. Я вспомнил о том, как в последний раз плыл на шлюпке; тогда я по глупости считал, что Финбоу подозревает Тоню, и теперь, когда открылась еще более ужасная правда, с горечью вспоминал об этом.

Когда шлюпка медленно причалила к берегу, остальные уже расселись за столом в саду.

— Идите сюда! — крикнула Тоня. — У нас чаепитие без убийцы.

— Довольно необычное ощущение, — улыбнулся Филипп. — Пить чай и не думать, что в нескольких футах от тебя сидит убийца.

— Жизнь становится неимоверно скучной, — заметил Кристофер, когда мы с Финбоу и Уильямом усаживались за стол. — Думаю, Йен должен что-то предпринять — не хотите ли кого-нибудь убить, просто ради развлечения?

Я попытался улыбнуться, но без особого успеха.

— В чем дело, Йен? — ласково спросила Эвис. — Что-то вы не рады.

— Доживите до нашего возраста, дорогая, — вмешался Финбоу, — и вы обнаружите, что существует огромное количество недомоганий, которые мешают радоваться и о которых не принято говорить. Во всяком случае, Йен стесняется. На самом деле у него расстройство желудка.

— Мой бедный Йен! — обеспокоенно воскликнула Эвис. — Я вам так сочувствую. Могу я как-то помочь?

— Все будет в порядке, — пробормотал я.

— Пойду в паб и спрошу у них что-нибудь, — сказала Эвис.

Пришлось терпеть эту жестокую комедию. Единственное, что я мог сделать, — не закричать, наблюдая, как Эвис летящей походкой удаляется на поиски лекарства от выдуманной Финбоу болезни. В действительности же мой аппетит испортил страх за судьбу самой Эвис.

Тем не менее вынужденная клоунада продолжалась. С грустным видом я проглотил немного порошка, а остальные стали воспринимать меня как молчаливого зрителя на благодарственном пиру.

Тоня вспомнила шутку Финбоу.

— Вы говорили о своем возрасте, Финбоу, — запротестовала она. — Но вы же гораздо моложе Йена.

— Во всех отношениях, кроме календарных лет, я значительно старше. На самом деле я родился в тысяча восемьсот семьдесят девятом — этот год больше ничем не примечателен.

— Вам всего пятьдесят два! — воскликнул Филипп.

— Верное умозаключение, — согласился Финбоу.

— Вы достаточно молоды, чтобы жениться, — заявила Тоня, поднимая взгляд от чашки.

— Я бы сказал, слишком молод для такого дела, — ответил Финбоу.

— Проказник, — фыркнула Тоня.

— Невероятно. — Филипп обвел взглядом стол. — Вспомните, что мы думали друг о друге три последних дня. Я не признаюсь, кого считал убийцей Роджера, но это было ужасно.

— Бог свидетель, меня не назовешь сентиментальным, — подал голос Уильям. — Но я рад, что все закончилось.

— Бедняга Роджер мертв, — сказал Кристофер. — Давайте забудем об этом. И поговорим о следующем совместном путешествии.

— Мы можем навестить вас с Эвис в Пенанге, — небрежно заметил Филипп.

— Было бы чудесно, — ответил Кристофер, но на его лице промелькнула тень беспокойства. — Хотя мы не поженимся, пока я не пробуду там год или два.

— Какая жалость! — вырвалось у Тони. — Почему бы нам вместе не сыграть свадьбу на следующей неделе?

— У нас еще куча времени, — отмахнулась Эвис.

Куча времени, подумал я. Должно быть, у нее стальные нервы.

— Давайте на Рождество поедем в Йер[18], — предложила Тоня.

— Возможно, мне удастся вырваться, — сказал Уильям. — Не забывайте, что я не принадлежу к числу бездельников вроде вас. Постараюсь.

— Думаю, я смогу, — сказала Эвис.

Я прикусил губу, чтобы удержаться от восклицания.

— Боюсь, на меня рассчитывать не приходится, — сказал Кристофер. — Я буду выращивать каучук.

— А вы, Йен? — спросила Тоня.

— Не знаю, дорогая, — с несчастным видом ответил я.

— Завтра вам станет лучше, — успокоила она.

— А вы сможете приехать, Финбоу? — спросил Филипп. — В обычных обстоятельствах мы чрезвычайно милые люди. Вы нас полюбите, когда познакомитесь поближе.

— Не уверен, что вы меня полюбите, если познакомитесь поближе, — сказал Финбоу.

Вероятно, я один понимал, что он имеет в виду.

Чаепитие продолжалось — с разговорами, добродушными шутками и едой. Финбоу заварил себе два чайника, сопровождая первую чашку каждой порции обычной фразой о лучшем чае в мире. Филипп и Тоня затеяли какую-то шумную игру. Кристофер и Уильям курили с довольным видом. Из всей компании только я не мог наслаждаться безмятежностью этого вечера. Однако временами мне казалось, что по лицу Эвис пробегает тень.

В шесть часов они с неохотой признали, что пора возвращаться в бунгало. Я говорю «они», потому что сам так боялся ночи, что предпочел бы ждать здесь, в саду.

— Мне должны доставить посылку, — сказал Финбоу. — Что, если я вернусь в моторной лодке? Могу взять с собой Йена, Филиппа и Тоню.

— Мы намерены прогуляться. — Тоня взяла Филиппа под руку. — Мы вас очень любим, но иногда хочется побыть десять минут наедине.

— Можно мне с вами, мистер Финбоу? — напряженным голосом поспешно спросила Эвис.

Ее глаза внезапно расширились от страха. Финбоу внимательно посмотрел на нее:

— Разумеется, если вы хотите. Уильям может привезти Кристофера на шлюпке.

За три минуты путешествия от Поттера до бунгало ни я, ни Эвис не проронили ни слова. Финбоу заметил, что никогда не думал, что опустится так низко и станет за штурвал моторной лодки. Эвис храбро улыбнулась. Я был слишком расстроен и не замечал ничего, кроме ее бледного лица.

Когда мы причалили к берегу рядом с бунгало, Эвис покинула нас, бегом пересекла сад и вошла в дом через застекленные двери террасы. Мы с Финбоу пошли по дорожке. На столе гостиной лежал пакет, адресованный Финбоу.

— Хорошо, — сказал он. — Это от Аллена. Вы не отнесете его к нам в комнату, Йен?

Я положил пакет на туалетный столик и невидящим взглядом уставился в окно. Все равно там не на что смотреть. Ни теперь, ни потом. Лицо Эвис станет лишь тенью в памяти старика.

Вошел Финбоу с еще одним пакетом в руках — из коричневой бумаги, без надписи. Он положил второй пакет рядом с первым, выпрямился и сказал:

— Теперь мы должны взглянуть, чем занята Эвис.

— Может, хватит, Финбоу? — взмолился я. — Оставьте ее, ради всего святого. Вы же не допустите, чтобы девушку…

— Я обещал, что сделаю все возможное, — перебил он.

Мы вышли в гостиную; казалось, меня влекла за ним сила, которой я не мог сопротивляться. На секунду Финбоу застыл неподвижно.

— Если я не ошибся, — пробормотал он, бросился к двери Эвис и распахнул ее.

В комнате стоял резкий запах дыма. На полу лежала груда почерневшей и обугленной бумаги, края которой все еще лизало дымное пламя. Эвис смотрела на огонь широко распахнутыми глазами, губы кривились в жесткой усмешке. Я и представить себе не мог, что на ее нежном, грустном лице может появиться выражение злобного и презрительного торжества. Мои сомнения испарились — вместе с последней надеждой. Все кончено, подумал я.

— Странные у вас манеры, мистер Финбоу, — язвительно улыбнулась Эвис.

— Полагаю, что-то связанное с Роджером? — спросил он, указывая на пол.

— Вы проницательны, — ответила он. — Как вы догадались? Собственно, это был мой дневник.

— Вести дневник — опасная привычка.

Несмотря на все самообладание девушки, спокойный ответ Финбоу потряс ее.

— Можете думать все, что хотите, — дрожащим голосом сказала она.

— Именно этим, — вежливо ответил Финбоу, — я и собираюсь заняться.

— О! — прошептала Эвис.

— Возможно, вам будет интересно узнать, что вы поступили ровно так, как я и предполагал. Это полностью согласуется с моей версией. Последний недостающий фрагмент.

Прямая и стройная, она стояла перед ним.

— Что вы собираетесь делать?

— Скоро увидите, — ласково ответил он. — Предлагаю вам вместе с Йеном подождать в гостиной, пока не вернутся остальные.

Эвис рухнула на диван, закурила и улеглась неподвижно, словно окаменев от страха. Финбоу стоял, облокотившись на пианино. Я с несчастным видом опустился в кресло.

— Та-ак! — вдруг тихо произнес Финбоу и повернулся к девушке. — Я переоценивал свои умственные способности. Нам с вами нужно прогуляться, Эвис.

Она подняла голову.

— Если вы говорите, что нужно, значит, нужно; но я предупреждаю, что не испытываю ни малейшего желания, — неприязненно ответила она.

— Боюсь, ваше желание не имеет значения, — ответил Финбоу.

Он быстро вышел из комнаты и вернулся с пакетом без адреса. Попросив меня сообщить остальным, что они с Эвис скоро вернутся, Финбоу повел девушку в коридор, и они вышли из дома через дверь, от которой начиналась тропинка в поля.

Я остался один в полутемной комнате. Мысли с сумасшедшей скоростью сменяли одна другую. Перед глазами мелькали яркие картины. Вот Эвис плачет в моих объятиях и умоляет помочь. Безутешная Эвис на палубе говорит о своей симпатии к Финбоу. Эвис рассеянно смотрит на болота, когда Тоня кричит ей: «Гордость не позволяет тебе говорить с нами?» Финбоу в поезде, рассказывающий, что при свете спички у нее было такое лицо, словно «она раздавила жука». И последняя сцена: Эвис сжигает бумаги, и ее милое лицо искажает кривая улыбка.

Из сада в дом вошли Уильям и Кристофер.

— Прошу прощения, что так долго, — сказал Уильям. — Большую часть пути пришлось идти против ветра.

— Вы один, Йен? — спросил Кристофер. — А где Финбоу и Эвис?

— Пошли прогуляться.

Мне было жаль Кристофера: бедняга, какое потрясение ему предстоит пережить!

— Странно, — заметил он. — Начинает моросить дождь. Думаю, они скоро вернутся.

— Наверное, — кивнул я.

Через пару минут появились Филипп с Тоней и принялись обсуждать приготовления к свадьбе. Тоня пребывала в радостном возбуждении.

— Уильям, вам тоже нужно жениться, — заявила она.

— Я слишком занят, — ответил он. — И слишком осторожен.

— Глупости. Первая женщина, которая этого захочет, выйдет за вас замуж — оглянуться не успеете.

Она завела граммофон, поставила фокстрот и принялась самозабвенно танцевать с Филиппом, прильнув к нему всем телом. С каким-то отстраненным сочувствием я наблюдал за смуглым лицом Кристофера, хмурым и тревожным — вероятно, он размышлял о чужой любви, более счастливой, чем его.

Уильям присел рядом со мной.

— У вас обеспокоенный вид, Йен.

— Неважно себя чувствую, — признался я.

— Наверное, результат нервного напряжения, — предположил он. — Обычно ничего не чувствуешь, пока все не закончится, а потом все обрушивается на тебя словно дубина.

Я старался быть вежливым, но каждое произнесенное им слово казалось мне глупее предыдущего. Финбоу еще предстояло привести к нам Эвис и все рассказать. Капли дождя забарабанили в окно. Завывания фокстрота не смолкали. Я слышал удары своего сердца.

Наконец я увидел, как под дождем через сад пробираются две фигуры. Вероятно, Финбоу и Эвис пересекли поле и вернулись по берегу реки. Уильям открыл застекленные двери, чтобы впустить их, промокших и задыхающихся. Волосы Эвис были влажными, на чулках виднелись темные пятна брызг.

— Не следует отправляться на прогулку без зонтика или плаща, — с улыбкой произнес Финбоу.

— Зачем же вы пошли? — спросил Кристофер.

— О, мистеру Финбоу очень захотелось, — сказала Эвис. — Я подумала, что смогу немного его развлечь.

— Пусть бы мистер Финбоу сам себя и развлекал, — выпалила Тоня.

— К счастью, мои развлечения в большинстве своем безобидны, — заметил Финбоу.

Эта шутка заставила меня похолодеть.

С началом дождя сделалось так темно, что предметы в дальнем конце гостиной стали неразличимы.

— Господи, зачем сидеть в темной комнате теперь, когда все так хорошо? — воскликнула Тоня.

— Незачем, — согласился Филипп.

— Давайте зажжем свет, — потребовала Тоня.

Позвали миссис Тафтс, и Кристофер попросил принести лампы. Экономка угрюмо ответила, что лампы испортились, но можно зажечь свечи. Вскоре желтое колеблющееся пламя десяти свечей уже рассеивало серую мглу дождливого вечера. Мне все это напоминало бдение возле покойника.

— Так лучше, — сказала Тоня. — По крайней мере светлее и живописнее.

— Но не очень весело, — заметил Уильям.

— Вполне достаточно, — возразил Филипп. — Какая нам разница теперь, когда все закончилось?

— Да, — согласился Кристофер. — Теперь это не имеет значения.

— Точно, — тягучим голосом произнесла Тоня, закидывая ногу на край дивана. — Как приятно думать, что все закончилось!

— Все закончилось, — тихо произнес Финбоу — Или почти все. Только что я получил своего рода последнее слово — журнал, куда Роджер записывал истории болезней своих пациентов.

Мне эти слова показались невинными, но лицо Эвис стало мертвенно-бледным. Я понял, что наступает развязка.

— Интересно? — спросила Тоня, не заметившая ничего необычного.

— Очень, — ответил Финбоу.

Уильям принялся рассказывать историю о записях знакомого врача, который недавно начал специализироваться на нервных болезнях. Кристофер встал и ушел к себе в комнату. Уильям продолжал говорить, но я наблюдал за Эвис и почти ничего не слышал. Кристофер вернулся в гостиную с озадаченным и хмурым лицом.

— Эй, Кристофер, — небрежно окликнул его Финбоу, — ищете пакет? Я по ошибке захватил его, отправляясь на прогулку. Оставил в шлюпке.

— Хорошо, — ответил Кристофер. — Мне он нужен на минутку. Пойду заберу. Заодно куплю табак в деревне.

— Ладно, — кивнул Финбоу.

Кристофер открыл застекленную дверь и скрылся в саду.

Слова достигали моих ушей, но я почти ничего не слышал, сосредоточившись на бледном лице Эвис. Мне страстно хотелось, чтобы Финбоу заговорил. Уильям закончил свою историю, и Тоня принялась рассказывать о своих приключениях с невропатологом.

Я заметил, что Финбоу сидит в напряженной позе, словно ждет какого-то знака или звука. Интересно чего, мелькнуло у меня в голове.

Внезапно послышался резкий щелчок, похожий на удар бича. Я не понял, откуда донесся этот звук, и не придал ему значения.

— Та-ак, — очень тихо произнес Финбоу.

Глава 19 Долгое объяснение Финбоу

Финбоу быстро вышел из комнаты и позвал миссис Тафтс. Послышался его тихий голос, скороговоркой произносивший что-то неразборчивое, а также безропотное «да, сэр, да, сэр» миссис Тафтс, удивившее меня своей покорностью. Он вернулся вместе с экономкой: она окинула нас быстрым взглядом, затем поспешно вышла. Финбоу вновь вытянулся в кресле и повернулся ко мне.

— Прошу прощения, Йен, за все, что вам пришлось сегодня пережить. Но я ничего не мог поделать, — сочувственно сказал он.

— Но что… — Я был удивлен и растерян.

— Мне пришлось убедить вас, что я подозреваю Эвис, — пояснил Финбоу.

Словно сквозь туман я заметил, как та подалась вперед. Я ничего не видел, кроме блестящих взволнованных глаз.

— И?.. — быстро спросила Тоня.

— Ответ прост, — сказал Финбоу. — Роджера убил Кристофер.

— Но… в один из вечеров… — запинаясь, выдавил я. — Вы говорили, что он этого не делал… что у него не было причин… Зачем вы мне это говорили?

— Кристофер?! — воскликнул Филипп. — Но ведь Роджер застрелился!

Тоня и Уильям удивленно охнули.

Эвис сидела неподвижно. Несколькими фразами Финбоу объяснил, почему он считает самоубийство невозможным, кратко пересказав аргументы, которые я уже слышал в Хорнинге. Потом посмотрел на меня.

— Когда в тот вечер я говорил вам о невиновности Кристофера, — продолжил он, закурив сигарету, — то верил, что это абсолютная правда. И только следующей ночью был вынужден снова вспомнить о нем. Вплоть до того момента я делился с вами всеми своими догадками, Йен, и вам был известен каждый факт, который я использовал в рассуждениях. То есть вся мешанина фактов и мыслей, среди которых я искал решение этой загадки, была в вашем распоряжении. Но потом я уже не говорил вам все, что думаю; узнав о причинах убийства, вы поймете почему.

— Полагаю, я выглядел полным дураком.

Я постепенно приходил в себя. Эвис в безопасности, и теперь ей уже ничто не угрожает!

— Да, пожалуй, — согласился Финбоу. — Но мне кажется, у вас есть оправдание: вы не знали всех обстоятельств. О первой подсказке, которую я получил, вы никогда не догадаетесь…

— И что же это? — нетерпеливо спросил Уильям.

— Алоиз Биррел, — с улыбкой ответил Финбоу.

— Какие-то его слова? — Голос Тони звучал хрипло.

— Нет, действия. Вчера после обеда, перед тем как вы с Филиппом сбежали, — он рассмеялся, — я смотрел, как Биррел подплыл к дому, намереваясь задать нам несколько вопросов. Я отметил — и сказал это Йену, — что он великолепно управляется с лодкой.

— И какое это имеет отношение к делу? — спросил Филипп.

Все были чрезвычайно взволнованы.

— Беда, разумеется, в том, что мы слишком поверхностно судим о людях, — беспечно продолжил Финбоу, словно выступал на литературной вечеринке. — Мы любим навешивать ярлыки, а потом ожидаем, что человек будет вести себя в точном соответствии с ярлыком. В литературе данный процесс известен как соблюдение традиций английского романа. На практике это означает, что мы все воспринимали Биррела только как клоуна, который способен лишь на грубые шутки. Вы помните, как Кристофер, Йен и Уильям оказались в воде, когда Биррел обогнал их на пути к яхте в то первое утро? Перевернуть шлюпку, проплыв вплотную на моторной лодке, — вполне в духе Биррела. Через пять минут после знакомства с ним мы все считали, что он на такое способен.

Я признался самому себе, что именно так и оценивал тот инцидент.

— Ничего подобного, — сказал Финбоу. — Во многих отношениях Биррел настоящий клоун: выходит из себя, когда видит Тоню в прозрачной пижаме; в его голове одновременно не помещаются две мысли, — однако у него живой ум и быстрая реакция. При должном руководстве из него выйдет очень полезный работник. То есть это человек, хорошо справляющийся с простыми вещами, требующими быстрой реакции, — такими как управление лодкой. Если взять себе за правило считать людей чуть более сложными, чем персонажи английского романа девятнадцатого века, то легко увидеть, что Биррел с гораздо меньшей вероятностью мог своими неуклюжими действиями перевернуть шлюпку, чем… скажем, Йен или я сам.

— Предположим, — буркнул Уильям.

— С другой стороны, — продолжал Финбоу, — Кристофер искусный гребец. Вероятность, что один из них совершил случайную ошибку, крайне мала. Наблюдая, как Биррел управляет лодкой, я вдруг понял, что тот инцидент был преднамеренным — и устроил его Кристофер.

— Но зачем? — быстро спросил Уильям. — Он же не сошел с ума.

— Это возвращает меня к пяти вопросам, которые я записал в день убийства и которые казались мне главными на пути к разгадке. Вот они.

Финбоу достал листок бумаги, на котором он вел записи в то первое утро, когда мы с ним сидели в саду.

— На пятый вопрос[19] я уже ответил, — сообщил он. — Когда-нибудь, Уильям, вы все узнаете; пока же могу сказать, что на вашем месте я бы прекрасно обошелся без Роджера. Номер четыре[20], в сущности, оказался не очень сложным. Я знал, что Филипп не мог этого сделать, и практически не сомневался, что поведение Тони было вызвано какими-то осложнениями личного характера. — Финбоу поднял голову и посмотрел на молодых людей. — Вы не должны обижаться, что я говорю о вас как о разложенных на столе образцах. Существовала вероятность, что осложнений личного характера недостаточно, чтобы объяснить тревогу Тони, но я успокоился на этот счет, когда вместе с Йеном подслушал часть вашего разговора с Филиппом на озере Хиклинг.

Глаза Тони сверкнули.

— Вы слышали… Что именно?

— Достаточно, дабы убедиться, что вы предпочли бы видеть Роджера живым, — ответил он. — Если хотите узнать мое мнение о ваших взаимоотношениях с Роджером, то я готов вам рассказать — в личной беседе.

Уильям был явно озадачен.

— Но ведь ты не была знакома с Роджером. — Он повернулся к Тоне, которая, проигнорировав его вопрос, не отрывала взгляда от Финбоу.

— И много вы знаете? — взволнованно спросила она.

— Довольно много, — улыбнулся Финбоу. — Достаточно для того, чтобы молчать — и любить вас еще больше.

Наконец ко мне вернулась способность рассуждать, которую я утратил, когда думал, что Эвис в опасности. Постепенно возвращался и интерес к людям: я заметил, как беспокойство Тони за себя и за Филиппа полностью вытеснило все чувства, которые она могла испытывать в отношении убийства. Для нее собственный роман был гораздо важнее, чем смерть Роджера. Для Филиппа, который с болью во взгляде следил за ее вопросами, любые новые сведения о Тоне были важнее вины Кристофера. Так происходит со всеми людьми — и это естественно.

— В ту ночь к двенадцати часам я получил удовлетворительные ответы на вопросы номер четыре и номер пять, — возобновил свой рассказ Финбоу. — Они не помогли разгадать тайну убийства, разве что сузили круг подозреваемых, но позволили составить достаточно полное представление о Роджере. Пока Йен вез меня домой, я начал понимать, как можно ответить на вопрос номер три — теперь, когда я стал догадываться об инциденте, намеренно устроенном Кристофером. Меня очень беспокоил третий вопрос[21]. Какое-то время я искал ответ в сфере эмоций: например, Эвис на самом деле очень любила Роджера и после убийства держала Кристофера на расстоянии, — но вскоре понял, что причина в другом.

— На самом деле, — сказала Эвис, — после убийства Кристофер сам не приближался ко мне, пока не вернулся из Хорнинга.

— Так! — довольным тоном произнес Финбоу. — Совершенно верно. Одно время я полагал, что Эвис относится к той категории молодых женщин, к которым не обращаются за утешением в минуты горя, но затем увидел, что ошибался. Другими словами, в трудных ситуациях нормальные молодые люди, влюбленные в Тоню или Эвис, тут же бросятся к ним. Но поведут себя по-разному. С Тоней попытаются забыть о несчастьях, занявшись любовью, а с Эвис будут разговаривать, пытаясь успокоить ее, проявив сочувствие.

Эвис покраснела. Тоня рассмеялась.

— Просто Эвис не принадлежит к чувственным молодым женщинам, — продолжил Финбоу. — Но суть в том, что нормальный молодой человек бросился бы к Эвис, а Кристофер этого не сделал. Я попытался объяснить его поведение, и тут мне помогла перевернутая шлюпка. Просто это был хитрый трюк, чтобы привести себя в порядок.

Мы все умолкли. Уильям закурил сигарету, и резкий звук чирканья спички о коробок прозвучал словно крик.

— Я пришел к выводу, что за три минуты невозможно совершить убийство, а потом принять такой вид, словно ты умылся. Разумеется, гораздо проще вообще не умываться. Когда вы сидели в каюте и обсуждали свое положение, Кристофер единственный из всех не умывался со вчерашнего дня.

— На яхте на такие вещи никто не обращает внимания, — возразил Уильям. — Мы все были рядом с ним после убийства, и никто не заметил ничего необычного.

— Совершенно верно, — согласился Финбоу. — Я сам был озадачен. А потом вспомнил парочку мелочей, о которых рассказал Йен. Когда вы все собрались в каюте, Кристофер бросил Тоне коробок спичек, вместо того чтобы дать ей прикурить. Удивительно: молодой человек отличался превосходными манерами, а тут требовалось преодолеть расстояние всего в несколько футов. Возможно, это случайность, но я задумался, не было ли у него причины прятать от Тони свою руку.

А еще ссора между Уильямом и Кристофером из-за того, кто сядет за весла, чтобы доставить вас в Хорнинг. Почему Кристофер так не хотел грести? И если он не хотел грести по пути в Хорнинг, то почему настаивал, чтобы сесть за весла на обратном пути?

Теперь мы точно знаем, что убийце требовалось зажать румпель между рукой и телом жертвы. Порядок действий, вероятно, был таким: сначала убийство, потом связать пистолет, вымпел и судовой журнал и бросить за борт, а потом закрепить румпель так, чтобы яхта по возможности плыла прямо. К этому времени на груди Роджера должна была выступить кровь…

Если Кристофер действительно испачкал руку кровью во время этих манипуляций — и заметил только после того, как вошел в каюту, — то его странные и, казалось бы, нелогичные поступки легко объяснить. Он не хотел, чтобы Тоня видела его руку с близкого расстояния; он не хотел прикасаться к веслу, боясь, что от тепла и трения на рукоятке останется кровь, а когда все же пришлось грести, постарался сделать так, чтобы никто не увидел весла, пока с него не смоется кровь. Поэтому по дороге из Хорнинга ему требовалось вымыть весло и — что еще важнее — руку. Он не позволил Уильяму грести по двум причинам: никто не должен был видеть весло, и кроме того, вымыть его гораздо легче, когда гребешь сам. Кристофер собирался при первой же возможности перевернуть лодку. И когда появился Биррел, он воспользовался этой возможностью.

Когда мне в голову пришла эта мысль, я с удовлетворением понял, что человек, подобный Кристоферу — умнее и целеустремленнее я еще не встречал, — будет думать и действовать именно так, как я представляю. Другими словами, если Кристофер убийца, его последующие действия легко объяснить.

Гораздо труднее было понять, зачем ему нужно убивать Роджера. После разговора с Эвис я исключил его из числа подозреваемых, потому что только у него на первый взгляд не было мотива. Йену я уже говорил о самом любопытном аспекте этого дела — Роджер имел больше оснований убить всех членов вашей компании, чем вы его. Так, например, Роджер мог бы избавиться от Кристофера, поскольку Кристофер собирался жениться на Эвис. Судя по тому, что мне известно о Роджере, он сделал бы все, что в его власти, чтобы навредить Кристоферу. Если это правда, то действия Кристофера могли быть продиктованы самозащитой. Я начал размышлять, каким образом это может оказаться правдой.

Потом я вспомнил, что накануне Кристофер с необычным воодушевлением говорил о медосмотре. Я убеждал себя, что только глупец может увидеть тут связь с убийством. Ему назначили медосмотр, он был обязан прийти к врачу компании, ему хотелось благополучно пройти испытание. Его признали «абсолютно здоровым». Однако жизнерадостность Кристофера выглядела странной. Он сказал, что еще никогда в жизни не проходил медосмотр. Может ли умный человек быть абсолютно уверенным в себе и жизнерадостным перед первым медосмотром? Мне не встречались люди, которых не терзали бы сомнения. Я заподозрил, что его обследовали и раньше, но тогда зачем ему это скрывать?

Теперь я видел связь с Роджером. Если Кристофер что-то скрывал, не мог ли Роджер тоже быть посвящен в тайну? Если это сведения из медицинской карты Кристофера… то Роджер при первой возможности обязательно воспользуется ими, чтобы навредить сопернику. И я понял, что работа в Малайе — подходящий случай.

Эвис судорожно вздохнула и посмотрела на Финбоу широко раскрытыми глазами.

— Я получил возможность сформулировать версию. Если в прошлом, когда Роджер и Кристофер дружили и Кристофер еще не влюбился в Эвис, Кристофер обратился к Роджеру по поводу какой-то болезни — достаточно серьезной, чтобы ее скрывать, — тогда все объясняется. Кристофер выздоравливает, и только врач, лечивший его с самого начала, знает правду — например, такое происходит при диабете, когда анализы показывают, что пациент абсолютно здоров, пока он контролирует болезнь. О болезни знает только лечащий врач.

Любое подобное заболевание, даже излеченное, исключает работу в Малайе. Наверное, безосновательно, но таков порядок. Считается, что человек не сможет контролировать болезнь, что она может вернуться и тому подобное. Разве нельзя представить, как Роджер убеждает себя, что его обязанность — сообщить совету директоров, что Кристофер не подходит для этой должности? Разве нельзя представить, что он действительно верит, будто это его долг? Жизнерадостный, толстый, краснолицый. Гордый, что исполнил свой моральный долг.

Эвис прикусила губу с такой силой, что она побелела.

— Вы умный человек, мистер Финбоу.

— Я всего лишь составил точное представление о людях, — ответил Финбоу. — Так вот, моя версия объясняла почти все факты. Так, например, первый вопрос[22] стал бы понятнее, будь убийцей Кристофер, а не кто-то другой. Кристофер боялся, что, признавшись, потеряет Эвис; как умный человек он понимал, что жениться на ней — большая удача. Он знал, что ей ничего не стоит разорвать помолвку. И я могу представить, как Кристофер с характерным для него горьким юмором размышляет, что убийство — вполне подходящий предлог. Второй вопрос[23] пока оставался без ответа, однако он отпал сам собой, когда на следующий день Биррел нашел пистолет. Ночью по дороге домой я сказал Йену, что начинаю понимать, в чем тут дело; я имел в виду, что если Роджер знал о болезни Кристофера, то все сходится.

— Почему вы мне ничего не сказали? — возмутился я.

— Потому что восхищался изобретательностью Кристофера и хотел, чтобы вы продолжали с несчастным видом смотреть на Эвис, — ответил Финбоу. — Заподозри Кристофер, что кому-то известна правда, мы очень скоро столкнулись бы с еще одной загадкой. Сегодня утром из деревни я позвонил Аллену — знакомому следователю — и попросил изучить журнал записи пациентов Роджера, а затем прислать его мне. Аллен обнаружил имя Кристофера в апреле 1928 года, но эта информация ему ни о чем не говорила. Журнал доставили сегодня после полудня. Я его еще не смотрел.

— Я могу вам кое-что рассказать, — грустным голосом произнесла Эвис. — У Кристофера редкая болезнь крови. Сначала Роджер думал, что она смертельна. Потом удалось найти экстракт, который нормализует кровь, но принимать лекарство нужно постоянно.

Финбоу пристально посмотрел на девушку:

— Я подозревал, что вы знаете. Это многое объясняет. Хорошо, что я не поделился с Йеном своими догадками, — прибавил он.

— Почему? — удивился я. — Как характер болезни повлиял на ваши выводы?

— Человек, узнавший о том, что он неизлечимо болен, уже никогда не будет прежним. По крайней мере какое-то время, — ответил Финбоу. — Он перестает ценить человеческую жизнь, что вполне естественно. Психологический эффект сохраняется даже после выздоровления, как в случае с Кристофером.

Именно подобное безразличие сделало Кристофера способным на убийство. Собственно, все самое главное в истории Кристофера я понял вчера ночью. Вести от Аллена стали лишь подтверждением. На самом деле они были не столь важны — я не сомневался, что обнаружится нечто подобное. Теперь требовалось объяснить поведение Эвис.

— Мое? — удивилась она.

— Да, ваше. Утром пришло письмо от Аллена с некоторыми сведениями из жизни Тони, подтвердившими, что мои представления о ней были верными. Кроме того, там приводились условия завещания в пользу Эвис, а также размер ее дохода.

Финбоу закурил, затем продолжил:

— Это единственный аспект во всем деле, которому я мог доверять. Необходимо было провести четкую границу между тем, что я знаю, и тем, о чем могу только догадываться. Уильяма, Филиппа и Тоню я мог исключить; находка пистолета полностью снимала подозрения с Тони, но я и так был убежден в ее невиновности. Оставались Кристофер и Эвис. Могла ли это сделать Эвис? Я узнал, что она жила на двести пятьдесят фунтов в год и, вероятно, нуждалась в деньгах. Это меня не удивило. Многие молодые женщины умудряются создать впечатление роскоши, тратя сущие гроши — в основном потому, что все необходимое для жизни им покупают другие.

— Уже почти год я не трачу деньги на еду — разве что на завтраки, — печально улыбнулась Эвис.

— Боже, и как только подобным женщинам не стыдно! — раздраженно воскликнула Тоня. — Получают все, не давая ничего взамен, и при этом изображают из себя святых!

— С другой стороны, — продолжал Финбоу, — девяносто тысяч фунтов — большие деньги. Но если убийца — Эвис, то я никак не мог объяснить ее поведение. Убив Роджера из-за денег, она могла разыгрывать искреннее горе и могла быть по-настоящему испугана. Но я не понимал, откуда у нее такие противоречивые чувства. Настоящий страх, настоящая горечь, искреннее самобичевание и искреннее торжество. Я предположил, что Эвис могла убить Роджера из-за Кристофера — зная, что Роджер собирается разрушить его карьеру. Но потом отверг эту мысль.

— Почему? — спросил Филипп.

— Потому что Эвис не любила Кристофера. В сущности, я довольно быстро пришел к выводу, что Эвис не убивала, но догадывается, кто это сделал.

Эвис испуганно посмотрела в бесстрастные голубые глаза Финбоу.

— В самом убийстве была одна странность, — сказал Финбоу. — Никто не признался, что слышал выстрел. Для каюты рядом с радиоприемником это неудивительно, однако даже маленький пистолет не бесшумен — звук выстрела похож на тот, который мы слышали только что. — Он умолк на секунду, затем продолжил: — Если Эвис и невиновна, она была в каюте рядом с кокпитом, где произошло убийство, и, разумеется, слышала выстрел. Выйдя в центральную каюту, она увидела, что Кристофер только что вернулся туда. Полагаю, Эвис, в тот момент вы все поняли.

Огромные серые глаза Эвис не отрывались от его лица.

— И вы догадались, почему он это сделал. Подозреваю, вы передали Кристоферу какие-то слова Роджера, и Кристофер понял, что Роджер собирается воспользоваться известными ему сведениями медицинского характера. Но Роджер не подозревал, что Кристофер знает, и считал, что сможет выполнить свой долг — втайне. И Кристофер никогда не узнает, почему совет директоров внезапно отказался от его услуг. Вот почему Роджер так дружелюбно вел себя по отношению к Кристоферу: он чувствовал себя в безопасности. Роджер умер с улыбкой на лице. Он думал, что может себе позволить шутить с Кристофером.

Эвис не шевелилась, в лице у нее не было ни кровинки.

— Разобравшись в этом, я мог без труда объяснить поведение Эвис. Сначала она действительно испугалась, что ее заподозрят, и бросилась за помощью к Йену. Потом начала волноваться: попросив помощи для себя, она могла невольно способствовать раскрытию того, о чем догадывалась. Она радовалась…

Эвис поникла.

— Она радовалась смерти Роджера, но боялась, что убийца — Кристофер. Как бы то ни было, Эвис чувствовала вину: во-первых, потому что скрывала правду, а во-вторых, что более важно, потому что из-за своего малодушия могла выдать Кристофера, который ей действительно нравился. Если бы Йен не пригласил меня, этот случай так и остался бы загадочным самоубийством. Вот почему поведение Эвис очень напоминало поведение убийцы. Разумеется, она делала это неосознанно. Сыграть так убедительно у нее бы не получилось.

Бледное лицо Эвис выражало отчаяние. Она не шевелилась, не плакала, но ее глаза были полны боли.

— Я думал, это она убила Роджера, — сказал Филипп.

— Я бы тоже, если бы не считала, что у нее кишка тонка… — прибавила Тоня.

— Перестаньте, Тоня. Лучше благодарите Бога, что сами не оказались в таком положении. После того как я разобрался в поведении Эвис, все стало очень легко — полагаю, теперь для вас тоже. Я отправился посмотреть, как Алоиз Биррел погружается на дно реки, и немного удивился, когда увидел доказательства симуляции самоубийства. Разумеется, это был ответ на вопрос номер один. Я уже говорил Йену, что таких дерзких и красивых преступлений мне еще не попадалось. Самоубийство, замаскированное под убийство, — это достаточно очевидно для всех. Но следующий шаг — убийство, замаскированное под первую комбинацию, — слишком хитер, и разгадать его может лишь абсолютно бесстрастный ум.

Сообщая вам о самоубийстве, я, естественно, наблюдал за Эвис. Она сыграла хорошо, но все равно нервничала, и это означало, что нечто компрометирующее Кристофера все еще существует. Я уже знал, что Эвис хочет избавиться от улик. В первый вечер она потребовала разжечь камин, а следующей ночью бродила по дому в темноте. Сегодня днем мое предположение превратилось в факт. Я вошел в ее комнату и обнаружил, что Эвис сжигает дневник.

— А что вы имели в виду, когда остановились посреди гостиной и сказали: «Если я прав», — прежде чем открыть дверь в комнату Эвис? — спросил я.

Финбоу мягко улыбнулся:

— Я мог и ошибаться. Дневник объясняет ее лихорадочную тревогу. Она боялась, что комнаты обыщут и подозрение падет на Кристофера. Но в этом бунгало, в такой тесной компании, не так-то просто избавиться от дневника. Кстати, что в нем было, Эвис?

— Много всякого. — Голос Эвис дрожал. — Например, запись двухлетней давности: «Кристофер конченый человек. Бедняжка, мне очень жаль, но у него одна надежда — хоть немного продлить себе жизнь. Он хочет сохранить все в тайне, и поэтому мы будем молчать». И одна из последних: «От Роджера пришло письмо, в обычном для него стиле. Он пишет: „Конечно, ты не выйдешь замуж за Кристофера. Это было бы возможно, получи он работу в Малайе, но с его болезнью это исключено“». И многое другое.

— Так! — воскликнул. Финбоу. — Неудивительно, что вы хотели сжечь дневник. И еще одна любопытная вещь. Как Кристоферу удавалось скрывать болезнь? Похоже, никто ни о чем не знал, если не считать Роджера — и вас, потому что Роджер был в вас влюблен.

Эвис едва сдерживала слезы.

— Такого самообладания я ни у кого не встречала, — очень тихо сказала она. — Кристофер решил, что если ему суждено выздороветь, то рассказывать о болезни было бы катастрофой, а если он не выздоровеет, что казалось более вероятным, то окружающим тем более незачем знать. Поэтому он молчал — и до черноты загорал на солнце. Позже он мне объяснил: «Эти идиоты думают, что ты здоров, если у тебя кожа цвета шоколада». Никто и заподозрить не мог, что с ним что-то не так.

— Очень похоже на Кристофера, — согласился Финбоу. — Его поведение после убийства было почти безупречным. Не слишком невинным, что очень разумно. Он привез из Лондона маленький пистолет и показал Биррелу. Кристофер объяснил, что оружие может понадобиться ему в Малайе. Биррел согласился. Готов поспорить, что, если бы сержант не нашел первый пистолет, Кристофер устроил бы так, чтобы при следующем погружении обнаружился второй — снова с привязанным грузом, наталкивающим на мысль о самоубийстве Роджера.

— Отличная была бы шутка, — сказал Уильям.

— Второй пистолет находился в пакете из коричневой бумаги, том самом, что я оставил в шлюпке.

— Вы все прекрасно объяснили, Финбоу, — заметил я. — Только очень жаль, что Кристофера повесят из-за такого человека, как Роджер.

— Роджер был негодяем, — сказал Филипп. — Большего подлеца и представить себе невозможно.

Эвис заплакала.

— Я не любила Кристофера, — запинаясь, проговорила она. — Но мне хотелось бы его полюбить.

— Кристофер был очень невезучим, — мрачно сказал Финбоу.

— Что значит «был»? — мгновенно отреагировал Уильям.

— А что это за шум мы слышали прямо перед вашим рассказом? — спросила Тоня.

— Надеюсь, это выстрелил Кристофер… — медленно и бесстрастно произнес Финбоу. Мы все замерли в напряженном ожидании. — В себя.

Уильям и Филипп бросились к застекленным дверям.

— Подождите минуту, — остановил их Финбоу. — Я не хочу, чтобы у вас были еще неприятности. Именно поэтому я позвал миссис Тафтс, чтобы она убедилась: вы все здесь. Именно поэтому я так долго вам все объяснял. Миссис Тафтс вызвала Биррела, и теперь вы все в безопасности — если случилось то, на что я надеялся.

— Вы сказали Кристоферу? — спросил Уильям.

— Упоминая о журнале записи пациентов, я намекал ему, что все знаю. И он понял, — ответил Финбоу.

Мы вышли в сад. Моторная лодка Биррела стояла напротив бунгало. Кто-то заметил мачту шлюпки чуть дальше вдоль берега. Мы бросились туда, не обращая внимания на холодный сырой ветер, трепавший камыши. Нос шлюпки глубоко врезался в илистый берег, парус ожесточенно, но бесплодно трепетал на ветру. В шлюпке лежал Кристофер, и дождь омывал его лицо. В груди, в области сердца, виднелось маленькое отверстие, из которого на пальто текла струйка крови. Пистолета нигде не было. Последняя мрачная шутка. Кристофер убил себя так же, как Роджера, и пистолет упал на дно реки, пока шлюпка шла под парусом.

Губы Кристофера скривились в усмешке, глаза смотрели строго. Камыши уныло раскачивались перед его лицом, а над ними простиралось серое, безрадостное небо.

Примечания

1

Улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов. — Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

План яхты, на котором указано, кто где спал, см. на с. 25. — Примеч. автора.

(В файле — глава 1, рис. 2 /см. ниже/. — Прим. верст.).

(обратно)

3

Промышленный центр в составе Большого Манчестера.

(обратно)

4

Город на юге Великобритании.

(обратно)

5

См. план яхты на с. 25. Кокпит — это углубление в палубе для рулевого. — Примеч. автора.

(В файле — глава 1, рис. 2 /см. выше/. — Прим. верст.).

(обратно)

6

Произведение Ф. Шуберта.

(обратно)

7

Произведение Ф. Шуберта.

(обратно)

8

См. план яхты на с. 25. — Примеч. автора.

(В файле — глава 1, рис. 2 /см. выше/. — Прим. верст.).

(обратно)

9

24 апреля 1916 г. в Дублине состоялась так называемая «Красная Пасха» — вооруженное восстание ирландцев против англичан, поднятое лидерами движения за независимость Ирландии.

(обратно)

10

См. карту на с. 98. — Примеч. автора.

(В файле — глава 5, рис. 3. — Прим. верст.).

(обратно)

11

Обозначения в записках Биррела: мисс Л. — Эвис Лоринг; мисс Г. — Тоня Гилмор; мистер У. — Филипп Уэйд; мистер Т. — Кристофер Таррант; доктор Г. — Уильям Гарнетт; доктор М. — Роджер Миллз; мистер К. — Йен Кейпл.

(обратно)

12

Ария из оперетты Ф. Легара «Страна Улыбок».

(обратно)

13

Американский журналист, автор детективов.

(обратно)

14

Район Лондона, центр интеллектуальной жизни английской столицы.

(обратно)

15

Журнал о светской жизни.

(обратно)

16

Официальный молитвенник и требник англиканской церкви.

(обратно)

17

Добровольная организация при привилегированных частных средних школах.

(обратно)

18

Один из курортных городов Французской Ривьеры.

(обратно)

19

Какие чувства скрывает Уильям?

(обратно)

20

Почему Филипп и Тоня так демонстративно искали общества друг друга после убийства?

(обратно)

21

Почему Эвис и Кристофер сторонились друг друга после убийства?

(обратно)

22

Почему убийца не принял предложение признаться в обмен на молчание остальных?

(обратно)

23

Почему не было попытки свалить вину на одного человека?

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Смерть под парусом
  •   Глава 1 Шестеро приятных людей
  •   Глава 2 Роджер управляет яхтой один
  •   Глава 3 Я предлагаю новое преступление
  •   Глава 4 Алоиз Биррел и Финбоу
  •   Глава 5 Пять вопросов Финбоу
  •   Глава 6 Уильям улыбается
  •   Глава 7 Почему пятеро приятных людей ненавидят Роджера?
  •   Глава 8 Крикетный стадион
  •   Глава 9 Финбоу тянет время
  •   Глава 10 Ночное испытание
  •   Глава 11 Тревожное утро
  •   Глава 12 Поклонники Эвис
  •   Глава 13 Обед в полутьме
  •   Глава 14 Любовные похождения Роджера
  •   Глава 15 Алоиз Биррел погружается на дно реки
  •   Глава 16 Алоиз Биррел пишет отчет
  •   Глава 17 Пятеро приятных людей испытывают облегчение
  •   Глава 18 Эвис сжигает бумагу
  •   Глава 19 Долгое объяснение Финбоу
  • *** Примечания ***