КулЛиб электронная библиотека 

Модельный дом [Фридрих Незнанский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Фридрих Евсеевич Незнанский Модельный дом

Пролог

На душе было тревожно, хотя, казалось бы, тому не было никаких причин. Беременность протекала вроде бы нормально, в театре, где она дорабатывала пятый сезон, к ней относились как к вполне созревшей актрисе, и даже предстоящий уход в декретный отпуск не смог повлиять на ее репертуар, да и дома вроде бы все было нормально, а вот поди же ты… Сердце сжималось от предчувствия какой-то беды, и Марина, психуя из-за своей нервозности, металась по квартире, не в силах найти то местечко, где можно было бы свернуться калачиком и уже спокойно дождаться возвращения мужа.

Посмотрела на настенные часы, которые им подарили на свадьбу. Четверть первого. При той нагрузке, которую навалил на себя жадный до своей работы Игорь, ничего особенного, случалось, что приезжал даже к утру, но что-то тревожное продолжало будоражить ее сознание, отдаваясь неприятно-сосущим холодком в животе, и Марина застыла у окна, вглядываясь в неподвижную темноту двора.

Покосилась на мобильный телефон, бесполезно валявшийся на журнальном столике, и с трудом сдержалась, чтобы не выругаться. Игорь опять забыл поставить свой мобильник на подзарядку, и ей только и оставалось, что возмущаться его отношением к подобным вещам. Хотя, казалось бы, мобильный телефон для журналиста, диктофон и ручка с блокнотом — наипервейшее, о чем он должен помнить и днем и ночью.

Сколько она простояла у окна, не помнила, может минут десять, а может, и все полчаса, но когда увидела светящиеся фары выезжающей из-под арки машины, облегченно вздохнула и пошла на кухню, ругая себя за излишнюю мнительность.

Уже наполнив чайник водой, вновь выглянула в окно, и, заметив, что Игорь махнул ей рукой, показала ему кулак. Он склонил голову в покаянном поклоне и послал ей воздушный поцелуй. Засмеявшись, она провела ладонью по незаметному еще животу, как бы успокаивая тем самым и себя и будущего ребенка, и уже ругая себя, дуру, что умудрилась накрутить черт знает какие мысли на пустом месте. Открыла дверцу холодильника, доставая из его нутра загодя нарезанный салат из свежих огурцов с зеленью, столь любимые мужем сардельки, горчицу и остатки шикарного торта, который ей преподнес кто-то из поклонников.

Дождавшись, когда забулькала вода в «Тефали», поколдовала минуту-другую над свежей заваркой, накрыла заварной чайник полотенцем, и снова выглянула в окно. Припаркованный «опель» темнел в ряду застывших «Жигулей» и иномарок, но Игоря все не было.

Решив, что он замешкался с ключами, Марина прошла в прихожую, открыла дверь. Постояла у порога, прислушиваясь к тишине заснувшего подъезда, и, недоуменно пожав плечами, покосилась на дверцу лифта.

Тишина. И даже ни малейшего признака, что кто-то вызывает его с первого этажа.

Решив, что Игорь встретил кого-нибудь из соседей по дому и чешет сейчас язык у подъезда, забыв о том, что жена тоже человек и ждет его дома, она с силой захлопнула дверь и прошла в спальню, чтобы уже окончательно броситься на кровать. Пускай сам себе сардельки варит и достает торт.

Откинулась было на подушку, однако что-то тревожное снова сдавило сердце, противным холодком засосало в груди, и она, уже не в силах сдерживать себя, сунула ноги в шлепанцы и, как была в халатике, вышла на лестничную площадку.

Прислушалась, надеясь уловить хоть чей-то голос с первого этажа, но подъезд словно вымер, и она, все еще злясь на мужа и в то же время начиная паниковать, нажала кнопку вызова лифта.

Пока ждала, пока он спустится с шестого этажа на четвертый, чутко прислушивалась, все еще надеясь услышать смех или голос мужа, но уже начиная осознавать, что паскудное предчувствие беды, которое не покидало весь вечер, видимо действительно не обмануло ее, и она, задыхаясь, почти вбежала и кабину лифта, нажав кнопку первого этажа.

Когда наконец-то кабинка остановилась, она осторожно выглянула в открывшийся проем и только после этого так же боязливо ступила на кафель лестничной площадки.

Ни-ко-го. И даже намека на то, что в подъезд мог зайти Игорь.

Осторожно ступая по выщербленным ступенькам, она спустилась к двери, за которой была еще одна, входная, попыталась было открыть ее, но дверь не поддалась, видимо, припертая чем-то со стороны тамбура.

Уже начиная паниковать, с силой надавила плечом на дверь, и когда она поддалась, приоткрыв уголок затемненной площадки тамбура, не смогла сдержать крика…

На цементе, в луже крови лежал Игорь, и Марина, уже не помня себя и не понимая, что делает, рванулась на лестничную площадку, с силой вдавливая кнопки квартирных звонков.

Сообщение, переданное в новостях по телевизору, было до обыденного простым и лаконичным.

«В ночь с двадцатого на двадцать первое мая совершено нападение на известного журналиста, обозревателя еженедельника «Шок» Игоря Фокина, который известен читателям, как острый публицист, способный поднять самые животрепещущие, закрытые от посторонних глаз темы. Кое-кто уже пытался поквитаться с неугодным и слишком неуживчивым журналистом, однако на этот раз, как нам сообщили в прокуратуре, дело носит чисто криминальный характер. Ограбление.

Видимо, предполагая, что журналист подобного ранга не может не иметь при себе больших денег, Фокина поджидали в подъезде дома, где он живет со своей женой, актрисой Мариной Фокиной, и ударили чем-то тяжелым по голове, в результате чего Фокин потерял сознание и отправлен на «Скорой помощи» в больницу. Состояние журналиста стабильно тяжелое».

Глава 1

Рассказывая, Марина рыдала, заливаясь слезами, и Турецкий, не в силах ее успокоить, молча слушал сбивчивый рассказ о страшном предчувствии и о том, какое несчастье обрушилось на ее семью, оставив все вопросы на «потом». Когда Марина стала повторяться, он почему-то подумал, что эта красивая молодая женщина, актриса, должна состояться как мастер классического монолога, как чтица коротких чеховских рассказов, и уже помимо своей воли перебил ее «осаживающим» вопросом:

— Простите, Марина… Кстати, вы позволите мне называть вас просто Марина?

— Господи! — почти возмутилась она. — Конечно! Я бы обиделась, если бы… меня… по имени-отчеству. Да и не принято как-то среди артистов… Ну-у, если, конечно, народный России или очень уж заслуженный, тогда еще куда ни шло, а так чтобы… Не! Очень вы! Просто Марина.

— Вот и ладненько, — кивком поблагодарил ее Турецкий, невольно подумав о том, что бы он сделал со своей ненаглядной Иришкой, ели бы она на каждый пустяшный вопрос выдавала длиннющий монолог. И так же невольно посочувствовал пострадавшему мужу, который должен был изо дня в день, из года в год выслушивать весь этот словесный поток. Хотя и среди мужей находятся мазохисты. Впрочем, не суди да не судим будешь, оборвал он себя, переводя разговор в привычную для него плоскость.

— Марина, вы уж меня извините, ради бога, но давайте договоримся так. Я буду задавать вопросы, а вы отвечать на них — коротко, четко и без прикрас. Договорились?

— Да, конечно, — спохватилась она. — Я все понимаю. Меня порой заносит, и даже Игорь…

Она не договорила, но и без того можно было догадаться, что делал «ее Игорь», когда слишком уж «речистую» женушку начинало «заносить». Впрочем, любовь зла, и он мог терпеливо выслушивать ее монологи, уставившись при этом в голубой экран.

— В таком случае первый вопрос. Это предчувствие надвигающейся беды, которое, якобы, не покидало вас целый день… Что, это действительно так, или это все-таки обыденное состояние депрессии или тревоги, которое свойственно актрисам?

— Да о чем вы говорите? — вскинулась Марина и ее зрачки расширились от «незаслуженной обиды». — Какая депрессия? Какая тревога? Уж кто-кто, но я-то хорошо знаю, что такое депрессивное состояние… за первые два года работы в театре нахлебалась этого дерьма по горло, и то, что творилось со мной в тот день…

В больших серых глазах блеснули осуждающие искорки, промокнувшие остатки слез, и она отрицательно качнула головой.

— Нет, нет и нет! К тому же до обеда я пребывала в совершенно нормальном состоянии, и только часа в три, может быть чуть раньше, я вдруг почувствовала, что…

Видимо, не найдя подходящих слов, Марина развела руками, и Турецкий не мог не обратить внимания на ее ухоженные руки. Руки красивой, добившейся определенного успеха актрисы, которые с удовольствием целуют поклонники.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился с ней Турецкий. — Ну а раньше нечто подобное с вами случалось?

— Вы имеете в виду тревожное состояние?

— Да.

Марина задумалась, видимо, пытаясь припомнить все те неприятности, которые случались с ее мужем, однако вынуждена была вновь качнуть рыжей прядью волос.

— Нет. Пожалуй, нет. По крайней мере, точно сказать не могу. Хотя…

Она уставилась отрешенным взглядом в какую-то точку на стене позади Турецкого, и он вынужден был напомнить ей о себе.

— Что «хотя»?

— Тревожно порой бывало. Особенно, когда возвращалась после спектакля домой, а Игоря не было, хотя и обещал приехать пораньше и даже ужин приготовить.

— И вы звонили ему? Требовали отчета.

— Само собой. Но часто случалось и так, что его мобильник был выключен или же находился вне зоны, и вот тогда-то…

Она замолчала, но тут же подняла на Турецкого наполненные болью глаза.

— Но все это было не то, не то! Это были обыкновенные вспышки тревоги — «как бы чего не случилось», а тут…

И она вновь замолчала, комкая пальцами мокрый от слез платок.

— А причину… причину вашей тревоги вы не пытались прояснить?

Видимо, недопоняв, о чем ее спрашивает Турецкий, Марина сдвинула тщательно подведенные брови.

— Я…

— Я хочу сказать, вы пытались проанализировать это чувство вашей тревоги?

Марина виновато пожала плечиками.

— Нет. Честно признаться, нет. Да и времени не было на то, чтобы копаться в своей душе. Вечером, когда ждала Игоря домой, просто злилась на него и на его забывчивость вовремя заряжать мобильник, ну а когда нашла его в подъезде, окровавленного…

Турецкий ее понимал, в этот момент ей было не до «самокопания». Шок от увиденного, затем сбежавшиеся соседи, «Скорая помощь» и милиция. Точнее говоря, сначала милиция и чуть ли не полтора часа спустя — «Скорая помощь». И только Богу молиться надо, что случилось все это не в конце беременности, а в середине, да и сама Марина оказалась не кисейной барышней, способной только на слезы, а по-настоящему «железной леди», которая позволила себе разрыдаться только здесь. В офисе «Глории».

И за это ее можно было только уважать.

— Простите, а кто вам порекомендовал наше агентство? — спросил Турецкий, стараясь войти в «рабочую колею». Плачущие дети и женщины всегда выбивали его из седла, а тут еще актриса, к тому же огненно-рыжая, красивая.

Марина сглотнула подступивший к горлу комок, промокнула платком глаза.

— Да, в общем-то, он же и порекомендовал, Игорь, — как-то очень уж тихо произнесла она. — Где-то месяц назад он признался мне, что хотел бы сделать серию очерков о детективном агентстве, которое занимается по-настоящему серьезной работой, а ему кто-то в МУРе посоветовал написать о «Глории». Однако закрутила текучка и…

Марина развела руками, и в ее глазах застыло выражение виноватой скорби. Мол, простите, что не успел, не его вина в этом. Что касается Турецкого, то ему оставалось только улыбнуться посетительнице, которая пришла в это самое агентство с надеждой на то, что именно «Глория» поможет ей докопаться до правды. Она не хотела принимать версию официального следствия — нападение с целью ограбления, и на то, видимо, у нее были свои причины.

— Хотите кофе? — голосом добродушного хозяина предложил Турецкий и, не дожидаясь согласия Марины, включил наполненный водой чайник. Достал из бара чашечки, сахар и печенье, спросил Марину любит ли она покрепче или все-таки послабее, и, получив ответ «две ложечки», поставил перед ней исходящую настоящим кофейным запахом чашечку. Это был старый проверенный прием, который сработал и на этот раз. По крайней мере, Марина уже не плакала, да и ее скомканный платок уже не мозолил глаза, сунутый в боковой кармашек.

Теперь можно было задавать вопросы по существу.

— Скажите, Марина, а почему все-таки вас заставила насторожиться задержка мужа, и что именно могло стоять за тем состоянием, которое переросло в откровенную тревогу?

Уже несколько успокоенная первыми глотками горячего кофе, Марина задумалась и, как бы грея ладони о чашечку, не очень уверенно произнесла:

— Я и сама еще не знаю, что именно, но ощущение было такое, что вокруг Игоря скапливается нечто очень черное, злое и беспощадное, и оно, это черное зло, в конце концов, дотянулось до его горла.

Это была уже совершенно иная Марина Фокина, и Турецкий не мог не спросить:

— Вы что, верите в мистику?

— Да как вам сказать, — пожала плечиками Марина, на ее лице застыла печать виноватой улыбки. — Не очень-то и верю, хотя в то же время… В общем, как все актеры.

— То есть, жизнь заставляет?

— Считайте, что так.

— Хорошо, принимаю, — согласился с ней Турецкий. — В таком случае, что именно показалось вам тем самым черным, злым и беспощадным, что смогло дотянуться до «горла» вашего мужа?

Отпив еще глоток кофе, Марина поставила чашечку на блюдце и с прежней тоской в глазах посмотрела на сидящего перед ней уже не молодого, но импозантного, красивого мужика.

— Вы когда-нибудь задумывались о той ауре, которая свивается вокруг вас, я имею в виду детектива и сыщика, который не вешает лапшу на уши своим клиентам, а действительно делает свое дело и, как бы это правильней сказать…

— Отправил за решетку не один десяток убийц и прочей хренотени, — кисло ухмыльнувшись, добавил Турецкий.

— Да. Да, да! Именно это я и хотела сказать.

Откровенно говоря, ни о чем подобном Александр Борисович никогда не думал, и ответом было неуверенное пожатие плечами да идиотская гримаса, которую он так и не смог согнать со своего лица.

— Признаться, нет.

— А зря, — с долей материнского укора в голосе, подытожила Марина. — неплохо бы и вам, да и мне тоже, порой задумываться о том, внутри чего мы живем и что нас всех окружает.

— Может быть, вы в чем-то и правы, — вынужден был согласиться Турецкий, — но при чем здесь ваш муж, это ограбление с вывернутыми наизнанку карманами и все то…

— Вот и вы тоже про ограбление, — перебила Турецкого Марина. — Хотя на самом деле…

— Что? Что на самом деле?

— Да не было никакого ограбления! — взвилась Марина. — Не было! Была попытка убийства и похищение тех бумаг и документов, которые лежали в его кейсе. Что, кстати говоря, преступнику удалось сделать.

— Откуда такая уверенность?

— От верблюда! — совсем уж по-детски огрызнулась Марина. — Игорь — журналист, причем очень хороший журналист, завотделом расследований, и та аура, которая образовалась вокруг него…

— Вы хотите сказать, что вокруг вашего мужа столпилось столько людей, желавших его гибели, скопилось столько зла и откровенной ненависти, что все то, что случилось в подъезде вашего дома, — логическая концовка профессиональной деятельности вашего мужа?

— Да!

Она произнесла это коротенькое слово с такой убежденностью, что в это уже невозможно было не поверить, и Турецкому не оставалось ничего иного как спросить:

— И все-таки, откуда подобная уверенность? Ему что, звонили, угрожали, может быть, встречали в том же подъезде и требовали унять свой журналистский пыл?

— Было и такое, — кивком подтвердила Марина.

— И что? Я имею в виду реакцию вашего мужа.

— Да ничего. Просто схохмил как-то, что кто не рискует, тот не ужинает с коньяком, и на этом все закончилось.

«Кто не рискует, тот не ужинает с коньяком». А еще говорят, «волков бояться, в лесу не сношаться».

Турецкий покосился на Марину. Интересно, к какой все-таки категории журналистов относился Игорь Фокин?

Видимо, догадавшись, о чем думает Турецкий, Марина усмехнулась уголками губ и совсем уж кисло произнесла:

— Хотите спросить, большим ли правдолюбцем является Игорь? Отвечу честно, нет. Хотя поначалу был упрямым максималистом. Но потом, когда поварился в московской клоаке и увидел изнанку того, что в прессе принято называть элитой…

— А он что, не москвич?

— Слава богу, нет. Мы оба саратовские, но то, что удалось зацепиться за Москву, считаем большой удачей.

«Слава богу, да, и слава богу, нет, — невесело усмехнулся Турецкий. — Вот и попробуй разберись, где тут правда».

— Выходит, «журналистский гнев» вашего мужа — всего лишь способ закрепиться на Москве? — не очень больно ударил Турецкий, «обидевшийся» за самого себя и за всех коренных москвичей вкупе.

— Ну, не совсем так, конечно, — спохватилась Марина, — но не об этом речь. Игорь, повторяю, профессионал, каких мало, и его фамилию еще никому не удавалось замарать грязью, хотя попытки такие бывали и не раз. К тому же, он никогда не спекулировал своими материалами, и за это его уважали в редакции. А это, как вы догадываетесь, стоит немалого.

Да, не мог не согласиться с Мариной Турецкий. Завоевать уважение коллег в крупном столичном еженедельнике стоит немалого. И, поднявшись до определенных высот в еженедельнике, который бился за своего читателя «горячими», а то и просто «жареными» публикациями, в коих было все, начиная от «клубнички» до раскрутки самых громких преступлений, обозреватель отдела расследований Игорь Фокин имел соответственно большое количество врагов. И те могли бы пожелать ему все что угодно, только не здравая.

Крути не крути, но выходило, что права все-таки жена журналиста, а не следователь межрайонной прокуратуры, увидевший в нападении на Фокина всего лишь элементарное ночное ограбление, а не попытку убийства, на чем настаивала Марина.

— Скажите, Марина, а ваш муж не называл случайно тех людей, которые хоть как-то угрожали ему, возможно, по телефону или через подставных лиц?

Марина вздохнула, как только может вздыхать на сцене драмтеатра примадонна.

— Нет! По крайней мере, не припомню такого. К тому же, Игорь оберегает меня, как может, и оставляет весь свой рабочий негатив за порогом дома.

— Учитывая вашу мнительность и нервозность? — стараясь не перегнуть палку поинтересовался Турецкий.

— Может быть, и того и другого понемногу, — призналась Марина. — Но главное, пожалуй, Игорь видит во мне не только актрису, которая может отыграть любой спектакль в любом состоянии, но и человека, женщину в конце концов, которой далеко не все равно, с каким настроением она выйдет на сцену.

Зная людей, которые тащат в семью весь тот негатив, который накопился за день, Турецкий одобрительно кивнул.

— Что ж, вашего мужа можно только уважать. И все-таки, откуда вы знаете о тех угрозах, которые шли в адрес Игоря?

— Телефон, — как о чем-то само собой разумеющемся, произнесла Марина. — Телефон, я имею в виду домашний. Только за последний месяц было с десяток звонков с угрозами расправы.

— То есть, вы снимали трубку, когда мужа не было дома, и…

— И начинали говорить, что если Фокин не угомонится и не уймет свой журналистский пыл, будет плохо не только ему, но и мне.

— А о вашем будущем ребенке никто никогда ничего не упоминал?

— Как же! — усмехнулась Марина. — Было и такое. Причем всего лишь неделю назад. Какой-то очень грубый мужской голос почти просипел в трубку, что если Игорь не желает думать о себе, то пусть хотя бы подумает о своем наследнике.

— Он что, так и сказал — «Игорь»?

— Господи, да о чем вы! Все сказанное я как бы перевела на русский язык. А то, что я услышала… «Твой козел писучий» — это, пожалуй, было самым удобоваримым из всего монолога. Дальше был сплошной мат.

— А вы? Я имею в виду вашу реакцию.

— А что я? Я тоже воспитывалась не в салоне благородных девиц. Сказала этому скоту, что он сам козел недорезанный, и если он все еще дорожит своими яйцами, из которых можно сделать глазунью, вывалив их на раскаленную сковородку, то пускай он закроется и навеки забудет этот номер телефона. Мол, все звонки записываются на диктофон, и в случае чего…

— То есть, попытались запугать?

— Ну, не то чтобы запугать, но надеялась, что моя отповедь произведет нужный эффект.

— И ?..

— Этот козел сказал, чтобы я не особо-то распускала свой язык, мол, его и укоротить можно, однако заткнулся и бросил трубку.

— Вы рассказывали об этом мужу?

— Зачем? Я ведь догадываюсь, что это был очередной гон, а Игорь и без того на успокоительных таблетках сидит. Порой до утра уснуть не может и, чтобы хоть немного прийти в себя, выпивает бокал двойного черного кофе.

Турецкий уже совершенно иными глазами смотрел на раннюю посетительницу. Казалось бы, взбалмошная молодая бабенка, чуть ли не истеричка, к тому же актриса, а в семейной жизни та самая опора, которая готова принять на себя любой удар.

— Может, еще кофейку? — предложил Турецкий.

— Нет, спасибочки.

— Чего так?

— Врачи не рекомендовали. Говорят, на ребенке может отразиться.

— Что ж, может, они и правы, — вынужден был согласиться Турецкий. — в таком случае, еще вопрос. У вас действительно сохранились записи тех телефонных разговоров?

— Да ну! Кто бы их стал писать?

— И все-таки, кое-что записать придется.

— Вы думаете, что эти звонки?..

— Не исключаю подобной возможности.

Глаза Марины снова наполнились болью.

— Но ведь Игорь…

— Да, в больнице, — согласился с ней Турецкий. — Но он живой, и уже одно только это может представлять для кого-то определенную опасность.

— Опасность?..

Она постаралась скрыть свой страх, но Турецкий пожалел, что сказал об этом. И в то же время он прекрасно понимал, что в том положении, в котором находятся сейчас Марина и ее муж, ей ни в коем случае нельзя расслабляться.

— Марина! Ради бога! Прошу вас успокоиться, и могу обещать вам, что и вы, и ваш Игорь будете под защитой «Глории».

— Но у нас… у нас не хватит на это денег. Мы ведь все еще квартиру снимаем, да и лечение обойдется в копеечку.

— А кто вам сказал про деньги? — замушкетерил Турецкий. — Раз в месяц мы проводим благотворительную акцию, и вы как раз попали под раздачу.

В серых глазах мелькнуло нечто, похожее на недоверие.

— Вы что… вы это серьезно?

— Неужто я похож на человека, который способен обмануть молодую красивую женщину? — Возмущению Турецкого казалось не будет конца. — Ну а в качестве ответного шага — пять контрамарок на ваш лучший спектакль, и считайте, что мы подписали договор.

Она все прекрасно понимала, и подтверждением тому были навернувшиеся на глаза слезы.

— Спасибо. Спасибо вам за все. А контрамарки будут. И тот спектакль я буду играть для вас.

Расставались они явно довольные друг другом, и Турецкий уже в дверях спросил:

— Скажите, Марина, а когда можно будет посетить ваш дом?

И заметив недоумение в ее глазах, пояснил:

— Я бы хотел покопаться в бумагах вашего мужа, посмотреть его старые публикации. Признаться, нынешних газет я практически не читаю, но мне необходимо познакомиться с ним, как с журналистом. Вдруг да и удастся что-нибудь прояснить. Так когда?

— Господи, да в любое, свободное от спектакля время!

К десяти утра стали подтягиваться сотрудники «Глории», и когда офис наполнился гулом голосов, Турецкий провел коротенькую оперативку, доложив о ранней посетительнице, которую отфутболил следователь межрайонной прокуратуры, и которой он, как истинный джентльмен и поклонник восходящих звезд, обещал помочь. Точнее говоря, разобраться в ситуации, а если говорить еще точнее, то попытаться прояснить ситуацию с журналистом.

Замолчал, и в комнате воцарилась гробовая тишина.

— Ну же! — буркнул Турецкий. — Прошу высказываться.

— А хрен ли тут высказываться? — пробурчал Голованов. — Сам говоришь, что дело темное, как в той сказке про колобка. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю чего. И впутываться в эту журналистскую хренотень, где не разберешь, кто с кем счеты сводит и кто на кого компромат лопатит… Короче говоря, себе же в убыток будет.

— Это в каком же ты «Колобке» подобный сюжет вычитал? — изумился Турецкий. — Насколько я помню…

— Прекрати, Саша! — осадила мужа Ирина Генриховна. — Сева прав. И дело тут вовсе не в колобке. Насколько я помню тот комментарий, что прошел в «Вестях», никакой закавыки с этим журналистом не было. Кто-то поджидал в полутемном подъезде дома очередного куренка с туго набитым кошельком, и жребий выпал на Фокина. Типичное московское ограбление, каковых каждый день десятки, если не сотни, и пытаться найти в них профессиональную или политическую подоплеку, это, дорогой наш Александр Борисович…

— Ну, нападение на Фокина это, положим, далеко не типичное московское ограбление, — обидевшись на «Александра Борисовича», урезонил жену Турецкий, — к тому же, жена Фокина…

И замолчал на полуслове, пришпиленный красноречивым взглядом Ирины Генриховны.

«Александр Борисович! Дорогой вы наш товарищ. Да кто же на Москве не знает, что вы — старый бабник, не пропустивший ни одной мало-мальски хорошенькой юбки, и если бы не ваш инфаркт и несколько госпитализаций, когда ваши коллеги уже стали сбрасываться на венок, то вы бы и сейчас продолжали ухлестывать за прекрасным полом. Впрочем, молоденькая артисточка — это вне конкуренции, здесь даже очередное предынфарктное состояние не помеха. И пока над ее муженьком колдуют люди в белых халатах, штопая его черепушку, вы, господин Турецкий…»

Дальнейшее развитие внутреннего монолога не нуждалось в комментариях, и Турецкий тяжело засопел, уставившись в скрещенные на коленях руки.

— Дура!

«Хорошо, может быть и дура. Однако на каждого мужика не бросаюсь, хоть и младше тебя, кобеля, на много».

Как говорится, пообщались.

— Так это что, тот самый журналист, о котором «Петровка» рассказывала? — подал голос Агеев.

— Ну наконец-то, проснулся, — пробурчал Голованов, покосившись на товарища, который не пропускал ни одного выпуска «Петровки, 38», — он самый и есть, Игорь Фокин. Человек, журналист и борзописец, который в погоне за той же «клубничкой» или жареной темой готов свою мать продать.

— А ты что, его лично знаешь? — почему-то обиделся за Фокина Агеев.

Голованов счел за нужное промолчать, и Агеев тут же воспользовался возникшей паузой.

— А я ведь согласен с его женой и с тем, что говорил Александр Борисович.

— Даже так? — удивилась Ирина Генриховна. — В таком случае, просвети и нас, дурачков.

— Можно и просветить, — отозвался немногословный Агеев, пропустив мимо ушей «дурачков». — Я этот сюжет дважды смотрел, и если «Вести» дали всего лишь коротенькую информацию…

— Короче говоря, твоя «Петровка» выдала свое толкование случившегося, — не забыл напомнить о себе Плетнев.

— Не совсем так, — пожал плечами Агеев. — Ведущий дал более развернутый анализ случившегося, и то, что он сказал, не может не настораживать.

— Он что, сомневается в ограблении?

— И опять же, не совсем так, — со спокойствием насытившегося удава отреагировал Агеев. — Да, факт ограбления никто не отрицает, но тот удар, который был нанесен этому парню, говорит о многом.

В комнате зависла напряженная тишина. Никто не хотел сдавать своих позиций, и, в то же время, профессионализм Агеева, который мог двумя ударами уложить двух человек и без шума снять любого охранника, заставил прислушаться к его словам.

— Ты хочешь сказать, что Фокина вырубил профи с хорошо поставленным ударом? — покосившись на жену, уточнил Турецкий.

— Точно так, — кивком подтвердил Агеев. — Причем удар этот был не просто хорошо поставленным — этому может научиться любой и каждый, но в данном случае сработал хорошо обученный профессионал, у которого точность удара доведена до автоматизма.

— Даже так? — не сдавала своих позиций Ирина Генриховна, у которой с самого утра не заладилось с мужем, и Турецкий ни свет ни заря укатил без нее в «Глорию».

— Да, даже так, — подтвердил Агеев. — И когда сказали, что этот парень жив и находится сейчас в больнице, я, откровенно говоря, этому очень удивился.

— То есть, ударили не понарошку? — уточнил Турецкий.

Агеев утвердительно кивнул.

— Так точно.

— Но почему же он тогда остался жив?

Это спросил Плетнев, также не понаслышке знавший, что такое рукопашный бой, восточные единоборства и прочая, прочая хренотень.

— Могу только догадываться. Судя по всему, на той площадке в подъезде было темно, и…

— Короче говоря, не склеилось у мужика?

— Да.

— Но почему же, в таком случае, этот ваш киллер не добил журналиста? — вполне резонно заметила Ирина Генриховна.

— Да только потому, что он профи. И он был уверен, что завалил журналиста. К тому же, добивать упавшего, да еще в темноте, не совсем сподручно, а пускать в ход тот же нож или кастет, это…

И Агеев даже поморщился от подобного «кощунства».

— И если все это свести воедино…

Турецкий имел в виду доводы Агеева и рассказанное женой Фокина, однако закончить мысль ему не дала все та же Ирина Генриховна, увидевшая в рвении мужа не только желание помочь убитой горем женщине, но нечто другое, плотское, из-за чего в семье частенько возникали скандалы.

Как говорят на Руси, седина в бороду — бес в ребро.

— А почему, собственно, вы оба упускаете тот момент, что этот ваш магический профи, скатившийся на самое дно, мог превратиться в обыкновенного грабителя, возможно, даже спившегося бомжа, который только и промышляет тем, что грабит одиночек в темных подъездах?

Агеев отрицательно качнул головой.

— Но почему? — возмутилась Ирина Генриховна.

— Этот удар, который был нанесен журналисту в затылочную часть, как бы визитная карточка того человека, который владеет им, и если бы это повторилось несколько раз кряду, та же «Петровка» заострила бы на этом свое внимание.

Анализ, выданный Агеевым, разбивал все доводы «госпожи Турецкой», которой только и оставалось выдвинуть предположение, что бомжующий профи, заваливший журналиста, первый раз пошел на подобное преступление, и в комнате зависла тишина, пропитанная невысказанным раздражением, точку в котором должен был поставить сам Турецкий.

— Итак, — негромко произнес он, — ваши мысли, варианты, предложения?

Затяжное молчание, и он вынужден был обратиться к Голованову:

— Сева!

Голованов вздохнул и развел руками.

— Что, «Сева»? Если Агеев уверен в своих выводах, то крути не крути, а версия вытанцовывается одна — профессиональная деятельность журналиста, и в этой плоскости, видимо, придется поработать.

— Антон? — повернулся к Плетневу Турецкий.

— Не уверен, конечно, в чистоте этой версии. Но если вы на этом настаиваете?..

— Настаиваю, — подтвердил Турецкий, покосившись при этом на жену: — Ирина?

Видимо, уверенная в своей правоте, а также в том, что ее Александр Борисович неукротимый бабник, Ирина Генриховна молчала, скорбно поджав губы.

Оставался Макс, но и без того было ясно, что он будет делать то, что предложит Турецкий.

— Итак, — подытожил Турецкий, — с этого момента включаемся в разработку профессиональной деятельности Фокина. Основание — попытка убийства и, что тоже не исключено, похищение каких-то бумаг или документов, которые Фокин мог использовать в очередной публикации.

— Ну а хоть кофейку-то можно будет попить? — не удержалась, чтобы не съязвить, Ирина Генриховна. — Или, может, так вот сразу и начнем копытить?

— Кофею, конечно, попьем, — успокоил ее Александр Борисович, — да и старые дела никто не отменял, так что расклад поначалу будет такой. Я и ты, Ирина, начинаем работать по Фокину, что же касается остальных, то я попрошу их включаться в разработку по мере необходимости.

Глава 2

Старый, еще сталинской постройки дом, в котором Фокины снимали однокомнатную квартиру, умудрился противопоставить себя натиску хамовитых новостроек, угробивших историческую часть Москвы, и Турецкий почему-то подумал, что именно в таком вот доме, с толстыми стенами и высокими потолками, почти в самом центре Москвы, должна жить актриса, о которой вскоре заговорит весь столичный бомонд. Выросший на классическом репертуаре московских театров и пересмотревший почти все спектакли с участием богов драматического Олимпа, Турецкий даже представить себе не мог, что тот же Грибов или звезды театра Вахтангова могли ютиться в каком-нибудь спально-турникетном районе Москвы, ежедневно пробиваясь к своему зрителю через автомобильные пробки. Судя по всему, Марина Фокина придерживалась того же мнения.

Проигнорировав лифт, Турецкий поднялся по старой выщербленной лестнице на четвертый этаж и, остановившись перед обитой коричневым дерматином дверью, неодобрительно цокнул языком.

В этом подъезде было где затаиться поджидавшему киллеру, и то, что он без особого, видимо, труда проник через входную дверь с кодовым замком, тоже говорило о том, что сработал здесь профессионал, а не спившийся бомж или очередной «гость» российской столицы, решивший обогатиться за счет запоздавших москвичей.

Надавив полустертую кнопку звонка, Турецкий прислушался к скрипу отодвигаемого запора, видимо, поставленного на дверь еще в давние сталинские времена, и когда в дверном проеме показалась стройная фигурка Марины, укоризненно произнес:

— Ах, Марина! Не я ваш муж!

— А что такое? — захлопала она ресницами.

— Ну как же так! Москва переполнена залетной швалью, которая только и ждет, как бы чего где стибрить, а вы, даже не спросив «Кто там?», распахиваете дверь настежь.

— Так я же знала, что вы придете.

— Мало ли, что знали, — как учитель на уроке произнес Турецкий. — А если бы я задержался, а в это время…

— Хорошо, учту и впредь буду более бдительной, — с капризной ноткой избалованной женщины отреагировала Марина и повела рукой, приглашая гостя в дом.

Уже переступив порог, Турецкий обозвал себя дураком, пожалев при этом, что не купил по пути цветов или хотя бы приличную коробку конфет. Женщины, особенно молоденькие актрисы, ценят не только внимание, но и розы, в которых видят нечто большее, чем мужики. «Впрочем, еще не все потеряно», — успокоил он себя, покосившись на верхнюю, расстегнутую пуговку полупрозрачной кофточки.

— Чай, кофе? — предложила Марина, когда они прошли в комнату. — Кстати, может немного выпить?

Согласившись на кофе и отказавшись от алкоголя, «мол, за рулем не пьем», Турецкий остановился перед заваленным бумагами вместительным письменным столом, который, судя по всему, был рабочим местом журналиста Фокина. Испросив разрешения у хозяйки дома порыться в бумагах, он устроился в довольно дорогом по виду крутящемся кресле, в котором было комфортно не только сидеть, но и работать.

Сообщив, что она будет на кухне, Марина скрылась за дверью, а оставшийся в комнате Турецкий почему-то подумал, что Игорь Фокин ни в чем себе никогда не отказывал. Пожелал жениться на краса-вице-актрисе, женился. Захотел рабочее кресло, в котором не «западло» покайфовать даже «важняку» Генеральной прокуратуры России, нате вам, пожалуйста. Итак, видимо, во всем, включая профессиональную деятельность. И если это действительно так…

В свою бытность следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, Александр Борисович Турецкий не мало встречал «молодых да ранних» журналистов подобного плана, которые ни в чем не могли себе отказать, хватаясь при этом за неподъемные темы, отчего вредили, в первую очередь следствию, и Турецкий, естественно, не мог их встречать с хлебом-солью. С годами складывалось определенное предубеждение, и он ничего не мог поделать с собой.

Судя по всему, к подобной категории столичных борзописцев относился и Фокин, законный муж Марины, будущий отец ее ребенка.

От этой мысли у Александра Борисовича вдруг засосало под ложечкой, и он, обругав себя самыми последними словами, невольно вздохнул, припомнив укоризненный взгляд его Иришки, когда сообщил, что едет к Фокиной. Имея взрослую дочь и съев за одним столом не один килограмм соли, они уже без слов понимали друг друга, и ничего хорошего этот взгляд не обещал.

И еще он подумал о том, как что-то разладилось в его семье, когда он приревновал свою Иришку к Плетневу и съехал из дома, оставив ее одну наедине со своими мыслями. А ведь, кажется, не дурак, вернее, не самый последний дурак, и должен понимать, что подобные всплески в семейной жизни женщинами оцениваются по-разному, а вот поди же ты, угораздило наступить на грабли, наступать на которые непростительно даже молодым и юным.

М-да, как говорится. Судьба играет человеком, а человек играет на трубе.

Заставив себя переключиться на Фокина, Александр Борисович покосился на плоский экран компьютера и, подумав о том, что завтра же необходимо прислать сюда Макса, дабы тот вытянул из него всю ту информацию, которую накопил Фокин. Затем он взял со стола первый попавшийся на глаза исписанный лист бумаги. Судя по тем словам, которые удалось выхватить из довольно рваного текста, это был черновой набросок, возможно даже план будущей статьи, который, в общем-то, не представлял собой ничего интересного. «Ночные бабочки», количество которых не убывает, как бы не боролась с ним московская милиция, и прочая, прочая, прочая, что давно уже набило оскомину, и ни для кого не является тайной. Чувствовалось, что писалось это из-за «метража», то есть, из-за гонорара, да еще, пожалуй, для того, чтобы заполнить место в газете, и Турецкий отложил листок в сторону, понимая, что подобное рытье в бумагах Фокина ничего толкового ему не даст. Можно было перелопатить содержимое всего стола и упустить при этом то единственное, из-за чего покушались на жизнь журналиста.

С подносом в руках в комнату вошла Марина и, поставив его рядом с компьютером, приглашающее улыбнулась.

— Прошу! Конечно, мой кофе с вашим не сравнится, но мне и Игорю нравится.

— Значит, понравится и мне, — отозвался Турецкий, принимая из ее рук чашечку из тонкого китайского фарфора.

Видимо, поймав недоуменный взгляд гостя, Марина засмеялась, сверкнув жемчужной белизной идеально правильных зубов.

— Думаете, небось, откуда в этой квартире такая красота? — кивнула она на чашечки. — Отвечаю, как на духу. Люблю все изящное и красивое, а этот сервиз привезли от мамы, когда мы уже прочно обосновались на этой квартире.

И вновь засмеялась, блеснув зубками.

— Не поверите, но для меня лично сервировка стола важнее его содержимого. Пусть даже хлеб черный с килькой и самый дешевый портвейн, но чтобы все это было красиво подано.

— А что ваш муж?

— Вот здесь, к сожалению, мы с ним полностью расходимся, — вздохнула Марина. — Для Игоря главное то, чем его кормят.

Турецкий сочувственно покивал, мол, да, такие уж мы мужики, невольно обратив внимание на то, что этим утром Марина была совершенно иной, нежели сутки назад. Видимо, подействовали обнадеживающие слова врачей, что «состояние Фокина улучшилось, и он уже скоро выйдет из комы».

Кофе был действительно вкусным, и Александр Борисович, отхлебнув пару глотков, поставил чашечку на стол. Марина вопросительно уставилась на гостя.

— Чего так?

— Растягиваю удовольствие. К тому же, хотелось бы знать, вы еще не передумали раскручивать это преступление?

В глазах хозяйки дома промелькнуло нечто, похожее на настороженность.

— Если только вы откажетесь. В милицию, естественно, я больше не пойду.

— Что ж, я так и думал. И больше не будем возвращаться к этому.

— Спасибо вам, — кивком поблагодарила Марина. — Я, право, даже не надеялась, что могу где-то найти понимание. А после того, как пообщалась со следователем прокуратуры, а потом побывала в отделении милиции…

Она махнула рукой, однако Турецкий счел нужным вступиться за коллег.

— Да их, в общем-то, тоже не надо строго судить. Каждый вечер в Москве совершается столько грабежей и прочей дряни, что увидеть в каждом преступлении какую-то подоплеку… поверьте, Марина, у той же милиции не хватает рук.

— Хорошо, пусть будет так, — вроде бы как согласилась с ним Марина. — Перегрузка, нехватка профессиональных кадров и прочее. Но ведь это же Фокин! Игорь Фокин. Его статьи зачитываются до дыр. И поверить в то, что его хотели просто ограбить… Простите, но это уже нонсенс.

М-да, эта актриса любила своего журналиста, была уверена в его «звездном» значении и убеждать ее в том, что шло вразрез ее мнению, было бы пустой тратой времени, если не глупостью.

— Может, вы и правы, — позволил себе согласиться с Мариной Александр Борисович. — И оттого мне хотелось получше узнать вашего мужа. Я имею в виду его дальнейшие задумки, возможно, его рабочие планы, — в общем, все то, чем он делился с вами, когда вы вот так же мило пили кофе за этим столом. Кстати, кофе действительно прекрасный.

— Спасибо.

Как бы подтверждая искренность своих слов, Турецкий отпил глоток и скользнул глазами по задумавшейся Марине.

— Надеюсь, я не затронул ничего личного?

— Господи, да о чем вы! — вскинулась Марина. — Мы оба вкалываем как ломовые лошади, и у Игоря, и у меня планов громадье, и все то, «личное», о чем вы говорите, давно уже стало общественным достоянием.

— Это как же так? — Турецкий уставился на хозяйку дома. — Чисто личное, и вдруг общественное достояние… Выговорить с первого раза и то трудно.

На лице Марины застыла кривая ухмылка, и она поправила рукой сползающую на глаза рыжую прядь волос.

— Слышали, небось, про лимиту, которая желает пробиться в люди? Так это все о нас с Фокиным. И с какой бы статьей не прогремел Игорь Фокин, это тут же переводится в разряд «лимиты, которая пробивает лбом двери». Как, впрочем, и каждая моя роль. Мгновенная зависть, перерастающая в озлобление, интриги и интрижки, в общем…

И она безнадежно махнула рукой.

Турецкий понимал, что сейчас самое бы время участливо кивнуть да поцокать языком, однако вместо этого спросил негромко:

— И все это, насколько я могу догадываться, можно перевести на вашего мужа?

— Естественно.

— Но в этом случае…

Вскинув глаза на Турецкого, Марина не дала ему закончить:

— Я тоже подумала было об этом, но…

— Что, засомневались? Почему?

— Да как вам сказать? — задумалась Марина. — Не тот размах случившегося.

— Вы хотите сказать, что сотоварищи Фокина по перу или же ваши завистники могли его «в лучшем случае» просто избить?

— Да, пожалуй, так, — согласилась с ним Марина. — Просто избить. Но чтобы убивать, инсценируя при этом ограбление…

Она потянулась за чашечкой кофе и отрицательно качнула головой.

— Нет, нет и еще раз — нет! Я не могу поверить в подобное.

— Но почему? — искренне удивился Турецкий.

— Да потому, что это выходит за рамки того круга, в котором мы оба вращаемся!

Она почти выкрикнула это с чисто артистическим пафосом, и Турецкий с трудом заставил себя сдержать усмешку.

«Господи, милостивый! Дорогая ты моя артисточка! И в кругу твоих коллег по сцене, и в кругу журналистской братии разгораются порой такие страсти, что несчастной российской братве, которую считают бандюками, подобное может присниться только в самом страшном сне, да и то с крутого похмелья».

— И все-таки, Марина, — спрятав подальше свою усмешку, произнес Турецкий, — я не могу исключать и эту версию, хотя она и кажется вам кощунственной.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — с нервозностью в голосе согласилась с ним Марина. — Но повторяю…

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Турецкий, — ни ваши завистники, ни коллеги вашего мужа ничего не заметят.

Судя по тому, каким взглядом она скользнула по лицу Александра Борисовича, этот вопрос волновал ее не меньше, чем желание заставит работать следствие, и она как-то очень уж тихо произнесла:

— Я верю вам.

— Вот и ладненько, — подыграл ей Турецкий. — А теперь давайте вернемся к Фокину как к журналисту. И особенно меня интересует нечто такое, что волновало его более всего. Возможно, разработка какой-то сверхгромкой темы, после которой его могли бы выдвинуть на «Золотое перо России», возможно, еще что-то такое же сногсшибательное, короче говоря, мне будет интересно буквально все.

— Ну мы не так уж много об этом говорили, — не пропустив мимо ушей «Золотое перо России», зарделась Марина.

— И все-таки, — вновь подыграл ей Турецкий. — Насколько я мог прочувствовать ваши взаимоотношения, у Игоря не было от вас каких-либо тайн…

Уже из машины Турецкий позвонил бородатому Максу, который безвылазно сидел в офисе «Глории» за компьютерами. Спросив, где народ и получив вполне предсказуемое «все в разгоне», уже с начальственной ноткой в голосе произнес:

— Надеюсь, на завтра никаких особых планов нет?

— Да вроде бы пока что свободен, — громыхнул баском «компьютерный гений». — А что?»

— Едем в гости к одной хорошенькой актрисе. Так что…

— Фокина? — догадался Макс.

— Она самая. Но поработать надо будет не с ней, а с компьютером ее мужа.

— Без проблем, — поняв суть вопроса, отозвался благодушно настроенный Макс. И тут же настороженно:

— А она сама, артисточка, не против?

— Все уже обговорено, и она будет ждать нас после двенадцати.

— Утра? — уточнил Макс.

— Господи, не ночи же!.

— А если пораньше? Скажем, часов в десять?

— Макс! — возмущению Александра Борисовича, казалось, не будет конца. — Это же артистка! Причем почти звезда. Тем более, что у нее сегодня спектакль, а это, как ты сам догадываешься…

— Позднее возвращение, утренний кофе, освежающая ванна и прочее.

— Вот именно, — буркнул Турецкий. — А посему в одиннадцать тридцать я заезжаю за тобой. И чтобы без проволочек!

Сказано это было, как уже известно, в приказном порядке, и Александр Борисович даже предполагать не мог, что сам же даст «отбой» своим словам.

Глава 3

Несмотря на нервозность, которая не покидала ее в эти дни, Марина довольно сносно отыграла свою роль и, отказавшись от навязчивых сопровождающих, от которых, казалось, уже не было отбоя, смыла грим и поехала домой. Во время спектакля она полностью отдавалась своей роли, забыв практически обо всем, но сейчас, когда шла от троллейбусной остановки до подъезда дома, пожалела о том, что отказалась от предложенных услуг. Правда, она не знала, что мог бы сделать кто-нибудь из ее поклонников, оказавшись лицом к лицу с преступником, но ведь был и Турецкий, предложивший ей услуги «Глории», но она, дуреха…

Стремительно проскочив арку, которая в этот поздний час казалась особенно темной и неприветливой, она чуть сбавила шаг во дворе дома, покосилась на сиротливо припаркованный «Опель», без которого Игорь уже не представлял свою жизнь, и, заставив себя не думать о всякой чертовщине, которая лезла в голову, направилась к подъезду.

Казалось бы, все было тихо и спокойно, да и кому она, собственно, нужна, артисточка захолустная? Марина едва сдерживала себя, чтобы не броситься к подъезду бегом, и не могла понять, с чего бы это она стала бояться своей собственной тени? С того самого момента, когда «скорая» увезла Игоря в больницу, с ней не случалось ничего подобного, и она не могла найти этому объяснения.

Страшно — и все.

Да еще, пожалуй, ее захлестывало паскуднотошнотное чувство неизвестно откуда надвигающейся опасности, и она, ругнув себя за излишнюю мнительность, дрожащими пальцами ткнулась в кнопочки, набирая код.

Уже поднявшись на свой этаж и открывая ключом входную дверь, нервно засмеялась, представив себя со стороны. Сплошной трагикомизм, и никакого секса.

Включила свет в прихожей и почти без сил опустилась на старенький пуфик, который хозяйка квартиры приобрела еще в те стародавние времена, когда строился этот дом и не надо было копить сотни тысяч баксов, чтобы купить квартиру. Сбросив с ног туфли, позволила себе отдышаться и только после этого прошла на кухню.

Распахнув дверцу полупустого холодильника, прошлась взглядом по его содержимому. Остановилась на початом пакете однопроцентного кефира, который, помнится, покупала в тот самый день, когда так и не дождалась Игоря домой. Оно бы сейчас по-хорошему чашечку кофе выпить или чайку заварить, но на это уже не оставалось сил, и она вылила остатки кефира в любимый бокал Игоря, который все эти дни также сиротливо стоял на столе.

Уже допивая кефир, едва не заплакала от жалости к себе, любимой, но что-то вновь заставило ее насторожиться, и она, сжимая кружку в руке, непроизвольно вжалась в потертую спинку старенького «уголка».

И снова пожалела, что отказалась от охраны, предложенной Турецким. В крайнем случае, можно было бы пригласить на чашечку кофе и кого-нибудь из поклонников. Как говорится, ничего особенного, да и Игорь смог бы понять ее.

Однако, что ушло, то ушло, и Марина, собрав в кулак всю свою волю, попыталась проанализировать накативший приступ почти животного страха, когда хочется забиться в самый темный угол, закрыться старым тряпьем и затаиться надолго, сжавшись в крохотный комочек.

Впрочем, насколько она могла понять, это был даже не страх, а подсознательное чувство скрытой пока что опасности, и это было еще хуже, чем откровенный страх.

— Истеричка! Дура! — попыталась успокоить себя, но от этого лучше не стало, она почти заставила себя проанализировать каждый свой шаг, каждую минуту с того самого момента, когда прикрыла за собой входную дверь и, навесив цепочку, без сил опустилась на пуфик.

На тот момент ее заставило насторожиться обостренное чувство опасности, видимо, развившееся в ней за те годы, что она проработала в театре. Росло Богом данное актерское мастерство, когда надо было научиться чувствовать каждое движение своего партнера на сцене, а вместе с ним и «побочный продукт», чувство неосознанной опасности, когда не знаешь, с какой стороны ждать очередную подлянку, подножку, а то и просто звонкую оплеуху.

Так, это было в прихожей. Но потом она как бы отдышалась, прошла на кухню, открыла дверцу холодильника, достала из его нутра початый пакет кефира…

Выпитый бокал холодного кефира не мог представлять какую-то опасность, а вот распахнутая дверца полупустого холодильника…

— Господи, бред какой-то! — пробормотала Марина. — Не хватало еще собственной тени бояться.

Она поднялась с «уголка», потянула дверцу холодильника, заглянула в морозильную камеру.

Никакой бомбы в холодильнике не было. Еще раз обозвав себя истеричкой и дурой, она хотела уж было захлопнуть дверцу, как вдруг что-то прорезалось в ее сознании, и она даже вздрогнула от неожиданности.

Из холодильника исчезла, будто испарилась, початая бутылка водки, и этому не было объяснения.

В голову мгновенно ударило жаром, и Марина почувствовала, как ее передернуло нервным тиком.

То, что она не доставала бутылку из холодильника — это точно, как божий день, но в таком случае…

Чувствуя, как ее начинает бить истерика, но все еще сдерживая себя, чтобы только не разразиться криком, Марина прислушалась, выглянув в прихожую, и только убедившись, что там никого нет, осторожно, чтобы не скрипнула половица, почти подкралась к трюмо, на котором лежала ее сумочка и, схватив мобильный телефон, снова прошмыгнула на кухню, закрыла за собой дверь.

Руки дрожали.

Надо было кому-то срочно звонить, может быть, просить кого-то подъехать, но она не знала, кто бы мог ей сейчас помочь, и уже чисто интуитивно вытащила из памяти телефон Турецкого. Уже не думая о том, КАК может быть воспринят этот ее телефонный звонок, дождалась, когда мембрана отзовется немного искаженным голосом Турецкого, и, почти задыхаясь от сдавливающего горло страха, произнесла:

— Простите, ради бога, что разбудила, но я… Но вы сами сказали, что я могу звонить вам в любой момент.

— Да, конечно, — насторожился Турецкий. — Что-нибудь случилось?

— Да! В общем…

Она хотела было сказать, что из ее холодильника исчезла початая бутылка водки, которая еще днем стояла там, однако, понимая, насколько дико и по-детски глупо все это будет звучать, заставила себя отдышаться и уже чуть спокойнее сказала:

— Я… Только не подумайте, ради бога, что у меня поехала крыша, или…

— Что случилось, Марина?

Голос Турецкого, спокойный и уверенный, заставил ее собраться, и она уже почти спокойно произнесла:

— У меня в доме кто-то был. А возможно, что и сейчас.

Пропустив мимо ушей «а возможно, что и сейчас», Турецкий спросил:

— С чего бы вдруг такая уверенность?

— У меня… у меня исчезла из холодильника бутылка водки и к тому же… в общем, весь вечер меня не покидает чувство опасности, а когда я шла к дому…

— Что, вы кого-то заметили?

— Нет, но это чувство опасности… Поверьте, я и сама ему порой не рада, но оно еще никогда не подводило меня.

— Хорошо, хорошо, — согласился с ней Турецкий, — ну а что с вашей водкой?

— Она стояла в холодильнике, правда не полная, початая, а сейчас ее там нет.

— Вы в этом уверены?

— Господи! Да что же я, шизофреничка что ли?

— Упаси бог! Даже в мыслях не было обидеть вас. Но согласитесь, исчезнувшая бутылка водки… Кстати, может вы ее достали из холодильника, когда угощали меня чаем?

— Нет! Нет, нет. Она все время была в холодильнике.

Молчание, и наконец:

— В этом точно уверены?

— Да!

— А вы… вы осмотрели свою квартиру? Может, еще что-нибудь пропало?

— В том-то и дело, что нет. Я как вбежала в дверь, так сразу же ее на цепочку, и сижу сейчас на кухне.

— И в комнате, насколько я догадываюсь, еще не были?

— Нет.

В таком случае оставайтесь на кухне, я сейчас подъеду.

Положив мобильник на тумбочку, Александр Борисович покосился на жену, которая даже книгу отложила, прислушиваясь к разговору. На ее лице блуждала язвительная усмешка.

— Что с тобой, Иришка?

— Со мной? — округлила глаза Ирина Генриховна. — Со мной! А я-то, дуреха, думала, что с тобой что-то творится. А оно, оказывается, со мной.

Приподнявшись на подушках, она удивленноязвительным взглядом «полоскала» лицо мужа.

Что-либо говорить было бесполезно, и Турецкий только вздохнул обреченно, думая о том, что же это такое творится с его женой. Ведь никогда, никогда раньше она не закатывала подобных сцен, хотя причины были и более глубокие, а туг…

Господи, и это в то время, когда он наконец-то остепенился и единственной отрадой в своей жизни видел только ее, свою ненаглядную Иришку!

Подумал было, что именно теперь ему воздается за старые грешки. Что делать в подобном случае, он не знал, и чтобы не выглядеть маразматическим пеньком, застывшим на кровати, дотронулся ладонью до обнаженного плеча. Как в хорошие давние годы, когда она тут же бросалась в его объятия.

— Не трогай меня! — буркнула Ирина Генриховна. В ее голосе уже не было той язвительности, которая только что плескалась в глазах. — Говорят же тебе, не тронь!

— То есть, выдчепись, — попытался «схохмить» Турецкий, однако она не приняла его игры.

Сдвинувшись на край широченной кровати, она тупо уставилась остановившимся взглядом на отброшенную книгу, и только когда Турецкий попытался что-то сказать, с тоской в голосе произнесла:

— Послушай, Саша, только без вранья… Я… я действительно могу понять, что все мужики срываются с цепи, особенно когда им за пятьдесят, но…

Судя по всему, ей трудно было говорить, и она сглотнула подступивший к горлу комок.

— Но она ведь тебе в дочери годится, эта артисточка. И… и неужто ты…

Она уткнулась лицом в ладони, ее плечи дрогнули.

— Господи, да о чем ты, Иришка?! — растерялся Турецкий. — О какой артисточке ты говоришь? Арти сточка… Господи, кто бы мог подумать, что ты, умная, красивая женщина…

— Что, я? Чего, я? — схватилась Ирина Генриховна. Умная, красивая… Господи, слова-то нашел какие! Раньше бы их мне говорил! А то теперь, когда уже волосы приходится подкрашивать…

— Остановись, Ирина! — одернул жену Александр Борисович. — И не гневи бога. Сама знаешь, что всегда, с первой минуты нашего знакомства, ты была для меня самой красивой и желанной женщиной. И этот твой непонятный бзик…

— Бзик, говоришь? — вновь подхватилась Ирина Генриховна. — Ты что, за полную дуру меня держишь? Или за идиотку, которая ничего не видит, ничего не слышит и ни-че-го не понимает?

— И что же она «понимат»? — усмехнулся Турецкий.

— Не ерничай! — осадила его Ирина Генриховна. — Понимат, видишь ли! Да то понимает, что я-то, дура набитая, видела какими глазами ты обшаривал эту артисточку. И дай тебе на тот момент волю, кобелина седобородый…

— Козлина, — ухмыльнувшись, поправил жену Турецкий. — Седобородыми бывают только старые козлы, а кобели…

— Может, и так, тебе лучше знать. Но сути, должна тебе признаться, это не меняет.

— Что, есть опыт обхаживания нашей козочки молодыми и старыми кобелями? — вспомнив незабытые муки ревности относительно Плетнева, с язвинкой в голосе поинтересовался Александр Борисович.

— Эка-а-а… Ты бы меня еще к Голованову или к тому же Максу приревновал.

— Выходит, я тебя ревновать не могу, хотя на то были все причины, а ты меня…

— Охолонь! — презрительным смешком остудила его ревностный пыл Ирина Генриховна. — Ты прекрасно знаешь, что никаких Плетневых у меня никогда не было. А вот то, что ты своими глазами бесстыжими эту артисточку чуть ли не до гола раздел, когда она плакалась в свой застиранный платочек, на это, пожалуй, не обратил внимания только Макс.

Теперь уже Турецкий сидел на кровати, зажав голову руками, и думал о том, какие же бабы дуры. Когда он действительно балдел от красивых женщин, Ирина как бы не обращала на это внимания, зато теперь, когда он наконец-то понял, что самое главное для него в этой жизни — его семья, его дочь и жена, она начинает устраивать сцены ревности. Причем, было бы из-за чего.

Он думал о «бабах-дурах» и в то же время понимал, что просто так и прыщ не вскочит.

А может, действительно он виноват в том, что творится сейчас с его женой? И может, все это запоздалая реакция действительно умной и красивой женщины на его похождения в прошлом?

Все это требовало какого-то осмысления, и он, придвинувшись к жене, приобнял ее за обнаженное плечо.

— Иришка…

Она не отодвинулась и только произнесла негромко:

— Чего тебе, кобелина?

— Я люблю тебя. И поверь мне, старому козлятнику, ни одна артисточка не сравнится с тобой.

Она всхлипнула и также негромко произнесла:

— Надо было раньше говорить все это, а сейчас…

— Я и раньше тебе об этом говорил, и сейчас повторяю. Ты для меня самая красивая, самая обаятельная и самая-самая женщина на свете.

— Что, есть с кем сравнивать? — не сдавалась Ирина Генриховна.

— Прекрати! И давай оставим этот разговор на потом. Поверь, мне действительно ехать надо.

Ирина Генриховна подняла на мужа еще мокрые от слез глаза, но в них уже не было прежней злости.

— Хрен с тобой, Турецкий, поверю. Поезжай! — И уже с чисто профессиональным интересом: — Что, настолько серьезно?

— Ты же слышала разговор. Девчонка в истерике, утверждает, что в доме кто-то был.

— А если это всего лишь истерика? Я имею в виду, реакция на происшедшее?

— Ты хочешь сказать, что исчезновение бутылки из холодильника и все остальное…

— Бутылку она могла и переставить куда-нибудь, что же касается «всего остального», так это, дорогой мой, просто нервы и накрутка воспаленного мозга на происходящее. К тому же, если принять во внимание ее артистические наклонности. Это я тебе как криминалист-психолог говорю.

— Хотелось бы, чтобы это действительно было так. Но дело-то как раз в том, что она не показалась мне истеричкой, которая начинает визжать при виде крохотной мыши. И если она ударилась в такую панику…

— Ну, вам, Александр Борисович, конечно, виднее, — в голосе Ирины Генриховны зазвучала прежняя язвинка. — Но уверяю вас, если вы задержитесь у этой мыши до утра…

— Туда и обратно, — чмокнув жену в щеку, повеселел Турецкий. — Если хочешь, я даже могу привезти ее к нам.

— А вот этого совсем не надо, — укоротила его порыв Ирина Генриховна. — Все что угодно, но только не дружба семьями. Не мне тебе рассказывать, чем все это кончается.

Припарковавшись напротив подъезда, Турецкий покосился на светящееся окно четвертого этажа, в котором просматривался женский силуэт, и, уже выбираясь из машины, помахал Марине рукой. Открывай, мол, свои приехали.

Желая лишний раз перепровериться, пешком поднялся на нужный этаж, осмотрелся еще раз и только после этого нажал кнопочку звонка. Прислушался к легким, стремительным шагам, раздавшимся за дверью.

Настороженная тишина и наконец столь же испуганно-настороженный голос:

— Александр Борисович?

— Лихо! — буркнул под нос Турецкий, и если еще до этого у него было намерение перевести женские страхи в легкую шутку, то теперь он уже действительно поверил в нечто такое, что заставило Марину приглушить голос, хотя она и знала, что за дверью стоит он, Александр Борисович Турецкий. Теперь уже он сам почувствовал некоторое волнение, пожалев в душе, что не взял с собой того же Агеева, Голованова или Плетнева.

— Открывайте, Марина, я.

Послышалось бряцанье сбрасываемой цепочки, и почти в это же мгновение распахнулась дверь.

В полутемной прихожей стояла Марина, и Турецкий не мог не поразиться происшедшей с ней перемене. Днем ему открывала дверь хоть и напуганная, но все-таки уверенная в себе молодая красивая женщина, а теперь он видел перед собой нечто отдаленно похожее на прежнюю Марину Фокину, блистательную актрису, которой сулили звездное будущее.

Испуганно-затравленный взгляд, какая-то детская сморщенность на лице и вжатые плечи, словно все это время она ожидала удара.

— Господи, наконец-то! — воскликнула она. — Я уж думала, что с ума сойду, пока ждала вас.

— Я и так на всех парах, — пробурчал Турецкий, всматриваясь в приглушенную темноту вытянутого узкого коридорчика, по правую сторону которого смутно просматривалась плотно прикрытая дверь, покрашенная масляной краской.

— Да, спасибо! — засуетилась Марина. — Я уж и так подумала, не обременяю ли вас, но… право…

— Господи, да о чем речь! — проявил галантность Турецкий. — Я ведь сам попросил вас звонить мне в любое время.

— Оно, конечно, — развела руками Марина, — но, право, неудобно как-то. Ночь… да и жена ваша неизвестно как на все это посмотрит. Я бы лично…

Уже по тому, как она закрутила последнюю фразу, чувствовалось, что она немного успокоилась, отходя от недавнего страха, и в ней просыпается прежняя драматическая актриса. И это было хорошо. По крайней мере, не надо было отпаивать ее валерьянкой, которую Александр Борисович прихватил с собой. И это ее состояние надо было как-то поддерживать.

— Ночь… Разве ж это ночь? — сгусарил Турецкий. — А насчет моей жены, так она не просто умная женщина, она очень умная женщина, к тому же психолог-криминалист.

— Даже так? — удивилась Марина. — А мне показалось, когда я ее увидела в вашем офисе…

— Что, слишком утонченная для подобной профессии? — ухмыльнулся Турецкий. — Возможно, вы и правы. Криминалист-психолог проснулся в ней совсем недавно, несколько лет назад, а вообще-то она у меня музыкант, преподает в Гнесинке.

Удивлению Марины, казалось, не будет конца, и это тоже было очень хорошо.

— Ну так что, рассказывайте, что у вас случилось? — покосившись на едва освещенный коридорчик, произнес Турецкий. — И если можно, с самого начала.

Все-таки она была прекрасной актрисой, невольно отметил Турецкий. Хотя, возможно, все ее чувства, даже помимо ее воли, отражались на ее лице. Просяще-испуганное выражение жизнью обиженного колобка и моментальный уход в себя.

— Я даже, право, не знаю, — приглушенным голосом произнесла Марина, — но… В общем, сначала какой-то непонятный страх от того, что что-то должно случиться со мной, и как бы предчувствие приближающейся опасности.

Она замолчала, и в ее глазах появилось почти детское выражение просьбы о пощаде.

— Возможно, конечно, это покажется вам дурью и страхом полусумасшедшей психопатки, но поверьте мне…

— Боже упаси! — остановил ее Турецкий. — Все это мне знакомо, и я не приехал бы к вам, если бы считал вас просто взбалмошной женщиной.

— Спасибо, — легким наклоном головы поблагодарила Марина.

— Спасибо скажете, когда мы распутаем весь этот узел, — остановил ее Турецкий. — А сейчас… Это чувство нарастающей опасности… оно усилилось или все-таки немного успокоилось, когда вы пришли домой?

— Я даже не знаю, но… но когда я заметила, что из холодильника пропала бутылка водки, я просто испугалась и тут же позвонила вам.

— А вы точно помните, что не доставали ее из холодильника?

— Господи, да что же я, дура что ли сумасшедшая?!

— Хорошо, хорошо, успокойтесь, — движением руки остановил ее Турецкий. — Но вы меня поймите правильно. Была водка — и нет. Даже если поверить в барабашку, и то концы с концами не сходятся, не мог же он всю бутылку выцедить?

На лице Марины отразилось нечто похожее на скорбную улыбку, и она отрицательно качнула головой:.

— Не мог. Тем более, что в ней грамм четыреста оставалось.

— А если вдруг хозяйка ваша? — высказал предположение Александр Борисович. — Она, случаем, не могла в ваше отсутствие зайти в квартиру?

И вновь Марина отрицательно качнула головой.

— Не могла. Она сейчас в Кисловодске, в санатории, и приедет дней через десять.

— А кроме нее, я имею в виду вашу хозяйку, есть еще у кого-нибудь ключи?

— Нет! Татьяна Ивановна женщина ответственная, и давать кому-то еще ключи от нашей квартиры… Нет, нет и нет! Исключено!

Вслушиваясь в убежденный голос Фокиной, Турецкий попытался проанализировать всю эту чертовщину, однако ничего толкового не получалось, и он негромко произнес:

— Что ж, хорошо, будем искать пропажу? Кстати, вы в комнату так и не заходили?

— Боже упаси! — взмахнула руками Марина. — Вы же сами сказали мне, чтобы из кухни ни шагу.

— И то правда, — улыбнулся Турецкий. — В таком случае, идите сейчас на кухню, а я, с вашего позволения, осмотрю квартиру.

— Может… может мне подстраховать вас? — без особого энтузиазма в голосе спросила Марина.

Турецкий только вздохнул обреченно. Женщина, даже если она умная и красивая, все равно остается женщиной.

— Простите, — поспешила признать свою глупость Марина. — Я же хотела как лучше.

Она скрылась за кухонной дверью, а Турецкий направился в комнату, где всего лишь несколько минут назад Марина рассказывала ему о своем муже. Точнее, о том журналисте Фокине, который умудрился столь сильно наступить кому-то на пятки, что теперь лежит в реанимационном отделении и врачи борются за его жизнь.

Потянул было за ручку двери, как вдруг почувствовал, что то ощущение нарастающей тревоги, которое не покидало Марину, передалось и ему, и он уже с предельной осторожностью открыл дверь. Как учили опытные опера, сделал контрольную выдержку, и только после этого вошел в комнату. Нащупал рукой выключатель…

Старый-престарый гардероб, его ровесник вместительный книжный шкаф, заставленный авторами, о которых нынешнее поколение молодых даже слыхом не слыхивало, столь же впечатляющий диван с деревянной полочкой, на которой когда-то выстраивались в ряд белые слоники, два потертых глубоких кресла, более современный журнальный столик, рабочий стол Игоря Фокина и…

Турецкий поначалу даже не понял, чего именно не хватает на этом столе, заваленном исписанными и чистыми листами бумаги. И только когда заставил себя сосредоточиться, понял — системного блока компьютера, который завершал рабочий дизайн письменного стола.

Это уже было нечто, и Турецкий, непроизвольно причмокнув губами, прошел на кухню, из которой доносился дурманящий запах свежемолотого кофе.

— Ну? — в глазах Марины читалось нетерпение.

— Да все вроде, — пожал плечами Турецкий, — только один вопрос. Вы что, решили не дразнить гусей и убрали системный блок с глаз долой?

Удивлению Марины, казалось, не было конца.

— Что… я… блок?

Начиная догадываться, что предчувствия Фокиной были не напрасными, Турецкий в то же время не стал гнать лошадей.

— По крайней мере, я его не увидел.

— Как так?

— Да очень просто. Он ведь днем стоял на столе?

— Ну!

— А теперь его там нет.

— Чертовщина какая-то! — забыв про свои страхи, взвилась Марина и первой вышла из кухни.

Почти бегом бросилась в комнату и непонимающе уставилась на стол.

— Я… я ничего не понимаю, — свистящим шепотом произнесла она, и в ее глазах вновь заплескалась тревога.

— Да, в общем-то, ничего сверхъестественного, — невесело отозвался Турецкий, мысленно ругая себя за то, что сразу же не заставил Макса поработать с фокинским компьютером. А теперь… Теперь, видимо, с ним работает кто-то другой, изымая из его памяти слишком опасную для кого-то информацию.

До Марины, кажется, стал доходить смысл происшедшего, и она почти на выдохе произнесла:

— Его что, украли?

— Судя по всему, да. Причем украли в то время, когда вы были в театре.

— Господи! — прошептала Марина. — Выходит, эти люди следили за мной, и когда я…

— Точно так, — подтвердил ее догадку Турецкий. — И теперь, думаю, ваш Игорь уже не представляет для них серьезной опасности.

На Фокину было больно смотреть. Казалось, еще секунда и она разрыдается.

— Но ведь это же подло! — произнесла Марина, собрав в кулак всю свою волю.

— Пожалуй, что так, — согласился с ней Александр Борисович. — Но это — жизнь, и принимать ее надо такой, какова она есть на самом деле.

Марина тупо уставилась на Турецкого.

— Но ведь я… я не смогу здесь спать одна. Я… я просто боюсь, и я…

— У вас есть подруги или близкие друзья, у которых вы могли бы перекантоваться несколько дней?

— Подруги? — отозвалась Ирина. — Да, конечно, есть. И друзья тоже. И если надо…

— Вот и прекрасно, — повеселел Александр Борисович, на секунду представив себе, как он вводит в свой дом «эту артисточку». — Звоните, и я отвезу вас куда прикажете.

У Марины дернулась верхняя губка.

— И что… это надолго?

— Не знаю. Но в целях вашей же безопасности я буду настаивать на этом.

— Господи, за что мне все это?

Александр Борисович пожал плечами. Мол, судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Однако, надо было хоть чем-то успокоить Марину, и он вынужден был предложить:

— Впрочем, есть еще один вариант. Я направляю к вам надежного человека, который до тех пор, пока все не устаканится, будет провожать вас до театра и, естественно, встречать…

— И… и столь же естественно ночевать у меня? — с неприкрытой язвинкой в голосе продолжила Марина.

— Ну-у, не совсем, конечно, так, как вы говорите, — уклонился от прямого ответа Турецкий, — но в общих чертах…

Она смотрела на Турецкого, в ее глазах вдруг заблестели смешинки.

— А этим надежным человеком могли бы быть лично вы?

Вот так вот — ни больше ни меньше. Видимо, не зря приревновала его к этой артисточке «всевидящая Иришка».

— Я не могу, — скорчив кислую мину, пробурчал Александр Борисович. — Во-первых, я не очень-то надежный человек, я имею в виду организацию охраны, а во-вторых…

— Жена? — иезуитски усмехнувшись, подсказала Марина.

— Да, жена, — признался он. — У нас и без того натянутые отношения.

— Жаль, — улыбнулась Марина. — А то бы мог получиться неплохой тандем.

Когда Турецкий наконец-то приехал домой, стрелки часов показывали четыре утра, и он, разувшись в прихожей и осторожно ступая, чтобы только не разбудить Ирину, прошел на кухню.

— Чего крадешься? Не сплю ведь.

— А я спать хочу, у меня курс, — отозвался Александр Борисович как ребенок в детском саду.

Он прошел в спальню, присел на кровать.

— Почему не звонил?

— Думал, спишь, не хотел будить.

— Будить не хотел… совсем уж как старая бабка, пробурчала Ирина Генриховна. — А что у меня черт знает какие мысли в голове топчутся, ты не подумал?

— Иришка… — взмолился Александр Борисович, — честное слово не хотел тебя будить.

— Ладно, рассказывай, что там у нашей красавицы случилось?

Вкратце рассказав об исчезновении процессора, в котором, судя по всему, была записана вся информация, которой владел Игорь Фокин, и о той опасности, которая могла бы угрожать жене Фокина, если заказчик похищенного не найдет в блоке памяти того, чего он так боится, Александр Борисович обреченно вздохнул и уже как бы от себя лично добавил:

— Вот так вот, Иришка. А ты говоришь, секса-порнуха.

— Ну насчет твоей сексы-порнухи я оставлю мое личное мнение, и ты меня лучше не береди, а вот насчет всего остального… Что, настолько все серьезно?

— Хотелось бы думать обратное, да не получается.

— Помощь моя нужна?

— Пожалуй. Пока Фокин не пришел в сознание и пока врач не позволит с ним побеседовать, кому-то из нас придется взять на себя фокинскую редакцию.

— Думаешь, я?

— А ты что, можешь предложить другой вариант?

Ирина Генриховна потянулась к мужу.

— Хитер ты, Шурка, ох, хитер…

Глава 4

Не понаслышке зная, что уважающие себя журналисты раньше десяти в редакции не появляются, Ирина Генриховна позволила себе расслабиться, отправив мужа в «Глорию», и уже после того, как насладилась чашечкой кофе, позвонила в секретариат «Шока». Трубку сняла какая-то дамочка, которую Ирина Генриховна сразу же окрестила «редакционной девицей», и довольно прокуренным, еще заспанным голосом сообщила, что она на проводе и, мол, вся внимание. Тон, которым все это было сообщено, не предвещал особого гостеприимства, однако это менее всего волновало Ирину Генриховну, и она, представившись психологом — криминалистом, попросила соединить ее с ответственным секретарем или главным редактором.

Довольно продолжительное молчание «редакционной девицы» и, наконец, прокурено-настороженное:

— По какому вопросу будете говорить?

«По личному!», хотела было заявить Ирина Генриховна, однако, вовремя сообразив, что ей, видимо, не один день придется общаться с этой девицей, пояснила:

— Я занимаюсь расследованием нападения на Игоря Фокина и поэтому мне необходимо переговорить с вашим руководством.

— Господи, так бы и сказали сразу! — засуетилась на другом конце провода «редакционная девица», и даже голос ее прокуренный стал более музыкальным. — Нам, кстати, уже звонили насчет Игоря из прокуратуры и тоже обещались быть.

— Кто звонил, следователь?

— Да. Обещался быть сразу же после обеда.

— Ну а если я подъеду прямо сейчас?

— Да ради бога! Ответсек сейчас как раз у себя, а лучше его никто об Игорьке не расскажет.

«Редакционной девицей» оказалась вполне симпатичная дама с чувственными, как у Софии Лорен, губами, которая тут же провела Ирину Генриховну в кабинет ответственного секретаря и даже спросила, не желает ли «госпожа Турецкая» чашечку кофе.

— Буду весьма благодарна, — кивнула Ирина Генриховна. — И если можно, то покрепче.

— Крепче не бывает, — заверила редакционная львица, окинув гостью оценивающим взглядом. «Буду весьма благодарна» услышишь далеко не от каждого, а тут вдруг… Красивая эффектная женщина, криминалист-психолог, так вдобавок ко всему врожденная интеллигентность, которую не так уж часто встретишь в редакционных коридорах.

Когда Щеглова, именно так она представилась гостье, скрылась за дверью, ответсек поднялся из-за своего стола, на котором, кроме горы бумаг, умещались еще компьютер, огромная и теперь кажущаяся допотопной пишущая машинка и такой же черный допотопный телефонный аппарат, перетянутый изоляционной лентой. Ему было лет сорок пять, но из-за лысины в полголовы и огромного живота, нависающего над ремнем, ему можно было дать и все пятьдесят. Звали ответственного секретаря Прохор Петрович Новиков.

— Значит, уже и до вас дошло? — не то спросил, не то уточнил для самого себя ответсек. И тут же огласил свое личное резюме: — Это хорошо, очень даже хорошо. Уже давно пора за этих тварей по-настоящему браться.

Под словом «твари» он, видимо, подразумевал тех, кто напал на сотрудника его редакции, и, похоже, нисколько не сомневался в том, что явление криминалиста-психолога детективного агентства «Глория» связано с четкой работой следователя прокуратуры, возбудившего уголовное дело по факту нападения на журналиста Фокина с причинением тяжкого вреда его здоровью.

Ирина Генриховна не стала разочаровывать ответсека и давать ему лишний повод думать о прокуратуре и родной милиции еще хуже, чем оно есть на самом деле. Блажен, кто верует… Только спросила, выслушав гневную тираду журналиста:

— Надеюсь, вы не верите, что это было просто ограбление?

И по тому, как ответсек вздохнул и надолго присосался к своей пижонской черной трубке, отчего по кабинету распространился запах крепкого, видимо, настоящего кубинского табака, Ирина Генриховна смогла предположить, что этот пузатый важный гусь о чем-то догадывается, возможно, даже кого-то подозревает, но он сейчас напуган как заяц-беляк, на след которого вышла голодная лисица, и будет все свое держать при себе. Возможно даже, что нападение на Фокина он расценивает как предупреждение ему самому любимому. И если это действительно так…

М-да, трудно найти черную кошку в черной комнате, если, к тому же, ее никто не желает искать.

Случись подобное в иной ситуации, можно бы и рукой махнуть на расследование, однако нападению подвергся Игорь Фокин, журналист, задумавший написать серию очерков об агентстве «Глория», и разобраться во всем этом стало делом чести сотрудников «Глории».

— Скажите, а Фокину кто-нибудь угрожал? Возможно, его отслеживали?

— Угрожал, говорите?..

Ответсек краешком глаза покосился на гостью, повел было своими пухлыми плечами, что могло означать маловразумительное «не знаю», как вдруг его словно прорвало.

— А кому из нашего брата, который пишет на криминальные темы, не угрожают? Само собой, что подобные звонки не обошли и Фокина, я с самого начала предупреждал его об этом.

По лицу ответсека расползлись багровые пятна, что тоже говорило о многом.

— С начала чего? — уточнила Ирина Генриховна, стараясь вывести ответсека на темы, которые в последнее время мог разрабатывать Игорь Фокин.

Маловразумительно хмыкнув и кивнув, что означало «не дурак, понимаю, о чем спросить желаете», ответсек положил уже раскуренную трубку на краешек огромной, из чехословацкого стекла, пепельницы, достал из стола еще одну.

Ирина Генриховна ждала ответа, а он молчал, набивая табаком резную трубку, в верхнем ящике его стола дожидались своего часа еще несколько трубок, и каждую из них он раскуривал при определенном состоянии души. В данный момент ему было не по себе, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять очевидное: мужику страшно, причем страшно за себя любимого, он волнуется и, естественно, подыскивает наиболее правильные слова, чтобы не наговорить лишнего. И это тоже было информацией для размышления.

Ирина Генриховна не торопила с ответом, однако вынуждена была напомнить о себе, когда ответсек наконец-то набил свою трубку.

— И все-таки?..

Уже раскуривая трубку, ответсек посчитал нужным ответить на «детский», по его мнению, вопрос:

— Естественно, с чего. С того самого, когда Игорь заявил о себе как о серьезном журналисте, который тускнеет на мелкотемье.

— То есть, он желал серьезных расследований, и вы предупредили о тех возможных неприятностях, которые поджидают его на этой стезе?

— Да, пожалуй, что так, — скривился в вымученной ухмылке ответсек. — Если все это, конечно, можно назвать «неприятностью».

Догадываясь, что это, в общем-то, нейтральное слово заденет самолюбие толстого пижона с трубкой в руке, Ирина Генриховна уже не сомневалась в том, что «накаты» шли не только на Фокина, но и на главную редакцию еженедельника. Видать, действительно Фокин зацепил нечто такое, что… За этим «что» стояло несколько вопросительных знаков, однако ясно было одно. Люди, угодившие под прицельную планку Фокина, представляют собой довольно серьезных противников, которые не остановятся ни перед чем, чтобы наработанный Фокиным материал не увидел свет.

Все это было более чем серьезно, а ответсек продолжал пыхтеть своей трубкой, вяло поддерживая похожий на изжеванную резину разговор. И перевести его в другую тональность не представлялось возможным.

— Скажите, — сделала последнюю попытку Ирина Генриховна, — а Игорь, или, возможно, редакция обращались в милицию или в прокуратуру относительно тех угроз, которыми засыпали редакцию?

— Ну, положим, не так уж и засыпали, — пожал плечами ответсек, — а что касается отдельных случаев, то их просто никто не принимал во внимание.

— То есть, и милиция, и прокуратура как бы умыли руки?

Пыхтение трубкой, и наконец:

— Что ж, можно сказать и так.

Ничего иного Ирина Генриховна не ожидала.

— В таком случае, я хотела бы осмотреть рабочий стол Фокина и, если можно, конечно, порыться в его бумагах.

Судя по тому, что в персональном компьютере Фокина не оказалось ничего сверх ординарного, за что можно было бы зацепиться в расследовании. Игорь не очень-то доверял своим коллегам по перу, видимо, имел все основания подозревать, что в редакции окопалась парочка-другая продажных сотрудников, которые могли покопаться в чужом материале и уже за определенную мзду перепродать собранный тем же Фокиным материал заинтересованному лицу. И единственное, что оставалось Ирине Генриховне, так это тяжело вздохнуть, посетовав на патологическую подозрительность Фокина, и вновь постучать в дверь уже знакомого кабинета.

На этот раз Новиков был более разговорчив, по крайней мере, он уже не вел себя, как загнанный в угол павлин, для пущей важности распушивший хвост, и как только Ирина Генриховна заявила, что ничего «интересного» ей найти не удалось, он в очередной раз пыхнул трубкой и согласно, будто даже надеяться не мог на нечто иное, пробормотал:

— Я так и думал.

— Почему? — удивилась Ирина Генриховна.

— Видите ли… — замялся ответсек. Чувствовалось, что он уже пожалел о сказанном и, видимо, не в его интересах было продолжать им же обозначенную тему. — В общем, это чисто редакционное белье, причем, как сами догадываетесь, не очень-то чистое, и я не хотел бы ворошить старое, тем более, что это никакого отношения не имеет к Фокину.

— Как говорится, дела давно минувших дней? — стрельнув по ответсеку насмешливым взглядом, хмыкнула Ирина Генриховна.

— Вот именно, давно минувших дней, — без особого энтузиазма в голосе пробурчал Новиков, сосредоточившись на своей трубке. И вдруг словно спохватился: — Кстати, это ничего, что я при вас курю? А то ведь многие дамы…

— Ну, я, к счастью, к таковым не отношусь, хотя, признаться, не очень-то перевариваю трубку, и поэтому в качестве компенсации…

Заметив настороженный взгляд ответсека, она замолчала, подыскивая наиболее правильные слова, и также негромко произнесла:

— Прохор Петрович, дорогой! Поймите меня правильно. Я ведь к вам приехала не из-за того, что мне делать больше нечего. Уверяю вас, дел, как говорит моя дочь, выше крыши. Но в больнице лежит ваш Игорь Фокин. Ваш сотрудник, — она сделала ударение на слове «ваш», — который, как мне кажется, далеко вам не безразличен. Нападение на Фокина явно спланированное, и еще неизвестно, чем именно для него закончится этот удар по голове. А мы с вами опять начинаем в прятки играть. Компенсация… Дела давно минувших дней…

Новиков молчал, угрюмо попыхивая трубкой, и этому молчанию, казалось, не будет конца. Наконец, поднял на гостью глаза и, пробормотав: «М-да, пожалуй, в чем-то вы и правы», — сморщился, словно от зубной боли.

— В общем, история эта, действительно, давно минувших дней, но она была, и с этим невозможно не считаться.

— Кто-то выкрал уже собранный материал и перепродал его конкурентам?

— Если бы это, — буркнул Новиков, и на его лице отразилось нечто, напоминающее улыбку скорбящей Мадонны. — Один наш сотрудник чуть ли не полгода собирал материал по педофилам, среди которых были довольно высокопоставленные чины, и этот материал уже готовился к печати, как вдруг гром среди ясного неба. На нас с обыском накатывает налоговая полиция, причем по всем правилам, не к ночи помянутых, девяностых годов — маски-шоу и прочее. И, естественно, ничего компрометирующего у нас не находят, но зато изымают все материалы по педофилии, словно именно за этим они и пришли. Мы, само собой, в крик, а нас мордами в пол. Лежать, мол, и не трепыхаться, если вам еще дороги ваши мозги и ребра.

— Это что, в прямом смысле — лежать и не трепыхаться?

— И в прямом, и в переносном, — не очень-то весело уточнил Новиков. — А чуток погодя нашему главному позвонили, как бы это точнее сказать, вышестоящие товарищи и строго-настрого предупредили, что если мы не хотим кормить собой вшей в тюремном бараке…

Ответсек замолчал, но и без этого было ясно, что за слова были впрыснуты в уши главного редактора издания.

Весь наработанный материал изымается и, чтобы ничего подобного не повторилось, господам журналистам необходимо завести собственные талмуды, в которых должны быть вписаны фамилии, имена и клички российской «элиты», которым, словно небожителям, дозволено все. Все! Причем, фамилии эти должны быть вписаны красными буквами, дабы не забывались даже в тяжелом похмелье.

Далее можно было не продолжать.

— А если это была просто утечка материала? — предположила Ирина Генриховна. — Случайная или, скажем, тот же корреспондент проболтался где-нибудь по пьяни, что готовится убийственный материал.

Новиков отрицательно качнул головой.

— Исключено!

— Но почему такая уверенность?

— Да очень просто, — устало произнес Новиков. — Тем автором так и не разорвавшейся бомбы был я. И уж можете поверить мне на слово, я слишком хорошо знаю специфику моей работы, и поэтому готовилось все в строжайшей секретности.

Ирина Генриховна остановилась взглядом на лице сидевшего перед ней ответсека. М-да, пожалуй именно он, как никто лучше, мог знать о специфике журналиста, пишущего не просто на криминальные темы, а криминальные темы, дурно попахивающие, но в которых зачастую мелькают фамилии публичных людей.

— То есть, вы хотите сказать, что кто-то из ваших коллег, знавших о готовящейся публикации, сыграл на опережение, продав редакционную тайну, и тем самым поимел с этого неплохой навар?

Новиков только улыбнулся на это. Мол, простите, госпожа Турецкая, но ничего не поделаешь. Среди нашего брата-журналиста тоже немало подонков и оборотней.

— Но я надеюсь…

Новиков отрицательно качнул головой.

— Нет и нет. Тот, кто решился на это, дождался весьма удобного момента, когда материал уже пошел в набор, о нем знала едва ли не вся редакция и как итог…

— Короче говоря, можно было подозревать любого и каждого?

— Совершенно верно. И проводить служебное расследование в подобном режиме… В общем, прокрутили мы с шефом создавшуюся ситуацию и решили как бы замять это дело, но с тех пор…

— Все свое сотрудники носят с собой.

— Не совсем так, — пожал плечами Новиков. — Но те, кто работает над серьезными темами, особенно, если это касается нашей политической элиты, свои тетрадки не оставляют раскрытыми.

В его словах звучала неприкрытая горечь, однако он все еще пытался шутить.

— А что Фокин? — стараясь быть предельно осторожной, чтобы только не вспугнуть разоткровенничавшегося ответсека, спросила Ирина Генриховна. — Он что, тоже работал над чем-то таким, что заставляло его не очень-то распространяться о своих планах?

Судя по всему, ответсек давно ждал этого вопроса, и все-таки не удержался, скользнул настороженно-вопросительным взглядом по лицу Турецкой, словно еще раз пытался доказать самому себе, что пора бы и раскрыться перед следствием.

— Да как вам сказать? — негромко произнес он, поглаживая пожелтевшими пальцами погасшую трубку. — Я бы не стал утверждать, что темы, которые были заявлены Игорем на ближайший месяц, слишком уж сногсшибательны или новы. Нет. Обо всем этом уже писали, и не раз. Но все дело в том, что он действительно становился асом криминального расследования, он уже почти не разменивался на обобщающие статьи, в которых просто поднималась та или иная тема, но не было конкретики, и поэтому любая его публикация несла для кого-то кучу неприятностей, если не сказать большего.

— То есть, в публикациях Фокина обозначались конкретные действующие лица.

— Да! Пожалуй, точнее не скажешь.

— И те материалы, которые были заявлены Фокиным… — Ирина Генриховна откинулась на спинку кресла, и на ее лице обозначились жесткие складки. — Прохор Петрович, мне надо знать, над чем работал Фокин, и если мы найдем общий язык…

Казалось, непробиваемый поначалу ответсек только хмыкнул на это и молча встал из-за стола. Прошел к огромному сейфу, в котором, видимо, хранились особо значимые для редакции материалы, и, скрипнув ключом в замочной скважине, достал с верхней полки скромную тоненькую папочку, завязанную «бантиком» серенькими тесемочками. Столь же аккуратно закрыл сейф и уже с папочкой в руках прошел к столу.

— Ну, насчет «общего языка», это уж, положим, откровенный торг, каковой вам совершенно не к лицу, а вот насчет всего остального… В общем, записывайте.

М-да, не таким уж простым оказался ответственный секретарь «Шока», каким показался вначале. Впрочем, ничего удивительного, к этому обязывала его должность.

Глава 5

К моменту возвращения в «Глорию», там уже собрался весь «цвет» агентства, и едва Ирина Генриховна переступила порог, как ей тут же было предложено кофе.

— Свежачок! — сам себя похвалил Макс. — Све-жесваренный. Лучше не бывает.

— Спасибо, Максик. Чувствую, ты один меня не забываешь.

Это была привычная игра, но уже по тому, КАК «его Иришка» бросила на кресло свою сумочку, можно было догадаться, что общение с коллегами Игоря Фокина не прошло для нее даром, о чем тут же спросил Турецкий.

— Неужели удалось наскрести что-то?

Ирина Генриховна невразумительно пожала плечами.

— Насчет «наскрести» пока не знаю, но относительно того, что дело это не простое и может вылиться кое для кого в публичный скандал, это я вам гарантирую.

— Я же говорил! Это удар профи, — заявил о себе Агеев, но его тут же перебил Голованов:

— Что, настолько все серьезно? — как директор агентства, он считал, что должен быть в курсе каждого расследования.

Отхлебнув глоток горячего кофе, Ирина Генриховна поставила чашечку на столик и снизу вверх покосилась на маячившего в дверном проеме Голованова.

— Серьезней не бывает.

— И выходит, что этот парень, я имею в виду Фокина…

— Да, сумел в своем расследовании копнуть нечто такое, что за ним началась настоящая охота.

— Но ведь статья-то еще не вышла! — возмутился Плетнев. — И почему бы не предположить, что все эти ночные страхи и разговоры про архиубийственный материал всего лишь умело разыгранный пиаровский ход, чтобы сделать Фокину действительно сногсшибательную рекламу? Ведь не такой же он дурак, чтобы самолично растрезвонить о готовящейся публикации, тем самым подставляя себя под удар.

— Нет, он не дурак, — согласилась с ним Ирина Генриховна. — Но ты забываешь о том, что все мы работаем в коллективе, то есть среди людей, где встречаются и рвачи, и провокаторы, а то и просто предатели. И то, что случилось с Фокиным…

— Что, подстава? — догадался молчавший до этого Турецкий.

— Хуже, Александр Борисович, хуже. Судя по всему, воровство и продажа материала заинтересованным людям.

— И этому есть подтверждение?

— Стопроцентного подтверждения пока нет, но это уже не первый случай в «Шоке». Кстати, этой же версии придерживается и руководство редакции.

— И в этом случае, — подал голос Макс, — факт нападения на Фокина приобретает вполне обозначенные контуры.

— Какие на хрен контуры! — возмутился Агеев. — Журналиста надо было убрать, или так предупредить, чтобы у парня все мозги отшибло.

Он замолчал, и в комнате зависла тишина, нарушаемая возмущенным сопением Агеева.

— В таком случае, необходимо было бы узнать, что это за материал такой, из-за чего парню решили снести голову, — резонно заметил Голованов. — Ира…

Ирина Генриховна вздохнула и развела руками, как бы говоря тем самым: Голованов как всегда прав, однако ничего конкретного я вам сказать не смогу.

— Что, пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что? — догадался Плетнев.

— Ну-у-у, я бы не стала утверждать столь категорично, однако в чем-то ты прав. Фокин работал над несколькими темами сразу, и на ближайший месяц им было заявлено в секретариат четыре статьи, по которым у него уже был собран весь фактический материал, и все четыре статьи…

— Настолько все серьезны и страшны, что из-за них можно даже человека заказать? — не удержался, чтобы не съязвить, Плетнев.

— В той или иной степени, — осадила его Ирина Генриховна.

— А можно ближе к теме? — попросил Турецкий, чувствуя, что этому препирательству не будет конца.

— Как прикажете, — развела руками Ирина Генриховна. — Ну а если серьезно, то работать придется сразу по нескольким направлениям. Следователь-взяточник, и он же сексуальный вымогатель. Далее криминальная проституция и элитные бордели на Москве-реке.

— Это что, те списанные баржи, которые пустили под рестораны и ночные клубы? — уточнил Агеев.

— Считай, что угадал, но это всего лишь цветочки. Главное, как мне кажется, на чем надо бы заострить особое внимание, это элитные проститутки из модельных агентств, поставляемые олигархам и так называемой российской элите. Тема пока что закрытая для широкой общественности.

— И наш Фокин?..

— Да. Но повторяю, это еще не факт, что его заказали именно из-за этого материала. Те же бордели на Москве-реке приносят колоссальные барыши, и я не сомневаюсь, что их владельцы пойдут в своем сговоре на что угодно, лишь бы не светиться лишний раз на газетных полосах.

— «Шок» — это, считай, желтая пресса, — пробасил Плетнев. — А кто ее читает, эту самую прессу? Так что, думаю…

— А вот ведь позволь не согласиться с тобой, — вскинулась Ирина Генриховна. — Насколько мне известно, по нескольким материалам, что опубликованы в «Шоке», были сделаны депутатские запросы, не считая других мер, и результаты не заставили себя ждать.

— Хотелось бы верить, — усомнился Плетнев. — Даже в советское время…

— Ладно, все! Потрепались, и будя, — поставил точку Турецкий. — Попытка убийства Фокина налицо, и если мы не беремся за это дело, а мы, надеюсь, беремся, то дело остается за малым…

— Найти и обезвредить, — хмыкнул Макс.

— Правильно, — поддержал его Турецкий. — Но до этого надо бы еще распределить между собой те темы, по которым работал Фокин, и уже по ним двигаться в едином направлении. Если вы не против, то я бы взял на себя модельные агентства.

Он покосился на свою жену и тут же пожалел о сказанном.

— А вы бы, Александр Борисович, не пожелали сразу же взять на себя ночное кабаре, да еще парочку специализированных массажных салонов в придачу? — поинтересовалась Ирина Генриховна. — А то ведь с вашими способностями, да единственный дом моделей… Скромничаете, Александр Борисович, скромничаете.

— Ириша!.. — попытался воззвать к ее мудрости Турецкий, однако она уже не слушала его.

— Я уже думала над этим, и этот расклад представляется мне следующим образом. Антон Плетнев — бордели на Москве-реке. Было бы не плохо, если бы Сева, как самый представительный из нас взял на себя элитных проституток из дома моделей. А вот Александр Борисович — общее руководство и координацию расследования. Ну а что касается меня, то я думаю, еще разок поработать с журналистским контингентом «Шока», впечатление такое, что там еще много чего можно накопать.

— Расклад понятен, — отозвался Плетнев, — но ведь еще остается наш сексуальный вымогатель.

— Если ты имеешь в виду следователя, которого взяли на взятке, то здесь, думаю, нам упираться не стоит. Судя по всему, этот козел работал в одиночку, и его уже разрабатывает прокуратура, — сказала Ирина.

— В таком случае, гоп, — подытожил Плетнев, но его остановил Турецкий:

— В общем-то, все разумно, но лично меня беспокоит интерес, проявленный прокуратурой к этому делу. То они категорически все отрицают, а то вдруг…

— Считаешь, что уже и на них успели надавить? — перехватил его догадку Голованов. — Чтобы изначально обрубить все концы.

— По крайней мере, не исключаю подобного варианта. Ира, ты не поинтересовалась, случаем, тем следаком, который звонил в редакцию?

— Ну а как же, Александр Борисович! — язвительно отозвалась Ирина Генриховна. — Совершенно случайно удалось узнать даже его фамилию.

— И?

— Следователь Ткачев. Думаю, что он уже беседует с ответсеком или копается в компьютере Фокина.

— В таком случае, по коням, — скомандовал Турецкий. — И еще вот что. К завтрашнему дню прошу предоставить оперативные планы по реализации тем.

Турецкий активно входил в свою роль руководителя.

Засиживаться в «Глории» не было смысла, и Александр Борисович поехал домой, с указанием жены заехать на рынок, чтобы прикупить зелени, фруктов и мяса, и пока стоял в очередной пробке, коим, казалось, уже не было ни конца, ни края, думал о возросшем интересе межрайонной прокуратуры к делу Игоря Фокина. Он слишком долго проработал следователем по особо важным делам, чтобы не знать неписанных законов российской прокуратуры, и его не мог не точить червь сомнения.

Ткачев… Следователь Ткачев. Интересно, с чьей подачи этот самый следователь Ткачев решил «пощупать» редакцию «Шока», если еще вчера его начальство даже слушать не хотело о том, что нападение на журналиста Фокина не имеет ничего общего с ограблением, и все это попахивает криминальным заказом?

Итак, Ткачев.

Еще со времени работы в Генеральной прокуратуре у Турецкого остались кое-какие завязки на уровне межрайонных прокуратур, и он, порывшись в записной книжке, нашел телефон бывшего следователя прокуратуры, который должен был знать Ткачева. По крайней мере, он мог бы дать по Ткачеву обобщающую характеристику: кто таков, его положение в прокуратуре, но самое главное, — склонен ли к тому, чтобы под нажимом повести следствие в заданном направлении.

У очередного светофора, перед которым ждали стартового рыка не менее полусотни иномарок и отечественных «Жигулей», Турецкий набрал по мобильнику нужный номер, и когда наконец-то прорезался приглушенный голос бывшего работника прокуратуры Цветкова, Александр Борисович напомнил ему о себе.

— Господи, Турецкий! — воскликнул Цветков. — Какими судьбами? Я ведь даже мечтать не мог, чтобы ты вспомнил обо мне.

— Прости, Степан, — покаянно вздохнул Турецкий. — Честно говоря, не до звонков было. Меня ведь тоже подчистую списали. Старые раны, новые власти и прочее. Так что, сам понимаешь, пока оклемался да в норму вошел…

— Наслышан, можешь не каяться, — успокоил его Цветков. — Лучше скажи: сейчас-то как?

— Живу, работаю.

— Где и кем? Надеюсь, следственную работу не бросил?

— Да как тебе сказать?.. В общем, может, слышал про агентство «Глория»? Так вот, в нем и нахожу отдушину.

— А как насчет материального подспорья?

— Ну, не могу похвастаться крутизной, однако к пенсии прибавка вполне приличная.

— Так ты-то того… про старые кадры не забывай. Сам ведь знаешь, квалификация выше нормы.

— Ты имеешь в виду постоянную работу или разовые задания?

— На что угодно согласен, лишь бы платили более-менее нормально да не видеть эти рожи в моем супермаркете, где приходится дежурить по двенадцать часов в сутки.

— ЧОП? — поинтересовался Турецкий.

— Нет, служба собственной безопасности, но хрен редьки не слаще.

— Хорошо, принимаю к сведению, но и ты мне помоги кое-чем.

— Излагай. И без того догадался, что не просто так звонишь.

— Вот за что я тебя люблю, Степан, так это за прямоту и конкретику, а теперь слушай сюда. Ты, надеюсь, со своей конторой связь поддерживаешь?

— Естественно.

— В таком случае, не можешь не знать Ткачева, и я бы хотел…

— Это что, этого раздолбона? — перебил Турецкого Цветков.

— Ну-у, вроде того. А почему, собственно, раздолбона?

— А кто же он еще? — удивился Цветков. — Раздолбон он и в Африке раздолбон. Хоть ты его в прокуратуру возьми работать, хоть на табачную фабрику самокрутки крутить.

— А ежели более конкретно?

— Алкаш беспросветный! — выдал «объективку» Степан Цветков. — Я, конечно, тоже не могу похвастаться трезвым образом жизни. Но мы-то с тобой знаем, когда пить, когда спать, а когда работать. А этот придурок…

— И что?

— Да много чего разного. Поначалу, конечно, когда в конторе узнали про его слабость, старались хоть как-то помочь, я сам закрывал его пьяным в кабинете, позволяя проспаться, чтоб начальство не видело. Ну а когда он уже вконец опускаться начал и как-то запил на три дня, потеряв при этом удостоверение, короче, все это выползло наружу, терпение иссякло, и этому придурку дали под зад.

— И где он сейчас?

— Признаться, не знаю, правда, как-то слышал, будто в каком-то ЧОПе службу несет.

— Что, больше не пьет?

— На хлеб мажет, — хмыкнул Цветков. — Трое суток пьет, а четвертые, во время дежурства, отсыпается.

Это уже была информация для размышления. Оказывается, бывший следователь Ткачев не только пил, похмелялся и отсыпался на работе, но у него еще находилось время для того, чтобы подъехать в редакцию «Шока».

Правда, неизвестно было, каким удостоверением он прикрывался во время знакомства с тем же ответсеком или главным редактором «Шока».

Турецкий посмотрел на часы. Шестнадцать сорок пять. А господин Ткачев должен был нарисоваться в редакции в пятнадцать ноль-ноль. И если он еще там…

Наскоро поблагодарив Цветкова и пообещав тому перезвонить вечером, чтобы уже более-менее конкретно поговорить о работе, Александр Борисович туг же набрал телефон жены.

— Иришка! Все объяснения на потом, а сейчас срочно позвони в «Шок», и если Ткачев все еще у них, заставь ответсека, или кого бы там ни было, задержать его в редакции хотя бы на полчаса. И тут же звони мне.

— Что?.. Что-нибудь?..

— Повторяю, все объяснения потом. Звони!

Мобильник ожил гораздо быстрее, чем он ожидал. И это не предвещало ничего хорошего.

— Ну?

— Слушай, Саша, твой Ткачев уехал сразу же, как только узнал, что Фокиным заинтересовалась наша «Глория».

— И?...

— Я разговаривала с Щегловой, и, как мне показалось, в редакции страшно раздосадованы тем, что поддались на мои чары и допустили меня к компьютеру Фокина.

— Насколько я понимаю, в первую очередь этим был недоволен сам Ткачев?

— Да. Щеглова говорит, что он чуть ли не кричал на нее, обвиняя в преступной халатности.

— И все? Больше ни в чем не обвинял?

— Не знаю.

— А насчет тебя и «Глории» этот самый Ткачев ничего не расспрашивал?

— Вроде бы нет, — отозвалась Ирина Генриховна. — По крайней мере, мне об этом ничего не говорили… Слушай, Саша, не темни. Настолько все, серьезно? И этот самый Ткачев…

— Дома расскажу. Все! Приезжай скорее.

— Как только освобожусь. А ты насчет рынка не забудь.

— Уже еду.

Тронувшись с места, Турецкий набрал по мобильнику еще один номер телефона, который он загодя внес в память. Жена Игоря Фокина отозвалась сразу же, словно ждала этого звонка.

— Марина? Турецкий беспокоит. Всего лишь на два слова. Вам, случаем, не звонил некто Ткачев. Я имею в виду следователя прокуратуры.

— Ткачев? — удивилась Марина. — Прокуратуры? Да нет, оттуда вообще никто не звонил. А что, он должен мне звонить?

— Да вроде бы как, — замялся Турецкий. — Но может и не позвонить. Однако просьба к вам будет такая. Как только он позвонит, и, возможно, потребует встречи, тут же перезвоните мне. И вот еще что. Боже упаси без моего ведома встречаться с тем же Ткачевым.

Какое-то время жена Фокина молчала, видимо, переваривая предупреждение Турецкого, наконец произнесла негромко:

— Думаете, могут надавить на меня, чтобы я не разжигала страсти?

— Возможно, что и так, — вынужден был соврать Турецкий. — Но как бы там ни было, ни-ко-му, ни-че-го без моего разрешения. Звоните мне в любое время дня и ночи.

Боялся ли он за ее безопасность? Скорее всего, нет. Жена Игоря Фокина даже при ее активности не представляла для «героев» журналиста Фокина никакой опасности. Хотя, впрочем, они могли решиться и на крайние меры, что тоже не исключалось. Гораздо большую опасность для них представляло засветившееся агентство «Глория» и конкретно Ирина Турецкая, успевшая до «следователя Ткачева» покопаться в редакционных материалах Фокина.

О возможном развитии событий даже думать не хотелось. Но если человек, заказавший Игоря Фокина, довольно публичного журналиста, что не могло остаться незамеченным, решился на столь рискованный шаг, то что говорить о сотруднице какой-то там «Глории», осмелившейся сунуть свой нос туда, куда посторонним вход запрещен, и все это вместе взятое не могло не тревожить Турецкого.

Уже поздним вечером, обсудив с женой «воскрешение» следователя межрайонной прокуратуры Ткачева и переговорив по телефону с Головановым, Александр Борисович позвонил Цветкову.

— Извини, Степан, за поздний звонок, но раньше никак не мог.

— Да брось ты извиняться, — хмыкнул Цветков. — Тем более, что я страшно рад твоему звонку. Колись, что случилось. Насколько я тебя знаю, абы просто так по ночам звонить не будешь.

— Ну-у, это, конечно, ты перегнул малость, — вроде бы как «обиделся» Турецкий. — Но ежели по существу… Короче, ты что-то говорил о дополнительном заработке и работе в агентстве.

— Ну!

— Так вот. Есть одно пикантное дельце, провернуть которое мог бы только ты. Естественно, оплачиваемое.

— Ну-у, для тебя, предположим, я и бесплатно все сделаю, — пробурчал явно задетый за живое Цветков. — Но если раскошелится твоя контора…

— Она самая, — успокоил его Турецкий. — А дальше уж по обстоятельствам.

— И что за дело? — перешел на деловой тон бывший следователь прокуратуры.

— Ткачев!

— Я так и думал.

— Почему?

— Да, видать, опять засветился где-то, но уже по-крупному. Угадал?

— Считай, что угадал. И сейчас мне нужен его словесный портрет.

— Что, настолько все серьезно?

— Серьезней не бывает.

— В таком случае, записывай…

Расписав на листе бумаги более чем подробный портрет Михаила Ткачева, тридцати семи лет от роду, разведенного, и поблагодарив Цветкова, Турецкий не мог не спросить:

— Слушай, Степан, а ты мог ради общего дела вступить с ним в контакт?

Бывший следователь только вздохнул на это.

— Мочь, конечно, можно все, но…

— Что, слишком сложные взаимоотношения? — догадался Александр Борисович.

— Сложные, это слишком мягко сказано, — пробурчал Цветков. — Этот алкаш меня несколько раз подставил по-крупному, и я этого гада…

— Ясно, — подытожил Турецкий. — Но в таком случае, от тебя потребуется дополнительная информация о нем.

— Что? Явки, дурные наклонности и прочее?

— Ну ты, прямо, как в воду смотришь, — подыграл ему Турецкий. — Но вдобавок ко всему прочему, домашний адрес, телефон и неплохо бы место работы.

— Годится, — согласился Цветков. — Но как скоро. — Еще вчера…

Глава 6

Разбудил Турецкого телефонный звонок, громкий и настойчивый, как весенний комар в лесу. Покосился на спящую жену, перевел взгляд на настенные часы, висевшие напротив широченной кровати.

Четверть восьмого. Оно бы самое время поспать еще минут пяток, однако на тумбочке в прихожей продолжал надрываться телефон, и Турецкому ничего не оставалось, как спустить ноги с кровати и взять трубку.

— Слушаю.

Хотел было добавить еще что-нибудь, нечто едкое, однако с него слетел весь сон, как только он услышал голос Марины Фокиной.

— Александр Борисович!.. — чувствовалось, что она едва сдерживает слезы. — Мне только что звонили…

— Кто? Кто звонил?

— Из больницы… В которой Игорь…

— И что? Говорите же!

Короткий всхлип, и словно выстрел, ударивший по ушам:

— Умер! Сказали, будто Игорь умер.

— Когда умер? О чем вы говорите! Его ведь уже из реанимации в общую палату перевели.

— Сегодня ночью… Под утро. Остановилось сердце.

Турецкий верил и не верил услышанному.

— Кто звонил? — осевшим голосом спросил он.

— Женщина какая-то. Наверное, врач, — видимо уже не в силах сдерживать слезы, она всхлипнула и, стараясь подавить рвущийся из горла крик, прошептала в трубку: — А я… Я не знаю, что делать. Я… Я ничего не могу понять. Ведь он же… Игорь…

— Ждите моего звонка и пока что оставайтесь дома.

Положив трубку на рычажки, он негромко выругался и тут же обернулся на дверной скрип. — На порожке стояла Ирина. В ночной рубашке, заспанная.

— Случилось что?

— Да.

— Так не тяни же!

— Только что звонили Фокиной… из больницы. Игорь умер.

— Как умер? — возмутилась Ирина Генриховна. — Этого… этого не может быть.

Турецкий полоснул по жене осатаневшим взглядом.

— Значит, может.

— Но ведь он же…

— Ира!

— Да ты на часы посмотри! — в свою очередь возмутилась Ирина Генриховна. — Там еще спят все, в больнице этой.

— Выходит, что не все спят.

— А если это просто психологический этюд, рассчитанный на измотанные нервы Фокиной? — предположила Ирина Генриховна. — Мол, если ты, голуба, не заставишь своего благоверного заткнуться…

Покосившись на жену, Турецкий зашелестел страницами телефонной книги, снял трубку.

Дождавшись не очень-то приветливого голоса дежурной медсестры, негромко, но довольно вразумительно произнес:

— Следователь Турецкий. Генеральная прокуратура. Меня интересует состояние поступившего к вам журналиста Фокина.

Словосочетание «следователь Генеральной прокуратуры» действовало безотказно, и он тяжело вздохнул, опуская на рычажки телефонную трубку.

— Умер.

— И… и что теперь?

— Ты — в «Глорию», а я — в больницу.

Дежурную медсестру звали Фаиной, и Турецкий еще раз усомнился в правоте утверждения великого Дарвина, будто люди произошли от обезьяны. Нет, нет! Часть из них несомненно произошла от коров, мирно пасущихся на зеленом лужке и лениво пережевывающих травяную отрыжку. Необыкновенно толстая в свои двадцать пять лет, с неопрятными лоснящимися волосами, Фаина была похожа на растекающуюся по стеклу огромную водянистую амебу, которой, казалось, даже лишнее движение сделать невмоготу, да и говорила она, вернее, отвечала на вопросы точно так же, как передвигалась по больничному коридору, — не поспешая.

Поняв после часового общения в комнате старшей медсестры, что вряд ли добьется от этой «ошибки Дарвина» большего, Александр Борисович решил для верности задать ей те же вопросы, без ответа на которые он не мог покинуть эти стены.

— Итак, давайте еще раз…

Чтобы Фаина не замолчала окончательно, Турецкий пытался оставаться максимально любезным и доброжелательным.

— Вспомните, пожалуйста, как можно точнее, время, когда здесь появился следователь.

— Я ведь говорила уже, — с тоскливым равнодушием протянула медсестра. — После обеда вскоре. У больных даже миски собрать не успели.

— Значит, после двух?

— Зачем же, двух? У нас больных в час дня кормят.

— Значит, вскоре после часа?

— Ну! Я же так и говорю. Больного перевели к нам до обеда, сразу же после обхода, а этот следователь был после.

Несмотря на все свое раздражение, Турецкий не смог сдержать усмешку. Похоже, у Фаины вся жизнь делилась на «до обеда» и «после обеда».

Впрочем, невольно подумал он, не одна она такая. В той же прокуратуре есть похлеще экземпляры.

— Хорошо, — подытожил он, — теперь попробуем двинуться дальше. Он сразу прошел в палату, где лежал Фокин?

— Нет, не сразу. Сначала подошел ко мне, спросил, в какой палате этот мужчина лежит. Ну, я посмотрела в журнале, и он потребовал, чтобы я…

— Стоп, стоп! Этот мужчина, про которого спросил следователь, — это, насколько я понимаю, Фокин?

— Ну! — кивком подтвердила Фаина, посмотрев на Турецкого с некоторым удивлением: из прокуратуры, а такой бестолковый.

— Хорошо. Вот теперь продолжайте. Что было потом?

— Я и говорю: сказал, чтобы я отвела его в палату и показала ему этого мужчину.

— Фокина? — уточнил Турецкий.

— Ну же! — с легким раздражением подтвердила медсестра.

— И вы его отвели, так?

— Конечно, отвела.

— А он хоть представился вам? Я имею в виду посетителя.

— Еще бы! Он даже удостоверение показал — красное такое. Я, говорит, следователь.

— Значит, он представился вам, и вы его провели в палату, куда поместили Фокина. Так?

Плавным кивком головы Фаина подтвердила, что Турецкий совершенно прав. Однако, видимо, посчитав, что этого недостаточно, пояснила:

— К нам следователи и милиционеры часто приходят. Потому как отделение наше — не в пример другим. Кого машина сшибла, кого в драке покалечили.

Турецкий кивнул утвердительно — дескать, принял к сведению столь важную информацию и туг же задал новый вопрос:

— А больной этот, Фокин, он, случаем, не спал, когда следователь зашел в палату?

— Не-е, не спал. Может, правда, дремал малость. Слабенький еще был.

— И о чем же они говорили?

И вновь Фаина посмотрела на Турецкого как на тяжело больного. Взгляд ее на этот раз был столь выразителен, что Александр Борисович даже постыдился самого себя. Действительно, набирают в органы каких-то дебилов недоразвитых. Да разве имеет она право слушать секретные разговоры следователя с человеком, который пострадал от рук бандитов! Ее дело — уход за больными с черепно-мозговыми травмами, да полный порядок в отделении.

— Хорошо, хорошо, — остановил ее Турецкий движением руки. — А вы могли бы рассказать, как он выглядел, этот следователь?

Он сделал ударение на слове «как».

— Как… — шевельнула толстыми губами Фаина и надолго замолчала, видимо, заставляя мозги ворочаться.

Турецкий терпеливо ждал.

Наконец, она собралась с мыслями и подняла свои бесцветные глаза «человека из органов».

— Мужчина. Такой… из себя, конечно, не очень видный, но все-таки интересный.

— Старый, молодой?

Фаина невразумительно шевельнула располневшими плечами.

— Да кто ж его знает? Впрочем, не молодой уже. Лет сорок, пожалуй, а может, и поменьше.

— Очень хорошо! — подбодрил медсестру Турецкий. — Высокий, маленький?

— Высокий, — твердым голосом произнесла Фаина, но, конечно, поменьше вас будет.

— Блондин, чернявый?

Фаина вновь надолго замолчала, однако по натужному выражению ее лица было видно, насколько добросовестно она насилует свою несчастную память.

— Пожалуй, как вы будет, — после долгого размышления выдавила она. — Только волосы подлиннее ваших будут, и такие, знаете, залысины. Большие такие, хоть и молодой еще.

«И на этом спасибо», — мысленно поблагодарил ее Турецкий, представляя себе сорокалетнего мужчину, чуть пониже его ростом, темноволосого, с большими залысинами, придающими ему, видимо, вполне солидный, респектабельный вид.

Бывший следователь межрайонной прокуратуры Михаил Ткачев? Ничего похожего. А вот человек, навестивший редакцию, в которой работал Фокин?..

Судя по всему, он. Однако, все это еще требовало проверки.

— А лицо у него какое, не припомните? Я имею в виду, широкое, может быть, тонкое или скуластое? Или, может, у него усы или там родинка заметная?

На этот раз медсестра, почти не задумываясь, отрицательно мотнула головой.

— Нет, усов не было. А лицо… лицо крупное такое и нос картошкой.

Чувствуя, что ничего более про внешность «следователя» выжать не получится, Турецкий кивком поблагодарил Фаину и задал последний вопрос:

— В палате, где лежал Фокин, есть еще больные?

— Конечно. Трое как лежали, так и лежат.

— Проводите меня к ним.

В больничной палате, где на месте Фокина уже лежал новый пациент с перебинтованной головой, Александр Борисович пробыл недолго. Из троих больных, двое из которых все еще находились в тяжелом состоянии, только один смог рассказать, как «к парню, которого только что перевели из реанимации», пришел «следак», уселся на стул возле самого изголовья и стал о чем-то расспрашивать.

— И что? Он долго разговаривал с больным? — уточнил Турецкий.

Свидетель отрицательно мотнул головой.

— Нет. Минут десять, не больше.

Подумал немного и добавил:

— Да оно и понятно. Парень этот, которого из реанимации к нам перевели, слабоват еще был, и ему, сами понимаете, все эти ваши вопросы…

Александр Борисович понимал. Как понимал, впрочем, и то, что «следаку», которого он уже мысленно окрестил Чистильщиком, ни к чему было задерживаться в этой палате. В любой момент здесь мог появиться настоящий следователь. Впрочем, у этого гада, прикрывающегося чужим удостоверением, скорее всего, существовала «домашняя заготовка» и на этот случай.

Больной развел руками.

— Оно, конечно, хотя и любопытно было, так ведь подслушивать не станешь, верно? К тому же они тихо разговаривали. Тот парень вообще едва губами шевелил, а следователь… если я что-то и услышал, так это самое начало разговора. Следователь как раз спросил, может ли парень говорить. Тот ответил: «Да». Ну он и спросил его, помнит ли он, что с ним произошло, как все случилось, и того человека, который его ударил. Ну, самые обычные вопросы.

— И что?

— Парень этот сказал, что вроде бы помнит и даже готов дать показания. Тогда этот следователь придвинулся к нему совсем вплотную и начал что-то записывать в блокнот. А вот, про что он спрашивал и чего этот парень говорил, слышно уже не было.

— И вы говорите, что следователь пробыл здесь минут с десять, так?

— Может, даже меньше. Видать, торопился очень…

Перед тем, как покинуть больницу, Турецкий зашел в кабинет заведующего отделением, для которого, судя по его состоянию, смерть журналиста также явилась довольно неприятной неожиданностью.

— Не пойму, ничего не пойму, — развел он руками. — Я же его самолично вчера смотрел. Да и все показания… И вдруг острая сердечная недостаточность и почти мгновенная смерть. Ни-че-го не могу понять.

— А если вдруг ему кто-то помог?

— Господи, да о чем вы! — казалось, возмущению врача не было предела.

— И все-таки? — настаивал Турецкий.

— Вы что же, хотите обвинить нас во врачебной ошибке? — взвился хозяин кабинета.

— Боже упаси! — прижав руки к сердцу, произнес Александр Борисович. — Даже в мыслях ничего подобного не было.

— А что, в таком случае?

До врача, кажется, стал доходить смысл версии, выдвинутой Турецким.

— Ну-у, не знаю. Право, не знаю, — пожал он плечами. — Предполагать, конечно, можно всякое, но… Ведь то, о чем вы говорите, убийство.

— Убийство, — согласился с ним Турецкий. — Причем спланированное, хорошо продуманное убийство. Каковое, правда, еще требуется доказать.

И вновь растерянное «не знаю, право, не знаю».

Турецкий молчал, молчал и хозяин кабинета, размышляя, видимо, о том, что слаще: хрен или редька: недогляд медперсонала за тяжелым больным, которого перевели из реанимации в его отделение, или все-таки упущение врача и дежурной медсестры, которые могли допустить подобный промах с посетителем?

Также молча прошел к окну, какое-то время стоял, повернувшись к Турецкому спиной, наконец произнес, словно жирную точку поставил:

— Чего гадать? Вскрытие покажет.

— И когда результат?

— Не знаю. Биохимия — это сложно и долго.

Рисунок, который Ирина Генриховна привезла из редакции «Шока», оказался самым настоящим портретом, сработанным редакционным художником. Составленный на основании слов ответственного секретаря и еще нескольких сотрудников редакции, которые видели «следователя Ткачева», он, судя по всему, передавал не только чисто схематическое сходство с оригиналом, но, казалось, даже его характер, жесткий и бескомпромиссный, но более всего в этом портрете Турецкого поразили глаза. Глаза убийцы. Спокойные и очень холодные.

Это был портрет человека, посетившего в больнице Игоря Фокина.

Глава 7

Александр Борисович Турецкий не ошибся выбором, когда попросил помощи у Цветкова, по крайней мере, информация, предоставленная бывшим следователем прокуратуры по коллеге Ткачеву, не требовала дополнительных уточнений, и единственное, что оставалось Агееву, «брошенному» на разработку Ткачева, так это достоверно жизненно сыграть отведенную ему роль.

…Зная, что после суточного дежурства и вынужденного воздержания у Ткачева «горят трубы», но при этом помня и то, что бывший следователь прокуратуры дешевую водку покупает только в «своем» магазине, где его уже неплохо знают все продавщицы, Агеев загодя подъехал к нужной точке и минут пятнадцать потолкался перед входом в магазин. Как только из подъехавшего автобуса сошел явно не опохмеленный мужик в изжевано-затасканной черной форме, которая сразу же выдавала его принадлежность к многотысячному братству расплодившихся охранников, столь же упрощенно приодетый Агеев сунулся к Ткачеву.

— Слушай, брателло, не выручишь страдальца?

— Чего еще надо? — хмуро отозвался Ткачев, покосившись на невысокого, крепко сложенного мужика в камуфляжной форме, которому на вид можно было дать и сорок, и пятьдесят лет сразу. — Ежели денег, то у самого едва на бутылку наскребется.

— Да на хрена мне твои бабки сдались! — искренне возмутился Агеев. — Я сам только что получку получил.

— Так это… — в слезливо-потускневших глазах Ткачева мелькнули живые искорки, и он уже с нескрываемым интересом уставился на клоуна, у которого в карманах полно деньжат, а он изнывает от тоски, ломая из себя страдальца. — Чем помочь-то?

— Да понимаешь ли… — замялся Агеев, — тут такая хренотень… Короче, не поспособствуешь бутылку распить?

— На двоих, что ли, сброситься?

— Зачем же сбрасываться? — обиделся Агеев. — Считай, что я плачу, я и угощаю.

В слезливых глазах Ткачева отобразилось нечто непонятное, и он с хрипотцой в голосе пробурчал:

— Не понимаю.

— Да хрен ли тут понимать! — заторопился Агеев. — Как говорится, наливай да пей. Говорю же тебе, у меня сегодня получка была, и я боюсь, что до жены ее не донесу, если сейчас бутылку возьму. Чекушек-то здесь нет, а на двоих бутылку даже мараться никто не хочет.

— Само собой, — понимающе отозвался Ткачев, — но только что с того?

— Так вот я и твержу тебе: я щас бутылец возьму, и мы с тобой раздавим его на двоих. Врубаешься?

Судя по выражению явно оживших глаз, заблестевших радостным светом, о подобной удаче Ткачев даже помышлять не мог, и он, сглотнув слюну, утвердительно кивнул.

— Считай, что я уже выручил тебя. — И тут же: — Бутылку-то уже взял?

— Да нет пока что.

— Тогда бабки давай. Мы это дельце быстро разрулим.

В нем появилась радостная суетливость алкоголика, почувствовавшего запах халявной выпивки, и он тут же уточнил:

— Дешевую брать или ту, что на витрине?

Агеев пожал широченными плечами.

— На твое усмотрение.

— В таком абзаце, дешевую. Один хрен, из одной бочки разливают.

В его словах сквозила житейская мудрость, с которой не мог не согласиться Агеев.

— Вот и я так же думаю.

Вручив Ткачеву новенький стольник и сообщив ему, что он сам возьмет «что-нибудь зажевать», Агеев проводил глазами явно повеселевшего, нырнувшего к прилавку Ткачева, и направился в гастрономический отдел. Хоть и мог выпить немало, но глотать из горлышка паленую водку да не закусить при этом… Как говорится, здоровье дороже.

Распивали прямо за углом магазина в скверике, под завистливые взгляды тусующихся неподалеку алкашей, разделив по-братски двести грамм ливерной колбасы и батон белого хлеба.

— Ты как, сразу свое на грудь возьмешь или по чуть-чуть? — поинтересовался Ткачев, скручивая с бутылки пробку.

— Можно было бы, конечно, и сразу, — засомневался в своих способностях Агеев, — но боюсь душа не примет.

— Что, перебрал малек? — посочувствовал ему Ткачев.

— Было маленько.

— Тогда давай по бульке. Жена-то, надеюсь, не бросится по кустам искать?

— Исключено. Она у меня полную дрессировку прошла.

— Тогда давай за знакомство, — прицеливаясь к бутылке, произнес Ткачев. — Не каждый день хорошего человека на улице встретишь. Тебя, кстати, как звать-величать?

— Филипп.

— Ну а меня Михаилом. Так что будем знакомы. Бывай! — пробормотал он, принимая из рук Агеева бутылку, и отмерив ногтем на стекле ему одному ведомую черту, присосался к горлышку губами…

Прикончив бутылку с паленой водкой, которая, как сумел заметить Агеев, ничем не отличалась от акцизной, и покалякав о том о сем, явно оживший Ткачев покосился на пустую тару, сиротливо покоившуюся под ногами, перевел взгляд на надломленный батон, поверх которого лежал шмат ливерной колбасы, и обреченно вздохнул. Мол, и жизнь вроде бы налаживается, да и закуси осталось столько, что на два литра хватит, а тут… Более красноречивых вздохов не бывает, и Агеев не заставил себя ждать.

— Оно, конечно, — философски заметил он. — Однако на двоих, что звездочка младшего лейтенанта милиции — непременно тянешься за второй. И тот, кто ее не получил…

— Слушай, вот и я о том, — моментально подхватился Ткачев. — Одна — ни то ни се. И если бы еще по чуть-чуть…

— Но чекушек-то нет, — резонно заметил Агеев. — А целую опять брать?..

— Так мы граммчиков так по сто отопьем, а остальное разделим. Чтоб, как проспишься, было чем горло промочить.

Покосившись на новоиспеченного приятеля и словно раздумывая, стоит ли поддаваться соблазну, Агеев какое-то время «колебался», однако не выдержал красноречивого томления Ткачева и обреченно махнул рукой. Мол, где наша не пропадала. А одна бутылка на двоих, тем паче паленая, это действительно ни то ни се.

Правильно оценив его душевный порыв, Ткачев полез было в карман за деньгами, но Агеев его перехватил.

— Не-е, коли уж я соблазнил тебя… Сегодня угощаю я.

Ткачев не стал упрямиться.

— В таком случае, за мной завтрашний опохмел.

— Если, конечно, меня жена не прибьет, — резонно заметил Агеев. — Впрочем, думаю, обойдется. Она у меня дрессированная.

Задумался и с тоской в голосе добавил:

— Одно плохо — уже двое суток ничего горячего во рту не было. Кишки, небось, уже тревогу забили. А в кафушку идти накладно.

— Было бы о чем терзаться, — повеселел Ткачев. — Возьмем бутылец да пойдем ко мне в берлогу. Кастрюля с супцом всегда в холодильнике стоит.

— Так ты что, недалеко живешь?

— Считай что рядом. Вон он, дом, через дорогу.

— Ну-у, если, конечно, приглашаешь… — протянул Агеев, однако тут же спохватился: — А жена? Не встретит метлой по жопе?

— Исключено! Я уже забыл даже, когда развелся. Короче, пошли. Приглашаю.

— Тогда это совсем другой разговор, — сдался на милость победителя Агеев и полез в карман за деньгами.

Передал две полусотенных засуетившемуся Ткачеву, подумал — и отсчитал еще одну сотню.

— Чего уж там, бери сразу две. Чтобы лишний раз дорогу не перебегать.

Подумал еще, и двинулся следом за Ткачевым.

— Пивка что-то захотелось, да и пожрать что-нибудь прикупим. Пельменей да селедочки под картошку. У тебя, кстати, картошка-то найдется?

— Найдем.

Загрузившись пивом, закуской и водкой, они уже подходили к дому, в котором жил Ткачев, как вдруг тот спросил с хитринкой в голосе:

— Слушай, Филипп а чего это ты на скамейке про мента с единственной звездочкой на погоне вспомнил? Случаем, сам-то не из бывших?

Агеев вопросительно уставился на сотоварища.

— Ну а если даже из бывших? Что с того?

— Ничего, — радушной улыбкой успокоил его Ткачев. — Простоты такое сравнение привел, что… В общем, невозможно было не догадаться. Кстати, на пенсии или как?

— Что, что «или как»?

— Самолично рапорт написал?

— Какое там… Короче говоря, с начальством не сработался. Вот и дали под зад.

— Не жалеешь?

— Не знаю.

Агеев неожиданно остановился, словно раздумывая, стоит ли идти дальше, и в его голосе появились угрюмые нотки.

— А ты сам-то что?.. Поди ненавидишь — что бывших, что настоящих?

— Зачем же ты так сразу? — обиделся Ткачев. — Ненавидишь!.. Да ты сам-то как думаешь, кем я раньше работал?

— Ну-у?..

— Ладно, не ломай голову и можешь мне поверить на слово. Следователь!

Удивлению Агеева, казалось, не было конца.

— В райотделе! На земле!

— Бери выше. В прокуратуре.

— А чего же теперь?

— Ты имеешь в виду вот эти лохмотья? — с кривой усмешкой на лице произнес Ткачев, показав пальцем на фирменный чоповский значок.

— Ну!

— Считай, что тоже поддали. Причем с волчьим билетом в кармане. С-суки!

— За что?

— Потом расскажу.

Глава 8

Видимо, отработавшая все свои ресурсы, баржа переживала свой второй век. Намертво притороченная толстыми тросами к берегу, она сияла гирляндами огней, бликами, рассыпающихся в темноте по темной глади Москвы-реки.

Подкатив к «Вирджинии» на свежевымытом «БМВ», Плетнев притормозил почти у самого трапа, как бы раздумывая, стоит ли ему опускаться до незнакомого борделя, но, решив, что все-таки стоит, припарковался на небольшой площадке, огороженной парапетным камнем и цепями с огромными якорями на концах. С вальяжной неторопливостью свободного от насущных забот человека он выбрался из машины. Он даже не сомневался, что «Вирджиния», как и все столичные бордели, по крайней мере, более-менее приличные, оснащены системой не только внутреннего, но и внешнего наблюдения, оттого и выкобенивался перед глазком камеры, позволяя «секьюрити» лицезреть себя с самой выгодной стороны. Этакий русский граф впечатляющего роста и комплекции, решивший оторваться по полной программе.

Из иллюминаторов массивной надпалубной надстройки доносилась негромкая музыка, и Плетнев, поднявшийся по трапу на залитую светом палубу, едва не столкнулся нос к носу с плечистым парнем в стилизованной форме речника-матроса с красной повязкой на руке, что сразу же выдавало в нем охранника.

— Гостей принимаете? — расцвел в белозубой улыбке Плетнев.

Судя по реакции «матроса-переростка», Антона уже неплохо рассмотрели по монитору, вынесли свое собственное мнение о нем и даже, видимо, прониклись к его мощным плечам и столь же мощной шее, которую украшал массивный золотой кулон, просматривающийся в прорези расстегнутой на две верхние пуговицы сверхмодной рубашки.

— Ну, ежели человек хороший… — деланно улыбнулся охранник и приглашающе повел рукой, пропуская гостя в небольшой, заставленный столиками зал, залитый электрическим светом. Судя по свободным столикам, основная публика съезжалась в «Вирджинию» где-то ближе к полуночи, и это тоже говорило о ее статусе. И публика, судя по всему, здесь была уже проверенная, более-менее постоянная.

— Что-то не припомню вас раньше, — между тем вещал «матрос-переросток». — Впервые у нас?

— Точно так, впервой.

— Посоветовал кто или сами наткнулись на нас? — продолжал «вентилировать» гостя охранник.

— Считай, что по рекомендации. Давно уже хотел нырнуть к вам, да все недосуг было.

— Работа?

— Бизнес.

— Банковское дело?

— Зачем? — удивился Плетнев. — Банков сейчас — как поганых грибов в урожайный год. Дерево и стройматериалы. Думаю, на мой век хватит.

Охранник уважительно кивнул, и в этот момент из-за тяжелой портьеры, отделявшей зал от кухни, появился немолодой уже, с импозантной сединой на висках распорядитель, белоснежную рубашку которого украшал галстук-бабочка, и, величаво кивнув Плетневу, бросил стремительный взгляд на охранника. Получив в ответ утвердительный кивок, он расцвел в мягкой, располагающей улыбке и немного грассирую, спросил:

— Один будете или с дамой?

— Господь с вами! — нарочито сурово «возмутился» Плетнев. — Кто же в Тулу со своим самоваром едет?

Они с полуслова поняли друг друга, и распорядитель только улыбнулся в ответ.

— Совершенно с вами согласен. Тем более, что такой «Тулы», как у нас, — он сделал ударение на «Туле», прокатив звук «Т», — вы больше нигде в России не найдете.

И засмеялся игриво.

— Хотел бы надеяться, — хмыкнул Плетнев, обозревая полупустой зал. — Народ, насколько я догадываюсь, чуток попозже съезжается?

— В общем-то, да. Но, бывает, что с самого открытия зал забит. Так что, если у нас понравится, и если надумаете как-нибудь еще заехать, предварительно позвоните. Чтобы я за вами и столик держал, и…

Он многозначительно помолчал и, уже протягивая визитную карточку Плетневу, добавил:

— Думаю, что вы будете постоянным гостем.

Он провел Плетнева к столику на двоих и величаво удалился, оставив гостя один на один с официантом.

— Что будем заказывать? — поинтересовался тот, держа наготове карандаш с блокнотом. — Виски, коньяк, водка, джин?

— Слушай, а кроме виски, водки и джина ты можешь еще что-нибудь предложить? — без особой ласки в голосе поинтересовался Плетнев. — У меня этой гадости и дома хватает.

— Могу предложить вина, — пожал плечами официант. — Вполне приличные. Италия, Испания, Франция.

Теперь уже Плетнев смотрел на официанта, как на безнадежно больного.

— Слушай, парень, твой командир пообещал, что мне у вас понравится, а ты мне пойло в нос суешь. Ты что, еще не врубился до конца, зачем я здесь?

— Отчего же, не врубился? — обиделся официант. — Очень даже все понятно. Но у нас тоже свои правила, и перед тем как пригласить вас вниз, гость должен и столик заказать, и…

— И кухню вашу отведать.

— Ну-у, можно сказать, что и так.

— В таком случае двести коньяка и что-нибудь закусить на твое усмотрение. Да и вот что еще… Побыстрее! А то уже яйца сводит и в зубах ломота…

Когда Плетнева пригласили в трюмный отсек отжившей свои годы баржи, он не смог скрыть своего восхищения.

Последний публичный дом, куда он забрел много-много лет назад, будучи в Турции, мог показаться грязной и паскудной, забрызганной спермой собачьей конурой по сравнению с тем комфортом, в который можно было превратить проржавевший трюм. Удачно подобранная и столь же удачно расставленная мебель, призывно зазывающая раствориться в ней, небольшая стойка полуовального бара, уютно вписавшегося в угол, зеркальный журнальный столик с ярко иллюстрированными порнографическими журналами, телевизор с огромным плоским экраном. И все это обрамляли живые цветы в изысканных кашпо и цветочных горшках, среди которых выделялись искусственные тюльпаны, шикарные и практически неотличимые от живых.

М-да, хмыкнул про себя Плетнев. Этот бордель на Москве-реке дал бы сто очков вперед даже голландским публичным домам, не говоря уж о том же Стамбуле или других портовых городах. По крайней мере, фасадная часть. И назвать бы этот бордель на воде надо было не «Вирджиния», а «Огни Москвы», прославляя тем самым российскую столицу, многослойную, как огромный бутерброд.

— Сейчас к вам выйдут, — сказал сопровождающий Плетнева официант и негромко добавил: — Столик за вами. Если пожелаете, можете пригласить и девушку.

Кивнув клиенту, который явно пришелся по душе хозяину заведения, официант удалился, и Плетнев остался один.

Если верить завсегдатаям элитных публичных домов и борделей, к клиенту обычно выходила «мамка», зачастую исполняющая обязанности и роль администратора борделя, она же самолично представляла и девочек, оценивая в то же время возможности клиента. Все они были хорошими психологами, и такому бдению со стороны хозяев заведения были свои причины. Во-первых, никто не хотел нарываться на козлов, не желавших расплачиваться и начинавших базлать, словно на одесском Привозе. К тому же, под видом клиента, у которого зубы сводило от страстного желания отдуплиться, в бордель могли забрести и опера, чтобы сделать плановую «контрольную закупку». А бывали и такие случаи, когда развалившийся в кресле «гость» требовал обнажить груди предлагающих себя девушек. Те, естественно, повиновались, «гость» начинал возбуждаться, уставясь остекленевшим взглядом на соски, и в тот момент, когда надо было остановиться на какой-нибудь девахе, вдруг заявлял, что его никто не устраивает, и пулей вылетал из заведения, засунув руку в карман штанов.

Девочки заливались от радостного хохота, а хозяева заведения матерно ругались и сожалели, что Государственная Дума еще не удосужилась принять закон о привлечении онанистов к уголовной ответственности. Все уже знали, что будет с этим козлом дальше. Выскочив из заведения и все еще держа ручонку в кармане штанов, он пристроится где-нибудь за углом и дрожа от сладострастного нетерпения и будоража в памяти целый ряд больших и маленьких грудей, мысленно касаясь кончиком языка коричневых сосков, будет охать, стонать и дрожать, наслаждаясь картиной, достойной кисти Рубенса, пока не заскулит по-собачьи и не выбросит на черный асфальт или угол дома струю спермы.

Несчастные жители тех московских домов, где пригрелись неафишируемые публичные дома, справедливо возмущаются «заплеванностью» своих подъездов. Но знали бы они, что на самом деле это такое!..

В общем, хлебушек администраторов, хозяев и «мамок» публичных домов был нелегким, и приходилось держать ухо востро, чтобы не оказаться в пролете, не быть закрытым, а то и вообще не залететь под статью Уголовного кодекса Российской Федерации.

Мамка словно выплыла из двери, и Плетнев удивился, насколько же они все похожи друг на друга. Толстые и худые, красивые и уродливые, молодые и уже достигшие пенсионного возраста, они в тоже время имели что-то общее, порой почти неуловимое на первый взгляд, что выдавало общность их профессии.

— Впервые у нас? — спросила она, обнажив в улыбке добрую часть золотых запасов российского государства.

— Впервые, — учтиво поклонившись, приветствовал ее Плетнев.

Она поняла его намек и, видимо, по достоинству оценила. Из ее взгляда исчезло что-то настороженно жесткое, и все-таки она еще оставалась настороже, видимо, опасаясь незнакомого клиента.

— Рекомендовал кто? — как бы походя, поинтересовалась мамка, опускаясь в кресло напротив Плетнева. Потянулась было к пачке сигарет, небрежно брошенной на журнальный столик, однако Плетнев опередил ее, предложив свои, более дорогие.

— Приятель посоветовал. Давно уж хотел забрести на огонек, да все некогда было. Бизнес, работа. А тут вот решил расслабиться малость…

Явно удовлетворенная подобным ответом, да еще тем, пожалуй, что не надо ваньку валять пред понравившимся ей мужиком, мамка кивнула, выпустив красивую струю дыма, отчего ее розовый язычок призывно обнажился в полуоткрытых губах, и все так же негромко спросила:

— Выпьете что-нибудь?

— Пожалуй.

— Шампанское? Водка? Коньяк?

— Коньячку, пожалуй.

Она прошла к бару, стоя в пол оборота к клиенту, плеснула в бокал грамм двадцать коньяка, поставила его перед Плетневым. Он достал было из кармана бумажник, однако она успокаивающе коснулась его руки:

— Это потом. Кстати, вы наши цены знаете?

— Надеюсь, не дороже денег.

Она оценила эту его шутку, тем более, что уже видела пачку евро и американских долларов в бумажнике. А потом произнесла негромко, но уверенно:

— Будете довольны. Вам у нас понравится.

Она знала, что говорит, впрочем, и сам Плетнев в этом не сомневался. Из той заявки, которую Игорь Фокин предоставил в секретариат «Шока», можно было понять, что здесь ютятся не просто «временщицы», то есть дешевые, уличные проститутки, которые готовы работать на полную отдачу, денно и нощно, однако в настоящем сексе ничего не понимающие, а красивые молодые «профи», которые привлекают собой постоянных дорогих клиентов.

— Девочек приглашать?

— Пожалуй.

— Но придется немного обождать, — извиняющимся тоном произнесла мамка и тут же пояснила: — Еще не все готовы к выходу. Сами понимаете, и ноготки надо подкрасить и марафет навести.

И добавила, уже поднимаясь из кресла:

— Еще коньяка?

— Естественно.

В ожидании, когда появятся жрицы любви, Плетнев неторопливо наслаждался коньяком, думая о том, что не зря эти списанные, проржавевшие баржи облюбовали имущие москвичи и «гости столицы», пожелавшие расслабиться от дел своих праведных. Здесь все было если и не по высшему, то уж по первому классу — это точно. Что фасадная часть этого заведения на воде, которое язык не поворачивается назвать борделем, что напитки в баре. По крайней мере, коньяк оказался самым настоящим и был выше всех похвал. А ежели еще и здешние жрицы любви окажутся под стать коньяку…

Они были просто прелестны и вызывающе сексуальны — все пять девушек, появившихся в холле следом за своей мамкой. Полуобнаженные ровно настолько, чтобы у потенциального клиента перехватило дыхание, и он уже не думал о том, сколько здесь оставит денег, а оставил бы всю свою наличность, они стояли полукругом перед гостем «Вирджинии» и зазывно улыбались, обещая ему не только все услады, но и такой кайф, который он будет вспоминать и на том свете.

Они были хороши! Все! И Плетнев, которому в последнее время было не до женщин из-за навалившейся работы и прочих проблем и жизненных неурядиц, уже желал их всех.

Видимо, проникшаяся состоянием гостя, мамка обворожительно улыбнулась:

— Ну же?

От него ждали выбора.

— Вторая и третья… слева.

— Что… желаете побыть с двумя сразу?

— Желаю, — признался Плетнев.

— Лесбис, — по-хозяйски уточнила мамка.

Плетнев пожал плечами.

— Вот уж не знаю, право, как это называется, но ежели для разогрева… Помните, как в том анекдоте про алкоголиков, собравшихся на чемпионат мира? Француз принял на грудь полкило бренди и уже был таков, а русский в это время все еще продолжал разминаться портвейном.

— Так вы что, как тот русак? — хмыкнула мамка.

— Вроде того.

Когда невостребованные девушки ушли, а в холле остались лишь Вероника и Нинель, мамка поинтересовалась у Плетнева, как долго он собирается гостить в «Вирджинии», и услышала в ответ «до утра», сделала девушкам знак, чтобы они шли готовиться. Сама же пригласила его в святая святых «ресторана на воде», чтобы показать ему апартаменты, и он бы выбрал понравившуюся комнату.

И снова Плетнев уважительно кивнул. Турецкие, впрочем, как и прочие европейские, любители этой клубнички зашлись бы от зависти к русским мужикам, узнай они о подобном сервисе. Там все грубее и проще. Вот тебе угрюмая телка, вот тебе грязная конура со скрипучей кроватью, заляпанной спермой. Деньги вперед — и укладывайся в оплаченное врем».

Ни кураже тебе, ни кайфа, одно лишь козлодрание, которое даже сексом нельзя назвать.

Комнаты, где жрицы любви ублажали клиентов «Вирджинии», заставляли их хотя бы на время забыть о житейских неприятностях и сварливых женах, вечно недовольных чем-то, зудящих и постоянно требующих что-то, разительно отличались друг от друга. Хлебнув коньячку побольше и раскурив кальян, здесь можно было представить себя и восточным шейхом, окруженным стайкой юных наложниц, и страстным любовником французской королевы, решившей приоткрыть интимные стороны своего будуара, и еще черт знает кем, но любящим тот самый уют, где все располагает к сексу, и красивых женщин.

Уважительно пробормотав что-то, Плетнев выбрал заставленную искусственными цветами каюту, панели которой были задрапированы плотной материей розовых тонов, а посреди красовалась огромная кровать, обложенная небольшими, почти плоскими подушками из красного атласа. Чуть поодаль — два пуфа цвета драпировки и невысокий столик на колесиках с букетом тюльпанов и медным подносом.

Буквально во всем чувствовалось не только страстное желание хозяина этого борделя завоевать собственного клиента, денежного, желающего «чего-то этакого», и одновременно не очень-то обремененного изысканным вкусом, но и хорошее знание психологии своих клиентов, в общем-то, достаточно примитивной. Наконец-то вырвавшемуся из страшного плена советской зашоренности, где ему вдалбливали одно-единственное понятие — «нельзя-а-а», клиенту предоставляли здесь то, о чем он, бедолага, мечтал подспудно и грезил всю свою жизнь.

— Что, нравится? — спросила мамка, уловив состояние гостя.

— Восхищен!

Оставив Плетнева в облюбованной им каюте и поинтересовавшись напоследок, желает ли он закусить чем-нибудь и будет ли заказывать спиртное, и, получив утвердительный ответ, мамка сказала, что «девочки сейчас будут» и величаво удалилась, оставив его одного. Правда, скучать ему долго не пришлось. Буквально через минуту-другую дверь открылась, и на порожке выросли две прелестные феи, бархатистость кожи которых подчеркивали полупрозрачные пеньюары.

— Нинель, — снова представилась блондинка.

— Вероника, — сделала шутливый реверанс и ее смуглая подружка и, полуобняв Плетнева за шею, провела по его губам кончиком розового язычка.

Пьянея от этих прикосновений и начиная забывать, зачем он сюда приехал, Плетнев помог блондинке снять с себя сначала пиджак, потом рубашку, а ее подружка опускалась все ниже и ниже, скользя язычком и губами по его телу.

Когда очередь дошла до брючного ремешка, спросила горячим полушепотом:

— Может, сначала по шампанскому?

Он был готов на все…

Уставший и опустошенный, даже не ожидавший от себя подобной прыти, Плетнев облокотился на атласные подушки спиной и, показав глазами блондинке, чтобы плеснула в бокалы по грамульке коньяка, произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Все, я ваш.

— А вот с этого момента уточните, пожалуйста, — засмеялась Нинель, принимая из рук подруги бокал с шампанским.

— А чего там уточнять? Ваш — и все! Если, конечно, этот кабак на воде не закроют.

— Кого закроют? — хмыкнула Вероника. — «Вирджинию» закроют? Да никогда! Насколько я знаю, у хозяина все схвачено и проплачено, а завязки на самый верх идут.

— Это точно, — подтвердила Нинель. — Мне тут наш мэтр рассказывал… ну-у, ты видел его в зале, так вот он рассказывал, будто к нам какой-то писарчук подкрадывался, из «Шока», и даже будто бы уже статейку накропал, что, мол, на плавучих ресторанах всякие нехорошие дела творятся, так ему просто посоветовали идти куда подальше со своей статейкой, на том все и успокоилось.

— А как же?..

— Ты хочешь сказать, не начнет ли он права качать? Могу заверить, не начнет.

— Почему? — насторожился Плетнев.

— Да потому, что, во-первых, все схвачено и проплачено, а во-вторых, ничего такого-этакого у нас на барже нет. Мы же все официантками здесь оформлены, а эти каюты — наша жилплощадь. А на, свою жилплощадь я кого хочу, того и приглашу.

Вывод по борделям на воде, представленный Плетневым в «Глорию», звучал однозначно: бесперспективно!

Это значило, что эту тему, заявленную Фокиным в секретариат, надо оставить в покое и начать более плотную разработку других версий.

Глава 9

А поутру они проснулись…

Отчего-то вспомнив эту фразу, которой можно было бы заковычить любую приличную пьянку, особенно когда водку запиваешь пивом и наоборот, Агеев, с трудом продрав глаза, убедился, что он все-таки лежит на диване, а не на полу довольно просторной комнаты, единственным украшением которой был телевизор «Сони», видимо, сохранившийся здесь еще со старых, добрых времен, прислушался к бряцанью посуды, доносившемуся из кухни.

— Ох же, мать твою!.. — выругался он, отдирая голову от клочковатой подушки и спуская ноги с дивана.

Однако, как бы он не материл себя, но факт «задушевной» пьянки оставался фактом, и он подивился здоровью и выносливости Ткачева. Выпил, пожалуй, даже больше его, а вот, поди ж ты, — уже колготится на кухне.

Сунул ноги в разношенные шлепанцы, от чистого сердца предоставленные гостю хозяином однокомнатной квартиры, и, держась за голову, вышел на кухню.

— О, явление Христа народу, — обрадовался уже явно опохмеленный Ткачев. — А я уж подумал, что не проснешься никогда.

И закатился радостным смешком.

— Кому смех, а кому слезы, простонал Агеев. — Кстати, что сейчас — утро или вечер?

— Ну, ты даешь, брателло! — уставился на гостя Ткачев. — Конечно, утро. Я уже и за пойлом успел сбегать, и зажевать кое-чего приготовил. Давай, располагайся к столу.

— Умыться бы сначала…

— Так кто ж тебе мешает? Полотенце в ванной, на крючке висит.

Ополоснув лицо холодной водой и прополоскав рот, отчего вроде бы сразу полегчало, Агеев прикрыл за собой дверь ванной и невольно удивился расторопности бывшего следователя прокуратуры. На столе, застланном вполне приличной клеенкой, уже стояла сковорода с яичницей, на тарелочке лежал аккуратно нарезанный хлеб, а посередке в окружении четырех бутылок жигулевского пива красовалась бутылка уже знакомой паленой водки из магазина напротив.

— Ну ты даешь, брателло! — в тон хозяину квартиры похвалил его Агеев. — Прямо не стол, а ресторан на Ривьере.

— Ну, на Ривьере, положим, мы не были, — скромно заметил Ткачев, — а вот насчет всего остального… короче, хорошему гостю в этом доме всегда рады.

— Спасибо. За мной не пропадет.

— Догадываюсь, можешь не утруждаться. И без того вчера выставился по полной программе.

…Сразу же за первой выпили по второй, скромно ткнув вилками в сковороду с яичницей, открыли по бутылке пива, и когда немного отпустило, Агеев не очень-то весело пробормотал:

— Еще по одной — и все, завязываю.

— Чего так? — вскинулся явно поплывший Ткачев.

— Пойду сдаваться.

— Жене, что ли?

— Ну!

— Так ты же ей вчера звонил.

— И чего? — уставился на хозяина квартиры Агеев. — Чего говорил-то?

— То, что есть, то и говорил, — пожал плечами Ткачев. — Встретил, мол, по старой работе следователя, и решили отметить это дело. Так что, твоя Ирина в курсе всех событий и последних новостей.

— А она… она-то чего?

— Да ничего особенного, вполне достойной женщиной оказалась. Когда ты передал мне трубку, она попросила меня не отпускать тебя до утра, как говорится, от греха подальше, что и было исполнено.

Агеев покосился на хозяина квартиры и удивленно качнул головой.

— Надо же!.. Обычно она такой крик поднимает, что не приведи господь, а тут…

— Умная женщина, — подсластил пилюлю Ткачев. — Знает, видать, где можно тебе остаться, а откуда и домой гнать надо.

И снова разлил по полной.

Когда уже совсем захорошело, была допита бутылка, и душа бывшего следователя прокуратуры требовала продолжения банкета, Агеев откинулся на спинку стула и с неподдельной тоской в голосе произнес:

— Помню, когда еще пахал в ментуре…

— А я… я не очень-то вспоминаю те времена.

— Чего так? — удивился Агеев. — Прокуратура! Белая кость. У вас и работенка почище нашей была, да и возможностей побольше.

— Может, и так, — без особого энтузиазма в голосе поддержал его Ткачев, но я как залудил по-черному, так и…

И он безнадежно махнул рукой.

— Неужто только за это выгнали? У нас порой так попивали, что аж стены дрожали, да и то ничего.

— У нас тоже попивали неплохо, — вздохнул Ткачев, но…

— Что, кому-то дорожку перебежал?

— Если бы. Подставили, как щенка беспородного, а тут как раз очередная смена власти, ну и пошло-поехало. Надо же было на ком-то отыграться.

— Что, попал под каток борьбы за чистоту кадров? — со знанием уточнил Агеев.

— Считай, что так.

— Расскажешь? Или, может, секрет?

— Какой там на хрен секрет! Одевайся, по пути в магазин расскажу.

— А, может, стопорнем? — резонно заметил, Агеев. Денег-то мне не жалко, но…

— Что? Завестись боишься?

— Я-то не заведусь, а вот ты-то как?

— Будь спок! — обнадеживающе произнес Ткачев. — У меня еще, считай, двое суток впереди.

Не заезжая домой, чтобы хоть немного привести себя в порядок, Агеев сразу же поехал в район Сандуновских бань, где в цокольном этаже располагался офис «Глории», и этого невозможно было не оценить, хоть и встречен был понимающими ухмылками.

В затасканной камуфляжной форме, изрядно помятый, с подпухшим лицом и набрякшими мешками под глазами, он представлял собой классический образец мало-помалу опускающегося отставника, который и хотел бы жить «как люди», да водка не позволяла.

— Филя, да ты ли это? — всплеснула руками Ирина Генриховна. — А я-то думала, что ты дурку ломаешь, когда надумал позвонить мне.

Турецкий только хмыкнул на это понимающе, но заключительный вердикт поставил Голованов. Окинув друга оценивающие взглядом, он понимающе кивнул и, едва сдерживая смех, поднял большой палец.

— Станиславский отдыхает.

— Вас в мою шкуру, — буркнул Агеев и почти упал в кресло. — Вообще-то за подобную работу в нормальных конторах молоко дают, как за вредное производство, но я согласен и на кофе.

— А ежели чайку? С сахаром да лимончиком? — предложил Турецкий. — Оттягивает.

— Да хоть динамит с тротилом, лишь бы трубы загасить.

— Что, неужто так нажрались? — посочувствовал ему Голованов.

— Не то слово!

— Так, может, того… коньячку или водочки стопарик?

— Да пошел бы ты!.. — окрысился на Голованова Агеев. — Я теперь на эту гадость год смотреть не буду.

— И то хорошо, — засмеялась Ирина Генриховна. — Считай, на пользу все пошло.

Позволив Агееву насладиться крепко заваренным чаем с лимончиком, в который ушлый и мудрый как змей Турецкий все-таки плеснул двадцать грамм коньяка, поболтали еще о том о сем, и когда у Филиппа наконец-то появился в глазах привычный блеск, Ирина Генриховна негромко произнесла:

— А теперь колись, «муженек» ты мой ненаглядный. Да чтобы все по порядку. Судя по твоему телефонному звонку ночью, тебе есть что рассказать?

Попросив еще стакан чая и «двадцать капель поверх», Агеев вкратце пересказал момент знакомства с Ткачевым, который то начинал раскрываться понемногу, то опять замыкался в себе, словно устрица в створках. Оттого и приходилось «гробить свое здоровье», чтобы поддерживать его до ночи в «требуемом подпитии».

— Это как, в «требуемом»? — попросила уточнить Ирина Генриховна.

— Чтобы и пьян был и мог еще говорить, но при этом не засыпал, — пояснил Голованов. — И это, я вам скажу, высший пилотаж.

— И как? — с язвинкой в голосе поинтересовалась она. — Судя по телефонному звонку…

Агеев покаянно склонил голову.

— Как говорится, и на старуху бывает проруха. Каюсь, не смог рассчитать своих сил. Да и кто бы мог подумать, что он пьет как лошадь.

— Школа! — покосившись на Турецкого и подняв палец, многозначительно произнесла Ирина Генриховна. Районной прокуратуре, конечно, далековато до той же городской или Генеральной, но чего не отнять, того не отнять.

Молча проглотив пилюлю, Турецкий кивнул Агееву:

— Ладно, насчет его способностей все ясно. Оттого из резервной прокуратуры и поперли. К делу переходи.

— Сейчас и до дела дойдем, — успокоил Турецкого Агеев. — Дойдем. Только вот насчет того, за что мужика из прокуратуры поперли… Я тоже поначалу так думал, но оказалось, что все гораздо сложнее. Хотя. Может, ты в чем-то и прав.

— Не тяни!

— Вот и я говорю, — отхлебнув глоток «задиристого» чая, — произнес Агеев. — Гораздо все сложнее. Короче говоря, подставили Ткачева, и подстава была на профессиональном уровне. Он тогда вел довольно интересное уголовное дело по факту гибели помощника депутата Государственной Думы Мытникова и…

— Это тот Мытников, который то ли сам поскользнулся на улице и ударился головой об асфальт, то ли его кастетом приложили? — припомнил Турецкий.

— Так точно, он самый. И когда Ткачев копнул дело Мытникова поглубже, то выяснилось, что помощник депутата был постоянным клиентом массажного салона «Зося», где обслуживали далеко не каждого клиента, а только избранных, и явно не довольный чем-то Мытников пообещал упечь владелицу салона за решетку.

— То есть, этот конфликт мог стать довольно серьезным поводом для того, чтобы заставить Мытникова замолчать?

— Совершенно верно. Ткачев выдвинул эту версию в качестве рабочей и стал исподволь копать «Зоею», так его сразу же предупредили по телефону, что этот салон приютил в своих объятиях немало влиятельных особ государственного масштаба, и если он не хочет на свою задницу неприятностей, то лучше будет, если он все спустит на тормозах, а смерть непутевого помощника депутата так и останется несчастным случаем.

— И он?..

— Да! Обиделся, что его кто-то смеет держать за дешевого, продажного щенка, и стал работать по «Зосе», набирая довольно пикантный материал. А для этого, как сами догадываетесь, надо было не столько вызывать «массажисток» на допросы, все равно они ничего бы не сказали, сколько попытаться прощупать криминальную глубину салона.

— И он решил посетить его на правах лучшего друга, то есть раскаявшегося следователя? — высказал предположение Голованов.

— Не знаю, — признался Агеев. — По крайней мере, сам Ткачев не заострял на этом внимания, а расспрашивать его, как сам догадываешься…

Агеев отхлебнул еще один глоток исходящего коньячными парами чая, отер выступившие на лбу крупинки пота.

— Короче говоря, Ткачев утверждает, что хозяева «Зоси» заподозрили что-то неладное и решили попросту убрать слишком уж навязчивого следака. И когда он в очередной раз нарисовался в салоне, его пригласил в свою каморку человек, который отвечал за службу безопасности. Предложил выпить, и вот тут-то…

— Наш следак не смог ему отказать.

— Да он и не мог ему отказать, — заступился за Ткачева Агеев. — Не мог. Иначе бы вся его игра пошла коту под хвост.

— Ладно, не заводись. Что дальше?

— А дальше все очень просто. Проснулся в милиции, в камере, без денег и без удостоверения в кармане. Голова трещала от боли, да и во рту что в хлеву.

— Не позавидуешь мужику, — хмыкнул Голованов. — Как говорится, ситуация.

— Вот и я о том же. Короче говоря, то ли на прокурора надавил кто-то, то ли еще что, но его в тот же день вызвали на «большой ковер» и безо всякого выходного пособия…

— Дали под зад, — завершил рассказ Турецкий, которому за время его следственной практики приходилось не единожды копаться в подобных делах.

В комнате зависло молчание, которое нарушила Ирина Генриховна:

— Хорошо, пусть все будет так, как рассказал Агееву Ткачев, и его рассказ мы принимаем на веру. В таком случае, у меня вопрос. Как пропавшее удостоверение Ткачева могло попасть к человеку, который…

— То есть, к Чистильщику, — уточнил Турецкий.

— Я уже думал об этом, — отозвался Агеев, и вывод напрашивается один. Человек, подсыпавший в рюмку Ткачева какой-то дряни, и наш Чистильщик как-то завязаны между собой и копать надо именно в этом направлении.

— А если пропажа удостоверения всего лишь случайная накладка, и кто-то совершенно посторонний почистил карманы Ткачева, когда тот, в задницу пьяный, заснул на улице? — усомнился Голованов.

— Исключено, — сказал, словно отрезал, Агеев. — Ты, Сева, знаешь сколько я могу выпить и не сломаться при этом. Так вот, наш Ткачев даже меня переплюнул. И он никак не мог вырубиться по дороге домой. Это я тебе гарантирую.

— В таком случае, надо копать «Зосю», — подытожил Турецкий. — Глядишь, действительно выйдем на лже-Ткачева. Кстати, сам-то он не пробовал разобраться в этом деле?

Словно винясь за собутыльника, с которым он провел едва ли не сутки, Агеев развел руками.

— Как же, попробовал, да слишком поздно спохватился. Он тогда чуть ли не на месяц запил, а когда оклемался малость, то от «Зоси» даже следа не осталось. А в том помещении, что этот салон занимал на Ленинградском проспекте, теперь размещается ювелирный магазин.

— Хреновато. Был, кажется, кончик, да и тот ускользнул, — подытожил Голованов, но его успокоил Турецкий:

— «Зося», если таковой бордель в действительности существовал, не заштатная ночлежка для проституток, найдем. Главное, чтобы наш друг Ткачев не выдал желаемое за действительное.

Он повернулся к Агееву.

— Филя, под твою ответственность… Как думаешь, Ткачев не наврал? Не придумал этот рассказ?

Агеев отрицательно качнул головой.

— Не похоже. По крайней мере, лично я ему поверил.

— В таком случае, звоню на Петровку…

Оперативная информация по «массажному салону» «Зося», предоставленная по личному распоряжению начальника МУРа, генерала Яковлева, заставила Турецкого сделать охотничью стойку.

Не дожидаясь развала уголовного дела по факту гибели помощника депутата Госдумы Мытникова, теневые хозяева «Зоси» предпочли за лучшее свернуть свой бизнес, однако след директрисы массажного салона не затерялся. Не прошло и полгода, как на Юго-Западе Москвы было открыто модельное агентство «Прима», которое возглавляла все та же Валентина Ивановна Глушко.

Раскаявшаяся грешница? Возможно. Если бы не одно «но».

В авторской заявке Игоря Фокина, которую Ирине Генриховне показал ответственный секретарь «Шока» Новиков, упоминалась все та же Валентина Ивановна Глушко, директор модельного агентства «Прима». И если все это свести воедино, включая сначала попытку убийства журналиста, а затем и убийство, — Турецкий уже не сомневался, что смерть Фокина была насильственной, — выстраивалась цепочка, разорвать которую силами одной лишь «Глории» не представлялось возможным. С этим вынужден был согласиться и Голованов, когда Александр Борисович выложил ему весь расклад.

— И что предлагаешь? — оценив сложившуюся ситуацию, поинтересовался Голованов. — Передать это дело в прокуратуру? Но ведь ты же сам догадываешься, чем все это может закончиться.

— Зачем же сразу в прокуратуру? — вынужден был проглотить пилюлю Турецкий. — Мы ведь и МУР можем задействовать.

— Думаешь, Яковлев пойдет на это?

— По крайней мере, в помощи не откажет.

Когда Турецкий сказал, что начальник МУРа в помощи не откажет, он даже предполагать не мог, что сразу же после его звонка Яковлев затребует оперативную разработку «Зоси», из-за которой под ним в свое время едва не затрещало генеральское кресло, и, тщательно изучив довольно пухлую подшивку наружного наблюдения, спрячет серенькую папочку на тесемочках в свой сейф. Кое-кто из российской политической элиты многое дал бы, чтобы заполучить эту простенькую папочку в руки. И когда Турецкий, уже за чашкой кофе, пересказал генералу суть проблемы, с которой столкнулась «Глория», Владимир Михайлович уже догадывался, на каком поле решила поиграть бывшая владелица «Зоси».

Предложив Турецкому рюмочку коньяку, от которой Александр Борисович нашел в себе силы отказаться, прошел к столу, поднял телефонную трубку.

— Трутнев? Зайди ко мне.

Вернулся к журнальному столику, негромко пояснил:

— Майор Трутнев. Толковый опер и не менее приличный человек. По крайней мере, так бы хотелось думать. До того момента, как нам приказали забыть про этот паскудный массажный салон, занимался его разработкой, и, пожалуй, никто лучше его не сможет помочь твоему Голованову.

— А сам бы не хотел продолжить его разработку?

— Хотел бы, — не очень-то весело произнес Яковлев. — Да только, как сам знаешь, не все можется, что хочется. И до того момента, пока прокуратура не возбудит уголовное дело относительно госпожи Глушко, я могу оставаться только в позиции пассивного созерцателя, да еще, пожалуй, накопителя информации. Впрочем, мне ли тебе все это говорить? Сам не хуже меня знаешь, что нам можно, а чего нельзя.

Помолчал и зло добавил:

— До чего же паскудное слово — нель-зя-а-а…

Когда в дверном проеме застыла моложавая спортивная фигура Трутнева, хозяин кабинета представил ему своего гостя и попросил Турецкого вкратце рассказать о деле, которое вывело «Глорию» на «Зоею». Наконец, Турецкий замолчал, закончив свой рассказ, и повернулся лицом к Трутневу:

— Ну что, майор, врубаешься, надеюсь, в суть проблемы?

Утвердительный кивок головой и четкое: «Так точно, товарищ генерал!»

— Хорошо отвечаешь, толково, — хмыкнул Яковлев. — Непременно будешь полковником. Но пока что слушай дальше. Александр Борисович предлагает провести оперативную разработку «Примы» своими собственными силами. А для этого…

Заметив недоверчивую гримасу на лице майора и уже готовое сорваться с губ возражение, остановил его движением руки.

— Не спеши с выводами, майор. Я тебе еще не все сказал и поэтому вынужден буду просветить тебя, неуча. Мой старый товарищ и друг, которому ты имеешь счастье оказать услугу, не просто сотрудник лучшего на Москве агентства, он, вдобавок ко всему, в недалеком прошлом старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, и он разрабатывал и прокручивал такие оперативные разработки, какие вам, молодняку, даже не приснятся. И поэтому ты должен будешь сделать все, чтобы помочь его человеку внедриться в ближайшее окружение госпожи Глушко. Теперь врубаешься, надеюсь?

— Так точно!

— Вот и хорошо. Тем более, что этим самым он и нам поможет. Насколько мне известно, у тебя есть какой-то выход на людей Глушко?

— Ну-у, не без этого, конечно, — покосившись на Турецкого, скромно произнес Трутнев.

— В таком случае, тебе и карты в руки. Запрягай!

Однако Трутнев не поспешал «запрягать». И в чем-то он был полностью прав.

— Товарищ генерал, но ведь это… это внедрение. И я несу ответственность за этого человека. На подобный шаг не каждый профессионал согласится, а тут…

Турецкий с тоской в глазах посмотрел на майора.

— Сынок… Ты когда-нибудь слышал про спецназ Главного разведуправления Генштаба Минобороны России? Так вот, майор запаса Голованов проворачивал такие операции, что тебе подобное никогда и не приснится.

Глава 10

Возможная слежка, о которой предупреждал жену Турецкий, не заставила себя ждать, и едва Ирина Генриховна покинула парковочное место напротив «Глории», как тут же следом за ней тронулся невзрачный, темно-синего окраса «Опель».

Еще не до конца сообразив, что именно заставило ее насторожиться, она переключила скорость и, уже влившись в монотонно гудящий поток, скосила глаза на зеркальце.

«Опель» двигался следом за ней, отделенный тремя иномарками.

Впрочем, и этот факт сам По себе еще ни о чем не говорил, однако встревоженная память уже прокручивала в обратном направлении «киноленту» прошедшего дня, пытаясь нащупать точку отсчета этой ее тревоги, как вдруг прозвучало обрывистое: «Стоп!»

Еще днем, когда она парковалась у «Глории», она словно споткнулась глазами об этот же «опель», с мордатым парнем на правом пассажирском сиденье. Он угощал водителя пирожками из огромного пакета, а в другой руке держал пластиковый «пузырь» — то ли с пивом, то ли с минеральной водой.

Картинка, привычная для оперов из службы внешнего наблюдения, и совершенно нетипичная для измотанных вечными пробками законопослушных москвичей.

В сознании заскреблись тревожные коготки, и все-таки в худшее не хотелось верить.

Переключив скорость и едва не подрезав светло-серый «мерседес», она мотнулась было в образовавшийся промежуток соседнего ряда, надеясь в душе, что «опель» как двигался в левом ряду, так и прошлепает дальше, однако ее надеждам не суждено было сбыться.

Почти незаметный в общем потоке машин, «опель» перестроился в правый ряд и, словно привязанный на фиксированный поводок, следовал за ней. И это уже не могло быть случайностью.

— Господи, этого еще не хватало!

Уже не в силах оторваться глазами от зеркальца и понимая, что все это к добру не приведет, — чем ближе к Садовому кольцу, тем все насыщенней становился поток машин и можно было совершенно запросто въехать в задний бампер впереди идущей тачки, Ирина Генриховна вдруг поняла, что ее нервы выходят из-под контроля, и если она не возьмет себя в руки…

Впрочем, об этом она не думала. Видимо, сработал защитный рефлекс, и мозги уже сами по себе просчитывали наихудшие варианты того, что могло с ней случиться по дороге к дому. А то что люди, пустившие по ее следу этот «опель», шутить не любят и времени попросту не теряют, в этом она уже могла убедиться не единожды.

Нападение с попыткой убийства на Игоря Фокина, взлом его квартиры, когда Марина была в театре, «посещение» редакции, граничащее с откровенной наглостью, и, в конце концов, убийство журналиста — в том, что Фокин умер не своей смертью, в «Глории» уже никто не сомневался, и теперь… Это уже была «тенденция».

Зачистка «поля» шла по высшему разряду, без оглядок на возможные последствия, и теперь, судя по всему, заказчикам этого дела требовалось обрубить последние концы, которые могли бы пролить свет на истинное положение вещей. И «концом» этим было агентство «Глория», точнее говоря, она — Ирина Генриховна Турецкая, засветившаяся в редакции «Шока».

Ее охватило паническое состояние, и она сглотнула подступивший к горлу комок.

Потемнело в глазах, и она судорожно вцепилась в руль, чувствуя, как дрожат руки, и понимая, что она со-вер-шен-но ни-че-го не может с собой поделать.

В какую-то секунду подумала о том, не «вписаться» ли в задок тянувшегося впереди нее «форда» — по логике вещей подобное ДТП, видимо, не просчитывалось водителем «опеля», и это помогло бы ей избавиться от преследователей, но она тут же отбросила эту мысль, как кощунственную.

«Впрочем, кощунственную ли? — подумала она, сморщившись в гримасе.

Теперь уже мозги работали в лихорадочно-рваном режиме, и она даже не заметила, как вписалась в ревуще-загазованный поток Садового кольца.

На какое-то время потеряла из вида тянувшийся за ней темно-синий «опель» и уж было вздохнула свободно, как вдруг его надвигающийся передок снова появился в зеркальце, и Ирина Генриховна почувствовала, как ее пробирает пот.

— Сволочь! Какая сволочь!

Понимая, что у нее в запасе небольшое ДТП, за которое, конечно, придется расплачиваться из личного кармана, она сжала губы и почти силой заставила себя успокоиться. Или хотя бы попытаться взять себя в руки.

Всмотрелась в зеркальце.

«Опель» все так же тащился за ней с дистанцией в две машины, прикрываясь ими, как щитком. Однако в какой-то момент его попытался обойти забрызганный грязью «жигуленок», и он, чтобы избежать столкновения, взял резко вправо. Образовалось «окно», и этого времени хватило, чтобы она смогла рассмотреть своего преследователя.

Молодое широкоскулое лицо славянской национальности. Вроде бы, ничего особенного, на чем можно было бы зацепиться глазами. Но главное, на что она не могла не обратить внимания, водитель был один, без своего напарника, с которым он пожирал пирожки, припарковавшись неподалеку от цокольного этажа дома, в котором находился офис «Глории». И уже тот факт, что водила остался один, без напарника, немного успокоил ее.

Теперь уже она могла рассуждать более спокойно и даже проанализировать создавшуюся ситуацию.

Первое, что пришло на ум, вернуться в «Глорию», но это ровным счетом ничего не давало. Ее Александр Борисович вместе с Головановым еще днем уехали на Петровку, Плетнев с Агеевым тоже были в «разгоне», а она оставалась в офисе за дежурную. К тому же этот финт показал бы, что она засекла слежку, а именно этого не надо было делать. Это был хоть и опасный, но все-таки шанс поиграть с Чистильщиком в кошки-мышки. Ирина Генриховна уже не сомневалась, что водила в «опеле» — человек Чистильщика.

«Но в таком случае?..» — пыталась рассуждать она сама с собой.

В голову ничего толкового не приходило, и она, понимая, что без помощи «своего Турецкого» не сможет расшнуровать ситуацию, достала из сумочки мобильник.

— Тут такое дело… — откашлявшись, произнесла Ирина Генриховна, услышав голос мужа.

— Что, случилось чего? — моментально отреагировал Турецкий.

— Ну-у, в общем-то, пока что ничего страшного, — Ирина Генриховна старалась оставаться предельно спокойной, однако ее голос, видимо, выдавал ее состояние.

— Ира, не тяни!

— Да я и не тяну! — в конце концов, сорвалась она. — Просто я еще и сама не уверена в том, что говорю. Короче, за мной от самой «Глории» увязался темно-синий «опель» и тащится теперь за мной по Садовому кольцу.

Она замолчала, представляя в эту секунду лицо мужа, который не понаслышке знал, ЧЕМ заканчиваются подобные слежки, молчал и Турецкий. Наконец произнес на выдохе:

— А ты… ты не ошиблась, случаем?

— Если бы… — усмехнулась Ирина Генриховна. — Я их еще у офиса засекла.

Молчание, и наконец уже с нескрываемой тревогой в голосе:

— Сколько их… в «опеле»?

— Сейчас один, скуластый такой молодой парень, но днем он был с напарником.

Турецкий, видимо, еще в чем-то сомневался, возможно, не хотел верить в худшее.

— Думаешь, что это люди Чистильщика?

— Да! — сорвалась в крик Ирина Генриховна. — Больше некому!

— Ты того, успокойся…

— Да я и без того спокойна.

— Тогда слушай сюда. То, что этот мордатый сейчас один — это хорошо, значит они просто отследить тебя хотят, и сейчас их нельзя вспугивать, можно дров наломать. Но и подставляться нельзя. Так что будь умницей и постарайся не нервничать. Подъезжай сейчас к дому Плетнева, паркуйся так, как будто ты там живешь и поднимайся в подъезд. Плетнев будет знать, что делать. Я подъеду позже.

Ирина Генриховна утвердительно кивнула, будто в этот момент ее мог видеть Турецкий, однако не удержалась и как-то очень тихо произнесла:

— А ты… ты не мог бы меня встретить?

— Господи, родная ты моя! Не бойся.

Даже не дослушав Турецкого, но уже сообразив, ЧТО может грозить его жене, Плетнев тут же выдал свое предположение:

— А может, проще будет перехватить этого орла? Пока ты будешь добираться до моего дома, возьму его за жабры и…

— Проще — не всегда хорошо, — осадил его Турецкий.

— Но ведь расколется гаденыш, — настаивал Плетнев. — До самой задницы заставлю расколоться. И тогда мы этого сучьего Чистильщика вместе с заказчиком…

— А если не расколется? И если этот жучок упрется в то, что он знать ничего не знает, а эта «психопатка» просто спутала его с кем-то? Тем более, мол, что днем он мотал на своем «опеле» по Москве, а не отсвечивал у Сандуновских бань, как утверждает эта бабенка. И что тогда?

— Но ведь мы-то с тобой знаем, ГДЕ он был днем и за кем увязался вечером! — не отступал Плетнев. — И после коротенькой обработки…

— А вот про это забудь! — уже более резким окриком осадил Антона Турецкий! — Не хватало еще, чтобы мы наших клиентов раскаленными утюгами пытали.

— Зачем же утюг? — пробурчал в трубку явно обиженный Антон. — Я и без утюга любую информацию из этих гадов выбью.

— Даже не сомневаюсь в этом, — успокоил его Александр Борисович. — Но только в другой раз. А пока что, будь добр, сделай то, что я тебя прошу.

Окна квартиры выходили во двор, и можно было без всякого риска отследить действия «хвоста» не выходя из дома, однако, наученный горьким опытом, когда далеко не все складывалось так, как можно было предполагать, Плетнев предупредил Ирину Генриховну, что будет ждать ее на скамейке у детской площадки, и за десять минут до того момента, когда она должна была въехать во двор, спустился вниз. Поздоровался с консьержкой и, предупредив ее, что к нему вскоре должна подняться «эффектная, красивая» женщина, вышел во двор.

Закатное солнце уже отсвечивало в окнах соседнего дома, на детской площадке, под строгим наблюдением своих бабушек и молодых мам, играла малышня, и такая истома разливалась вокруг, что даже представить трудно было, что какой-то гаденыш в «опеле» может покуситься в такой вечер на жизнь боготворимой тобой женщины. А Ирину он действительно боготворил, хотя и вынужден был скрывать это не только от Турецкого, но и от того же Голованова с Агеевым.

Присел на угол свободной скамейки и представил, как бы он выглядел со стороны.

Ничего подозрительного. Молодой дед или же папаша-переросток, которому жена поручила посмотреть за ребенком.

К его ногам подкатился мяч, за которым поспешал пятилетний пацан, и Антон подтолкнул его в сторону мальчишки. Видимо, вконец озверевший от своей бабушки, которая только и делала, что покрикивала на него, мальчишка мгновенно переключил свое внимание на огромного, как индийский слон, незнакомца, приглашая его поиграть в мяч, но в этот момент из-за дома вырулила ухоженная «ласточка» Ирины Генриховны, и Плетнев вынужден был только руками развести, потрепав мальчишку по вихрастой голове. Мол, не обессудь, друг, в другой раз обязательно поиграем.

Вписав машину в свободное пространство под окнами дома, Ирина Генриховна окинула взглядом освещенный закатным солнцем двор, и не очень-то поспешая, ступила ногой на землю.

Оглянулась, не появился ли в торце дома примелькавшийся темно-синий «опель», но его почему-то не было, и она, все так же не торопясь, достала с заднего сиденья свою куртку, которую в случае непогоды возила с собой, проверила «бардачок» и только после этого с силой хлопнула дверцей.

Уже с некоторой растерянностью покосилась на торец дома, не понимая, что именно заставило хозяина «опеля» задержаться, и в этот момент появился он сам, без машины. Мордатый, крепко сложенный и, видимо, весьма уверенный в себе и в своих способностях.

Остановился, прикуривая, и было видно, как он из-под руки высматривает пространство двора, забитого разномастными иномарками и отечественными «Жигулями».

В какой-то момент, видимо, заметил уже идущий к подъезду «объект», проводив Турецкую долгим взглядом, но даже шага не сделал, чтобы нагнать ее в том же подъезде или в дверях.

Судя по всему, Чистильщик и его команда еще не решили до конца, как поступить с «Глорией», и это позволяло Турецкому сделать опережающий ход.

Глава 11

Модельное агентство «Прима» арендовало второй этаж вытянутого по фасаду двухэтажного строения, первый этаж которого занимал развлекательный центр с ночным клубом и бильярдным залом на четыре стола. Представленный «госпоже Глушко», которая, судя по всему, не доверяла кому бы то ни было подбор кадров, Голованов вдруг подумал, о том, в какую копеечку может влететь аренда подобных площадей, и невольно прицокнул языком. Если развлекательный центр, не страдавший недостатком посетителей, еще мог позволить себе подобную роскошь, то заведение госпожи Глушко…

И этот факт также заставлял задуматься о том источнике денежных поступлений, которым располагала Валентина Ивановна. Впрочем, сейчас не об этом надо было думать.

Рекомендованный как «надежный профи, на которого можно положиться в самую трудную минуту», Голованов с интересом рассматривал художественно сделанные фотографии известнейших модельеров, которые украшали стены роскошного кабинета хозяйки модельного агентства, и ждал, когда она закончит чисто бабский треп по телефону. Впрочем, это могло быть ее тактическим ходом, когда она, как бы занятая разговором, присматривалась к очередной кандидатуре на реально оплачиваемую должность, делая при этом свои собственные выкладки. Однако, как бы там ни было, но надо было не ударить лицом в грязь и не переиграв при этом.

В своем рабочем полукресле сидела холеная и в то же время хваткая, со вкусом одетая блондинка неопределенного возраста и, словно кошка за мышкой, следила за каждым движением, за каждым шагом Голованова. И этот взгляд, почти впившийся в его спину, он чувствовал всей своей шкурой.

Наконец она закончила говорить по телефону, отложила мобильник на край стола и как-то пристально посмотрела на Голованова, кивнула ему на свободный стул.

— Садитесь. Как говорят на Руси, в ногах правды нет.

Судя по всему, она уже вынесла для себя лично какое-то определение, и теперь настала очередь чисто формальной части беседы.

— Вы когда-нибудь работали до этого в модельных агентствах?

Голованов отрицательно качнул головой.

— Признаться, не приходилось.

— А в заведениях, где много красивых девушек и молодых красавцев?

— Вы имеете в виду ночные клубы?

— Ну-у, допустим.

Голованов пожал плечами.

— Да как вам сказать?.. Какое-то время мне пришлось жить в Париже, естественно, надо было как-то зарабатывать на жизнь, и вот там-то…

— Даже так?! — искренне удивилась хозяйка «Примы». — В самом Париже?

— Ну, я бы не сказал, что тот клуб находился на Монмартре, но то, что это был самый настоящий Париж, а не алжирский пригород, за это могу ручаться.

— Надо же! — хмыкнула хозяйка «Примы», для которой ночной Париж с его увеселительными заведениями, видимо, так и остался недосягаемой сказкой. И это тоже не мог не отметить Голованов. В ней еще не выветрился комплекс провинциалки, сумевшей завоевать Москву. Впрочем, мелькнула мысль, он мог и ошибаться.

— И что же вас заставило покинуть Париж?. — продолжала расспрашивать Глушко.

— Чисто семейные обстоятельства, — не вдаваясь в подробности, ответил Голованов. — Уже пять лет прошло, как я вернулся в Москву, и вспоминать об этом…

— Не скажите, — позволила не согласиться с ним хозяйка кабинета. — Мне кажется, Париж — это такой город, о котором невозможно не вспоминать.

Голованов на это только пожал плечами. Мол, каждому свое. Но лично ему этот Париж, с его зачумленными парижанами и вконец обнаглевшими арабами, порядком осточертел.

Теперь уже она смотрела на него с неподдельным интересом.

— Впрочем, может, вы в чем-то и правы. Ну, да ладно об этом.

Она взяла со стола прикрытый красочным журналом исписанный лист бумаги, в котором Голованов признал свою «анкетку», которую он набросал по просьбе своего протеже, пробежалась по ней глазами. Отодвинула лист в сторону, и в ее глазах застыл прежний пристальный интерес.

— Вот тут вы пишете, что долгое время служили в армии, однако вынуждены были уйти в отставку.

— Так точно.

— А можно было бы узнать, что за войска…

— Спецназ ГРУ при Генеральном штабе Министерства обороны России.

— Но ведь ГРУ — это…

— Не путайте с КГБ СССР, — поспешил опередить ее Голованов. — Мое ГРУ — это Главное разведуправление министерства обороны, а то, о чем вы подумали, это уже КГБ. Точнее говоря, история.

— И вы?..

— Майор запаса.

С нескрываемым недоумением она смотрела на Голованова.

— И вы, что же, с таким прошлым?..

— Хотите сказать, не мог ли найти работу получше, чем охранник ночного клуба в Париже?

— Ну-у, можно сказать и так.

Голованов вздохнул, какое-то время молчал, наконец произнес негромко:

— Что касается Парижа, так это всего лишь довольно короткий эпизод в моей жизни. Ну, а что касается всего остального…

Он задумался, хрустнул пальцами правой руки.

— Не знаю, как думаете вы, но лично я считаю, что каждый должен делать то, что он умеет делать. — Он с силой произнес «умеет». — А бросаться из крайности в крайность — это удел молодых да глупых.

— И вы, значит, считаете, что ваше призвание — это?..

Глушко замолчала, подыскивая наиболее правильное слово, и вновь он вынужден был опередить ее:

— Да, это действительно так. Причем, я не только хорошо стреляю с двух рук и в совершенстве владею приемами рукопашного боя, но к тому же я обучен анализировать и принимать единственно правильные решения в экстремальных условиях, когда отсчет времени идет даже не на минуты, а на секунды. А это, согласитесь, тоже неплохой багаж, да и дано это далеко не каждому.

Хозяйка кабинета молчала, внимательно изучая лицо Голованова. Казалось, она размышляет, стоит ли с подобным типом связываться вообще, как вдруг она поднялась со своего полукресла, открыла дверь и, приказав секретарше сварить две чашечки кофе, села в кресло, что стояло у журнального столика. Кивнула Голованову, чтобы он пересел в кресло напротив. И пока он неторопливо усаживался в нем, видимо, приняла окончательное решение.

— Насколько я понимаю, вы идеальный кандидат на должность начальника службы собственной безопасности. Однако, как сами догадываетесь, сразу поставить вас на эту должность я не могу, и поэтому на первых порах предлагаю вам зарплату охранника. Кстати, деньги довольно приличные.

— Это понятно, — «вынужден» был согласиться Голованов, — и вполне приемлемо. Но что за работу я буду выполнять при этом? Стоять у двери?

— Зачем же у двери? — усмехнулась хозяйка «Примы». — У двери у меня есть и без вас кому постоять. А вы… Пока не обживетесь и не вникнете в специфику агентства, будете кочующим телохранителем.

— А это что еще такое?

— Сопровождение девушек на показы и… Впрочем, будут и другие поручения.

Уже поздним вечером, вернувшись домой, Голованов позвонил Турецкому. В деталях рассказал о первом впечатлении относительно Глушко и тут же добавил:

— Впрочем, точно могу сказать одно. Баба хоть и стерва, но умна и довольно-таки привлекательна. И если бы кто сказал мне, что она была содержательницей борделя…

— Заметь, пятизвездочного борделя, — усмехнулся Александр Борисович. — К ней нас бы с тобой просто не пустили.

— Так вот, в это я никогда бы не поверил.

— А ты и не верь, — пробурчал Турецкий, — ты мне ее нынешнюю закрутку размотай. И чем быстрее ты это сделаешь…

Он не стал говорить о том хвосте, что увязался за Ириной, и, пробурчав: «До связи», — положил трубку.

С того момента, когда Марина Фокина узнала о смерти Игоря, в ее душе словно что-то надломилось, и она стала похожа на биоробота, запрограммированного на короткое «да», «нет», да еще на те роли в спектаклях, которые шли на сцене театра. Видя ее состояние и сочувствуя ей, главный режиссер предложил ей взять отпуск, чтобы она могла хоть немного прийти в себя, но Марина отвергла это предложение.

— Нет!

— Но почему?

— Я не могу оставаться дома. Мне… мне как-то легче в театре, среди людей.

И она, осунувшаяся и почерневшая лицом, чем-то похожая на ту самую смерть, которую изображают с косой, продолжала ходить на репетиции спектакли, повергая тем самым в шок своих товарок по сцене. А вечерами, когда заканчивался спектакль, шла домой, отвергая провожатых.

Поднявшись на этаж, открывала дверь опустевшей квартиры, которая за эти дни словно пропиталась духом смерти, включала в прихожей свет и, сбросив у порога туфли, шла на кухню.

Доставала из пакета очередную чекушку водки, которую регулярно покупала по дороге домой, наполняла бочкообразную рюмку.

Закусив кусочком колбасы или сыра, выпивала водку и включала телевизор, тупо уставившись в экран.

Биохимическая экспертиза относительно смерти Игоря, на которой настаивали и она, и Александр Борисович Турецкий, отчего-то затягивалась, и для нее словно остановилось время.

Ей звонили из Саратова, но она стоически отвергала помощь, не желая видеть кого-либо из родственников в своем доме. Знала, что будут плач, длинные слезливые разговоры, охи и вздохи, а именно этого она и боялась пуще всего. Боялась, что не выдержит, заголосит по-деревенски, и тогда уже ее невозможно будет остановить.

В этот вечер все повторилось точь-в-точь, как и в предыдущие. После того как опустился занавес, их несколько раз вызывали на «бис», и когда наконец-то затихли аплодисменты, Марина смыла грим и поехала домой. Зашла в магазин, где, видимо, уже успела примелькаться — по крайней мере, продавщица гастрономического отдела одарила ее понимающей улыбкой, и затоварившись докторской колбасой, батоном белого хлеба и чекушкой водки, направилась к дому, который она уже ненавидела всей душой. Прошла безлюдную в этот час темную арку и уже вышла было во двор, высвеченный светом окон, как вдруг словно споткнулась обо что-то.

Застыв на какое-то мгновение, резко крутанулась назад, однако позади нее никого не было, и она, негромко обругав себя, заспешила к подъезду.

Шла и ругала себя матерным шепотком, в то же время всей своей шкурой ощущая непонятную пока что опасность.

Жаркой волной ударило в голову, и она слизнула языком пересохшие губы.

— Господи, вот дура-то, вот дура! — ругала она себя, пытаясь остудить непонятно с чего навалившийся страх, однако это не помогало, и она заставила себя отдышаться только когда нырнула в спасительный подъезд, неподалеку от которого бренчали на гитарах трое ребят.

Перепроверив, не прячется ли кто-нибудь в темноте подъезда, заскочила в опустившуюся кабинку лифта, осторожно осматриваясь, вышла на своем этаже и только когда захлопнула за собой входную дверь и включила свет в прихожей, почувствовала, как где-то под горлом, готовое выскочить из груди, молотит сердце.

Попыталась заставить себя успокоиться, уговаривая, что все эти страхи — конечный результат того ее состояния, в котором она находилась все эти дни, и в то же время понимала, что эта далеко не так. Но тогда, что же?

Прошла на кухню, включила свет и тут же нырнула в неосвещенную большую комнату. Почти крадучись, подошла к окну, затаившись за тяжелой портьерой.

Осторожно, чтобы не выдать себя, выглянула из-за портьеры во двор.

Никого. И только приглушенные аккорды гитары, доносившиеся из-под козырька навеса.

Однако, чувство страха не отпускало и она продолжала всматриваться в темноту утопающего в ночи двора.

В какой-то момент подумала даже, не поехала ли у нее крыша от ирреальности происходящего, как вдруг что-то заставило ее всмотреться в дальний конец двора, закрытый шеренгой припаркованных машин, и она увидела едва различимый в темноте силуэт, появившийся из-за дерева…

В какой-то момент он замер на месте, долго, очень долго всматривался в освещенные окна дома и наконец направился в сторону полутемной арки.

Теперь она уже не сомневалась в реальности своих страхов, и оттого, видимо, что пришло ясное осознание происходящего, ее вдруг словно прорвало, и она зарыдала, бросившись ничком на диван.

Сколько она проплакала, Марина и сама не смогла бы сказать. С дивана поднялась совершенно разбитая, опустошенная и, отирая ладошкой слезы, прошла на кухню. Уже не понимая, что делает, свинтила крышку с чекушки…

Когда немного отпустило и, кажется, посветлело в голове, она потянулась рукой за мобильником, покосилась на оставшуюся в бутылке водку и вытащила из «памяти» телефон Турецкого.

Длинные, очень длинные гудки — и наконец…

— Александр Борисович!

— Да. Слушаю вас, Марина. — В голосе Турецкого появились тревожные нотки: — Марина! Говорите же! Что-нибудь случилось?

— Кажется, за мной опять следят.

— Вы… в этом уверены?

— Да.

И она, торопясь и глотая окончания слов, словно боялась, что Турецкий примет ее страхи за навязчивый бред сумасшедшего, рассказала о человеке, который отслеживал ее во дворе дома, прячась под деревом за парковочной стоянкой.

Замолчала было, но ее тут же прорвало истеричным криком:

— Я не понимаю… я не знаю, что им от меня надо! Кажется, добились своего, Игорь мертв, а они…

И она вновь разрыдалась, не в силах сдерживать слезы.

Турецкий догадывался, что им нужно от вдовы Фокина — собранные им материалы для статьи, которая была заявлена в секретариат «Шока», но это был не телефонный разговор — не исключалось, что Чистильщик уже поставил городской телефон Фокиных на прослушку, и он негромко произнес:

— Прошу вас, Марина… Возьмите себя в руки и примите тепленький душ. Надеюсь, горячую воду у вас еще не отключили?

Он старался шутить в силу возможностей.

— Вроде бы нет. По крайней мере, с утра была.

— Вот и ладненько. А я вам сейчас пришлю человека, который останется с вами до утра и будет встречать вас и провожать, как самый верный паж. Надеюсь, не будете против?

Она хотела было спросить, что за человек такой и можно ли на него положиться, но вместе этого только и смогла пролепетать:

— Я, конечно, не против, но…

— Вот и ладненько, — как на чем-то давным давно решенном, поставил точку Турецкий. — Перед тем, как подняться к вам, он позвонит от подъезда и назовется моим именем. Хорошо? И, Боже упаси, открывать до его прихода кому-либо еще!

— Хорошо, спасибо, но…

— Что-нибудь еще?

— Да, но…

Марина невольно замялась, не зная, как Турецкий отнесется к ее просьбе.

— Говорите же, я слушаю.

— Простите, Александр Борисович, но…

— Что, какие-нибудь проблемы?

— В обще-то, да. С тех пор, как сообщили о смерти Игоря…

— Что, не можете заснуть? Головные боли? Привезти что-нибудь успокаивающее?

— Да, хотелось бы. Но валерьяна уже не помогает, а садиться на более сильные таблетки не хочу. Память напрочь отшибает.

— Что-нибудь из спиртного? — догадался Турецкий.

— Да. Если, конечно, это не затруднит.

…Агеев выкладывал на кухонный стол содержимое спортивной сумки, а Марина исподволь изучала его.

К тому моменту, когда он позвонил от подъезда, застыв перед ее окнами, она успела допить оставшуюся в бутылке водку, и теперь, уже немного успокоившись и окончательно смыв под теплым душем слезы, могла более критично оценивать происходящее. Она ждала двухметрового роста амбала, зациклившись на телекиношном штампе, а в квартиру вошел невысокий, в общем-то корявого роста мужик, который менее всего походил на умопомрачительных телохранителей, в тех, что влюбляются красавицы-жены богачей и их рано повзрослевшие дочери. Представившись Филиппом — тоже хрен редьки не слаще, хотя и Киркорова зовут так же, — он попросил разрешения снять ветровку, и только когда остался в довольно модной рубашке с открытым воротом, в котором просматривалась накачанная шея, и засучил рукава, она не могла не подивиться его мощи и какой-то внутренней силе.

Широкие плечи, судя по всему, мощный торс и не менее мощные руки, от которых невозможно было оторваться взглядом. К тому же от него веяло каким-то особым спокойствием, и она, даже не желая этого, помимо своей воли, не могла не сравнить его со своими утонченными, излишне утонченными, крикливыми и, может быть, излишне нервными коллегами по театру. И сравнение это было явно не в их пользу.

Освободив сумку от продуктов, с которыми, казалось, можно было неделю не заглядывать в магазин — огромная курица, сардельки и пакет яичной лапши, сыр, колбаса, ветчина и масло, а поверх всего две баночки маслин, лаваш, арахисовая халва и конфеты к чаю, он запустил руку в боковой отсек и наконец-то извлек на свет божий то, что более всего ждала Марина — бутылку коньяка и три бутылки минеральной воды. Подумал немного и, виновато улыбнувшись, достал оттуда же бутылку вполне приличной водки.

Откашлялся в кулак и столь же виновато развел руками. Мол, не обессудь, красавица, за простоту нравов, но водка по мне как-то лучше коньяка. А выпить, сама догадываешься, хотелось бы.

Марина не возражала. Только и того, что предложила в каком-то благодарственном порыве:

— Так, может, я приготовлю что-нибудь? А то ведь и вы, наверное, ничего еще не ели?

— Оно бы, конечно, неплохо, — согласился с хозяйкой дома Агеев. — Я от этих бутербродов уже совсем озверел. А самому готовить… То времени нет, то не хочется.

— А что же жена?

— В отсутствии… — и не стал объяснять трудности своей семейной жизни.

Марина удивленно-вопросительно уставилась на Агеева. Не врет ли? Впрочем, тут же осадила себя за излишнее любопытство. Ей-то что до того, главное, что теперь было спокойно.

— А я знаете ли, тоже готовить не люблю, — загружая холодильник продуктами, призналась она. — К тому же, иной раз просто некогда бывает. Репетиция и вечерний спектакль, запись на радио и на телевидении…

— Короче говоря, гонка по вертикали, — понимающе хмыкнул Агеев, наблюдая, как хозяйка дома разделывает курицу. И тут же предложил: — Так, может быть, я сам?..

— А вот это уже оскорбление хозяйки дома, — вроде бы как обиделась Марина, разогревая сковородку и обваливая уже распластанные куски в муке. — Лучше будет, если принесете фужеры под воду и рюмки из серванта.

Изголодавшийся Агеев сглотнул слюну. После непритязательного закуса у бывшего следователя Ткачева, когда они вдвоем выпили немереное количество паленой водки, и постного отходняка, при котором на его столе не было ничего, кроме квашенной капусты с черным хлебом да сладкого чая с лимоном и капелькой коньяка уже в «Глории», это был его первый вполне приличный ужин, он же — обед и завтрак.

Марина пьянела очень быстро, и Агеев, не очень-то любивший пьяных баб, которые начинали давить на психику, даже пожалел поначалу, что согласился разделить с ней ужин. Оставались бы на официальной ноге — и никаких проблем, а тут… Однако она при всем этом не опускалась ниже планки приличия, и он удивился ее способности держать себя в состоянии подпития и в то же время совершенно адекватно реагировать на своего гостя. Рассказала несколько анекдотов из театральной жизни, как бы ненароком прошлась по «звездам», промыв им косточки, как вдруг попросила налить еще по одной, наполнила шипящей минералкой фужеры и очень грустно произнесла:.

— Ну вот, вы уже не только обо мне, несчастной, но и о моих партнерах, а я о вас со-вер-шен-но ни-че-гo. Согласитесь, что это не совсем справедливо.

— Господа! — искренне изумился Агеев. — А обо мне-то что рассказывать? В прошлом — офицер. Пришлось попотеть в Афганистане. А когда пришлось уйти в отставку, нашел приют в агентстве «Глория». И вот с тех самых пор…

— Летчик? — почему-то определила Марина.

— Куда нам, с нашим-то рылом, да в калашный ряд, — хмыкнул Агеев. — Разведка. Точнее говоря, спецназ.

— Это как? — не поняла Марина.

— Да, в общем-то, все очень просто, — Агеев пожал плечами, — да только не женское это дело слушать про войну.

Марина вопросительно уставилась на него, который, казалось, ударом кулака мог бы завалить даже быка. Когда кто-нибудь из актеров, кому пришлось побывать с гастролями в горячих точках, начинал рассказывать об этом, то там было все — и стрельба, и бомбежка, и минные поля, на которых подрывались бронетранспортеры с сидевшими на них артистами, а тут…

Однако она не стала настаивать и только спросила негромко:

— И что, вам тоже приходилось убивать?

Искоса брошенный взгляд на хозяйку дома и вместо ответа — вопрос:

— Что, боитесь, что не смогу обезопасить вас?

— Господи, да о чем вы!

— Так вот, заверяю вас, — смогу.

Видимо, посчитав, что воспоминаниям о прошлом надо положить конец, Агеев улыбнулся широченной улыбкой и поднял свою рюмку.

— За вас, Марина! Чтобы самый длинный сериал показывали с вашим участием.

Шел четвертый час ночи, когда вконец осоловевший Агеев произнес просительно:

— Марина, вы позволите перетащить на кухню или, может, в прихожую ваше кресло?

— Да ради бога, но зачем? — удивилась Марина.

— Хотелось бы поспать немного, — признался Агеев. — А на стуле, как сами понимаете…

— Господи, действительно! — спохватилась она. — Я-то к ночным посиделкам привыкшая, а вы, небось, уже засыпаете.

Она скрылась за дверью, но уже через минуту вернулась обратно с раскладушкой в руках.

— Для друзей держим, — пояснила Марина. Иной раз чуть ли не до утра засиживаются, и чтобы переспать часок-другой, пока метро не откроется, приходится стелить на кухне.

По-хозяйски споро она втиснула в кухонное пространство раскладушку и пошла за подушкой с одеялом. Крикнула из комнаты:

— Но предупреждаю сразу, белье неглаженое.

— Я бы удивился, если б оно у кого-нибудь было проглажено, — буркнул Агеев. — Московская интеллигенция давно уже отказалась от подобной роскоши.

Он страшно хотел спать и готов был приложить голову хоть на камни.

Филипп не знал, сколько проспал, однако, когда открыл глаза, на кухне было еще темно, да и за окном едва-едва пробивался серенький рассвет.

Рядом с ним, положив свою руку на его ладонь, на самом краю раскладушки сидела Марина, едва прикрытая коротеньким легким халатиком.

Не в силах сообразить спросонья, что все это могло значить, он вскинулся на подушке и вдруг почувствовал теплоту женской ладони в своей руке.

— Что?.. Что-нибудь случилось?

Марина шевельнулась и сжала его пальцы.

— Нет. Не знаю. Впрочем, наверное случилось.

Все это она произнесла на выдохе, горячечным шепотом, обдавая своим дыханием его лицо.

В голову ударила жаркая волна, и Агеев окончательно продрал глаза. Он, кажется, начал понимать, что же такое случилось с Мариной, но не мог поверить в это. Да и к чему, спрашивается, ей, такой молодой и такой красивой актрисе, кому, стоя, рукоплещет зрительный зал, он, Филипп Агеев, у которого если что и было яркое по жизни, так все это осталось в далеком прошлом, а ныне — простой сотрудник агентства «Глория»?

— Марина… — таким же горячечным шепотом выдохнул Агеев и замолчал, пытаясь унять рвущееся из груди сердце.

— Да? — негромко прошептала она, и он вдруг почувствовал сначала жаркое прикосновение ее груди, а потом легкое прикосновение ее жарких, влажных губ.

Все еще боясь обнять ее и прижать к себе, Филипп чуть подвинулся, освобождая ей место, и Марина, поддавшись этому его движению, резким рывком сбросила с себя халатик.

И снова ее дыхание на его губах.

— Ну же, обними меня… Обними!

Опасаясь, что под ним развалится раскладушка, он потянул ее на себя, но она вдруг схватила его за руку и потянула за собой.

— Все! Пошли в комнату. Ну же… Пошли!

И продолжала тащить его за собой, пока он, босой и полуобнаженный, не поддался ее воле.

С силой толкнула его на разложенный диван, поверх которого белела простыня, и, обхватив его шею руками, почти впилась в его губы, прижимаясь извилистым, податливым телом.

— Ну же! Чего ты ждешь?

И застонала громко, покрывая его лицо, шею и грудь горячечными поцелуями.

Уже поздним утром, когда они поднялись с дивана и Марина отправилась на кухню варить кофе, а он принимал душ, она подала ему свежее банное полотенце, провела ладошкой по его бедру и негромко произнесла:

— Ты… ты простишь меня за Игоря?

— Господи, да о чем ты говоришь! Это ты… ты меня прости.

Она, казалось, не слышала его.

— Я… я очень благодарна тебе.

Агеев молчал, не зная, что сказать.

— И я… Ты еще придешь ко мне?

— А куда ж я денусь?

— Я не это имела в виду, не охрану, — сморщилась, словно от зубной боли, Марина. — Ты придешь ко мне, когда закончится весь этот кошмар?

Он прижал ее к себе.

— Если только ты сама меня не прогонишь.

Глава 12

Проконсультировавшись у специалистов, что такое современное модельное агентство, которые росли по всей России, словно грибы после благодатного дождя, и уже представляя, какую «подкладку» могло скрывать агентство «Прима», Голованов «въезжал» в беспокойное хозяйство госпожи Глушко.

Недавний евроремонт и капитальная перелицовка второго этажа некогда административного здания сделали свое дело, и теперь буквально каждый метр полезной площади дышал располагающим комфортом и в то же время деловой направленностью. Что и говорить, Валентина Ивановна обладала не только определенным вкусом, но, ко всему прочему, и деловой хваткой организатора производства и администратора. Как говорится, подобную бы хватку да в нужное русло, цены бы не было человеку. Знать бы только, кто спонсирует ее детище, да из каких-таких прибылей она платит налоги за аренду. Насколько можно было догадаться, рублей, евро и долларов на все это уходило немерено, а отдача от модельного бизнеса была пока мизерной. По крайней мере, именно так могло показаться со стороны.

Впечатляющий просмотровый зал, посреди которого возвышался подиум, бар со столь же впечатляющим набором изысканных вин, коньяка, шампанского, виски, джина и прочей гадости, при одном только виде которой можно было подавиться слюной, примерочная и раздевалки для моделей, комфортная «гостевая» и столь же богатые комнаты отдыха, где, судя по всему, особо привилегированные гости могли пообщаться с девушками, полностью оборудованное фотоателье, в котором царствовал некий Эдик, сорокалетний фотомастер, видимо, близкий друг хозяйки агентства, лицо и истерично-писклявый голос которого выдавали его порочные наклонности.

Замыкал второй этаж небольшой блок из трех комнат, две из которых были заставлены театральными декорациями, а в третьей хранилась киноаппаратура.

— Киношная, — как пояснила сопровождающая Голованова непонятного возраста девица-комендант, призванная следить за чистотой и порядком во вверенном ей хозяйстве.

— Оксана, — представила ее хозяйка «Примы» и добавила, усмехнувшись: — Прошу любить и жаловать, однако не советую домогаться. В недалеком прошлом чемпионка каких-то там игр по дзюдо, а ныне моя надежда и опора.

Зардевшаяся до корней коротко остриженных волос, Оксана кивнула, и Голованов невольно представил, как она кидает через бедро неудачника-воздыхателя или делает «огнетушитель» несчастному любителю «клубнички», свечой ставя его на голову, который по своей дурости позарился на ее формы.

Под гвардейца деланная, Оксана могла сделать вливание любому и каждому, не говоря уж о затюканных постоянным недоеданием моделях, и Валентина Ивановна Глушко, видимо, не зря платила ей деньги, провернув московскую регистрацию, а возможно, и постоянную прописку. Мягкий говор и еще какие-то неуловимые детали выдавали в ней уроженку юга Украины.

Ознакомительная экскурсия закончилась показом комнаты охранников. Три стола, с установленными на них мониторами, три вращающихся полу-кресла и явно скучающий молодой мужик в черной форме, сидевший перед монитором, на котором то и дело менялась «картинка» по внешнему периметру здания.

Что и говорить, служба в «Приме» была поставлена правильно, и единственное, чего пока не мог понять Голованов, почему хозяйка столь образцового агентства рассталась с прежним начальником службы собственной безопасности, который, как можно было догадываться, стоял у истоков ее создания?

И еще одно. Почему на это место хозяйка «Примы» не выдвигает кого-нибудь из проверенных охранников, а берет человека со стороны, правда, с надежной рекомендацией?

О Чистильщике он старался пока что не думать, придя к выводу, что это человек со стороны. Держать в штате киллера подобного ранга просто не имело смысла, хотя поначалу Турецкий решил, что именно он, Чистильщик, и является начальником службы безопасности модельного агентства «Примы». К тому же, на особые размышления не оставалось времени. Видимо, проверяя рекомендованного ей человека на вшивость, хозяйка «Примы» использовала его на самых разных поручениях, и это тоже устраивало Голованова. По крайней мере, на первых порах, пока он вживался в свою роль.

Она поручила ему сопровождать группу моделей на какое-то «мероприятие» в шикарном особняке на Рублевке, изюминкой которого должен был стать показ мод «пляжный сезон 2008», и он, кажется, не ударил лицом в грязь, довольно профессионально справившись со своей задачей. По крайней мере, никого из девчонок не изнасиловали, не затащили на ночь в постель, хотя поползновения к этому вроде бы были, и когда закончилось «арендованное» заказчиком показа время, они погрузились в десятиместный «мерседес» с тонированными стеклами, и водитель вырулил на Рублевское шоссе.

Из семи моделей, которые участвовали в показе, только трое были москвичками, остальные жили на съемной жилплощади, и всех их надо было развезти по адресам.

По правилам, установленным Валентиной Ивановной, моделям запрещалось прикладываться к спиртному во время показа, однако не возбранялось уже после подиума пригубить фужер-другой шампанского, и девочки не упустили этого момента.

В просторном салоне «мерседеса» не стихал заливистый смех, кто-то рассказывал то ли какой-то анекдот, то ли случай из собственной жизни, прикорнувший на пассажирском сиденье Голованов уже мечтал о горячем душе и кровати, как вдруг кто-то из девчонок произнес негромко:

— Девочки, мы тут смеемся, а ведь сорок дней как Стаськи с нами нету.

В полуосвещенном салоне мгновенно наступила тишина и слышно было, как проносятся встречные машины.

— Господи, как же мы могли забыть-то? — отозвался чей-то простуженный голосок.

— Да, такая девчонка была! По крайней мере, никогда никому никакой пакости не сделала.

— Оттого, видимо, и сгинула, будто в ночи растворилась. Ни слуху ни духу о ней.

— И что, действительно никаких следов?

— Какое там! — отмахнулся голос с хрипотцой. — Исчезла — и все тут.

— Так может, все-таки она к родным уехала?

— А откуда у нее родные-то? — с угрюмой ноткой в голосе заметила одна из девушек. — Она же ведь круглая сирота. И все, чего она добилась… — И стала рассказывать, как пыталась разыскать ее.

— Разговорчики! — оборвал, наконец, моделей молчавший до этого водитель. — Расскажу хозяйке, она вам быстренько язычки пообрежет.

— Да ладно тебе, Макарыч, — попыталась было усовестить водилу все та же модель с хриплым голосом. — Нам ведь тоже не все равно, что могло с ней случиться. Был человек — и нету. Как в прорубь провалился.

— Это ты с Валентиной Ивановной об этом поговори, — посоветовал ей Макарыч, — а пока что сиди, да посапывай в тряпочку.

Он покосился на Голованова, которого уже держал за своего будущего начальника, и негромко добавил:

— По крайней мере, чтобы в моем присутствии об этом больше не говорили.

— Ну и хмырь же ты, Макарыч! — заметил кто-то. — Помрешь вот, не дай бог, конечно, и на твоей могилке кто-нибудь попытается доброе слово сказать, а им тоже рот заткнут, как ты нам затыкаешь. Представляешь, каково тебе будет?

Салон «мерседеса» потонул в грохоте смеха, и только Макарыч молчал угрюмо, кося глазом на кемарившего Голованова.

Намотавшись за день и обозначив себя в роли чабана среди молоденьких «овечек», которые вроде бы и сами не прочь угодить в пасть богатенького рублевского волка, он полудремал-полубодрствовал, откинувшись спиной на мягкую спинку сиденья, и вслушивался в приглушенные голоса, доносившиеся из салона. Приструненные Макарычем, девчонки едва слышно переговаривались между собой, переходя порой на шепот, и надо было быть профессиональным акустиком, чтобы разобрать, о чем они толкуют между собой. Единственное, что порой улавливал Голованов, так это слово «Стаська». И это не могло не наводить на определенные размышления.

Домой Голованов приехал уже совершенно разбитый и решил, что утро вечера мудренее — надо было проанализировать прошедший день, проведенный им в многослойном хозяйстве «мадам Глушко», — завалился спать.

Утром проснулся совершенно нормальным человеком, по крайней мере, отдохнувшим, и, чтобы сбить с себя остатки вчерашней суеты, забрался под душ и минут пять массировал покрасневшую кожу, переключая воду то на горячую, то на обжигающе холодную струю.

Из ванной комнаты вышел окончательно посвежевшим человеком, способным работать и думать, но, главное, логически мыслить и принимать правильные решения.

Сварил кофе в медной турке, которую когда-то привез из Афганистана, и уже вдыхая на кухне головокружительный запах молотого кофе, пожалел, что не может позволить себе пару глотков коньяку. Еще неизвестно, как поведет себя привередливая хозяйка «Примы», если вдруг почувствует от него запах спиртного.

Впрочем, сваренный им кофе взбадривал мозги и без коньяка.

Итак, подиум на Рублевке. Точнее говоря, закамуфлированное театрализованное представление с участием еще не оперившихся полуобнаженных красоток, в котором, в общем-то, не было ничего криминального. И отправляя его сопровождающим, многоопытная хозяйка «Примы», видимо, уже знала, или, по крайней мере, догадывалась о чистоте заявленного показа. Грубо говоря, это была элементарная обкатка, а, возможно, и проверка на вшивость, после которой уже должно последовать нечто более серьезное. Знать бы только, что.

Отпив глоток исходящего дурманящим запахом кофе, Голованов с силой помассировал виски и откинулся на спинку «уголка». Закрыл глаза, прокручивая в памяти «пленку» в общем-то рядового, наверное, выезда, и еще раз убедившись, что никакой оплошности с его стороны допущено не было, сделал «стоп-кадр» на том моменте, когда они уже возвращались в Москву.

Не очень-то разговорчивый и хмурый, как старый сыч, Макарыч, полуосвещенный салон «мерседеса», воспоминания уже расслабившихся моделей. И вдруг… — «Девочки, мы тут смеемся, а ведь сорок дней как Стаськи с нами нету».

Уже почти закемаривший на переднем пассажирском сиденье, он даже не обратил бы на эти слова внимания, если бы не мгновенно наступившая тишина в салоне. И тут же: «Господи, как же мы могли забыть-то?»

Потом еще какие-то слова, заставившие его уже более внимательно прислушаться к обрывочным репликам девчонок, и наконец главное: «Оттого, видимо, и сгинула, будто в ночи растворилась. Ни слуха, ни духа о ней». — «И что, действительно никаких следов?» — «Какое там! Исчезла — и все тут».

Но, пожалуй, более всего его поразила реакция молчавшего до этого Макарыча, который, судя по всему, был чуть ли не доверенным лицом Глушко и знал или догадывался о чем-то таком, о чем не позволено было даже говорить вслух: «Разговорчики! Расскажу хозяйке, она вам быстренько язычки пообрежет».

Восстанавливая в памяти этот момент, Голованов вспомнил, как при этих словах на него покосился Макарыч, однако он продолжал «кемарить», откинувшись на спинку сиденья.

Судя по реакции Макарыча, это было не простое исчезновение юной модели, не разрыв контракта с «Примой», но он тогда еще не придал этому должного значения, и сделал охотничью стойку только утром, когда прочистились мозги от наносного слоя информации, и можно было «очистить зерна от плевел».

Итак, неизвестно куда сгинувшая модель, которую знавшие ее девчонки называли Стаськой.

Стаська. То есть, Станислава или что-нибудь в этом роде. Можно предположить, что по глаза наевшись модельным агентством пани Глушко, точнее говоря, ее теневой стороной, о которой пока ничего не известно, она оборвала все концы…

Воспроизведя в памяти все то, что он услышал в салоне «мерседеса», Голованов уже понимал, что эта его версия с бегством юной и, видимо, вполне приличной по своим человеческим качествам модели, всего лишь стремление выдать желаемое за действительное. В данном случае, это попытка избежать версии, которая вытекала из логики происшедшего.

За всем этим скрывалось что-то очень темное, о чем даже говорить нельзя было вслух, и Голованов еще раз прокрутил в памяти ночной разговор в салоне «мерседеса». Он уже понимал, что исчезновение неизвестной пока что Стаськи, хоть и призрачная пока что, но все-таки зацепка, которой нельзя пренебрегать.

— Стаська… сорок дней…

Он поднялся, достал из шкафчика початую бутылку коньяка, обреченно вздохнул, будто шел на явно раскрываемое преступление, и буквально нацедил в чашечку с кофе несколько капель ароматно, дурманящей жидкости.

Теперь уже, кажется, его мозг ожил окончательно, и он потянулся за лежавшим на столе мобильником.

Турецкий, казалось, ждал его звонка, по крайней мере, тут же спросил, как живется-можется охранникам в таком малиннике, как модельное агентство. И когда Голованов рассказал о поездке с выводком юных моделей на Рублевку, Турецкий какое-то время молчал, видимо, препарируя информацию, затем то ли спросил, то ли точку поставил на самому себе заданном вопросе:

— Значит, говоришь, все модели криминального возраста?

К криминальному возрасту, надо понимать, он относил еще не достигших совершеннолетия девчонок, за половую связь с которыми можно было поплатиться свободой.

— Ну-у, не совсем, конечно, криминального, — вынужден был подтвердить Голованов, — но считай, что очень близко.

— Это уже кое-что, — подытожил Турецкий. — По крайней мере, в МУРе тоже нацелены на это. Что еще?

— А еще… — И Голованов рассказал о разговоре в салоне «мерседеса», на который тут же сделал охотничью стойку Турецкий.

— Значит, говоришь, Стаська и сорок дней?

— Да, судя по всему, Станислава.

— А фамилия?

— Не знаю. Однако девчонки вспомнили, что она круглая сирота, детдомовка, и по ней даже спохватиться некому было, не то, чтобы искать.

— А как же в таком случае ее хватились?

— Точно, конечно, сказать не могу, но из того, что довелось услышать… Наверное, девчонки узнали от ее подруги. Короче, эта самая Стася квартиру снимала, и когда не появилась дома сначала один день, а потом другой, подруга ее забила в колокола.

— Что, надо было платить за очередной месяц, а у нее денег не было?

— Не знаю, возможно, что и так. Но факт тот, что подруга пришла в милицию с заявлением об исчезновении Стаи, а потом уже стала названивать в «Приму» и тем подругам Стаси, телефоны которых нашли в ее записной книжке.

— И?...

— Говорю же, та как в воду канула. И модели, кто более-менее знали ее, считают, что девчонка погибла.

— Или убили.

— Возможно, так.

Закончив разговаривать с Турецким и пообещав созвониться «ближе к ночи», Голованов включил мобильник и с тоской во взгляде покосился на коньячную бутылку. Тяжело вздохнул и чтобы не соблазняться более, поставил ее обратно в шкафчик.

Надо было собираться на работу.

Глава 13

Часы показывали одиннадцать — время, когда начальник МУРа завершал в своем кабинете утренний «разбор полетов», и Турецкий, успевший проанализировать то, что ему рассказал Голованов, набрал номер его телефона.

— Доброе утро, Владимир Михайлович. Турецкий беспокоит.

— Какое там к черту доброе? — пробурчал в трубку Яковлев. — То одно не клеится, то другое не вяжется. Вот и приходится крутиться, как блохе на сковороде, не зная, с какой стороны тебя начнут поджаривать.

Он замолчал было, тяжело вздохнув, однако тут же, опережая сочувствие Турецкого, произнес:

— Ну, чего там у тебя? Колись. Опять какие-нибудь проблемы или, может, вышел на убийцу?

— Считай, что и то и другое, — хмыкнул Турецкий, уже привыкший к брюзжанию генерала.

— Даже так? — с ноткой недоверия в голосе протянул Яковлев. — В таком случае, ближе к теме.

— Но сначала просьба.

— Давай.

— Сорок дней назад или около того в одно из отделений милиции поступило заявление об исчезновении модели по имени Станислава, или же очень близкого к этому звучанию. По крайней мере, кто знал эту девушку, называли ее Стасей, и имеют все основания считать, что ее уже давно нет в живых.

— Так. И что требуется от меня?

— На этот раз немногое. Уточнить, что за отделение милиции приняло это заявление и кто заявитель.

— Модель, насколько я догадываюсь, манекенщица? — уточнил Яковлев.

— Она самая.

— В таком случае жди. Сам-то я сейчас в министерство уезжаю и когда вернусь неизвестно, так что тебе моя секретарша позвонит. — Хмыкнул в трубку и добавил с грустью в голосе: — Если, конечно, это заявление зафиксировали, а не выбросили в мусорную корзину.

— Спасибо, Михалыч. Век буду благодарен.

— На том свете угольками рассчитаемся.

К великому изумлению Турецкого, заявление Анны Кладовой, поступившее в отделение милиции Юго-Западного округа, в корзину не выбросили, и уже через час Александр Борисович записывал данные заявительницы. Адрес, городской телефон и мобильник. Поблагодарил секретаршу за оказанную услугу, пообещав килограмм «Мишек», Как только будет на Петровке, и тут же перезвонил Кладовой.

— Аня? Вас беспокоит некий Турецкий Александр Борисович. Не буду вдаваться в подробности, рассказывая, кто я и что я, все мои документы вы увидите при встрече, скажу сейчас одно. Я занимаюсь расследованием факта исчезновения вашей подруги Стаси Кукушкиной и мне непременно нужно встретиться с вами.

— Что… вы ее нашли, Стаську?

— Пока что нет, но если вы нам поможете, найдем.

— Хорошо, — без особого размышления, согласилась Анна. — Мне, наверное, надо будет куда-то подъехать?

— Возможно, но это чуть позже, в любое, удобное для вас время. А пока что я сам хотел бы подъехать к вам. Вы живете все в той же квартире, что жили со Стасей?

— Да, конечно. Хоть и дороговато для одной, но приходится выкручиваться.

— В таком случае, я подъеду к вам? Хотелось бы посмотреть, чем и как жила Стася. Надеюсь, ее вещи все еще на месте?

— Господи, да кому же я их отдам?

Когда Турецкий входил в подъезд девятиэтажного дома в «спальном» районе Москвы, он думал, что беседовать придется с угловатой девицей, еще не оперившейся после окончания школы, однако дверь открыла эффектная, уверенная в себе молодая женщина, в которой невозможно было признать вчерашнюю липецкую школьницу, решившуюся покорить Москву. И по тому, насколько естественно она двигалась по квартире, как качнула бедрами, приглашая его в комнату, Турецкий догадался, что здесь тоже не обошлось без «кузницы моделей», то есть детской школы при крупном доме моделей или столь же крупном модельном агентстве, что закончила, судя по всему, и исчезнувшая Стася Кукушкина. В таких школах преподаватели строят свою работу не столько на том, чтобы научить ребенка качать на подиуме бедрами, сколько оставаться естественными, красиво и органично при этом двигаясь. Они строят свою работу не столько на организации показов модной одежды, сколько на постановках шоу. В программу обучения входят дефиле, хореография с занятиями у станка и на пуантах, актерское мастерство. И как итог…

Мужчины любят женщин, умеющих подать себя. И если даже у такой модели не сложится вдруг с модельным бизнесом, при желании она всегда найдет приличного мужа.

Пройдя в комнату, где из всей мебели было только два стареньких дивана, телевизор, выцветший платяной шкаф, журнальный столик да единственное, столь же потерто-древнее, как и шкаф, кресло подле него, Турецкий не мог не спросить: «Почем нынче подобные хоромы?»

— Двадцать, — вздохнула Аня.

— Тысяч, естественно?

— Да, конечно. Причем, нам со Стаськой еще повезло с хозяевами. Такие же квартиры уже по двадцать пять сдают и больше.

— Круто! — посочувствовал Александр Борисович. — Это сколько же надо получать, чтобы проплачивать подобное жилье?

Аня только плечами пожала на это и тут же предложила чаю.

— Не откажусь, — согласился Турецкий. — Тем более, что у меня скопилась куча вопросов, а вам, насколько я догадываюсь, есть что рассказать про Стасю. Кстати, вы наверное были подругами?

— Да как вам сказать?.. — задумалась Аня. — Не очень-то подругами — у Стаськи была очень высокая планка дружбы, но вдвоем в одной квартире уживались.

В ее голосе зазвучала откровенная грусть, и Турецкий не мог не спросить:

— Вы познакомились уже здесь, в Москве?

— Отчего же в Москве? — поджала губки Аня. — Мы обе липецкие, из одного детдома. Да и школу одну закончили, при липецком доме моделей.

Александр Борисович согласно кивнул. Это объясняло в какой-то мере ее настойчивость в поиске подруги. Связи детдомовских девчонок более прочные, нежели обычных школьниц, и Аню Кладову могли спросить за Стасю. Куда, мол, та могла подеваться, и почему не забила во все колокола, когда девушка вдруг исчезла, словно испарилась?

Видимо, заранее приготовившись к приходу следователя, Аня загодя заварила чай, принесла из кухни чашки с блюдцами и тарелочку с печеньем.

— Угощайтесь. Стаська тоже любила чай вечерами дуть. Мы иногда чуть ли не по чайнику с ней выпивали.

— Спасибо, — поблагодарил Турецкий. — В таком случае, за мной должок. В следующий раз обязательно с тортом приду. Кстати, вы какой торт любите?

— Всякий и разный, лишь бы не очень калорийный. — Она обреченно вздохнула и вдруг засмеялась каким-то, еще совершенно детским смехом. — Стаська как-то раз с очень больших денег тортище огромный купила, бисквитный, а нам нельзя-я-я. Так вот мы сидели с ней у этого торта, по крошечному кусочку отщипывали, лишь бы его вкусом насладиться, и мечтали о том, что как только уйдем из модельного бизнеса, первое, что сделаем, приедем в Липецк, закатимся с машиной самых вкусных тортов в детский дом и будем пировать там, пока все не насытятся. Смешно? — уже без улыбки на лице, спросила Аня.

— Не очень.

— Пожалуй, — согласилась с Турецким Аня. — Но именно в этом была Стаська. Стремилась к чему-то идеально светлому и красивому, не забывая при этом детский дом. И когда вдруг появлялись большие деньги…

Аня замолчала и, виновато улыбнувшись, отерла ладошкой скатившуюся по щеке слезинку. Судя по всему, она уже давно похоронила свою подругу.

— Кукушкина — это настоящая фамилия Стаси? — спросил Турецкий. — Я имею в виду, это фамилия ее родителей?

— Каких там родителей! — отмахнулась Аня. — Ее, как и меня тоже, подбросили к порогу нашего детдома. Прямо новорожденными. И это просто везуха какая-то, что мы обе сразу не загнулись. Вот и дали одной чисто детдомовскую фамилию — Кукушкина, а мне, словно в насмешку над жизнью, — Кладова, мол, клад нашли.

Прихлебнув из чашечки глоток чая, Аня вздохнула и на ее лице застыла виноватая улыбка.

— Хотя, если честно говорить, это ее Кладовой должны были записать, а меня Кукушкиной. Она столько денег на детдом перевела, да и вещами тоже помогала…

— И часто она приносила большие деньги? — заинтересовался Турецкий.

Аня утвердительно кивнула.

— В общем-то, да. Хотя в то же время… Что такое большие деньги? Это для нас они были большими, а для тех моделей, которые украшают обложки журналов, это так… на карманные расходы.

— Да, конечно, — согласился с ней Турецкий, думая о том, что по данным налоговиков, зарплата моделей самых престижных московских агентов, с которой они платят налоги, колеблется от шестисот рублей до пяти тысяч в месяц. То есть, крохи по нынешним меркам. И в то же время эти же агентства размещаются в отдельных зданиях в самом центре города, где цены на недвижимость просто аховые. От двух тысяч долларов при аренде, и до десяти тысяч при покупке. Стася работала на модельное агентство госпожи Глушко, в общем-то, довольно средненькое по шкале столичных агентств, к тому же сама Валентина Ивановна не отличалась особой щедростью, и чтобы при подобном раскладе у восемнадцатилетней провинциалки не переводились вполне приличные деньги…

Это была информация для размышления.

— Аня, вы позволите мне называть вас на «ты»? — попросил Александр Борисович. — Только не подумайте, что это фамильярность, просто так удобней будет. И мне, и вам, насколько я догадываюсь.

— Да, конечно. Я уж и сама хотела вам об этом сказать.

— В таком случае, вопрос. Ты тоже работаешь на «Приму»?

— Нет, боже упаси! — передернула плечиками Аня.

— Что так? — удивился Александр Борисович. — Сама ведь сказала, что в «Приме» деньги и прочее.

— Зато хозяйка стерва! И даже Стаська, на что уж терпеливой была, порывалась от нее уйти, да только та уговаривала ее всякий раз, обещая золотые горы.

Она замолчала и негромко добавила:

— К тому же я уже закрепилась в доме моделей у Зайцева и искать от добра добро…

Хозяйка стерва, и в то же время Кукушкина продолжала работать на ее агентство…

Почему? Деньги? Или еще что-то?

«Судя по всему, — размышлял Турецкий, — у Стаси появился богатый поклонник, возможно, даже любовник, который и спонсировал ее деньгами. Возможно такое? Вполне. Тем более, что многие модельные агентства специализируются именно на сводничестве, точнее говоря, на продаже своих моделей богатенькой клиентуре, за счет чего и существуют, проплачивая сумасшедшие деньги за аренду помещений под свои офисы. Более всего в таких агентствах котируются молоденькие провинциалки, и Кукушкина, как никто другой, подходила для этой цели. Мало того, что провинциалка, так вдобавок ко всему и круглая сирота, выросшая в липецком детдоме.

Откусив кусочек печенья и запив его глотком чая, Александр Борисович поставил чашечку на стол и более чем внимательно посмотрел на Аню.

— Вы хотите что-то спросить? — с детской непосредственностью произнесла она.

— Да.

— Так в чем дело, спрашивайте.

— У вас были доверительные отношения со Стасей?

— Конечно! Иначе мы не смогли бы жить вместе.

— Да, конечно. Но, в таком случае, вы должны были бы знать… у нее был любовник? Я имею в виду не парня, с которым она бы встречалась, а именно любовника. Возможно, весьма богатого человека.

Аня, как на полоумного, смотрела на Турецкого.

— Господи, да о чем вы говорите? — возмутилась она. — Какой любовник?! Стаська была белой вороной среди нас, совершенно чистой девчонкой… Она даже по-настоящему ни в кого никогда не влюблялась, и когда уже по-настоящему вошла в модельный бизнес, где через постель приходит половина успеха, ее кое-кто просто за дуру считал.

— В таком случае, откуда у нее такие деньги? Насколько мне известно, на подиуме много не заработаешь, а любовника, который бы ее содержал, у нее не было.

Аня полоснула по лицу Турецкого испытующевопросительным взглядом.

— Вы думаете, что гибель Стаськи…

— Пока что ее исчезновение.

— Да, конечно, исчезновение, но…

— Аня! — повысил голос Александр Борисович.

Она сморгнула, и Турецкий вдруг увидел, что перед ним сидит еще совершенный ребенок, семнадцатилетняя девчонка, которая чего-то боится, чего-то недоговаривает.

— Тебе что, угрожали? Заставили молчать? — догадался Александр Борисович.

Она угрюмо кивнула.

— Но кто? Когда?

И снова стремительный взгляд скользнул по лицу Турецкого, на этот раз какой-то беспомощный, просящий защиты.

— Ну же, Аня!

— Я не знаю, кто, но это было еще в самом начале, когда исчезла Стаська, и я сначала позвонила в ее агентство, а потом написала заявление в милицию.

— И что?

— Да, в общем-то, ничего особенного, просто мне позвонили по телефону и предупредили, что если я не хочу остаться уродом, и чтобы мне не облили лицо кислотой… в общем, чтобы я не совала свой нос куда не положено и забыла про Стаську. Она, мол, уехала в другую страну, живет с богатым человеком и очень счастлива.

— И?..

— Я испугалась, — призналась Аня. — И я уже знала, что ни в какую другую страну Стаська не уехала, не могла уехать.

— Почему?

— Ну, во-первых, надо было знать Стаську, а во-вторых… В общем, она никогда не расставалась с серебряным крестиком, который был у нее на шее, когда ее нашли на пороге детдома, и снимала его только в тех случаях, оставляя дома, когда уезжала на подиум.

— И он сейчас здесь? У вас?

Аня кивнула.

— А этот телефонный звонок… мужчина звонил или женщина?

— Мужчина. Причем голос какой-то очень грубый и как бы картавый немного.

— Ты могла бы его узнать?

— Господи, конечно!

— И все-таки, — вернулся к своему вопросу Турецкий. — У нее мог появиться любовник или хотя бы поклонник, который добивался ее расположения?

— Да, — кивком подтвердила Аня. — Правда, не любовник в том смысле, в каком это принято говорить, а какой-то очень влиятельный поклонник, который буквально изводил ее своими приглашениями, и Стаська, чтобы хоть как-то избавиться от него, вынуждена была принимать то эти деньги, то дорогие подарки, которыми он буквально заваливал ее. А один раз даже предложил купить ей квартиру с машиной в придачу, но Стаська сказала, что не готова сейчас к такому подарку.

— Короче говоря, отвертелась?

— Да.

— А она не говорила, что это за поклонник, где он ее увидел, и прочее такое?

— Увидел он ее на подиуме и, видать, влюбился раз и навсегда, Стаська хоть и не отличалась особой красотой, но в ней было что-то такое, такой шарм, что мужчины и особенно те, кому за сорок, тут же западали на нее.

Аня замолчала, нахмурив лобик.

— А вот насчет всего остального… Она ведь к тому же скрытная была, не очень-то свои тайны разбалтывала. Я только и знаю то, что этот ее поклонник каким-то очень влиятельным человеком был, к тому же очень богатым и буквально с ума сходил, когда по нескольку дней кряду не видел Стаську.

— Это она так говорила?

— Да. И еще говорила, что он достал ее своими подарками и деньгами.

— То есть, приставаниями?

— Да, пожалуй. Она даже как-то хотела в Липецк вернуться, лишь бы избавиться от него, но потом раздумала.

— Решила, что он достанет ее и там?

— Наверное.

Это уже был хоть и призрачный, но все-таки след.

— Аня, дорогая, — теперь в голосе Турецкого преобладали просящие нотки, припомни, пожалуйста, может все-таки она хоть имя его назвала?

— Вроде бы как Серафим, или что-то в этом роде, — не очень уверенно сказала Аня. — Она как-то приехала домой, взвинченная вся такая, сбросила туфли у порога и говорит: «Представляешь, Анютка, я — Станислава, а он Серафим. Вот хохма была бы».

— А этот человек, назовем его Серафимом, он звонил когда-нибудь Стасе?

— Да, конечно, но чаще всего по мобильнику. И только когда он был выключен или батарейки там сели, по городскому телефону.

— А после того, как исчезла Стася?

— Не знаю, — пожала плечами Аня. — Мобильник-то при ней остался.

— Я имею в виду городской телефон.

И вновь пожатие плечами, на этот раз неуверенное.

— Точно, конечно, сказать не могу, но… но вроде бы нет.

Пытаясь выжать из Ани максимум информации, Турецкий задал еще с десяток вопросов, однако, понимая, что ничего существенного уже добиться не сможет, попросил разрешения покопаться в личных вещах Стаси, в надежде, что хоть что-нибудь сможет навести его на след убийцы, и когда прощался, хлопнул себя ладонью по лбу:

— Господи, чуть не забыл! У Стаси были какие-нибудь яркие приметы, которые помогли бы в ее поиске?

— Так я же дала вам ее фотографию.

Александр Борисович вынужден был развести руками.

— Девочка ты моя дорогая, по фотографии не всегда можно опознать человека, а вот по его особым приметам, — шрамам, татуировкам, родинкам и прочему…

Глава 14

С фотографией в руке и описанием особых примет на отдельном листочке, Плетнев всматривался в заострившиеся, а то и просто раздутые до полной неузнаваемости лица москвичей и «гостей» столицы, нашедших свою смерть в темных закоулках Москвы, и невольно вспоминал последние данные статистики, которые вычитал в газете.

Москва вышла на пятое место в мире по количеству убийств и особо тяжких преступлений, обогнав некогда лидирующий Нью-Йорк и прочие криминальные столицы. Теперь впереди нее был только Кейптаун и столицы каких-то африканских государств, где жизнь человека, судя по всему, вообще не стоила ни цента. Впрочем, в Москве человеческая жизнь также стоила копейки.

На десять тысяч москвичей десять убийств! Подобным не могла похвастаться ни одна европейская столица, где эта цифра была в пять раз меньше.

Плетнев сделал «зачистку» морга, в котором дожидались своего часа невостребованные трупы, которых из года в год, изо дня в день становилось все больше и больше, и это тоже превращалось в очередную головную боль российской столицы.

Видимо, почувствовав, что мужика начинает «зашкаливать», и все трупаки уже кажутся ему на одно лицо, к Плетневу подошел дежурный патологоанатом и, кивнув на нескончаемый ряд еще не обойденных трупов, предложил свои услуги:

— Может, помочь чем? Чувствую, ты здесь и до вечера не управишься.

— Только спасибо скажу.

— Ну, относительно «спасибо» это, конечно, хорошо, но его в стакан не нальешь.

— Господи, да о чем речь? Вместе и разопьем.

«Трупный доктор» критически покосился на массивную фигуру Плетнева и столь же критически заметил:

— Но здесь, пожалуй, одним бутыльцом не обойтись. Да ежели еще под закусь…

— Говорю же тебе, впрягайся! Наскребу и на литруху.

— Так бы и говорил сразу, — повеселел «трупный доктор». — Давай показывай свою фотку.

Повертев в руках художественно выполненную фотографию семнадцатилетней девчонки, на которой она смотрелась как «Мисс года», он оценивающе прицокнул языком и отрицательно качнул головой:

— Что-то не припомню такую, хотя девчонка-то запоминающаяся, красивая.

И тут же спросил, почесав в затылке:

— Может, какие приметы есть? С лицом ведь, сам понимаешь, всякое-разное может случиться.

— Шрам на животе от аппендицита и шрам от сведенной родинки на правом плече устроит?

— Вполне.

«Трупный доктор» направился было в свою каморку за журналом «поступлений» как вдруг остановился, словно вспомнил что-то, и, повернувшись к Плетневу, хрипловато произнес:

— Слушай, а эта твоя красавица, она не утопленница, случаем?

— Н-не знаю. Хотя, впрочем, все может быть. А что?

— Да тут, понимаешь ли, девчонку одну в Борисовских прудах выловили, как раз мое дежурство было, так вот у ней вроде бы как и операционный шрам от аппендицита, и на плече какой-то шрамчик. Я еще внимание обратил на это, когда полосовал ее. Идеальная фигурка — и эти две метки на теле.

— Показывай!

— Да вот она, рядышком тут лежит. Ее ведь всего лишь неделю, как привезли. Оттого и запомнил хорошо.

Он открыл один из блоков, выкатил под свет лампы обнаженное, разбухшее от воды тело и, с надеждой покосившись на Плетнева, произнес:

— Она?

Всмотревшись в лицо, в котором трудно было узнать Стасю Кукушкину, Плетнев неопределенно пожал плечами:

— Похоже, что она.

На его лице дернулся какой-то нерв и он, невольно приглушив голос, спросил:

— Она что, действительно утопилась?

— Какое там! — хмыкнул «трупный доктор». — Убили девчонку. А перед этим, судя по следам на бедрах, на ногах и на груди, изнасиловали.

Заключение судебно-медицинской экспертизы, которую провели по личной просьбе Турецкого, подтвердило слова патологоанатома.

Опознанная своей подругой, Стаська была действительно изнасилована. Она была убита тем же самым профессиональным ударом в затылочную часть основания черепа, из-за которого в реанимационном отделении оказался и Игорь Фокин. И только после этого, уже мертвую, ее сбросили с грузом на ногах в Борисовские пруды.

Впрочем, иного «приговора» от экспертов Турецкий уже не ждал.

В этот же день, но уже ближе к вечеру, спецы из судебно-медицинской экспертизы подтвердили еще одну версию, на которой настаивал Александр Борисович.

Смерть Игоря Фокина наступила в результате действия фосфорродержащего препарата, следы которого были обнаружены в его крови.

Когда Турецкому зачитали по телефону заключение экспертизы, он только и спросил:

— Главврач и завотделением ознакомлены?

— Естественно!

— И?..

— Только и того, что развели руками. Мол, такого не может быть только потому, что не может быть такого.

«Мозговой штурм», в который зачастую превращались оперативные совещания в «Глории», на этот раз затягивался, и тому были объективные причины.

Обе экспертизы и вынесенные по ним заключения в корне меняли суть дела, и теперь эти два убийства ложились на плечи следственного отдела прокуратуры.

Казалось бы, что лучше — мавр сделал свое дело, мавр может уйти. Тем более, что модельным агентством «Прима» и его хозяйкой давно заинтересовался Московский уголовный розыск, однако, в «Глории» прекрасно понимали, что они слишком глубоко копнули в своем расследовании, и теперь не только они охотились за убийцами восемнадцатилетней модели и журналиста Фокина, но охота шла и за ними. Уже не скажешь во всеуслышание, что, мол, все, господа заказчики, киллеры и мясники, «Глория» умывает руки, переходите на тот же МУР и его начальника генерала Яковлева, который питает к госпоже Глушко особый интерес. Люди Валентины Ивановны будут охотиться за ними до какой-то логической развязки, и эта охота на охотников несла определенную опасность для жизни оперативного состава «Глории», но в первую очередь — для Ирины Генриховны и Марины Фокиной, которая продолжала настаивать на расследовании. И уже исходя из этих вводных, надо было принимать какое-то решение.

Изложив свою позицию, но при этом стараясь не давить на собравшихся — были все, кроме Голованова, которому не следовало в эти дни светиться в «Глории», Александр Борисович покосился глазом на Ирину, перевел взгляд на Агеева.

— Что скажешь, Филипп?

Агеев пожал плечами.

— А чего тут говорить? Все ясно как божий день. Девчонка эта, Стася, видимо отказала тому козлу, который добивался ее любви, и у того окончательно сорвало башню. А когда изнасиловал ее, возможно, даже не без помощи своей охраны, испугался последующей развязки событий, — мы же не знаем, как все это было на самом деле, — ее просто убили, как говорится, от греха.

— Но ведь этот самый Серафим, или как там его, должен был понимать, что исчезновение девчонки тут же всплывет наружу.

Оппонирующий Агееву Макс замолчал и красноречиво развел руками. Мол, далее и без слов все понятно. Задержание по подозрению в убийстве, арест и тюрьма.

— Не скажи, — возразил ему Плетнев. — Этот козел, любивший пощипать молоденькую капустку, знал, что делает. Стаська — сирота, ни отца с матерью, ни родственников. Так что с этой стороны ее никто не хватится. Ее подруга, Аня Кладова, запугана и прекрасно осознает свое положение. Стоит ей только вякнуть что-нибудь относительно исчезновения подруги, как она тут же последует следом за ней. Надеюсь, с этим вы все согласны? Ну, а что касается «Примы» и госпожи Глушко… Думаю, она получила свои отступные и навеки забыла об этой неприятности.

— Вроде бы все логично, и все-таки я не согласен с Антоном.

— Почему?

— Жестокость, с которой была убита эта девочка.

— Здесь-то как раз все понятно, — Агеев шевельнул плечами. — Ты не забывай о том, что этот самый Серафим какая-то «очень важная шишка», по словам Кладовой. Возможно, даже какой-нибудь крупный чиновник, у которого, как ему кажется, есть все, кроме личного счастья. И такие люди, должен тебе Сказать, пойдут на все, на любое убийство, когда почувствуют нависшую над своим благополучием опасность.

— Ну-у, не знаю, не знаю.

— Зато я знаю, — без особого энтузиазма в голосе буркнул Агеев. — Кстати, отсюда же вытекает убийство журналиста и слежка за Мариной и Ириной Генриховной.

— Считаешь, что все настолько серьезно? — спросил Турецкий.

— Серьезней не бывает. Я слишком хорошо знаю этот тип людей и знаю, на что они способны, когда их благополучию угрожает опасность.

Помолчал, видимо, вспоминая что-то, он добавил с прежней угрюмостью в голосе:

— Представляешь, с таким трудом зафрахтовано место под солнцем, а тут вдруг все потерять одним махом, да вдобавок ко всему и тюрьма еще светит. Здесь не так запоешь.

— Ну это уж ты, положим…

— Какое на хрен, положим! — взвился спокойный обычно Агеев. — У нас два трупа! Причем Фокина добили, когда он был уже в больнице. Марину отслеживали в ее же дворе, а за Ириной по всему городу таскается хвост! И это тебе что — «положим»?!

Его, казалось, уже невозможно было остановить:

— И этот козел не успокоится, пока не будет знать, что он в полной безопасности!

— Чистильщик? — спросил Плетнев.

— Возможно.

— А он-то что из себя представляет? — подала голос Ирина Генриховна.

— Классического чистильщика, — уже более спокойно произнес Агеев. — Поначалу я думал, что это служба безопасности нашей пани Глушко, но сейчас могу сказать совершенно однозначно, что это человек Серафима.

— Почему такая уверенность?

— Да очень просто. Та тщательность, с которой он подчищает следы, свойственна только личной, причем очень преданной охране.

— И что же, на него работает целая команда?

— Не исключено. Как, впрочем, не исключаю и то, что это уже нанятые им люди.

— Так что же получается? — негромко произнесла Ирина Генриховна. — Главная опасность для них — это мы?

— Да! Точнее говоря, «Глория». Также не исключаю возможности, что Серафим боится того, что у Марины могли остаться наброски статьи относительно убийства несовершеннолетней модели и того, что скрывается за модельным агентством «Прима».

Мудрая, как все умные женщины, Ирина Генриховна не могла не обратить внимание на то, что Агеев несколько раз кряду назвал вдову Фокина Мариной, и не удержавшись, растянула в улыбке губы.

— Филя!.. Да ты ли это? Это когда же такое было, чтобы о нас, бедных и несчастных женщинах, слово страстное молвил?

— Да ну вас всех! — отмахнулся Агеев, почему-то покраснев при этом.

Турецкий недоуменно смотрел на Агеева. Однако вместо вопроса, который крутился на языке, произнес, словно точку поставил:

— На этом — все! Продолжаем работать по плану. Я сейчас в МУР, к Яковлеву. Надо будет скоординировать наши действия. Да, вот что еще, труп Фокина отдают родственникам. Через день-другой похороны. Надо будет задействовать видеосъемку.

— Чистильщик? — не вдаваясь в расспросы и подробности, уточнил Плетнев.

— Да. Или кто-нибудь из его команды.

— Да что ж он, дебил что ли полный, чтобы самому лезть на рожон? — усомнился Макс. — Насколько его здесь разрисовали, это довольно умный, но главное, осторожный убийца, который вряд ли вернется на место преступления.

— Однако, не скажи, — возразил ему Турецкий. — Он должен будет появиться на похоронах не для того, чтобы насладиться своей работой, а потому, что ему надо точно знать, свернули ли мы свою работу по Фокину или все-таки продолжаем толочь воду в ступе. И, уже исходя из этого, он будет решать, как ему поступать дальше.

— Так, может быть, прикинуться бедной овечкой?

Турецкий пожал плечами.

— Думать будем, думать.

Глава 15

На похороны Игоря Фокина съехалась едва ли не вся журналистская братия, и когда траурный кортеж въехал в ворота кладбища, муровский кинооператор в штатском только в затылке почесал. Можно было бы просто отснять на пленку весь похоронный процесс, вытащив на первый план столпившихся вокруг могилы людей, однако задача, поставленная генералом Яковлевым, усложняла задание.

Надо было так провести киносъемку, чтобы на пленке была не просто толпа друзей, коллег по работе и близких покойника, но каждое лицо в отдельности, причем даже тех московских зевак, которые являются фанатами подобных похорон, чтобы с гордостью похвастаться потом, что я, мол, тоже присутствовал. Притом надо было учитывать, что человек, ради которого была затеяна эта съемка, менее всего желал бы своей публичности и, тем более, мелькать на экране телевизора.

Отсняв момент въезда в ворота кладбища похоронной процессии и каждую машину в отдельности, Сизов, заблаговременно выбравший наиболее удобную для видеосъемки точку, переместился в соседний от свежевырытой могилы ряд и уже чисто профессионально заскользил взглядом по лицам мужчин, которые поодиночке, парами, а то и небольшими стайками сходились к могиле, заполняя собой довольно узкое пространство между могильными рядами.

Он был ориентирован на высокого, лет сорока, темноволосого мужчину с большими залысинами, однако не исключался и тот факт, что вместо него на кладбище приедет кто-нибудь еще, судя по всему, более молодой, и Сизов гадал, кто же из этой толпы был заинтересован в смерти журналиста Фокина. Не исключалось также и то, что приехавший на кладбище Чистильщик не рискнет показаться на людях, и проводив похоронный кортеж до ворот, вернется в свою берлогу. Для этой цели у ворот кладбища была оставлена группа захвата, но судя по тому, что спрятанная под ветровкой рация молчала, Чистильщик или вообще не рискнул приехать на кладбище, или же…

Вариантов было много, и по привычке вскинув камеру на плечо, Сизов прильнул глазом к окуляру, выбирая то общий план, то каждое лицо в отдельности.

Съемку закончил когда уже отзвучали все речи, когда в изголовье могилы была установлена огромная черно-белая фотография улыбающегося парня и у заваленного венками и цветами холмика осталась лишь молодая заплаканная женщина, поддерживаемая под руку широкоплечим сорокалетним мужиком, судя по всему ее близким родственником, да товарищи Фокина по редакции. Кто-то из женщин плакал, смахивая со щек слезы, а мужики допивали оставшуюся в бутылке водку…

На поминки, под которые был арендован небольшой ресторанчик, где еще совсем недавно любил выпить и закусить Игорь Фокин, Сизов не поехал. Сразу же после похорон его ждали с отснятым материалом на Петровке.

Приглашенная на Петровку медсестра отделения больницы, в которой Фокин нашел свою смерть, сидела в кресле рядом с Ириной Генриховной и крепко озадаченная людьми в штатском, которые, как она догадывалась, не очень-то любили шутить, всматривалась в экран телевизора, по которому «крутили кино», отснятое на похоронах того самого журналиста, которого угораздило помереть во время ее дежурства. Да и кто, собственно, мог знать, что тот следователь Ткачев — она на всю оставшуюся жизнь запомнила эту гнусную фамилию, окажется на самом-то деле вовсе не следователем прокуратуры, а наоборот, убийцей, которого ищет вся московская милиция. В общем, сплошные неприятности и никакой личной жизни. К тому же, неизвестно еще, чем закончится лично для нее смерть поступившего в их отделение больного.

На экране телевизора менялись какие-то люди, говорившие о том, каким прекрасным человеком и необыкновенно талантливым журналистом был Игорь Фокин, потом отзвучала траурная музыка, и было слышно, как о крышку гроба ударились первые комья земли. Кто-то из женщин громко зарыдал, видимо, жена журналиста, и прохиндей-оператор, вместо того, чтобы показать ее скорбь, заскользил объективом видеокамеры по лицам людей, сгрудившихся рядом с могилой, вокруг которой с лопатами в руках суетились могильщики. Прошелся один раз, второй, то и дело останавливаясь на каких-то лицах, и тут же перебрался на тех людей, что стояли чуть в сторонке, а то и вообще у других могил, наблюдая за похоронами.

Готовая выполнить любой приказ, любое указание, лишь бы потрафить хозяину этого кабинета, да не оказаться без работы на улице с волчьим билетом в кармане, Фаина всматривалась в экран телевизора, но того «следователя», который умудрился подпортить ей жизнь, все не было и не было, и она то и дело разводила своими пухлыми руками, как бы винясь перед собравшимися в этой комнате операми. А те внимательно наблюдали, что происходит и на экране телевизора, и за ее реакцией.

Сидевшую рядом с ней моложавую красивую женщину они как бы даже не замечали, и Фаина даже вздрогнула от неожиданности, когда та вдруг вскрикнула:

— Стоп! Кажется, он!

— Кто? — подался к ней стоявший позади нее Турецкий.

— Вроде бы как тот… мордатый, что тащится за мной.

Экран телевизора замер в стоп-кадре, и Ирина Генриховна попросила вернуться «чуток назад».

Посунувшись к телевизору вместе с креслом, она будто прилипла глазами к экрану, и, кажется, даже дышать перестала, всматриваясь в лица людей.

— Стоп!

Словно перепроверяя себя, она почти целую минуту всматривалась в широкоскулое лицо белобрысого парня, который отдельно от всех стоял в толпе зевак, и утвердительно кивнула.

— Он!

— Не ошибаетесь? — спросил хозяин кабинета.

— Исключено! Впрочем, если вы сомневаетесь во мне, можем пригласить Плетнева. Уж он-то чуть ли не вплотную видел эту морду и, думаю, запомнил ее.

Озабоченная и явно раздосадованная тем, что именно эта холеная женщина, а не она смогла потрафить муровским операм, Фаина повернулась лицом к хозяину кабинета и, чтобы только привлечь к себе внимание, произнесла:

— А я этого парня тоже видела.

— Где видела? — мгновенно отреагировал хозяин кабинета. — В больнице? Когда приезжал тот следователь?

— Зачем же в больнице? — качнула головой Фаина. — Здесь и видела, по телевизору. Когда он из своей машины вылезал.

Хозяин кабинета повернулся лицом к кинооператору.

— А ну-ка, прокрути назад.

Остановившись на кадре, с которого начинался нужный видеосюжет, Сизов нажал кнопку пульта. «Мерседесы», «БМВ», «опели», «нисаны» и «хонды», крутые иномарки и незамысловатые «Жигули». Паркуясь на площадке перед воротами кладбища, они выпускали из своих салонов друзей и коллег журналиста Игоря Фокина, приехавших проводить его в последний путь. Мужские и женские лица, как вдруг…

— Стоп! — это вновь скомандовала Ирина Генриховна, и тут же прозвучал радостный голос Фаины:

— Да вот же он!

На экране, развернувшись лицом к кинооператору, которого он, судя по всему, не заметил, застыл все тот же мордатый блондин с запоминающимися широченными скулами. Правда, на этот раз он был не в стареньком, незаметном «опеле», а на новенькой светлой «мазде» с тонированными стеклами. И на его широкоскулом лице, так же как и на лицах всех людей, приехавших в этот день на кладбище, читалась едва ли не мировая скорбь.

— Номер! — приказал хозяин кабинета.

Это также было предусмотрено Сизовым, и он вновь нажал кнопочку пульта.

Несколько промелькнувших кадров и наконец-то застывший кадр с номером «мазды» на переднем бампере.

Это была удача.

— Срочно же пробить, и всю информацию по ее владельцу ко мне на стол. Вам, дамы, огромное спасибо, а тебе, Сизов, отдельная благодарность.

В этот же день после вечерней оперативки Трутнев был вызван в кабинет начальника МУРа.

— Ну что, майор, хотел бы стать полковником? — показав Трутневу на стул подле стола, поинтересовался Яковлев.

Правильно оценив настрой генерала, Трутнев утвердительно кивнул.

— Само собой, товарищ генерал, но сначала неплохо бы и подполковником себя прочувствовать.

— Ишь ты, скром-ня-га, — Яковлев хмыкнул. — Впрочем, тебе видней, а посему и карты в руки.

— Что, начинаем работать по госпоже Глушкo, по ее модельному агентству? — догадался Трутнев.

— И да, и нет. Пока что надо будет вернуться к ее массажному салону и просеять всех ее постоянных клиентов.

Трутнев непонимающе смотрел на начальника МУРа. Зачем, мол, когда и без того «свежачка» по горло.

— Объясняю. По той информации, которой я владею, госпожа Глушко сразу же после открытия своего агентства набрала такие обороты, какие не приснятся ее конкурентам по бизнесу. И это наводит на определенные размышления. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Так точно.

— В таком случае, пройдись по клиентуре массажного салона нашей Валентины Ивановны и особое внимание при этом — к чиновникам крупного калибра и так называемым публичным политикам, то есть, также влиятельным людям, которым есть чего бояться, окажись они вдруг в щекотливо-пикантном положении.

— То есть, связь с несовершеннолетними проститутками или что-то вроде того?

— Догадливый майор, — усмехнулся Яковлев. — Значит, быть тебе и полковником, и подполковником, надеюсь, что и генералом.

Трутнев хотел было добавить, если он, конечно, не сломает себе шею на каком-нибудь из подобных чиновников или тех же политиков, у которых прямая связь с его родным министерством, однако решил за лучшее промолчать. Как любят говорить в МУРе, кто не рискует, тот не обедает с коньяком.

— Ну, а чтобы облегчить тебе задание, даю наводку. Особый упор в поиске делай на Серафимах и прочих любителях сладенького с подобными именами. Надеюсь, теперь все понятно?

— Так точно!

— Тогда все, свободен.

Глава 16

Размышляя о том, с чего бы это вдруг Чистильщику понадобилось охотиться за овдовевшей Мариной, и придя к выводу, что этот зверь не успокоится до тех пор, пока не выбьет из нее всю, возможно, известную ей информацию о готовящейся статье по московским модельным агентствам, среди которых особо почетное место должна занимать «Прима» мадам Глушко, и уже начиная откровенно беспокоиться за ее жизнь, Агеев проводил ее до автобуса, в котором уже сидели особо близкие друзья и родственники Игоря. Совершенно измотанная той толчеей и нервотрепкой, которая предшествовала похоронам, совершенно измочаленная и опустошенная, она вяло опиралась на его руку, но глаза ее были сухими. Будто выплакала все, что можно было выплакать, и теперь ее душа заполнялась тоскующей опустошенностью.

Боялся ли он злых языков, которые могли бы превратно истолковать его заботу о Марине? Вряд ли. Он был представлен, как близкий друг семьи Фокиных, ставший телохранителем Марины, к тому же только полному идиоту могло взбрести в голову, что этот мужик мог представлять для красавицы-актрисы какой-либо интерес и, тем более, быть ее любовником. Ну а то, что он все время находится при вдове и она не отпускает его руку, так что с того — телохранитель он и в Африке телохранитель. Тем более, друг семьи.

Догадываясь о состоянии Марины, Агеев хотел было спросить, плохо ли ей сейчас, однако вовремя сообразив, что этим вопросом он только усугубит ее состояние, произнес негромко:

— Я… я бы не хотел оставаться на поминках.

— Да, конечно… я понимаю.

— Скажи им что-нибудь про меня.

Он имел в виду ее друзей-актеров и коллег Фокина.

— Да, конечно.

Агеев помолчал и также негромко спросил:

— Может, приехать за тобой?

— Нет, не надо. Ребята отвезут меня до дома, и со мной останется тетка Игоря. Так что, езжай спокойно.

— Хорошо. Но только помни: никому не открывать и, тем более, не выходить на улицу!

— Конечно. О чем ты!

Марина потянулась было к Агееву, будто хотела провести ладошкой по его щеке, но тут же словно очнулась и, понуро сгорбившись, поднялась в автобус.

Сергей Трутнев не был бы майором Трутневым, если бы не создал в свое время ту колоду «оперативных источников», опираясь на которую, можно было дослужиться не только до полковника, но и до генерала. И когда Владимир Михайлович Яковлев запрягал его в старые сани по массажному салону мадам Глушко, Трутнев уже прокручивал мысленно «планчик» чеса, на котором можно было не только подпортить себе карьеру, но и голову сломать.

Вернувшись в свою каморку, которую даже кабинетом нельзя было назвать, он достал из сейфа распухшую от записей вместительную записную книжку, в которой невозможно было что-либо понять, но в которой он ориентировался, как чукча-охотник в притундровой тайге, он открыл страничку на букву «З», пробежался по ней глазами и, ткнув пальцем в нужную строчку, потянулся за мобильным телефоном.

— Маргуша? — Всех «массажисток» в салоне Глушко звали не иначе как Марго, Анжелика, а то и того хлеще — Изольда. — Рад тебя слышать, дорогая.

Последовало молчание — и вдруг:

— Господи ты боже мой! Неужели сам Сергей Викторович Трутнев соизволил снизойти до меня?

Трутнев невольно усмехнулся. Почти весь обслуживающий персонал «Зоси» имел законченное высшее образование, правда, никакого отношения не имеющего ни к медицине, ни, тем более, к массажу, девочки были без комплексов, как говорится, палец в рот не клади, и с ними было приятно потрепаться на «вольную тему».

— Неужели узнала? — удивился Трутнев. — Ведь, столько времени не общались.

— Сергей Викторович! — играя голосом, произнесла Марго, она же Татьяна Брюкова. — Да неужто, хоть раз пообщавшись с вами, можно забыть такого мужчину? Кстати, вам вторую звезду еще не дали?

«Вот же змея!» — усмехнулся Трутнев, почти чувствуя на себе ее горячее дыхание, от которого у любого нормального мужика голова могла пойти кругом.

— Пока что в майорах хожу, — признался он и тут же, поймав себя на том, что поддается какому-то необъяснимому очарованию Татьяны, «посуровел» голосом: — Все, Татьяна, все! Объяснились в любви и хватит.

— Вот так вот всегда с вами, — обиженным голосом протянула Марго, — не успеешь парочку ласковых слов сказать, как тут же тебе «хватит да хватит». А так бы хотелось поболтать с вами.

— Так кто же нам мешает? — ухватился Трутнев. — Кстати, ты сейчас дома?

— А где же мне еще быть, молодой, красивой да неженатой? — отозвалась Марго и тут же, приглушив голос: — Товарищ майор… вы что это… серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Ну, в таком случае…

— Татьяна… — остудил ее надежды Трутнев, — ты видимо не поняла меня. Потолковать кое о чем надо. Причем весьма срочно.

— Сергей Викторович… — заныла Марго. — Вы же обещали не тягать меня более.

Она не могла избавиться от слова «тягать», причем произнесенное так, как не сможет произнести ни одна москвичка, и это выдавало в ней коренную хохлушку.

— Татьяна! — в голосе Трутнева «кипело» изумленное возмущение. — Да когда же это я мог пообещать подобное! Уж не перепутала ли меня, голубушка, с серым бароном?[1]

Однако Маргуша гнула свое, будто не слышала того, что говорит майор.

— Да и «Зося» уже давным-давно медным тазом накрылась. К чему тягать-то?

«Господи, избавится она когда-нибудь от этого паскудного «тягать»? — мысленно посочувствовал Трутнев, продолжая в тоже время дожимать ее.

— Вот о «Зосе» и потолкуем малость, — уже без наигранного тона в голосе, произнес он. — Как говорится, посидим, покалякаем, вспомним былое. Так что думай, где удобнее всего встретиться.

Понимая, что смешочкам да ужимкам пришел конец и «добренький Серега Трутень», как звали его центровые проститутки, может и «на попа поставить», да так поставить, что потом всю жизнь жалеть будешь, что отказала ему, Марго все же попыталась потянуть резину:

— Может, завтра? А? Где-нибудь после обеда, а?

— Сейчас тоже не утро. Колись!

— Ну, в таком случае…

— Что, проблемы, что ли, какие?

— А то! — искренне возмутилась Марго. — Я тут как раз толичко из ванны вылезла, голову помыла… а вы знаете, какие у меня волосы, и чтобы их высушить… — Казалось, ее возмущению не будет конца. — А вам вынь да положь!

— Так давай чуток попозже.

— Не могу.

— Почему?

— У меня свидание назначено… на четыре. И я не успеваю, чтобы и голову высушить, и к вам, и…

Трутнев хмыкнул и почесал переносицу. Свидание, мать твою… Можно было, конечно, и рявкнуть на нее, приказав отложить на этот день все «свидания», однако шатенка-красавица Марго, с осиной талией и бюстом, мимо которого не мог пройти спокойно ни один нормальный мужик и на который засматривались даже женщины, глотая слюни зависти, была кладезем информации, и Трутнев не мог позволить себе даже словом обидеть Маргушу.

— Хорошо, будь по-твоему, — согласился он. — Ну, а если я к тебе сейчас подъеду? Если не ошибаюсь, ты вроде бы одна сейчас квартиру снимаешь?

— Господи, конечно одна! — засуетилась Марго. — Приезжайте, я только рада буду. Только вот приберусь маленько.

— Диктуй адрес…

Уже на выходе из своей каморки Трутнев вспомнил вдруг, что не ел с самого утра, и у него засосало под ложечкой. Решил было завернуть в буфет, однако тут же передумал и заспешил по лестнице к выходу…

Дом, в котором Марго снимала однокомнатную квартиру, своим фасадом выходил на Ленинский проспект, и час спустя после телефонного звонка, позволив Марго «голову высушить» и «маленько прибраться», Трутнев набирал продиктованный ему код домофона. Игривый голосок дал понять, что она уже отследила гостя из окна дома.

— Кто?

— Мент и конь в пальто. Открывай!

Щелкнула задвижка, и он вошел в подъезд. Поднялся лифтом на четвертый этаж, где его, как самого дорогого гостя, уже встречала Марго. Впрочем, назвать ее сейчас этой кличкой у Трутнева не повернулся бы язык.

В полуосвещенном дверном проеме, в розовом и, видимо, далеко не дешевом халатике, который едва прикрывал соблазнительные, идеальной формы колени и, в то же время, подчеркивал всю прелесть ее бюста, стояла раскрасавица шатенка и, обнажив идеально белые зубки, улыбалась гостю. И эта ее притягательная улыбка, ее округлые колени, волнующая грудь и бедра как бы кричали сами собой: «Ну чего же ты, дурачок безмозглый? Вот она я — вся твоя! Так ведь и помереть можно, всю жизнь ожидамши».

Невольно смутившись, чего с Трутневым не случалось уже многие-многие годы, он откашлялся в кулачок и протянул Татьяне набитый всякой всячиной целлофановый пакет.

— В твоем магазине затоварился, так что за качество не обессудь.

— Спасибо, конечно, — расцвела Татьяна, сдвинувшись в проеме, так что он коснулся ее груди, и пропуская его в небольшой коридорчик, в конце которого просматривалась дверь, — но… Даже неудобно как-то.

— Есть вдруг захотелось. Вспомнил, что с самого утра крошки во рту не было.

— Господи, да неужто у меня холодильник пустой? — всплеснула руками Татьяна. — Неужто я бы вас не покормила?

Трутнев на это только плечами пожал. Мол, даже не сомневаюсь в этом, но как всякий уважающий себя мэн с собой ношу закуску, выпивку и презервативы.

Кивнув гостю, чтобы проходил в комнату, Татьяна раскрыла пакет и удивленно возвестила:

— Не поняла! Это что же, мы сегодня и коньячок пьем?

— Ты, конечно, можешь и не пить, — усмехнулся Трутнев, — но лично я выпью обязательно. Устал, как собака, ломает да и не можется что-то.

— Это мы враз вылечим, — пообещала Татьяна. — У меня сразу заможится. И заможится, и…

— Разговорчики!

Стоя в коридорчике и вдыхая чувственно-волнительный, бьющий по мозгам и всей нервной системе запах необыкновенно красивой молодой женщины, которую не видел полгода и которая словно обновилась за это время, похорошев еще больше, он наконец-то смог справиться со своей первоначальной растерянностью и почти командным голосом приказал:

— Пока будешь шебуршить на кухне, принеси-ка посуду. Что-то мне действительно, не можется, да и тебе надо поспешать.

— Господи, да о чем вы, Сергей Викторович! — возмутилась Татьяна, и казалось, что ее искренности не будет конца. — Да ради такого гостя я любую встречу отложу.

Трутнев в этом даже не сомневался и невольно скользнув взглядом по глубокой выемке в халатике, отчего вновь в голову ударила кровь, пробормотал:

— Делай, что говорят.

Комната, в которой Марго «маленько прибралась», поражала своей чистотой и каким-то особенным порядком, не свойственным «массажисткам» и прочему обслуживающему персоналу салонов типа пресловутой «Зоси». Приехавшие в Москву на «подработку» хохлушки и молдаванки, бурятки, мордва да и просто вконец обнищавшая российская глубинка перебивались здесь жизнью временщика, девизом которого было «Абы день прожить да деньжат сколотить», а тут… Но что более всего поразило Трутнева, так это стопы сложенных вдоль стены книг, на которых не было пыли. Русская классика, причем, судя по цветастым обложкам, недавно купленная, и современная беллетристика, среди которой преобладал так называемый «женский роман». Исторический роман и детективы. Чуть в сторонке, у изголовья сложенного дивана, стопа глянцевых, также чисто женских журналов.

Усевшись в кресло, Трутнев взял один журнал, и в этот момент в дверях появилась Татьяна с подносом в руках. Поставив его на журнальный столик, она переставила с него бутылку коньяка с коньячными бокалами на стол, но, что еще больше поразило Трутнева, бутылку минеральной воды и фужеры под воду. Видимо, уловив его удивленный взгляд, она повела плечиками, отчего колыхнулась ее грудь.

— Что, товарищ майор, небось думали, что коньяк в этом доме стаканами пьют?

— С чего это ты взяла?

— Да ладно уж, — отмахнулась Татьяна, — я ведь не в обиде. Иной раз к девчонкам придешь, так у них не только фужеров, у них тех же стаканов нет. Из чайных бокалов водку цедят.

Она присела на краешек рядом стоявшего кресла, кивнула Трутневу на бутылку.

— Ну что же это вы, товарищ майор, угощайте даму! Не терпится с вами выпить…

Расслабленный от коньяка и обильной закуски, которую подкладывала на его тарелочку Татьяна, майор-холостяк Сергей Трутнев давно уже не испытывал подобного кайфа, утопая в лучах женской ласки, и никак не мог перейти к тому, ради чего приехал к Марго. Наконец, вздохнул, отваливаясь на спинку кресла, покосился глазом на Татьяну, щеки которой раскраснелись от выпитого, и она уже забывала прикрывать халатиком то и дело обнажающуюся белизну безупречно точеных ног. Оно бы, конечно, забыть бы сейчас обо всем, да отдаться без оглядки этой красивой, зеленоглазой ведьме, но его «звала труба», и Трутнев спросил негромко:

— Давно не виделась с Глушко?

— Что, с Валентиной Ивановной? — изумлению Татьяны, казалось, не будет конца. — Так она же как закрыла свое дело, так и носа больше не показывает на людях.

Под словом «люди» она, судя по всему, имела в виду тот женский контингент, который обслуживал заведения, подобные «массажному» салону мадам Глушко, и Трутнев не смог сдержать усмешки.

— Татьяна!

В его голосе звучала укоризна.

— Чего?

— А того… Крутить не надо.

Татьяна тяжело вздохнула и на этой же ноте произнесла:

— Эх, майор, майор… Так хорошо все начиналось, и так… Далась тебе эта стерва подколодная, пропади она пропадом.

— Работа такая, — развел руками Трутнев.

— А без работы, значит, ко мне уже и зайти нельзя? — в ее словах звучала откровенная горечь.

— Можно и без работы, но в другой раз.

— Ладно, хрен с тобой, — ухмыльнулась Татьяна, беря со столика бутылку и разливая по бокалам коньяк. — Давай, колись. Что там у тебя с этой стервой?

— Давно ее видела?

— Встречаться не встречались, но по телефону общались. Она мне несколько раз звонила.

— Работать у нее предлагала?

— Да.

И это короткое «да» еще раз подтвердило информацию о том, что Валентина Ивановна Глушко осталась преданна своему привычному бизнесу, а ее модельное агентство, с выездом моделей-провинциалок на подиум, чистая липа.

— Отказалась?

— Естественно. Я этого дерьма под ее крышей по самое горло наелась.

— Чего так? Ведь у «Зоси», насколько мне известно, были постоянные клиенты. Причем не бандиты вроде бы, а вполне приличный народ. Политики да вхожие в Кремль чиновники.

— Жестокость, — не вдаваясь в подробности, произнесла Татьяна. — Как что не по ней или, не дай-то бог, не угодила клиенту, а половина из них — импотенты, так сразу же сутки штрафной каморы с водой да хлебом и штрафные очки. Порой даже так случалось, что девочки ей оставались должны, а не она нам.

Все эти откровения относительно мадам Глушко Трутнев слышал впервые и не мог не спросить:

— А вы что же, овечки безропотные? Могли бы и…

Она не дала ему договорить.

— Да а чем ты, майор? Будто сам не знаешь, как обращаются с нами. Ну а если ты к тому же с Украины или, скажем, еще откуда-нибудь…

Потянулась было за бутылкой, однако Трутнев уже держал ее в руке.

— Погодь, не гони лошадей.

— Что, будут еще вопросы?

— Хотелось бы о вашей клиентуре поговорить.

Татьяна удивленно уставилась на Трутнева.

Элитная клиентура публичных домов — это табу для оперов, и заявление майора заставило ее сделать «стойку».

— Ты хочешь сказать, что тебя интересуют те тузы, которые паслись в «Зосе»?

— Считай, что угадала.

— Что, все гамузом или кто-то в отдельности?

— Пока что «кто-то в отдельности».

— А тебе за меня не страшно? — поинтересовалась Татьяна. — Не страшно, что я могу исчезнуть в какой-то прекрасный день и ты меня больше никогда не увидишь?

Она не играла словами и не прикидывалась бедной овечкой. Из тех путан, ночных бабочек и центровых проституток, которые слишком много знали и страдали речевым недержанием, уже можно было «заселить» отдельный погост, и Марго, естественно, боялась за свою жизнь.

— Страшно, — признался Трутнев. — Но не потому страшно, что ты сдашь мне сейчас паскудника-клиента твоей хозяйки, возможно даже маньяка, а потому страшно, что эта сука все равно достанет тебя.

— Господи, майор! — удивлению Татьяны, казалось, не было конца. — Я ли это от тебя слышу? Страшно… Уж не запал ли ты на меня?

— Может, и запал, — помимо своей воли произнес Трутнев. — И поэтому могу обещать тебе, если, конечно, сама не будешь трепать языком…

Татьяна слушала Трутнева и не верила своим ушам. Показала глазами на бутылку, которую тот все еще держал в руке, потом на коньячные бокалы.

— Слушай, Сережа, ты что это… такими ведь словами не шутят. Тем более, с нашей сестрой.

— А я и не шучу.

— В таком случае, попрошу повторить с самого начала. Со слова «запал».

Замолчала и вдруг радостно засмеялась, соскользнув с кресла и обхватив Сергея за ноги. Прижалась к нему лицом и зашептала горячечным шепотом:

— Ох же, Сереженька! Никогда… никогда не пожалеешь, что сказал мне это словечко.

Утром следующего дня, сразу же после оперативного совещания, Владимир Михайлович Яковлев попросил секретаршу соединить его с Турецким.

— Ну что, жив курилка?

— Живой, а хрен ли толку, — по привычке отшутился Александр Борисович и в то же время насторожился, догадываясь, что просто так начальник МУРа звонить не будет. Тем более в утренние часы, когда на Петровке координируются оперативные разработки версий, находящихся в производстве уголовных дел. И начальник МУРа не заставил себя ждать:

— Ладно, не буду томить, слушай сюда. Мой Трутнев копнул старенькое досье по «Зосе», массажному салону мадам Глушко, и кажется вышел на твоего любителя молоденьких женских тел.

— На Серафима? — мгновенно отреагировал Турецкий.

— На него… Только его настоящее имя не Серафим, а Серапион, и это пока что должно остаться между нами.

— Боишься утечки информации?

— Да. И тому есть причина. Так что, для твоей «Глории» он пока что должен остаться Серафимом.

— Что, настолько серьезная фигура?

— Нет, не настолько, может, и серьезная, насколько говнисто-влиятельная, и любая утечка информации может принести массу хлопот и неприятностей. А это, насколько я понимаю, ни мне, ни тебе не нужно.

— Это уж точно, — согласился с Яковлевым Турецкий, однако не выдержал, спросил: — Кремль? Правительство? Дума?

— Правительство. Замминистра. И все, по его личности больше ни слова, кроме главного. Большой охотник до красивых девочек, что заставляло нашу мадам Глушко держать специально для него парочку-другую малолеток, которых она привозила из такой Тмутаракани, что не приведи господь.

— Но они все, надеюсь, живы и здоровы?

— Живы. Но когда они начинали надоедать нашему Серафиму, мадам Глушко отправляла их обратно в глубинку. Да, и еще вот что. У этого козла в буквальном смысле сносило башню, когда среди таких девочек встречалась девственница. И судя по всему, случай с твоей моделью — тот самый вариант.

Турецкий молчал, переваривая информацию. Он подозревал нечто подобное, но тот факт, что Серафим-Серапион входит в так называемую касту неприкасаемых, осложнял дальнейшую разработку операции. Яковлев, видимо, также думал об этом.

— А теперь, Александр Борисович, слушай меня внимательно, — произнес он. — Я буду презирать себя, если не доведу это дело до конца. И поэтому предлагаю тебе свернуть разработку Серафима, предоставив это моим операм.

Он замолчал было, но, предчувствуя эмоциональный всплеск Турецкого, пошел на опережение:

— Прекрасно понимаю твои чувства, но ты сам знаешь, сколько потребуется сил, чтобы взять этого козла за вымя. И я боюсь, что твоей «Глории» с этим не справиться.

— Ты хочешь сказать, что Серафим и его влиятельные кореша размажут нас по стенке?

Многоопытный начальник МУРа только вздохнул на это.

— Что ж, может, ты и прав, — вынужден был согласиться с ним Турецкий. — И в то же время… Думаю, этот самый Серафим далеко не дурак, чтобы не почувствовать начинающуюся вокруг него возню, и он может просто залечь на дно, пока пресса не угомонится относительно смерти Фокина. Ну, а чтобы развалить уголовное дело… Господи, да мне ли тебе говорить, как просто все это делается!

Генерал Яковлев знал и поэтому вынужден был промолчать на выпад Турецкого. Наконец спросил раздраженно:

— Ну и что ты предлагаешь? Только предупреждаю сразу, о разработке Серафима забудь.

— Уже забыл, — буркнул Турецкий. — А вот насчет того, что я предлагаю, давай поговорим…

Глава 17

Сообщение, озвученное по телевизору в программе «Петровка, 38», было коротким, лаконичным и в то же время должно было сыграть роль палки, брошенной в осиное гнездо.

«В Борисовских прудах был выловлен труп молодой женщины, с признаками сексуального насилия. Можно предполагать, что это Станислава Кукушкина, семнадцатилетняя фотомодель, не вернувшаяся домой после очередного показа на подиуме. Сейчас уже никого не удивить сексуальным порабощением девочек, решивших посвятить себя модельному бизнесу, но то, что произошло с этой липецкой девочкой, решившей покорить Москву, вынуждает говорить о том, что этот вид преступления, за которое в законопослушных странах дают пожизненное заключение, тогда как в России порой невозможно даже возбудить уголовное дело, не говоря о том, чтобы довести его до конца, приобретает все более страшные очертания.

Эта девочка сначала была изнасилована, а затем убита профессиональным ударом в основание черепа. И уже после этого, видимо, для того, чтобы скрыть следы этого страшного преступления, труп был вывезен в район Борисовских прудов и утоплен с грузом на ногах.

Ведется расследование».

Александр Борисович выключил телевизор, к которому в последнее время стал питать особое отвращение, и, не скрывая своего удовлетворения, повернулся лицом к жене.

— Что скажешь?

Ирина Генриховна неуверенно пожала плечами.

— Впечатляюще, но…

— Что?

— Боюсь, что заряд может оказаться холостым.

— Не понял.

— А чего тут понимать? Эта пуля рассчитана на то, чтобы заставить Серафима активизироваться? Но где гарантия того, что эта информация вообще дойдет до него? Да я рупь за сто даю, что он даже знать не знает о программе, которая вещает с Петровки, не говоря уж о том, что он смотрит ее по телевизору.

— Может, и не смотрит, — согласился с ней Александр Борисович. — Но то, что ее регулярно смотрит Чистильщик, а возможно, что и вся его команда — в этом я не сомневаюсь. И то, что Чистильщик тут же доложит об этом своему хозяину, в этом я тоже не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что главный источник опасности для себя Чистильщик видит в «Глории».

— Ой ли, господин Турецкий! — хмыкнула Ирина Генриховна. — Не переоцениваете ли вы себя?

— Нет, — скромно потупился Турецкий. — Я даже не сомневаюсь в том, что он уже успел навести о «Глории» кое-какие справки и должен будет констатировать, что если его хозяин, то есть Серафим, в состоянии развалить на уровне районной прокуратуры подобное уголовное дело, то репутация «Глории» заставит его предпринять кое-какие действия.

— То есть, Яковлев все-таки пошел на то, чтобы сделать нас подсадной уткой? — без особого энтузиазма в голосе уточнила Ирина Генриховна.

— Ну-у, не совсем, конечно, так, но…

— Ладно, Турецкий, не напрягай мозги, — усмехнулась Ирина Генриховна, — и без того все понятно. Только учти, Турецкий, мне хотелось бы и с внуками когда-нибудь понянчиться.

Утром следующего дня на стол капитана Трутнева легла распечатка телефонного разговора, имевшего прямое отношение к «Петровке, 38». Неизвестный, судя по всему сам Чистильщик, видимо, не очень-то благоволил к мадам Глушко, видя в ней источник опасности себе любимому, и поэтому был не особенно с ней любезен.

«Телевизор, надеюсь, смотришь?» — без каких-либо экивоков спросил он.

Она, видимо, сразу же узнала звонившего по голосу.

«Допустим. А что?»

«Петровку» вчера смотрела?»

«Времени нет на всякое говно глаза пялить».

«А зря. Надо бы иной раз и к говнецу приложиться, тем более, что сама в нем по уши завязла».

«Ну, не тебе, положим, об этом судить. Говори, чего вдруг позвонить надумал?»

«Надумал… дерьмо собачье».

«Ты бы того… слова подбирай».

«Сейчас ты у меня сама слова подбирать будешь. Труп всплыл!»

Глушко даже не уточнила, чей. Только и того, что спросила:

«Где?»

«Все там же, на прудах».

«И… и что?»

«Ментовская контора на ушах стоит».

«И… и что… Стаська?»

«Да, твоя Кукушкина. Видимо, уже прошло опознание».

«Но… но как они могли на нее. выйти?»

«Могу только догадываться».

«Петровка?»

«Не похоже».

«Тогда кто же? Насколько мне известно, все концы были обрублены».

«Видать, не все. Впрочем, я догадываюсь, кто».

«Прокуратура? Городская?»

Видимо, в силу каких-то причин звонивший не очень-то спешил раскрывать свои карты.

«Чуток попоздней скажу, когда хрусты понадобятся».

«Какие еще хрусты!» — видимо возмутилась Валентина Ивановна. — С тобой же Серапион полностью расплатился».

Она впервые обозначила имя своего клиента, и это была удача, о которой майор даже помышлять не мог.

«Так ты что же думаешь, что я зелень в банке храню или, может, под подушкой дома прячу?.. Короче, слушай сюда! Если все действительно так, как я думаю, а я ошибаюсь редко, то буквально не сегодня-завтра мне понадобится много денег, чтобы раз и навсегда закрыть пасть особо любопытным. Врубаешься, надеюсь? После чего мне надо будет на какое-то время смотаться из Москвы. Возможно, даже уехать за бугор. А для этого, как сама понимаешь, тоже нужны бабки и немалые».

«Но послушай! Ведь это уже твои проблемы».

«Не-е, не только мои. Это общие проблемы. И твои, и мои, и Серапиона».

«Ладно, хорошо. А сам-то он что?»

«Да ничего. Сказал, что сам из этого дерьма выкрутится, а вот нам с тобой неплохо бы и меры кое-какие предпринять».

«То есть дал полный карт-бланш?»

«Считай, что так».

«Козел!»

«Вот и я о том же. И поэтому мне потребуется валюта. Лучше всего, если в евро, но можно и зеленью».

«Сколько?»

«Триста!»

«Чего… триста?»

«Тысяч! Долларов».

«Но ведь это же…»

«Ты хочешь сказать, грабеж? А я хочу сказать, что дешево отделалась. Да, и вот что еще. Не психуй и не вздумай предпринимать что-то со своей стороны, можешь дров наломать. Так что, ты и Серапион — бабки, а всю работу я беру на себя. Все, до связи! Звонить буду в силу необходимости».

Перечитав еще раз распечатку телефонного разговора, Трутнев подчеркнул карандашом те строчки, на которые необходимо было обратить особое внимание, провел расческой по волосам и, перекрестившись на окно, за которым просматривался внутренний двор Главного управления внутренних дел Москвы, поднял доисторически черную телефонную трубку.

— Майор Трутнев!

— Да, Владимир Михайлович уже спрашивал о вас.

— Он мог бы принять меня?

— Секунду… Да, заходите.

Доложив Яковлеву о телефонном звонке, поступившем на мобильный телефон Глушко, Трутнев положил на стол распечатку и, наблюдая за тем, как генерал вчитывается в строчки, ждал его реакции. По его твердому убеждению, мадам Глушко уже можно было брать со всеми вытекающими последствиями и колоть ее до самой задницы, пока не согласится на «чистуху». Однако Яковлев не торопился с выводами. Ткнув пальцем в подчеркнутые Трутневым строчки и негромко произнес:

— Вот тут ты абсолютно прав, майор. Чистильщик, а это, судя по всему, он, намерен провести какую-то акцию по «Глории» и, чтобы не искушать судьбу, свалить на время за границу.

Сергей Трутнев не был бы муровским опером, если бы не относился с долей скептицизма к различного рода агентствам, которые зачастую не только мешали проводить оперативно-розыскные мероприятия, но даже гадили порой операм, и поэтому не мог не возразить хозяину этого просторного кабинета:

— Вы думаете, что слова «закрыть пасть особо любопытным» относится к «Глории»?

Яковлев с удивлением уставился на майора.

— А ты что же думаешь, к тебе? Или, может, ко мне?

— Нет, конечно, но…

— К следователю прокуратуры?

— Ну-у, не могу, конечно, точно сказать, однако…

— А если не можешь, тогда помолчи, — посоветовал Яковлев. — А чтобы прочистить тебе мозги, скажу больше. Не ввяжись в это дело Турецкий с «Глорией», мы, как это ни прискорбно говорить, вряд ли вышли бы на это преступление, и Чистильщик все прекрасно знает. И его обещание «закрыть пасть особо любопытным» не простые слова.

Яковлев бросил стремительный взгляд на Трутнева и замолчал, словно на чем-то споткнулся. Рывком поднялся из-за стола, прошел к окну.

— Слушай, Сергей, — генерал Яковлев только в исключительных случаях называл майора по имени, и это не могло не насторожить Трутнева. — Ты помнишь гибель того помощника депутата Госдумы, который из борделя не вылазил?

— От «Зоси»?

— Господи, да от кого же еще!

— Мьггникова?

— Да, точно… Мытникова!

— Как же не помнить! Из-за него тогда вся разработка по «Зосе» накрылась.

— А не помнишь, случаем, заключение экспертов?

— То есть, заключение судебно-медицинской экспертизы? — на всякий случай уточнил Трутнев.

— Слушай, майор, видать, не быть тебе полковником. Совсем мышей не ловишь.

— Помню, но только в общих чертах.

— И?..

— Сильный ушиб головы и травма, не совместимая с дальнейшей жизнедеятельностью.

— Эго слишком расплывчато. А более конкретно?

Трутнев напряг память, припоминая заключение медиков по поводу смерти помощника депутата Госдумы Мытникова, но память словно зациклилась на «ушибе головы», и он вынужден был виновато развести руками:

— Не помню, товарищ генерал.

— Ладно, хрен с тобой, но надеюсь, что копия того акта у нас осталась?

— Конечно.

— В таком случае, чтобы через десять минут доложил мне точную формулировку. А также захвати акт вскрытия этой девчонки, что выловили на Борисовских прудах.

— Вы думаете, что…

— Думать будем потом. Исполняй!

Травмы головы «поскользнувшегося на обледенелом асфальте» Мытникова и семнадцатилетней модели Стаси Кукушкиной почти дословно повторяли друг друга, и это не могло не навести на определенные размышления.

Если это действительно работа Чистильщика, в этом Яковлев уже не сомневался, то зачем, спрашивается, личному телохранителю Серафима — умудренный жизнью начальник МУРа даже мысленно называл первого замминистра Кругликова Серафимом — рисковать собственной шкурой и репутацией своего хозяина? Если тот, к тому же, не был причастен к разборкам хозяйки «массажного» салона с помощником депутата, который из-за своей природной наглости вдруг возомнил о себе невесть что? Мол, неподдельно крут и может поставить раком даже мадам Глушко. И если Чистильщик действительно не имел на тот момент к Серафиму никакого отношения, а похоже, что это действительно так, то… что?

— Слушай, майор, а кто сказал, что Чистильщик — это человек Серафима?

— Турецкий и сказал, — моментально отреагировал Трутнев, сбрасывая с себя очередной прокол.

— Даже так? — удивился Яковлев. — Ну что ж, порой и боги ошибаются. А теперь слушай сюда…

Глава 18

Еще паркуясь на парковочной стоянке у «Глории», Ирина Генриховна обратила внимание на знакомый темно-синий «опель», скромно пристроившийся на противоположной стороне улицы, и у нее что-то екнуло под сердцем. Словно холодком обдало. Впрочем, именно на это, на повышенный «интерес» к агентству со стороны Чистильщика они и рассчитывали, решившись начать с ним «игру», и было гораздо хуже, если бы «опель» вновь не нарисовался у офиса «Глории».

Нырнув в дверь офиса, Ирина Генриховна выдохнула скопившийся в груди воздух и, бросив на стол сумочку с документами и ключами, обвела уничтожающе-презрительным взглядом уже собравшихся в «Глории» мужиков.

— Надеюсь, тоже засекли?

— Ну! — буркнул немногословный Агеев. — Охота началась по всему фронту. Марину тоже какой-то козел во дворе пас, да видимо при мне тронуть побоялся.

— Во! — ткнула пальцем в Агеева Ирина Генриховна. — У Фокиной ты есть, а у меня кто?

— Вы уж, право, того… — пробурчал Плетнев. — Мы же обговорили схему движения.

— Ладно, Антон, прости. Право, не хотела тебя обидеть. Видать, нервы ни к черту стали.

— Так, может, отменим этот спектакль?

Это произнес все тот же Плетнев, и молчавший до этого Турецкий повернулся лицом к жене. Мол, твое слово, Ирка, как скажешь, так и будет.

Ирина Генриховна отрицательно качнула головой и потянулась рукой к стоявшему на журнальном столике телефону.

— Редакция? Соедините, пожалуйста, с Новиковым. Да. Это Турецкая говорит, Ирина Генриховна. Надеюсь, он помнит меня. Это относительно убийства Фокина.

Последние слова подействовали на секретаршу ответсека, как сказочно-волшебный «Сезам, откройся!», и уже через пару секунд в трубке раздался голос Новикова:

— Слушаю вас, Ирина Генриховна. Есть что-нибудь новенькое?

— В общем-то и да, и нет. Хотелось бы срочно переговорить с вами.

— Так в чем же дело? Жду!

Не очень-то поспешая и давая возможность темно-синему «опелю» приклеиться к ее «ДЭУ», Ирина Генриховна влилась в поток машин и когда убедилась, что «опель» держится в поле видимости, взяла в руки лежащий рядом с ней мобильник.

— Антон, ты сейчас где?

— Тянусь за нашим другом. Интервал — три машины.

— Не засечет?

— Исключено. Он сейчас весь в лобовом стекле. Ему главное — твою «ДЭУ» не потерять.

— Не потеряет. Она у меня заметная. Как лягушка на асфальте. — Она помолчала и, остановившись перед светофором, спросила, не очень-то скрывая свое состояние: — Как думаешь, что у него на уме?

— Не знаю, что на уме, но то, что им нужно определиться относительно дальнейших телодвижений «Глории», а раскладку по Фокину они соотносят с тобой, в этом я уже не сомневаюсь.

— Ну, это еще терпимо, — вздохнула Ирина Генриховна и, пробормотав: «До связи», выключила мобильник.

Когда искала «прогалинку», в которую можно было бы воткнуть свою «лягушку» перед зданием, в котором располагалась редакция «Шока», увидела, как неподалеку припарковался «опель».

— Антон, он здесь.

— Под контролем.

Встретив Ирину Генриховну как старую, добрую знакомую, галантный ответсек сразу же пригласил ее в свой кабинет и, наказав секретарше, чтобы сварила два кофе и никого к нему не пускала, сел в кресло напротив гостьи. По привычке потянулся было за своей трубкой, однако вспомнив, видимо, что Турецкая не курит, вздохнул и махнул рукой. Обойдусь, мол, и без нее родимой.

Пока секретарша готовила кофе, поделился проблемами подбора настоящих кадров, и когда на столике наконец-то появился резной поднос с двумя чашечками исходящего ароматным паром кофе, еще раз напомнил секретарше, что он «умер и его в редакции просто нет», все-таки не удержался, потянулся за трубкой, набил ее не менее ароматным, чем кофе, табаком.

— Итак?

В этом вопросе были и любопытство, и настороженность одновременно.

— Хотите знать, чего мы сумели накопать?

— Ну-у, вроде бы как да.

Он поднес к трубке зажженную спичку и с силой затянувшись, пыхнул дымком.

Ирина Генриховна отхлебнула глоток кофе, вскинула глаза на ответсека. В общем-то, она могла и не светиться лишний раз в редакции «Шока», однако надо было перевести все стрелки на себя, заставить Чистильщика активизироваться, возможно, даже запаниковать, и она негромко произнесла:

— Можете готовить с ног сшибательный материал по Фокину и по тому, как расправляются с журналистами сильные мира сего.

— Даже так?

Новиков прищурился, и в его глазах застыла требующая пояснения настороженность. Затягиваясь трубкой, которая скрывала его волнение, он ждал разъяснений, возможно даже конкретики. И Ирина Генриховна не стала изводить его душу:

— Прохор Петрович, я прекрасно понимаю то положение, в котором оказались вы лично и ваша редакция после убийства Фокина, и я, возможно, не стала бы настаивать на том, о чем я вас сейчас попрошу, но я прочла ряд лично ваших публикаций и поэтому, как мне кажется…

Новиков пристально смотрел на гостью.

— Вы хотите сказать, что моя гражданская позиция, совесть и, в конце концов, журналистский долг обязывают меня…

Теперь они понимали друг друга с полуслова.

— Да. И именно поэтому я и приехала к вам.

— Что ж, — вновь пыхнув трубкой и, казалось, напрочь забыв об остывающем кофе, произнес Новиков, — может вы в чем-то и правы. Спрашивайте.

— Спасибо, — поблагодарила Ирина Генриховна и словно впилась глазами в лицо ответсека. — Признайтесь, Прохор Петрович… вы же утаили нечто важное, когда знакомили меня с папочкой заявленных материалов Фокина?

Видимо, ожидавший всего, что угодно, но только не подобного вопроса в лоб, Новиков закашлялся и спрятав лицо за клубом дыма, произнес:

— Ну-у, положим, вопрос поставлен вами не очень-то корректно, но…

— И все-таки?

В ответ — кивок головой и резкое «Да!».

— И скрыли вы те фамилии фигурантов, которые были обозначены в материале Фокина по модельному агентству «Прима», хозяйкой которого является Валентина Ивановна Глушко.

Снова довольно длительное молчание и наконец:

— Вы докопались и до этого?

— Да.

— И?..

— И я хотела бы услышать подтверждение…

Новиков не дал ей договорить:

— Вы хотите, чтобы я озвучил фамилии тех людей, которые пользовались услугами этого модельного агентства? — Та интонация, с которой была произнесена эта фраза, почти не скрывала раздражения. — Но вы же понимаете, что это редакционная тайна, и я…

— Прохор Петрович! Убит Игорь Фокин! Ваш ученик. А вы тут мне про какую-то тайну талдычите. Да вы хоть вслушайтесь в то, что вы говорите!

Было видно, как в этом человеке борются несколько чувств и он не знает, какое принять решение.

— Хорошо, я помогу вам, — с ноткой усталости в голосе произнесла Ирина Генриховна. — А вы просто скажете, да или нет. Думаю, этим вы редакционную тайну не выдадите.

Он пожал плечами. Мол, если вам так угодно, что ж, попробуйте.

— Как я уже говорила, владелица так называемого агентства «Прима» Глушко и ее постоянный клиент, любитель несовершеннолетних девочек Серапион Андреевич Кругликов. Не знаю, есть ли в этом материале Фокина, но Кругликовым была изнасилована семнадцатилетняя модель из Липецка Стася Кукушкина.

Ирина Генриховна глаза в глаза смотрела в лицо Новикова.

— Кстати, у вас есть дочь? И у меня есть. Так вот, эта девочка, изнасилованная Кругликовым, была убита в тот же вечер и сброшена с грузом на ногах в Борисовские пруды…

Он долго молчал и наконец произнес:

— Я… я ничего этого не знал. Я имею в виду изнасилование и убийство этой девочки.

— А что касается господина Кругликова?

— Да, именно на нем и построен этот материал. Но что касается этой девочки… Стаси… Единственная информация по ней, так это то, что она исчезла, пропала после очередного шоу в загородном доме Кругликова, где постоянным гостем была хозяйка модельного агентства «Прима» со своими моделями.

Ирина Генриховна смотрела на вспотевшего ответсека, и на ее языке вертелся вопрос, который она не могла не задать:

— Простите, Прохор Петрович, а как бы вы дали этот материал, если уже заранее страшитесь того, что за ним последует со стороны Кругликова?

Новиков пожал плечами.

— А кто вам сказал, что мы стали бы раскрывать фамилии тех особ, которые пользовались услугами модельного агентства мадам Глушко?

— То есть, просто общий материал без конкретики и тем более фамилий?

— Да, только так. И единственно, кто был бы назван, так это сама Глушко.

«И этого вполне хватило для того, чтобы запаниковавшие Кругликов, Чистильщик и Глушко бросились подчищать следы».

Теперь можно было допивать кофе и уходить, и Ирина Генриховна уже оперлась руками о подлокотник кресла, как вдруг ее остановил хозяин кабинета.

— Минуту.

Резко поднявшись с кресла, он прошел к сейфу и достал из его нутра уже знакомую простенькую папочку, завязанную на «бантик» столь же простенькими тесемочками.

— Вот здесь весь материал по «Приме», с фамилиями, с теми интервью, которые удалось накопать Игорю. Короче говоря, весь фактический материал, на который он опирался при работе над статьей. Берите! Он передал мне его незадолго до того, как его убили.

— Догадывался, что за ним начнется охота?

— Судя по всему, да.

— И вы все это передаете мне для возбуждения уголовного дела?

Новиков устало кивнул. Мол, что за дурацкий вопрос? Не для чтения же на ночь глядя?

На подобный поступок со стороны ответсека ни Турецкий, ни Ирина Генриховна даже рассчитывать не могли, и она благодарно улыбнулась Новикову.

— Спасибо.

— За что? Игоря-то убили! И… и простите меня, что сразу не сделал этого.

— Спасибо, Прохор Петрович, спасибо.

Она задумалась и мягко дотронулась до пухлой руки Новикова.

— В таком случае, Прохор Петрович, еще одна просьба.

— Да? — Казалось, теперь, после передачи в руки следствия папочки с фактическим материалом Игоря Фокина, он готов буквально на все.

— Вы не могли бы сразу же после моего ухода провести «утечку информации»?

— Что за «утечку»? Какой информации?

— Сейчас я вам все объясню…

Девушка, поставленная на информатора, окопавшегося в редакции «Шока», сработала, и в тринадцать десять на стол начальника МУРа легла распечатка телефонного звонка, поступившего на номер мобильного телефона Глушко.

«Валентина Ивановна?»

«Да».

«Щеглова беспокоит. Помните еще, надеюсь?»

«Само собой. Что-нибудь случилось?»

«Думаю, что скоро случится».

«Яснее можно?»

«Можно и яснее, но только после того, как…»

«Все понятно. Сколько? И я хотела бы знать, за что буду платить».

«Цена та же, что и в прошлый раз».

«Но…»

«Валентина Ивановна, не надо со мной торговаться. Информация более чем ценная, тем более, что речь идет о документах, которые не сегодня-завтра лягут на стол следователя».

«Фокин?»

«Да».

«Господи, когда же о нем забудут?»

«Не знаю. Но если материал, собранный Фокиным, попадет в руки настоящего следователя, а именно к этому, насколько я догадываюсь, все и идет, забудут о нем не скоро. Сначала уголовное дело, которое не будет сходить со страниц прессы, а затем суд, который также будет освещаться телевидением и всеми российскими газетами. Так что посоветуйтесь с вашим Серапионом и думайте. Но предупреждаю еще раз, времени у вас в обрез».

«Хорошо, будь по-твоему. Назначай время и место».

«Сегодня в восемь. Деньги должны быть в конверте и без обмана, все равно пересчитаю на месте. Ресторан «Сфинкс», там же, что и в прошлый раз».

«Хорошо. Конверт привезет Оксана, ты ее уже видела. А теперь к делу… Что за информация?»

«Сегодня опять нашего ответсека посетила эта дамочка из «Глории», Турецкая, и убедила нашего придурка передать ей всю папку с материалами Фокина, которую Новиков, оказывается, все это время держал у себя в сейфе».

«Материалы по…»

«Да, да! Это тот самый материал по вашему модельному агентству, которое Фокин называет своим настоящим именем, и по вашим особо ценным клиентам, которые перекочевали из «Зоси» в «Приму». Причем со всеми фамилиями, именами и явками, как говорит наш незабвенный премьер-министр».

«И… и что?»

«В общем-то, ничего, если хотите услышать нечто успокаивающее. Однако разговор шел о передаче этого материала в городскую прокуратуру, которая уже начала копать по факту насильственной смерти Фокина».

«Но… но ведь ваш ответсек мог передать Турецкой всего лишь копии того, что было собрано Фокиным».

«Исключено!»

«Почему?»

«Фокин никогда не делал по своим материалам копий, и в сейфе Новикова хранилась папочка с оригиналами».

«И теперь эта папочка…»

«Да, да, да! И если вы и ваш Серапион еще на что-то надеетесь и думаете выкарабкаться из этого дерьма, не запачкавшись… Короче, ваши проблемы, вам их и решать. Но я бы посоветовала сработать на опережение и предпринять какие-то радикальные меры».

«Да, пожалуй, вы правы. И вот что еще… А эти материалы по «Приме», что накопал Фокин, они не могут быть восстановлены? Я имею в виду, по его черновикам или еще как?»

«Исключено! Правда, только в том случае, если в пакете не будет фальшивых бумажек. Я сама позабочусь об этом».

«Господи, о чем вы! Какие еще фальшивки! Оксана будет ждать вас в восемь, ресторан «Сфинкс».

Пробормотав короткое слово «С-сука!», Яковлев сдвинул листы с распечаткой телефонного разговора на край стола, покосился на Трутнева.

— Как думаешь, почему она проявила такую резвость?

— Кто, Глушко?

— Да нет же, — словно от зубной боли скривился Яковлев, — с нашей мадам и без того все понятно. Я про ее информатора спрашиваю, про Щеглову.

— Деньги!

— Не-ет, — качнул головой Яковлев, — здесь не все так однозначно, как может показаться. За свой гонорар она сработала, продав информацию о готовящейся публикации по модельному агентству «Прима». А сейчас… Деньги, конечно, тоже большой стимул, но более всего она боится сейчас за свою задницу. Ведь случись что, прокуратура возьмет за горло ту же мадам Глушко, та не задумываясь потопит эту редакционную крысу, и Щеглова не может не догадываться об этом.

Яковлев прищелкнул пальцами.

— М-да, в ясности ума Ирине не откажешь.

— Я… я не понимаю. Какой Ирине?

— Ирине Генриховне, жене Турецкого. — Он восхищенно цокнул языком. — И как только она уживается с ним?

Недовольно покосился на Трутнева, сообразил, что сболтнул лишнего, и уже голосом начальника МУРа генерала Яковлева произнес:

— А теперь вернемся к нашим баранам. Наша мадам сейчас в панике и должна звонить Чистильщику или Серафиму. И если сработает перехват, мы будем знать весь расклад. Кстати, что по Чистильщику? Удалось что-нибудь прояснить?

Словно винясь в своей нерасторопности, Трутнев развел руками.

— Есть надежда на одного информатора, но-о…

— Тянешь, майор, ох как тянешь. Все это надо было сделать еще вчера.

Трутнев и сам бы рад был встретиться «еще вчера» с Татьяной, да только все его звонки уходили в пустоту. Дозвониться смог всего лишь час назад и на его укоризненное: «Чего ж ты, прячешься, что ли, от меня?» — Татьяна, явно обрадованная его звонку, сказала, что даже мечтать не могла, что он будет ей звонить, и отключила свой мобильник. Впрочем, все эти тонкости работы с агентами были предназначены не для генеральских ушей, и Трутнев покаянно склонил голову. Мол, работаем, товарищ генерал, в поте лица работаем.

Яковлев не ошибался, предполагая, что хозяйка «Примы» должна прозвониться Чистильщику или Серафиму. Не прошло и получаса, как на его стол легла еще одна распечатка, на этот раз телефонного разговора Глушко с Кругликовым. Валентина Ивановна явно не желала брать всю ответственность на себя, да и тот гонорар, который она должны была передать Щегловой, весил весьма прилично. Сообщив Кругликову о телефонном звонке Щегловой и намекнув ему, чем все это может закончиться лично для него, если собранный Фокиным материал «Глория» передаст следователю Московской городской прокуратуры, а сыщики из «Глории» обязаны сделать это, она закончила свой монолог коротким, но емким: «Чего делать-то теперь? Ведь посадят всех к чертовой матери!»

«Не суетиться! — видимо, начальственным окриком осадил ее Кругликов. — Твое дело — дуть в свои сопелки да языком не мести».

«Значит, ты все берешь на себя?»

«Да».

«Хорошо. А что с деньгами? Я же не смогу у себя такую сумму наскрести».

«Наскребешь, не обеднеешь. Мне и без того крутиться сейчас придется».

«Но ведь…» — видимо, попыталась было канючить хозяйка «Примы», однако Кругликов все так же резко оборвал ее.

«Все! Звонить мне можешь только в крайнем случае».

Яковлев дочитал распечатку до конца и посмотрел на часы. Сейчас должен был последовать звонок Кругликова Чистильщику, но его не было. Судя по всему, ушлый Серапион Андреевич воспользовался другим мобильником.

Впрочем, как бы там ни было, надо было срочно звонить Турецкому и уже вместе с ним решать, как действовать дальше. Даже ежу было понятно, что все действия Чистильщика и его головорезов будут направлены сейчас против «Глории», в частности против Ирины Турецкой, и как начальник МУРа он не мог допустить этого.

Глава 19

Майор Трутнев и сам не знал, что с ним творится — уж не приворожила ли его Татьяна, заплатив какой-нибудь ворожее двойной тариф, однако на этот раз он ехал к ней с таким чувством, будто бежал на свое первое свидание, забыв про школу, про спортивную секцию и невыученные уроки. Даже цветы купил сдуру, заплатив за три белоснежные розы пятьсот колов. И когда она, сияющая от счастья, распахнула перед ним входную дверь…

В общем-то, еще не страдающий склерозом, Сергей не мог бы точно припомнить, что было с ним потом, и только когда с трудом великим поднялся с дивана, принял душ и прошел на кухню, где его уже ждал изысканно сервированный стол с бутылкой коньяка посредине, и он, прочищая мозги, приложился к коньячному бокалу, наконец-то вспомнив о том, что он муровский опер, и о том, что его звонка ждет генерал Яковлев, и об укоризненном «тянешь, майор, ох как тянешь, все это надо было сделать еще вчера».

Поцеловав Татьяну в обнаженную грудь, которая могла бы сравниться с грудью Венеры, и ссадив ее с колен, он прошел в прихожую, где бросил свой кейс, и вернулся на кухню. Щелкнул замочками…

Улыбающаяся Татьяна не спускала с него восхищенных глаз, видимо, надеясь увидеть нечто необыкновенное, может быть, даже простенький перстенек, но когда он достал из кейса портрет Чистильщика, нарисованный редакционным художником, она вдруг моментально преобразилась и на ее лице обозначились жесткие складки.

— Я… я думала, что ты меня… а ты…

Казалось, она задыхается от гнева, от обиды, и Трутнев, начинающий понимать, какой же он в сущности идиот и дурак, прижал ее к себе и почти засыпал поцелуями.

— Танюшка, прости! Ну, дурак! Убей меня за это. Не так надо было, но… Я же люблю тебя!

Она вздрогнула, словно по ее телу пропустили электрический заряд, и, отстранившись от Сергея на длину вытянутых рук, попыталась всмотреться в его глаза.

— Не надо так говорить. Это… это…

— Но это правда! — почти закричал он. — Правда! И я влюбился, как мальчишка, и я…

— Сережа… — почти простонала Татьяна. — Но как же тогда… — и она показала глазами на соскользнувший на пол лист ватмана с карандашным рисунком редакционного художника.

— А это, Таня, работа. Моя работа! И ничего общего наша с тобой любовь и…

— Это правда? — почти выдохнула Таня.

— Да.

Выскользнув из его рук, она подняла с пола портрет Чистильщика и негромко произнесла:

— Спрашивай. Что бы ты хотел узнать?

Он не стал тянуть резину.

— Тебе знаком этот человек?

— Да.

— Еще по «Зосе»?

— Да.

— Мне надо знать, кто это.

— Это что, очень важно?

— Очень. На его счету уже несколько трупов и, думаю, он не остановится на этом.

— Я догадывалась.

— Почему?

— А тот… помощник депутата… Он ведь не мог сам поскользнуться и вмазаться затылком в асфальт. Он ведь пешком не ходил, он даже в туалет на своей «хонде» ездил. И когда он вдруг исчез, а потом кто-то сказал, что он ударился головой об асфальт…

Татьяна замолчала, и Сергей тут же пришел ей на помощь:

— Вы все просто рассмеялись. Уже никто не сомневался, что его убил этот человек.

— Да.

— А теперь последнее: кто это?

— Хрюничев Виталий. Или, как мы его называли, — Хрюня. Начальник службы безопасности и наша крыша. Он когда-то ментом был, майор, и знал всех ментов в округе. Зверюга, а не человек. Его, кажется, и с милиции за это поперли.

— Что, издевался над вами?

— Не то слово. Ему даже девчонку какую-нибудь кнутом отстегать доставляло сущее удовольствие.

Татьяна замолчала и, как-то сникнув разом, с тоской посмотрела на Сергея.

— Что-нибудь еще?

— Все! И забудем об этом.

Уместившись в кресле напротив журнального столика и согласившись на «чашечку кофе», Турецкий прочитал сначала одну распечатку, затем вторую, вернулся к первой и заново пробежал ее глазами, посмотрел на часы.

Семнадцать сорок.

С силой потер лоб, покосился на Яковлева, который все это время стоял у окна, не мешая Турецкому читать и позволяя вникнуть в суть командного окрика господина Кругликова:

«Не суетись. Твое дело — дуть в свои сопелки да языком не мести!»

«Значит, ты все берешь на себя?»

«Да».

Сейчас им надо было до конца уяснить, что конкретно имела в виду хозяйка «Примы», заручившись фразой, которая в данном случае стоила слишком много: «Значит, ты все берешь на себя?» И короткое «Да», которым Кругликов как бы поставил точку. Не хотелось думать о худшем, но и начальник МУРа генерал Яковлев, и бывший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России были профессионалами, и они не могли не понимать, ЧТО поставлено на карту у того же чиновника из касты «неприкасаемых» Кругликова и бывшего майора милиции Хрюничева, как не могли не понимать и того, что и Серафим й Хрюня пойдут буквально на все, лишь бы обезопасить себя со стороны агентства «Глория», в руках которого оказался смертельный для них материал, собранный и подготовленный для печати журналистом Игорем Фокиным. Для них обоих это был вопрос жизни и смерти.

Перехватив взгляд Турецкого, Яковлев с силой оттолкнулся от подоконника и сел в кресло.

— И что?

Вопрос вроде бы абстрактный и в то же время полный конкретики, поставленный в лоб.

На лице Турецкого застыла кривая ухмылка.

— Да ничего.

— Не понял! — нахмурился Яковлев.

— А чего тут понимать? — пожал плечами Турецкий. — Все идет, как и следовало ожидать. Господин Кругликов должен встретиться сейчас с Чистильщиком и, снабдив его деньгами, поставить перед ним задачу. Думаю, мне не надо объяснять, какую именно?

— Вот именно, этого мне не надо объяснять! — вскинулся Яковлев. — А посему я должен буду поблагодарить тебя лично и всех сотрудников «Глории» за проведенное расследование и…

— И отстранить нас от завершения операции. Так?

— Да!

— И как же вы, товарищ генерал, мыслите завершить ее? — с язвительной улыбкой на губах поинтересовался Турецкий. — Если, конечно, это не является секретом.

— Нет, не является, — пропустив мимо ушей язвинку Турецкого, заверил его Яковлев. — По крайней мере, для тебя.

— Хотелось бы более подробно.

— Пожалуйста. В восемь ноль-ноль мои опера задерживают при передаче денег Щеглову и гонца, посланного мадам Глушко, минутой позже задерживаем саму хозяйку заведения и, если удастся, тут же арестовываем Хрюничева и его людей. Далее — допросы, и могу тебя заверить, что не позже завтрашнего утра у меня будут все основания для задержания господина Кругликова.

Турецкий со спокойной улыбкой смотрел на хозяина кабинета. Наконец произнес негромко:

— Я, конечно, понимаю все ваши чувства, дорогой Владимир Михайлович, и премного благодарен за ту отеческую заботу, которую вы проявляете к сотрудникам «Глории», но скажите мне, где гарантия того, что под вашим нажимом моментально расколется госпожа Глушко, тварь, на которой пробы ставить негде, и где гарантия того, что твоим операм удастся взять Чистильщика и его людей? Кстати, удалось прояснить его личность?

— Да. Буквально за пять минут до твоего приезда кадровики министерства прислали расширенную характеристику.

— И?..

— В недалеком прошлом офицер милиции, опер. Дважды был командирован в Чечню, где, видимо, и проявились его особо отрицательные качества как человека. Злобность и несдержанность, высокомерие и откровенное презрение к нижестоящим чинам или к тем, кто от него мог в какой-то степени зависеть. Жестокость. И отсюда, видимо, как вывод, скорая на руку расправа, причем зачастую весьма изощренная. К тому же пьянство, когда он бывал особо нетерпим.

— А за что из милиции погнали?

— За все это и погнали. К тому же начал обкладывать данью не только подследственных, но и тех, кто просто находился в оперативной разработке.

Слушая Яковлева, Турецкий невольно усмехнулся.

— И вы думаете протащить его на мякине? Причем, естественно, в том случае, если, конечно, его удастся арестовать, в чем лично я глубоко сомневаюсь.

— Задержим!

— Неизвестно. Тем более, что он сейчас настороже, и не надо забывать, что это бывший опер, майор, и как только он узнает об аресте мадам Глушко, он тут же осядет на дно и начнет зачищать поле от ненужных свидетелей. И нам неизвестно, кто попадет в этот черный список.

Скрестив руки под подбородком, Яковлев смотрел на Турецкого.

— Все сказал?

— Могу и дальше развить мысль, причем уже о том, как адвокаты мадам Глушко, если, конечно, ей повезет и она еще будет жива, развалят уголовное дело…

И он безнадежно махнул рукой.

— Теперь, надеюсь, все сказал?

— Да.

— А ты думал, что я без тебя, умника, об этом не думал?

— Так чего ж тогда… Владимир Михайлович?

— А то, что я, прекрасно осознавая, что именно могут представлять собой Хрюничев и господин Кругликов, не могу подвергать тебя, Ирину и вашу «Глорию» смертельной опасности. Понимаешь, не мо-гу! Не имею права!

Яковлев замолчал, и на его скулах дрогнули вздувшиеся желваки.

— К тому же я не знаю, что может предпринять сейчас этот зверь. Ведь ему человека завалить…

— Зато я знаю, на что он может сейчас пойти.

— Что? — Яковлев непонимающе смотрел на Турецкого. — Как это так, знаешь? Ты что, ясновидящий?

— Отчего же, ясновидящий? — усмехнулся Турецкий. — Просто элементарный анализ и просчет возможных ходов, которые мог бы предпринять Чистильщик.

— И что же это за ходы такие? — насторожился Яковлев.

— Первое. Это попытка уничтожить ту папку с материалами по «Приме», которую Ирине передали в «Шоке» и которая находится сейчас в «Глории». И второе — это похищение той же Ирины или Марины Фокиной, и уже на этом фоне выдвижение условий, которые «Глория» не сможет не принять. Мы им папку с материалами по модельному бизнесу мадам Глушко и клятвенное обещание не ввязываться более в это дело, а они возвращают похищенную.

— Или похищенных.

— Возможно, — согласился с Яковлевым Турецкий. — И поэтому я должен вынудить Чистильщика остановиться на первом варианте.

— Чтобы взять его в момент истины?

— Да! И вот тогда-то, спасая свою шкуру, он начнет топить и Кругликова, и свою бывшую хозяйку.

Обдумывая выдвинутое Турецким предложение, Яковлев обреченно вздохнул, и на его лице отразилась гримаса мучительной боли.

— Но это же очень опасно. Тем более, что этот волчара нацелился и на твою Ирину, и на жену Фокина. Я не знаю, на ком он остановится, и… и просто не могу пойти на это.

— И все-таки придется. Тем более, что и у Голованова есть кое-какие мысли по этому поводу.

Понимая, что Турецкого не переубедить, к тому же он был полностью прав в своих выкладках, Яковлев вынужден был согласиться.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Но нам неизвестно, сколько боевиков работают на Чистильщика, и, думаю, взять его только твоими силами…

Турецкий на это только руками развел. Мол, ваша правда, товарищ генерал. И если вы подключите к этому делу группу захвата, я вам только в ножки поклонюсь.

Глава 20

Заканчивая монтаж внешнего периметра видеонаблюдения, Голованов уже третьи сутки подряд до ночи засиживался в «Приме», и когда предупредил «хозяйку», что этой ночью ему, видимо, придется задержаться здесь до утра, чтобы уже окончательно «довести до ума» всю систему, это не вызвало ни возражений, ни удивления. Надо так надо. Валентина Ивановна все больше и больше утверждалась в своем решении поставить его начальником службы безопасности агентства, и он становился своим человеком в этом доме.

Последней «Приму» покидала Оксана, и когда Голованов наконец-то остался один, он тут же достал из внутреннего кармашка «ветровки» свой мобильник.

Двадцать три двадцать. Турецкий уже давно ждал его звонка, а он никак не мог выпроводить Оксану, которая уже не скрывала своих чувств и готова была отдаться ему даже на рабочем столе, заваленном камерами видеонаблюдения, какими-то проводками, платами и прочей электронной хренотой.

— Саша, это Голованов. Что у вас?

— Вроде бы как все под контролем. Что у тебя?

— Я на месте. Один.

— А что с нашим делом?

— Порядок! И как только дашь знать…

— Тогда все, отбой. Жди звонка.

Голованов отключил мобильник и, положив его на журнальный столик, направился в «поварской» закуток, чтобы сварить себе кофе. Еще неизвестно, сколько придется ждать звонка Турецкого, а изъять «вахтовый» журнал, в который мадам Глушко заносила все записи выезда моделей к клиентам и на подиумы, и который она хранила в своем рабочем кабинете, можно было только после завершения всей операции по захвату Чистильщика и его людей.

Попросив Ирину заварить кофе покрепче и отказавшись от рюмки коньяка, который, по мнению жены, должен был снять напряжение, Турецкий сидел «на телефоне» и ждал развязки все туже затягивающегося узла. Только что прозвонился Плетнев и сообщил, что наблюдатель, появившийся во дворе его дома два часа назад, продолжает «скучать» на скамейке напротив его окон, и это было очень хорошо. Значит, Чистильщик, контролируя сотрудников «Глории», решился на «второй вариант». Это же подтверждал и недавний звонок Агеева, который уже двое суток кряду не отходил от Марины ни на шаг. В глубине двора он вновь засек силуэт наблюдателя, который исправно нес свою вахту.

Турецкий также находился дома, и это позволяло Чистильщику сделать решительный шаг. Папка, переданная Ирине ответсеком «Шока», дожидалась своего часа в сейфе «Глории», взломать который не представляло особой трудности.

Теперь оставалось только ждать.

Притаившись за перегородкой, которая разделяла смежные комнаты «Глории», Трутнев прислушался к скрежету отмычки, которой Чистильщик и его напарник пытались открыть входную дверь, затем характерный щелчок и лучик света от карманного фонарика, прорезавший застывшую, казалось, темноту. Трутнев не мог понять, каким образом Чистильщик отключил сигнализацию, да, впрочем, это было не столь уж и важно.

Лучик света прошелся по комнате и словно замер на громоздком сейфе, поверх которого стоял небольшой телевизор.

— Ну? — судя по всему, этот свистящий шепот принадлежал Чистильщику.

— Без проблем. Готовь бабки.

— Все будет, как договорились. Работай!

Трутнев почти почувствовал, как замерли перед прыжком бойцы ОМСНы[2], и как только в замочной скважине сейфа скрежетнула вставленная в нее отмычка, с трех сторон ударили мощные лучи фонарей и…

Два коротких вскрика, лагерный мат, тяжелые смачные удары, словно дубинкой били по куску говядины, и не прошло десяти секунд, как все было закончено.

Трутнев подошел к крупному мужчине, что лежал лицом в пол у входа, тронул ногой окровавленную голову и показал старшему группы захвата большой палец.

Это был Хрюничев. Чистильщик.

Достал из кармана мобильник, набрал номер Турецкого:

— Порядок! Хрюня в жопе. Что у вас?

— Будем завершать операцию…

Эпилог

В эту ночь не спал и Владимир Михайлович Яковлев. И как только Трутнев сообщил ему, что задержанная Глушко определена в камеру следственного изолятора временного содержания, тут же выехал на Петровку и, не поднимаясь в свой кабинет, прошел в помещение СИЗО, где его уже ждал Трутнев.

— Ну, и что наша мадам? — негромко спросил он, пожав майору руку.

— В шоке. Дает первые показания.

— Это хорошо, очень хорошо. Но будет еще лучше, когда она накатает «чистуху»[3].

Трутнев только руками развел. Мол, это и ежу понятно, однако, как уговорить ее на это?

— Эх, молодежь, — пробурчал Яковлев и, приказав, чтобы к нему доставили задержанную, поднялся в свой кабинет.

Кивком отпустил сопровождающего и, дождавшись, когда Глушко умостится на стуле, произнес, чеканя слова:

— Начальник МУРа, генерал милиции Яковлев! Если мы найдем общий язык, а я надеюсь на это, то вы можете называть меня Владимир Михайлович.

Глушко молча кивнула, сглотнув скопившуюся во рту слюну. Видимо, она ожидала всего чего угодно, но только не подобного знакомства.

— Итак, — продолжал чеканить слова Яковлев. — Вам уже известно, в чем вас обвиняют? Пособничество в убийстве, возможно, даже заказ на убийство, когда был убит помощник депутата Государственной Думы Мытников, и…

Глаза Глушко наполнились паническим страхом.

— Но я не убивала, нет!

— Лично вы — нет. И я даже не сомневаюсь в этом. Но те показания, которые дает сейчас Хрюничев…

— Но он же топит меня! Топит, сволочь такая! Зверь! Лишь бы самому выкарабкаться.

— И в этом я тоже не сомневаюсь, — потрафил ей Яковлев. — Но сейчас, как вы понимаете, кто кого. И если Хрюничеву удастся сделать вас паровозиком… Вы понимаете, о чем я говорю? И свалить всю вину на вас…

— Но что… что я могу сделать, если вы верите этому зверю?

— Пишите чистосердечное, и я обещаю вам, следствие пойдет нужным путем.

— Я… сделаю это.

— Хорошо! И постарайтесь правильно оценить роль Кругликова в убийстве Стаей Кукушкиной.

— Серапиона Андреевича? — на всякий случай уточнила Глушко.

— Да, Серапиона Андреевича Кругликова. Изнасилование несовершеннолетней модели и все такое прочее.

— Но ведь он же?..

В ее глазах опять плескался страх.

— Успокойтесь. Не позже чем завтра ваш Серпион будет задержан. В общем, можете поставить на нем жирный крест.

Глушко молчала, и Яковлев вынужден был спросить:

— Так что?

Она кивнула и снова сглотнула слюну.

— Да! Конечно! Я… я все напишу…

Примечания

1

Серый барон — участковый милиционер (сленг).

(обратно)

2

ОМСН — отряд милиции специального назначения ГУВД г. Москвы.

(обратно)

3

Чистуха — чистосердечное признание (проф. сленг).

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Эпилог
  • *** Примечания ***