КулЛиб электронная библиотека 

Место преступления [Фридрих Незнанский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Фридрих Евсеевич Незнанский Место преступления

Глава первая К ВОПРОСУ О ЗОЛОТУХЕ

— Мне кажется, я люблю тебя без памяти…

После этой фразы, произнесенной страдальческим, почти скорбным тоном, она посмотрела на него «со значением» и замерла в ожидании ответа.

— М-да? — он на миг задумался, не отрывая пристального взгляда от письма. — Это — по причине глубокой комы? Или — временной амнезии?

— Ты — бесчувственное полено! — воскликнула Аля и демонстративно приготовилась заплакать, даже платочек потянула из серебристой сумочки, стоявшей рядом с ней, на письменном столе.

— Очень точно подмечено, дорогая, Буратино из меня так и не получился, — Турецкий вздохнул, сложил письмо и небрежно кинул его в открытый ящик письменного стола. С ласковой улыбкой взглянул на девушку: — Чего ты забиваешь свою прелестную головку всякой дурью? У меня жена есть, и ты это прекрасно знаешь. Как и то, с какой нежностью и почти отцовской заботой я отношусь к тебе.

— У меня есть свой отец, — упрямо возразила Аля, — и второй мне не нужен. А мне нужен… — Но окончание ее фразы прервал дверной звонок.

Турецкий дурашливо развел руки в стороны, показывая, что, видит Бог, он не виноват. Но, с другой стороны, и не его это дело — открывать посетителям двери агентства, на то имеется секретарь. И Алевтина покорно вздохнула и поднялась, чтобы выйти в холл.

Давно уже не возникали такие «беседы». Очевидно, у девушки снова «накипело» в душе после того, как руководство «Глории», в лице Голованова и Турецкого, вынуждено было временно лишить ее «живого дела». Случилось это по той причине, что одна из клиенток агентства, молодая журналистка, условно осужденная в результате преступных действий милицейских «оборотней» и уволенная «из журналистики», была защищена агентством, а стараниями адвоката Гордеева с нее сняли и условную судимость. До этого момента она, принятая на работу в «Глорию» по просьбе Алевтины, заменяла ее в секретарской должности, в то время как сама Аля, дипломированный юрист, занялась наконец долгожданной следственно-оперативной работой, твердо обещанной ей, между прочим, самим же Турецким еще при ее поступлении в ЧОП «Глория».

Но все хорошее почему-то быстро кончается. Оправданная журналистка с глубокой благодарностью покинула агентство, приютившее ее в минуты полнейшего отчаяния, и вернулась в свою газету, к привычной работе. Вот и Але тоже пришлось возвратиться с «оперативного простора» в опостылевшие родные стены. Пусть и временно, как снова пообещали ей, но сесть за надоевший стол секретаря-помощника руководителя «сыскной конторы». Находясь вне стен, девушка, вполне возможно, и забывала на время о «любимом Сашеньке», но здесь, когда он почти постоянно находился в непосредственной близости, фактически рядом, былая страсть к ней, видно, возвращалась. А отсюда — и подобные признания. Они, конечно же, имели основания, — главным образом, в прошлом, пусть и не таком далеком. И, по правде говоря, у Александра Борисовича все-таки имелись возможности облегчить муки исстрадавшейся души, ноне здесь же, не в кабинете директора. А других, более приспособленных для утешений, мест у Турецкого, к счастью, не было, и Аля это знала. Как знала и то, что к ней домой он тоже никогда не поедет, существует все-таки профессиональная этика. Там, в соседнем доме, размешались аудитории милицейской юридической академии, в которой относительно недавно Турецкий читал лекции слушателям, и его легко могла узнать любая окрестная собака. Многие из соседей также прекрасно знали и красавицу Алевтину — дочь генерала, помощника министра обороны. Так что о собственной квартире и речи быть не могло. Ни у нее, ни у Александра Борисовича, а мотаться по друзьям и знакомым им не позволяла элементарная осторожность.

«Да, — прекрасно понимал Турецкий, — Але не нужны слова утешения, ей бы часок абсолютной свободы и душевной раскрепощенности, вот и успокоилась бы… Но где ее взять, эту свободу?..». Оставалась еще одна возможность снизить накал, — это придумать, что ли, короткую командировку? Но куда?.. И не догадывался Александр Борисович, что его «спасение» только что позвонило в двери агентства «Глория». И приехало это «спасение» на дорогом «лендровере», и было оно чрезвычайно возбуждено, и оттого казалось еще более очаровательным. Ну да, несколько минут спустя вынужден был мысленно признаться Александр Борисович, как верно заметил простой и великий народ, у нас «если не понос, так золотуха»…

Вера Краснова — весьма эффектная женщина тридцати лет отроду — прекрасно знала себе цену. Но не в обывательском, довольно-таки унизительном понимании смысла слова «цена», а, что называется, по высшему счету. Будучи, стараниями родного и любимого брата, далеко не бедной, она умела следить за собой, и в одежде предпочитала не яркие и вызывающие тона, свойственные «безбашенной» молодости, а спокойные и уверенные, подчеркивающие природную красоту ее внешности. К тому же эксклюзивное исполнение ее темносинего костюма, явно предназначенного для официальных визитов, говорило само за себя. Милые веснушки, весело разбежавшиеся по ее щекам от переносицы, подчеркивали натуральный, рыжевато-золотой блеск пышных волос, перехваченных на затылке синей муаровой лентой, а легкая скуластость придавала молодому и свежему лицу удивительную нежность и привлекательность.

Все это сразу отметил опытный глаз Турецкого, едва невысокая, стройная женщина с медлительным достоинством вошла в кабинет, сопровождаемая Алевтиной. А вот во взгляде Али, устремленном на него, Александр Борисович заметил смятение, даже похожее на небольшую панику. «Зря, — подумал он, — Алька ничуть не проигрывает в соревновании, — и мысленно добавил: — Балда, ты ведь моложе! Ты же… о, Господи, неужели нужно объяснять простые истины? У тебя, в отличие от нее, есть все для твоего полного счастья, а у нее — этого нет, иначе чего бы она делала в нашем агентстве? За радостью сюда, увы, красивые женщины не ходят…». Но ведь этого не скажешь вслух, тем более что посетительница, взглянув на поднявшегося при ее появлении, пусть и не совсем молодого, но вполне «жизнеспособного» мужчину, легко спрятала скользнувшую по губам ухмылку и протянула руку — так подают ее для поцелуя, а не для пожатия. И Турецкий, опуская голову навстречу белой холеной кисти, искоса взглянул на Алю и успел подмигнуть ей прежде, чем его губы коснулись прохладных и душистых пальчиков. А подняв голову, ускользающим взглядом он заметил, как удовлетворенно усмехнулась Алевтина, приняв его «игру», и, довольная, удалилась в холл, чтобы не мешать беседе. Появится нужда, и Александр Борисович немедленно пригласит ее с подобающим при этом пиететом. Все ж это было давно отработано, и не только для того, чтобы произвести на посетителей нужное впечатление, а иногда даже просто для порядка. Уважение и еще раз уважение.

Что же касается внешней эффектности дамы, представившейся Верой Борисовной Красновой, то таких посетительниц не раз уже встречала Алевтина. Поначалу они бывают уверенными и недоступными, а на поверку оказываются суетливыми, слезливыми и перепуганными дурами, нередко по собственному почину загонявшими себя в такие ситуации, где за вход платили рубль, а за выход — два, в лучшем случае. Очевидно, и у этой в запасе подобная история. Ну, что ж, надо будет, Сашенька поделится. Его лукавый глаз убедил девушку в том, что Турецкий, так же как и она, разгадал «секреты» этой «независимой» женщины, делающей одолжение какому-то агентству, которое будет ей обязано… и так далее. И Аля снова ухмыльнулась, вспомнив, как Сашенька нередко ставил в тупик особо самонадеянных клиентов, начинающих свои речи со слов: «Вы должны мне…». Он обычно перебивал в таких случаях грубоватым встречным вопросом: «Сколько, простите?» — и лез в карман. Посетитель терялся. «Что значит, сколько?» — «Вы только что сказали, что мы вам должны. Так сколько?» — и доставал бумажник. Даже самый упертый «дуб» на миг лишался самообладания, и короткая пауза всегда давала Турецкому существенное преимущество в позиции.

Усаживая посетителей, Александр Борисович иногда снимал трубку с телефонного аппарата и клал ее рядом, на стол. Этим он демонстрировал свою готовность выслушать внимательно, не отвлекаясь на посторонние телефонные звонки. А на самом деле это был сигнал Але включить диктофон и начать запись беседы. Не самому же это делать! Клиент обычно смущается, и тогда исчезает особая доверительность. Вот и теперь, усадив женщину, Турецкий снял телефонную трубку и, улыбнувшись, демонстративно отложил ее в сторону. После этого он уперся локтями о стол, скрестил пальцы и положил на них подбородок, изобразив позу очень внимательного и терпеливого слушателя.

— Я весь внимание, уважаемая… Вера Борисовна. — Аля ведь уже назвала ее, пропуская впереди себя в директорский кабинет. — Если можно, пожалуйста, расскажите поподробнее о себе, я имею в виду то, что вы сочтете нужным, а затем и о том, какие тяжкие заботы привели вас в наши «Палестины»?

Некоторый изыск обращения мог подчеркнуть шутливую серьезность высокого профессионала, а также помочь ему поиграть в «значительность», которая должна понравиться этой женщине. И вообще, ему показалось, что с ней нужно беседовать именно в таком ключе.

Она благосклонно кивнула и начала рассказывать: сперва о себе и своем бизнесе, а затем о том печальном деле, которое привело ее сюда, в агентство. Алевтина, воткнув в ухо улитку наушника, слушала исповедь «прекрасной дамы» — так можно было подумать, слыша интонации, с которыми ставил Турецкий свои вопросы, требующие, по его мнению, более полной информации. А из всего рассказанного Аля, хоть и с трудом, но поняла суть конфликта, который закончился «громким» самоубийством известного смоленского бизнесмена.

Или, точнее говоря, с него начался. Правда сестра покойного бизнесмена, эта самая Вера Краснова, утверждала со всей уверенностью, что это было на самом деле грамотно и хладнокровно спланированное убийство. Ей теперь требовалась полная ясность, и она готова была платить большие деньги, чтобы в конечном счете восторжествовало истинное правосудие, а не пародия на него.

«О Боже!», — мысленно восклицала Алевтина, вспоминая то недавнее уголовное дело, по которому «Глория» фактически заставила судебные органы пересмотреть свой приговор, а затем и оправдать осужденных. И еще — эта неблагодарная «стервозочка»!.. Так она называла журналистку, оставившую секретарское кресло, в которое усадила ее Аля, чтобы самой заняться конкретными расследованиями. Увы, «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал»…

Алевтина не чуждалась определенного фольклора — в оперативной работе любые знания сгодятся. Ничего, кстати, очень уж нового и ранее неизвестного не нашла Аля и в рассказе этой клиентки. Ну, разве что по мере «раскрытия темы» голос ее становился все напряженнее и глуше, словно ей трудно было говорить…

Коротко же суть дела была в следующем.

На Смоленщине, в небольшом городке Боброве, жил достаточно обеспеченный бизнесмен Борис Борисович Краснов. Он владел производством строительных материалов и недорогой, но весьма почитаемой и охотно покупаемой многочисленной армией дачников мебели. Хотя самоубийство весьма удачливого, по общему мнению, человека и показалось многим знавшим его Бобровским жителям странным и необъяснимым, прокуратура не стала возбуждать уголовное дело. Все следы и вещественные доказательства, собранные следователем городского отдела милиции на месте гибели Краснова, указывали именно на факт самоубийства.

Из рассказа Веры стало понятно, что следствие не захотело копаться в каких-то второстепенных деталях, которые, по убеждению жены и сестры покойного, должны были представить интерес для прокуратуры, их заявления просто отмели, молча приняв, но явно не желая разбираться и усложнять себе жизнь. Открытые самими родственниками факты, представленные копиями некоторых важных документов, сохранились в домашнем сейфе Краснова. А вот оригиналы их, как выяснилось, бесследно исчезли из офиса бизнесмена после того, как там поработала оперативно-следственная бригада. И копии этих документов недвусмысленно указывали на то, что Краснов вряд ли покончил с собой, застрелившись в собственной машине из пистолета, а что на самом деле здесь могло иметь место грамотно и хладнокровно спланированное убийство.

И еще один факт настораживал. Когда после обнаружения трупа в машине был произведен обыск в доме покойного, убитая горем молодая вдова Катя, напуганная к тому же бесцеремонным вторжением чужих людей в ее дом, перерывших все вдоль и поперек, очевидно, в поисках именно этого сейфа, «забыла», по ее словам, о тайном железном ящике, вмонтированном в стену в подвале дома. Но позже она сказала об этом приехавшей на похороны сестре мужа и достала свой, второй, ключ. А с первым в руках как раз и бродили по комнатам оперативники, сердясь на «беспамятную» вдову, не знавшую, был ли в доме сейф. Ключ, мол, есть, а сейфа нет! «Быть того не может!» — сердились они. Но она молчала и плакала, и приглашенные понятые понимали ее горе. Поэтому, наверное, и у оперативников не хватило наглости допросить женщину более жестко.

Когда же потерпевшими были извлечены на свет бумаги Краснова, им стало понятно, что в этом деле даже и не пахнет самоубийством. Оказалось, что бизнесмен незадолго до своей смерти тайком от жены продал весь свой бизнес некоему предпринимателю Сороковкину, жителю соседнего районного города Дорогобуж. Дальнейший поиск вдовы показал, что деньги за большое и доходное предприятие были действительно переведены на счет Краснова в Дорогобужском отделении Промбанка, а затем сняты со счета самим же Красновым, после чего следы их исчезли. А несколько позже, после того как Екатерина Краснова по требованию Прыгина, следователя из милиции, принесла ему найденные копии документов о продаже предприятия, тот милостиво поставил ее в известность, что в кармане трупа была найдена расписка, из которой следствию стало известно, что Краснов передал эти деньги своему заимодавцу, некоему Плюхину. Этот пожилой человек был достаточно хорошо известен в Боброве: он ссужал под вполне приемлемый процент фактически любые суммы — и не только богатым предпринимателям, но и заемщикам средней руки, даже своим соседям — иной раз просто на небольшое семейное торжество или на приличную выпивку. Имелся у этого ростовщика и юрисконсульт, постоянно фиксировавший передвижения денежных сумм и следивший за тем, чтобы законность сделки всякий раз тщательно соблюдалась обеими сторонами. То есть ничего противозаконного. Говорили, что Плюхин, которого за его внешний вид нередко называли Плюшкиным, мог и перенести срок возврата долга, что нередко и случалось, но тогда и процент нарастал. Все об этом знали, и все пользовались услугами ростовщика новой формации. Расписка из кармана покойного бизнесмена указывала на то, что господином Плюхиным была принята от должника, господина Краснова, вся сумма долга последнего с учетом процентов за два переноса сроков возврата, и он, заимодавец, никаких дальнейших претензий к своему должнику не имеет. И уже это известие стало для вдовы совершенно невероятным. Чтоб ее Боря у кого-то занимал огромные деньги?! Да у него же родная сестра в Москве — женщина далеко не бедная! А потом — почему ростовщик?! Этот еще откуда?.. Словом, сплошные загадки, и ни одного ответа на них.

Значит, по утверждению руководителя следственно-оперативной бригады майора милиции Прыгина, дело обстояло так. Скорее всего, Краснов влез по собственной инициативе в какую-то финансовую авантюру и фактически пожертвовал большими деньгами, снятыми из кассы своей фабрики. Но, чтобы возместить рабочим их зарплату, взял необходимую сумму в долг у Плюхина. А затем, убедившись, что вернуть долг вовремя не сможет, а процент все нарастает, вынужден был продать свое производство и возвратить долг заимодавцу. В дальнейшем, поняв, что он полностью разорен, решил благородно уйти из жизни, оставив вдове приличный дом, дорогой автомобиль и остатки денег на банковском счете, впрочем, сумму вполне достойную. И на похороны хватит, и на некоторое время дальнейшей жизни семьи, то есть вдовы и восьмилетнего сына-школьника. Возбуждать уголовное дело о самоубийстве, имея на руках совершенно прозрачные теперь обстоятельства, которые прояснились при ознакомлении следствия с новыми документами о продаже предприятия, майор милиции Прыгин не видел оснований. Конечно, остается только пожалеть о том, что известный и, главное, перспективный бизнесмен Борис Борисович Краснов влез в неоправданные долги, приведшие его к гибели. Но тут уж ничего не поделаешь, у каждого россиянина имеется право выбора, а что ждет его, — удача или проигрыш, увы, одному Богу известно…

Такое вот получила Екатерина Ивановна резюме от следователя и поняла, что теперь эта неповоротливая машина и с места не сдвинется, чтобы прояснить элементарный вопрос: какой именно выбор сделал в свое время Краснов? А Прыгин и не скрывал своего полного удовлетворения по поводу так удачно завершенного расследования. Но и у Кати, и у Веры сложилось твердое убеждение, что радовался следователь в большей степени тому, что родственниками Краснова, а вместе с ними, видимо, и самим следователем, четко выполнено чье-то задание. Определенный заказ, как теперь говорят специалисты по уголовному праву. Одного только не знал следователь: Вера Краснова, как уже опытный предприниматель, знающий, куда и почему исчезают обычно документы следствия, прежде чем отпустить Катю с копиями договоров и счетов, сняла с них копии для себя. Для адвоката, а может быть, и толкового сыщика, чтобы вернуться к «теме» и попытаться все-таки выяснить подлинную подноготную этого профессионально разыгранного самоубийства.

Вот, собственно, и все главные обстоятельства дела. А откуда Вера узнала об агентстве «Глория»? И тут все оказалось слишком просто. Леночка Чубарова, ее близкая подруга, как-то рассказывала, что ее супруг познакомился с отличными ребятами из этого, вообще-то говоря, больше сыскного, нежели охранного агентства. Но с ними он договорился об охране собственной персоны во время деловой поездки, как теперь говорят, «в» Украину, где он еще из прежних лет имел немало своих недоброжелателей.

Знал, естественно, об этой поездке Турецкий, охрану «вип-персоны», как именовал себя сам Чубаров, осуществляли две впечатляющих фигуры — Голованов и Демидов: рост 190, «живой вес» — 110 и 120 соответственно. Потому и сидел сейчас в «и.о.» Турецкий. А ведь расследование, на котором настаивала Вера, предлагая, вероятно, в приступе полного отчаянья «большие» деньги, требовало в обязательном порядке выезда и тщательной отработки и прояснения сложившейся ситуации и обстоятельств дела на месте, в Смоленской области. И как тут быть, Александр Борисович, судя по его молчанию, еще не решил. А Вера между тем настаивала и торопила, уверяя, что дальнейшее промедление грозит окончательной потерей еще, возможно, оставшихся следов действий преступников.

Она была по-своему права, размышляла Аля. И, разумеется, окажись такая возможность, Саша немедленно выехал бы в командировку. Тем более если эта смазливая Вера сама предложит сыщику сопровождать его. Уж кто-кто, а этот безумный бабник, как он ни клянется в своей верности супружескому долгу, ни за что не лишит себя удовольствия «защитить обиженную женщину», — это теперь так у него называется. А еще генерал!..

Казалось, в кабинете все уже было сказано, и требовалось прийти к какому-то приемлемому решению. И тут у Али мелькнула мысль, что в командировку вполне может отправиться Филипп Агеев, он же только что закончил свое расследование трагических обстоятельств «безвестного исчезновения» собачки невиданной породы «шницель-шнауцер», как назвал Филя эту бородатую и абсолютно непредсказуемую собачью бездарь, — к сожалению, последнюю «жизненную привязанность» такой же, как, вероятно, и псина, полупомешанной хозяйки. Филя говорил с презрением, что однажды, поддавшись совершенно непонятному всеобщему поветрию, тоже приобрел себе щенка миттеля и истово терпел, пока тот рос. Но когда он вырос наконец и предстал во всем своем бородатом величии, Агеев понял, что личная его жизнь прекратилась. Одним словом, дело кончилось бы грехом, но «шницель», неясным чутьем почувствовав над собой нависший топор справедливости, сбежал от хозяина во время прогулки. И тем самым избавил Филю от смертоубийства. А теперь требовалось найти подобного, причем за немалые деньги, и Филя терпеливо нес на плечах тяжкие вериги праведника, твердо обещая себе оставить беглеца в живых. Гонорар стоил того. Вот Филя и отдыхал теперь от многодневного «забега». Но уж лучше его попросить отправиться в этот неизвестный Бобров, чем Сашеньку, ибо моральные издержки от поездки Александра Борисовича в компании этой родственницы покойного могут стать непредсказуемыми. Решив дать такой совет, Алевтина и сняла трубку, чтобы не заходить в кабинет, а намекнуть по телефону.

Хитрован Турецкий, помолчав, поблагодарил ее за помощь и сказал, что обязательно подумает над Алиным предложением. Нет, вызывать Агеева пока не стоит, может, завтра, в общем, как получится…

Он определенно что-то задумал, поняла Аля и приготовилась дать отпор, если Сашенька предложит ей срочно подготовить ему необходимые документы для командировки. Как же, дождется он!

А в кабинете, услышала Алевтина, не выключавшая еще свой диктофон, послышались всхлипывания. Женщина, похоже, безутешно рыдала. Сдержанно, как и подобает серьезной даме, но, очевидно, и достаточно обильно, ибо «стараться» ей приходилось в присутствии мужчины, на которого, наверняка, «положила глаз». Ох уж эти клиентки!

И тотчас Аля услышала в переговорном устройстве голос Турецкого:

— Аленька, сделай одолжение, погляди, нет ли у нас в аптечке валериановых капель? И, если найдешь, накапай немножко, ну, сколько там положено. Вере Борисовне плохо. Пожалуйста!

«Ах, какие мы!» — мысленно воскликнула Алевтина, но пошла к аптечке. А войдя две минуты спустя в кабинет со стаканом в руках, в котором разбавила водой ровно двенадцать капель, увидела просто невероятную, угнетающую сознание картину: дама рыдала на груди у Турецкого, прижавшись к нему лицом, — потому и всхлипы слышались глухо. А он, этот… нет, он просто уверенно обнимал ее обеими руками под мышками и покачивал из стороны в сторону, будто баюкал обиженного ребенка. И чем сильнее «баюкал», тем наглее становились ее всхлипы!

Заметив возмущенный до глубины ее прекрасной, девственной души… — души, конечно же! — взгляд Алевтины, Турецкий сделал неопределенный жест, не отрывая между тем цепких своих пальцев от вздрагивающей спины нахальной клиентки. И жест его мог означать лишь одно: сам, мол, не понимаю, что со мной… — или с ней? — происходит. Нет, определенно, он имел в виду исключительно себя!

Стакан чуть не шлепнулся на старинный дубовый паркет. Но Турецкий исхитрился непонятным образом, из-под руки дамы, протянуть Але свою руку, и девушка послушно вложила в нее стакан. Однако, взяв его, Александр Борисович привычным движением поднес его к носу, «нюхнул», кивнул с пониманием и, встретив пылающий взгляд Али, хитро подмигнул ей. А потом нежно отстранил от мокрой груди «прекрасно заплаканное» лицо женщины и аккуратно поднес к ее губам стакан. Та немного постучала по стеклу зубами, но в конечном счете валерьянку выпила, а затем отодвинулась от сыщика и обеими ладонями вытерла «растекшиеся» глаза. И только потом полезла в сумочку за носовым платком и зеркальцем.

У Али сложилось впечатление, будто Сашенька едва сдерживается от смеха, и уже готова была согласиться с ним, что ситуация не такая уж и острая, чтобы вызывать врача. Да и реакция его на ее возмущение была слишком прозрачной, чтобы сомневаться в том, что это для него всего лишь игра в заботливого и сочувствующего сыщика. А если относиться к каждому делу без определенной доли юмора, собственная жизнь вряд ли будет стоить дороже копейки, которую уже почти сто лет никто в стране не поднимает с земли.

— Ну, все, уважаемая Вера Борисовна, ну, поговорили, и будет… успокойтесь, пожалуйста… Брата не вернуть, а жизнь-то продолжается. У него семья осталась, мальчишка, о нем теперь вам думать надо… Успокойтесь, я обещаю вам помочь разобраться в этой странной загадке. Знаете что? А давайте-ка я сейчас отвезу вас домой? Вы приляжете, успокоитесь…

Он наверняка должен был вздрогнуть, увидев, каким зверским взглядом его немедленно одарила секретарша и лучшая помощница. Но не вздрогнул, а лишь посмотрел с укоризной, нежным — ну, надо же! — взором указав на женщину, которая все еще держалась в непосредственной близости от его груди. Нет, это же просто сучка какая-то! Аля едва не сорвалась, но Турецкий посмотрел на нее строго. И даже жестко. Это неприятный взгляд, значит, и выговор ей обеспечен — за неумение держать себя в руках при посетителях. На все у него имеются оправдания! Никакого понимания того, что она — тоже ведь не железная…

— Вас отвезти? — повторил вопрос Турецкий, и Вера отрешенно кивнула.

— Вы без транспорта?

— Нет, у меня там есть… — она махнула рукой.

— Хорошо, могу на вашей, так и сделаем. Но сначала я попрошу вас, Верочка…. — Алевтине стало совсем плохо, но под жестким взглядом Александра Борисовича она словно затаилась. — Очень прошу успокоиться и взять себя в руки. Надо вместе с нашей Алевтиной Григорьевной, Алечкой, — сказал без тени ласки, — составить договор на расследование обстоятельств… гибели, убийства… сейчас называйте, как вам угодно, мы возьмемся за эту работу. А затем, на основании этого договора, у нас и появится возможность действовать в частном порядке, но в пределах норм уголовного кодекса, вы понимаете. И если обстоятельства действительно укажут нам, что совершено убийство, мы будем обязаны передать все без исключения материалы этого дела в правоохранительные органы. Решим потом, к кому конкретно. Мы, к сожалению, не имеем права самостоятельно привлекать преступников к ответственности и уж тем более вершить над ними суд. Это вы понимаете?

Вера послушно кивнула. Вообще, отстранившись от груди Александра Борисовича, она как-то сразу и плакать перестала. В руки себя взяла или… решила, что довольно?.. А Турецкий продолжил:

— Ты замечаешь, Аленька, — обратил он наконец внимание и на нее, — что в последнее время нам всем как-то здорово «везет» на милицейских оборотней? На продажных ментов? Интересно, что бы это означало? Возвращаемся в недавнее «славное прошлое» или, напротив, уходим? Развивая тенденции? Я хочу с тобой посоветоваться… Подумай и подскажи, не стоит ли нам в данном конкретном случае привлечь к расследованию Юрку Гордеева? Что скажешь? Все-таки не надо забывать, что у провинции свой менталитет: одно дело — частный сыщик, а совсем другое — официальный столичный адвокат — из бывших следователей Генеральной прокуратуры, между прочим… Да, и еще просьба: сделай Вере чашечку хорошего кофе, чтоб она окончательно успокоилась и смогла сосредоточиться…

Теперь уже Аля кивнула с готовностью.

— Верочка, — так и сочась медом, произнес он, — выпейте, придите в себя, покончим с формальностями, и я отвезу вас. Посидите минутку, можно курить, если желаете, — он перенес на стол пепельницу с подоконника, которую ставили только перед очень солидной клиентурой.

Вместе с Алевтиной Турецкий вышел в холл и немедленно состроил «страшное» выражение на лице.

— Ты чего, совсем с ума спятила? Аля, твоя ревность до добра не доведет. Я, понимаешь, живописую клиентке об особых трудностях подобных расследований, а ты ненавидишь нашу кормилицу! Думай, чего делаешь!.. — Он помолчал и, пока Алевтина готовила кофе, решил, что делать дальше. — Позвони Юрке и попроси его срочно подъехать к нам. Если свободен. Моя личная просьба. А потом неторопливо составь договор. Пусть она напишет максимально подробное заявление, где обоснует, по мере возможности, свои требования к нашему агентству. А Юрка тем временем может успеть подъехать. И я их познакомлю. Ясно, балда ты этакая?

— Я понимаю, — обиженно возразила Аля, — но у нее нет такого права…

— Повторяю вопрос: тебе ясно или нет? — голос Александра Борисовича немного звякнул старинной бронзой.

— Ясно! — Алевтина вмиг просияла.

— Отлично, а вот твоя мысль относительно Фили мне нравится. Если нетрудно и он в норме, попроси его подъехать сюда поближе к вечеру, ладно?

Нет, Сашенька по-прежнему оставался ее… мужчиной. Хитрый, коварный, но — ее! Значит, он не собирался провожать клиентку так, чтобы уж и не возвращаться сегодня с «задания»! Но все-таки доля сомнения оставалась: уж слишком естественным было это его поглаживание женской спины. Многое бы она сейчас отдала, чтобы его рука прошлась и по ее томящейся от постоянного ожидания спине с той же сдержанной страстью. Нет, все мужчины — отъявленные кобели, они ж такие, что и на бегу успевают… Порода, что ли, такая? За ними нужен постоянный глаз да глаз. И вечная готовность принести в жертву свой собственный покой… свою уверенность. Как бы она была счастлива, если бы могла с полной уверенностью убедить себя, что у Турецкого это излишне «тесное общение» с дамой было только игрой…

Гордеев сообщил Але, что мог бы подъехать, если дело очень срочное, что-нибудь около пяти вечера, и до того срока оставалась еще уйма времени, поэтому она и не торопилась.

А клиентка, попив кофе, — Аля вынуждена была приготовить ей еще пару чашек, не любила та отказывать себе в удовольствии, — окончательно пришла в норму. Сходила в туалетную комнату, к зеркалу, где привела себя в порядок, и стала выглядеть снова такой же очаровательной, как в момент своего появления в агентстве. И опять Турецкий «поплыл», — это было очень заметно по его нелепой суетливости, с которой он пытался подсказать, помочь Вере максимально подробно изложить свои соображения относительно дела Краснова. Одним словом, он словно «распевался» перед триумфальным своим выходом на сцену. Аля томилась необузданной ревностью. А клиентка старательно записывала под терпеливую и неспешную диктовку Александра Борисовича «свои мысли», поглядывая на него при этом более чем благодарным взглядом. Настоящая стерва, нетерпеливая охотница за чужими мужчинами! Что еще скажешь? Так бы и убила!

Появление в агентстве Юрия Петровича Гордеева — высокого, стройного, элегантного, как и подобает выглядеть преуспевающему столичному адвокату, — сразу внесло в душу Али успокоение. Теперь, была она уверена, клиентка, несомненно, перенесет свой главный интерес с ее Сашеньки на Юру. А, между прочим, как Алевтина догадывалась, и не без оснований, Гордеев был тот еще ходок! Так что пусть вот они теперь и займутся исследованием причин самоубийства бизнесмена. Правда, в таком случае и гонорар уйдет на сторону, в адвокатскую контору, а не в кассу агентства. А ведь гонорар — это и ее зарплата. Папа — папой, но следует и на свои собственные финансы рассчитывать. Впрочем, в запасе оставался еще Филипп Агеев, который обещал прибыть с минуты на минуту.

Аля осталась одна, а все остальные удалились в кабинет для продолжения беседы. Записывать теперь, естественно, ничего не требовалось, и Але стало скучно. А в кабинете стоял уже дым столбом: почему-то дружно закурили все, — наверное, это было удручающее влияние клиентки, под которую подлаживались остальные. Возможно, оно того и стоило, Вера обещала расплатиться щедро, наверное, ее уже интересовала не столько правда, сколько жажда отомстить «им», там, за смерти брата, которого, судя по ее рассказу, она очень любила. А что, тоже — мотив.

Результатом совещания явилось то, что Гордеев таки взялся за адвокатское расследование причин убийства Краснова, но только с обязательной оперативной поддержкой агентства «Глория». А помощь эту на первоначальном этапе и должен был обеспечить Филипп Агеев. Правда, если судить по несколько скептическому взгляду Веры, Филя не произвел на нее серьезного впечатления. Конечно, он не богатырь, как те же Голованов с Демидовым. И выглядит иной раз невзрачнее Коли Щербака, зато в нем сосредоточено столько силы, что такие вот, как эта, дамочки иной раз просто задыхались от безумной страсти, порхая в его руках. Эти сведения, впрочем, досконально никем не проверенные, Алевтина усвоила из случайно подслушанного трепа подвыпивших мужиков, когда они чего-то там между собой «отмечали». Видно, из прошлых «подвигов». Ничего, думала Аля, и эта разок попадется, будет знать. Мысленно она была, конечно же, на стороне Фили: клиентка ей по-прежнему не нравилась. Исключительно как женщина — женщине. И только. А все остальное не имело отношения к работе.

Уже стемнело за окном, когда совещание наконец закончилось. И тут выяснилось, что за весь день никто толком и не поел — только кофе, бессчетно. И «богатенькая Верочка» предложила всем, включая и ершистую Алевтину, отправиться в какой-нибудь ближайший ресторанчик, чтобы пообедать, она приглашает. Это было неожиданно, и Аля даже приготовилась пересмотреть свое отношение к мадам Красновой. И вот когда повторила про себя ее фамилию, вдруг поняла, что ее так долго не устраивало в этой женщине: она ведь наверняка никогда не была замужем, иначе носила бы другую! Вот и получается, что они — фактически на равных. И если той понадобится кавалер для приключений, пусть у нее будет широкий выбор: Гордеев и Агеев, казалось бы, полная противоположность друг другу, зато какие люди! А уж Турецкого, будь добра, подруга, и пальчиком не тронь! Вот на таких основаниях Алевтина и решила принять приглашение.

А этот мелкий и лукавый негодник Сашенька насмешливо поглядывал на нее, будто читал потаенные мысли, и поощрительно подмигивал, намекая, что все еще впереди, только не надо торопиться.

Глава вторая ПРОГРАММА ДЕЙСТВИЙ

Из Дорогобужа до Боброва Агеев добрался сельским рейсовым автобусом. И был момент, когда пожалел, что не отправился своим автомобилем. Но он хотел быть простым, как все, не выделяться, а машина — она и есть машина, как ни крути, признак благосостояния. Занятие себе Филя решил придумать на месте, по ходу дела и в зависимости от обстановки: рыбак там, или ищет кого-то, может, из старых сослуживцев…

Расстояние оказалось невелико, считанные километры вдоль нескольких деревень, переходящих одна в другую, вдоль разбитого, некогда, возможно, и стратегического бетонного шоссе. И никогда Бобров не был городком, так, большое село с населением меньше десятка тысяч. И фабрика «Универсал», которой еще недавно владел господин Краснов, житель, кстати, не Боброва, а Дорогобужа, вот тут действительно городка районного значения, — так вот, эта фабрика была единственным предприятием, которое давало работу и хлеб практически всему населению поселка, так можно сказать. И никакой гостиницей, на что рассчитывали в «Глории», здесь даже не пахло. Вера Краснова, очевидно, была кем-то введена в заблуждение по поводу истинного статуса этого заштатного Боброва. Значит, и жить Филиппу предстояло в райцентре, а сюда ежедневно приезжать, как на работу. Неудобно, но другого выхода просто нет. Разве что попытаться устроиться на временное проживание у какой-нибудь местной хозяйки, но в таком случае всерьез рассчитывать на сохранение тайны своего пребывания и проведения каких-либо оперативноследственных мероприятий не придется. Какие уж секреты в селе, где каждый посторонний на виду!

Оно, конечно, так, но попробовать-то можно: уж очень не хотелось Филе ездить в пыльном и старом автобусе с раскаленной крышей, в тесном салоне которого все друг друга знали, вероятно, еще с той символической недели, когда были сотворены и бренный мир и все остальное в нем. И вызывать естественную настороженность аборигенов, не имея при этом реальной возможности удовлетворить их законное любопытство. Трудно, разумеется, но попробовать все-таки можно. А таким местом, где любой человек имеет возможность получить исчерпывающую информацию обо всем и вся, в подобных населенных пунктах являются либо магазин, либо самочинный рынок.

С магазином понятно, надо ждать, чтоб народ разошелся, и тогда заводить тары-бары с пухленькой продавщицей, которую звали Маней. Но народ к ней шел без конца, будто ему нечего было делать. И каждый посетитель заводил свой разговор на общие, близкие всем местным жителям темы.

Рабочий день, если он был здесь таковым, подходил уже к концу, когда Агеев, купив себе пакет фруктового сока и сдобную булочку, устроился у окна в магазине «Продукты» и принялся «завтракать». Одновременно слушал. Но никаких сведений о том, что где-то тут застрелился или же был убит хозяин «Универсала», он не услышал. Зато говорили о какой-то речке, где пляж загадили приезжие «городские». А что, и это уже информация. Надо только выяснить, где эта речка?

Уезжая из Москвы, Агеев, разумеется, взглянул на автомобильную карту области и обнаружил, к своему удивлению, надо сказать, протекающий в окрестностях Днепр — ни много, ни мало. А он-то думал, Днепр — это Киев, Украина… «Чуден Днепр при тихой погоде…», ну, и еще, конечно же, «Не всякая птица долетит до середины Днепра»… Вот и все сведения. Во всяком случае, интересно, что тут на самом деле.

До Днепра Филипп не добрался, рядом с Бобровом вился в лесах один из мелких притоков некогда великой, в писательском воображении, реки. А на присутствие пляжа у речки Кузовки — по-местному, ибо другого, официального названия у нее не было — ему указал возвращавшийся с неудачной рыбалки местный житель. Он же посетовал, получив от щедрого приезжего сигарету, что времена настали совсем плохие — вот уже и рыбу днем, что называется, с огнем… «А какие были омуты! Вот такущие сомы! Раков — невпроворот. И где это все? Зас… кругом!» — очень справедливо, с точки зрения Филиппа, возмущался хозяин этих мест. Ну, а где разговор затеялся, там и до расспросов недалеко, и до дельных советов. К тому же пора было подумать и о ночлеге.

Почему рыболов такой говорливый? Да потому что молчит весь день, пока рыбку стережет! Вот в нем и накапливается тоска по доверчивому слушателю. Или кто просто молчит и кивает, не перебивая при этом.

Словом, не прошло и пятнадцати минут, как Агеев успел вызнать, что если хороший человек поудить приехал, наслышанный о красоте и природном богатстве здешних мест, а не гадить повсюду вокруг себя, то ему самый раз приткнуться у Фроськи Морозовой — Морозихи, как ее все знают. Нет, совсем не древняя, даже со своим интересом пускает постояльцев. Тут же ведь фабрика, а по недавним временам сюда постоянно гонцы всякие прибывали — то стройматериалы, то мебель им требовались, вот и останавливались на денек-другой. Вместо гостиницы. И такая здесь была, да сгорела, а бывший хозяин начал новую строить, но…

«Одним словом, мил человек, беда у него стряслась, — сетовал рыболов. — Кто говорит, сам того, вроде как разорился. Было дело — до забастовки дошло. А кто — уделали, мол, конкуренты его. Так что у Морозихи вполне можно. Где, говоришь, живет-то? Ну, так пошли, провожу, по пути… На Лесной, семнадцать, свой дом. Угости-ка еще одной… Ишь, какие интересные теперь делают!» — сказал, рассматривая тонкую сигарету белого цвета с длинным фильтром.

Легко выходящий на контакт, Филя быстро познакомился с Сергуней, сторожем при фабрике, которую при наступившем бардаке вроде как и охранять-то нет нужды, не производит она нынче ничего такого, за что еще деньги могут заплатить. Разве что оборудование ценное, но там — своя охрана, районные менты подрабатывают, жить-то все хотят.

Так, за неспешной беседой, скорее воспоминаниями, подошли к довольно-таки добротному дому, принадлежавшему Ефросинье Морозовой. Прямо-таки живая история, подумал Филипп, вспомнив музейную картину про боярыню — тоже Морозову: суровая баба, бунты, стрельцы, староверы… Но здешняя сразу показалась Филе куда привлекательней. Представляя гостя хозяйке, действительно совсем даже и не старой женщине, а наоборот, пышной и розовощекой, прямо-таки кровь с молоком, если кто понимает, возившейся на огороде с прополкой — ее руки в желтых резиновых рукавицах сжимали пучки мелкой морковной и свекольной ботвы, — Сергуня отрекомендовал его уже в качестве своего хорошего знакомого. Знать, рассчитывал на ответный ход со стороны приезжего. И не ошибся.

Легко договорившись с Фросей, что та сдаст ему на недельку свою пустующую веранду, Филя протянул Сергуне «денежку». Тому как раз должно было хватить и на бутылку с чекушкой, и на кольцо «краковской» — видел эту колбаску Агеев на витрине в магазине, ну, и батон там, — как бы с новосельем-то надо? Да без вопросов! И рыболов, оставив у дома свою снасть, скорым шагом отправился в «Продукты», а Филя поднялся на веранду, куда вскоре явилась и хозяйка. Она, заметил московский гость, приоделась: кофточка была другая, туфли вместо галош с вязанными носками, юбка не мятая — словом, было видно, что отнеслась к постояльцу доброжелательно, вот и заглянула поговорить да поинтересоваться. Ну, рыбалка — это понятно, тут многие от зари до зари на воде пропадают. А питаться-то гость как желает? В столовку фабричную бегать? А зачем? Так и не работает она. Можно и здесь договориться, обед там, то, другое, опять же и мужчина в доме — мало ли, починить чего. Забор, вон, поправить бы, если время будет, ясное дело. Время обязательно будет, уверенно подтвердил Филя и попросил сегодня же, немного позже, показать, где у такой милой хозяюшки непорядок с забором. «Ну, а с приездом-то, стало быть, как оно? — поинтересовался в свою очередь Филя. — Нет возражений?» Фрося даже зарделась слегка, она была вовсе не против того, чтобы маленько отметить приезд, — не пьянки же ради! — и заторопилась с огорода на закуску собрать зелень свежую — лучку, петрушечки, укропу, вон и картошечка от завтрака еще осталась, на сале жаренная, разогреть — одна минута. И Агеев с таким горячим аппетитом потер ладони, да так хищно ухмыльнулся, что хозяйка радостно рассмеялась: уж больно хорошо у него это получается!..

«Контакт есть!» — мог с уверенностью доложить в «контору» Филипп Кузьмич, и, похоже, для начала он будет очень полезен. Слухи слухами, а народу иной раз известно многое такое, о чем и не догадываются даже слишком заинтересованные следственные органы. Вот и представился шанс в селе — вообще, а на фабрике — в частности «провентилировать» обстановку. Но не сейчас, позже.

А с Сергуней что делать? Да прямо завтра же, с утра пораньше, махнуть на речку, а там и побалакать «за жизнь». Хозяйка — другое дело, она еще сегодня все расскажет, про что знает, не утерпит, главное ведь что в таком деле? Подход правильный. Ишь, как глазки посверкивают да пышные щечки с веселыми ямочками алеют! Хорошая хозяйка — славная, спорая, грех такой не помочь в ее давным-давно известных всему миру житейских заботах…

Покидая «Глорию», чтобы главным образом подготовить приезд в Бобров адвоката Гордеева, то есть, не привлекая к себе внимания, собрать максимум сведений о совершенном уголовном преступлении, — надо называть вещи своими именами, — Филипп Агеев имел перед глазами, план своих действий.

Под первым пунктом у него стояло само предприятие. Что оно собой представляет? Каковы доходы и расходы? Сколько народу работает? Как работалось населению до «самоубийства» хозяина и когда начались трудности на производстве с оплатой труда? Что по этому поводу думают сами рабочие? Что думают и в их семьях, на которых в первую очередь отражаются качество работы и оплата труда главных работников? Не «заводил» ли их кто-то специально? Жены часто знают больше своих мужей-кормильцев. Заодно неплохо было бы выяснить, кто у Краснова был в поставщиках материалов и кто из партнеров занимался сбытом продукции? Наконец, необходимо было «пошарить» среди приятелей самого предпринимателя: в бизнесе — это известно — нет места дружбе, а уж абсолютного доверия — тем более.

Одним словом, Гордеев, как человек, уже съевший собаку в подобных делах, быстро набросал целую груду вопросов, каждый из которых требовал отдельного времени и осмысления, причем его требовалось много — и на то, и на другое. И все это надо было сделать быстро и оперативно, поскольку столичный адвокат не рассчитывал оставаться в Боброве надолго. У него имелось немало и других, куда более важных дел. Просто он уступил настоятельным просьбам старого товарища Александра Борисовича, а также проникновенным взглядам прелестной в своей грусти Верочки, обещавшей хорошую награду за успех.

Цифрой «2» был отмечен ростовщик, о котором той же Вере Красновой было известно, казалось бы, все и ровным счетом ничего, кроме фамилии Плюхин, а по-местному — Плюшкин. Ни адреса, и никаких иных конкретных сведений. Народ знал о нем, многие у него находились в должниках, известно, что ссужал практически всем, кто просил, и при этом не боялся, что будет обманут. О чем говорит? О надежной «крыше» — в первую очередь. Значит, все-таки известен?

В расписке, которую показал Вере следователь Прыгин, но оставил у себя в деле, которое не стал возбуждать, стояла только подпись ростовщика. И никаких других документов, подтверждающих тот факт, что Борис Краснов брал деньги в долг и дважды переносил сроки возврата их, тоже нигде не было. Даже копий. Таким образом, если этот Плюхин действительно существует и занимается ростовщичеством, у него, как у каждого «аккуратиста» в подобных делах, должны сохраниться подтверждения этого факта как свидетельства его полной законности.

Далее. Вполне возможно, заявит он, что они уже уничтожены им же самим — за ненадобностью. Ну, вот скажет так. Но тогда у следственных органов, которые пожелают возобновить расследование «самоубийства», обязательно возникнет справедливое сомнение в том, что вся операция со взятием денег в долг, а затем и с возвратом его была осуществлена на самом деле. Другими словами, история с должником выдумана для прикрытия явного преступления. И первым же среди возможных заказчиков убийства Краснова будет назван сам Плюхин. Вряд ли ростовщик пойдет на такой шаг, наверняка он тщательно сохраняет долговые бумаги. Но вот захочет ли показать, что называется, первому встречному — это вопрос. Конечно нет. Но — должен. Значит, придется исходить из этого «постулата», как иногда выражается для того, чтобы произвести впечатление, друг и покровитель «Глории» Константин Дмитриевич Меркулов, зам. генпрокурора. Ладно, решил Филипп, с «постулатом» разберемся, был бы налицо этот Плюшкин, которого знает «весь город».

Третья позиция касалась весьма любопытной фигуры начальника Дорогобужского управления внутренних дел полковника Крохалева, которому подчинялась Бобровская милиция. Это он, по мнению вдовы покойного Краснова — Екатерины, имел какой-то свой интерес в бизнесе ее мужа. Борис часто называл эту фамилию и в телефонных переговорах с партнерами, и просто, без связи с его производством, и каждый раз эта фамилия звучала с уничижительной интонацией. Короче, что-то имелось у покойного на «главного районного милиционера». Что? — тоже важный вопрос. Но ответить на него могла не только вдова, но и те немногие, может быть, еще верные бывшему хозяину «Универсала» сотрудники, которые остались на фабрике или же были уже уволены новым хозяином.

Новый хозяин был обозначен пунктом четвертым. Во время разговора в «Глории», после подробного рассказа Веры, которая по понятным причинам многого не могла знать, у всех сложилось мнение, что человек под фамилией Сороковкин, скорее всего, лицо вымышленное, либо подставное, на которое и оформлена продажа дорогостоящего предприятия. А подлинным владельцем его стал кто-то иной, какой-нибудь более важный «господин», который имеет влияние и, соответственно, оказывает несомненное давление на правоохранительные органы района, и те готовы плясать под его дудку. И вот кто им может оказаться, это вопрос первостепенной важности. Ответив на него, и следствие и адвокат ответят и на сакраментальный вопрос: «Кому выгодно?» — «Кви продэст?» — по-латыни, как заявил уверенный в себе Юрочка Гордеев. Это он так свой павлиний хвост перед явно неординарной женщиной распускал — и так его, и этак! И костюмчиком, и латынью! Сан Борисыч, видел Филя, только хмыкал, но при этом сохранял на лице полнейшую серьезность: «Ну, а как же, коллеги, чай!..»

Следующий, пятый, вопрос касался чрезвычайно важных сведений о том, что в городе говорят по поводу самоубийства Краснова. Не в руководстве, которое вполне может оказаться скупленным на корню — коррупции ведь еще никто всерьез не отменял! А именно в народе, среди населения. И этот вопрос, конечно, касался напрямую первого пункта, однако Филя сам выделил его отдельно — для себя. Одно дело, когда ты просто интересуешься всякими сплетнями да слухами, а совсем другое — когда задаешь их с определенной целью узнать, что конкретно ты думаешь по этому поводу и как оно связано конкретно с тобой, с твоей жизнью, зарплатой и семьей? Есть своя разница, потому может быть у собеседника разная степень заинтересованности. Я, мол, знаю, а тебе зачем? Вот и покатится волна слухов, а там и реакция местного руководства, при всей ее видимой непредсказуемости, может оказаться вполне однозначной. И, значит, задание будет сорвано — по собственной неосторожности.

И, наконец, — какой там, шестой? Он касается исключительно тех документов, которые остались после смерти Бориса Краснова. В доме покойного был произведен обыск, но, судя по всему, обыкновенными провинциальными дилетантами, не нашедшими даже такой заметной вещи, как секретный сейф хозяина. Ключ они, видите ли, нашли — в кармане покойного, а от какого он сейфа, выяснить не смогли. Ясно, что неучи и дураки. Как, вероятно, и «самый умный» из них — милицейский следователь майор Прыгин. А, между прочим, нельзя исключить и того обстоятельства, что Борис Борисович, так заботливо относившийся к своей сестре и, по ее словам, обожавший свою жену с сыном, догадывался, что ему грозят крупные неприятности. Это в том случае, если он действительно влез зачем-то в долги, которые не смог вернуть вовремя, и даже продал по этой причине свое предприятие. Такие вещи спонтанно не делаются и подобные решения с бухты-барахты не принимаются. Так что, позвольте усомниться. Но тогда из данного «постулата» следует недвусмысленный вывод о том, что у бизнесмена были еще какие-то важные документы, которые и вынудили его фактически — по собственному желанию или вопреки оному, что выяснит только время, — по сути, расстаться с жизнью. И эти документы должны сохраниться. Где — тоже вопрос.

К этому же пункту плана следует отнести и собственную акцию в доме Краснова. Из собственного опыта знал Агеев, что, как бы ни проводили обыск, какими бы опытными ни были оперативники, все равно что-то обязательно ускользнет от их внимания, как всегда случается даже при тщательном осмотре новых территорий. Зато второй и третий обыски нередко добавляют новый, ранее незамеченный материал. К тому же надо иметь в виду, что «свежеиспеченная вдова» вряд ли стала откровенничать с чужими и наверняка наглыми людьми, вторгшимися в ее жилище. Но она должна определенно что-то знать или догадываться о возможных тайниках мужа. Тем более что он чувствовал какую-то опасность, и она об этом знала. Так, во всяком случае, говорила Вера. Очевидно, у них был какой-то доверительный разговор, о котором сестра покойного не стала рассказывать сыщикам, может быть, и не слишком надеясь на скорую их помощь. Иногда некоторые сведения открываются по ходу дела, когда клиент твердо уверен в том, что его действительно защитят. «Случайно» якобы вспоминает, и так далее. Но из этого вытекает необходимость более подробного, детального разговора с Екатериной, которой придется выложить московскому сыщику все как на духу, ничего не утаивая. А вот сделать это, имея в виду, что за домом вдовы несомненно установлена слежка, ну, может, не такая плотная, как это делается там, где работает настоящие «профи», надо будет максимально Осторожно. И, возможно, в первую очередь. Нельзя исключить, что разговоры о том, что Краснов покончил с собой, разорившись, но оставив вдове дом, машину и банковский счет, — лишь маскировка. А на самом деле и эти лакомые куски вряд ли могли остаться без внимания грабителей, никаким благородством там, где идет речь о больших деньгах, не может «пахнуть» — по понятиям. Так что и надежды на дальнейшую, пусть и не очень обеспеченную жизнь у Кати Красновой тоже быть не может, не следует обольщаться. Не сейчас, так позже, когда окончательно утихнет шум, ее лишат и дома, и дорогой машины, а банковский счет к тому времени будет уже «съеден». Если Катя этого не понимает, ей надо популярно объяснить. А еще Вера говорила, что Катя — хотя и красивая женщина, но ей, вероятно, можно верить. Хорошее противопоставление! Но это означает также, что и жизнь вдовы с дорогой машиной и шикарным домом находится в опасности: бандиты таких жирных кусков после себя не оставляют.

Теперь о документах. Если их действительно не окажется дома, они могли быть изъяты в офисе бизнесмена — при обыске после его кончины. И тогда их уже не найти, следствие наверняка сделает все, чтобы от них и следа не осталось. Но, как шал давно уже Филипп Агеев, усвоивший не только из книжных или «киношных» примеров, что рукописи не горят, свой след всякая важная бумага обязательно сохраняет. Не может быть, чтобы не осталось совсем уж ни одного свидетеля. Его можно запугать — да. Можно избавиться от него, убить, иными словами. Но и об этом станет скоро известно. Значит, если было на самом деле убийство, то нельзя исключить и того, что следом тоже произошло нечто подобное — с каким-нибудь господином, так или иначе связанным с Красновым. И это проверить надо. А ведь в милицию просто так не придешь и не спросишь: «Ребятки, у вас тут в последнее время кого-нибудь еще, кроме Бориса Краснова, не «мочили»?» Хороший вопрос, но он будет последним в здешнем расследовании Филиппа Агеева. А ведь он, помимо «борьбы за справедливость» — естественной для сыщика, должен был еще и деньги зарабатывать. Так что интерес получался двойной.

Как говорится, в таком вот духе, в таком разрезе. И времени отпущено немного, расслабляться, что вообще-то всегда было очень приятно в командировках, теперь не приходилось.

В принципе можно было бы начать с пункта шестого — с дома вдовы. Но Филипп понимал прекрасно, что за тем домом определенно установлена слежка, и всякий новый человек, особенно прибывший тайком из Москвы, немедленно будет «засвечен», а следовательно, и полностью лишен возможности оперативного расследования и сбора необходимых сведений. Городок-то — так себе, дома пересчитать нетрудно, в основном частный сектор. И каждый приезжий сразу заметен.

Нет, ничего нельзя возразить, Филя, конечно, умел маскироваться, умел уходить от слежки, от преследования, но это проходит в большом городе, где массы людей. А здесь — где эти массы? На собственных огородах, поскольку фабрика стоит, зарплату не выдают, а есть надо каждый день.

Вот Агееву и показалось, что на первоначальном этапе больше всего пользы принесут ему контакты с теми же Сергуней и Фросей. Главное ведь что? Добиться душевного расположения. Заинтересовать, заинтриговать, туману напустить, ну и… как говорится, на худой конец, много есть разнообразных способов уговорить человека помочь тебе в «святом деле».

И, кстати, если уж проникать в дом вдовы, то делать это надо под покровом полной темноты. И быть при этом уверенным, что молодая вдова поймет его правильно, не поднимет хай, то есть, другими словами, она должна быть предупреждена заранее. И лучше не по телефону, поскольку пока дело о гибели Краснова еще слишком свежо и может иметь место не только слежка за домом и его обитателями, но и налажено оперативное прослушивание. Грубое, наверняка, с поправкой на глухую провинцию, но от этого оно бывает не менее результативным, чем, к примеру, в Москве. Народу-то здесь мало, делать нечего. Отчего ж не позабавляться, не послушать жалобы и стоны симпатичной, по словам Веры, вдовушки, чувствуя свою власть даже над ней. Что, к слову, тоже не исключает одной из причин убийства бизнесмена. Ну, нравится она кому-то! И дом ее нравится, и машина дорогая. А счетец в банке у того господина и свой немалый. Вот и удачный повод: разорение мужа, самоубийство, а тут тебе — добрый дяденька в советчиках и лукавых помощниках на предмет утешения… Увы, и этого нельзя исключить.

Вполне вероятно, что здесь больше фантазии «расшалившегося» ума, но и от такой версии нельзя отказываться, не имея на руках твердых доказательств от противного. Короче, работы — выше крыши. И начать ее придется с веселой компании. Иначе в России, особенно в ее благословенной «глубинке», и не получится…

А хозяйка-то, обратил внимание Филя, снова переоделась, к чему бы это? Потом пришла мысль, что она так примерялась к постояльцу. Совсем уже исчез затрапезный ее, «огородный» вид, и появилась она на веранде, занавешенной от солнца кисейными шторками, с банкой соленых огурчиков, видно, домашних, в таком одеянии, которое можно было принять отчасти и за праздничное. Даже при серьгах и бусах. Иначе говоря, происходила наивная демонстрация того, что гость как бы пришелся ко двору.

Но, впрочем, она это без труда заметила, когда Филя решил с дороги умыться и даже немного ополоснуться под умывальником на дворе. Разделся, соответственно — снял куртку с рубахой, и Фрося, вышедшая на крыльцо, немедленно подкатилась с кружкой — полить-то лучше будет. При этом она определенно поняла, увидев мощный торс мужчины, казавшегося за миг до того в серых брючках и такой же невзрачной курточке совсем хилым мужичком, что это у нее — не иначе как обман зрения. Даже потрогать «железные» мускулы на спине невзначай решилась, ну, коснулась неловко якобы, но в глазах ее Филя немедленно увидел всплеск тягучей бабьей тоски. Что ж, стало быть, присутствие Сергуни за столом будет нынче ограничено, его номер — завтра, у реки. Но полностью от выпивки отстранять его нельзя, союзник как-никак. Однако при таком «столе» он ведь задержится, и тут вся надежда на хозяйку. Вот как она поступит, то и станет решением вопроса.

Филя распаковал сумку, достал дорогую электробритву и ловко прошелся ею по щекам, а затем, придирчиво оглядев лицо в зеркальце, что висело на веранде, прыснул хорошим одеколоном. Манеры должны соответствовать выдвигаемой задаче. И хозяйка это скоро поймет.

— Фрось, — с улыбкой приостановил ее хлопоты Филя, — ты б не суетилась, что ли, не то событие, чтоб праздник устраивать. А то, как я понимаю, ты потом Сергуню-то и не выпроводишь отсюда, не так разве? — он засмеялся.

Она весело, сверкнув зубами, взглянула на него, потянула носом аромат, одобрительно качнула головой и ответила с той же улыбкой:

— У меня не засидится! Знаю я эту братию. Ты-то вот откуда с ним знаком?

— А не поверишь! За пять минут до того, как с тобой встретился. Шел навстречу прохожий. Спросил его про речку, он ответил. Потом про твой дом сказал. Гостеприимный, говорит. Получше, чем в гостинице останавливаться. Это когда я поинтересовался у него, где тут можно голову преклонить. Ну, как говорится, «кости бросить».

— Ну, уж скажешь — кости! — продолжала она смеяться. — Нынче у мужиков-то нечасто и встретишь такие «кости», ишь ты, скромник!

— Так у мужиков-то — откуда? У мужчин — это другое дело. Замечаешь разницу?

— Ой, да мне-то что? Постояльцы — они все и есть такие. Что мужики, что мужчины твои. Нынче вот стало с ними туго.

— Что так?

— Да фабрика-то, «Универсал» наш, накрылся, говорят, уже окончательно. Прежде, бывало, без конца гости ехали, в гостинице мест не оставалось. Еще покойный муж мой застал этот… как его? Бум. Тогда вот и дом перестроили, комнаты определили. Народ пошел. А теперь чего прикажешь делать? Кому нужно тут? За любое ухватиться готова, ну… сам понимаешь, приезжий — он был всегда желанный гость. Да к тебе это не относится.

— Почему же? — вмиг ухватился за фразу Филя, и хозяйка, похоже, слегка смутилась.

— Ты ж ведь не в командировку… — нашлась она.

— Трудно одной? — серьезно спросил Филя. — Мужского глаза нет? Рук, да?

Она только молча утвердительно покачала головой и вздохнула.

— А муж-то, с чего он?

Тут она молча отмахнулась, будто и вспоминать не хотела о своем прошлом. Но Филя немедленно истолковал ее жест по-своему. Спросил с легкой и необидной ухмылочкой:

— Видать, слабоват был, да?

И снова женщина промолчала, только посмотрела ему в глаза с долгой такой печалью и вздохнула устало:

— Тебе, милок, не понять, у тебя, вижу, кругом порядок. Позавидовала б, да ведь совсем не знаю тебя.

— Так узнать нетрудно. Была б охота, да? — он тоже пристально взглянул ей в глаза и подмигнул: — А тебе помочь, я уверен, святое дело… Ну, ладно, — вздохнул и он, отмечая, что женщина стала словно бы другой — и внешне изменилась, и душевней как-то стала. — Поправим чего, если надо, плотницкое дело — это мы уже проходили.

— А где?

— Ох, далеко… — Филя вдруг понял, что его ответ она истолковала однозначно: на зоне, где ж еще? И усмехнулся: — Не там, где ты подумала. В армии, Фросенька. В спецназе. Далеко, за границей.

— Вон оно что… — с пониманием протянула она и кивнула, имея в виду его спину: — От этого, значит? Там?

Филя понял, что она имеет в виду рубцы от старых ранений, и кивнул, а она, будто опомнившись, сердито закричала:

— Да где ж его черт носит?! Знала б, что не дружок он тебе, на пушечный выстрел не подпустила бы!

— А чего так?

— Да ты не смейся, пьянь же они все… Нешто добрый мужик… мужчина, — поправилась она с лукавой улыбкой, — станет в сарае с поросятами жить?

— А может, он их стережет? Как вот на фабрике этой?

— Ой, да там уж и стеречь нечего, все, что могут, растаскивают. Нет хозяина у фабрики.

— А где ж он? — Филя проявил повышенное внимание, но не к хозяину, а к самой Фросе, так на нее посмотрел, что она даже пышными плечами слегка передернула, будто от внезапного озноба. И застеснялась, опустила глаза.

— Да кто чего говорит… Одни говорят — сам себя стрельнул, разорился, мол, и руки наложил. Другие, что его застрелили, чтоб разорить. Еще слышала, будто скупили тут все на корню, а он как бы сопротивляться начал, вот его и… Разное слышала. Да неинтересно это тебе.

— Почему же, как раз наоборот. Слушай, девушка, — доверительно подался он к ней, — а если я тебя очень хорошо попрошу, а? — и посмотрел «со значением». — Расскажешь?

— Да зачем тебе? — она чуть нервно засмеялась и добавила: — И где ж ты, милый, девушку-то увидал?

— Так вот же, рядом со мной. А что, чем плоха? Мне так, например, очень нравится… Даже помечтать о такой, и за одно это — уже огромное спасибо.

Он открыто рассмеялся, как бы приглашая и ее разделить его радость. И она готова была уже к встречному смеху. Но это ясное ощущение их стремительного душевного сближения перебил появившийся Сергуня с бутылочными горлышками, торчавшими из карманов и кругом копченой колбасы, кольцом надетой на руку, в которой был зажат белый батон в целлофановом пакете.

— Вот он я! — обрадовал он их своим появлением.

— Ну, пришел так и пришел, — напряженно и сухо перебила его восторг хозяйка. И, метнув острый, глубокий взгляд на Филю, строго добавила — исключительно для Сергуни: — Это я сегодня такая добрая, а чтоб потом мне тут — ни-ни! Ты меня знаешь, не терплю! Ступай к своим поросятам, там и гуляй. А это, — она кивнула на горлышки, — только ради гостя. Потому наливай, дуй и отваливай!

— Ну, может, эта-а… — протянул Филя примирительно, — разок-то разрешишь, хозяюшка? — и подмигнул ей тайком, а она сдвинула губы, пряча радостную улыбку, и… разрешила.

— Ладно уж, так и быть. Поллитру — валяйте, вон и закуски принесла, — она указала на сковородку жареной картошки с салом и зелень на тарелке, — а четвертушку я у вас временно конфискую. Может, потом разрешу. Утром. А колбасу давай сюда, гостю на завтрак пойдет.

— Ну вот, видишь, какая у нас славная хозяюшка, а, Сергуня? И, главное, заботливая… Прямо слов нет, какая добрая да ласковая, верно? А ты мне скажи честно, какая другая женщина станет долго терпеть нашего брата-пьяницу? Им же сочувствовать надо, понимать их, помогать изо всех сил, стараться, чтоб им, родненьким нашим, жарко было, верно? А мы чего делаем? Вот то-то и оно… Давай, значит, первую поднимем за нашу хозяюшку. Нальем и выпьем… Чтоб здоровая была, красивая такая же, чтоб везло ей в жизни нашей проклятой и чтоб худые люди ее не обижали.

Говорил вот так, раздумчиво вроде, а у самого прямо масло по сердцу, так на глазах «расцветала» Фрося, смущенно улыбаясь, прерывисто дыша и пряча взгляд. И закончил свой тост Филя совсем уж просительным тоном:

— А колбаски-то отрежь, не жмись, я тебе еще куплю, сколько скажешь.

— Ой, Господи, да что ж с вами делать? — Хозяйка засмеялась, отдавая колбасу Филе. — Лопайте, я ж не от жадности, а чтоб порядок был. Гость-то добрый, так зачем же его разорять?

— Ну уж не разорюсь, чай…

И потекло застолье.

Разговор, как и постарался Филипп, потек в русле последних событий, развернувшихся в Боброве. Гость интересовался постольку, поскольку об этом плелась беседа, то есть не заставлял, а больше слушал и все удивлялся, вызывая у Фроси с Сергуней нараставшее желание высказаться подробнее. Всем ведь была известна подоплека событий, но каждый в городе реагировал по-своему. Вот именно этот спектр мнений и интересовал больше всего сыщика Агеева. А не Филю, который с удовольствием посматривал, как ерзала на стуле хозяйка, бросая на него почему-то робкие уже взгляды, будто надеялась, что он сам выпроводит постороннего.

Короче, когда Сергуня стал повторяться, — Филипп наливал ему больше, чем себе, а сам лишь надпивал, что замечала Фрося, одобрительно кивая при этом, — он встал и, как бы завершая застолье, предложил выпить еще раз за хозяйку, а затем остановиться. Тем более что завтра, как обещано, может, хозяюшка расщедрится и с утречка нальет по рюмочке, чтоб день хорошо прошел, а сегодня пора и о деле подумать. Забор посмотреть. Ибо Филя исповедовал такой принцип: пообещал — сделай, иначе какой же ты после этого мужчина? Прямо так вот, решительно и серьезно, он об этом и заявил.

И на таком вполне логичном заявлении застолье и завершилось: без всяких обид, спокойно, уважительно. Сергуня всем своим видом показывал, что доволен вполне, обычай соблюден. И отчалил, прихватив свою снасть и пообещав Филе появиться завтра, однако не слишком и рано, чтобы дать гостю поспать. Ну, а если чего, так у Сергуни еще есть пара удочек в запасе. На том и порешили.

Потом Филя быстро и ловко помог убрать со стола, перенес сковороду и тарелки на летнюю кухню, где сам же все и вымыл, отстранив хозяйку, которая порывалась сделать это. Но быстро поняла, что гостю помогать не стоит, он приспособлен к жизни, действует уверенно и даже с выпивкой удивил: поднимал рюмку часто, а почти ничего так и не выпил. И на ее несколько каверзный вопрос, чего это он так, ответил спокойно, как о само собой разумеющемся:

— А тебе разве было бы приятно видеть рядом с собой пьяного мужика? И чтоб у него изо рта паленой водкой несло, как из сортира? Фросенька, девочка моя, мне ж тебя жалко. А, кроме того, я еще поговорить с тобой хотел — за жизнь там, ну, в общем, как уж получится… А забор свой ты мне сейчас покажи. Погляжу да сделаю, чего тебе надо. За добро всегда платить добром положено, верно? Или у вас тут иначе? А я по-своему привык… Да и хозяйка у меня нынче, гляжу, уж больно хороша, прямо-таки чудо…

И так ласково сказал, что женщина качнулась, да и приникла головой к его груди…

— Фрось, а Фрось, — зашептал Филя, — а ты мне выдашь потом раскладушку какую-нибудь, здесь поставить? У тебя найдется?

Она даже отстранилась и посмотрела с недоумением:

— Да кто ж тебя здесь уложит-то? Ты за кого ж меня считаешь? — она снова приникла к нему, потянула носом и прошептала: — Ох, и сладко пахнешь, милый… так бы и нюхала…

Глава третья ВДОВЬИ ЗАБОТЫ

Филипп, проснувшись на рассвете от ощущения того, будто задержался в парилке больше положенного, открыл глаза и увидел на своей шее полную и горячую руку хозяйки, а его живот пересекала крупная белая нога. Видать, малость перестарался с вечера, женщина вся прямо-таки исстоналась, изохалась, да так и заснула, обхватив руками дорогую свою находку, и даже ногой сверху прижала, придавила, чтоб не исчез, не убежал. А он полежал так под жарким и мягким прессом, вполне удовлетворенный пылкой страстью одинокой вдовы, да и сам заснул. И проспал всю ночь без забот и сновидений.

На перине было душновато, но зато, слегка поднапрягшись, Филе удалось осторожно, не разбудив тихо и мерно сопящей женщины, выбраться из-под нее и медленно сползти с высокой постели. Затем, крадучись, на цыпочках, он вышел на веранду, а уже там надел тренировочный косном, приготовленный с вечера, и темные, неброские кроссовки. Мягко ступая, сошел с крыльца, не скрипнув дверью, и побежал по дорожке к калитке, как заправский спортсмен. А что, пусть соседи привыкают, что у Фроси завелся москвич, который вон как следит за своим здоровьем. Мужичок-то он пусть и невзрачный, а все — мужик, забор вон вчера починил, как заправский плотник, и, главное, почти ведь и не пьет, и за собой следит, и в разговоре простой. Это уж Сергуня не утаит. Молва-то сразу разнесется, едва Филю увидит кто-то из соседей. А оно и нужно, чтобы увидели и постепенно привыкли к его простецкому виду и ранним утренним пробежкам.

Нет, вовсе не за здоровьем своим бежал Агеев, а по строго определенному адресу: улица Первомайская, дом двенадцать. Солидный район, где в ряд выстроились десятка полтора богатых, «новорусских» особняков под разноцветными андулиновыми крышами. У Краснова она была приметного ярко-синего цвета, а сами стены выложены коричневой декоративной плиткой. Словом, найти будет легко, объясняла Вера Краснова. Но Филя должен был увидеть объект своими глазами и прикинуть возможности проникновения на территорию без каких-либо осложнений. Но в любом случае «прекрасная вдовушка» должна быть предупреждена заранее, чтобы не произошло нежелательных эксцессов при знакомстве…

Еще вечером, нарочито медленно и как бы со вкусом исполняя свою работу, Филя с заметным, острым интересом все поглядывал да поглядывал на ставшую совсем уже милой и привлекательной хозяюшку, не уходившую в дом и, видно, тоже получавшую удовольствие от лицезрения сугубо мужского дела. И тогда он снова, как бы невзначай, затеял разговор о судьбе мебельной фабрики. Причем интерес проявил такой, что Фрося не могла не задуматься, откуда это у приезжего имеются серьезные знания в деревообделочном и мебельном производстве. И на ее встречный вопрос Филипп, помявшись для порядка, ответил, что и сам держит подобный бизнес. Есть, конечно, трудности, то, другое, но ведь проблемы-то у всех мебельщиков общие, как ни крути. А когда знаешь, откуда грядет опасность, оно как-то жить легче. Предупрежден, говорят умные люди, значит, вооружен. И такая постановка вопроса тоже очень понравилась Фросе Морозовой, она поняла, что отдых у постояльца — отдыхом, а о деле он тоже не забывает. Верно же говорят, что чужой опыт — он для умных, а не для дураков, это дурак только на своем опыте учится. Обсудили, пошучивая, и этот вопрос. А там, глядишь, и работа к концу приблизилась, и обстругивать, прилаживать и приколачивать больше было нечего. Но мускулы обнаженного до пояса мужского торса продолжали напрягаться и играть, где ж было устоять женщине, уже с отчаяньем почуявшей эту могучую мужскую силу? Там, может, и еще бы нашлось дело, да жаль было терять время, нечаянно отпущенное ей сладкой судьбой. Вот и вернулись они в дом, чтоб уж больше ничем, кроме сплошных удовольствий, не заниматься. Ну, а там и мыслям места совсем не осталось — всхлипы да охи…

Но рассказать Фрося успела немало любопытного. Конечно, многого она и сама не знала, но, по слухам — а их в городке хватало — половина жителей Боброва ходила в должниках у Плюшкина. Всем ссужал, но большие проценты нарастали лишь в тех случаях, когда должник задерживал возврат долга. А так — ничего, жить можно. Когда есть и надежда на то, что сумеешь вовремя обернуться с займом. Ну, а нет, думай о закладе. Можешь дом заложить, или машину, если есть, или еще что-нибудь из хозяйства, — ничем не брезговал ростовщик. И был у него, тоже говорили знающие люди, свой юрист, который и оформлял, как надо, все эти долговые обязательства. И спорить не приходилось — все на законных основаниях. А там приедут судебные исполнители, и — гуляй, Вася…

— Скуплено, что ли, все тут на корню? — поинтересовался Агеев.

— А чего бы нет? — не удивилась хозяйка. — Вот и я чуть было не попалась в сети паука. Вовремя одумалась, корову продала, но долг вернула в срок. А то б и век не расплатилась.

Филя обратил уже внимание на пустой коровник, в котором все еще остро пахло навозом. Но он подумал, что скотина гуляет в стаде, даже свежего молочка хотел спросить. Нет, не было ее уже. А на вопрос, кому продала, Фрося ответила, что просто отвела к Плюшкину, и тот сдал ее на мясо. И, подсчитав доход от продажи, немного денег даже честно вернул: чтоб все было по правде, без обману. Потому, оказывается, и идут к нему за помощью люди, когда обстоятельства прижимают. Каждый ведь надеется на то, что удача обернется к нему лицом…

Не у всех, значит, получается. Агеев вспомнил, что разорение Краснова как раз и началось с какого-то непонятного займа бизнесмена, с долга, который тот вынужден был вернуть, пожертвовав собственной фабрикой. А затем — плачевный исход. Впрочем, видел Филипп, история с Фросиной коровой — лишь слабая копия, но имеющая полное подтверждение истории событий с Красновым. Те же ходы ростовщика, тот же конечный результат — только у каждого из заемщиков на своем уровне. Но оставался непроясненным вопрос о том, зачем одинокой Фросе потребовалось влезать в долг у ростовщика Плюшкина и, что-то проиграв, даже продавать потом свою корову, по существу, лишаться даже и кормилицы? Женщина смущенно молчала, вероятно, стесняясь какой-то собственной глупости, и Филя не стал сходу настаивать, предположив, что у этой ее истории имеется свое, очень важное предисловие. Ничего страшного, не сейчас, так завтра правда всплывет. Видно же, мучается женщина, а поделиться ей не с кем. Тут не нажимом, наоборот, тут сочувствием действовать надо, тайна и откроется. Но все-таки, что ж это за тайна такая? Почему-то показалось, что именно эта «неясность» сможет впоследствии объяснить причины смерти Краснова.

Но, по глубокому убеждению Агеева, Катерина Краснова должна знать эту причину. А молчит потому, что, скорее всего, боится за сына-школьника и за себя. Наверняка ведь предупредили, чтоб не рыпалась, не то хуже будет. Нет, то, что будет гораздо хуже, Филипп не сомневался, вопрос в другом: когда? Как скоро? Успеют ли они в конечном счете защитить женщину и ребенка?

И в этой связи приходилось думать о том, как вводить в дело Юрку Гордеева. Просто приехал и стал разбираться? А кто вызвал, сестра? Ну, так предупредим их, чтоб заткнули рты и прогнали своего адвоката. Можно и делом предупредить, а не только словами. Ребенок-то, поди, в школу ходит? Ну, так однажды опоздает по пути из школы домой, чтоб мамаша несговорчивая побегала, поволновалась. А милиция местная сама ей выход подскажет. Не суетись, мол, мамаша, под клиентом! А то если про клиента, так вот он, давно тебя дожидается, такое покажет, что век не забудешь! И что после этого предложат по-хорошему москвичу Юрию Гордееву, считающемуся вполне успешным и умным адвокатом, у которого срывов, как правило, не бывает? А ничего, вали, парень, отсюда, пока из-за тебя большая беда не случилась. Такой вот получается расклад…

Все эти мысли мелькали в голове Агеева словно бы в такт его легкому и профессиональному бегу, в истинно спортивном происхождении которого не смог бы усомниться ни один профессиональный физкультурник, говоря языком молодости.

Дом с синей крышей он увидел издалека. Не близко, однако, хотя какой Бобров город? Так, поселок, как их раньше называли, городского типа. Но улицы длинные и неухоженные. И дома напротив «богачей» — старые пятиэтажки, в свое время, наверное, для рабочих с фабрики строили. А те — как московская «лимита», тоже могли быть приезжими, из окрестных деревень. Не стали бы местные жители из своих вполне добротных домов в такие вот клетушки перебираться. Или, может, из общежитий люди?..

Так, стоп, машина! Надо переходить на усталый шаг. Еще рано, и вряд ли кто-то сидит у окна и наблюдает за домом Краснова. Но — все может быть, и рисковать Филипп не желал. Причем не своей — чужими жизнями.

Выбрав наиболее удобное, по его наблюдениям, место, он огляделся и, не заметив ничьего постороннего внимания, подпрыгнул и уцепился руками за верхнюю кромку металлического забора. Затем подтянулся и стал осматривать открывшуюся картину.

Дом двухэтажный, с застекленной верандой — по всему фасаду. Неплохо придумано, но пройти незамеченным туда не получится. Значит, остается задний двор — там Филя увидел невысокие одноэтажные строения из бруса, возможно, баня и еще какая-нибудь пристройка — сарай там, гараж, наверное, — к нему ведет выложенная бетонными плитками дорожка. Похоже, что дома есть и второй вход — сзади. Вот к нему и надо подбираться. И действовать придется с той стороны. А что там, есть ли строения или нет, надо выяснять. Пока народ не проснулся и пока не залаяли собаки. У Красновых, кстати, живности этой во дворе не было, что облегчало задачу проникновения в дом. Но в любом случае Катю надо было предупреждать заранее. И сделать это могла лишь Вера, не вызывавшая у возможных наблюдателей пристального интереса. Она в чужие дела не вмешивалась, ее только судьба брата интересовала, получит ответ и замолчит. Но она однозначно будет иметь дело лишь со следователем милиции, других путей и источников информации она нигде не найдет. Однако если в доме уже все прослушивается, разговор Веры с Катей должен произойти где угодно, только не в доме. В той же бане, например. Кстати, если банька будет открыта, туда проникнуть легче всего. А потом уж и в дом, и затем проверить, где установлена прослушивающая аппаратура. Временно заставить ее «молчать» — дело обычной техники, никакой сложности. А потом открыть, показав и предупредив хозяйку, чтоб не подходила с разговорами близко, а при нужде могла и отключить — «жучка», «клопа», неважно, что там у них.

Так, заметил для себя Филя, соскакивая на землю. Теперь следовало обойти длинную улицу особняков с обратной стороны и посмотреть, что расположено там. Времени было еще много, а физических сил, несмотря на довольно долгое ночное развлечение, тоже вполне хватало, да и сама пробежка быстро восстанавливала боевое, рабочее состояние духа. «Вы еще побегаете за мной, — сказал себе Филя, имея в виду неизвестных пока для него наблюдателей, — вы еще не знаете, с кем состязаетесь…» И с этой мыслью легко побежал дальше, до конца улицы.

Наблюдение с обратной стороны двора подтвердили соображения Агеева. Значит, для начала остановимся на бане, окончательно решил он, и достал из кармана трубку мобильника. На экране высветилось время. Рановато, пожалуй, но, с другой стороны, Вера же говорила, что для дела готова быть на связи круглосуточно.

Ответа пришлось ожидать недолго. Вера откликнулась сонным голосом. Как там ни обещала, а недовольство слышалось, и Филя проявил максимум такта.

— Верочка, дорогая, — воркующим тоном начал он: себе он это мог позволить, — я просто вынужден оторвать вас ото сна. Дело в том, что я нахожусь у заднего забора дома Краснова. Все вокруг пока тихо, но я не исключаю ни слежки, ни прослушивания. Разговоры в городе на эту тему самые противоречивые, а рисковать Катей и ее сыном было бы преступлением…

Он решил чуть усложнить обстановку, но Вера подошла к делу ответственно. Хорошая женщина, одобрил ее Агеев, и оба орла — Саня и Юрка — недаром сходу напрягли крылья. Алька аж позеленела! Нет, нельзя Сан Борисычу доводить дело до такой высокой температуры, где же его человеческая жалость? Впрочем, где на самом деле находилась у Турецкого эта жалость, уж кому-кому, а Агееву объяснять было не нужно, сам такой…

Коротко описав Вере ситуацию, Филя попросил ее срочно разбудить невестку и переговорить с ней, но… следовало ей объяснить суть ситуации, чтобы встреча с москвичом не стала для нее неприятной неожиданностью. Одним словом, задание было дано и оставалось только ждать. Расстояние от забора до бани было открытым, и перебегать туда без предварительной подготовки Филипп не решался. А «светиться» ему именно сейчас не было никакой необходимости — всему, как говорится, свое время.

Вероятно, Вера позвонила, потому что вскоре с мобильником в руке Катя вышла из дома и поспешила к бане. Она открыла дверь, вошла туда, а потом быстро вышла и, оглядевшись, возвратилась в дом. Сейчас там снова возникнет разговор, и пространство на короткое время освободится от возможного наблюдения.

Выждав минут пять, Агеев легко перемахнул через забор и, прячась у задней стенки гаража, проскользнул к открытой двери бани. Пред тем как войти туда, внимательно огляделся, прикидывая, где наблюдатели могли установить камеры слежения? Ну, не камеры, дай Бог, одну какую-нибудь — для контроля и страховки. Но рисковать, опять-таки, не стоит.

Он вошел в баню, не трогая двери, и уселся на деревянной скамье чуть в стороне от входа. И через короткое время в помещение снова вошла Катя. Вот уж действительно красивая женщина, хоть и с очень усталым видом. Конечно, пережить такое! Она не удивилась, а просто села напротив и спросила:

— Я все правильно сделала?

— Умница, — одобрил Филя и протянул ей руку. — Филипп, можно — Филя. Катюша, пожалуйста, два слова о вашем разговоре с Верой. О чем у вас шла речь, чтоб я сориентировался?

— Она сказала, что, возможно, забыла в бане золотое кольцо и попросила посмотреть. Вдруг, понимаете ли, обнаружила у себя пропажу. И попросила перезвонить прямо из бани. Потом она сказала, когда я была уже тут, чтобы я вернулась в дом, оставив эту дверь открытой, и что ко мне придет один человек, который занимается расследованием убийства, — так прямо и сказала. А потом я вернулась в дом и позвонила ей, что ни в бане, ни в доме ничего не нашла. И она снова отправила меня сюда, поглядеть еще и в парилке. Честное слово, Филипп, извините, но я ничего не понимаю. Зачем все это нужно?

— Дело в том, что за вашим домом наверняка установлено визуальное наблюдение, а в самом доме прослушивается каждое сказанное слово. Иного пути незаметно проникнуть в дом, как только через баню, у меня нет. Поэтому я очень прошу вас, Катюша, опять возвратиться домой, но дверь выходную не закрывать, а в доме сразу затеять очередной разговор с Варей: мол, снова все пересмотрели, переискали, но нигде никакого кольца нет.

И вы идете на второй этаж — там поискать, а потом, продолжая с ней разговор, выйдите на вашу веранду и походите немного и там. Ну, по углам глазами пройдитесь, а я тем временем посмотрю, чем напичкали ваше помещение. И еще — пока я не разрешу говорить, со мной ни слова. Мальчик спит?

— Да, конечно.

— Вот и хорошо, не будите его. А я вам потом скажу, где мы сможем побеседовать спокойно…

Работали действительно провинциальные дилетанты, в этом Агеев убедился, едва пробрался в дом. На массовое «засорение» помещений подслушивающими и подсматривающими устройствами здесь, разумеется, рассчитывать было бы глупо, но в тех местах, где при проникновении в чужой дом оперы обычно располагают всякие «жучки», посмотреть стоило. И первый же объект — старинная настольная лампа в большой гостиной — указала на наличие постороннего предмета. Филипп приподнял тяжелую лампу и обнаружил черную шайбочку «жучка». Так, один объект есть. Вряд ли поставили много, но на парочку «насекомых» могли не поскупиться. А где их обычно ставят? Там, где рядом источник питания, электричество. Значит, надо проверить выключатели, штепсельные розетки, — для установки приборов на других объектах требуется гораздо больше времени. А ведь обыск проводился, по информации Веры — естественно, со слов Кати — быстро и довольно-таки поверхностно. Даже сейф всерьез искать не стали. Вероятно, рассчитывали на свои приборы. Или были уверены, что все необходимые им документы уже найдены, и шарили по шкафам и ящикам больше для видимости, поскольку им требовалось некоторое время для установки «жучков». А может быть, бродили по комнатам, рассчитывая найти хоть какой-нибудь компромат.

На втором этаже дома — спальни хозяев и их сына. У мальчика «прослушке» делать нечего. Значит, нужно посмотреть у взрослых. На первом этаже найден только один «жучок» — в гостиной, где собирается народ. Еще где могли поставить? В кабинете хозяина и на кухне? Или в комнатах для гостей? Но там-то зачем?.. Кабинет пустует, на кухне хозяйке вести разговоры не с кем, да и гостей теперь нет. И проверка показала, что оперы размышляли точно так же, как и московский сыщик — не занимались пустой работой.

Быстро пройдя через намеченные для обследования помещения, Филипп обнаружил второго «насекомого» в спальне наверху. Ну, точно, по их представлениям, если уж такая хозяйка, которая, как иногда говорят, «вся из себя», и может вести секретные разговоры, то только в спальне. Другими словами, расчет этих прохиндеев строился по их собственной, довольно-таки примитивной схеме. Однако и успокаиваться не стоит. И хотя модели «насекомых» были устарелые и радиус их действия невелик, тем не менее не только в гостиной и в спальне, но и в других комнатах по соседству разговоры на любые темы, касающиеся убийства Краснова, вестись не должны.

А вот насчет «подсматривающих» устройств можно было не беспокоиться, их не было. Вполне вероятно, что за домом велось наблюдение с одного из близлежащих объектов, может быть, от соседей или из машины, припаркованной неподалеку где-нибудь. Но еще на подходе к дому Агеев внимательно изучил окружающую обстановку и никаких признаков наблюдателя не обнаружил. Значит, надо думать о соседних домах. Кто в них живет, и какое отношение их хозяева могли иметь к Краснову? Это — компетенция Кати.

Между тем она вернулась с веранды и, машинально еще держа трубку возле уха, вопросительно посмотрела на Филю. Тот удовлетворенно кивнул и рукой позвал хозяйку за собой — на кухню, находившуюся в конце длинного коридора.

— Ну, что? — был первый вопрос.

Филя приложил палец к губам и громким шепотом произнес:

— Есть две штуки: в гостиной — под лампой, и в вашей спальне — в выключателе возле туалетного столика. В этих комнатах вообще никаких разговоров о деле, только мелочи жизни: не бегай, не шали и прочее. Шепотом лучше всего говорить здесь, на кухне. Возможно, еще и в подвале, но я там не был и не успел проверить. Хотя там вряд ли они что-нибудь установили. Теперь вот о чем. Кто ваши соседи — справа и слева? Вы с ними знакомы? Могут быть они заинтересованы в том, чтобы сделать вам подлость?

— Трудный вопрос, — озадаченно прошептала Катя и задумчиво вытянула яркие губки. А под глазами ее вдруг обозначились синеватые тени: значит, что-то знала.

— Я спрашиваю, чтобы выяснить, могут ли те, кто расправился с Борисом, установить там камеры наблюдения за вами и вашим двором? Я уже посмотрел, оттуда, из одного и другого домов, просматривается лишь передняя часть двора — от ворот до веранды. Задний фасад вашего дома находится вне зоны наблюдения, хотя кто знает… Надо будет еще разок проверить. Ну, так что?

— Слева в доме живут, как мне известно, какие-то родственники главного районного милиционера. Это говорил… муж… — Катя опустила глаза. — Он их недолюбливал, а я даже не знакома с ними. А справа, там, — она показала рукой, — вообще совсем непонятные люди, мы с… мужем так ни разу их и не видели. И сам дом какой-то странный, жилого духа не чувствуется, будто построили просто так, чтоб стоял — и все, на будущее.

«Обложили», — мелькнула у Фили мысль.

— И давно дома построены? — поинтересовался Агеев.

— Практически почти сразу вслед за нами. Чуть больше трех лет назад. А что?

— Вот и я думаю: что? Не знаю ответа, но уверен, все это было сделано неспроста. — И подумал: «Значит, давно положили глаз…». — Надо бы их проверить.

— И что же теперь делать нам с Ленечкой?

— Если мы вас не защитим, думаю, что спокойно жить здесь они вам уже не дадут. Будут пытаться нажимать, угрожать, оскорблять, надоедать своим бб присутствием и звонками, чтобы вы не выдержали такой осады и сами съехали. Продав предварительно дом тому, кто захочет еще его купить. А захочет именно тот, кому скажут и кто предложит вам самую мизерную цену. Но это мы, как говорится, посмотрим. А пока никаких угроз вам не было?

— Как сказать? — она задумалась. — Вчера был странный звонок. Наверное, кто-то просто дурака валял. Сказали по телефону — вот этому, городскому, — Катя показала на аппарат, который уже обследовал Филипп. — «К тебе привидения еще не приходили?» Дурь какая-то, — она передернула плечами.

— Это как раз понятно, — Филя кивнул. — А угрозы? Что-нибудь связанное с мальчиком?

— А я его в школу не пускаю, и сама из дома фактически не выхожу на улицу… Было недавно такое. Сказал пьяный женский голос: «Получше следи за сынком!». И обругала… сукой. А потом захохотала и бросила трубку.

— И с этим понятно, — снова кивнул Агеев. — Обычная тактика запугивания. Тогда мы с вами сделаем вот что. У вас телефонный аппарат с определителем абонента?

— Да, и с автоответчиком.

— Отлично. Давайте-ка мы сейчас с вами проделаем маленький опыт.

Филипп вернулся в прихожую, к аппарату, снял трубку, быстро запрограммировал автоответчик и тихим, вкрадчивым голосом записал недлинный текст. Поставил аппарат на громкую связь. А потом попросил у Кати какую-нибудь плотную ткань, можно даже махровый купальный халат, — видел в ванной. С ним он прошел в гостиную и, положив на бок настольную лампу, плотно укутал ее подставку этим халатом. А сверху прижал еще и двумя диванными подушками. Показал рукой удивленной хозяйке: мол, так надо, после чего вернулся к телефонному аппарату.

— Когда вам звонили? — спросил негромко.

— Ну… оба раза вот так… paнo. Будили нарочно, я думаю. А что?

— Ничего, подождем, — беспечно ответил Филипп. — Чайком не угостите? А я немного позже позвоню в Москву, да и пойду дальше вашими делами заниматься, — он улыбнулся. — А вы не переживайте. Уже все, что эти мерзавцы могли вам сделать, они совершили. И теперь будут неторопливо и уверенно вытеснять, выселять вас отсюда, чтобы завладеть вашим домом. Тактика, понимаете ли, такая… Значит; говорите, родичи начальника? Это Крохалева, что ли?

— Да, его.

— А почему они поселились именно здесь, рядом с вами, не знаете? Он же вроде как в Дорогобуже «начальствует»?

— Так не он же сам, а они — местные… Наверное, потому, что с этой стороны улицы первыми строиться начинали мы, и места рядом были нами уже относительно благоустроены. Муж… — она насупилась, — на свои средства подвел сюда и газ, и водопровод. Ну, а им было уже много проще, подключились, и все заботы. Борис даже торговаться с ним не стал из-за каких-то там денег, которые те должны были внести за общую подводку. Но разговаривать и даже здороваться с ними перестал. И я старалась не обращать на соседей внимания. Так и жили, словно чужие.

Ей было тяжело вспоминать, это увидел Агеев и прекратил разговор об этом. Перешел на интересующую его тему о спрятанных документах бывшего владельца фабрики.

— Знаете, — не дослушав аргументы Филиппа, сказала вдруг Катя, — я покажу вам то немногое, что сама нашла у Бори. Уже после обыска. Это не в сейфе, а в гараже. Я ничего не знала, и он мне не показывал, но я и не предполагала, что он был способен на подобную авантюру. Это показалось мне настолько диким, что я сначала не поверила, а потом, когда Вера уже уехала — после похорон, не знала, что дальше делать. Ничего, кроме горьких слез…

— А в гараже разве они обыска не производили? — усомнился было Филя.

— Да там, у Борьки… ой! — она смутилась. — Сам черт ногу сломит! Я одна и могла разобраться, где у него что… Между пустыми канистрами его барсетку обнаружила, старую. А в ней — документы… Я мало что поняла из них, но сам по себе факт — как кирпичом по голове, честное слово!

— И что за документы? — заинтересовался Филя, но тут зазвонил телефон.

Заработала громкая связь. Вкрадчивый Агеевский голос произнес:

— Справочная управления Федеральной службы собственной безопасности министерства внутренних дел по Смоленской области. Мы внимательно слушаем и записываем ваше сообщение.

Раздался растерянный вскрик, явно женский:

— Ой! Ну, е-о-о! — и затем раздались короткие гудки брошенной трубки.

Филипп тут же бросился к аппарату и прочитал вслух телефонный номер. Посмотрел в изумленные глаза Кати, ухмыльнулся и спросил:

— Знаете, чей голос?

Но она растерянно помотала головой, отрицая.

— Тогда сами узнаем, — сказал Филя и, записав на стикноте этот номер, оторвал светло-зеленый листок и сунул в карман. — Вот так их ловить надо. Я не уверен, конечно, но наверняка звонили от ваших соседей… Ладно, пусть теперь они пугаются. Вы, надеюсь, этим аппаратом не пользуетесь?

Катя снова отрицательно помотала головой.

— И не надо. И парень пусть не звонит с него. Есть мобильники, вот ими пока и пользуйтесь. Ну, а если вдруг кто-то захочет навестить вас — из милиции, разумеется, чтобы проверить, что за чертовщина записана на вашем автоответчике, вы, нисколько не смущаясь, скажите, что Вера была в Москве в министерстве внутренних дел, беседовала там, в приемной службы собственной безопасности, и, видимо, оттуда уже дали указание в Смоленск. А смоленский товарищ — так всем и говорите: товарищ, — посетил вас сегодня ночью, около трех часов, предъявил удостоверение, обошел и проверил весь дом, велел ничего руками не трогать, а потом что-то делал с телефонным аппаратом. И уехал, сказав на прощанье, что теперь все будет в порядке. Фамилию его точно не запомнили, — то ли подполковник Сидоров, то ли Свиридов. Вежливый был. Вот и все, а больше ничего не знаете. Договорились?

Она лишь кивала. Возвратились на кухню, Катя включила чайник и вышла. А вернувшись, передала Агееву кожаную сумочку-барсетку, очень модную у деловых людей десяток лет назад. Филипп достал несколько сложенных вчетверо официальных бланков и углубился в чтение.

Чайник вскипел, и Катя хотела предложить ему чашечку растворимого кофе, но он отрицательно помотал головой.

— От этого «лекарства» я уже одурел в «конторе». Чайку бы, а?

Она слабо улыбнулась ему и заварила чай, а потом налила в чашку. Филипп продолжал читать, машинально отпивая чай мелкими глотками. Наконец закончил ознакомление, сложил листы и сунул их себе за пазуху, где на его старенькой «олимпийке», прямо за потертой спортивной эмблемой общества «Спартак», был пришит карман.

— Серьезный повод для раздумий, — сказал он Кате. — Тут оригинал и копии. Я их пока забираю у вас для более тщательного изучения. Но не могу исключить, что именно в этих бумагах и может находиться разгадка причин совершенного преступления. А вот вам с сыном, я думаю, на улицу по-прежнему выходить не стоит. Правда, временно. Мы чуть позже решим и этот вопрос… А теперь я поговорю с Москвой, можно? — и он достал свой мобильник.

— Да-да, конечно, — сказала Катя и хотела выйти, но Агеев остановил ее движением руки и показал на стул. Женщина села и уставилась на него в ожидании.

— Спит еще, наверное, — с усмешкой заметил Филя, поглядев на экран мобильника. Но ошибся: Турецкий оказался на работе, в «Глории». О чем и сказал.

— А ты-то чего так рано?

— Я уже давно утренний моцион по городу совершаю. А сейчас — на объекте. Тут чудные дела творятся, Саня. Жмут со всех сторон. Попроси-ка нашего Бродягу, если он уже попил свой утренний кофий, выйти на Бобровский телефонный узел и скачать информацию, кому принадлежит номер… — Филипп медленно продиктовал записанные на листке цифры. — А когда узнает, перезвоните. Да, и, кстати, он ведь уверяет, что все умеет, так задай-ка ему задачку. Путь попробует послушать звонки еще на один на здешний аппарат… — он посмотрел на Катю, и та, поняв, о чем речь, продиктовала ему свой городской телефонный номер. — Ну, и запишет разговорчики, что ли. А еще скажи Максу, что я, разумеется, не верю, будто ему по плечу такая задача, но если и случится невероятное и я проспорю, то поставлю ему целый килограмм колумбийской «арабики». Против малой пачки чипсов с беконом. И добавь, что я абсолютно уверен в своем выигрыше, — Филипп рассмеялся, наблюдая за недоуменным выражением на лице Кати, и по-свойски подмигнул ей. — А теперь о главном, Сан Борисыч. Катю обложили, пошли угрозы, а я раздвоиться не могу. У меня — ростовщик. Фигура одиозная. И еще я держу в руках, по-моему, самый Главный документ, с которого, вероятно, все и началось. Это — договор финансирования, заключенный Красновым с некоей Компанией, называемой обществом с ограниченной, естественно, ответственностью «Мега Инвест Групп», через какого-то агента, тоже «ООО», на передачу в ее собственность впечатляющей суммы с шестью нулями сроком на год и, обрати внимание: под восемьдесят процентов годовых! Такое разве бывает?

— Разумеется, в рекламе. Я и почище предложения видал, — и под сто двадцать предлагали.

— Ясный пень, чистый обман. Но дело в том, что Краснов на него каким-то образом попался. И, что самое подозрительное, не дожил до дня выплаты суммы с процентами. Она могла состояться только месяц спустя. Это если бы «Мега» не «накрылась, понимаешь? Ну, и как тебе нравятся эти кладбищенские пирамидальные тополя? Ничего не напоминают? Бабочки в глазах не мелькают? А компания эта была зарегистрирована в Смоленске в позапрошлом году и, надо полагать, все это время набирала силы, чтобы начать грамотное окучивание населения. Через своего агента, находящегося здесь, в Боброве. Непонятно только почему? Разве здесь миллионеры живут? И сертификаты компании какие-то неразборчивые, стертые. Экспертиза, конечно, разберется, но надо же документ передать каким-то образом в Москву. На местных экспертов я бы не полагался, пока лично не познакомлюсь с кем-нибудь из них. Но это, опять-таки, не сегодня.

— Филя, я тебя понял, это реальная зацепка, молодец. Толковый след. Катя постаралась?

— Она, конечно, но, полагаю, сама еще не поняла сути происшедшего. А эти охотники, я уверен, приходили именно за ними. Попади эти документы к ним, и господам мошенникам не придется раскошеливаться. Это — очень крупная против них улика, и они на все пойдут, чтобы ликвидировать ее. Отсюда и расклад становится очевидным. Как говорится, подстава за подставой. Наверняка и это «ООО» аккуратно и, главное, вовремя дало дуба, чтобы всплыть в тех же водах, но уже под другим флагом. У меня есть похожий пример, правда, помельче, но там тоже потерей изрядной суммы дело закончилось, правда, копейками по сравнению с этой. Просто хозяйке свою корову пришлось продать, чтобы с долгом расплатиться. И, что тоже характерно, с тем же ростовщиком. Как там чукча-то твой, Сан Борисыч, говорил? «Однако, теньденьсия»! Короче, давайте, господа финансисты, подключайтесь. А уж я — по оперативной части. Вот и Кате с мальцом охрана нужна. Я, конечно, предпринял кое-что, но это больше для смеха, временная мера — на день-другой. А дальше они начнут действовать всерьез. Делай вывод, Сан Борисыч.

— Твое предложение?

— У меня есть мысль пойти ва-банк с этим ростовщиком. Для начала. Выяснить его возможные связи с той компанией. А в том, что они имеются, я не сомневаюсь. Но, с другой стороны, это — чревато. Думаю, Юрка уже мог бы начать колебать почву у них под ногами. Ну, чтобы они потеряли контроль, понимаешь? А для этого с нашей стороны должна быть обеспечена абсолютная безопасность семьи Краснова.

— Я понял тебя. У Юрки завтра последний день в суде, после чего он свободен. Сказал, что выедет на машине, подумай, где ему остановиться. А я вам нужен?

— Понимаешь, какое дело? Я буду бегать, Юрка — с достоинством передвигаться, а Катя, хоть и взаперти вместе с сыном, но остается фактически очень удобным объектом для шантажа. И они, я чую, не преминут воспользоваться предоставленным случаем. Тут еще и соседей надо проверять, похоже, из той же команды. А телохранителя у меня тут нету. Что прикажешь делать?

— Значит, и мне надо? — недовольным тоном сказал Турецкий, но Филипп вмиг разгадал тайну интонации — определенно, Алька там, рядом, и внимательно вслушивается в их разговор. Ну, Саня!

— Придется, Сан Борисыч, как ни жаль мне отрывать тебя от важнейших государственных забот. Один я просто не справлюсь. Да, кстати, а приехать ты можешь вместе с Юркой, то есть вполне официально, якобы в качестве физической защиты. И с транспортом, как я понимаю, Катя нам не откажет, это чтоб не гнать из Москвы две машины. — Он посмотрел на женщину, и та усиленно закивала, понимая, что речь идет в первую очередь о безопасности ее и сына. — Говорит, без вопросов. И еще… Знаешь, я сейчас передумал. На всякий случай финансовый договор я оставляю у Кати. Она снова спрячет документы в том же месте. День у меня сегодня будет долгий, и таскать их с собой я не хочу, все равно мне и читать-то некогда. Наконец, последнее, запиши адрес: Лесная, семнадцать. Хозяйку зовут Фросей, у нее в бывшем коровнике — моя сумка. Это — тоже на всякий случай. Все, действуйте, ребятки…

Филипп усмехнулся и отключил мобильник. Лицо Кати, как ему показалось, немного разгладилось, исчезли сосредоточенные морщинки со лба, словно прояснился взгляд синих глаз, — женщина будто похорошела. Оно и понятно: почувствовала надежную защиту, реальную возможность которой ей подсказала слегка небрежная уверенность московского сыщика.

— А этот… — она запнулась, не зная, как сказать, — ваш товарищ, он — кто?

— Сейчас исполняет обязанности директора агентства. Александр Борисович Турецкий. В недавнем прошлом, до ранения, был первым помощником генерального прокурора России, государственный советник юстиции, ну, генерал в вашем понимании.

— И он… что? — она будто испугалась.

— Да ничего, — хмыкнул Филя. — Очень опытный следователь, сыщик, надежный товарищ… Чего еще? Вот и посмотрит, чтоб вам никакая опасность не угрожала. Это к нему Вера-то ваша и пришла за помощью. От своей подруги узнала о нашем агентстве. Ну, а Турецкий выслушал и говорит: давай, выручать надо «прекрасную вдову»…

Филя рассмеялся, но сразу смолк, заметив, что после ею слов женщина сконфузилась, почувствовала себя неловко от его шутки. Надо же, черт дернул!..

— Извините, Катя, я не хотел вас обидеть, просто нечаянно сорвалось с языка. Мы — сыщики — народ простой, стрелять, как правило, не любим и достаем оружие только тогда, когда уже другого выхода нет. Поэтому с приездом Сан Борисыча считайте себя в полной безопасности. А эти бумаги, — он достал сложенные документы из-за пазухи, — положите обратно, на то же место. Отдадите их Турецкому или адвокату Гордееву. Можете не волноваться, мы все — друзья и коллеги. А к вам в дом я, наверное, больше не наведаюсь, разве что в исключительном случае. И еще. Если вы ни от кого не ждете звонков, трубку городского аппарата не снимайте и двери, пожалуй, тоже никому не отворяйте, даже по предъявлению милицейского удостоверения. Отвечайте, что так вам приказано посетившим вас ночью подполковником, ясно? Ну, а через дверь можете рассказать им о его ночном посещении. Добавьте, что к вам с минуты на минуту должен прибыть адвокат из Москвы, вот пусть с ним и беседуют, если им так не терпится. А дом штурмовать они не рискнут, слишком опасно для них. Но будут уговаривать, потом угрожать, пообещают ОМОН вызвать и взломать дверь, — не обращайте внимания. Нет, и только через адвоката.

Катя растерянно кивала. Очень симпатичная все-таки женщина, — даже в горе своем. Ладно, утешители найдутся…

— Ну, вот и все, а я побегу дальше. И самое последнее: запишите мне номер вашего мобильника, а также моего — для себя, и в случае любой «непонятен», неясности там или конкретной опасности звоните немедленно. Эти аппараты они еще не прослушивают, так я думаю, но разговаривайте все же негромко и из кухни. — И уже покидая дом, словно вспомнил: — Да, извините, не очень приятно спрашивать вас, но мне надо знать, когда, какого числа и в какое время дня или ночи погиб ваш супруг? И когда сообщили об этом вам?

Катя понурилась.

— Мне сказали, что вчера… Ну да, это было девятого числа позапрошлого месяца, значит, в июне. Нашли в машине в середине дня, а мне позвонили, чтоб приехала на место… вечером только. Поздно. Это было ужасно…

Катя передернула плечами, словно в ознобе, и Агеев прекрасно понимал ее, но… Что теперь делать? Только устанавливать истину. Возможно, по часам…

Глава четвертая ПЕРВЫЕ АДРЕСА

До рыбалки время еще оставалось. Филя, как человек неместный и с обычаями здешними незнакомый, вчера четко заявил, что раньше девяти на речку не пойдет и не будите. Сергуня понял правильно, хоть и нетрезв уже был: глаза хозяйки выдавали ее не такое уж и тайное желание. А что ж, дело житейское. Но до девяти, понимал Филя, он должен появиться дома: пробежка, зарядка — ну, как обычно, если мужчина хочет прилично выглядеть в постели. Уж Фрося-то должна понять и оценить. А ее удовлетворенного утреннего вида будет вполне достаточно для любопытного Сергуни, от которого кругами и пойдут слухи.

Выбравшись теми же путями из дома Красновых, Филипп решил, по возможности, хотя бы. внешне осмотреть оба соседские дома. И с этой целью немного «повисел» на заборах, разглядывая строения и территории участков. Одну видеокамеру он обнаружил скоро — на доме слева, у родственников Крохалева, надо понимать. Камера была стандартная, какие употребляются обычно для контроля над территориями вокруг офисов, объектов питания и развлечений. Установлена она была над входом в дом, но, очевидно, длиннофокусный объектив ее был направлен четко в сторону дома Красновых. Вот и способ слежения.

Еще во дворе этого дома Филя увидел две машины: серебристого «японца», скорее всего «тойоту», судя по знакомым очертаниям корпуса, — похожая была в агентстве для срочной необходимости, и зеленые «Жигули» с затемненными окнами — пятой либо седьмой модели. Хорошо бы взглянуть, кто в них ездит… Но это — позже, когда время будет.

Как ни разглядывал Филя дом справа, никаких явных следов наблюдения не обнаружил. Вероятно, люди, занимавшиеся отслеживанием соседей, ограничились одной камерой. Да и, рассуждая логически, они были правы по-своему: ну какие тут, в глухой провинции, шпионские страсти?! Наверняка обыкновенная грызня хищников за обладание жирным куском мяса. На своем, провинциальном, лесном уровне.

В принципе Филя начинал уже догадываться — просто, исходя из личного опыта предыдущих расследований, что в этом новом преступлении особо правых-то и не найдется, все облапошивают друг друга, убирая с дороги любые препятствия. Так что и само понятие «справедливость» будет в данном случае выглядеть несколько расплывчато. Нет, убийство, конечно, оправдать нельзя, но по статье «мошенничество» наверняка можно было бы привлечь всех без исключения участников здешнего «лохотрона». А вот женщин жалко, особенно красивых, и их детей, в остальном же — ничего необычного, нормальный разбойный капитализм в начальной стадии своего развития. Читай Маркса. Которого давно уже никто не читает, считая для себя вредным, но зато все основополагающие законы развития этой формации изучает и постигает на своей собственной, битой-перебитой шее. Вполне в духе времени…

Иногда, вот так, на утренней пробежке, когда таковая случалась, Агеев позволял себе немного пофилософствовать на тему о том, что могло бы получиться в стране и что из этого дела вышло. Позже у него уже, как правило, времени не было. Но всякий раз, что было очень печально, выводы оказывались неутешительными. Такая вот странная закономерность, черт побери!..

На центральной площади города, которую Агеев, ввиду отсутствия транспорта, пересек по диагонали, уже появились прохожие, поглядывавшие с явным недоумением на немолодого человека в спортивном костюме, бодро бегущего трусцой. Из этого наблюдения Филипп немедленно сделал вывод, что со своими пробежками в людных местах здесь появляться не следует, — обращают усиленное внимание. Значит, надо изучить план передвижений по каким-то параллельным, менее заметным улицам. По городу один раз спокойно пройти надо, посмотреть на всяческие проходы между усадьбами, проулки, низинки-пригорки и так далее. Чтобы при острой нужде легко сбить со следа своего возможного преследователя. Если таковой объявится. А это вовсе не исключено, особенно когда деятельность «приезжего» активизируется…

Обнаружив потерю, еще не пришедшая до конца в себя Фрося с обескураженным выражением на лице выскочила на крыльцо и облегченно вздохнула. Первое, что она увидела, был запыхавшийся и раскрасневшийся Филипп, который последнюю стометровку прошел в усиленном темпе, чтоб не вызвать подозрения по поводу истинного значения своего отсутствия. Попрыгав еще на месте и шумно выдохнув, он скинул «олимпийку» и полез под умывальник, под его хилую струйку. Но Фрося тут же подалась ему навстречу с кружкой, полной воды. Фыркая, он умылся, облил себе спину и стал вытираться поданным ему полотенцем.

— Как спалось? — спросил таким интимным тоном, что женщина только сыто ухмыльнулась.

— А сам-то куда сбежал? И без завтрака?

— Пробежался… Зарядка. Мужчина в моем возрасте должен форму держать. Если он еще надеется на женский интерес к себе. Не так?

— Так, так, — заулыбалась она. — И на возраст зря ссылаешься, все у тебя в полном порядке… Значит, решил таки с этим пьяницей к реке податься?

— Обещал же… Да и посмотреть. Особо на рыбу не рассчитываю, но, может, и повезет. А ты против, что-ли? Так я…

— Да нет, ну, чего уж… Только не пей с ним, а? Он же всякого споит.

— О себе или обо мне заботишься, девушка? — усмехнулся, подмигивая ей, Филипп.

— Ой, да ну тебя! — она радостно засмущалась. — Иди давай, яичницу пожарю с колбасой твоей. И долго не сиди, голову напечет.

— Ты прямо как о дите заботишься, — подначил Филя. — Своего б завела…

— Ой, да с кем? Разве с тобой?

— А что, надо подумать…

Он засмеялся и пошел на веранду, снять «треники» и напялить старенькие, потертые джинсы с такой же неяркой, неприметной футболкой и серой кепочкой. Затянул вокруг пояса рукава легкой серой же курточки, сказав, что Сергуня обещал отвести его сегодня на рыбалку. А эта, чтоб подстелить. Еще Филиппу надо было отнести сумку в бывший коровник и кое-что переложить из нее в собственные карманы. И придумать, что сказать Фросе, зачем он прячет сумку, — это чтобы снять ненужные ее вопросы. А наплести ей сто верст до небес большой трудности для Филиппа не составляло. К примеру, пока бегал, нечаянно заметил одного мужичка, встречать которого совсем не хотел бы. Что тот здесь делает, неизвестно, но, вполне вероятно, что его появление связано как-то с убийством того бизнесмена, — из органов мужик. Ну его, лучше от греха подальше. А если возникнет вопрос, откуда мужичок известен, ответ простой: мир тесен, пересекались, да вспоминать нынче не хочется. После Афгана дело было, и тогда разошлись не миром. Поди объясняй простой женщине высокую государственную необходимость… Да и не надо ничего, так поймет, умная женщина. И не только умная, добавил, улыбаясь, Филя.

Сказал, а она лишь согласно кивнула и спрашивать не стала: идеальная жена была бы, подумал Филипп. Видать, только одно сейчас на уме. Это если судить по ее ищущим взглядам и плавающей на пухлых губах сладкой улыбке…

Вот тут и нашел Филипп время задать не совсем, может, удобный вопрос Фросе — по поводу все той же коровы.

— Слышь, девушка? — позвал шутливо. — Ты вчера стала мне про свою корову рассказывать, а я тебя перебил и не дослушал, извини, ради бога. А сейчас, пока бегал, вспомнил. Ну, так чем делото закончилось? Продал ее барышник ваш и взял то, чего ты была ему должна, да? Честный, говоришь, оказался?

— Дак чего ж зря-то? Часть денег даже вернул, ну, после процентов. Ничего не могу сказать.

— А давно была у тебя эта история?

— Не-е, недавно, вот как погорел народ у нас со своими вкладами. Много народу пострадало, не я одна.

— Это что, та компания, что инвестиции принимала?

— Ну да, она самая. Нету ее теперь, и плакали денежки. А долг-то отдавать надо было. Вот и рассталась с буренкой.

— Я смотрю, тут у вас многие пострадали от той компании, да?

— Так два раза пострадали, — улыбнулась она беспечно. — И от компании, и от Плюшкина — тоже. В долг-то у него брали, а он никому не отказывал, даже на целый год соглашался ждать.

— Вон как…

Филе такая щедрость ростовщика показалась весьма подозрительной. Словно население «окучивали» с двух сторон, а эти «девушки», сами того не понимая, так и лезли в распахнутые пасти крокодилов… Выходит, не такой уж и безобидный этот Плюшкин, как про него говорит Фрося.

Сергуня появился точь-в-точь. С удочками. Филипп многозначительно поглядел на Фросю, и та, улыбнувшись понимающе, достала вчерашнюю четвертинку и налила рыбачку стопку. А Филя не стал пить, показав жестом, что вроде бы как уже успел, перед завтраком. И они отправились на рыбалку, провожаемые ласковым взглядом улыбающейся хозяйки, бодро и ловко передвигающейся по веранде. Отойдя подальше, Сергуня уставился на москвича с явным вопросом: ну как? И получил исчерпывающий ответ в виде поднятого большого пальца. Просиял и сказал, что его совет приезжему был правильный, лучше, чем у Фроси, тут останавливаться негде.

Предвидя, что беседа на реке может затянуться, Филипп сунул попутчику «денежку» и предложил ему сбегать и купить бутылку «красненького» — просто для разговора. Тот понял и побежал.

Расположились в тихом месте, под сенью старой ивы, а бутылку портвейна опустили в воду, чтоб похолодней была, — не англичане, чай, чтобы пить подогретое вино. И Сергуня, как-то само собой, стал рассказывать Филиппу то, что знал по поводу самоубийства хозяина «Универсала», — кому ж и знать-то, как не сторожам? Первые слухи к ним поступают.

Но, собственно, вопрос о самоубийстве, или об убийстве, не волновал Филю, с этим будут профессионалы разбираться, его интересовало все, что касалось нового хозяина. Кто он, откуда, чем занимается, каким образом подъехал к старому хозяину и, наконец, где проживает?

Втянувшийся в «беседу» Сергуня уже перестал обращать внимание на четкую последовательность задаваемых ему вопросов странного отдыхающего в отпуске, сам разговор был для него важнее: появился благодарный слушатель, который интересуется, с которым интересно и беседовать, и «красненькое» потреблять помаленьку. А что не клюет, так оно и правильно, какая тут рыба-то, если отходы с фабрики давно живую воду убили? Так, мелочь иногда попадается — сдуру, наверное, разве что для кошек. Рыбалка ведь сама по себе — тот же отдых. От вечного безделья.

Из новой информации Агеев понял, что история с «отобранием» фабрики началась не вчера, а гораздо раньше. В общем, дело развивалось по давно отработанной схеме. У прежнего руководства не было заказов. А работать впустую, про запас, никто не хотел. Зарплату, естественно, не платили, народ подавался кто куда. И тогда появился Краснов. Сам он — смоленский, работал в администрации губернатора, ходил в доверительных помощниках, а когда того не избрали на новый срок, его помощник перебрался сюда, подальше от власти, как он говорил. Но, надо полагать, лукавил, ибо, говорили, собирался сам стать властью. По старинному принципу: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе.

Как он взял кредит в банке, неизвестно, знать, имел такую возможность, потому что выкупленное предприятие понемногу стало оживать. А появилась работа — появился неожиданно и заказчик, словно из речки местной, Кузовки вонючей, вынырнул. От производства только стройматериалов перешли и к выпуску несложной, но необходимой населению мебели. Никому не были нужны в небольших городках и размножающихся садовых товариществах дорогие серванты да стеклянные горки, людям на кухню красивые и недорогие табуретки требовались, столы раздвижные, дачные, лавки, скамейки, добротные топчаны под матрасы… Спрос оказался достаточно велик. И вот тогда уже, когда стало понятно всем Бобровским жителям, что фабрика, а следовательно, и рабочая масса, ожила, тут-то и появились гонцы. Так объясняли, во всяком случае. Может, конкуренты старались, чтоб пригасить активность «Универсала», а может, кому-то и приглянулось прибыльное предприятие.

Разные люди приезжали, многих повидал Сергуня. И на огромных, сверкающих лаком джипах были, с охраной их бритоголовых мордоворотов, и на дорогих иномарках появлялись, в сопровождении каких-то чиновников, аж из самого Смоленска и подальше. Не давала кому-то спокойно спать чужая удача. Но как появлялись на фабрике, так и отбывали, матерясь и грозя какими-то карами неуступчивому хозяину. Краснову, то есть. Уж это своими ушами слышали сторожа, выпуская со двора чужие машины.

Ничего худого о покойном хозяине Краснове, выкупившем предприятие у предыдущего владельца — Горошенко, приватизировавшего фабрику в середине 90-х, на общей волне поголовного воровства, сказать не мог. Кто работал, тот и получал хорошо, пьяниц новый хозяин не держал, выгонял. Народ-то за прежние годы безделья разбаловался, никакой указ — не закон. А тут вроде и нормальная жизнь стала налаживаться, люди успокоились. Да оно и понять можно было, надежда-то ведь как появляется, так и исчезает — и наоборот. И все, казалось, было б хорошо, кабы не нервировали рабочих в последнее время эти «гости», лихие «наездники».

Слух по фабрике пускали, что, мол, последние дни доживает Краснов, набрал каких-то долгов, а отдавать будто бы не желает, вот его на счетчик и поставили. Кто? Так братва же — известное дело, кто всем в губернии верховодит? Слава-то об этих, «смоленских», уже далеко, говорят, за пределы вышла. Бояться их надо. Но разговоры разговорами, а дела на фабрике по-прежнему шли нормально, и зарплату исправно платили. Вот и жили б себе, да уж больно слухи будоражили, что совсем плохи дела у Краснова.

А немного пораньше, но тоже при Краснове, в городе объявились финансисты. Это которые у людей, у своих инвесторов, стало быть, деньги, как в банке, принимают и обещают через год вернуть с большими процентами, — обязательства всякие подписывают. И правда, было такое дело, на первый год собрали инвестиции, так их называли, — не помногу народ нес, откуда большие деньги? Так ровно через год все, как обещали, точно в срок вернули, и с большими процентами. Ну, народ-то и понял, что его не дурят, и понес. Теперь большие деньги в ход пошли. Были они, оказывается, но — люди опасались. Этих обманщиков по стране — вон сколько развелось. Откуда доверию браться? А эти, что из «Меги», все сделали честно. До того момента, когда снова подошел срок выплачивать по счетам. Вот тут и поняли люди, что их ловко обыграли. Не получилось с инвестициями у тех финансистов, обанкротились они, и фирму свою закрыли. А имущества там, чтоб рассчитаться с инвесторами, — с гулькин хрен… Многие Бобровские тогда попались…

Такая вот поучительная история…

Кстати, не о ней ли и хотела рассказать Фрося, но почему-то остановилась на полдороги, будто застеснялась? Надо бы вечерком порасспросить. Узнать, кто там был, откуда приехали, не осталось ли следов? Документы Фросины почитать. Потому что, если судить лишь по просмотренным, но еще не изученным документам, которые показала Катя, выходило, что и Борис Краснов лихо «купился» на протянутую ему удочку с пустышкой вместо обещанного богатого улова. «Охмурили» и его господа лихие финансисты. Как дурака, вокруг пальца обвели. Помнил сумму его вклада Агеев, записанную в документе, — один миллион, как копеечка, да еще на тарелочке с голубой каемочкой. Сам отдал, кого винить? Но почему? Неужели просто заигрался, как какой-нибудь зарвавшийся «знаток покера» или жертва нечистого на руку крупье?

В принципе, об этом может знать только Катя. Ну, и Вера — отчасти. Насколько был Борис подвержен страсти «крупной игры»? Только вряд ли они станут говорить о «такой» правде про самого близкого им человека. Будут ссылаться на какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства, а это только запутает дело.

Вот и еще вопрос возникает, на который ответ может быть получен не здесь, а где-нибудь в том же Смоленске. Но просто так его не получить, это ясно. А вопрос такой: почему Краснов снова не взял кредит в том банке, который его однажды уже кредитовал? Что ему помешало обратиться туда в условиях форс-мажорных обстоятельств? Он же еще не мог знать о близком банкротстве «Меги»? Или уже догадался? Ведь не знай он о банкротстве, мог бы все-таки как-то договориться с ростовщиком? Или тоже не мог? И почему ростовщику вдруг потребовалось срочно вернуть свой долг, даже и с малым процентом, который, оказывается, на подобный случай был им тоже заранее предусмотрен? Опять же, почему Краснов, беря миллион в долг, не обратил внимания на такую приписку? Одни вопросы.

Но в этой связи не совсем теперь понятно, какими источниками пользовалась Вера, когда рассказывала в агентстве об этой запутанной истории. Письменного обязательства Краснова перед кредитором в наличии нет. То есть оно может оказаться только у самого Плюшкина, а тот, в свою очередь, отделался одной распиской о том, что долг Красновым возвращен и заимодавец не имеет к должнику никаких претензий. И сама расписка демонстративно изымается милицией из кармана самоубийцы. Нет, братцы, все тут — сплошное вранье. Красиво поставленный спектакль, вот что это такое…

Но из этого следует и то, что самого обязательства Плюшкин никому не покажет. Уничтожил за ненадобностью, поскольку должник выполнил свои обязательства. Да, к сожалению, скажет, был вынужден потребовать возвращения долга раньше времени, но ведь и такой случай оговаривался, поэтому какие к нему вопросы? Он ведь не обязан отчитываться перед частным сыщиком в своей деятельности. А может, здесь-то и таится как раз самый главный вопрос? Краснов вряд ли оставил у себя копию своего долгового обязательства, он же делал все почему-то в тайне от жены. Словом, и тут сплошные неясности…

Следующая проблема связана уже с ростовщиком. Этот господин Плюшкин, — откуда он взялся? Сам по себе «образовался» или Является лишь одним из объектов в тщательной и с большим умом разработанной операции? Но об этом наверняка знает только тот, кто был каким-то образом причастен к финансовым делам самого Бориса Краснова.

Для Кати и договор об инвестиции, как сказано, — полная неожиданность. Да и сами бумаги были почему-то странным образом запрятаны в гараже, а не в сейфе, где ее муж хранил все свои важнейшие документы. Пусть и не в офисе, а дома. К тому же и способ маскировки он применил вполне профессиональный: какой нормальный человек станет искать важнейшие финансовые документы в гараже, среди старых, пустых канистр? Древняя истина: лучшая маскировка — это вообще отсутствие всякой маскировки: положи искомое перед носом того, кто ищет, и он никогда предмета своего поиска не обнаружит.

А, между прочим, Краснов остался «на бобах» за месяц до того, как фирма «лопнула», потому срок выплаты ему вложенной суммы с процентами еще не подошел. И этих денег «Мега» имела все основания ему не возвращать, — согласно договору. А тут еше и ростовщик возник со своими форс-мажорными обстоятельствами. Словом, чтобы вернуть долг, Краснову потребовался миллион с процентами… Миллион… — тут Филя вернулся к уже высказанной им сегодня мысли: — Подобные суммы сами по себе таят серьезную опасность для тех, кто соорудил эту «пирамиду». Конечно, именно поэтому менты искали оригинал договора Краснова с «Мегой». Но если искали именно они, то что тогда?.. Вот тут и задачка: зачем эти «долбанные» документы понадобились милиции? Кто больше всех может быть заинтересован в долговых обязательствах лопнувшей фирмы?

Вот где надо копать, решил Филя. Тогда и заинтересованность «главного милиционера» Крохалева может стать понятной. И его родственников, взявших, словно в осаду, дом Краснова. Что-то слишком много совпадений получается. И даже самоубийство хозяина — на руку новому владельцу фабрики. А кто, кстати, он?..

Сергуня, знавший, казалось, все про «Универсал», тут спасовал. Только фамилию слышал — Сороковкин какой-то. Кажется, его ни разу и на предприятии не видели. А управляет сейчас всеми делами бывший помощник, или как бы заместитель Краснова, — Лешка Захариков, из местных. Сам собой ничего не представляет, единственный, кто остался на фабрике еще от прежнего владельца, от Горошенко. И у Краснова он потом тоже был на побегушках, — умел для гостей фабрики гостиничные номера обустроить по высшему разряду, обеспечить их хорошенькими официантками и горничными, еще, говорят, водку в застолье умело разливал, тосты всякие знал. Но, видать, и новому хозяину, Сороковину этому, он теперь тоже приглянулся, вот и назначили — временно, чтоб управлял. То есть, как управлял? Делал вид, что не позволяет растаскивать фабричное оборудование и другое имущество, которого у Краснова было много, и все — новейшее. На сторожей орет, а чего орать-то? Уже сколько вывезли да растащили по ночам, никто с уверенностью сказать не может.

Такая вот красивая «картинка» с новой фабричной властью «нарисовалась». Но — в общих чертах, без деталей.

А теперь — сама фабрика. Вера говорила о какой-то забастовке, которая, собственно, и заставила Краснова влезть в долг к ростовщику, чтобы выплатить рабочим зарплату, а затем даже продать и фабрику, чтобы возвратить долг. То есть, здесь что-то хорошо запутано. Но, как ни странно, Сергуня, работавший там, где слухи и скапливались, надо понимать, ни о какой забастовке и слыхом не слыхивал. Нет, была, конечно, однажды, в мае еще, задержка с зарплатой, это — да. Разговоры пошли, тоже было дело. Но люди понимали, могли и подождать, да и сезон летний, отпусков много. Там больше всех как раз Захариков тогда и беспокоился, предупреждал, чтоб подождали, бегал все, уверял, что скоро появятся деньги, а пока, мол, их нет. Но будут обязательно. А так ничего больше и не случилось.

Вот это обстоятельство уже вносило кое-какую ясность. Опять Захариков — министр всех правительств! Есть о чем думать…

И — совсем уже последняя новость. Твердо не знал Сергуня, но слышал от «достоверных людей», что в городе якобы снова открылась фирма — компания, которая объявила, что она сожалеет о банкротстве своих предшественников и даже собирается, если у нее дела пойдут удачно, вернуть постепенно долги тем инвесторам, чьи вклады сгорели при банкротстве «Меги», будь она неладна! Поэтому просят вкладчиков не уничтожать прежние договора, а представлять их для новой регистрации и дальнейших финансовых операций.

Так, может, и поэтому искала документы милиция, производившая обыск на фирме и в доме покойного? Знали, получается, о крупном вкладе, который «сгорел»? А почему знали? От кого, если соблюдается тайна вкладов? Так, кажется, сказано в том договоре, который пробежал глазами Агеев. Нет, братцы, не все тут просто. И интерес милиции — не случаен. Наверняка ведь уверены, что не выбросили родственники финансовый договор после смерти Краснова, и даже когда в городе было официально объявлено, что компания «Мега Инвест Групп» обанкротилась и прекратила свое существование.

А в общем, рассудил Филипп, ничего пока ровным счетом невозможно понять. Хотя предположений — выше крыши. Ясно лишь одно: надо брать, что называется, за подчеревок Лешку Захарикова и ростовщика Плюшкина — для начала. Всей правды они не выложат, разумеется, но если нажать легонько на чувствительное место, заговорят. Да что — заговорят? Завоют, заорут благим матом! Просто надо к делу подойти профессионально.

Филя вообще был сторонником жесткой оперативной тактики, когда размышлять особо некогда, а твой «клиент», ввиду отсутствия у него реальных возможностей ускользнуть от прямого и честного ответа, вынужден принимать кардинальный выбор: или — или. Причем желательно, чтоб и без долгих раздумий, поскольку потом свои жалобы относить ему будет некому. Не в смысле того, кому конкретно «сливать» свои слезы, а потому, что пострадавший, который, возможно, еще и мог бы пожаловаться, увы, будет уже не в состоянии лично это сделать. По разным причинам, но также и ввиду своего общего нездоровья. Такие вещи обычно воспринимаются быстро, если их в доходчивой форме доносить до «клиента»…

Когда Сергуня начал повторяться, — портвейн, даже и охлажденный, на вчерашние дрожжи действовал заметно, — Агеев понял, что рыбачок выложился полностью, до донышка. Ну, разве что еще с адресами указанных лиц поможет, на первый случай — Захарикова и Плюхина, так правильно звучит фамилия «старика-процентщика». А вот о Сороковкине придется спрашивать у Захарикова, которому может стать очень больно, если он забыл точный адрес своего очередного хозяина. В смысле, еще и в моральном отношении. Ведь физическая боль иной раз может оказаться куда слабее моральной, если «клиент» не подготовлен к последней всем ходом предыдущих событий в своей биографии…

Опохмелившийся Сергуня глубоко проникся заботами отдыхающего, про которого понял только одно, главное, и этого ему было достаточно: мужик «запал» на Морозиху, а теперь, попробовав Фроську на вкус, по-мужски, захотел еще и помочь ей с тем вкладом, который у нее, как и у многих в городе, «сгорел» вместе с «Мегой». Ну и чего, святое дело — и то, и, стало быть, другое. Тем более что и Сергуня, будучи мужиком совсем не старым, случалось, и сам охотно засматривался на пухленькие прелести быстрой на ногу хозяюшки, и она далеко не всегда отказывала ему в рюмочке, когда сосед, — все они тут соседи, — помогал по трезвому делу в нелегком ее и одиноком бабьем хозяйстве. А что орала, так на то она и баба, ей и не полагается иначе. Орать — они все орут…

А москвич-то ничего оказался, быстро сообразил, чего Сергуне, как обычно, с утречка не хватало, и «спонсировал» еще на бутылочку «красненького». Ну, а за такое дело и поговорить можно, отчего ж не поговорить? Опять же и о том, про что знал фабричный сторож, а все знания его как раз и ограничивались кругом, в середине которого были две его «подлые вражины» — Захариков с Плюшкиным. Да и вопросов-то оказалось немного. И, приняв стаканчик — для поправки пошатнувшегося здоровья, Сергуня весьма охотно, вместо посещения бесполезной, в общем-то, Кузовки, взялся проводить москвича сперва к дому Плюшкина, он поближе будет, на Островского, а после и на Трудовую, где в пятиэтажке проживал нынешний «командир производства», смех один, — суетливый и неприятный Лешка Захариков. Иначе его даже и на «Универсале» никто не звал, — Лешка, и все. Не вырос до Алексея. И не вырастит уже…

Свои размышления вслух Сергуня подкреплял неприглядными, с его точки зрения, примерами Лешкиной суеты: тот, будто нарочно, всегда панику разводил. Особенно когда эта история с деньгами началась. Будто специально кто-то его под руку толкал. Его даже «комиссаром паники» обозвали, но не прижилось, сложно для общего понимания, Лешка — вернее.

«А Сергуня-то у нас — философ, — в свою очередь, размышлял Филипп, пытаясь выловить из каши информации хоть что-нибудь полезное для себя. — Ишь как его разобрало! Пухленькие прелести… попробовал на вкус… Прямо, такое впечатление, что он у Фроси днюет и ночует. А она его разве что для блезира метлой гоняет. А может, у них и есть такие отношения? Он ей клиентуру поставляет, а она ему «отстегивает»… от своих «пухленьких», а? Надо бы проверить, слегка ревность, что ли, перед ней разыграть, но несильно, а то еще, бог весть, о чем подумает… А зачем это нужно?.. Нет, славная бабенка, славная… — И спохватился: — О чем думаю?»

Они подошли к улице Островского, где в третьем доме от перекрестка, прочном, кирпичном, с мансардой на втором этаже, проживал местный ростовщик. Неплохо устроился. Забор здесь был железный, зеленый снаружи и белый внутри, кованые ворота с калиткой. Небось, и собаку по ночам с цепи спускает. А как же иначе свои миллионы, которые он охотно в долг дает — под проценты, сохранить?

— Ты бывал тут? — спросил Сергуню, и тот отрицательно замотал головой со спутанными, нечистыми волосами.

«Нет, — тут же подумал Филя, — не может Фрося этакое чудище нечесаное на свои пуховые перины приглашать… и сомневаться нечего… Но вот как в дом этот проникнуть, чтобы некоторые «вопросы поспрашивать» — наедине, разумеется?»

— Сергуня, а ты не знаешь, ты ведь здесь все знаешь, мне и Фрося тебя хвалила: славный, говорит, мужичок, пил бы поменьше, а так про всех знает. Вот как, видишь? Так хочу спросить, этот Плюшкин-то ваш, он один живет или с родственниками? И вообще, кто он? Откуда тут взялся? Фрося говорила, будто он появился в городе не так давно, это верно? И потом, если я, например, захочу зайти к нему, ну, в долг взять, мне тогда чего, звонить надо предварительно? Или просто постучаться в калитку? И как он деньги-то дает? Сам отстегивает или в банк клиента отводит?

— Так у него ж — юрист. Ты позвони, скажи, кто ты и откуда, тот проверит, чтоб без обмана, а потом и Плюшкин калитку откроет. При юристе, конечно, один — ни-ни, и не пробуй…

Сергуня несколько подозрительно посмотрел на Филиппа, будто в нем вдруг проснулось подозрение, что москвич, подобно Раскольникову, хочет зарубить процентщика топором. И предостерегает от необдуманного поступка. Как бы по-дружески. А в принципе, он, пожалуй, и не имел бы ничего против, чтоб ростовщика «замочили». Но это Филя так подумал — за Сергуню, сам-то тот вряд ли когда-нибудь читал Достоевского, разве что слышал?..

— Да нет, — засмеялся Филя, — ты чего думаешь, я его душить стану? Или резать? Своя жизнь мне дорога, как память. Я к тому, что хочу сообразить, понимаешь ли, на каком этапе у него начинается обман? Так ведь вроде все правильно и по закону, а получается, что все от него плачут. И все у него в долгу. Разве порядок? Честные банкиры так никогда не поступают. А еще эта ваша «Мега» паршивая. Всех ведь подставила! Мне Фрося и жалуется: хотела добро своей инвестицией кому-то принести, а пострадала. И — дважды. Ну, сам скажи, разве не так? Нешто порядок?

Сергуня стал чесать затылок — от раздумий и сомнений, не очень-то, видать, характерных для него, хоть и философ.

— Да оно-то да… — изрек наконец. — А ты к нему зайти, что ли, хочешь? Не советую, и тебя надует. Я сам не участвую, да у меня и нет ничего такого, чтоб проценты набирать. Ас бабой моей, эх! — он огорченно махнул рукой.

— А если б было под что-то, зашел бы?

— Так нет же. А у тебя, что ли, есть? Опять же прописка нужна… — подумал и добавил: — А, может, и не нужна.

«Нет, с «закладом» заходить — нет смысла, да и нет его, заклада. А навестить, тем не менее, надо».

— А вот откуда он, спрашиваешь? — Сергуня запоздало наморщил лоб, помогая себе думать. — Слышал, что из Дорогобужа. Пенсионер он, а прежде в милиции, говорят, работал…

«Вот оно, то самое… — сообразил Филипп. — Одна шайка-лейка… И там же, в Дорогобуже, «большой босс» — Крохалев. Гляди, как сходится! Один взаймы дает, а второй обкладывает свою жертву со всех сторон. Так ведь получается? А если еще, — вдруг мелькнула шальная догадка, — эти «банкиры» тоже как-то связаны с ментами, то картинка — лучше не придумаешь. Но это еще доказывать и доказывать… А сами они никаких своих контактов не покажут. Если только не прижать и не прижечь им… кое-что».

— Сергунь, а те, которые ходили к этому… Плюшкину, они чего говорили? Строго у того в доме? Собаки, поди? Или волки на цепях, как у атамана Шкуро?

— Скажешь тоже, — засмеялся Сергуня, не чуждый, оказывается, истории гражданской войны. — Какие там собаки? Сто запоров — и все. И вокруг камеры, говорили, просматривают.

«Вот это — уже дело. Как у тех родственничков Крохалева. Ну, весь-то периметр — это они вряд ли просматривают, но проверить все равно надо. Чуть позже, когда начнет темнеть… А пока можно навестить и дом Захарикова — на Трудовой улице. Интересно бы посмотреть заодно, как этот Лешка выглядит, чтоб нечаянно не спутать и не оторвать «причинные» части тела кому другому…».

— Оба, значит, гниды, говоришь? — спросил Филипп, и Сергуня, не раздумывая, кивнул, значит, твердо был уверен. — Показал бы, что ли, его?

— А это запросто, — быстро согласился фабричный сторож. — Скажу, что чужие, сам видел, проникли на нашу территорию, он и побегит…

— Так уж и «побегит»? — не поверил Филя, удивляясь словесному изобретению.

— А я говорю: побегит!

— Ну давай, обманывай, а как оправдываться потом перед ним будешь?

— А ты отойди в сторону, и я его позову. Вот увидишь, еще как побегит. — Он подошел к домофону на двери и, нажав нужные кнопки, закричал в микрофон:

— Ты слышь? Это я, Сергуня! Там на двор какие-то чужие приехали, шумят, как бы беды не было. А я побег! — Он торопливо перебежал через улицу и спрятался за кустами пожухшей и пыльной желтой акации. Обернулся к Филе и сказал со скрытым торжеством: — Сейчас увидишь…

И точно, из подъезда выскочил молодой еще человек в джинсах и зеленой, заметного цвета, футболке с закатанными рукавами и мобильником в руке, который прижимал к уху, — может быть, пытался в «Универсал» дозвониться? Он быстро огляделся и припустил рысью в том направлении, откуда пришли приятели.

— Ну вот, видишь? — радостно объявил Сергуня. — Догоняй, если хочешь. А я бечь не буду, мне — по хрену…

— А чего бежать-то? — Филипп пожал плечами, — ты мне лучше скажи, в какой квартире он живет? И про код на двери объясни, и можешь быть свободен, пока. Только Фросе ничего не говори, смотри, хорошее дело сорвешь. Я-то уеду, а ей здесь жить, значит, хорошую женщину оберегать надо от опасностей. Я уверен, что этот тип что-то знает такое, о чем даже думать боится. Вот ты и посмотрел бы, пока он «добегит и прибегит» обратно, — передразнил Сергуню Филя. — А поможешь, — еще бутылка «красненького» с меня. Ну, как?

И Сергуня, торопясь, выложил все требуемое Филей про квартиру Захарикова, а затем, получив «финансы» на очередную бутылку, сказал, что все будет как надо и он никому ничего не скажет, а особенно Фросе. Ей-то зачем зря волноваться? Такая забота даже порадовала Филиппа, и он с легкой душой отпустил Сергуню. Лишний свидетель тоже ни к чему.

«Поколдовав» у домофона, Агеев вошел в подъезд и, закрывая за собой дверь, посмотрел, как спокойно и независимо уходил в обратном направлении нечесаный сторож. Набор отмычек почти не звякал, туго завернутый в кусок ткани и надетый на пояс под спортивным костюмом. Рабочий инструмент, без него — никуда. Кстати, надо бы Фросю потом еще расспросить, она ведь была в доме ростовщика, что там у него и как?..

У двери на втором этаже остановился и на всякий случай прислушался: вдруг в квартире еще кто-то, помимо Лешки, был? Нажал на кнопку звонка. Но кругом стояла тишина. И тогда Филя применил мастерство «домушника», без скрипа и звяка открыв дверь. Входя в квартиру, он еще толком не знал, что собирался найти в ней. Какой компромат? Документы? Но вряд ли Захариков хранит их у себя дома. Если только в сейфе? Но если таковой имеется, придется и его вскрывать.

Осматривая внимательно типовую двухкомнатную квартиру, — сам, было дело, жил в такой же, — Агеев вспоминал зрительно, где в ней наиболее укромные уголки? То есть, где бы сам при острой нужде сейф замаскировал? Стены тонкие, долбить их — это прямой путь к соседу. Значит, надо осмотреть встроенные шкафы. В них обычно верхнюю осенне-зимнюю одежду держат, а она ловко закрывает заднюю стенку. Можно просто поставить на пол и сверху тряпок набросать, обувь свалить — кто в ней копаться станет?.. А еще — на кухне, в один из столов заделать. Или — под мойку, где обычно ведро для отбросов держат.

Сказал вот и тут же похвалил себя: «Ай да Филя, ай да молодец, сукин сын!» Прямо за помойным ведром стоял железный ящик. Точнее, лежал, — плоский был сейф, примитивный, такие в старых провинциальных бухгалтериях обычно кассирши держали возле своих ног.

Ведро было выставлено из-под мойки, и Филя слегка «углубился» под нее. Замок трудностей не представил. Крышка со скрипом поднялась — старые петли, несмазанные. Внутри лежали несколько папок-скоросшивателей. Филипп немедленно выгреб их из нутра, проверил, не осталось ли чего, и закрыл крышку на замок.

Ведро — на место. Взгляд из кухонного окна на улицу, на дорогу, — никого. «Чистый городишко, ничего лишнего», — усмехнулся он и поднял папки, набитые бумагами. Тут же, возле мусорного ведра, лежал свернутый целлофановый пакет. — для замены в ведре, когда полный отправится в зеленый бак возле дома. И через минуту «домушник» был уже готов к отходу с боевых позиций. Находка, может, и не представляла интереса, но сам факт размещения папок в «секретном» сейфе мог быть знаменательным.

У выходной двери Филипп совершил те же действия, что при входе: прислушался, слегка приоткрыл дверь, вставил в скважину нужный ключ и только потом быстро выскользнул на площадку и закрыл дверь за собой. В дальнейшем — только спокойствие. По лестнице — быстрым, скользящим шагом, а из подъезда — медленно и солидно. Теперь дойти до бачка, открыть крышку, поднять ее и тряхнуть пакетом, будто выбросил мусор — для случайного свидетеля. Закрыть бачок и — в путь.

Не терпелось осмотреть находку. Но Филя останавливал себя, сейчас самое лучшее — как раз на речку, и где-нибудь в камышах присесть и попытаться поподробнее оценить улов.

Так он и поступил. Но, раскрыв первую папку, поморщился: какие-то накладные, счета, заполненные бланки договоров… И — ничего, стоящего внимания. Похоже, отработанные документы. Но зачем парень держит их у себя в тайнике? Подумал — смешно, неужели была надежда раздобыть расписку киллера в получении гонорара за убийство Краснова? Или обнаружить переписку покойного уже владельца с новым, которому он спешно продал свое, вполне прибыльное предприятие? Однако еще не вечер, а впереди две папки.

Филипп терпеливо перелистал оставшиеся документы, а потом так же методично перешел к следующей. И там ничего необходимого для себя не обнаружил. Подумал уже, что зря польстился на них, лучше бы повнимательней осмотрел ящики в шкафах и письменном столе…

Он отметил, что документы во второй папке были подписаны только Красновым. Договора на поставку продукции, договора на приобретение пиломатериалов. Но все — в копиях… А где оригиналы? В бухгалтерии? Ясно было, что эти папки просто изъяты из сейфа Бориса Борисовича, вероятно, уже после рокового выстрела. А выгреб их оттуда, скорее всего, сам Захариков. Чтобы принести домой и, может, на досуге разобраться. Но в связи с его безалаберной и пустой жизнью, судя по впечатлениям фабричного сторожа, времени у него на разборку документов все никак не находилось. Может быть, это даже хорошо, он и впредь не скоро обратится к ним. Не скоро откроет свой сейф. Впрочем, этот сейф может оказаться вообще Красновским — бумажки-то не самые важные. А этот дурачок просто украл его в кабинете хозяина, перевез к себе, а открыть не смог ввиду отсутствия ключей. Взламывать не стал, а потому даже и не знает, что хранится в сейфе! А там — пустота.

Интересно посмотреть в протоколе осмотра трупа, имелись ли при нем ключи от сейфов. Одним этим он вряд ли смог бы обойтись. Этот — так, повседневная мелочь, текучка. Да, кажется, зря «провернул операцию». Вторично провести ее будет гораздо сложнее. Хотя, с другой стороны…

Наконец, дело дошло до третьей папки. И Филя радостно присвистнул, едва просмотрев мельком первый же лист. Это было письмо Краснову. Неизвестный «доброжелатель» советовал владельцу фирмы «Универсал» не мелочиться и не «залупаться», а по-быстрому пересмотреть расценки на серию мебели из «дачных наборов». То есть предлагал согласиться на увеличение суммы «отката» до тридцати пяти процентов. Понимал Филя, это — чистый грабеж, но ведь отдают и пятьдесят. Смотря какая «ситуация» на производстве. Есть ли «крыша», как обстоят дела с поставщиками материалов. Но почему — инкогнито? Скромный? Или твердо знает, что Краснову он известен, и нечего «светиться» лишний раз, вдруг прокуратура заинтересуется? Никто ж не знает, когда она проснется…

Второй лист был подобен первому. Но приводились и угрозы остановить предприятие, забитое готовой продукцией, перекрыть дыхание, лишив оптовиков и индивидуальных покупателей. И дальше в таком же духе. А вот эта папочка определенно могла представить интерес, но — для Юрки Гордеева. Наверняка в ней имеются какие-то объяснения по поводу неожиданной смерти владельца предприятия. У самого Фили охота читать бумажки дальше отпала. Его душа жаждала конкретных действий. И для этой цели у него по-прежнему оставались все тот же Захариков и Плюшкин. Но к приходу в дом последнего следовало подготовиться еще засветло: найти и «оформить» камеры визуального наблюдения. А как это делается в «полевых» условиях, Филиппу объяснять не требовалось, — практика была немалая и, главное, плодотворная. И он решил добытые документы аккуратно спрятать у Фроси в коровнике, а самому, не показываясь ей на глаза, снова попытаться уйти и повторить набег на чужую территорию. Но для этой цели получше подготовиться чисто внешне: захватить шапочку с дырками — на голову, инструмент посерьезнее, который покоился в сумке, и специальное оборудование для преодоления неудобных препятствий. И все это в данный момент находилось у него, в сумке, спрятанной в пустом коровнике.

Между прочим, уходя от Захарикова, Филя отметил, что у того было приоткрыто окно на кухне. А это — второй этаж, не проблема. Как не проблема и преодоление железного забора у Плюшкина. Если во дворе нет собаки. Но это нетрудно проверить. Да и Сергуня говорил, что вроде нет. А спрашивать сейчас у Фроси — значит расшифровать свои ближайшие действия, она же не должна знать ничего о своем постояльце. Спокойнее спаться будет…

Глава пятая НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

До начала ночной операции времени у Агеева было достаточно, и он решил наведаться на фабрику, посмотреть, как говорится, что почем и каковы перспективы насчет устроиться на работу? Мол, слыхал, что дела здесь идут удачно, зарплату не задерживают, а чего еще холостому человеку надо? Причем даже случайное свое знакомство с Сергуней лучше не афишировать. Это чтоб в обострившейся ситуации мужичок не пострадал. Да он и вряд ли там сейчас, у него «образовался» стаканчик «красненького», и куда он от него?..

Деревообрабатывающая фирма «Универсал» поразила Филиппа своим запустением и тишиной. Шлагбаум, отделявший хозяйственный двор от проезжей улицы, — единственное, надо понимать, препятствие на пути того, кто хотел бы заехать на фабричную территорию, был приподнят. То есть, и не открывал, и не закрывал проезд. Никого из сторожей и близко не наблюдалось. Ну да, Сергуня же, по сути, бездельничал уже вторые сутки. Так чем же тут тогда вообще занимаются? Имущество фабричное разворовывают? Между прочим, Сергуня уже говорил о чем-то подобном: тянут, мол, все что ни попадя.

Да, в такой ситуации ни о каком «устройстве на работу» и говорить не приходится, смешно. Но ведь начальство-то хоть какое-нибудь имеется? Сторожей нет, это ясно. Филипп прошел в административное здание, примыкавшее к производственному цеху, поднялся по лестнице на второй этаж и прошел по длинному и пустому коридору. Нигде — никого, все словно вымерло. Но нет, сзади послышались чьи-то тяжелые шаги.

Филипп обернулся: к нему лениво приближался здоровенный бритоголовый бугай-охранник, больше напоминавший пресыщенного наслаждениями «братана». В руке он держал милицейскую дубинку, которой так же неторопливо похлопывал по ладони другой руки.

— О, — воскликнул жизнерадостный Филя. — Наконец-то, хоть одна живая душа! Скажи, браток, здесь есть какое-нибудь начальство?

— А тебе зачем? — без интереса спросил тот, медленно приближаясь. Вид его не предвещал ничего хорошего.

— Да вот, понимаешь, приезжий я, а мне сказали, что здесь есть рабочие места. Плотник я. Не знаешь, возьмут?

— Возьмут, — добродушно кивнул охранник, — обязательно возьмут… Таких, как ты, браток, — брезгливо сплюнул он, — у нас тут только и ждут… Поживиться решил? Халяву почуял? Ну, так бери, вон, все кабинеты пустые…

Он почти уже приблизился, и по его неприязненной ухмылке Филя понял, что дылде не терпится подраться. То есть, не драться, а помахать своей палкой. Как же, сейчас…

В голове у Агеева мелькнула альтернатива: убежать или врезать по этому… маяку, чтоб прилег? Но если врезать, сразу станет известно, что на фабрике появился некто, кому здесь чего-то здорово надо. И, ко всему прочему, еще и драчун. И они все насторожатся. Искать даже станут. А если убежать, что проще, то сочтут «посетителя» за обычного «несуна». Второй вариант, кажется, предпочтительнее. Но при этом не хотелось бы и этого оставлять бугая без наказания, хотя бы и малого. Он же ведь определенно захотел обидеть незнакомого и такого невзрачного человека. Однако окончательно решил дело тот сам.

Последовал безграмотный, явно неотработанный взмах дубинкой, но прежде, чем она опустилась на голову невысокого Агеева, «нарушитель» сделал ловкий прыжок вперед — но не на верзилу, а почти рядом с ним. Удар палкой пришелся в пустоту, однако в прыжке Филя неловко толкнул охранника в бок, совсем легко ведь и толкнул, правда, сделав при этом короткую подсечку, но тот с грохотом рухнул на пол, будто «железный» Феликс — из анекдота. Он еще не пришел в себя от подобной наглости, как Филя наклонился над ним и протянул ему руку со словами:

— Извини, браток, я нечаянно… не понял, чего ты хотел у меня спросить?

И тот обалдел. Лежал и хлопал глазами. Молчал.

— А-а, — догадался Филя и выпрямился, так и не дотянувшись до него рукой, — нету, значит, у вас работы? Ладно, тогда пойду, может, еще где-нибудь найдется… Пока, браток.

Филя улыбнулся и пошел по коридору к выходу. Но сзади послышался грозный рык, а затем протяжный рев, — это охранник пришел в себя и решил, очевидно, отомстить за поруганную свою честь. Филя обернулся: тот тяжелыми прыжками несся на него. «А вот теперь пора делать ноги», — сказал себе Филя и продемонстрировал грузному, словно в доспехи одетому верзиле быстроту своих ног: не даром же по утрам бегал, знал, что навык всегда может пригодиться.

Одним словом, Филя уже нырнул под шлагбаум, хотя вполне мог этого не делать, рост ему позволял пройти не пригибаясь, когда разъяренный стражник вырвался из подъезда во двор. Но на дороге Агеев остановился и обернулся к преследователю. Тот был в ярости.

— Слышь, браток? — закричал ему Филя. — А тут уже не твоя территория, тут я — свободный человек, попробуй тронь, сдачи получишь! — и быстро побежал по асфальтированной улице в сторону центра города. Каким бы ни был ослом этот «братан», он должен был сообразить, что этого странного мужичка ему не догнать…

Неудачно получилось. Что ж, говорят, что и отрицательный опыт — все равно опыт. И можно сделать вывод, что фабрика практически остановлена. Очевидно, у нового хозяина на нее нет никаких видов. В смысле производственного назначения. Но, может быть, ему нужнее само помещение? Или территория? Для организации, например, какого-то игорного заведения. С публичным домом — под одной, так сказать, крышей? Решил же президент всех лохотронщиков выслать в места, специально для них отведенные? Ну, вроде резерваций. Так этот, новый, вполне мог решить, что его время уже пришло, и он тут свою собственную резервацию замыслил — широкомасштабную.

А что касается того охранника, неповоротливого и тупого, как танк без водителя, то он наверняка не бандит. Вернее, не профессиональный бандит, а любитель, то есть мент. Привыкла рука к «полицейской» дубинке, да только с мишенью он просчитался, не понял маневра, вот и остался в дураках. Филя был доволен, что не нанес ему серьезного урона, а про то, что промахнулся, да поскользнулся, да еще грохнулся, после чего не сумел, естественно, догнать нарушителя, то об этом прискорбном для себя факте этот охранник вряд ли станет кому-нибудь рассказывать. Полным придурком, что ли, выглядеть?

Из этого вывод: на фабрике хозяйничает милиция, повязанная с бандитами. А вот откуда она родом, это наверняка известно Сергуне. Филипп остановился и посмотрел на часы: время тянулось медленно. И вот теперь снова понадобился пьяненький сторож. Стало понятно, почему он не на работе, пользы от него никакой, тут — свои «лбы». А их охранять нет необходимости, у них дубинки, а может, и чего посерьезней. Так кто же все-таки этот Сороковкин? Действительно новый хозяин или подставное лицо у того хозяина, который «купил» фабрику? А чего тогда скрывается? Рыльце в пушку? Или хочет оставаться незримой властью? Но при другой власти, от которой пока сам зависит и потому не «засвечивается», так, что ли?

Филипп еще в агентстве много слышал о начальнике районного управления милиции, полковнике Крохалеве. Бродяга Макс должен был выдать ему максимум информации об этом фигуранте. Как и о его родственниках, если сведения отыщутся. Должен был проверить номера телефонов, установить прослушивание указанных номеров. А он молчит. В чем дело?

Дойдя до небольшого скверика, Агеев уселся на скамейку и, внимательно оглядевшись, достал мобильник.

Доклад Турецкому занял несколько минут, да и докладывать, собственно, было особо нечего. Сказал о переписке и угрозах Краснову — в папке из сейфа Захарикова. Сообщил и о своих первых впечатлениях от фабрики и ее охраны. На последней Александр Борисович остановил внимание и сказал, чтоб Филя не зарывался. А вот «поговорить» с Плюшкиным — это он приветствовал, но тоже без членовредительства. Можно, наверное, еще разок посетить и Захарикова, но сделать это лучше всего, в темноте, чтоб у того не осталось никаких примет посетителя. Филя это знал. И умел. Окно-то второго этажа — открыто. А там, под окном, какие-то швеллеры валяются, можно будет соорудить что-нибудь вроде лесенки.

По поводу остальных сведений Турецкий пообещал поторопить Макса. Хотя уже известно, что указанный Филей номер телефона, по которому пыталась говорить нетрезвая женщина, принадлежит родной сестре Степана Ананьевича Крохалева — Наталье Ананьевне, по мужу Фомкиной. Из ее дома был звонок, но после телефон молчал, возможно, она, услышав про службу УССБ, перепугалась и оставила городской телефон в покое. А мобильник ее не контролируется. Так что, выходит, поторопился Филя, покуражился и лишился информатора. Делай выводы.

О самом Крохалеве. Полковник милиции, скоро «полтинник» разменяет, судя по всему, с выслугой у него в порядке, и он готов выйти на почетный «пенсион». Вероятно, к этому моменту и обеспечивает для себя и семьи из трех человек — жена и две дочери-школьницы — «сносные» условия для дальнейшего существования. В Дорогобуж назначен переводом из Смоленска, где возглавлял оперативно-розыскное бюро при ГУВД области. Судя по всему, это стало для него служебным понижением — районный город все-таки, правда, власть у него тут своя. И распространяется она на такие мелкие городки и поселки, как Бобров и другие, а в них неплохо развита местная промышленность. Другими словами, имеется недвижимость, которой, вероятному него есть возможность завладеть. Видно, тут и решение вопроса. Отчего и почему, так получается, и произошли уже известные события в Боброве. Уходящий на пенсию «большой начальник» желает прочно закрепиться в районе и качать из него возможную прибыль. А здесь все способы хороши. В частности, Красновская фабрика, по его отчетам в банке, предоставившем в свое время крупный кредит, приносила бывшему теперь уже владельцу весьма неплохую прибыль. А заодно обеспечивала рабочие места почти трем сотням жителей Боброва. Значит, и пропустить столь лакомый кусок мимо собственного рта полковник Крохалев никак не мог. Вот такой следовал вывод. Но он, разумеется, нуждался в документальном подтверждении.

Теперь о Сороковкине. Зовут Олегом Сергеевичем. Он — юрист, работал в следственном отделе Смоленского ГУВД, был уволен по статье за «несоответствие», пытался пробиться в адвокатуру, но кто-то умело поставил ему препятствие. По всей вероятности, его «поднял с земли» именно Крохалев и, вполне возможно, таким образом и заставил работать на себя — в качестве подсадной утки. Отсюда, Филя, делай соответствующие выводы сам. Тебе ближе и видней.

Ну да, Крохалев, как и предполагала вера, зажал ее брата в железные тиски и вынудил продать фабрику своему человеку. Не заботясь даже о том, что кое у кого может возникнуть неприятный вопрос к Сороковкину: откуда он взял огромные деньги для покупки фабрики? Кто «спонсировал»? Какой банк решился выдать кредит в миллион с хвостиком лицу, уволенному из органов по серьезной статье? Хорошо бы его, конечно, самого спросить. Но вот только где тот проживает в Дорогобуже, наверняка знает лишь один человек — Лешка Захариков, очень серьезный, «деловой» мужчина, не заработавший себе даже полного имени…

Однако, как теперь рисовалась Агееву общая картина происшедшего здесь, не менее важную роль сыграл во всем этом запутанном деле и ростовщик Плюхин — так правильно.

— Филя, еще два слова об этом ростовщике. Плюхин Игнатий Савельевич, пенсионер по выслуге лет, бывший сотрудник оперативно-розыскного бюро Смоленского ГУВД. Тоже делай выводы. Как он выглядит и сохранил ли свои служебные оперативные навыки, мы не знаем. Короче говоря, с ним, наверное, немного подожди, Филя, а мы, то бишь я с Гордеевым, у которого возникла в суде неожиданная задержка, выезжаем послезавтра. А уже сегодня в Бобров собиралась приехать Вера. Ты уж, старина, продержись как-нибудь два дня. А Вера побудет рядом с Катериной — двух взрослых женщин эти сукины дети, думаю, тронуть не посмеют. Но на всякий случай имей это в виду и постарайся оказываться время от времени где-нибудь неподалеку от дома вдовы. Пока, до встречи.

Агеев отключил телефон, но трубка немедленно затрезвонила. Он нажал «плей».

— Филипп! — взволнованным шепотом заторопилась Катя — сразу узнал ее нервный, прерывистый голос. — Ко мне рвется милиция, требуют немедленно открывать, а то дверь взломают. Что делать?

— Вы им сказали про адвоката?

— Сказала, а что толку? Им наплевать, так и заявили!

— Дверь они не сломают, она железная, а взрывать не посмеют. В окна, я смотрел, тоже не залезут, Борис предусмотрел хорошие решетки. Знаете что? — придумал вдруг. — А вы скажите им, что к вам едет старший следователь Генеральной прокуратуры генерал юстиции Турецкий Александр Борисович, которому сам Генеральный поручил лично разобраться в деле об убийстве предпринимателя Краснова. И у него, по вашим сведениям, уже имеется компромат на одного из крупных руководителей Дорогобужских органов правопорядка. Запомнили фразу? Вот с ним они пусть и разговаривают. А вы отойдите от двери, отправляйтесь на кухню и выпейте чашечку чая, он у вас вкусный, и больше к двери даже не приближайтесь. Пусть лбами стучат. А я сейчас постараюсь прийти к вам на помощь, я уже не очень далеко…

Сказал вот и подумал, что зря он ей, наверное, — про себя, «светиться» не стоило бы, рухнут операции с Плюшкиным и Захариковым. А в дом ворваться они ведь все равно не посмеют, рассчитывают, скорее всего, на устрашение: мол, нервы у вдовы не выдержат, вот она и откроет. А дальше — дело техники… Но вдове с ее сыном они в любом случае ничего предъявить не смогут. В конце концов, если и проникнут как-то в дом, могут еще раз нагадить в комнатах, переломать то, чего не успели в прошлый раз… якобы в поисках утаенных документов.

В принципе же им, вероятно, приказано только напугать женщину до смерти, чтоб она бежала из города, не оглядываясь. Это — если проникнут в дом, хотя… вторая дверь — на задний двор, тоже сделана крепко. Ну, постоят, поругаются… Однако понаблюдать за ними надо.

И Филя припустил рысью на Первомайскую улицу.

Пока бежал, продолжал размышлять. Собственно, если взять за данность, что полковник милиции Крохалев решил обеспечить свою старость, убрав со своей дороги успешного бизнесмена и захватив его богатый дом, то он поставленной цели добивается, не стесняясь в средствах. А почему? А потому, что уверен в том, что никто его остановить не может… Опять же, выслуга — это еще не старость, и, уйдя из милиции, он вполне может рассчитывать занять пост руководителя района. Все по тому же принципу: лучше быть первым в деревне… И будет переть напролом, уверенный в своей неуязвимости, пренебрегая любыми приличиями и сметая на своем пути все препятствия. Тоже — танк, но только куда более крупных размеров. А его милиция — его же и «бережет». Словом, ситуация такая, какой и положено быть в имеющемся в наличии демократическом обществе… Теперь возникает другой вопрос: где найти на него управу?.. Ну, во-первых, нужны доказательства, что убийство произошло по его прямому указанию, то есть по заказу… Во-вторых, во всех делах, касающихся фабрики, конкретно имеется, а не просто проглядывается, его личный интерес… В третьих, для достижения своей цели он противозаконно использует свое служебное положение и действующие кадры правоохранительных органов. На первый случай, пожалуй, достаточно. А все остальное пускай Юра Гордеев добывает…

Филипп подумал и о хозяйке особняка. Вера правду говорила, Катя — очаровательное существо, а в своем неподдельном испуге выглядит еще соблазнительнее. И эти «орлы» наверняка «западут» на свою «клиентку». Но не исключено, что им может и «обломиться». Агеев знал, встречал таких женщин — с виду слабых и нерешительных, но в критическую минуту превращающихся в опасных противников, которые защищают с пеной у рта свои гнезда. И тому, кто захочет обыграть ее, мало не покажется… Но посмотреть со стороны все равно интересно…

Возле дома Кати не было ни души. Филипп вспомнил, что, «выруливая» на Первомайскую со стороны Строительной, мельком заметил «пыливший» в «устье» улицы, по направлению к центру, «газик». Подумал почему-то, что это наверняка милиция. Но не взял в расчет, что это уехали те, что пытались взять измором вдову. А теперь понял: конечно они. Интересно только знать, что конкретно их напугало? Неужели Генеральная прокуратура? Или они передали это известие своему шефу, а тот решил все же проверить, так ли это, не блеф ли? Что ж, пусть проверяет. Но только время работает не в его пользу…

Уже не скрываясь, благо сюда с часу на час должна прибыть Вера, — наверняка на своем шикарном джипе «вольво» — Филипп не стал очень уж скрываться от стороннего наблюдения. Сейчас соседи, вероятно, уже в курсе, что вокруг дома вдовы начинается «движение», и будут фиксировать с особой тщательностью каждого прибывающего. Но пока выяснят, кто да зачем, можно многое успеть сделать. Особенно сегодняшней ночью… Кое-кому обязательно жарко станет. Лето ведь еще не кончилось, и ночи жаркие. Но об этом Филипп подумал, исходя, в первую очередь, из собственных ночных ощущений. Впрочем, духота и жара тоже бывает разной. И по разным, главным образом, причинам.

Проходя к дому и отворачивая от камеры лицо, так, больше для порядка, Агеев никакого присутствия Веры не заметил, хотя машина могла уже стоять и в гараже. Но вряд ли это Вера спугнула наглую «ментуру». Филя позвонил в дверь и, скосив глаза в сторону, увидел, как видеокамера соседа уставилась прямо на него. Ну, валяйте, наблюдайте…

Спросив «кто?», Катя открыла. И тут же, почти взахлеб, начала повествовать, каких ужасных оскорблений она наслушалась от этих фальшивых милиционеров. Уж как они ее ни обзывали, поскольку были уверены, что она им врет. Но когда она упомянула о Генеральной прокуратуре, они разом смолкли, а потом быстро удалились, так и не сказав ни слова. Она из окон второго этажа видела, что три здоровенных мужика, одетые не в форму, а в обычные спортивные костюмы, вот как у Филиппа, торопливо усаживались в свою машину с синей полосой — милицейскую. И так же быстро уехали. Похоже, что они указание получили от своего начальства, даже между собой, кажется, не разговаривали.

Филя-то понимал, почему таким был финал. Струхнул полковник, не ожидал из Москвы такого демарша. Но сейчас он должен начать собственную зачистку территории. Это если действительно поверил вдове. А так — что? Спросят его: кто приезжал? Кто угрожал? Ответит, что сам он — в Дорогобуже, а что тут творится, уследить невозможно. А если ему докажут, что Краснов — не самоубийца, а его застрелили, то еще и возмутится, что милиция в Боброве спит, а не занимается своим делом. Ну, и накажет кого-нибудь из местных — условно, а сам останется в шоколаде…

Вера еще не приехала и не звонила, что странно, уж невестке-то могла бы сообщить, зная, что она волнуется. А может, хочет сохранить свое появление в тайне? Но какой смысл, если ее немедленно «вычислят» соседи — прямая родня Крохалева? Знает ли она вообще об этом?

Выпив уже «традиционную» для себя чашку Катиного чая, Филя рассказал ей о разговоре с Турецким. Женщина обрадовалась: с приездом Веры ее покинет страх одиночества, Вера — человек резкий и решительный. Так что теперь, понял Филипп, его забота о семье покойного Краснова становится не такой острой. То есть освобождается время для собственных операций. И отдыха, Фрося-то не знает, не догадывается, где он, может быть, и волнуется даже. А предполагаемые ночные дежурства здесь поставили бы под вопрос гостеприимство розовощекой и любвеобильной хозяюшки, не хотелось Филе огорчать ее. Чисто по-мужски.

Потом Агеев попробовал выяснить у Кати, кто осматривал труп убитого, хотя, наверное, неприятен ей был такой вопрос. Катя сказала, что это был доктор из городской клиники, его зовут Игорем Федосовичем — высокий такой, благообразный старик, совершенно лысый и, похоже, близорукий, у него очки, стянутые резинкой на затылке, с толстыми стеклами. И как он может что-то увидеть? Ну, вопрос не по делу…

— Я не стану ждать Веру, — сказал Филипп, поблагодарив Катю за вкусный чай. — Уверен, что сегодня вас больше не тронут. Но, если что, телефон мой знаете. А я побегу, дел еще невпроворот. Турецкий с адвокатом приедут только послезавтра, у Гордеева какие-то сложности в суде по поводу только что законченного дела. Так что они как только, так сразу, понимаете, Катя? Ну вот, тогда я побежал… Но вы по-прежнему никому, кроме теперь Веры, дверь не открывайте. А ответ — тот, что вам уже известен: про Генеральную прокуратуру и адвоката…

Вообще-то, можно было бы уже и не бежать, но время уходило, и до вечера Филипп хотел успеть поговорить по душам и с судебно-медицинским экспертом, осматривавшим труп Краснова. Эти старики редко «покупаются» на какие-то обещания, правда, могут и промолчать, если их прижмут. Но «умолчание», как считают некоторые, не ложь, а утайка — во имя общественного спокойствия. Покойнику уже не поможешь, а рот живые запросто пострадать могут. Альтруисты, блин, — как выразился бы «эрудированный» молодой современник.

Филипп то двигался короткими пробежками, то шел обычным шагом, изредка останавливался и нагибался, чтобы поправить шнурки на кроссовках. Ему не понравились зеленые «Жигули», неторопливо двигавшиеся сзади и будто сопровождавшие его. Наверное, подумал он, это — тот, из двора сестрицы Крохалевой, в замужестве — Фомкиной. «Фомка, — подсказала мысль, — удобный инструмент для решения мирных задач, а также совсем не мирных». И какая из них сейчас стоит на повестке дня, можно, конечно, догадаться. Вероятно, из этих «Жигулей» и велось оперативное наблюдение, дублирующее видеокамеру. Но если иметь в виду действительно ту «тачку», можно ее пассажиров спровоцировать: уйти, скажем, в сторону, а там — смыться с глаз глухими переулками. Ими уже продвигался недавно Филипп, торопясь на Первомайскую и наугад срезая углы. Ну, а затем уже вышибать преследователей из седел по одному. Попробовать, что ли? Или — ну их на фиг? Нет, надо все-таки попробовать…

И Филипп вдруг, неожиданно для «Жигулей», свернул направо, в первый же переулок, а затем побежал в сторону спуска к реке. Мельком оглянувшись, увидел, что «зеленый» устремился за ним. Отлично! Новый поворот, теперь — налево, и — вперед, еще быстрее, чтобы исчезнуть с глаз преследователей, едва те заметят его.

Красивое это занятие — гонка с преследователями! Они набирали скорость, значит, рассчитывали перехватить его где-то впереди. Дороги Агеев не знал, но полагался на интуицию. И, свернув снова — в направлении Первомайской, то есть сделав, как выражаются летчики, квадрат над аэродромом, он увидел пролом в заборе, окружавшем чью-то усадьбу, и нырнул туда, в густую чащу кустов. А вот теперь можно и подождать, а потом и повеселиться…

«Жигули», увидел он через щель между досками, вынеслись на поворот, дернулись и замерли. Из машины вышли двое — один из-за руля, а второй с соседнего сиденья, значит, их было двое, иначе водитель, тот, что помоложе, остался бы в машине. Бурно «посовещавшись», если судить по размахиваниям их рук, они стали осматриваться и, естественно, увидели большую дыру в заборе. Частный сектор, никакого порядка, — это было понятно по их настроению. А с другой стороны — окраина, какие вопросы к хозяевам усадьбы? Они не дураки были, конечно, эти двое мужиков. И еще они, определил Филипп, точно из милиции — и, хотя сейчас без формы, по их повадкам было заметно, что младший подчиняется старшему, и не только по возрасту. Тем лучше, какие к Агееву-то вопросы? Бандиты напали! А у них что, на лбу написано, что не бандиты? Ах, просто предупредить не успели, что они — работники милиции? А чего ж так?.. Долго можно будет потом рассуждать на эту отвлеченную тему. Но пока было не до рассуждений: те двое собирались действовать, причем решительно.

Да, один из них был явно старшим по званию: он говорил негромко, но Филипп не мог разобрать о чем, а второй лишь молча слушал и кивал. Значит, надо оставить для разговора младшего, — подвел Агеев итог своим наблюдениям. Начальник будет сопротивляться, ломаться, время тянуть. А второму наверняка известно то же самое, но только отвечать за своего дурака-начальника он не захочет. Вон он и мнется чего-то. Надо будет благосклонно оценить эту его «жизненную позицию». О, они еще и при пистолетах! Бедные ребятки, как же они теперь искать-то станут свое личное оружие?..

Филипп надел куртку в рукава, сунул кепку в карман, на голову натянул серую шапочку с отверстиями для глаз и рта, а на руки — перчатки и подался ближе к пролому, где затаился, как маленькая, неприметная мышь.

Первым в пролом, нагнувшись, осторожно шагнул младший по званию. Это правильно, начальству не положено лезть впереди. Даже и с оружием в руках. Они, что же, считают, что «враг» вооружен и опасен? Надо же, какие заблуждения!

Младший углубился на территорию по уже протоптанной кем-то дорожке. Правильно они решили, что не станет неизвестный прятаться на глазах у них, у самого забора. Убежит, раз дорожка протоптана.

Старший наконец тоже шагнул одной ногой и остановился, вслушиваясь в то, что может произойти там, впереди. Стояла тишина. Тогда он шагнул и второй ногой, снова остановился, слушая. Рука с пистолетом была напряжена, но опущена. Кажется, стоять без дела ему стало надоедать, однако идти вслед за младшим он почему-то не хотел, видно, ждал возвращения подчиненного, чтобы предпринять действия к новым поискам. Ну надо же было упустить человека, ускользнувшего прямо из-под носа! Наверно, именно за это и выговаривал он своему водителю…

«Ах, молодец! — едва не воскликнул в полном восторге Филя. — Надо же, какой сюрприз!»

Преследователь повернулся спиной к Агееву, засунул пистолет за брючный ремень, сзади, а сам, повозившись с молнией на брюках, расстегнулся и стал шумно справлять малую нужду прямо на кусты. Ну нет, такого «подарка» Филипп просто не ожидал! А что, удача чаще всего навещает именно терпеливых своих просителей. Под шум «дождя», Филипп мягко вскочил на ноги и, сделав два бесшумных, скользящих шага, — как когда-то в разведпоиске, там, далеко на юге, в Афганских горах, — приблизился к сосредоточенному офицеру милиции в «штатском». Рывком выдернул из-за его ремня пистолет и больно надавил стволом на щеку мужика, и, когда тот вздрогнул всем телом, Филипп указательным пальцем с широким и твердым ногтем, аккуратно ткнул в одну очень неприятную точку на коже, возле скулы, хорошо, впрочем, известную людям трудной и опасной профессии. Неосторожный начальник стал медленно оседать, безвольно уронив свои беспомощные руки и с мирным журчанием завершая начатое дело.

Филипп подхватил его сзади и быстро утянул за собой в кустарник, где только что прятался сам. Быстро и грамотно обшарил карманы. Достал удостоверение капитана милиции, фамилия была ему совершенно ни к чему. Отцепил от ремня наручники — ну надо же, какие предусмотрительные! Ладно, могут пригодиться. Развернул лежащего ничком, бесчувственного начальника ногами к пролому, чтоб видны были между кустами ботинок и босая ступня лежащего, а второй ботинок вместе с носком он кинул прямо на то место, где только что совершал «туалет» их владелец. Само тело небрежно прикрыл сверху несколькими ветками, которые отломил с соседнего куста. Особая маскировка тут и не требовалась. Сам же, прикрываясь кустами, пробрался вперед, к тому месту, где должен был замереть от неожиданности ошалевший подчиненный. Задачка-то — не из трудных, правда, в ту пору разведчик спецназа был много моложе. Но и сейчас, пожалуй, не мог бы похвастаться Филипп Агеев своим нездоровьем…

Вскоре послышался треск веток под ногами возвращавшегося преследователя. Филипп не без труда — густая листва все-таки мешала — рассмотрел его. Совсем молодой, правильно, его и пожалеть можно. А пистолета у него в руке не было, спрятал, наверное. Наконец, «следопыт» увидел на тропе ботинок с носком. Замер, рука полезла в карман — за оружием. Стал нервно оглядываться и — увидел! Второй ботинок, торчащий из-под веток, рядом с голой ступней. С пистолетом в руке он присел и стал на карачках подкрадываться к телу. Приблизился, затем медленно и как-то воровато огляделся. Кабы не пистолет в руке молодца, Филипп бы запросто покатился от хохота. Но парень осторожно, словно все там было заминировано, откинул ветки в сторону и застыл сидящим на корточках изваянием, обнаружив лежащего начальника. Попытался было проверить, жив ли, дернул того пару раз, но для него ничего не прояснилось. Капитан лежал пластом, устремив нос к безоблачному небу, и брюки его были расстегнуты до неприличия. Филипп же не виноват был, что капитан милиции не успел застегнуть их, спрятав свое «хозяйство». И этот неожиданный пейзаж озадачил подчиненного. Он глубоко задумался, забыв об опасности, но потом захотел все-таки приподнять начальника. Однако ему мешал собственный пистолет, зажатый в руке, и он легкомысленно сунул его, как и старший товарищ, за брючный ремень на спине, — «кина» насмотрелись, решил Филя. Парень снова нагнулся над телом и услышал позади себя негромкий, нарочито хриплый шепот:

— Ручонки-то приподними, — и услышал щелчок взведенного курка. Он так и замер, нагнувшись и боясь пошевелиться.

Коротким броском Филипп пробил стену кустарника и, выскочив за спиной у парня, ткнул его в спину стволом пистолета. Тот упал на своего начальника, а Филипп присел на корточки и спокойно достал у него из-за пояса второй пистолет, а руки парня свел вместе и защелкнул на запястьях капитанские наручники. Вот и пригодились.

— Можешь сесть, — тем же странным шепотом сказал Агеев, заметив, что это действует на парня угнетающе. Тот, вздрагивая, извернулся, но умудрился сесть прямо на начальника. — Правильно, — одобрил Филипп, — ему все равно еще надо полежать, а ты зад свой застудишь, хоть и лето на дворе. Мокрый уже, поди? — и с добродушным хрипом натурального людоеда засмеялся, отчего парню, с округленными от ужаса глазами, должны были отныне всю оставшуюся жизнь сниться кошмары.

Филя нарочно говорил шепотом и не совсем разборчиво, истинный тембр его голоса запоминать им было вовсе ни к чему. Он достал миниатюрный диктофон и включил его, близко поднеся к лицу парня:

— Ладно, сиди вот так и не ори, а то пасть залеплю скотчем и подрежу… Представься теперь полностью и назови своего капитана… — Тот пролепетал фамилии. — Ну, отвечай теперь, сержант Новиков, кого ловим? Только быстро, у меня времени нет. Не тяни, а то вздохнуть на прощанье не успеешь.

Парень, было видно, никак не мог сообразить, что произошло. Почему, например, капитан лежит пластом и штаны у него — того? А он сидит на нем? Вопросы, однако…

— Считаю до трех и отключаю тебя. Раз…

— Я скажу, — тоже рвущимся шепотом заторопился тот, — только не убивайте.

— Не буду, обещаю, если не станешь врать. Ну, слушаю.

— Капитан велел отследить, кто у вдовы бывает. И узнать откуда. Больше не знаю. Он не говорил.

— А от кого указание?.. Чего задумался, снова считать?

— Скажу! От полковника Крохалева, ну… мы ж у его сестры дежурили, у этой…

— Знаю, у пьяницы Наташки, да? У Фомкиной.

— Ага…

Филя пожал плечами: что и требовалось доказать.

— И много отследили?

— Нет, только один. Не догнали. Он спрятался.

— А если б догнали, чего бы с ним сделали?

— Ну… — парень опустил голову. — Допросили бы.

— С пистолетами?

— Не знаю… — парень снова занервничал. — Это капитан знал, он и приказал.

— А ты кто?

— Я машину вожу…

— Понятно. Пистолет твой?

— Капитан дал. На всякий случай, сказал.

— Ясно с тобой. Ну, ладно, не буду я вас ни мучить, ни мочить. А капитан твой минут через тридцать очнется. Ты тогда слезь с него, а то еще подумает, будто ты его успел употребить — не по делу. В «обезьянник» тебя посадит. Или с работы уволит… ну, как этого… голубого охотника. С чуждой нам ориентацией, ты понял?

Филипп опять, словно хрипло лая, рассмеялся. Потом достал из кармана плоский моток широкого скотча, отлепил край и оторвал полоску.

— Подставляй рыло, не бойся, это, чтоб ты не орал, когда я удалюсь, — и запечатал парню рот. — А ключи от машины я у тебя изымаю, — Филипп обстучал его карманы и вытащил связку зазвеневших ключей. — Давай, отдохни пока. А вот пистолетики свои вам придется еще полазать, поискать… ничем не могу помочь вам, ребятки. Капитан, конечно, будет сердиться, но уж ты ему объясни популярно, что это он виноват. А сам сиди здесь и не рыпайся, пока я не уеду. Смотри мне, могу и больно наказать, вот как его, — он кивнул на равнодушного капитана.

С этими словами Филипп выщелкнул из рукояток пистолетов обоймы, повытаскивал из них патроны, сгреб в горсть и, размахнувшись, сыпанул над верхушками кустов. А сами пистолеты и пустые обоймы варварски разбросал в разные стороны. Ничего не попишешь, табельное оружие им все равно придется искать, проклиная при этом неизвестного врага, который так ловко обвел их вокруг пальца. Не хотел бы Филипп когда-нибудь попасться в их руки…

Он поднялся и, пригибаясь, прошел к пролому в заборе, после чего выскользнул наружу и выпрямился наконец. Не должен был парень запомнить его. Плюс еще страх.

А вот машинка была кстати. Но «форма» теперь только мешала, и Агеев, отъехав чуток, стянул куртку, снял и спрятал в ее карман шапочку; а перчатки оставил: зачем дарить этим деятелям отпечатки своих пальцев на баранке руля, переключателе скоростей и ручках автомобиля? Совсем нет никакой необходимости помогать им ловить «дерзкого преступника»…

Дорога Агеева лежала в сторону городской клинической больницы, адрес которой Филе дала Катя и рассказала, как добраться. Правда, зная, что у него нет автомобиля, она говорила об автобусном маршруте, но Филипп собирался доехать, определяясь по автобусным остановкам. Да и не было здесь двух больниц. Доктор Авакумов был ему теперь нужен.

Патологоанатом горбольницы, он же судебный медик Игорь Федосович оказался, как и говорила о нем Катя, высоким и лысым стариком с острым, почти пронизывающим взглядом — очевидно, по причине круглых очков с толстыми стеклами. И они держались у него на голове с помощью светлой аптечной резинки, завязанной концами на дужках. Отчего на лысине просматривалась складка. Но при всей «остроте» глаз вид у него был благодушным. Филипп подумал: а почему должно быть иначе? Старик с вечностью общается. Ежедневно. Значит, и тщету земных страданий понимает. А если это так, он и «темнить» не станет. Если, конечно, его уже не запугали плохие дяди в милицейских фуражках. Но ведь на всякий испуг есть и «отмазка»: странная такая моральная категория — совесть, которая, — это давно известно, — у пожилых, тем более старых людей, обостряется до полной невозможности. Вот и поспорь с ней! Филипп Агеев, во всяком случае, как раз и приготовился поспорить, если в том появится необходимость. И самые действенные аргументы покоились на его спине — фронтовые рубцы, которые просто так, ради забавы, не зарабатываются. Уж Авакумов-то, полагал Филя, должен был хорошо это знать.

Ну, а помимо всего, есть же еще и тайна следствия? Истинного, а не притянутого за уши и расписанного заранее. Вот Агеев и решил «не тянуть кота за хвост», а выложить все сразу и начистоту. Времени уже не было торговаться…

К чести старика, тот понял все без долгих объяснений. Видимо, ему самому претило то заключение, которое он был вынужден подписать под откровенным давлением Степана Ананьевича, специально, видите ли, прибывшего в Бобров для проведения следствия о причинах самоубийства Краснова. Первым он прибыл и на место преступления, то бишь самоубийства, как он прямо и заявил «Федосычу», — кто в городе не знал старика-судмедэксперта?

А что поделаешь, когда делать нечего? И подписал. Почти под диктовку. Чтоб успокоилось такое прямо ужасное горе, написанное на лице полковника.

Но ведь осмотр тела в машине, а затем и вскрытие показали Авакумову, что самоубийством и близко не пахло. Во-первых, положение тела в салоне. Эти даже не потрудились представить себе, в каком положении оно находилось бы, если б человек, совершающий суицид, поднес пистолет к своему виску. Самое, пожалуй, интересное, что в этом случае он должен был опустить боковые стекла — переднее и заднее, а левую руку — именно левую! — изогнуть вокруг боковой стойки машины, чтобы таким вот образом дотянуться пистолетом до своего виска. Причем в таком случае у него остался бы на виске, возле входного отверстия пули, пороховой след. А такового не было и в помине. Значит, стреляли с расстояния, может, и небольшого. И стреляли в водительское окно с опущенным стеклом. Заднее же было поднято.

Но, может быть, Краснов был левшой? Нет, жена его отрицала категорически.

Далее, следы крови в случае невероятного, но пусть и придуманного самоубийства в этом случае должны были появиться на противоположной стенке салона автомобиля. Они же были на заднем стекле машины. То есть стреляли не сбоку, а больше спереди, куда рука самоубийцы ну никак не могла дотянуться, чтобы произвести роковой выстрел. Были и еще мелкие детали, указывающие на фактическое несоответствие выдвинутой милицией версии, но о них сейчас даже и упоминать не стоит. Два вышеназванных факта начисто отметали подозрение в самоубийстве. Однако именно на такой версии и настаивал Крохалев, специально посетивший больничный морг. Голос его был жестким и решительным и не допускал возражений. Впрочем, Игорь Федосович хорошо знал этого начальника, спорить с ним не собирался, а составленный уже и подписанный им акт судебно-медицинского заключения о причинах смерти Краснова передал из рук в руки. Крохалев высказался в том смысле, что со здешней судмедэкспертизой давно пора уже что-то делать, непонятное творится! Ничего поручить нельзя.

Авакумов прекрасно понимал, что медицинское заключение все равно придется подгонять под версию полковника Крохалева, и особенно не спорил. Я, мол, высказал свое мнение, а уж вы сами разбирайтесь, чего вам надо. И Крохалев «разобрался», он лично продиктовал новое заключение секретарю главного врача больницы и принес на подпись патологоанатому Авакумову. Такой высокой чести редко кто удостаивался. Что оставалось делать? Только послушно подписать. Что судебно-медицинский эксперт и сделал, послушно изображая смирение.

Крохалев был доволен и снисходителен. Его последняя фраза перед уходом из морга была просто знаменательной: «Значит, можно ведь, когда надо?». А Игорь Федосович смог на это только снисходительно усмехнуться: «Хоть бы обычное спасибо сказал, сукин сын…».

— Можно, конечно, и так, — устало пожал плечами Авакумов. — Но копию своего заключения я, пожалуй, вам передам… Филипп Кузьмич… — Агеев представился доктору полностью и кое-что рассказал о тех днях, память о которых и заставляет его искать и устанавливать истину. — Но надеюсь, что вы все же постараетесь не употребить ее во зло, хотя я давно уже на пенсии, понимаете? И многое из нашего прошлого знаю не понаслышке…

Так Филипп стал обладателем ценнейшего документа, который разбивал в пух и прах утверждения всей Бобровской и Дорогобужской милиции… Таскать подобный документ в кармане было бы хуже элементарного легкомыслия, и Филипп, подъехав к фабрике, бросил там машину, а сам пешком отправился к Фросе. Уже начало темнеть, и пора было готовиться в «ночное», как Агеев по оперативной привычке назвал следующую свою операцию…

Глава шестая В НОЧНОМ…

Красиво звучит и прямо по-тургеневски… Но не лошадей колхозных собирался пасти бывший сельский житель Агеев, а такого «здравного» коня, про которого улыбчивая Фрося «ответственно заявила», что на него как залезешь, так и слезешь. Не дед он вовсе, а достаточно крепкий и нагловатый пенсионер, хотя и прикрывающийся доброй улыбкой, одним словом, паук-живодер.

Узнав с явным неудовольствием, что часть ночи у ее гостя должна уйти на совершенно неотложное дело, а уж потом он вернется и сразу же за все ее заботы полностью и с огромным желанием отблагодарит, Фрося, тем не менее, развернула перед ним «скатерть-самобранку», и дорогому гостю осталось только удивляться, откуда это все у нее нашлось? А потом вдруг вспомнил, что «гостит»-то второй день всего! Надо ж было дать время хозяюшке понять, что приезжий москвич не такой уж и плохой квартирант. И все — при нем, и за копеечку он не удавится, так отчего ж и не приласкать? Ну, а что скоро ночь на дворе, то оно и видно, что мужчина — серьезный, стало быть, и дела у него не простые, а нос свой в них совать не надо, захочет — сам скажет. А не захочет, так и за то спасибо, что согревает в одиночестве… Хорошая логика, главное, простая. Кто теперь так живет?..

Это неграмотные люди говорят, что на ответственное дело надо выходить голодным, мол, легче думается. Неправильно. Нормальная сытость никогда организму не мешала, и Филя это хорошо знал. Поэтому в ожидании прихода полной темноты он отдал должное и глазунье-яичнице с салом, и домашней колбаске, и разнообразным соленьям — еще от прошлого года. А перекусив и блестя сытым взглядом, он понял, что еще немного — и задание самому себе на сегодня им же будет и с треском провалено. Почему-то показалось, что просто так уйти от хозяйки сейчас будет нехорошо. Но — надо. И он, скрепя сердце и обещая ей не задерживаться, отправился на опасное ночное дело.

Позже подумал, что лучше бы в тот час послушался своей интуиции и не ходил, отложил бы хоть на сутки, ну, что бы случилось? Но «слово» звало, тем более что Фрося, как бы между прочим, успела поведать ему, сама об этом не зная, много интересного о доме Плюшкина и о его подлом характере. Это ж какой дрянью человеческой надо быть, чтобы самому приходить к людям в нелегкую для них минуту, чуть ли не напрашиваться в советчики и щедрые помощники, а потом ставить в такие условия, что должник готов содрать с себя три шкуры, лишь бы поскорее возвратить долг… Может показаться бредом, чушью, но было именно так. Эйфория от щедрой помощи у заемщика быстро проходила, и он все оставшееся до срока возврата долга время только и думал, как выкрутиться из финансовой дыры, в которой очутился практически по собственной воле. Поэтому, считал Филипп, такое изощренное издевательство ростовщика над своими же соседями требовало хотя бы частичного отмщения.

И вот еще одна странность удивляла Агеева. Судя по рассказу Фроси, все должники смертельно ненавидели своего заимодавца, но едва им удавалось расплатиться, как они снова шли к нему — за очередными мучениями. И получалось, что в какие-то моменты он был настоящим пауком, высасывающим кровь из своих добровольных жертв, а в широком, можно даже сказать, общественном плане — лучшим другом и благодетелем. Надо же суметь так поставить себя!

Нет, объяснение-то, конечно, было. Взлет деятельности Плюшкина совпал даже по датам, как попробовал проверить Филипп, с появлением и оживлением бурной деятельности фирмы «Мега Инвест Групп». И получалось, теперь это становилось отчетливо видным, что люди несли свои жалкие сбережения в «Мегу», а убежденные год спустя, в момент возврата взносов с набежавшими процентами, в том, что их не обманули, не только свое последнее из загашников подаставали, но и кинулись к пауку. Там — год, здесь — год, о форс-мажорных обстоятельствах, мелко обозначенных в расписках должников, никто из них не думал, надеясь выиграть на процентах теперь уже куда большие суммы. И… проиграли. Все до последнего. После чего надежная инвестиционная фирма ловко «сделала ноги».

А где же паук? А вот он уже свил свою паутину, в которой только и оставалось теперь барахтаться неудачливым «предпринимателям», лишившимся жирной халявы. И повели они свою скотину на продажу, понесли последнее барахло…

Механизм-то, оказывается, прост. И абсолютно надежен, если он работает под жестким контролем самого крупного правоохранительного лица в районе. Помножив средние взносы в «Мегу» на количество облапошенного населения, — примерно, конечно, — Филипп получил в результате астрономическое число. И ни он, никто другой ни за что не поверил бы, что из небогатой, фактически поселковой среды может быть выкачана без всякого принуждения такая ошеломляющая сумма!

А дальше — что? А дальше в Боброве снова возродилась очередная фирма, готовая погасить долги предшественницы. Зачем ей это нужно? Но ведь кто-то же должен восстановить доверие населения к финансовым компаниям? Этого и скрывать никто не собирается. Потому что частично обещания действительно могут быть выполнены — в щадящих вариантах, то есть возврат взносов, хотя бы и без процентов, самым бедным из пострадавших. А затем — давайте, ребята! Несите нам снова, и мы возвратим с огромными процентами! Уже не пятнадцать там, не двадцать пять, а шестьдесят! Скажете, так не бывает? Еще как бывает! Когда за дело берутся «честные финансисты»! Тем более что «паук-то» уже приготовился ссужать и ссужать, улыбаясь и подсказывая, как увеличить наличный, да хотя бы и временно заемный, капитал…

Ничего, лихая кампания, проработанная с умом и уверенная, без сомнения, в крупном выигрыше. В толковой голове идея возникла. А если ты уверен, что дело беспроигрышное, то отчего же, в самом деле, не вложить практически украденные деньги, к примеру, в казино, совмещенное с иными удовольствиями? Вот уж тогда средства потекут рекой… Впрочем, могут быть и иные варианты. Но основа — одна: игра на вечной, неистребимой страсти населения российского «прокатиться» на халяву…

Однако размышления хороши, когда ты уже вернулся, а впереди предстояла работа. И серьезная.

Собак у Плюхина ни в доме, ни во дворе не было. Не любил пенсионер живность, которую надо было кормить. Ну, характер такой. Да и дом предпочитал содержать в чистоте. Дом принадлежал его покойной матери, сам он во время службы в ОРБ по Смоленской области проживал там, ну а выйдя на пенсию, вернулся в родные края, к оставленному наследству. И вскоре открыл для себя «золотую жилу».

Все свои финансовые дела Плюхин, у которого, оказывается, и имя было: Игнат Савельевич, — вершил на первом этаже, где у него находился специально отведенный для этой цели рабочий кабинет. Была перед кабинетом даже своеобразная приемная, в которой могли подождать, пока хозяин освободится, те, кто явился, чтобы занять деньги. Диван там стоял и три кресла со столиком, на стеклянной крышке которого постоянно лежали несколько журналов, освещающих финансовую деятельность. Для солидности. Да и на большее количество клиентов за один раз Плюшкин не рассчитывал.

Что было еще на первом этаже, никто не знал, ибо двери были плотно закрыты, а вот на втором этаже — это знали — располагалась спальня хозяина. Иной раз приходилось его ожидать в приемной, — входные двери он открывал сверху, пользуясь какой-то электроникой, и просители сами проходили в приемную, — так он спускался по лесенке в халате и с заспанным лицом. Из этого обстоятельства Агеев сделал вывод, что наиболее уязвимым местом в доме может быть либо спальня, либо те помещения, о прямом назначении которых никто из посетителей не знал.

Далее, Филипп уже осмотрел дом со всех сторон и обнаружил две камеры, которые, поворачиваясь из стороны в сторону, поочередно «осматривали» пространство перед передним и задним фасадами и с боков дома, где к бело-зеленому забору Игната Савельевича примыкали участки соседей. Непонятно, доверял, что ли, им Плюшкин? Или имелись какие-то другие причины? Пока неясно. Но соседские участки тоже осмотрел Филипп и решил, что наиболее удобными местами для проникновения на территорию ростовщика являющей именно они. И пройти от соседей к дому ростовщика можно было лишь в один из тех кратких моментов, когда обе камеры «смотрят» перед собой, строго вперед. Но кто на подобное решится? Да, разумеется, никто, кроме специалиста. Умеющего, ко всему прочему, еще и быстро бегать.

Филипп еще днем прикинул, как пройти к соседям, но во дворе у одного из них, с правой стороны, услышал собачий лай, а у другого стояла деревенская тишина. Вполне возможно, что именно на собачий брех и рассчитывал Плюшкин. Не полезет вор туда, где его может учуять собака. Но так или иначе, а пора было действовать.

Вооружившись всем необходимым для тайного вторжения на чужую территорию и натянув серые перчатки с резиновыми бляшками, предохранявшими руки от скольжения, Филипп без труда проник на участок соседа слева и приостановился, ожидая и здесь возможной собачьей реакции, но ее не было. Может, собаки вообще здесь нет.

Следующий ход был произведен, когда качающиеся из стороны в сторону камеры слежения одновременно «взглянули» прямо пред собой. Короткий рывок, и Агеев оказался по другую сторону ограды. Эта боковая стена дома была удобна еще и тем, что здесь светились оба занавешенных окна первого этажа. Значит, экономный хозяин находился там. Фрося говорила, что однажды он, гостеприимно провожая ее вечером, после того как занял ей денег и даже сделал любезное предложение остаться с ним на ночь, а она отделалась какими-то срочными делами, ступая следом за ней по коридору, везде гасил свет. Экономия, а что ж еще?

Боковая сторона дома находилась в тени, свет уличного фонаря сюда не достигал, а передний и задний фасады освещались лампочками в плафонах, подвешенных на концах конька крыши. Но, как ни печально, именно эти, освещенные лампами, стены и являлись наиболее удобными для подъема на второй этаж, где окна были темными. Опасно, конечно, на улице могли оказаться случайные свидетели, но приходилось рисковать, ибо иного пути Филипп пока не нашел. А время между тем бежало. И другие дела, запланированные на эту ночь, стояли без намека на движение.

Вдоль освещенных передней и задней стен дома, заметил Агеев, оставались узкие проходы «мертвой зоны», куда не доставал «взор» камеры наблюдения. И Филипп обошел почти в притирку к дому весь его периметр. Наиболее удобным для подъема на второй этаж действительно был задний фасад с выступающим коньком и болтающимся на его конце светильником. Специальная «кошка» крепилась на двух тонких тросах, один из которых фиксировал зацепление и предназначался для подъема, а второй — для того, чтобы можно было потом отцепить зубья крючков, сложив их параллельно. Филипп раскрутил ее и, словно из пращи, метнул вверх. Давно не тренировался Агеев, но рассчитывал на память, хранившуюся в руках, и на свой глазомер. И длительная практика прошлых лет не подвела. Со второго броска «кошка» прочно зацепилась. Филя осторожно, чтобы не производить ненужного шума, подергал, потом сильнее, «лапы-крючки» держались прочно. Ну, не такой уж и вес-то, подумал Агеев про себя и закрепил на запястьях металлические захваты, а потом затянул и на кроссовках металлические скобы с острыми, выступающими перед носками шипами — спецтехника, куда без нее в делах оперативных?

Никогда не стремился Филипп «бегать по горам», но, вероятно, запросто мог бы стать заправским скалолазом, если захотел бы. Потому что, ловко работая захватами и шипами на ногах, он быстро и бесшумно сумел подняться к окнам верхнего этажа и проверить окна.

«Умный, умный, а дурак!» — сказал Агеев в адрес ростовщика. Лезвие ножа, прошедшее под ставней без зацепки, показало, что окно только закрыто, но не на запор, и, слегка толкнув его, Филя открыл свободный доступ в дом…

Луч фонарика пробежал по стенам, по полу, высветил большое ложе с высокой резной спинкой и комод в углу, у стены. А напротив просторного ложа, рассчитанного, определенно, не на одного человека, а, по совести говоря, даже и не на двоих, стоял большой и громоздкий шкаф, который, как и резной комод, был взят явно не вчера из мебельной комиссионки. Ростовщик, очевидно, предпочитал старинную мебель. Что ж, страсть вполне уважаемая…

Дверь из спальни вела на лестничную площадку, по другую сторону которой располагалось помещение, напоминающее кладовку. Стараясь не скрипеть дверными петлями и половицами, Филипп осторожно приоткрыл дверь туда и понял: это был у ростовщика своеобразный ломбард. На широких полках в достаточно внушительном помещении, размером почти со спальню, лежало то добро, которое и шло в заклад. Ну, помимо долга с набежавшими процентами. А вполне возможно, что это и были именно те самые «проценты», которые должники не могли возвратить «науку». Короче говоря, понял Филя и поморщился, здесь дело было поставлено на научный уровень. Все, очевидно, совершается по закону, юрист подписывает соглашения, государство ничего не имеет против такого рода частной деятельности. А действительно, что оно может иметь против? Все, чего лично не запретил «великий» президент, разрешено. Ну, пусть вернулись в девятнадцатый век, так и не все же! А что графы возвратились и баре тоже, так куда же без них холопам? На конюшнях, правда, еще не порют, но тоже — кто знает, так ли уж устойчивы умы в демократическом-то обществе?.. Может, не все еще протесты вызрели против, как говорилось совсем еще недавно, «извечной мечты человечества» — то бишь свободы, равенства и братства, или — Liberte, Egalite, Fraternite? Вот же учудили чертовы французы! Сами ничего не добились и другим головы заморочили… Но эти соображения мелькали у Филиппа просто так, безотносительно, между прочим.

— Ладно, будет тебе сейчас, — пробормотал сквозь зубы Филя, — и либерте, и эгалите… все получишь…».

Внизу послышались шаркающие шаги домашних тапочек. Затем сдержанный старческий кашель и неразборчивое бормотание. Металлически звякнул ключ, и лязгнули отодвигаемые щеколды, вероятно на входной двери. Хозяин собирался выйти из дома? С какой целью? Да наверняка затем, чтобы осмотреть дом снаружи! Храбрый однако. Или самонадеянный?

Филипп быстро проскользил в спальню, схватил второй тросик от «кошки» и рывком отцепил крючки от конька крыши. Так же быстро, не дав металлической «кошке» брякнуть о бетонную отмостку у дома, а также по его стене, втащил оба троса и намотал их на локоть. Сумка в одно мгновенье скрыла «инструмент», а окно аккуратно и тихо было затворено. А сам «специалист» привычно натянул на голову маскировочную серую шапочку с прорезями для глаз и рта.

Покашливая, ростовщик обошел дом по периметру, и вскоре внизу, через нарочно открытую Филиппом дверь, послышались шаркающие шаги, металлические звуки и тяжелый скрип ступенек лестницы. Это хорошо, что сам Филя не рискнул отправиться вниз, чтобы там и провести душеспасительную беседу: шуму бы наделал на весь стольный город Бобров. А теперь «клиент» сам двигался навстречу своей судьбе. Медленно, тяжело ступая на скрипучие ступеньки. Вот она — судьба, все вроде известно, а она — бац, и ты перекувырнулся… жуть!

Филиппу рассказывали историю об одном немецком доме, бывшем теперь уже немецком, на территории Калининградской области. Там третья ступенька лестницы на второй этаж была сделана скрипучей, чтобы предупреждать родителей о том, что их дети поднимаются к ним в спальню. Ну и, соответственно, «намекала», что детишкам вовсе не обязательно видеть все…

А тут вся лестница была скрипучей, до отвращения. Как и ее хозяин, шествовавший на отдых после целого дня трудов праведных, одобренных, надо понимать, высшим милицейским начальством всего района. Так отчего ж ему и не отдохнуть?

Так, наверное, думал бывший опер Плюхин. Но только не Агеев, тоже опер, но в настоящее время действующий. Пусть и в рамках частного сыскного агентства. Сквозь щель между дверью и косяком Филипп увидел, как на площадке вспыхнул свет. Появился крупный не то чтобы силуэт, скорее его тень.

Открытая дверь в спальню насторожила Плюхина. Он остановился на площадке в раздумье, похмыкал вопросительно, потом, очевидно, обернулся и увидел открытую дверь и в свой «ломбард». Он еще больше насторожился, не столько замедляя дыхание, сколько похрюкивая горлом, как сильно простуженный человек. Но «свинский образ», уже возникший перед глазами Фили, лишь укрепился.

Захлопнув дверь «ломбарда» и повернув в замке ключ, Плюхин выключил свет на лестнице и включил его в спальне, после чего осторожно вошел в комнату. Но осмотреться и понять, что происходит в его налаженном хозяйстве, он не успел. Шагнув из-за двери, Филипп коротким ударом в бок опрокинул ростовщика на ковер. И прыгнул на него сверху. А тот и не думал сопротивляться, он лежал с вытаращенными глазами, и с губ его стекала слюна. Он задыхался. В один миг руки — за спину, а на них — две самозатягивающихся веревочных петли: чем больше дергаешь, тем тебе больней. Последовал сильный рывок за шиворот, и ростовщик опрокинулся уже навзничь на своей кровати, с руками, стянутыми за спиной, и совершенно беспомощный от страха.

Вообще-то скрывать свое лицо Филиппу не было необходимости, он натянул шапочку скорее по привычке оставлять своим «клиентам» как можно больший простор для фантазии. Да и кому мог пожаловаться ростовщик? Только своему хозяину, если таковой у него был. Наверняка был, и называли его Степаном Ананьевичем Крохалевым, которого бывший подчиненный полковника в оперативно-розыскном бюро вот прямо сейчас и сдаст со всеми потрохами. Пусть попробует не сдать! Поэтому первым, кто попадет под раздачу у того же ментовского шефа, и станет сам Плюшкин. А на лучшую долю ему и не придется рассчитывать. Вот, собственно, эту мысль и собирался, не задерживаясь на частностях, выложить Филипп Агеев. Чем преподать также и не менее важный урок гражданской совести, которая у этого мерзкого «паука» давно уже атрофировалась… Впрочем, на полное, или хотя бы частичное, понимание Филя вряд ли мог рассчитывать. Но ведь есть же еще такое понятие, как животный страх за свою бесценную шкуру, которой, в отличие от сотен других, ростовщик Плюхин наверняка жертвовать не собирался. Это было заметно.

Агеев с любопытством рассматривал большое и грузное тело, распластанное на кровати, круглое и плоское, будто гипсовая маска, лицо и ухмылялся. Мелькнуло видение: этот рыхлый паучище и рядом — Фрося! Здесь вот, на этом «ипподроме». Нечто запредельное. Но ведь возможное? Человеческая беда ему не ведома, это док него — сок животворный… Истинно, паук!

Филипп, глядя в остановившиеся, расширенные глаза, резко занес руку для удара, — и туша вздрогнула, тотчас проклюнулся свистящий шепот:

— Не убивайте, я заплачу… я могу… пожалуйста…

Из глаз покатились слезы, причем, что удивительно, самые натуральные. Ну, что с ним после этого делать? И тогда Филя уже привычным шепотом, к которому был вынужден прислушиваться Плюхин, приступил к методичному допросу. Пока без пристрастия, хотя и предупредил, что сокрытие правды, как и демонстративное нежелание отвечать на вопросы, будут немедленно наказываться. Больно. Даже очень. А так — вполне гуманный подход, ибо никого сегодня убивать Филипп и не собирался. И завтра — тоже…

Он включил диктофон и сел верхом на живот Плюхина. Поднес микрофон почти к самому его носу и велел начинать исповедь.

Ростовщик с неподдельным ужасом уставился на него, как преступник на текст своего смертного приговора. Но Филипп строго погрозил ему пальцем, а потом поднес к носу кулак и предложил не терять времени.

Очень неохотно стал рассказывать Игнат Савельевич о том, о чем Филипп уже догадывался. Поза у него была неудобная для рассказчика: лежа на спине, он задыхался, а Филя, пользуясь его беспомощностью — жестоко, конечно! — требовал дополнительных разъяснений, если ему что-то было непонятно, и держал Плюхи на в тяжелом для того напряжении. Мнение Фроси и Сергуни о том, что Плюхин еще достаточно крепкий орешек и пенсионером стал не по состоянию здоровья, а по каким-то другим причинам, оказалось шатким. Не верил Агеев в то, что этот слизняк мог бы всерьез кому-то угрожать — в чисто физическом плане. Ну, туша большая, а хватило одного несильного удара. Филипп, вероятно, забыл, или не обратил внимания, что кулак его врезался не в «боксерскую грушу», которая хорошо отклонилась бы после его удара, а в то самое место, где располагается печень у человека. А боксеры знают, как бывает больно, когда противник «достает» твою печень. Недаром же садисты от спорта рекомендуют своим товарищам по рингу: «А ты его — по печени, по печени… дыхалку ему сбивай!» Так что не в туше дело… Но это все мыслилось попутно, не заостряя на себе внимания.

А в общем история-то оказалась действительно хоть и банальной по-своему, однако хорошо продуманной и поставленной опытным режиссером. И в этом «спектакле» участвовали разные силы, объединенные одной заботой: крупно наказать любителей халявы. Не принимая во внимание, на самом ли деле ограбленные «клиенты» — халявщики, или это просто несчастные люди, зараженные общим безумием и, одновременно, завороженные вспыхнувшей отчаянной надеждой хоть как-то поправить свои бесперспективные дела. Словом, бесчувственная «машина» загребла всех без разбора, под одну частую гребенку.

Но ведь любая машина — не просто бездумный механизм, который давит всех» и вся, машиной управляет люди, своего рода механики-водители. И среди них едва ли не в качестве приводного ремня выступал бывший майор милиции Игнатий Савельевич Плюхин, старый знакомый полковника Крохалева. И не просто знакомый, а такой человек, на которого Крохалев всегда мог положиться, сделать ставку. И не проиграть. То есть если не полностью доверенное лицо, то вполне послушный и обязательный помощник. Каким он был еще не так давно и в Смоленском ОРБ в дни своей благополучной службы на оперативном поприще.

К такому выводу пришел Агеев, когда Плюхин вынужден был открыть перед ним «тайну» своего давнего знакомства с Крохалевым. И от идеи всеобщего грабежа ростовщик открещивался, утверждая, что действовал исключительно с пользой для людей. Ну, а что обстоятельства так быстро менялись, так он не виноват, специально ведь для осторожности и собственной безопасности вставлял в долговые обязательства клиентов приписки относительно возможного «форс-мажора». И разве его вина, к примеру, в том, что бедняга Краснов, которому Плюхин искренне сочувствовал, невнимательно читал то, что сам же и подписывал? Или некоторые другие заемщики? Напротив, всё у ростовщика делалось по-честному…

А что касалось неприятного разговора с Красновым, когда ростовщику срочно потребовалось получить долг, так его действительно «форс-мажорные» обстоятельства заставили. Точнее сказать, сам Степан Ананьевич. Это его было категорическое требование. Впрочем, как уже сказано, пункт такой в договоре имелся, вот на него и пришлось сослаться Плюхину в разговоре с Красновым. А когда тот возмутился, ростовщик передал ему слова Крохалева — не от имени Степана Ананьевича, разумеется, а как бы от себя, — о том, что за отказ от возвращения денег с Красновым могли поступить очень плохо. Верней, не с ним самим, а с его женой и дочкой. Вот тому и пришлось вертеться. Но Илюхин в том не виноват, Степан потребовал. Самым категорическим…

Сдавал Илюхин своего шефа бывшего, будучи наверняка уверенным, что с тем ничего не сделается, а сам, тем временем, видел Филипп, постепенно успокаивался, взгляд ростовщика понемногу избавлялся от страха. Вероятно, тот рассчитывал уже, что ему удастся выйти из дрянной ситуации с малыми потерями. В конце концов, откупится небольшой суммой. Даже и много можно потерять, лишь бы не лишиться главного… Ну а там, потом… И он старательно пытался запомнить хоть какие-то приметы этого странного налетчика, который все навязчивым шепотом выспрашивал чего-то вместо того, чтобы немедленно требовать денег, и непременно больших. Но при этом Плюхин старался ничем не выдать себя, даже веки приспускал, чтобы сидящий на нем «серый всадник» не прочитал невзначай в глазах поверженного лютую ненависть.

Оружия у нападавшего, успел отметить бывший опер Плюхин, при себе вроде бы не было. Разве что в сумке? Но пока ее расстегнешь, пока достанешь… много можно успеть. Поза вот(неудобная, будто голый лежишь… И кулак еще перед носом… К тому же все-таки сильно «поскуливала» печень у Игнатия Савельевича, правда, и не так, чтобы уж совсем потерял он всякое соображение. А вот на его охи и болезненные гримасы не мог не обратить внимания дерзкий налетчик. И главное, заметил ростовщик, не понимал тот, что это все у Плюхина — удобная маскировка. Надо только улучить момент…

Но кулак время от времени появлялся перед носом, и Плюхин старательно оттягивал миг своего близкого уже и несомненного торжества. Но не дождался. Вспомнил о связанных за спиной руках, на которых все больнее ощущал саднящее жжение тугих веревок. И сообразил наконец, что дергаться нельзя. А одними ногами не отобьешься… Значит, терпеть придется. Вот запомнить бы мерзавца, грабителя… хотя и тут запоминать вроде нечего… Он еще и про каких-то обиженных Плюхиным соседей вспомнил! Ну надо же, Робин Гуд какой!..

А странный налетчик продолжал задавать вопросы, главным образом про то, о чем меньше всего хотел бы говорить ростовщик. Крохалев этого бандита в маске интересовал. И еще — «Мега», которая давно приказала долго жить. Но вобщем-то, понимал Плюхин, похоже, что не совсем дурак этот налетчик. Непонятно и как он очутился в доме, где все закрыто и самим же хозяином сто раз проверено. И — тем не менее.

Нет, он, конечно, всячески отрицал какую-либо свою связь с действиями «Меги», — ничего ведь и не доказано! Но о том, что с той финансовой группой могут быть какие-то связи у полковника, в этом ростовщик был вынужден согласиться, полагая, что такая «тайна», открытая им, ничем страшным грозить ему не может. Об этом же давно говорят в Боброве, сто раз слышал своими ушами. Что ж, пусть, если хочет, пользуется слухами. Одного для себя не желал Плюхин: отдавать грабителю ключи от своего сейфа.

Впрочем, только сам Игнатий Савельевич был уверен, будто ловко обводит незваного «ночного посетителя» вокруг пальца, Агеев так не думал. И прищуренные, якобы от страданий, глаза, и медленно цедящаяся речь хозяина дома не составляли для сыщика никакого секрета. А потом, сидя верхом на Плюхине, Филя чувствовал, как тот пытается напрячься, чтобы что? Скинуть с себя наглеца? Ну, так, а дальше что? Снова — по печени? Надо же дураку понимать простые истины!

— Ладно, так тому и быть, — хрипло «прорычал» Филипп, ловко спрыгивая с туши, — все, что мне надо, я узнал. А теперь давай сюда ключи от своего сейфа и не заставляй меня ждать, а то у тебя снова «прихватит» печень.

Простенько так сказал, почти без выражения, но Плюхин вмиг ощутил на спине холодный пот. И выстроенная логическая схема Игнатия Савельевича немедленно полетела ко всем чертям. Ключи лежали в ящике тумбочки на кривых ножках, стоявшей у изголовья кровати. А сейф — вон он, в платяном шкафу, за одеждой на вешалках. Можно было сдвинуть ее в сторону или выбросить из шкафа на пол, но Филя решил не «хулиганить». Аккуратно открыл дверцы, увидел в двух отделениях с десяток папок-скоросшивателей и решил не занимать у хозяина лишнего времени: все папки затолкал в свою объемистую сумку. После чего шепотом же объявил Плюхину, что остался очень доволен состоявшимся наконец близким знакомством. И оно, по его мнению, пойдет на пользу обоим — так и произнес, словно бы разделяя несчастную судьбу ростовщика.

— С моей стороны, Игнатий Савельевич, вы можете абсолютно за себя не беспокоиться, в ближайшее время от меня вам ничто не грозит. Смертельным исходом, во всяком случае. Поэтому вы особо-то не мучайтесь. Уходя, я оставлю входную дверь открытой, и калитку тоже запирать за собой не стану. Утречком к вам обязательно кто-нибудь заглянет деньжатами разжиться, и найдет вас… — Филипп ласково ухмыльнулся. — И развяжет. Если сочтет необходимым. Я думаю, все-таки сочтет… Всего вам доброго…

В кабинете хозяина, за ширмой, Филипп обнаружил прямо-таки натуральный охранный пост сигнализации с двумя мониторами видеокамер. Недолго думая, он вынул обе кассеты с затеями. Нечего им тут делать, вдруг к хозяину еще вопросы возникнут?

Быстро проходя по коридору, устланному ковровой дорожкой, к выходу, Филя услышал наверху звуки, напоминающие утробный вой подыхающего от голода волка. Даже и не вой, а нечто среднее между визгом и стоном. Хорошо, что окна в доме закрыты, а то перебудил бы весь славный город Бобров.

Следующий визит состоялся к жильцу квартиры на втором этаже пятиэтажки по Трудовой улице. До полуночи еще оставалось немного времени, и, по мнению Агеева, было не так поздно, чтобы отказать себе в удовольствии поближе, лучше вплотную, посмотреть в глаза человека, которому уже около сорока лет, а он так и не удостоился нормального отчества. Даже не столько посмотреть, сколько с участием выслушать его чистосердечные признания относительно странной истории с продажей фабрики неизвестному пока господину Сороковкину. Причем желательно с указанием домашнего адреса и прочих «сертификатов»: ну, семейного положения там, возраста, профессии, а также опасных в наше время связей с теми, кто мнит себя «сильными мира сего». Словом, чтоб рассказ был поинтересней и поподробней.

Филипп уже видел парня. Телосложением тот не блистал, хотя и побежал на фабрику с приличной стайерской сноровкой, но это еще ни о чем не говорило, разве что о возможной, правда, очень короткой, попытке сопротивления. Да он и наговорить-то должен был немного: главным образом о механизме продажи «Универсала» Сороковкину и о том, что того связывает с Крохалевым. Разговора минут на пятнадцать, не больше. У Агеева не вызывала сомнения версия о тесной связи этих лиц в одном уголовном деле, закончившемся убийством владельца фабрики…

А Захариков-то жил беспечно, подумал Филя, оглядывая дверь и раздумывая, самому открыть или позвонить? Даже глазка не поставил. Решил звонить, благо тот не спал, его окна светились.

— Кто там? — послышался из-за двери бодрый голос.

— Здравствуйте, — вежливо ответил Филипп, — капитан Васильев, от Степана Ананьевича Кроха-лева. Пакет вам тут.

Агеев полагал, что ничем не рискует, и не ошибся, дверь тотчас же отворилась. Перед ним стоял молодой человек в трусах и майке, с взъерошенными волосами и сонной физиономией. Тот открыл и отпрянул, увидев перед собой серого человека в шапке-маске. Не давая хозяину опомниться, Филя сделал короткий выпад, и Лешка отлетел назад, скорчившись от боли в животе. «Серый пришелец» аккуратно закрыл дверь и остановился над скорчившимся на полу Захариковым.

— Ну, не ври, не так и больно, — покровительственным шепотом заявил он. — Но вполне может быть, если не станешь отвечать на мои вопросы, понял?.. Не слышу!

— Понял, — прохрипел Лешка и, повернувшись на бок, попытался приподняться на карачки.

Филипп тут же схватил его за волосы и, пригнув голову вперед, повел из прихожей на кухню, где уже «поработал» утром. Там толкнул в сторону стула, а сам встал в дверях, сунув кулак в карман куртки и выпятив там палец, как ствол пистолета. Захариков растерянно хлопал глазами, похоже, он только что дремал, забыв выключить свет, а теперь все хотел проснуться, думая, что ему приснился кошмар. Но, увы, он быстро понял, что кошмар стоял в дверях…

— Пришел в себя? — грубо прохрипел Агеев и после торопливого кивка хозяина продолжил: — Тогда не теряй драгоценных своих минут. Выкладывай, что вы там, вместе с Крохалевым, провернули с «Универсалом»? И как вам удалось убрать Краснова? И, повторяю, не тяни кота за хвост, врежу еще раз, но — больнее. Слушаю.

Филипп привычно уже включил свой миниатюрный диктофон, поставил его перед Захариковым, а сам сел на стул напротив. Лешка потерянно молчал и хлопал глазами. Филипп стал понимать, почему он именно Лешка, а не Алексей: люди судили по уму. Но, очевидно, не по хватке, иначе бы этот дурак с виду не усидел бы при всех начальниках. А его оставляли, значит, было за что. Вот только за что? Это и собирался понять Агеев, чтобы действовать дальше уверенно. Он помолчал немного, чтобы дать мужику, — какой уж тут парень! — собраться с мыслями. Потом издал хриплый, рыкающий звук горлом, изображавший его крайнее недовольство, и хозяин квартиры вздрогнул. А потом и заговорил…

Как и предполагал уже Агеев, механизм захвата предприятия был прост. И хотя Захариков всячески отвергал какое-либо свое участие в том, что произошло с бывшим владельцем, — Лешка, оказывается, и не знал даже, да и не догадывался, что Борис Борисыч способен пустить себе пулю в висок…

— В какой еще висок? — сердито прохрипел Филя, перебив его.

— В этот… — Лешка ткнул себя пальцем слева, — в левый…

— А ты видел?

— Нет, а…

— А чего на себе показываешь? Знаешь-то от кого, если не видел?

— Так… сам Степан Ананьич и говорил. Что — сюда… — палец Захарикова полез было к виску, но остановился, а в глазах теперь была уже полная растерянность.

— Когда Крохалев говорил тебе об этом? Ну? Отвечай!

— Так… это… вечером, когда…

Краснов, как стало известно Филе, был убит утром.

— Когда — что? — рявкнул Филя.

— Ну, когда он того… выстрелил… в себя…

— А когда он выстрелил? В себя?

— Так… вечером же… восьмого. Точно помню, Степан Ананьич как раз приехал.

Значит, получалось так, что этот «Ананьич» прибыл восьмого вечером, зная уже, что Краснов — застрелился, а тот якобы пустил себе пулю в висок только на следующий день. Интересно бы проверить по протоколам опознания. Но это уже дело не Агеева, а Александра Борисовича Турецкого. Во всяком случае, Лешка, сам того не понимая, выдал «хитрую» игру Крохалева. И на этих показаниях уже можно строить цепь доказательств спланированного заранее убийства.

Вот, пожалуй, и все, осталось только уточнить данные Сороковкина. Но после того, о чем уже рассказал «потомственный», надо понимать, помощник, это было делом техники…

Уходил Филя вежливо, через дверь, естественно, которую сам и открыл, и закрыл, не дожидаясь, когда хозяин квартиры ответит на его «до свиданья», потому что ответить тот не мог… Скорее всего, по понятиям. Он лежал без движения на полу, отправленный туда мастерским нокаутом Агеева. Не навсегда, конечно, на время. Надо же было Филе как-то доигрывать затеянную им игру в крутого бандита? Надо, другого ответа и не было. Правда, уже трое, так или иначе причастных к убийству предпринимателя Краснова, «лицезрели» серую маску грубого «мстителя», сходу пускающего в ход свои чугунные кулаки. Но кто конкретно скрывается под этой маской, надо еще доказывать и доказывать.

Ну что ж, операция «В ночном» фактически закончилась, и пора поворачивать… Что? Оглобли?

Копыта? Домой, к Фросе под теплый бочок. А что делать? Служба такая…

Нет, все было проделано правильно, одного только не учел или, возможно, совершенно случайно упустил из внимания Филипп Агеев. Его видел Сергуня. А эта никчемная, в сущности, личность кое для кого вполне сгодилась бы в качестве кончика той ниточки, потянув за который можно было попытаться, в общем-то, и распутать «серый» клубок. Да и противостояли Филе не Лешка, конечно, и не рыхлый ростовщик, и даже не глупые менты бесславно лишившиеся своего табельного оружия, а настоящий профессионал, как ни противно было Агееву потом в этом признаться…

Глава седьмая РАЗБОРКА

Полковник Крохалев, привыкший к полному подчинению своей власти, кипел от ярости. Такого на его памяти, а он помнил немало, еще не случалось.

Чтоб за одну ночь, ну, пусть и еще половина вчерашнего дня, пострадали сразу четверо? Да не было никогда в его «епархии» ничего подобного! Опять же, если бы просто пострадали, так и черт с ними, ни минуты не сожалел бы полковник. Но они «прокололись»! Они, эти болваны, не нашли ничего умнее, как сослаться на него! То есть выставить именно его в качестве чуть ли не заказчика убийства того предпринимателя. Был абсолютно уверен Степан Ананьевич, что с делом о самоубийстве давно покончено. Ну, там еще колготится, «шуршит» вдова или, кажется, сестрица покойного, — говорят, ничего себе баба, все при ней! — но это уже несерьезно. Это совсем не вопрос, такое решается без больших усилий. Тем более с бабами, а уж с ними умел обходиться полковник, не при жене будь заявлено. Ох, как взвивается, когда до нее доходят слухи о муже, не брезгающим лично «снимать показания» с отдельных, особо привлекательных свидетельниц.

И вдруг — надо же такое! Это ж хорошо еще, что он оказался с раннего утра в Боброве, алкоголичку-сестру уму-разуму научал, а если б сидел у себя, в присутствии, тогда что? Все бросать и мчаться на выручку этим идиотам? Ну, все облажались, причем разом! Так же не бывает! Однако факты указывали на то, что еще как бывает…

От любого ожидал бы Крохалев такого, прямо надо говорить, элементарного прокола, но только не от Женьки Соркина. Опытный же опер, капитан, — и так дать себя обгадить с ног до головы, понимаешь! А водила его, сержантик желторотый, ничего умней не придумал, как сослаться на указание полковника! Ну, чего с ними после этого делать прикажете? Гнать взашей? А кто работать, бегать будет кто?

Явились под вечер — один другого краше… Женька — как из сортира выбрался, обгадился, что ли, от страха? Ничего, говорит, не помню. Как оружие потерял, сам не знает. Тоже не помнит. Искал — не нашел. Оба искали, и без толку! А Толян его, водила поганый, тот с перепугу, видать, вообще память потерял. Напали на них… А кто, зачем, сами не знают.

Но с огромным трудом сумел восстановить полковник по сбивчивому рассказу водителя утерянных зеленых «Жигулей» приблизительную картину происшедшего с ними. Если только сержант не врал. А как проверить? Потому и пришлось остаться на ночь, у сестрицы, будь она неладна, в доме…

Выполняя его поручение, капитан Соркин, опытный опер, попытался проследить за мелким мужичком, вынырнувшим из Красновского дома, от вдовы, надо понимать. И это почти сразу после того, как она не впустила к себе в дом оперативников из райотдела милиции. Их не пустила! А почему? Да потому, что с мозгами у них не в порядке. Приехали с повторным обыском! Ни бумажкой соответствующей не озаботились, ни формой милицейской! Бабу, что ли, трахать явились? Ну, и сорвали такое важное мероприятие…

Не хотел, да и не должен был, сам «светиться» полковник. Уже разговоры пошли, будто Москва вроде бы занялась этим делом по поводу самоубийства. Да только это — чушь, он бы знал уже, если б там засуетились, есть шурин для таких дел, у которого свои телефонные связи. Да и чем тут, собственно, заниматься-то? Есть главное: медицинское заключение. Есть конкретные свидетели. И вообще, все проделано, как говорится, тип-топ, какие могут быть сомнения? А если сестрице покойника еще чего-то надо, так можно устроить ей… свадьбу с приданым. Чтоб надолго запомнила. Ну, а с вдовушкой молоденькой Крохалев вообще не видел проблем. Два раза шугануть, она и заткнется. Да и выселять ее пора оттуда с ее «короедом», — не дело, чтоб такой добротный особнячок зря без хозяина простаивал. Давно уже приглянулся этот дом полковнику, оставалось самую малость дотянуть, дожать, после чего жизнь пенсионная могла сложиться в самом лучшем виде. Вся семья в сборе. И шурин дорогой — с одного бока будет, и пьяница Наташка — с другого, в случае чего и поучить можно. По-братски. Кнутом и пряником… с большим, как говорится, опытом, для устрашения. Хотя ее уже давно ничего не пугает, стерву этакую.

Вот и вышло, что эти дураки испугались какой-то угрозы, чуть ли не из Генеральной прокуратуры исходящей, и, вместо того чтобы доложиться и принять единственно верное решение, отвалили, так и не выполнив его строгого указания. Да еще и нахамить попробовали: мол, у нас есть свое непосредственное начальство, ему приказывайте, и мы будем выполнять его указания! Совсем оборзели, понимаешь, тут без крепкой власти! Оставляй их после этого одних! Он, полковник, им уже не указ!

Ну ладно, в конце концов, черт с ними, может, вдовушка и не врет, сестрица-то у нее и вправду шибко быстрая на ногу, это известно. А что адвоката она наняла, так это уже почти факт. «Следак» Прыгин сообщил вчера, что из Москвы звонил ему адвокат Гордеев какой-то, серьезный, говорил, мужичок, и тот предупредил Ваську, что заключил соглашение на защиту интересов семьи Краснова с сестрой покойного бизнесмена и с этой целью выезжает в Бобров вместе со своим телохранителем. А этот-то еще зачем? Удумали же! Потому и посадил у себя во дворе полковник Женьку с его водилой, чтоб смотрели в оба, — камерам всяким Крохалев не шибко доверял. Ну, те и усмотрели, и помчались догонять. А мужчок-с-ноготок вильнул им хвостом и был таков. Зато оба нарвались на такого громилу, что довольны уже одним тем, что сами живы остались. А вот с оружием… Да, плохи дела… Совсем толковые кадры перевелись.

Что оставалось делать? Полковник еще вечером сам допросил Толяна, но тот так ничего толком показать и не смог. В сером, говорит, был. И руки, и голова с дырками. Совсем тронулся. Или врет, чтобы отвести от себя подозрения?.. Кто его знает, этого сопляка, без машины он — пустое место, на оперативке не используешь, уже видно. Оставалось только одно: отрядить их на тот участок, чтоб прочесали местность хоть собственными носами, но оружие отыскали. Этот же случай так просто не пройдет, наверху не спустят на тормозах. А тут еще и угроза о вмешательстве Генеральной прокуратуре. Проверить бы, да ведь с кондачка в Смоленске не «пошебуршишь», сам виноват, сидел бы в «области», имел бы и связи соответствующие. Так нет же, домой, видишь ли, потянуло, к своим местам, к пусть малой, зато абсолютной власти. Так и долго жить можно, когда все вокруг тебя схвачено…

Ну, ладно, с дураками понятно, пусть роют…

А с утра пораньше, черт ему не брат, отыскал, дозвонился Лешка. Тоже в полной панике. Соврал, конечно, что молчал на ночном допросе, как партизан в гестапо, небось, тоже обгадился с ног До головы от страха и проболтался, хотя уверяет, что был нем как рыба. Да какая с него рыба? Наташку потягивает помаленьку, а сам дрожит от страха, чтоб полковник не узнал. Тоже еще — секретчик! Никому нельзя верить. Разрешил ему прибежать полковник, потому что знал, если Лешку держать покрепче за одно место, он вполне может пригодиться в темных делах, коими жизнь полна.

И снова, получается, «нарисовался» какой-то непонятный «серый». То есть подтвердилась версия водилы Толяна, который утверждал, будто «серый», с которым столкнулся он, начисто вырубил капитана, а после и его самого. Потому, мол, он так ничего и не запомнил.

Вот и вышло, что не врал он. Лешка тоже провалялся в беспамятстве до рассвета и только потом наконец сообразил, что надо доложиться «Степану Ананьичу». Ну, не козел? Однако самое неприятное для Крохалева заключалось в том, что теперь уже другой, получается, «серый» вскрыл Лешкин сейф и унес с собой все материалы по фабрике, которые Захариков забрал в кабинете покойного Краснова. Но, главное, вопросы этого «серого» опять-таки касались напрямую его, полковника. Хоть и уверяет Лешка, что ничего толком про «Степана Ананьича» он так и не сказал, «серый», разозлившись, вырубил его напрочь, но по Лешкиным глазам видел Крохалев, что тот просто врет от страха. За собственную задницу, по которой он теперь обязательно получит крепкий пинок: такие… не нужны в будущем хозяйстве полковника. Сказал бы, кто именно не нужен, но Крохалев не уважал матерной брани в присутствии сестрички, а та никак не желала уходить, уж очень ей приглянулся этот настырный Лешка. И чего в нем путного? Дурак дураком, да только сестричке не объяснишь, ее после первой же рюмки так несет, что впору самому из дому бежать. Ну, врежешь по кумполу разок, другой, — для школы, не для боли, — а дальше-то что? Лечить бы ее, так не хочет, с/рет! А полковник все ж таки испытывал слабость к этой дурище Наташке. Даже и не столько он, сколько жена его, и чего в ней нашла особенного? Девка как девка, ну, красивая, ладная телом, мужика б ей хорошего, только настоящего, делового, а не Лешку этого, пархатого, да где ж взять? То-то и оно, что перевелись настоящие кадры, когда можно было делать выбор, будь они неладны!

В общем, прогнал полковник Захарикова, так того во дворе Наташка тут же перехватила и к себе утащила. Ясно зачем! Давно уж перезрела в невестах… А тот и рад, сукин сын!

Обругал себя Крохалев за слабость свою к непутевой сестрице, а что было делать, когда родная кровь? Да и Ленка еще нудит с утра до вечера: упускаешь сестру, плохой воспитатель, до беды недалеко! Что она про беду-то знает? Живет как у Христа за пазухой, а туда же…

И ведь надо же, только успокоился, как сразу, будто они все заранее сговорились, позвонил… — и кто бы мог подумать? — Плюшкин! И этот — тоже, говорит, пострадал от «серого»! У полковника словно что-то внутри лопнуло, оборвалось, атакую он пришел несдержанную ярость. За одну ночь! Да что ж это творится-то в его фамильной, можно сказать, вотчине?! Куда глядеть прикажешь?!

Нет, не хотел Крохалев сейчас зря болтаться в городе, власть обязана быть выше интересов простого обывателя, и на глаза ему надо показываться только в отдельных случаях, особо важных! Когда сам того желаешь. Но на этот раз случай выпал такой, что без личного вмешательства полковника, как он теперь уже и сам понял окончательно, дело обойтись не могло.

А еще он подумал, что Лешка хотя и придурок, но команды-то исполняет. А такой, хочешь-не хочешь, всегда должен находиться под рукой. И он крикнул Захарикову, чтоб тот срочно спустился к нему, поскольку служба того требует. И уж никакая Наташка ему не тормоз!

Вышли они во двор, полковник сел в «тойоту», а Лешка пошел открывать ворота. Потом закрыл, и они поехали на улицу Островского…

Сказать, что Плюхин находился в полной прострации, — значило ничего не сказать. Он валялся на кровати рыхлым мешком и стонал. Кисти рук его были в синих ссадинах: одному Богу было известно, как он смог освободиться от затянувшихся веревочных петель. И теперь обрезки веревки лежали на столе, как важные улики, которые собирался предъявить ростовщик своему покровителю. Словно бы в обоснование случившегося с ним несчастья.

Крохалев поначалу выслушал невнимательно. Но когда Игнат дошел до того момента, когда бандит без всякой подсказки с его, Илюхина, стороны обнаружил ключи от сейфа, а затем отыскал его в платяном шкафу, открыл и унес с собой все документы — долговые расписки, квитанции о перечислении денег в Дорогобужское отделение Внешне-торгового банка и прочие важные бумаги, полковник понял, что действует на глазах у него вовсе не бандит-уголовник. Кто же тот, кто посмел бросить ему вызов? Кто этот «серый», от которого так и несет чем-то целенаправленно опасным?

Игнат, старчески кряхтя и заливаясь слезами, будто так уж и поверил ему полковник, повествовал о том, что успел разглядеть в том бандите. И выходило, что рост у того довольно приличный, плечи широкие и очень сильный, явно профессионально поставленный удар. Вероятно, из боксеровполутяжей. Лица было не видно, но оно у него определенно свирепое. И голос низкий и леденящий душу, будто он тебя в землю каждым своим словом закапывает. Короче говоря, впечатляющий портрет громилы, да только он никуда не годился. Из таких кратких характеристик субъективного портрета предполагаемого преступника, иначе говоря, фоторобота, никакой эксперт-криминалист не составит, и думать нечего. А что же делать в таком случае? И полковник Крохалев задумался.

Больше всего его беспокоило не плачевное состояние Илюхина, не идиотизм Захарикова и не утерянные пистолеты Соркина с Новиковым. Он видел тенденцию, а это было уже чрезвычайно не тприятно и даже опасно. Казалось, что некто в сером беспардонно врывается в его, полковника, родной дом и нагло собирает на него же компромат. Для чего? Ответ предельно прост: для того, чтобы свалить с ног. Чтобы лишить годами нажитого капитала. Чтобы унизить уважаемого офицера милиции, крупного начальника, до положения того же Лешки Захарикова. Чтобы сделать его зависимым от вздорных капризов бывшего опера, проворовавшегося взяточника, спасенного лично им, Крохалевым, с целью превратить этого прожженного сукиного сына в свое собственное, послушное оружие. И что же? Самый крупный урон наносит своему хозяину, если рассуждать трезво и по большому счету, именно этот раззява, ничтожество, подонок, грабитель бедных людей!..

Полковник как бы распалял сейчас себя для неясного еще ему, решительного шага, который он просто обязан теперь был сделать ради… да ради своего близкого уже будущего, на которое он так рассчитывал. И что, все упустить разом? Выкинуть коту под хвост? Никогда! Прежде эти все помощнички дуба дадут.

Но злость — злостью, а такие документы, которые беспечно выпустил из своих немощных рук этот…, могут вызвать такую страшную грозу, которая запросто снесет не только тщательно выстроенное благополучие полковника Крохалева, но угробит вообще всякие надежды на спокойную старость. И все — почему? Да потому что — крохоборы, копеечные души! Сколько раз повторял: боишься банковских ячеек, устрой у себя тайный сейф, чтоб ни одна прокурорская крыса не отыскала. Все — ага и ага, а что теперь? Знать бы, у кого проснулся интерес к нему, Крохалеву…

А в то, что события развиваются по причине им же самим спровоцированного и заказанного преступления, ему и в голову не приходило. Собственные же действия полковник считал целесообразными и четко просчитанными заранее в предполагаемых последствиях. Так что виноватого он должен был найти на стороне. Не исключено, среди своих же, что, конечно, мало вероятно, но сейчас, когда никому нельзя доверять, возможно, к сожалению, любое предательство…

И тут словно очнулся Лешка. Он бродил по спальне Плюхина, ковыряя в носу, и невнимательно слушал оправдания ростовщика, которого терпеть не мог за жадность. У самого Захарикова никогда не было ничего такого, чем обладал этот жадный и трусливый старик, никакой серьезной собственности, за которую можно было бы бороться и защищать с пеной у рта. А у этого — было, и много, всем известно. Пауком, не раз слыхал Лешка, называли «правую руку» полковника горожане, не любившие приходить в этот дом на поклон. Но ведь приходили же? И унижались. А почему? А потому что сам же Степан Ананьевич так поставил дело. И к чему пришло?

Он еще не ответил на свой вопрос, как его неожиданно осенило. Да еще как! Он чуть не подпрыгнул от снизошедшего на него откровения… Вот оно, нащупал, кажется! Лешка засиял и уставился с ожиданием на мрачного Крохалева, а тот, не понимая причины ухмылки, только рассердился еще больше.

— Чего ты скалишься, твою…? — и оборвал себя полковник на полуфразе, не хотел поминать родительницу всуе.

— Так это… я… ну, кажись, знаю…

— Чего ты знаешь?! — уже рявкнул в раздражении на этого дурака полковник, у которого голова кругом шла от свалившихся на его шею «случайностей».

— Тут такое дело, Степан Ананьич, — заторопился Лешка, — вчера звонит мне в домофон Сергуня, сторож наш. Чего ему, думаю, надо? А он мне, что, мол, на предприятии какие-то приехали и бузят. И все, и убежал. Ну, я подобрался, и тоже — бегом. Прибегаю, а на меня охрана глядит, как на осла какого…

— А как она должна еще на тебя глядеть? — полковник презрительно фыркнул.

— Да пусть как хочет, не я плачу деньги… — он подобострастно уставился на Крохалева, показывая всем своим видом, что давно вник во все тайные пружины происходящих в Боброве событий.

— Ты думай, чего несешь! — снова «взвился» полковник. — Я, что ль? У тебя есть хозяин? Есть, вот с ним и болтай себе, сколько хочешь, а я еще раз услышу намек, пожалеешь, что мать тебя родила, усек?!

— Усек, Степан Ананьич. Только я про другое, — заторопился Захариков, словно боясь, что Крохалев не захочет его выслушать до конца. — Вышло-то как? Я — из дому, а кто-то и проник в квартиру, и сейф очистил, потому что при мне «серый» из комнаты не выходил и ни про какие документы не интересовался. Он все — про вас, исключительно. А документов-то и нет, куда сгинули? Вот я теперь и думаю…

— Ну, живей, чего ты там думаешь? Думает он!.. — раздражение у полковника не проходило.

— Думаю, Сергуня знает, — уверенно закончил Лешка. — Чего он меня из дома-то вызывал? А если мы его… — Захариков показал руками, как натягивают брюки. — Тогда он и скажет, с кем спелся. Вот…

— Где он, этот твой? — решительно сказал Крохалев.

— Так где? На производстве вряд ли, не хрен там делать ему. А красть по мелочи уже нечего, все унесли, что могли…

Эта фраза была, словно острый нож в сердце полковника. Что он мог сделать, если сам же приказал остановить производство до своего окончательного решения. Даже и при Сороковкине эта фабрика работать не должна, не справится новый хозяин и официально перепродаст предприятие по уже совсем низкой, остаточной цене. Потому что перед ним и поставил полковник такую задачу. Но это вовсе не значит, что здесь должно быть разворовано ценное оборудование. Закупленное, между прочим, Борькой Красновым за границей и за хорошую валюту. Для того и собственная охрана поставлена, а не эти все… Сергуни недоделанные…

Но сейчас этот не известный полковнику сторож мало интересовал его, несмотря на то что Лешка так и горел желанием немедленно мчаться и вопросы задавать. Ну, охота ему, и пускай мчится и разыскивает…

Другая проблема во всей остроте встала перед полковником: что делать с Плюхиным? Серьезная проблема-то, и очень… И не в документах украденных даже дело, а в том, что если уж возьмутся тут шерстить по поводу Борьки, то Игнат может стать самым опасным свидетелем. Он все знает, через него прошли немалые суммы, и он не захочет на старости лет класть голову под топор Фемиды. А что он предпочтет? А предпочтет он, к великому сожалению, сдать своего хозяина, который его в свое время из дерьма за уши вытащил и снова человеком сделал. Вот тебе и вся его благодарность… Нет, не пойдет такое дело…

Не мог полковник выполнять принятое им же самим решение, — не желал, да и не должен был, в любых ситуациях твои руки обязаны оставаться чистыми. Потому что никаких иных доказательств твоей вины у судей не будет, надо доказывать, а это может оказаться чреватым для тех, кто захочет свалить его. Значит, что?..

А Лешка-то зачем, между прочим? Болтать? Возле Наташки трется, так пусть теперь и послужит верно… Да, пожалуй, правильно, иначе зачем бы его таскал с собой Степан Ананьевич?.. Но сначала нужен «серый», кровь из носа, как необходим!..

Так что этот болтун нес про какого-то там сторожа?..

Филипп Агеев всегда уважал особую интуицию Александра Борисовича Турецкого. Шикарный опыт следовательской работы, постоянная и напряженная психологическая игра с преступником, которого требуется разгадать, несмотря на то что тот всячески скрывает свои дела и намерения, очевидно, вырабатывают у человека умение по-особому видеть и оценивать самые различные ситуации, а также предсказывать возможные изменения в ней…

Завершив свой поход «в ночное», Филипп, явившись заполночь к Фросе, пообещал ей быстро освободиться, но прежде посмотреть некоторые документы, с которыми ему завтра с утра, правильнее — уже сегодня, придется плотно работать. Хозяйке же было важнее, что он — дома, а, стало быть, в зоне досягаемости. Это она уже стала понемногу его самого цитировать, радуясь взаимному пониманию. А много ль одинокой женщине и надо-то?..

Филя пролистал собранное в папках у Плюхина и понял, что это именно то, что и надо. Лучше, пожалуй, не придумаешь. Вот они — все главные интересы тайного руководства фабрики. Не оставалось, в общем, теперь и загадкой, кто именно осуществляет это «руководство». Кто тот теневой «владелец». Важно лишь выяснить, кому принадлежат названные банковские счета, на которые и поступали средства от продажи фабрики. Ну и уточнить роль той самой «Меги», которая так грамотно, а главное, очень вовремя прекратила свое существование. Как и вопрос о том, кому принадлежит новая инвестиционная фирма, что разворачивает уже свою деятельность, можно сказать, На бренных костях «Меги». Но это скорее юридическая работа. И понадобится ли еще в процессе дальнейшего изучения проблемы оперативная поддержка, пусть решают сами Турецкий с Гордеевым. Надо — Филя останется, нет — отбудет с удовольствием заниматься текущими делами, которых наверняка в «Глории» скопилось немало. А Фрося? А что — Фрося? Она и сама понимает, что он — отпускник, ну, что-то вроде курортного романа, когда всем хорошо и никому не плохо.

Но был еще один момент, о котором приходилось задумываться Агееву. В этом городе, где власть верховная принадлежит фактически уголовнику, хоть и наряженному в милицейский полковничий мундир, жизнь человеческая и копейки не стоит. Им, а не тем, о чьей жизни идет речь. И как бы ни скрывался Филипп, место его пребывания будет обязательно раскрыто. У него не было сомнений, что если того же Сергуню возьмут за… пардон, то он все расскажет, и в первую очередь как водил «курортника» по городу и показывал, где кто проживает. И даже Захарикова помогал вытащить из квартиры. Тут не надо быть и особым провидцем. Поэтому ночевать и дальше у хорошей женщины Фроси означало бы только то, что он готов ее подставить самым натуральным образом. Волки не разбираются, какая овца виновата, а какая нет, режут всех подряд. Местная милиция, под руководством полковника Крохалева, вероятно, тоже. Они ж от него получают прямые указания.

А когда к полковнику поступят все сведения о событиях в городе в течение последних суток, — и это обязательно произойдет, — у него, если он не полный дурак, выстроится четкая «теньденьсия». А потом, непонятного драчуна видел уже и охранник на фабрике, и даже пострадал немного. Точнее, не он сам, а его внутренняя честь, душевная то есть. Но вряд ли он станет рассказывать, как его снес с ног какой-то сопляк… А, в общем, для профессионала сравнить показания о различных вроде бы событиях в городе в течение суток и сделать соответствующий вывод — это не проблема.

Другими словами, пора освобождать Фросю от возможных неприятностей, а также самому быть готовым к объявлению себя на военном положении. То есть срочно заняться подчисткой собственных «тылов».

Сообщать «неминуемую новость» ласковой женщине было бы очень гадко с его стороны, она должна знать лишь то, без чего не сможет обойтись, когда ее станут «трясти» менты, а они это умеют: с откровенным хамством и угрозами. Иначе как им добиться правды? Логично? Разумеется.

И рано утром, во время завтрака, который, сияя от хорошего настроения, приготовила ему Фрося, он, как бы между прочим, заметил, что ему надо на несколько деньков — на два-три, скорее всего, — «смотаться» в Дорогобуж и Смоленск, где у него есть свой бизнес. Что-то, мол, сердцу тревожно, помощник не то чтобы не «сечет» в проблемах, но — немного шаляй-валяй, без царя в башке. Как бы он там не напортачил.

Естественно, хозяйка огорчилась, губы свои полные поджала. Тут вот Филя и посвятил ее в свое «сокровенное». Преступника он одного выслеживал, оттого так поздно и возвращался. Сыщик он по профессии. Сказал и понял, что не унизил, а, наоборот, даже возвысил свою тщедушную внешне фигуру до уровня того гиганта, каким уже видела его, ну и ощущала, можно сказать, во всей полноте, радостно воркующая Фрося. Настоящий, живой сыщик! Каких она только в телевизоре и видела. Это ж надо такое! Оказывается, что и сыщики — тоже люди живые, и очень даже неплохие, если их приголубить вовремя, к сердцу прижать…

Но одного признания было, конечно, недостаточно, и Агеев высказал предположение, что за ним уже идет охота местных стражей порядка, которым он здорово мешает творить их черные дела. Ввиду этого не исключено, что и сюда, к Фросе, они явятся, чтобы узнать, где его искать. Так вот, чтоб не путаться и самой не выглядеть в чем-то виноватой, он просит ее сказать, если будут приставать с вопросами, что он отбыл на несколько дней по указанным адресам и обещал вернуться, чтобы продолжить свой дальнейший отдых. Отпуск, мол, еще не закончился, да вот дела срочные вызвали, но ему здесь нравится, и он обязательно вернется. Твердо обещал. А про минувшую ночь она может говорить правду. То есть, почти правду. Они должны узнать, что вернулся он не заполночь, а около пяти вечера, а потом все время чинил забор и никуда не уходил. И это будет самое главное его алиби, когда те захотят его в чем-то обвинить.

Фрося поняла, что от нее зависит сейчас не только свое собственное спокойствие, но, возможно, и безопасность Филиппа, и согласилась говорить только так, как он просит. А Филипп улыбнулся и добавил:

— А мне действительно нравится у тебя, Фросенька, и я не вру, вернусь. Но вот вещички свои, хоть и не хочется с ними таскаться, придется взять с собой. Так что и искать им у тебя будет нечего. Скажи, что сумку свою я забрал, и что в ней было, ты не знаешь, не заглядывала. Хотя видела, как я белье доставал, электробритву. Что обычно у отпускника бывает? То и было. Вот и все. Отстанут… Да, и на Сергуню, который наверняка их сюда приведет, ты не обижайся, он — ничего мужичок, умишка только недостает, а так — вполне. Ежели к делу приспособить.

И сразу после завтрака, по утреннему холодку, с заметно потяжелевшей сумкой на плече Агеев, трогательно расцеловав опечаленную вдовушку, которая, был момент, даже и позабыла о том, что она вдова, отбыл в направлении автовокзала. Там, видел он, когда приехал в Бобров, работала камера хранения для багажа прибывающих в город пассажиров. Филя надеялся, что и для него найдется свободная ячейка…

Повезло. Одна всего и была — с открытой нараспашку дверцей. Сумка плотно вошла в камеру, Филя набрал код и запомнил его. Записывать такие веши — смерти подобно. И после совершенной акции он смог наконец найти укромное местечко в скверике у автобусных стоянок, чтобы позвонить Александру Борисовичу и подробно изложить ему события последних суток. А также сообщить сведения о том, где находится багаж и как его достать. Турецкий выслушал и записал. Сказал, что он ожидает Гордеева, с которым и выезжают в Бобров примерно через час.

Филипп предположил, что наиболее правильным в его положении было бы сейчас появиться в доме Красновой. В двух словах объяснить ситуацию, не касаясь сути самих мероприятий, которые сумел провести в течение ночи, и, на всякий случай, быть готовым к тому, что на него объявят охоту. Оно, конечно, неплохо бы продержаться до приезда москвичей, но прятаться где-нибудь на реке было бы неправильным шагом. Тогда будет неизвестна реакция милиции на прошедшие события, это — во-первых. И, во-вторых, не исключено появление в Боброве самого полковника Крохалева. То, что произошло с его верными помощниками, не может пройти мимо его внимания и, соответственно, «серьезной озабоченности». Прячась, этого не узнаешь.

— Ты чего, на амбразуру торопишься? — съязвил Турецкий. — Что ты, дружище, там потерял? Или забыл? Не рискуешь ли напрасно?

— Ну, как ты понимаешь, я не то чтобы… То есть, не очень как-то. Но — тут уж как повернется. У меня же в запасе всегда разные штучки имеются. Но в любом случае считаю, что мне нужно находиться у Кати. Может, и Вера наконец приехала.

— Что касается Веры, то она еще со вчерашнего вечера на месте, я с ней только что говорил и проинструктировал, как держаться, если у них появится этот полковник. Пока ты доберешься до них, ты ведь не рядом, я правильно понял?

— Не рядом, но и недалеко.

— Вот-вот, значит, я успею дать ей дополнительные рекомендации — с учетом новых обстоятельств.

— Оно бы все неплохо, но будет лучше, я думаю, если они узнают из первых рук. Чтоб не получился испорченный телефон. К тому же две женщины, это тебе не одна, понимаешь?

— Мудрено, — важно произнес Александр Борисович, — но как не понять? Две — конечно, не одна! Это — очень интересная мысль…

Турецкому была ясна мысль Агеева о том, что, надо понимать, двоим легче от врагов отбиваться, хотя вряд ли у женщин объявится такая нужда. Но его немного забавляла Филина горячность, с которой тот рвался на вполне возможную для себя Голгофу, где с ним никто церемониться просто не станет, а в провинции — тем более.

— Ты вот остришь, а, между прочим, там…

— Ничего не было еще десять минут назад. Хочу напомнить, сообразительный ты наш, что в провинции нынче даже петухи начинают кукарекать на час позже…

— Раньше на час, летнее время… надо бы знать, — слабо огрызнулся Агеев.

— Да как угодно. Но ты хочешь, чтобы полковник, если он в самом деле примчался ни свет ни заря из Дорогобужа, уже с утра пораньше бегал бы со своими оперативниками? Филя, дорогой наш, чем ты там занимаешься? Аля смеется и горячо целует тебя от всей полноты чувств к твоим сы-щи-цким, — нарочно ведь, зараза, произнес по слогам, — талантам!

— А сам-то? — огрызнулся Филипп, имея в виду то обстоятельство, что, несмотря на раннее утро, Турецкий уже на месте, в агентстве.

Но Александр Борисович его не понял. Или сделал такой вид.

— Я-а-а?! — изумился он. — Я не целую, у меня вполне приемлемая и нормальная ориентация, уж тебе-то это давно известно. Или ты подумал о чем-то другом?

— Да ладно вам… изгаляться над, это… над бедным мальчонкой. Время-то, между прочим, уже не такое и раннее.

— Ах, время? Вот ты о чем?.. Так я же сказал Вере, чтоб она сразу перезвонила мне, как только кто-нибудь из местных стражей у них во дворе нос покажет. Так что дело под контролем.

— Испугать их, что ли, хочешь?

— А зачем, Филя? Тут Максик еще кое-что по поводу той вашей «Меги Групп», или как там ее, накопал, интересный, знаешь ли, материалец. И если твой полковник там окажется, я не премину задать ему один каверзный вопросик, можешь не сомневаться. Поэтому я тебя пока и не загружаю, и тебе, думаю, не следует вызывать огонь на себя, ты нам еще живьем понадобишься. Так я думаю, — с кавказским акцентом закончил Турецкий, копируя известного артиста кино.

— Слушай, может, мне вообще все оставить как есть и сбежать в Москву? — Филипп рассердился на снисходительный тон Александра Борисовича, но постарался не выказывать свое раздражение.

— Не уверен, — серьезно теперь ответил Турецкий.

— Тогда в любом случае я должен быть у них, — подвел итог Филипп.

— А я все-таки и тут не уверен, — возразил Турецкий. — Впрочем, сам смотри, исходя, как говорится, из вновь открывшихся обстоятельств…

— Обязательно посмотрю. Но хочу тебя предупредить, что твой демонстративный демарш против Крохалева может вызвать у него обратную реакцию. Он просто «закроется» и мигом подчистит все свои концы, когда поймет, что уже сидит на крючке. Я бы, наоборот, просмотрел его возможные связи в области. Не может человек действовать так нагло, если у него нет твердой и основательной поддержки. Не знаю, у кого: в прокуратуре, у губернатора, в ГУВД — мне таких сведений не достать.

— Я и говорю, что Максик достал кое-что очень вкусненькое. Ладно, посмотрим, может, ты и прав, оставим на закуску. Давай, до связи…

Конечно, Филипп прекрасно понимал, что появиться здесь его друзья-коллеги могли только во второй половине дня, если ничего в дороге не случится. Но в таких ситуациях загадывать нельзя. Не положено. И Агеев, так и не завершив толком разговор, неторопливо отправился на Первомайскую улицу. Но не затем, естественно, чтобы сходу угодить в лапы Крохалевской банды, — иначе и не мыслил себе Филя теперь деятельность местной милиции, — а чтобы максимально избавить их же от необходимости нарушать закон, выдавая свой беспредел за правоохранительную деятельность. Как говорится, на суде зачтется. Если еще дойдет дело до суда. А то ведь эти деятели, несмотря ни на какие предупреждения Турецкого, прочно усядутся на шеи женщин, с которыми так или иначе общался московский сыщик. И зачем ему испытывать в таком случае чувство своей вины перед ними?..

По выражению лица Кати Филипп увидел, что она наконец немного успокоилась: приезд Веры подействовал на нее благотворно. Может быть, что и не сам по себе факт ее приезда, сколько та уверенность, которая исходила от бодрой и свежей Веры, словно она и не испытывала никакой усталости. В «Глории» Агеев видел ее другой, правда, не менее очаровательной. Причем очаровательной до такой степени, что бедненькая Алечка так и прыскала во все стороны ядами сарказма и неприязни — одновременно.

Да, нелегко, конечно, не обратить нормальному мужчине пристального внимания на такую женщину с броским, но пусть и не слепящим глаза, однако же немного и вызывающим обаянием.

Кстати, больше именно Вера, а не Катя обрадовалась утреннему появлению сыщика. Но радость ее была молчаливой, она не выплескивалась тучей вопросов типа: что, где и когда; женщина ожидала, видимо, что сыщик сам станет рассказывать о ходе расследования. И Филя решил использовать некоторую подлинную информацию, но исключительно в собственных целях. Женщины могут кое-что узнать от Турецкого, но ровно столько, насколько их знания смогут обеспечить им же безопасность от посягательств правоохранителей. А те, в принципе, могут пойти и ва-банк, чтобы после списать издержки операции на запутанность ситуации. Мол, им еще не все было понятно, однако, чтобы максимально обеспечить установление истины, пришлось не то чтобы пойти на определенное нарушение закона, но, тем не менее, предпринять некоторые усилия, чтобы… и так далее…

А чтобы не быть голословным, достаточно просто вспомнить, что и Вере, и Кате уже некие неизвестные лица угрожали расправой в том случае, если женщины не перестанут «мутить» якобы совсем чистую воду, сомневаясь в Крохалевской версии самоубийства Краснова. Это не секрет, как не тайна и то, кому потребовалось заставить женщин замолчать, а если сказать грубее и проще, то заткнуться, — во избежание крупных неприятностей, например с ребенком. Одна фраза насчет хорошего дома, дорогой автомашины и счета в банке, «оставленных», видите ли, безутешной вдове в утешение, уже чего стоит! Словом, доложат по инстанции, что органы милиции вынуждены были задержать женщин в качестве подозреваемых. А про то, кто кого «вынуждал» или в чем конкретно подозреваются сестра и вдова Краснова, об этом милицейская братва и слова не скажет, отделается «туманной» неясностью, неопределенностью, показаниями «случайных свидетелей», заслуживающих доверия. Хотя если бы на месте того же Крохалева оказался вдруг Филипп Агеев и если бы он в полной мере обладал преступной хваткой полковника, то непременно выдвинул бы и такую версию, по которой женщины сами «заказали» Бориса Борисовича, желая завладеть его имуществом. Такие вот, понимаешь, кровожадные родственницы! А что, разве не бывает? Особенно, если муж — жуткий сатрап и все родные его смертельно ненавидят? Потому вроде и вопросов к «охранителям» возникнуть не должно, если кто-нибудь заинтересуется, по какой причине была избрана столь жесткая мера пресечения.

Вот чего им и нельзя позволить. А сейчас Крохалев будет из кожи лезть, чтобы доказать, а то и додавить, свои версии. И — самый главный фактор: нужных свидетелей у полковника, как всегда в подобных ситуациях, окажется в избытке.

И, наконец, в этой связи необходимо учитывать и последний, самый, пожалуй, главный фактор. Если судить по ситуации с расследованием дела о смерти Краснова — не важно, убийство это или самоубийство, — отчетливо видно, что практически все правоохранительные службы в районе находятся в руках Крохалева. Уж если ему удалось даже такого человека, как патологоанатом Игорь Федосович, запугать, заставить принять ложную версию, то дела здесь, в округе, совсем плохи.

А может, и прав Турецкий: не стоит Агееву рисковать?

Но есть и другая сторона медали. Те наблюдатели с камерой слежения в доме мадам Фомкиной наверняка зафиксировали прибытие в дом Кати Красновой сестры ее покойного мужа. И эти сведения могли тут же поступить к Крохалеву, а езды от Дорогобужа до Боброва каких-то сорок минут, а то и меньше. К тому же полковнику известно и о том, что в город едут лица, которым поручено разобраться в сложившейся ситуации, и он станет носом рыть землю, чтобы доказать свою правоту. А как это делается, тоже не секрет. Некоторые свидетели, особенно молодые и красивые женщины, не выдерживают «настоятельных просьб» этих самых «правоохранителей» и подписывают любые документы, которые им кладут перед носом. Увы, есть такая порочная практика, и никуда пока от нее не денешься. Особенно когда заботливой матери, например, напоминают о существовании ее малолетнего ребенка, который может нечаянно, перебегая не в том месте дорогу, вдруг попасть под машину, которая к тому же, оказывается, давно числится в розыске.

Вот именно поэтому Филипп, считавший поначалу, что приезд Веры облегчит положение Кати, а там, глядишь, и «Глория» подрулит, хорошенько подумав и прикинув Крохалевские возможности, пришел к обратному выводу. Собственно, так и получалось, что поначалу не собирался Агеев «жертвовать» собой, а теперь, видно, придется. Ибо дело решали уже не сутки, а часы. Притом, что, кстати, доставать человека из тюрьмы куда сложнее, чем отправить его туда. Это профессионалы знают. И тем не менее…

Итак, Агеев получил из рук Кати уже почти традиционную чашку ароматного чая и приступил к изложению своей программы на ближайшие часы. От них требовалось только одно: видеть и запоминать, не больше.

Но тут уже Вера усомнилась, что Крохалевские бандиты, — она так прямо и выразилась, — вряд ли станут совсем уж по-наглому попирать все существующие законы и права граждан. На что Филя «мягко усмехнулся», как ему показалось, и ответил, что будут. Причем обязательно. Женщины ведь еще не знают того, что знает он, а ему выгодно некоторое время держать их в состоянии неведения. После чего беглой информацией выдал свою версию того, как в ближайшие часы начнут развиваться события. Но убедительно попросил их обеих держать разговор в строжайшей тайне и ни словом не выдавать то, о чем он расскажет.

О своих вещах и документах он не стал вообще ничего говорить, полагая, что Турецкий знает, и этого достаточно. Однако чтобы потом дамы не конфузились, предпочел рассказать им о том, у кого остановился, где снимал койку и провел минувшую ночь. Это чтоб им не пришла в голову идея начать его выгораживать и утверждать, будто он переночевал у них, на Первомайской. И вообще, он попросил их ничему не удивляться. Спросил только, как здесь тюрьма, достаточно ли комфортна, чем немедленно привел их в ужас.

Но шутки шутками, а время тянулось медленно, но и неотвратимо…

Агеев ведь еще не ведал о том, что рассказывал ментам про его приезд Сергуня, которого полковник Крохалев прямо так вот, конкретно, и заподозрил в непосредственном пособничестве приезжему киллеру. Что и было им заявлено — твердо и безапелляционно. Сергуня готов был перекреститься и в ноги пасть высокому милицейскому начальнику, чтобы оправдаться полным своим незнанием и непониманием, но только чтоб лично его миновала чаша самому оказаться на мушке у этого опасного преступника. Сергуня, по правде-то говоря, сразу в нем усомнился, но не знал, что делать, и не нашел ничего более умного, чем отвести преступника к Фроське Морозихе. Чтоб знать, где тот остановится и, по возможности, проследить за ним. Ну, и… доложить, куда надо, если покажется…

Вместе с Сергуней к дому Ефросиньи Морозовой немедленно отправилась опергруппа во главе с самим полковником Крохалевым. Случай практически небывалый, чтоб такой большой начальник и — как простой опер! — лично ехал арестовывать уголовного бандита. Да, знать, очень важной птицей был тот московский киллер, которого брать следовало со всеми предосторожностями, ибо он вооружен и, значит, представляет крайнюю опасность при задержании. И, как Сергуня ни отказывался, к его величайшему неудовольствию, лично полковник Крохалев фактически заставил фабричного сторожа, чье безделье стало уже привычным во всей округе, сесть в машину и отправляться вместе с оперативной группой — на смертельно опасную операцию, куда же еще. У Сергуни даже сердце провалилось к самым пяткам: он решил, что полковник нарочно заставит его первым идти на преступника, вызывая встречный огонь на себя…

А вот Фрося встретила целую толпу милиции неприязненно. Но когда увидела еще и Сергуню, который все пытался отвернуть от нее бегающие, плутовские глазки, закричала, никого не стесняясь:

— Ах ты, прохвост старый! Сам водишь жильцов! Сам водку с ними жрешь с утра до вечера, друзьями своими называешь, а теперь я, выходит, виноватая? Да я тебя, сукиного сына! А ну, пшел вон со двора, и чтоб я тебя больше не видала!

И, тут же успокаиваясь, пояснила самому старшему из милиционеров, который был в фуражке, в отличие от других, в пятнистых кепках, что ее постоялец еще совсем рано поутру собрал вещички и отбыл в Дорогобуж, где у него свой бизнес. Но обещал вернуться, чтобы отдохнуть еще несколько деньков, поскольку он — в отпуске. И этот, вон, козел плешивый, обещал его на речку, в рыбные места проводить.

Полковника такая информация не устраивала, и он стал расспрашивать подробнее: как выглядел постоялец внешне, на кого похож, какого роста, телосложения, глаза какие, и есть ли у него другие запоминающиеся приметы? Могла, конечно, про шрамы Филипповы рассказать Фрося, но сочла это неудобным. Для себя, в первую очередь. Женщина ведь она, да и сердце вон как замирало, когда рукой своей горячей проводила в темноте по «рубцеватой» спине хорошего человека, что говорить. Конечно, запоздалым умом понимала она: зря Филя не рассказал ей всего. Не верила она, что он — убийца, ни за что не принимала такой «версии» ее чувствительная к правде душа. Но противоречить большому начальству, да еще прибывшему в таком количестве, она не решалась. Потому и отвечала сбивчиво, ссылаясь на свою невнимательность, забывчивость и вечные домашние заботы, которые постоянно отвлекали ее внимание от постояльца. Не до него ей, короче, было. Зато вон пьяница этот, Сергуня, которому делать вообще не хрена, кроме как водку жрать с приезжими, с мужчиной тем все часы проводил, вот пусть теперь и отвечает по закону, как положено. А такое объяснение полковник Крохалев, который давно привык никому не верить, тем не менее, принял-таки от этой явно пустой дуры-бабы…

Однако собранная информация не помогала отыскать хоть какие-нибудь следы заезжего киллера, подозреваемого в убийстве, — а как же иначе? — ростовщика Плюхина. Впрочем, чего теперь подозревать-то? Картина для полковника Крохалева была достаточно прозрачной для вынесения неведомому пока убийце самого сурового обвинительного приговора. Нет, ну, по закону, конечно, в суде, а как же иначе? Закон — всему голова…

А как оно все случилось? Да вот же, бледный от ужаса, с трясущимися руками и безумными глазами, Захариков подбежал к полковнику, медленно прогуливавшемуся по двору, и, задыхаюсь, сообщил, что, оказывается, Игнат-то Савельич мертвый лежит, и он, Лешка, стало быть, сразу не понял, а только когда тронул тело рукой, вот тут как бы удостоверился. Как бы, сказал, понимаешь, ну, совсем тупой…

— Так отчего умер-то? — грубо оборвал его полковник.

— А это… — стал мямлить Лешка. — Кто-то нож ему, наверное, в горло воткнул… Так страшно… Хрипел, а потом глаза закрыл и… того.

— Так ты что, еще и слушал, как он хрипел? — полковник взглянул на него так грозно и пронзительно, что до Захарикова дошел наконец смысл вопроса.

— Не… не видел и не слушал, он ведь уже… был… там… нож этот… который торчал…

Крохалев тяжко вздохнул и покачал головой, опустив ее и удовлетворенно усмехаясь, чтобы этот кретин не заметил его насмешливого выражения.

Значит, этот хрен в любовники к Наташке рвется? Ну и ну! Снова покачал головой Крохалев, чтоб непонятно было, в чей адрес, и сказал Лешке, что раз уж так получилось, ну, что обнаружил он труп, то придется срочно вызывать оперативно-следственную группу из отдела милиции, чтобы начать расследование и возбуждать уголовное дело в связи с убийством уважаемого в городе человека. И он, Захариков, будет выступать свидетелем, так как именно он первым оказался в доме, потому что двери были открыты, а на зов хозяин не откликался. Вот он, Лешка, по указанию, естественно, Степана Ананьевича, поднялся в спальню Игната, где неожиданно увидел труп человека, у которого из горла торчал нож. А до приезда опергруппы полковник велел Лешке отправляться к соседям и найти понятых, которые должны будут присутствовать при установлении факта смерти и обыске в доме покойного.

Видел Крохалев, что меньше всего хотелось делать сейчас это еще не приведшему в себя Лешке. Но тот должен был отчетливо помнить сказанное полковником, когда они только еще выходили из спальни Плюхина на лестничную площадку и прикрыли за собой дверь в комнату. А там остался в одиночестве на своей огромной кровати всхлипывающий от навалившихся неприятностей и не подозревающий о коренных изменениях в своей судьбе ростовщик из Боброва, по существу, рожденный талантом полковника Крохалева. Им же, самим полковником, была уже и предрешена теперь кончина бездарного и наглого, рассчитывающего на прощение Игната, который сорвал такое огромное, уникальное по своей важности дело! Причем сорвал по собственному маразму, конченый человек, чем поставил под удар того, кому должен был до самой смерти верно и преданно служить…

А сказано там, на лестнице, Степаном Ананьевичем было буквально следующее:

— Ты вот что, парень… Наташку, значит, хочешь? Так получишь, и много кое-чего в придачу поимеешь. Но сперва уберешь того, — полковник брезгливо ткнул пальцем в сторону закрытой двери. — Как сделаешь, меня это не касается. А не сделаешь, то же самое может запросто случиться и с тобой, понял?.. И, не дождавшись внятного ответа, продолжил: — Ну, а понял, так действуй. Ступай на кухню, нож, что ли, возьми или молоток найди, ну и… В общем, ты парень способный, сильный, сам сообразишь, что отпечатков своих пальцев на орудии убийства умный преступник никогда не оставляет. Впрочем, учить жить тебя я не собираюсь, а Наташка — вполне приличная награда для такого… парня, как ты. С ней далеко пойдешь… Дом у нее уже есть, ты видел, машина вам будет… Ну, а я пройдусь пока маленько, воздухом подышу. Догонишь и скажешь. Действуй…

Глава восьмая «РАЗНЫЕ ШТУЧКИ» АГЕЕВА

Шикарный малиновый джип «вольво» — краса и предмет гордости успешного столичного адвоката Юрия Петровича Гордеева — мчался с приличной скоростью по Минскому шоссе в сторону Вязьмы. Впереди, как заметил «штурман», сидевший рядом с водителем, Александр Борисович Турецкий, у них лежали примерно четыреста километров отличной дороги, обозначенной на всех автомобильных картах как «М-1». А там, впереди, у города Сафоново, им предстояло повернуть налево, в сторону Дорогобужа, то есть проехать еще с полсотни верст и, как говорится, вот она, станция назначения — благословенный город Бобров, который, если кто-то когда-то и благословил, то неизвестно за что. Иначе говоря, путники никак не могли взять в толк, кому пришла в голову эта редкая по своей глупости мысль.

Впрочем, такое впечатление сложилось у них после того, как «официальный помощник» адвоката Филипп Кузьмич Агеев сообщил о проделанной им предварительной работе по сбору необходимого для нового расследования материала, а также о некоторых индивидуальных особенностях населения, проживающего в Боброве. После закрытия единственного на весь городок предприятия, оно фактически лишилось официальных средств к нормальному человеческому, пардон, существованию. Это как бы «стеснительное» Агеевское «пардон» особенно веселило адвоката, который все похмыкивал и покачивал в недоумении головой: какой, мол, черт его дернул принять предложение друга и коллеги Турецкого! О неофициальных средствах Филя разговора не поднимал, поскольку они и сами догадывались, представляя себе положение дел в десятках тысяч других подобных городков на Руси великой, в которых обычно добрые две трети городского пространства занимают частные домишки, окруженные огородами, являющимися единственными кормильцами, и где любое мало-мальски сносное предприятие уже является, по существу, градообразующим. А его закрытие влечет за собой катастрофическую безработицу, компенсируемую в сознании обывателя привычным пьянством. То есть нигде ничего нового. Иначе говоря, суета сует и всяческая суета…

Кажется, что там уж и делить нечего, не за что воевать и ломать копья. Однако практика расследования довольно-таки типичных уголовных дел в подобных, забытых Богом поселениях показывает, что страсти там разыгрываются иной раз поистине шекспировские…

Соблазненный отчасти и Турецким, но более всего подкупающей внешностью и приятной манерой общения Веры Красновой, носящей, как стало понятно из разговора, собственную фамилию и потому, вероятно, незамужней, Юрий Петрович решил, что и в патриархальных городках может быть своя прелесть. А само дело, ради которого молодая и независимая женщина решила побеспокоить уважаемое и солидное агентство, представлялось ему «семечками». Хоть и завязано оно было на «смертоубийстве». Обыкновенная провинциальная разборка, решил адвокат, и много времени расследование его не отнимет. Тем более с непосредственной помощью таких асов сыска, как Турецкий и Агеев. Зато некоторой компенсацией потерянному времени вполне могла бы оказаться прелестная Верочка, «проникающий» взгляд которой так сладко волновал душу Юрия Петровича. И он, глядя на стелющееся перед ним серое полотно широкой трассы федерального значения, мечтательно улыбался.

Александр Борисович обратил, естественно, внимание, пригляделся и понял причину Юркиной «созерцательности». И решил подначить его немного, чтобы «сократить» расстояние до пункта назначения: за разговором — известное дело…

— Между прочим, — с легкой ухмылкой заметил он, — Филя передал, в качестве сведения особого значения, что вдовушке Кате эта Вера и в подметки не годится. — И равнодушно отвернулся к боковому стеклу. Но краем глаза подметил, как вздрогнул Гордеев. Значит, попал!

— Какое это имеет отношение?.. — с деланным равнодушием отозвался адвокат.

— Прямое…

— То есть? Не понимаю.

— А ты представь себе на минутку, что тот полковник — молодой и симпатичный. Ну, вот вроде тебя. Не сбеги ты тогда из прокуратуры, точно ходил бы сейчас в «настоящих» полковниках. А то и, как я, в генералах.

— Нет, я серьезно. В чем скрытый смысл твоего тезиса?

Турецкий скрыл ухмылку: «Ишь, как его разобрало! Тезис у него, видишь ли!..».

— А в том, Юрочка, дорогой, что я лично, например, не могу исключить, что Филипп Кузьмич наш, человек несколько иной формации, нежели мы с тобой, дружище, а потому и не разбирающийся путем в психологии, мог нечаянно сместить, так сказать, главные акценты дела. И убийство произошло вовсе не по причине передела собственности, а по совсем другой. Представь! Одна молодая дама — красавица, к тому же далеко не бедная вдовушка — при всяких машинах и особняках. А вторая, ее родственница, — такая же красавица, да еще собственный бизнес! И наш полковник — страстный Ромео, пусть и в возрасте, зато при погонах. Ну, ни о чем не говорит? Ни на что не намекает?

— А на что намекает тебе? — с легким сарказмом поинтересовался Гордеев, по-прежнему мечтательно улыбаясь.

— О том, например, что он убирает препятствия, на своем пути ради овладения одним из прекрасных призов. А может, и двумя, в зависимости от темперамента и сексуальных возможностей. И что же мы с тобой, даже и с помощью Фили, можем противопоставить ему? Разобрать дам — кому кого, потом разберемся, — ну, и лишить его приза, а? А когда полезет?.. Что ж, ты боксом занимался, призы имел, опять же, и я, говорят, не самый худший самбист. Еще и хорошо стрелять умею, попадаю. Отобьемся? Как считаешь?

— Я считаю до трех. Отвяжись со своими глупостями… А Верочка — хороша, ничего не скажешь. Но о твоей версии, я полагаю, тоже стоит подумать. Вот вы с Филиппом и займитесь. У вас получится… — И после короткой паузы продолжил: — Не понимаю, зачем Филиппу надо было лезть на рожон. Ты, что ли, посоветовал?

— Да ты что? Наоборот, я предоставил ему право решать самому, но обострений избегать.

— Во-во, избег, называется! Двух преследователей уложил и лишил личного оружия — раз… Отключил помощника владельца предприятия и забрал документы — два. «Засветился» на фабричке, ну, с охранником — три. Ростовщика уделал по полной программе и унес документацию — четыре. И ты думаешь, что полковник ему спустит такие дела с рук? Как бы не так. Я уже носом чую, придется нам, вместо того чтобы заниматься прямым своим делом — расследованием убийства, вызволять Филиппа из «обители вечной скорби», — тюряга там, уверен, построена еще при Иване Грозном. И зачем вы все это, ребята, затеяли? Я ж просил вас сделать только одно: грамотно разведать обстановку…

Гордеев явно огорчился, да только чего уж было теперь рассуждать? А между тем Александр Борисович тоже ведь просил Агеева не ложиться грудью на амбразуру, потерпеть немного. Однако Филя, прекрасно знал он, был человеком «упертым» на понятии «справедливость». И, не дай Боже, чтобы кто-то нечаянно пострадал от его неправомерных или просто неосторожных действий. Совесть его, понимаешь ли, сильно мучила в таких случаях, надо же?..

Но, может быть, надеялся еще Турецкий, события станут развиваться в патриархально-криминальной среде Боброва медленнее, чем в каком-нибудь «штатовском» блокбастере. Хотя Филипп умел, это было известно, отчасти и прогнозировать события. И, значит, такое предположение шатко, события могут начать раскручиваться как раз наоборот, стремительно, а с ними возникнут и ненужные заботы.

Дело было, конечно, не в лишних заботах. Наверняка Агеев достал именно те документы, которые и понадобятся частному расследованию. Но пользоваться украденной информацией, в общем-то, дело незаконное. А вот каким образом этот процесс узаконить, придется основательна поломать голову. Впрочем, был уверен Турецкий, что-нибудь все равно удастся придумать, не из таких ситуаций выходили без особых моральных и физических потерь…

Он был уже уверен, то есть, сам сумел убедить себя, что пронесет, но туг раздались из мобильного телефона первые аккорды увертюры из Моцартовского «Фигаро». Ну, вот и решение вопроса, подумал Александр Борисович, ободряюще подмигивая насторожившемуся Гордееву, у которого любой телефонный звонок вызывал сейчас недоверие и недовольство. И он был, конечно, прав.

— Филя, — с улыбкой констатировал Турецкий, глядя на экран. — Послушаем, что волнует нашего борца за мировую справедливость?..

— Сан Борисыч, — с заметным напряжением в голосе сказал Агеев. — Я — в доме Красновых. А во двор вошли двое явно не случайных здесь господ в камуфляже, во главе с господином… не вижу… да, с самим полковником, надо понимать. Будем отворять перед нежданными посетителями двери? Или послать их? На всякий случай мое мнение: я бы отворил. Во избежание, так сказать, силовых действий. Ну и «побазарил» бы малость, на предмет ознакомления и общего развития.

— Мне нравится твой оптимизм. Гораздо интереснее может оказаться то, о чем нам потом подробно расскажут присутствующие там дамы. Я верно понимаю?

— Верней не бывает. Сейчас стучать начнут… Так что?.. Могу, вообще-то, покинуть дом через задний проход. Но не хотелось бы, боюсь потерять уважение со стороны присутствующих дам. Да и молодцы, наблюдаю, настроены решительно. Так утверждаем мой план?.. Кстати, Сан Борисыч, свою «мобилу» я, в целях безопасности, оставил в сумке. По ней же они могут много кой-чего совсем необязательное для себя выяснить, а сейчас воспользовался трубкой Веры Борисовны, имей в виду.

— Филя, дурила ты этакая, — с раздражением ответил Турецкий, — а на что мы еще можем рассчитывать? Впереди не менее двухсот километров… Давай, делай, что считаешь нужным. Но не нарывайся, и чтоб женщины ни в коем случае не пострадали. Выясни, чего этим надо, есть ли постановление на задержание и обыск, что пытаются инкриминировать? Элегантно укоряй в процессуальных нарушениях, но не лезь на рожон. Выясняй, на каком основании, хотя это нам уже самим известно, но нужно иметь их словесное подтверждение — для вмешательства Москвы, ты понимаешь. А также адрес твоего ближайшего узилища. И пусть они там представятся по всей форме, а девочки запомнят. Словом, не задирайся категорически, ты ни в чем не виноват, но подчиняешься силе. Прямых улик у них, подозреваю, против тебя нет, а косвенные? С этими еще посмотрим. Можешь предупредить, что мы уже в пути, на подъезде, через часок-другой будем. Поэтому хотим знать, где найти начальство? И это девочки услышат, секретов тут не может быть… Ладно, действуй… но, думаю, зря ты это изначально затеял силовые акции. Ну, хорошо, приедем — разберемся… Да, и обязательно намекни при задержании, если в этом цель их появления, что об этом факте будет немедленно проинформирован смоленский прокурор. Это — на всякий, как говорится, «пожарный». Мол, если чего, то вмешается зам генерального Меркулов. Небрежно сообщи, понял? И не угрожай ни в коем случае. И вообще, Филя, я тебя очень прошу, ты кончай, пожалуйста, со своими «разными штучками»! Просто запрещаю! Ну… помоги тебе…

Турецкий хмуро посмотрел на Гордеева, а тот, повернув к Александру Борисовичу лицо, недовольно поморщился и с укоризной покачал головой. Он уже видел, насколько, благодаря активной помощи этих слишком самостоятельных «дорогих коллег», усложняется теперь его прямая обязанность…

Крохалев был, конечно, себе на уме. Он прекрасно понимал, что серьезные события, происшедшие в течение одних суток в его «вотчине», не случайность, а чья-то тщательно спланированная акция. Причем проведенная, по-своему, умело, значит, профессионалами подобных дел. Среди местных либо смоленских таковых не было, он не знал. Очевидно, работали москвичи. На это же обстоятельство указывали и «выступления» сестры и вдовы покойного Краснова, которые пытались добиться пересмотра результатов расследования самоубийства. Ну, вдова — просто обыкновенная, недалекая дурочка, покорно следующая на поводу у своей агрессивной московской золовки. Той никак не сидится, пыталась даже угрожать следователю обращением в более высокие инстанции. Но Прыгину, толковому и послушному мужику, до фонаря такие угрозы. Не так, конечно, ответил помягче, но смысл сказанного не должен был оставить у той дамочки сомнений. И теперь, надо понимать, не успокоилась сестрица, добралась-таки до инстанции неясного пока назначения. Может быть, каким-то образом связанной с «силовиками», на что явно указывал и «почерк» этого неуловимого «серого».

В любом случае, понимал Степан Ананьевич, о том, кто провел акции, обеим Красновым должно быть известно. На это, кстати, определенно указывал тот факт, что все три преступления произошли после того, как из дома Краснова вышел странный невысокий мужчина, который покинул двор так быстро, что камера, установленная для постоянного наблюдения за территорией Наташкиных соседей, зафиксировала только щуплую спину уходящего. Разумеется, этот человек не мог иметь ничего общего с тем «серым», которого все трое пострадавших описывали, каждый по-разному, но сходились в одном: он был крупный и широкоплечий, с низким и хриплым голосом, как у профессиональных спортсменов-тяжеловесов.

Ничем не напоминал «серого», судя по описаниям полупьяного, перепуганного сторожа, помогавшего своему случайному «знакомцу» зачем-то проникнуть в дом Захарикова, и этот невзрачный мужчина, которого сторож привел к вздорной бабе Морозихе. А теперь ее временный жилец, буквально за три-четыре часа до появления Крохалева с оперативными сотрудниками в ее доме, покинул, захватив свою большую спортивную сумку, этот «гостеприимный» кров и отбыл в Дорогобуж. Странный тип, ничего не скажешь. Обещал скоро вернуться? Это еще вилами на воде писано. А хозяйка тоже хороша: селит у себя незнакомого человека и даже в паспорт его не глядит, фамилию не спрашивает. А когда Степан Ананьевич пригрозил ей строгими мерами за нарушение правил сдачи жилплощади, раскричалась так, что святых выноси! Ну да, кто нынче регистрирует приезжих на день-другой? Связываться не хотелось. А он всего два дня и прожил.

Но такая маскировка очень не понравилась полковнику, скрывалась здесь какая-то ложь. Думать надо, какая…

Позабавило его только одно обстоятельство — имя жильца. Хозяйка звала его Филей, Филимоном, стало быть, добавила она. И Степан Ананьевич ухмыльнулся: надо же, парочка — Филимон и Ефросинья! Из какого погреба-то достали? А ведь темнила, не хотела называть, — почему? Пока этот сторож не заявил, что сдавала-то она веранду, а ночевал-то жилец в комнатах, с ней, получается. Ох, как она накинулась на этого дурачка деревенского! Только перья полетели! Но это все — мелочи. А вот Филимона — не такое уж и частое имя, — проверить в Дорогобуже надо, и, если это имя где-то мелькало, можно найти. Однако ничего большего не достиг Крохалев.

Теперь у него в запасе оставался для проверки лишь один-единственный вариант: дом Красновых. Там, по сведениями от сотрудника, пребывавшего в доме Наташки для постоянного слежения за соседским двором, вчера вечером появилась иномарка сестры покойного хозяина. Машина была поставлена в гараж, а женщина вошла в дом и больше из него не выходила. Так что напрашивался следующий вывод: если все прошедшие акции как-то спровоцированы либо инициированы, что верней, ею, то кому же, как не ей, и знать о «сером диверсанте»? Значит, пока суд да дело, и когда еще приедет из Москвы неизвестная бригада следователей вместе с адвокатом, собирающимся защищать «интересы семьи Краснова», нужно форсировать события, и с определенной жесткостью, но и не переходя границы дозволенного законом, допросить эту родственницу. Можно ведь и не угрожать, не пугать откровенно, а просто описать ряд ситуаций, в которые попадают по своей же нелепой ошибке такие вот невинные и обаятельные дамочки. А эту «пострадавшую», говорил, между прочим, Прыгин, поблескивая острыми зрачками из-за стекол очков и облизывая неприятные свои губы — две сухие параллельные черточки, — можно воспринимать только в одном плане, или, вернее, в соответствующей позе. Ну, понятно, в какой…

А ведь не секрет, что серьезные, деловые женщины, знающие о своей броской привлекательности, пекутся о себе куда больше, чем обыкновенные бабы или, наоборот, самые роскошные и дорогие шлюхи. И всякое покушение на свою, так называемую, честь считают жизненной катастрофой. Поэтому даже небольшую угрозу в этом смысле чаще всего воспринимают однозначно, с ужасом и без каких-либо нюансов. Вот и нужно этим пользоваться, открыто не угрожая подобным дамочкам скорой сексуальной расправой, но допрашивая унижающим их достоинство, презрительным тоном, каким обычно обращается страж закона к де шевой проститутке, застигнутой им где-нибудь в кустах под полупьяным клиентом. Она обязательно растеряется, а это уже — полдела. Короче, техника, знание женской психологии.

Либо другой, не менее действенный вариант: скажем, равнодушное этакое описание жестоких мук, которые может неожиданно испытать малолетний ребенок, лишившийся матери. Или, наоборот, она. В принципе вообще следовало бы обладать некоторыми знаниями из частной жизни женщины, которые могли бы продемонстрировать ей твою информированность о таких обстоятельствах, о которых она сама предпочла бы молчать. Но для этого необходима хотя бы частично достоверная информация, а ее у полковника не было. Значит, как говорится, придется брать если не мытьем, так катаньем. Можно применить и давление на психику, причем разговаривать с каждой женщиной отдельно, при этом слегка, почти незаметно, подтасовывая факты, вытекающие из их ответов. А уж это хорошо умел делать Степан Ананьевич, ему нравилась такая интеллектуальная игра с подследственными. Не знал себе равных. Так, он всерьез считал…

Но в настоящий момент в деле пока отсутствовал всего лишь один, но, тем не менее, весьма важный фактор, на который мог бы с успехом опереться в своих действиях Крохалев, имея на руках, как ему казалось, уже достаточно оснований для жесткого разговора со строптивыми бабами. Одного важного компонента для окончательного утверждения своей позиции все-таки не было: а вдруг самоуверенность сестрички Красновой имеет под собой реальное основание? Не хотелось в это верить: кто она, в конце концов, чтобы задействовать МВД и Генпрокуратуру?! Да и обстоятельства дела Краснова, включая правильную медицинскую экспертизу, ни у какой инстанции не могут, да и не должны, вызывать сомнения. Некоторые усилия, предпринятые полковником в этом плане, позволяли так думать. Да, впрочем, и шурин хорошо и вовремя «подсуетился»: комиссия по Красновскому делу, направленная в Дорогобужский район, а конкретно в Бобров, из смоленской прокуратуры, не нашла никаких серьезных нарушений при проведении следственных мероприятий в Бобровском отделе милиции. И что же, этого им мало? А за шурина мог стопроцентно поручиться полковник, как-никак на данный момент замещает начальника областного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре. Все через него проходит, так или иначе, и если бы «зашуршала» Генеральная, он бы наверняка оказался в курсе. А пока молчит, значит, уверения и потенциальные угрозы «сестрицы» пахнут обыкновенным блефом, и на них можно не обращать серьезного внимания. Уж сколько раз пугали, грозились, отомстить обещали, да только где они, все эти «неуловимые мстители»?.. Все так, но почему же тогда неясные сомнения опять и опять невольно возвращали его к этому проклятому покойнику?..

Особняк, к которому подкатил на своей «тойоте» Степан Ананьевич, давно и прочно завладел его более чем заинтересованным и пристальным вниманием. Пару раз приходилось бывать в нем полковнику — по службе, разумеется. Когда еще жив был Краснов, но время его, как верно предвидел Крохалев, стремительно сокращалось. Ни на какие сделки, ни на какие уступки не соглашался удачливый, как тот сам считал себя, предприниматель. Считать-то считал, да только судьбы своей не ведал. А после неожиданной и скоропостижной кончины владельца «Универсала» Степан Ананьевич, являясь фактически ближайшим соседом Краснова, так ни разу и не дозволил себе удовольствия взглянуть с интересом теперь на свое будущее владение. Не стоило заострять внимание ненужных свидетелей, которым могла прийти в голову абсурдная мысль, будто полковник имеет какие-то виды на хозяйство соседа своей родной сестры. Да никогда! Это все — наглые сплетни! Но как эти слухи ни называй, а они все же в ходе расследования дела о самоубийстве нет-нет, да появлялись. Циркулировали. Потому и комиссия из Смоленска приезжала. Однако никакой причастности или даже обычного интереса Крохалева к смерти предпринимателя не обнаружила. Естественно, злостные наветы! Так к ним и отнеслись.

Но сейчас Степан Ананьевич почувствовал в себе сильное желание взглянуть на дом глазами собственника. Он не боялся выдать собственной заинтересованности перед этими недалекими бабами, пусть и с крутыми амбициями. Поэтому и пересек двор в сопровождении двоих оперов, облаченных для солидности в камуфляжную «омоновскую» форму, и резко нажал кнопку звонка, а затем по-хозяйски застучал кулаком в дверь.

— Кто там? — спросили из-за двери издевательским мужским голосом: полковник был убежден, что его приход был замечен.

— Милиция! — твердо заявил он.

— Что вам угодно? — продолжал спокойный, но чуть насмешливый голос.

— Открывайте, узнаете!

— А вы с чем? И почему надо непременно открывать?

— Я — начальник управления милиции…

— Ну и что? Разве ваш официальный стул дает вам право, господин полковник милиции, бесцеремонно врываться в частное владение? Будьте любезны, э-э… Степан Ананьевич, я правильно вас называю?.. Объясните, пожалуйста.

«Издевается, сволочь! — вспыхнуло у Крохалева. — Ну, я тебе!». И тут его вдруг осенило, что он пришел точно по адресу! Даже тепло стало и весело от такого предположения. А раз весело, то и тон разговора другой…

— Вы абсолютно правы, не имею чести вас знать, господин… впрочем, неважно. Основания имеются. Готов предъявить постановление на проведение обыска в данном помещении, поскольку у органов милиции имеются основания подозревать, что в вашем доме может скрываться опасный преступник, чьи действия могут быть приравнены к террористическим. Этого вам достаточно, надеюсь?

— Вполне.

— Ну, так в чем дело? Открывай!

Ого, уже на «ты», не терпится, победу близкую ощущает.

— Один звонок адвокату, и я открываю, господин полковник… Вера Борисовна, будьте любезны, одолжите вашу трубочку, у меня, к сожалению, нету собственного мобильника… Благодарю… Алло? Александр Борисович, как вы и предполагали, наш полковник с бригадой явился. У него на руках, я пока, правда, не видел, но говорит, что имеется постановление на обыск в доме Красновых, какого-то важного террориста ищут. Впрочем, я думаю, ни судья, ни прокурор к этому постановлению отношения не имеют, поскольку полковник, очевидно, сам и написал, и подписал его, оправдывая сие беззаконие чрезвычайными обстоятельствами. Ну, как обычно это делается в глухой провинции в подобных ситуациях. Прикажете впустить?.. Нет, ну что вы, господин государственный советник, никакого сопротивления. Слушаюсь…

Крохалева, несмотря на его наигранное спокойствие, на самом деле трясло от ярости: «Это же было явное, откровенное издевательство! Мерзавец! Ну-ну, открывай! Будет тебе и сопротивление!»…

Звякнул ключ в замке, потом другой, и дверь отворилась. Брошенный полковником взгляд на мужчину разочаровал его: ничего примечательного. Вроде того пьяного сторожа, такое же ничтожество. А сколько апломба! Госсоветник у него, ха! Все тебе будет, ханыга грешный…

— Прошу, господин полковник, — Филипп сделал приглашающий жест рукой, пропуская в прихожую.

Дверь из нее в комнату была открыта настежь, и полковник увидел двух женщин, сидящих возле стола в креслах. «А бабы ничего, — мелькнуло у Крохалева. — Жаль, раньше не знал…». О том, что бы он делал, если бы знал, полковник не думал. Уж как-нибудь справился бы… Нашел подход…

Он решительно прошел в большую гостиную, за ним протопали два мордатых опера. Замыкал шествие Агеев. Он вернул трубку Вере, и та положила ее на стол рядом с собой. Полковник пристально и «вдумчиво» оглядел комнату и находящихся в ней женщин, потом молча кивнул им и остановил взгляд на Филиппе. Смотрел, словно раздумывал или пытался мысленно угадать, кто перед ним.

— Вы кто? — «родил» он наконец. — Попрошу предъявить документы, удостоверяющие…

— Понял, господин полковник милиции, вот. — Филя достал из внутреннего кармана яркой курточки, — ну ничего общего с тем, «серым»! — и протянул ему красивое, из алого сафьяна с золотым тиснением, удостоверение сотрудника московского ЧОП «Глория».

— Ах, вон что! — пренебрежительно протянул Крохалев. — А здесь вы чем занимаетесь?

— Осуществляю охрану сего дома и проживающих в нем Екатерину Ивановну с сыном. От лихих людей, господин полковник милиции.

Филипп почтительно опустил голову, спрятав ухмылку, а Вера откровенно рассмеялась. Улыбнулась и Катя. Крохалев едва не сорвался от издевательского «господин полковник милиции», но усилием воли сдержал себя от немедленной реакции. И Филя понял по обострившимся, напряженным скулам Степана Ананьевича, что достал-таки его и больше сердить не стоит.

— Вы желали знать причину «вторжения»? Нет, это вполне законная акция.

Обращаясь исключительно к женщинам, полковник протянул бланк с текстом, печатью и подписью, дающий право органам милиции на основании статьи 176-й Уголовно-процессуального кодекса РФ производить осмотр жилища в целях обнаружения следов преступления или выяснения иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела. Но речь в постановлении шла о пункте 2-м этой статьи, позволяющем производить осмотр, то есть, если по-простому, обыск при обстоятельствах, не терпящих отлагательства. Другими словами, до возбуждения уголовного дела.

Это Агеев сразу отметил, только заглянув через стол в текст документа. Знал, на что надо обращать внимание.

— Прошу вас учесть, Вера Борисовна, при разговоре с вашим адвокатом, что данное постановление, подписанное лично господином полковником, нарушает требования УПК. Господином Крохалевым проигнорирована следующая, сто семьдесят седьмая статья того же кодекса, утверждающая, что при производстве осмотра обязательно участие понятых. Так что у вас имеются все основания совершенно законно запретить этим господам обыск у себя дома. Вряд ли они послушают, не за тем явились, но это уже другой разговор, который состоится, скорее всего, в прокуратуре, куда обязательно обратится ваш адвокат. Который, как вы слышали, уже в пути.

Он заметил, как снова побелели желваки на скулах полковника. Но тот снова сдержал себя, — продемонстрировал свою сильную волю! — и спокойно ответил на Агеевский выпад:

— Да, действительно, есть такая статья в УПК, но мы и не собираемся немедленно обыскивать жилище. Нам достаточно пока предварительной, так сказать, беседы с находящимися здесь людьми. Впрочем, есть и другой вариант: можно повесткой вызвать всех присутствующих в доме на допрос в отдел милиции, но я счел такую неприятную для женщин меру необязательной. Более того, я не буду также, как это положено, допрашивать отдельно каждую из женщин, да и вас тоже, господин… Агеев…

Полковник снова мельком взглянул в удостоверение, которое продолжал держать в руке, и прямо-таки засветился от внезапного озарения: «Вот же оно — Филипп! А та дура — про какого-то Филимона! Так вот ты кто, дружок?.. Здесь, значит, обосновался? Надо его срочно показать Лешке, тот определенно узнает! А может, и те остолопы — тоже… Жаль, нет Плюхина… Ах ты черт, поторопились!.. Да теперь уже поздно жалеть. Но этот «Филимон» об этом еще не знает…».

— Да, и вас — в первую очередь, — повторил Крохалев. — Беседа, как я сказал, предварительная, и мы можем обойтись без формальностей, без протокола. Итак, что вы делали, господин Агеев… Филипп Кузьмич?.. Ах, Филя, значит? — не мог удержаться от сарказма полковник. — Вам самому должно быть лучше известно. Вчера днем?

Филипп сразу понял, откуда подул ветер. Значит, он оказался прав: «достали» Сергуню, и тот вмиг «раскололся» и даже привел их к Фросе. Какой молодец, что унес документы из коровника… Сейчас этого деятеля интересует ситуация с ментами. Потом станет расспрашивать, чем ночью занимался. Ну, тут можно и посмеяться, хотя наверняка будет и не очень удобно перед женщинами. Но будет иметь значение «неподдельная» искренность странного телохранителя…

— Вчера? А с какого конкретно часа вас интересует, господин полковник мил… а, ладно! Я — потому, что у меня вчера имели место, как вы понимаете… некоторые интимные моменты, по месту проживания, так сказать. И я не хотел бы, понимаете? При женщинах… Так внимательно слушаю вас?

Полковник шумно потянул носом, так его «достал» этот наглец. Но продолжал сдерживать себя от жесткой реакции, пообещав себе и этого не забыть «Филе»…

— С того момента, будьте добры, когда покинули этот дом.

— А-а, — протянул Филя понимающе, — слушаюсь…

— Что вы все придуриваетесь? — повысил голос полковник. — Какое отношение вы имеете?..

— А, понял, господин полк… На этом удостоверении, что у вас в руках и которое, смотрю, вам так нравится, все никак не насмотритесь, я — в гражданской одежде. А есть другое — тоже «рабочее», но из МУРа, так там я, как и положено, в форме. А здесь, у вас, в нем нет необходимости. Телохранитель, знаете ли, в офицерских погонах особо не нуждается. Так, во всяком случае, посчитала и Вера Борисовна. Да? — он посмотрел на Веру, и та согласно и без всякого выражения кивнула.

— Ах, вон оно что… Тогда отвечайте на вопрос.

— О времени, понял… Я вышел… я вышел… как бы сказать поточнее? А вот же, проще простого! Вы сами посмотрите, пожалуйста, на записи видеокамеры, которая установлена на доме вашей сестрицы для постоянного обозрения здешнего двора. Так там определенно зафиксировано, как и положено: и точное время, и место действия. Кстати, вы, Степан Ананьевич, просто по-дружески вам советую, с сестричкой-то своей, Натальей Ананьевной, как-то поговорите, что ли… Нехорошо, ей-богу, когда она — взрослая женщина — непосредственно по двору, знаете ли… Нехорошо в таком виде, — Филя участливо поморщился, давая «дружеский совет». — И, опять же, с телефоном, — он кивнул на трубку городского аппарата, лежащую отдельно. — Ну, что это, право, за детский сад? Как это, Катерина Ивановна? «К тебе еще привидение не приходило?», — грозным голосом прорычал Агеев. — Или того почище: «За мальчиком следи, сука, а то с ним несчастье случится!». Смешно ведь, согласны, господин полковник? Для взрослой-то женщины. Может, ее немного полечить? От этого? — серьезно и озабоченно сказал Агеев и щелкнул себя пальцем по кадыку.

— Это все — ложь! — полковник побагровел.

Но Филипп решил именно сейчас не спускать ему:

— Ну как же ложь, господин полковник? Теле-фон-то здешний — с определителем. Номер и высветился. Я взглянул и запомнил. А потом, немного позже, набрал по своей «трубе» Москву и дал задание нашим спецам в «Глории». В считанные минуты сообщили и адрес, и фамилию владельца аппарата. Мы ж в каком веке-то живем, господин полковник? В веке, изволите видеть, сплошных коммуникаций… Так что со временем уточните сами, вам это сделать проще. Заодно и о законности той самой установки для видеонаблюдения за соседями посоветуйтесь со знающими людьми… Да, и еще ют, чуть не забыл. Тут какие-то артисты, ну, наверное, из тех, что в первый раз обыск производили, ну, после убийства хозяина этого дома, «прослушки» в комнатах понатыкали. Одна — вон, — Филипп указал на лежащую на боку настольную лампу. — Внизу, в корпусе, возле выключателя. А вторая — в спальне. Это каким же надо быть раздолбаем, да, господин полковник? Чтобы прослушивать, чем в спальне люди занимаются. Да еще был бы жив хозяин, а так — позорники, верно? Извините, Катерина Ивановна. Вот и я тоже думаю.

«Ну, все, — сказал себе Филипп, — он дошел до точки кипения, теперь можно помочь ему выпустить пар…».

— А если вас интересует, куда я отправился, господин полковник, скажу. Я и пошел к своей хозяйке, чтобы позвонить в Москву и доложить. Мобильник я с собой обычно не ношу, он у меня в сумке. Ну, пошел я, а за мной почему-то зеленый «Жигуль» увязался, из вашего двора… пардон, то есть из двора Натальи Ананьевны выскочил, как сумасшедший, и — за мной. Смотрю, прет решительно, словно раздавить желает. Ну, я и «сделал ноги». Еле убег от него!.. Вот, собственно… А что не так?

— Оружие где спрятал?! — закричал вдруг, еще больше багровея, Крохалев.

— Ка-акое оружие? — оторопел Филя. — Нет у меня никакого оружия. Я вообще предпочитаю оружием не пользоваться. То есть, вообще, никаким. Меня руками учили, знаете ли, действовать. Спецназ ГРУ, как-никак… И в Афгане, и в Чечне. Но — только с врагами. Своих, какими бы ни были они засранцами, извините, дамы, — он повернулся к женщинам, — мы никогда не трогали. Это не наше дело, такими «отморозками» пусть уж ваша милиция занимается. Я верно понимаю, господин полковник ми…?

А тот уже едва сдерживал себя. Но пересилил ненависть. Не за тем ведь явился. Индифферентно застыли у двери и равнодушные, закамуфлированные мордовороты. Те еще сыщики! Можно было бы и по ним пройтись, но Александр Борисович никогда бы не одобрил еще и таких Филиных «штучек», — «приколов», иначе говоря. Ну, и не надо. Интересно, какие меры сейчас предпримет «полковник ми…»?

— Сумку вашу предъявите, — жестко сказал он.

— Какую сумку вы имеете в виду?

— Вашу. В которой вы оставляете мобильный телефон и, очевидно, кое-что еще.

— Ах, вы это имеете в виду, господин пол… Нету у меня сумки. Сюда я ее не приносил, у хозяйки, на Лесной, семнадцать, ее тоже теперь нет, сумку еще рано утром отправили в Москву. Наверное, уже прибыла по адресу. Документы в ней очень серьезные. Их буквально с болью сердечной и робкой надеждой на окончательную победу справедливости в этом городе вручили… Я не могу вам назвать имени этого человека, передавшего мне папки от господ… как же их? A-а, Захарикова и Плюхина, которого здесь, у вас, почему-то обзывают Плюшкиным, — я слышал от одного пьяного сторожа. И совершенно напрасно, та же Ефросинья Дмитриевна, ну, хозяйка моя, утверждает, что он — очень трогательная личность. По секрету скажу, он даже любовь ей, вместе с деньгами, конечно, предлагал, да у нее времени вроде бы тогда не было, а так-то? Почему бы, говорит, и нет?.. Так вот, одни документы, что от Захарикова, как сказал этот человек, касаются обстоятельств смены хозяев у производственного объединения «Универсал», косвенно задевая и судьбу убитого владельца Бориса Борисовича Краснова. А Захариков, мол, прямо заявил, передавая папки, что ему, мол, осточертело маяться во лжи. Говорил, что изоврался так, дальше сил нет. Но это он только этому человеку сказал, а на суде, добавил, ни слова не произнесет, потому что боится чьей-то мести. А что, господин полковник, вполне возможно, лично я его очень хорошо понимаю… Что еще? Имеются в папках, уже в других, также весьма любопытные материалы, но я их тоже не смотрел, не мое это дело, да мне и не нужно. Это — по поводу действий местной финансовой «пирамиды», которая именовала себя «Мега Инвест Групп». Она, если вы не в курсе, относительно недавно приказала долго жить, предварительно, говорят, крепко ограбив население. Нет, ну надо же быть такими сумасшедшими! Фактически отдавать задаром свои деньги, а потом жаловаться, что инвестор их не возвращает? Впрочем, говорят, место той, покойной «Меги», заняла сейчас, я слышал, ее родная сестрица? Не в курсе? Все никак времени нет сходить бы да посмотреть, чего снова дуракам предлагают-то? Ну, да и это не мое дело, Степан Ананьевич. Пусть занимаются им те, кому положено, Служба экономической безопасности, к примеру. Милиция-то здешняя, я смотрю, внимания на этих откровенных жуликов не обращает. Как и районная прокуратура.

— Значит, с болью сердечной? — со сокрытой угрозой произнес Крохалев.

Филя заметил, что он в буквальном смысле «зациклился» на этой фразе. Вероятно, наглое Агеевское напоминание об украденных документах било полковника острым ножом именно в сердце.

— Так точно. А если у вас другие сведения, не верьте.

— Да, вы правы, у меня совершенно иные сведения. Кстати, зачем вам понадобилось, забрав какие-то бумажки, еще и убить господина Плюхина? Причем с присущей «беспределыцикам» жестокостью? Ножом — в горло! Ужас!

Крохалев проследил, как вздрогнули разом женщины, уставившись на своего телохранителя с неподдельным страхом.

«Ага, — полковник вспыхнул от радости, — знает кошка, чье мясо съела! И вот теперь их можно «колоть» по одной! Но — не сразу… Потом…».

— Не может быть, — спокойно отреагировал Агеев и пожал плечами. — Такой милый человек, говорят, зачем же мне-то его было убивать? Я ведь даже и не знаком с ним. Что-то у вас не так, что-то вам, наверное, напутали нехорошие люди, господин полковник. Вы уж проанализируйте там, у себя, чего ж зря-то? Вон, и женщин напугали. Будто я монстр какой-то. А я — ни сном ни духом, уверяю вас. Так когда ж эта беда-то с ним случилась, о Господи?..

— Утром. Сегодня.

— Сегодня?! Ничего не понимаю… Катерина Ивановна, Вера Борисовна, подтвердите, пожалуйста, что я появился у вас совсем рано… А часть вчерашнего вечера и всю ночь напролет я, извините, господин полковник, но мне неудобно говорить такое при женщинах, право, неловко. Но, клянусь вам, а Ефросинья Дмитриевна может подтвердить… — Филя засмущался оттого, что вынужден говорить правду, которая должна скомпрометировать его любвеобильную хозяйку. — А мне надо было очень рано попасть на автобусную станцию, чтоб передать сумку с документами, коллега уезжал. Вот и все. Какие еще у вас вопросы ко мне? Я готов отвечать, вы видите, на любые ваши вопросы, если только они не касаются…. Ну, некоторых интимных сторон, извините…

— Кто, говорите, передал вам документы?

— Ну, вообще-то, корпоративная этика охранных агентств запрещает нам… вы понимаете… Но я скажу, раз такое суровое обвинение в мой адрес. В принципе я его не знаю, но он — оперативник, это — без сомнения. Здоровый такой мужичок. Крепенький. Но он приходил прошлой ночью, и я не стал ни разглядывать его, ни интересоваться. Очевидно, думаю, Москва знала о том, что я прибыл в Бобров, ну, и сообщили ему — для связи. А я передал своему коллеге, уже говорил. А больше ничего не могу сказать, не положено. Да и вам это ничего не даст, господин полковник милиции.

— А это мы решим, даст или нет. Я вас задерживаю до выяснения ряда интересующих следствие фактов, которые смогут пролить свет на зверское убийство гражданина Плюхина. А ваше удостоверение останется у меня, я хочу проверить, имеете ли вы отношение к этому частному охранному предприятию.

— Сделайте одолжение, господин пол… Я — человек законопослушный. Наверное, у вас и постановление судьей подписано? Или районным прокурором? Хотя, говорят, он вас боится, не правда ли?.. И куда вы меня?

— Узнаете, — ответил Крохалев, поднимаясь и кивая «операм»: — Забирайте его. А что касается постановления, то прокурор подпишет то, что вы требуете, а я имею право задержать вас на сорок восемь часов без предъявления обвинения.

Оперативники шагнули навстречу Агееву, и он послушно протянул им руки, — для наручников, которые сразу и защелкнулись на его запястьях.

— А вам, — полковник обернулся к женщинам, — я запрещаю покидать этот дом, вы можете понадобиться следствию.

И, не прощаясь, Крохалев пошел к двери. А Филипп, обернувшись, ободряюще подмигнул обеим женщинам и сказал:

— Полковник ничего не имеет права вам запрещать, подписку о невыезде он у вас не отбирал. Это он так, страх нагоняет. Передадите адвокату.

И тут же Филипп получил чувствительный толчок в спину. Качнулся, но ни оборачиваться на конвоиров, ни спорить он не стал — глупо.

— Большую ошибку делаешь, полковник, — уже на улице негромко и только для Крохалева сказал Агеев. — Боюсь, сильно жалеть станешь.

— Посмотрим, кто больше пожалеет, — с ненавистью глядя на него, почти прошипел Крохалев.

— Ты, кто ж еще?

И снова — сильный толчок в плечо. По идее, подумал Филя, надо было расслабиться и упасть, чем привести их в изумление: вон, каким слабаком оказался этот телохранитель. Где уж такому ножичком-то размахивать! Ладно, в следующий раз — обязательно исполним номер…

Значит, зарезали-таки они своего, а ведь он предсказывал такой конец ростовщику. Не поверил. Крохалев, ясное дело, тоже ни одному слову не поверил. Но он хоть представляет себе, что того, о чем мог наговорить Плюхин на магнитофон, вполне хватит, чтобы взять их всех за причинные места… А признания трусливого Лешки отлично дополнят общую картину совершенного преступления. Но эти магнитофонные записи, сделанные, естественно, с применением угрозы, на что определенно укажут интонации исповедующихся, судом во внимание быть принятыми не могут. Так что пока это — одни слова, а нужна крепкая доказательная база. Что ж, значит, пока немного посидим, отдохнем, а вот Сан Борисыч сам пусть побегает. Уж ему-то Филипп предоставил отличную пищу для размышлений. Нечего выезжать на «мальчонках»! Ишь, благородные какие, ручки пачкать не желают. Пусть теперь собственные головы на этих «экономиках» поломают, там сам черт не разберется, кто у кого воровал и куда относил украденное. Прямо «общак» какой-то…

А интересно, где эти теперь будут искать человека в сером? Свои «пистолии» бравые менты, видимо, так и не нашли, а отвечать за утерю табельных «стволов» придется, выходит, совсем плохи их дела… Ну, а уж «очную ставку» с Захариковым Филипп просто обязан был выиграть. Они ж не преминут воспользоваться такой удобной возможностью для опознания преступника. Не знают только об артистических способностях своего противника, но узнают…

И последнее, на чем еще мысленно остановился Агеев, пока его не впихнули в тесный арестантский, зарешеченный отсек в «УАЗике»: Крохалев только сейчас сдерживает себя, а уж в «ментовке» даст волю «чувствам», так что можно приготовиться к «серьезному разговору». И тогда придется, вопреки желанию, кончать с «приколами», или «разными штучками», по словам Турецкого, и держаться с полковником максимально тактично, отвечая на задаваемые вопросы с чувством глубокого уважения к чину и стулу.

Глава девятая КЛИЕНТ

Турецкий был расстроен тем, что сбылось худшее из его предсказаний: Филя сел-таки… Полез на рожон, понятное дело, все никак смола у него в одном месте не перекипит, не успокоится. И вот что теперь делать в первую очередь? Его из «узилища» вытаскивать, да еще знать надо, где оно, или заниматься своим прямым делом: расследовать обстоятельства убийства Краснова по-новому?

Они появились в Боброве в середине дня, когда операция по «поимке террориста» уже завершилась и «преступник» вместе с полковником, задержавшим его, отбыли из города. Куда? Наверняка в Дорогобуж, в районный центр, куда же еще? Ведь именно там Крохалев очень большой начальник. Но догадку следовало проверить.

Посовещавшись с напуганными все-таки появлением полковника и арестом Агеева женщинами, Турецкий с Гордеевым решили не откладывать основного вопроса, ради которого и прибыли, а проблему Фили решать попутно. Не послушался, поступил по-своему, вот и посиди, дружок, подумай о своем поведении.

К чести обеих Красновых, они активно защищали перед москвичами их друга. И вел он себя вовсе не вызывающе, скорее шутил, пытался чуточку смягчить напряженную обстановку, вызванную, надо откровенно признаться, грубым приходом полковника вместе со звероподобными оперативниками, его хамским тоном, который он безуспешно пытался смягчить, но это у него плохо получалось.

Турецкий слушал и кивал, как бы соглашаясь с Верой. А она рассказывала, точнее, красочно и с определенным пиететом «живописала», сцену странного допроса без протокола, без понятых и так далее, вспоминая все, о чем говорил ей Агеев. Он же предлагал ей сообщить об этих процессуальных нарушениях адвокату, вот она теперь и старалась ничего не упустить. А Катя лишь кивала, похоже, ее нравственные силы были на исходе, так ее достали «доброжелатели».

Сам же Александр Борисович думал о том, что Филя, конечно же, не смог удержаться от своих бесконечных «приколов». В общем, что ж, было бы неплохо, если бы он теперь сам и почувствовал на собственной шкурке, каково оно — не слушаться старших. Хотя в вопросе с возрастом между ним и Турецким большой разницы не просматривалось. Но Агеевское упрямство иной раз неплохо и охладить, а временное содержание Фили в каком-нибудь изоляторе не сильно грозило его здоровью. Скорее, опасаться должны были те, кто захотел бы проявить к нему излишнее любопытство, сопряженное с неправомерным действием. Так что с этой стороны можно было о нем не особо беспокоиться.

Но, с другой стороны, находясь на свободе, Агеев мог бы с успехом оттягивать на себя внимание того же Крохалева, который теперь, обезопасив для себя одного оперативника, примется с удвоенным вниманием следить за вторым. Что ж он, глупый, что ли, чтобы не понимать или просто не попытаться узнать по своим каналам, чем занимается «Глория»? А узнав, «забьет» во все колокола, — непременно. И как теперь работать? Одна надежда, что помогут те документы, которые ценой собственной свободы добыл-таки Филипп Агеев. И Турецкий с Гордеевым, отложив на время все самые необходимые действия по немедленному вызволению «сидельца», принялись за изучение папок из вместительной сумки сыщика. А он, решили они, несмотря на бурный протест Веры и молчаливое согласие с ней Кати, сам виноват.

Москвичей и смешила, и радовала такая реакция Кати с Верой. На их лицах постепенно исчезали сумрачная грусть и даже страх перед неизвестными и обязательно неприятными событиями, которые еще грозили им, а вместо этого стали появляться улыбки — у Кати еще робкие, а у Веры — вполне бодрые, скopee указывающие на ее оптимистический и непреклонный характер. Да, вместе с такой женщиной можно и повоевать, и порадоваться победе, и — вообще. У Гордеева прямо-таки глаза светились, так она ему нравилась. Совсем другой оказалась, не той, что была в агентстве — неуверенная и будто измученная навалившейся бедой. Нет, мы еще повоюем, словно бы подбадривал ее уверенным взглядом Юрий Петрович. Вместе, рядом, — наверняка хотел бы добавить. А Турецкий наблюдал и ухмылялся, но не обидно, а поощрительно, как самый старший и мудрый в этом доме.

Кстати, оценив обстановку и понимая, что прослушивающие устройства теперь абсолютно никому не нужны, Александр Борисович, с первых же минут появления здесь, с «акулой» в руках, привезенной с собой в специальном чемоданчике, обошел все, без исключения, помещения большого и вполне комфортного дома. А после этого он просто выдрал с корнями, в смысле, с проводкой, и спустил в унитаз обоих найденных Филиппом «жучков», и тем снял проблему всеобщего «молчания», делавшего пребывание у Красновых очень неудобным, да и неприятным. Будто ты в купальне, а за тобой подглядывают — так резюмировала Вера, и Гордеев с ней немедленно согласился. Причем, как показалось Александру Борисовичу, с большим, чем следовало бы в его возрасте, знанием дела. Во всяком случае, Вера отреагировала на замечаний адвоката, что это вообще черт знает что такое, благосклонным и даже поощряющим взглядом. А Турецкий между тем подумал: «Эх, Филя, сидеть теперь тебе до скончания века, некогда будет Юрке заниматься еще и твоими проблемами… А ведь предупреждал! Сам виноват…». Но совесть тут же возражала, что своих бросать нельзя. Может, Филе там уже плохо. Хотя вряд ли… Наверняка, немедленно вернулся к прежней мысли Александр Борисович, если и плохо, то кому-то другому.

Но ведь вот — ирония судьбы! Только подумал, как его задела, буквально до глубина души, трогательная интонация в голосе Кати:

— А как же с Филей? Верочка, Юрий Петрович!.. Он же нас защитил, и его арестовали, а мы про всякое тут… а он же не виноват, я не верю тому полковнику, у него гадский вид… — И не договорила, будто боясь расплакаться.

Да, очень трогательно, ничего не скажешь, особенно впечатлял «гадский вид», и Турецкий сказал, что о Филе беспокоиться не стоит, он все сделал правильно, отвлек внимание, и этого достаточно. Главное, теперь самим не отвлекаться на постороннее. А чтоб не отвлекаться, надо в срочном порядке изучить документы. Это ведь из-за них примчался сюда со своими операми полковник Крохалев! Значит, и Филипп Кузьмич четко выполнил свою миссию, а теперь пришла очередь побеспокоиться и о нем самом. Никто его не бросит и не забудет. В агентстве «Глория» изначально был установлен жесткий порядок: своих никогда не бросать.

Катя успокоилась. Это было понятно: ведь какое-то время, пусть и очень недолго, Агеев был ее единственным защитникам, что придавало женщине уверенность. Уж это Филя умеет: внушить уверенность. Ладно, не пропадет…

К концу дня у москвичей уже сложилась, в основном, концепция дальнейших действий.

Как бы они ни шутили и ни подкалывали заочно, разумеется, Филю Агеева, а сделал-то он немало, фактически провел главную и обычно самую неприятную часть расследования: добыл подлинники документов. Внимательно изучив их, Турецкий с Гордеевым полностью прояснили для себя картину тех, закончившихся трагедией, событий, которые сотрясли совсем недавно этот заштатный городок. Тут и убийство, и поголовное ограбление доверчивых людей, и шантаж, и прочие преступления. И за всеми ними стояла, по всей видимости, одна достаточно сильная и влиятельная фигура. Причем сугубо местного значения. Ибо в совершенстве знал тот человек, о чем говорят, о чем думают и чем живут здесь люди. И фигура эта организовала и очень грамотно в профессиональном отношении провела длительную, растянувшуюся практически на целый год, кампанию, сорвав в конце концов огромный куш. И осталась в стороне, вне всяких подозрений. Почему? Вот и главный вопрос. Узнай, кому выгодно?

Но самое примечательное было в том, что даже самому искушенному экономисту вряд ли могла прийти в голову мысль о том, что в подобном городке, в котором все население составляет несколько десятков тысяч, а предприятие только одно, и люди трудятся, в основном, в собственных огородах да в соседнем Дорогобуже, где еще имеется какая-то работа, — что в этом городке под подушками жителей хранятся такие деньги, ради которых знающие об этом истинно российском феномене готовы пойти на любое преступление. Что, собственно, и произошло.

Женщины не имели представления, о каком утреннем убийстве шла речь у полковника, когда он предъявил голословное обвинение Филиппу, но после ознакомления с документами Турецкий сделал уверенный вывод, что господин полковник, либо кто-то из его подручных, сам и совершил это преступление. Среди аккуратно подшитых финансовых документов в досье ростовщика фигурировали выписки из счетов переводимых в Смоленское отделение Внешнеторгового банка крупных сумм. Необходимо было выяснить, кому эти банковские счета принадлежали, но, сидя в Боброве, такой задачи не решить. Это понимали и Турецкий, и Гордеев. Следовательно, в этом вопросе им необходима была помощь, как говорится, «старшего брата». Отметили для себя: позвонить Косте Меркулову и посоветоваться, как достичь взаимопонимания с банкирами…

Другие документы вскрывали «хитрую» механику одновременных действий инвестиционной фирмы и активизации деятельности ростовщика, щедро снабжавшего население средствами для дальнейшего увеличения их капитала путем вложения этих средств в ту же самую фирму. Казалось бы, непонятный заколдованный круг, где вместо цирковой лошади по кругу арены циркулируют большие денежные суммы, не приносящие вкладчикам никаких, в сущности, дивидендов, но постоянно увеличивающие их долги. Кому? Да все тому же «доброму» ростовщику!

Получается, что жители Боброва по собственной охоте, даже с удовольствием лезли в бесконечную кабалу, мечтая о скором выигрыше, о процентах, которые, после возвращения долгов господину Плюхину, станут наличным капиталом каждого вкладчика. Но почему?

И снова Филипп высказывал догадку, подкрепляющую истинный смысл прошлогодней акции инвестиционной фирмы, когда она объявила, что отдельные вкладчики, у которых подошел срок расчета с компанией, могут рассчитывать на выплату вложенного ими капитала вместе с набежавшими процентами по вкладу. Их было немного, этих вкладчиков, но они же были, — те, из первых, самых робких. А возможно, и подставных, для затравки. И получение ими денег превратилось в целую демонстрацию доверия к фирме. И немедленно началось нашествие вкладчиков, реально увидевших возможность разбогатеть. К этому времени, что было зафиксировано в документах Плюхина, резко увеличился и у него приток заемщиков, причем суммы ссужались большие. Краснов, кстати, тоже фигурировал среди них.

Не могли понять ни Турецкий, ни Гордеев, как умудрился он так бездарно «купиться» на халяву, умный ведь человек?! И — тем не менее.

Другими словами, тот, кто «вел» разработку этой операции, выбрал наиболее удачный момент, чтобы «подстегнуть» жажду удачи в массовом сознании вкладчиков, когда, очевидно, появились у них первые сомнения, уж не «пирамида» ли здесь активно «строится»? Ну какая ж «пирамида»! Срок подошел, — получи свои деньги с процентами, никто не спорит. И верно ведь, любой после этого заключит с инвесторами договор еще на такой же срок: капитал-то удваивается! Где устоять?!

Вот так оно все и вышло. Потому что следом разразился «дефолт» местного значения, неожиданно для всех вкладчиков «лопнула» такая надежная фирма, а ростовщик — он жив-здоров, он просит вернуть должок. И повела Фрося свою корову к честному человеку Игнату Савельевичу, который взял только свое, ничего лишнего, — только долг и проценты по нему, а остаток денег за проданное мясо вернул хозяйке. Но почему? Так вот же она — новая инвестиционная фирма! И снова обещает малообеспеченным, обманутым вкладчикам вернуть, пусть хоть и без процентов. А вот и он — старый, добрый ростовщик! Нет, это была, конечно, классная операция…

А вот и еще весьма интересная информация к размышлению.

Она — в отдельной папочке, которую трудолюбивый ростовщик сохранил. Для потомства, что ли? Так у него никого, кроме него самого, не было. Для собственной славы? Но какая тут слава, если из его же финансовых выкладок следовало, что собственный его капитал был очень невелик. Значит, оперировал чужими деньгами? Но чьими? Ведь суммы, отдаваемые им в долг, становились все солиднее. Надо же было их где-то брать. Поскольку проценты, набегавшие на не возвращаемые вовремя долги, росли, конечно, но большого дохода принести не могли. Очевидно, у ростовщика был надежный источник, из которого он и черпал средства, когда в них возникала острая необходимость. К тому же очень крупные суммы он в доме у себя вряд ли держал, иначе его давно бы ограбили. А свидетели Филиппа сообщали, что ростовщик специально за деньгами никуда не бегал, не отлучался, хотя суммы просителям и предлагал, и давал в долг большие. Да хоть и тот же миллион — для Бориса Краснова. Уж он-то определенно в чемоданчике под кроватью не хранится. Да и на легендарного Корейко господин Плюхин, бывший оперативник, подчинявшийся Крохалеву в свое время, был абсолютно не похож. Он вообще редко выходил из дома.

Но имелся один важный факт, касавшийся прежних служебных дел ростовщика. Он был уволен из органов, уличенный во взяточничестве показаниями многочисленных жертв своей жадности. Однако указанных в показаниях свидетелей крупных денежных сумм у Плюхина не нашли. Тем не менее, судьба его была решена.

И вот тут возникла еще одна примечательная фигура, которую «вытащил» бог знает откуда бродяга Макс, влезший без спросу в святая святых Управления кадров МВД и архивов Главной военной прокуратуры. Он выяснил, что расследование по делу Плюхина, сотрудника Оперативно-розыскного бюро, коим руководил полковник Крохалев, вел старший следователь Сутягин Арнольд Саввич. А фамилия супруги Крохалева до замужества была — Сутягина. И зовут ее Вероникой Саввишной. Вот так круг и замкнулся… Вряд ли захотел бы вспоминать сейчас об этом Степан Ананьевич Крохалев. Но можно ведь и напомнить? Во всяком случае, так договорились Турецкий с Гордеевым, что они «нижайше попросят» Меркулова, который, кстати, курирует Следственный комитет при Прокуратуре, поинтересоваться у прокурора города Смоленска господина Сердюка, чем занимается и, главное, чем сегодня дышит шурин «опасного» со всех точек зрения, да и во всех отношениях, полковника милиции Крохалева?

А запрос будет очень уместным именно теперь, когда в Боброве «зверски зарезан ножом в горло» Игнат Савельевич Плюхин, бывший Крохалевский оперативник, занимавшийся ростовщичеством.

Плюс узнать бы, кому принадлежат банковские счета в Смоленске. Но выносить этот вопрос на Смоленскую же прокуратуру ни в коем случае нельзя. Обязательно произойдет «утечка».

— А может, так и надо? — спросил вдруг Александр Борисович.

— Спугнуть их, что ли? — догадался Юрий Петрович.

— А чем черт не шутит? Паника-то среди них обязательно возникнет. Представляешь, явились в чужой монастырь! А нам с тобой много ли надо?..

Решили продумать и этот вопрос, но отложили пока тоже. И еще один «интересный» вопрос возник у сыщика и адвоката, после того как они прослушали «жалостные признания», записанные на диктофоне Агеева в двух квартирах.

Филипп придавал особое значение поиску нового хозяина предприятия «Универсал». Но ни от одного из «участников событий» ясного ответа не добился. Знали, что он — богатый человек. Из Смоленска. Но сам тоже не «светится», за него, по словам Захарикова, вечного помощника теперь еще и у этого самого Сороковкина, которого он ни разу и в глаза не видел, приезжало для встречи с Красновым и обсуждения проблем приобретения Бобровского предприятия другое лицо, действовавшее от имени этого Олега Сергеевича Сороковкина, — Федотов какой-то, Илья Ильич. Неприятный, скользкий тип, он даже Захарикову, этому полному ничтожеству, не понравился. Так Лешка, во всяком случае, сказал Филиппу в своей «слезной исповеди».

Бизнесмен, богатый человек, чего ему делать-то в Боброве? Зачем приобретать предприятие, чтобы после разорить его, пустить по ветру, разбазарить дорогое оборудование, как докладывал Турецкому Агеев, посетивший лично это предприятие и едва унесший ноги от «серьезной и грубой» охраны. Нет, там планируется что-то другое…

Филипп высказал предположение, что Сороковкин — просто подставное лицо, которого использует в своих далеко идущих целях именно тот, кому и принадлежит гениальная идея поголовного ограбления города, с тем, чтобы въехать потом в него на белом коне спасителя и полновластного хозяина. Но это — и не Федотов, а кто-то более опасный и сильный.

Однако есть у этого запутанного дела и вторая сторона: где же власти, куда они смотрят? Почему прямо на их глазах происходят массовые преступные деяния, но никто из городских руководителей не считает, что и им тоже надо звонить во все колокола? Почему такое спокойствие? Закономерен и вопрос: а кто у нас губернатор? Нет, ну, пониже, разумеется. Городской голова, к примеру? Или там руководитель городской администрации?

Вера, естественно, не знала, а Катя задумалась, но так ничего и не вспомнила. То есть, никого конкретно, а от мужа не слыхала, у него всегда были свои проблемы, которыми он предпочитал с женой не делиться. Оно и видно: вот к чему привела его «таинственность»!

Александр Борисович улыбался, наблюдая за смешными и наивными потугами Кати. Милая, замечательная женщина, так и тянет ласково назвать ее «девочкой». Конечно, за спиной успешного мужа ее ничто не беспокоило, кроме сынишки. И вдруг все перед ней в одночасье рушится. Что делать? Куда голову преклонить? И вообще, что она теперь будет делать одна в этом глухом к чужим бедам городе? Но это — уже другая тема. Это они с Верой должны теперь сами решать…

Но вопрос возник, и его стоило проверить. Итак, кто у нас голова? Может, Максу из Москвы это узнать легче, чтоб Александру Борисовичу зря не «светиться» во властных коридорах?..

С утра они разделили свои обязанности. Адвокат Гордеев отправится в городской отдел милиции, чтобы выяснить, куда был отправлен его клиент Филипп Кузьмич Агеев, которому лично полковник Крохалев выдвинул чудовищное и, кстати, абсолютно голословное обвинение в убийстве им совершенно невиновного человека. Причем не имея на руках ни одного конкретного доказательства и ни единой обличающей Агеева улики. Короче говоря, Юрий Петрович начнет поднимать громкий шум, который уж для полковника-то будет совершенно лишним, ибо вызовет нехорошую реакцию в Смоленской прокуратуре, спровоцированную, в свою очередь, телефонным звонком Меркулова к прокурору Сердюку. И шурин полковника, господин Сутягин, естественно, об этом узнает первым и донесет до ушей Крохалева. Начнут они принимать дальнейшие меры для выяснения вопроса или нет, и когда — это пока неизвестно, но Крохалеву такое известие крылышки несомненно подрежет. Что обеспечит и Агееву определенную безопасность от неправедных действий решительного полковника в своей вотчине, где он чувствует себя полновластным хозяином.

А Турецкий, не без оснований облагая, что в данной ситуации к женщинам теперь с допросами никто не полезет, решил вникнуть в главные проблемы, которые и привели к гибели предпринимателя Бориса Краснова. В принципе, их было две: действия фирмы «Меги» и ростовщика Плюхина. Казалось бы, и первая, и вторая проблемы остались уже в прошлом, — Плюхин убит, а фирма обанкротилась. Но на самом деле все их, якобы таинственные, действия поддавались расшифровке. На место канувшей в Лету «Меги», разумеется, с той же целью, — обобрать еще не обобранных, — явилась близкая ей по духу, а возможно, и родственными отношениями, новая фирма, название которой Турецкому было пока еще не известно. Но она существовала. Растяжки на улицах видел Александр Борисович, когда вчера въехали в город, но как-то не обратил внимания на длинное название с нерусскими словами. Следовало уточнить, а также постараться изучить, чем на этот раз соблазняют устроители очередной пирамиды по-прежнему доверчивое население, которое, кажется, ничто уже, никакие несчастья не способны заставить думать. И, может быть, размышлял Турецкий, надо будет даже и самому поучаствовать в этом «спектакле», чтобы проникнуть в существо действий «заводного механизма». Ведь запустил же его кто-то! Можно подозревать, кого угодно и сколько угодно, но суду потребуются жесткие доказательства заранее продуманного преступления, иначе и дела затевать не стоит.

А вот когда обнаружится ключик к этому заводному устройству, тогда можно будет с уверенностью сказать, кто конкретно был заинтересован в смерти Краснова. Имя заказчика, которое затем подскажет следствию также имя исполнителя. То есть, другими словами, попытаться решить тот вопрос, ради которого и появилась в «Глории» очаровательная Верочка. Ну, как же не оказать услугу, как не помочь такой прекрасной женщине?! Да просто и спорить здесь не о чем. Наверняка именно по этой же причине и Филипп рискнул пожертвовать своей свободой, чтоб хотя бы на время отвести от молодых женщин опасность, которую представлял для них наглый и самоуверенный полковник Крохалев…

У Гордеева был свой джип, а Александру Борисовичу Вера охотно предоставила личную машину, серебристого «ленд ровера», — чтоб он не зависел от случайных обстоятельств. Тем более что сама она никуда из дома выходить не собиралась. На такой машине, подумал Турецкий, можно без труда стать клиентом… как же ее, черт возьми?..

Очередная растяжка через улицу красным по белому гласила: «Ваш друг, ваш советчик, ваша финансовая помощь! Инвестиционная компания «Ника Глобал Инвест» приветствует своих верных друзей и протягивает руку помощи! Никто не останется обиженным!».

Заманчиво. Так и тянет обратиться за советом и с трудным вопросом: а снова не обманут? Правда, денег дадут? Наивные такие вопросы, кто же скажет, что потом могут быть и отдельной разочарования? Отдельные, разумеется, но вас конкретно они не коснутся… ни боже мой!.. И ведь понесут…

План своих действий Александр Борисович разработал в общих чертах еще вечером, когда хозяйки пригласили их с Гордеевым поужинать. Вот тогда же, за столом, поглядывая с усмешкой, как Юрка, пытаясь сдерживать свои бьющие через край эмоции, ухаживает за Верой, и та оживленно отвечает на его шутки, неожиданно придумал толковый, с его точки зрения, вариант. И даже лицо, которое имел в виду Турецкий, всплыло перед ним совершенно неожиданно.

Нет, не даром Филя «терял» здесь время. Как человек сугубо прагматичный, он не ловил журавлей, его вполне устроила, надо понимать, симпатичная и близкая синичка. И отзывался он о Ефросинье Дмитриевне с теплым чувством. Так в чем же дело? Надо попросить ее подыграть немного, — для пользы и освобождения Филиппа, который ей наверняка понравился. Ведь Филя, что называется, по определению не может не нравиться женщинам. Особенно простым, не отягощенным грузом избыточных знаний и высокой культуры. А сейчас именно такая вот и подошла бы для Турецкого. Если у нее сохранился прежний договор с «Мегой», если она не выкинула его сгоряча. Точно такие же материалы, но взятые у Красновой, оказались бы просто убийственными для той операции, которую собирался «провернуть» Александр Борисович. Итак, к Фросе, на Лесную улицу, дом семнадцать! Двоюродный же брат приехал! Вот радость-то!..

— Как я хорошо теперь понимаю Филю! — с этой фразы Александр Борисович и начал свое знакомство с Фросей, в очередной раз, и как обычно, подивившись Агеевской изобретательности.

Серебристый, «богатый» джип застыл у калитки, дразня и привораживая к себе внимание этой симпатичной по-своему женщины, никогда не претендовавшей на подобную роскошь. А Турецкий, войдя во двор, хитро сощурился и приложил палец к губам, призывая выслушать его секрет.

— Я — от Фили. Мы можем поговорить без посторонних?

Женщина растерялась.

— А никого и нет! А чего с ним?

— Давайте, Фросенька, хоть на веранду, что ли, поднимемся?

И она пропустила его жестом. Вошла и присела на лавку сама, ему на стул показала.

— Сейчас я вам все расскажу… Ну, во-первых, чтоб вы знали… Он говорил вам о своем бизнесе? — и в ответ на ее кивок продолжил: — У нас с ним, можно сказать, общий бизнес. Мы с Филиппом — сыщики, преступления всякие расследуем. А у вас тут, в Боброве, уже их столько понаделали, что не знаешь, за что хвататься первым, чтобы вывести жуликов и бандитов-убийц на чистую воду… Так вот, Филю вчера арестовал полковник Кроха-лев, подозревая его в убийстве ростовщика вашего, Плюшкина. Только все это — вранье, мы знаем… точнее, догадываемся, кто это сделал. А убил его тот самый человек, что перед этим застрелил в машине Бориса Краснова, бывшего директора фабрики. Зачем, спросите? А чтоб Крохалев, так мы считаем, смог фабрику себе забрать. И про это успел узнать Филя за эти дни, пока находился около вас. Но сейчас он, как я говорил, в тюрьме, и к нему поехал наш московский адвокат, он и будет доказывать невиновность Филиппа. А чтоб этот процесс ускорить, мне нужна, уж извините, Ефросинья Дмитриевна, ваша скромная помощь. Я потому к вам обращаюсь, что Филя, разговаривая со мной по телефону, очень хвалил вас, как добрую и умную женщину. Даже сказал, — Турецкий обаятельно улыбнулся, — что на вас можно положиться, вы не подведете. Да и дела-то совсем немного. Вот я вам и признался.

— Я-то ничего не знаю, — несмело начала женщина, старательно вытирая руки фартуком. — А вчера ко мне наехали милицейские начальники, все его требовали. Или чтоб вещи отдала им, документы какие-то. А я — что могла? Я отвечала, как Филя и предупреждал, только правду. Ночевал у меня, уехал, должен вернуться. Главный начальник больно сердитый был. Но видела, что он поверил. Это подлец Сергуня их привел, больше он у меня на порог — ни ногой!.. А чего делать-то теперь?.. Его выпустят, не знаю, как вас называть?

— Обязательно. А посадят того, кто убивал. Филя ж обещал вам вернуться? Вот и вернется, — Турецкий снова улыбнулся, — со всей своей глубокой благодарностью, так я понимаю. Он же еще так и не отдохнул, одна работа на уме… А зовут меня Сашей. Или Александром Борисовичем. Фамилия — Турецкий, вот такая она. Дело же будет к вам следующее…

И Турецкий рассказал женщине о своих планах относительно новой фирмы «Ника Глобал…». Как чужой человек в этом городе, он даже близко подойти к ней не сможет, они же боятся, что их накроет правосудие. Поэтому и выбирают среди своих жертв самых неустроенных, бедных, которые к ним последние копейки принесут, думая хотя бы таким путем немного разбогатеть. Но этого никогда не случится. А судиться из-за небольших сумм каждый обманутый ими посчитает себе дороже. На том и строится расчет.

Ну, вот снова появилась инвестиционная фирма — под другим названием, и всего-то, а делать станет то же самое, как и та, якобы прогоревшая. А на самом деле деньги не пропали, их положил в карман именно тот, кто и совершал убийства. Его и надо накрыть с поличным. А чтоб накрыть, необходимо проникнуть в новую фирму, договориться с ними о крупном вкладе, документы их фирмы посмотреть, якобы для того, чтобы узнать, надежная они или нет. Но такие документы они постороннему человеку ни за что не покажут. А чтоб к ним не лезли с ненужными вопросами, как раз и существует милиция. Которой и командует сам Крохалев. Видно же теперь, как у них все здесь повязано! Друг за дружку — стеной! И милиция — их первая защитница. А если уж говорить о подозрениях, кто является главным преступником, — тут Александр Борисович понизил голос почти до шепота, — то на первом месте стоит именно этот самый полковник Крохалев, который и явился к Фросе вчера в поисках Фили. А Филипп к тому времени уже передал ему, Саше, сумку со всеми документами. Турецкий их за ночь изучил и теперь знает, что делать.

А сделать нужно вот что. Он скажет на фирме, когда приедет туда на такой дорогой машине, что он, Саша, в городе не чужой. Он — двоюродный брат по матери Ефросиньи Дмитриевны, по мужу покойному — Морозовой. А мама ее носила фамилию Турецкая. И сюда брат Саша приехал к сестре просто погостить: давно не виделись, в хозяйстве помочь. И когда узнал об инвестициях и хороших процентах, решил попробовать немного подзаработать — для сестры. Ведь ее уже один раз наколола подлая «Мега», даже корову продать пришлось. Правда, были слухи, что кое-кому вернут деньги, пусть и без процентов, но это пока — только разговоры. А потом, если эта новая фирма надежная, то он, Александр Борисович, — можете у сестры спросить! — готов немного поучаствовать. Ну, несколькими десятками тысяч. Есть у него сейчас немного свободных денег. Да и сестре будет какая-никакая компенсация.

В таком плане должен состояться разговор с фирмачами. Главное, чтоб они поверили, а захотят проверить — и проверили, но потом лицензию и другие регистрационные документы фирмы показали, и тогда все остальное уже — дело техники. Фросин же прежний договор, если он сохранился, будет нужен, чтобы показать им в доказательство того, что, мол, все правда, никакого обмана, вот вам и бумага, печатью заверенная и подписями ответственного лица…

Видел уже такую «филькину грамоту» Турецкий, у вдовы Краснова. Но на фирме уже сама фамилия вкладчика может вызвать среди служащих панику. А надо, чтоб они поверили.

Между прочим, заметил Турецкий, мошенничества подобного рода, которому подверглось практически большинство взрослых граждан Боброва, наказываются очень строго, причем по совершенно конкретным статьям Уголовного и Гражданского кодексов Российской Федерации. Но в данном случае ловкие проходимцы запросто обвели людей вокруг пальца, забрав у них деньги и самоликвидировавшись затем. Известный прием среди преступников. Но, очевидно, в Боброве на обвинения обманутых вкладчиков городское и милицейское начальство решило не обращать внимания, а тем, кто был больше всех недоволен и грозился даже в суд подать, им теперь новую фирму представили. Нате, мол, и заткнитесь. Обещали ведь вернуть частично? Вот как все подобные дела делаются. А с жуликов и взятки гладки. В то время как их судить надо!

К чести Фроси, заметил Турецкий, она не сразу приняла на веру его речи. Слушала, покачивая головой, думала о чем-то, потом документ попросила показать и внимательно его прочитала. Обратила внимание на погоны генеральские. И Турецкий объяснил ей, что в последнее время, после тяжелого ранения, работает вместе со своими бывшими оперативниками в агентстве «Глория». Эта же «Глория» в настоящее время и расследует именно убийство Краснова, а вовсе не самоубийство, как уверяет здешнее общественное мнение полковник Крохалев, боящийся, что его преступления раскроются. Но как раз за этим-то и прибыл сюда Филя Агеев, как теперь и он, Саша Турецкий. И дело наконец сдвинулось с места…

Фрося говорила, что «Мега» располагалась в бывшем кинотеатре «Уран», закрытом еще в начале девяностых: билеты сильно подорожали, и люди перестали ходить в кино. Так и пустовало это большое здание. Пробовали в нем ярмарки устраивать, так за аренду «город» такие деньги драл, что и от этого мероприятия отказались. И только в позапрошлом году, когда появилась инвестиционная компания «Мега», снова возродилась в здании жизнь. Буфет заработал, ковровые дорожки постелили, охрану поставили. Все как в солидном учреждении. Но когда фирма лопнула, просторное фойе вновь опустело, а что делалось в других помещениях, в том же кинозале, никто толком не знал. Приезжали какие-то машины, привозили ящики, мешки, их сгружали и уносили внутрь. Может, кто-то под склад приспособил? Да какая, в общем, разница…

Турецкий решил перепровериться, и по дороге к центру прижался ненадолго к тротуару. Увидел прилично одетого пожилого мужчину и вышел из машины.

— Прошу прощения, я впервые в вашем городе. Не подскажете, где размещается вот эта самая «Ника»? — Александр Борисович указал на растяжку с красными словами «приглашения к танцу».

Мужчина, чуть притормозив, с насмешкой взглянул на него и равнодушно пожал плечами.

— Если вам, молодой человек, некуда девать лишние деньги, пожертвуйте хотя бы на приют для бездомных собак, все больше пользы, чем доверяться откровенным бандитам. И ведь не вы — первый, эх, молодость!

— Благодарю вас за «молодого человека», но я вкладчик. Мне интересно.

— Ну, если так, следуйте до конца проспекта и сверните направо. Там — два шага. Бывший кинотеатр, легко узнаете. Прежде по стране таких же, типовых, но очень удобных, были десятки тысяч.

— Сердечно вам признателен, — Турецкий даже руку к сердцу прижал.

— Не стоит благодарности. Мой вам совет, не покупайтесь на эту дешевку, — он процитировал: — «Никто не останется обиженным!». Вот уж подлинная забота! А! — и, махнув рукой, мужчина ушел…

Припарковав джип возле ступенек к стеклянным дверям вестибюля бывшего кинотеатра, среди нескольких других, подобных же «ленд роверу», Александр Борисович бодрым шагом поднялся к дверям, которые оказались запертыми. Но стрелка и надпись «Ника» указывали направо, за угол здания. Ну, что ж, кажется, предсказания Турецкого самому себе сбывались почти в буквальном смысле. Таинственность и запутывание следов — первые признаки пресловутой «пирамиды». Пойдем направо.

И снова он испытал психологический эффект дежа-вю: было уже это все, было ведь, сам видел, и другие рассказывали, — ну, просто классика, до чего все то же самое!

За обитой железом дверью была другая, с глазком и сеточкой микрофона.

— Вы к кому? — услышал Александр Борисович совсем не гостеприимный голос.

— Компания «Ника» здесь располагается?

— А вы — от кого?

Вот уж совсем идиотский вопрос! Разве так вкладчиков встречают приличные инвесторы? Турецкий громко хмыкнул.

— От себя и своей сестры.

— Вы — местный?

— Я — нет, сестра — да. Послушай, что за допрос? — Александр Борисович немного сменил интонацию на более строгую и раздраженную.

— Это — не допрос. Проходите, — не обиделся на «ты», очевидно, охранник.

Дверь щелкнула и отворилась в небольшую комнатку с пультом охраны. Сам «сторож» был крупного роста, спортивного вида, с бритой головой типичного «братка», но в черной форме со многими золотыми нашивками на плечах и рукавах. Этакий «мореман». Или ресторанный вышибала, что ближе по теме.

— Сюда.

Он сам отворил другую дверь — в длинный коридор, устланный красной ковровой дорожкой. Освещение было здесь верхнее — стандартные для всех общественных мест, вплоть до туалетов, люминисцентные лампы, и ни окон, ни других дверей, только одна, в самом конце.

«Да, — усмехнулся Турецкий, — почище Лубянки. Наблюдают, наверное, нервничает жертва или готова уже безоговорочно пасть в ноги «благотворителям»? И он решил не менять своего спокойного и снисходительного тона, присущего пусть и не далекому, но знающему себе цену предпринимателю средней руки. Если и наблюдают, то джип-то наверняка заметили и оценили.

Остановил его новый глазок в двери. Турецкий постучал костяшками пальцев, и дверь отворил точно такой же вышибала, только меньше ростом, зато почти квадратный в плечах. Спортсменов бывших себе набрали, качков. Ясное дело, для чего. Чтоб клиент не спорил. И верно, поспорь тут…

Юная секретарша в белой рубашке оторвала пристальный взгляд от жидко-кристаллического монитора, и Александр Борисович увидел несвежее лицо в обильном макияже, заметно помятое, скорей всего, ночной жизнью. Все было у нее чересчур: вызывающе яркие губы, сильно подведенные глаза и даже пририсованные черным карандашом ресницы. Да и блондинка она была тоже искусственная, корни модно растрепанных волос были темными. Этакое чудище семидесятых годов — от трех вокзалов. «По три или по пять рублей они шли? — с юмором подумал Турецкий. — Эх, деньги! Но ведь нельзя забывать, что тот же «трояк» — это была бутылка водки! Стеклянная валюта…»

Александр Борисович тоже в «элегантности» своей недалеко ушел от нее, изображая пусть и богатого, но нисколько не обладающего великим вкусом бизнесмена «новорусского покроя». Бросался в глаза неумело завязанный галстук, который мешал Турецкому при разговоре, он оттягивал узел, морщился и вертел шеей, как бы отдавая дань приличию, но не больше. А его единственным желанием, — читалось в глазах, — было снять проклятый галстук и сунуть его в карман.

— Вы у нас впервые? — почти повторился вопрос первого стражника, и девица взглянула на него с явным интересом. Богатый — это было видно.

Александр Борисович самым что ни на есть «обычным», то есть не «интеллигентским», языком стал рассказывать о себе, о сестре, живущей здесь, о своем желании помочь ей, пострадавшей не так давно по причине банкротства «Меги». Даже договор с ней показал, и секретарша с подчеркнутым вниманием его прочитала. И он забрал его, сложив и спрятав в карман. А сам тем временем бесцеремонным, немного скучающим взглядом осматривал большое помещение за открытой дверью приемной офиса, в котором он теперь находился. Там двое молодых людей и девушка, также в одинаковых белых рубашках, — форма, очевидно, — пялились в экраны компьютерных мониторов, шустро бегая «мышками». Нет, это не Москва. Вся троица была заметно потасканного вида, и на него не обращала ни малейшего внимания, будто появление клиента было для них обычной, скучной и даже надоедливой рутиной. А если кто и был заинтересован в нем, так это секретарша.

Но когда Турецкий закончил свою преамбулу, девица встала и ушла в ту комнату, кивнув ему, чтоб немного подождал, и притворив за собой дверь.

Охранник, заметил он, сидел на диване у двери и не спускал с него равнодушного и неподвижного взгляда. Ну, конечно, а вдруг клиенту приспичит в секретарском столе покопаться?

Наконец, девица вышла и пригласила его пройти к менеджеру. Им оказался один из молодых людей, который вежливо поприветствовал его, подчеркнув, что рад «новому клиенту», подвел к креслу возле большого, круглого стола, предложил сесть и сам уселся напротив.

Турецкому пришлось заново повторить свой рассказ, сдобрив его на этот раз несколькими эмоциональными пассажами относительно того, что новая компания обещала там что-то вроде того, чтобы вернуть какие-то долги прежней фирмы. Но он с сестрой, в большей степени, конечно, она, не сильно рассчитывают на такое благодеяние. Главное ведь что? Чтобы вот эта «Ника…» и так далее, снова не обманула надежды вкладчиков. А так-то оно вроде бы и можно осуществить сотрудничество в виде приличного денежного вклада.

При этих словах в комнате появились секретарша и вторая девушка, которые внесли на одном подносе — кофейник и чашечки под кофе, с сахарницей и ложечками, а на втором — вазочки с печеньем, вафлями и конфетами-карамельками. Полный сервис! Кофе был тут же разлит, Турецкому подвинули его чашку, а остальные взяли себе присутствующие в комнате. Вероятно, пришествие клиента давало им право на участие в беседе. Лица, во всяком случае, у них были заинтересованные.

Александр Борисович развернул конфету, кинул в рот и запил глотком слабенького кофе. А с бумажкой поступил мудро: он её скомкал в пальцах и огляделся, куда выбросить. А урну он обнаружил за своим креслом, с другой стороны. Щелчком ловко отправил комок в нее. И все это проделал небрежно, будто машинально. При этом он внимательно слушал рассказ менеджера о своей компании «Ника Глобал Инвест», которая «нашла свою нишу» и осуществляет финансовую деятельность исключительно в работе с заимодавцами». И, словно предупреждая напрашивающийся вопрос достаточно эрудированного, с его точки зрения, клиента о том, как у компании обстоят дела с другими видами деятельности, например, с инвестированием в разные отрасли, такие как строительство жилья, дорог и прочие, способствующие обеспечению компании высоких доходов, менеджер туманно заявил:

— Видите ли, все прочие услуги и виды операций, которые продекларированы в уставе компании, мы пока рассматриваем как потенциальные. Да, за ними будущее, но ведь и наша «Ника» только набирает силы, в ожидании успеха. Ведь мы планируем, а фактически и гарантируем, выплату до восьмидесяти, — только вдумайтесь в эту цифру! — восьмидесяти процентов годовых! Где вы такое видели? У кого? — И менеджер широко улыбнулся, как бы призывая клиента разделить с ним будущий успех компании. Ну вот, как говорится, прямо на днях.

— Успешной, говорите, будет? Что ж, может быть, нельзя исключить… — так же туманно резюмировал Турецкий. — А уставной капитал у вашей компании, простите?..

Легкая заминка, короткая пауза, и снова — широкая, доброжелательная улыбка во все, сколько их там, белые зубы, не тронутые возрастом.

— В настоящее время пятьдесят тысяч.

— Ну-у, — разочарованно протянул Турецкий, — а я собирался вложить пока только шестьдесят…

— Так это же просто замечательно! — заторопился менеджер. — Может быть, не будем тогда терять времени? Еще чашечку?..

— А у вас бланки-то есть? Договора, имею в виду.

— Есть, но… — снова он замялся. — Мы предпочитаем отдавать дорогому клиенту уже отпечатанный и подписанный договор. Ну… — он опять помялся, — таков порядок… В уставе компании записано…

— А, кстати, «Ника», — неожиданно пришло на ум Турецкому, — это что дало название компании? Я так полагаю, что уж никак не эта… хм, богиня греческая? Нет. Но и не клубника, не земляника, что еще? Вероника, может, какая-нибудь?

Менеджер немного опешил и быстро переглянулся с коллегами, из чего Александр Борисович понял, что угодил в точку.

— С чего это вы взяли? — а тон-то изменился.

— Я-то? — «не заметил» Турецкий. — Так на поверхности же! Трава есть такая, в лесу. Лекарственная же, я матушке ее в аптеке покупал. От этого, — он похлопал себя по груди. — Ну, кашель там. И, главное дело, мочегонная! Ха! — и Турецкий обрадованно засмеялся. — Извиняйте, дамочки… А кофию, чего не выпить? Можно… Так глянуть-то договор… как?

— Мы можем показать, конечно…

— Ну, и дайте глянуть.

Менеджер сделал разрешающий кивок, и секретарша, отставив свою чашку, ушла в приемную и вернулась с бланком договора. Менеджер взял его, бегло просмотрел и протянул клиенту.

Турецкий «рассматривал» долго и придирчиво, — для «понта», что называется. О том, что собой представляет эта ловушка для дураков, он понял сразу, профессионально зная, куда надо смотреть в первую очередь. Так оно и есть. Вот она, фразочка-то: «Клиент передает в собственность компании денежные средства…». Ага, ты передал «в собственность», а она взяла, да и обанкротилась. С кого будешь свои взносы требовать? А не с кого… И он решил чуточку «пощупать» замирающих от счастья осуществить хорошую сделку менеджеров.

— Вопросики можно будет? — спросил небрежно, как знаток банковского дела.

— Будем рады ответить, — с трудом спрятал кислую улыбку менеджер и быстро переглянулся с секретаршей.

— Меня это… Вот, — Турецкий ткнул пальцем в текст. — А кто понесет ответственность за это… ну, за нарушение договорных обязательств, а? С вашей стороны.

— С нашей их не может быть, — покровительственно заметила секретарша.

— Это что ж, на веру? Не, так нельзя. Пункт должен это… иметь место. Записать, а как же. Другое дело, что никто нарушать не будет, но… надо. Порядок оформления, — солидно закончил Александр Борисович.

— Хорошо, — кивнул менеджер. — И это у вас все?

— Нет, погоди… А специальный раздел о гарантиях, а? Тоже запиши, без этого — недействительно может быть… Так… И вот еще. Это обязательно нужно. Укажи, какой суд будет рассматривать финансовые споры, если они возникнут между сторонами.

Сам бланк сейчас представлял для Александра Борисовича главную ценность. Как и тот, что дала ему Фрося. На первый взгляд показалось, что они идентичны. Неплохо бы проверить. Вот и попробуем, решил Александр Борисович. Он достал из кармана авторучку, которой предпочитал расписываться главным образом в платежной ведомости. Настоящий, старый «паркер» с золотым пером и специальными чернилами для таких, увы, выходящих из обихода, прямо-таки произведений канцелярского искусства. Отвинтив колпачок, Александр Борисович, — благо сидел не рядом, а напротив, — перевернул лист договора чистой стороной и стал записывать цифры. Менеджер и остальные буквально онемели.

— Что вы?.. — глаза его стали квадратными. — Это же…

— Погоди, не мешай… — Турецкий продолжал что-то складывать и отнимать. — Ты ж все равно переделывать будешь. А то ни один солидный бизнесмен, — Турецкий гордо выпятил грудь, — с твоей компанией дела иметь не захочет. Разве не так я говорю?

— Так, конечно, — покорно согласился менеджер. — Но зачем же вы… на этом… Есть ведь чистая бумага! — он кисло улыбнулся и кинул на секретаршу суровый взгляд, будто ее вина была в том, что клиент бланк испортил.

— А мне все равно, на чем писать! Я считаю, сколько процентов получится… от суммы… Погоди, парень, — уже по-простому, морща лоб, отмахнулся от него Турецкий. — Значит, ты на восемьдесят процентов, говоришь? — И перо написало число «80». — А ежели я кладу на два года, тогда? А?.. Я ж не только Фросины, я и своих добавляю. У нее-то — откуда суммы? А я — с каждой сделки, ну, по пять, по десять, пожалуй, процентов. Не больше пока. Это на первый срок. А ежели получится, тогда… тогда что? А посмотрим! — И он улыбнулся с такой обезоруживающей, неподдельной, почти детской радостью, что не поверить ему было нельзя. Будто он уже наяву отсчитывает положенные по вкладу проценты.

И еще он знал, что, если они потребуют вернуть испорченный договор, он просто скомкает бумагу и сделает вид, что швырнул в урну. А сам достанет носовой платок, чтобы вытереть испачканные пальцы, — можно для верности еще и жирную кляксу посадить и бумажкой этой воспользоваться, — и сунуть обратно, в карман, уже со скомканным бланком договора. Ничего, эксперту-криминалисту и «мятая улика» подойдет для установления идентификации, а также всех иных параметров: кем произведено, когда, где и так далее. Всю биографию фальшивого документа выяснят.

Однако хитрить не пришлось. Стремительно приближающийся звон монет усыпил бдительность менеджеров.

— Так вы что, готовы прямо сейчас и заключить? — у главного из них вспыхнули глаза, и его коллеги напряглись, как перед прыжком на добычу.

— Не, сейчас? Ну, откуда? Я же к Фроське утречком прибыл. Привез, конечно, кое-чего, но этого мне мало. Значит, так. Давай-ка, парень, я записываю твою «мобилу»? Есть?.. Нет?.. Как же ты работаешь? Ну, даешь! Тогда этот говори, который у девочки, — Турецкий подмигнул ей так, будто уже готов был «подцепить» ее и «уволочить» на серебристом джипе. — Я те завтра звоню и подкатываю. А ты кофию сделай, только не это… — он губами произнес бранное слово, означающее… ну, да, то самое, чем обычно называют все неприятное для себя. — Значит, повторяю, звоню завтра в десять ноль-ноль. И уточняю время своего приезда сюда. А к вам, пожалуй, положу… — он ухмыльнулся довольно. — Не обижу, одним словом. Номер диктуй, — обернулся он к секретарше.

И та продиктовала, а он крупно записал, небрежно сложил бланк и сунул его в боковой карман. — Ладно, договорились. Тебя звать-то как? — кивнул он менеджеру.

— Григорий… Михайлович. Можно просто.

— А тебя? — Турецкий посмотрел на девушку и слегка, но с явной целью, подмигнул ей. И она тоже «клюнула»:

— Люсей.

— Хоп, — подвел итог Турецкий и встал…

Он мгновенье подумал, а потом решительно сдернул галстук и, скомкав его, сунул в карман, словно вещь, которая ему больше была не нужна. И ушел с торчащим концом галстука из кармана — настоящий бизнесмен российского разлива конца девяностых годов и там же оставшийся. С рюкзаком, набитым банкнотами.

Люся, призывно улыбаясь, а возможно, и рассчитывая на то, что «интересный мужчина» вроде бы уже «положил на нее глаз», сама проводила его до другой двери, за которой тоже стоял охранник, очередной мордоворот. И тот услужливо распахнул перед клиентом последнюю, наконец, дверь. Александр Борисович оказался по другую сторону кинотеатра, у левой его боковой стены.

«Ну, «туфтачи», — сказал он себе с чувством. — Даже не стесняются дурить головы. Неужели до такой степени охамели и полную свою безнаказанность чуют? Нет, тут, видно, другое дело, тут — Ника-Вероника, вот кто. Супруга нашего славного мента, скорее всего. Вот чья это мышеловка!.. А как они прокололись-то, просто сказка. И с Никой этой, и с менеджерами-дураками, и с «липовыми» договорами. Да и девчонок этих, поди, прямо с панели привели. Если у них еще и есть панель… Но самое-то ужасное, что люди сюда идут! Клиентами, блин, становятся!..». И уже совсем ненужная мыслишка скользнула просто так, не задевая интереса: «А что, неужели они действительно захотят вставить перечисленные пункты о гарантиях и ответственности в свои «липовые бумажки», или им запретит это делать «понимающий» человек, он же — хозяин «пирамиды»? У которого не должно остаться сомнения в том, что его раскусили? Сложный вопрос…».

За, Фросю, договор с которой видели эти менеджеры, Турецкий не беспокоился. Этой компании предстоит жить ровно столько, сколько будет находиться на свободе господин Крохалев. И уж тут следует постараться, чтобы он не задержался, поводов уже немало…

Глава десятая ФИЛИНЫ ЗНАКОМЫЕ

Любая работа, за которую ни принялся бы Юрий Гордеев, обычно начиналась у него либо с милиции, либо с прокуратуры. Сейчас нужен был городской отдел милиции. Так что первым делом он и отправился туда прямо с утра.

У дежурного, которому представился, что называется, по всей форме, предъявив адвокатское удостоверение и договор с московским частным охранным предприятием «Глория» на защиту сотрудника агентства Агеева Ф.К., подписанный зам директора А.Б.Турецким, узнал, что полковник Крохалев, скорее всего, отвез задержанного гражданина Агеева к себе, в Дорогобуж. А сюда он даже и не заезжал. И ни о каком задержаний дежурный, сменившийся незадолго перед появлением адвоката, ничего не слыхал. Вероятно, вчерашний дежурный — тоже, поскольку, сдавая дежурство, ничего о таком факте не говорил.

— Да как же это так? — изумился адвокат. — В городе арестован человек, произошло убийство, и никто ничего не знает?

— Нет, ну зачем так? — обиделся дежурный — был он молод, этот старший лейтенант, и не разучился еще краснеть. — Про убийство Плюшкина известно. Бригада выезжала. Младший советник юстиции Прыгин возглавил.

— Это какой же? — наивно спросил Юрий Петрович, будто в городе было несколько Прыгиных, но за него почему-то не обиделся дежурный:

— Нет, он один у нас. Василь Захарыч.

— А это, случайно, не он расследовал дело об убийстве Краснова, предпринимателя?

— Ха! А кто его убивал-то? Сам же! Известно всем.

— He-а, ошибаешься, старлей, не всем. Это Крохалеву вашему с Прыгиным известно, а все остальные знают правду. Только молчат, потому что боятся страшного зверя в лесу.

Мимо проходили двое милиционеров, услышали ответ и, кивнув дежурному, остановились, наверное, чтоб послушать. И Гордеев, заметив их краем глаза, продолжил:

— А где сидит-то этот ваш фокусник Прыгин, который младший советник? В каком кабинете?

И вообще, он на месте или рыскает? В поисках истины?

Милиционеры хмыкнули, улыбнулся и дежурный.

— Нет, он на месте, второй этаж, двадцатый. А вы, что ль, по вчерашнему делу? По убийству этому?

Гордеев подумал: нормальный парень, да и эти — вроде не разбойники, хотя сходу кто скажет?

— Понимаете, я-то, вообще говоря, по Красновскому делу, в котором тут мастера сыска напутали столько, что теперь разгребать надо. Но оно, как я вижу, связано и со вчерашним. Но не убийством, а задержанием подозреваемого в убийстве. Без всяких к тому оснований! Одного не могу понять, мужики, извините, конечно, — он обернулся и к тем двум, — как это у вас получается, что приезжает, понимаешь, дядя хрен знает откуда, арестовывает по своей охоте человека и увозит его, опять-таки, хрен знает куда? И никто из тех, кто обязан знать о задержании, не в курсе? У вас что, не милиция, что ли?

— Да чего там обсуждать, — один из милиционеров, младший лейтенант, зло скривил лицо, — это ж Крохалев! А кто против него слово скажет? Он же у нас — как в своем доме. Делает, что хочет. Да и живет тут. Сестра, шуряк построились, сам перебираться собирается, слухи ходят. Заместо того Краснова…

— Ты, Верстак, говори, да не заговаривайся! — прикрикнул дежурный и высунулся в окошко. — С твоим языком долго будешь с одной кнопкой бегать. А вы не слушайте, болтовня это.

— Как же болтовня, товарищ старший лейтенант? Краснова-то убили, стало быть, осталось ему теперь вдову из ее дома выгнать, и дело — в шляпе. Можно полковнику вселяться. Справа — свой, а слева — своя. Разве не так? Вот и будет тогда называться эта улица — Крохалевской. Или Сутягинской, на выбор, кому как нравится, — Гордеев сказал это таким тоном, чтобы слова его сошли за шутку.

Но в смехе молодых офицеров милиции Юрий Петрович расслышал другие интонации: заметно было, что им определенно не нравилось то, что происходит у них в отделе. Выходит, у Крохалева и оппозиция есть, не всех, значит, он прижал здесь к ногтю.

— Не знаю, как про улицу, — дежурный сердито насупился. — А вы, если у вас дело к Прыгину, так и идите. А если своего искать собираетесь, то езжайте в Дорогобуж. Там изолятор, наверное, туда и отвезли. Мы не в курсе. У нас изолятора нет, есть «обезьянник», но там сейчас пусто. До вечера.

— А по вечерам бывает людно? — засмеялся Гордеев, чтобы разрядить обстановку.

— Как везде, — ответили оба милиционера. — Мелочевка с автовокзала… Бомжи, карманники…

— Неужто даже карманников ловите? — адвокат удивленно поглядел на «молодежь». — Ничего себе, так это ж самый «трудный» преступник! Только за руку и можно взять! Ну, мастера, молодцы, примите мое поздравление. Я — в прошлом следователь Генеральной прокуратуры, знаю, почем с ними фунт лиха.

— В Генеральной прокуратуре? — теперь удивился «младший». — А чего ж ушли? Или того, поперли? — он смешно ощерился.

— Нет, мужики, я их сам послал, было такое время в стране, когда она еще страной была, вы уже не застали его, слава Богу. Разгоняли всех, кто умел работать. А многие сами ушли. Кто в адвокатуру, кто в охранники, а кто в частные сыщики.

— Было! — усмехнулся второй. — Будто сейчас не то!

— Васин, ты бы шел работать! — дежурный с осуждением высунулся из окна. — Чего стоите-то? Двигайте на свою «землю»!

Те повернулись и ушли, не прощаясь. Понял и Гордеев, что ему дальнейшие разговоры тоже ни к чему. Главное он уже узнал. Поблагодарил дежурного и отправился к лестнице.

Василий Захарович Прыгин ростом был с Гордеева, но худой и узкоплечий, как жердь. Мундир с погонами майора юстиции висел на нем, а не «сидел», как положено выглядеть форме. Про таких говорят: верста ходячая. Лицо узкое, со втянутыми серыми щеками и высоким лбом. Очень злыми бывают такие люди, ибо знают, что не вызывают уже одним своим видом теплых чувств у окружающих. Не вызвал он «теплоты» и у Юрия Петровича, но совсем по другой причине.

Он представился и протянул следователю договор с Красновой В.Б., заключенный им от имени московской адвокатской конторы № 10. Прыгин, не предлагая сесть и сам не садясь, прочитал, демонстрируя свою дальнозоркость, документ, лежащий перед ним на столе, помолчал, глядя в окно, и только потом предложил сесть. И сел сам. Посмотрел с ожиданием на адвоката. Гордеев достал свое удостоверение и протянул следователю. И это посмотрел Прыгин, кивнул — От меня-то чего хотите? Дело спущено в архив. За отсутствием доказательств и улик для рассмотрения иных версий, кроме самоубийства. А у вас иное мнение?

— Иное. Там, на месте преступления, произошло убийство.

— И что же, факты имеете? — Прыгин неприятно усмехнулся.

— Имею, как вы догадываетесь. Во-первых, имеется акт судебно-медицинской экспертизы, в которой категорически отрицается версия самоубийства. Там даже указано примерное расстояние, с которого был произведен выстрел. Да и поза тела покойного противоречит версии о самоубийстве. Никак не получатся, Василий Захарович.

— Интересно, и где ж вы взяли такой акт? Что-то я не припомню, чтобы подобное было в деле.

— А его, наверное, и не было. У вас, по всей вероятности, оказалась фальшивка, подложный документ, который и передал вам полковник Крохалев. А подлинник — он другой. Я с удовольствием предъявлю его вам. Только позже, а пока — копию. Но есть и оригинал, можете быть уверены. А то я ведь хорошо знаю, как иногда совершенно неожиданно для окружающих, буквально сами по себе, исчезают документы из возбужденных уголовных дел.

— И кем же подписан этот ваш… акт? — с сарказмом спросил следователь.

— Тем, кто был на месте преступления и проводил экспертизу. Судебным медиком Авакумовым Игорем Федосовичем. Тайны тут никакой. Просто, я думаю, господину Крохалеву потребовалось подтверждение его собственной версии, вот он и надавил на честного врача, пригрозил даже. А сам продиктовал свое заключение секретарше главного врача и потребовал, чтобы Игорь Федосович подписал его. А затем вручил акт вам, тем самым сознательно введя вас в заблуждение. Я тоже следователь, только бывший, и уж нам-то с вами, Василий Захарович, отлично известно, как такие подлоги совершаются. Разве не так? Впрочем, имеется еще ряд серьезных обстоятельств, которые категорически отрицают даже намек на самоубийство. — И, не давая Прыгину очнуться от неприятной новости, Гордеев продолжил тем же дружелюбным тоном: — Так вы советуете мне отправиться в Дорогобуж? Что ж, я так и сделаю. Только вы уж, как положено, черкните свое разрешение в архив прокуратуры. Вы ж ведь прекращали дело, я не ошибаюсь? А то ведь набегут со всех сторон, уговаривать станут, чтоб не тревожил прах покойника. Как там у вас районный прокурор, по-прежнему всех боится? — Гордеев усмехнулся понимающе. — В самом деле, Василий Захарович, не к Сердюку же с такой мелочью обращаться? Это ж только представьте себе, мне прямо от вас придется в Москву звонить, в Генеральную прокуратуру, оттуда станут звонить Борису Петровичу, а он с вопросами — к районному прокурору, а тот — опять к вам… Так зачем нам гулять по кругу. Все равно ведь достану дело, просто и вашего времени жалко. Да и выводы в конечном счете могут оказаться нехорошими.

— А я разве возражаю? — нейтральным тоном заявил Прыгин. — Охота вам копаться, валяйте, только все ваши догадки…

— Да не догадки, Василий Захарович…

— А я сам расспрошу Игоря Федосовича, — с угрозой произнес следователь.

— Не советую, чисто по-дружески. На вас же, я знаю, уже и вчерашнее дело повесили, а там опять та же история повторяется.

— Вам-то откуда известно?! — почти зарычал вдруг следователь.

— Да все от того, кто позже был задержан полковником, Василий Захарович, — улыбнулся в ответ Гордеев. — Мне теперь и к нему допуск нужен.

— Так обвинение против предполагаемого убийцы еще не выдвинуто, куда вы торопитесь?

— А если не выдвинуто, на каком основании задержан?

— А это вы можете выяснить у тех, кто производил задержание.

— Что ж, мне ясна ваша позиция, Василий Захарович. Значит, вы ничего не решаете, а решает тут у вас только один человек, который считает себя вправе распоряжаться чужими судьбами. В таком разрезе у нас, очевидно, и состоится беседа с вашим смоленским прокурором, ведь должен же он узнать, как в его епархии относятся к соблюдению норм закона его сотрудники. Вы согласны со мной?

— Слушайте, чего вы от меня-то хотите? Все, что вам потребовалось, вы получили!

— Нет, не все. Я — адвокат задержанного вами без всякого предъявления обвинения сотрудника уважаемого охранного предприятия, с которым, извините, не гнушается работать даже Генеральная прокуратура…

— Послушайте, господин адвокат! Вы мне уже надоели со своей Генеральной прокуратурой!

— Я думаю, вы не правы, Василий Захарович, — спокойно парировал Гордеев. — Неужели вы считаете, что вправе держать в тюрьме задержанного, а затем, по истечении трех суток, не найдя решительно никаких доказательств его виновности, поскольку у него есть железное алиби, которое почему-то совсем не заинтересовало господина полковника, отпустите Агеева со своими извинениями, и этого всем нам будет достаточно? Ошибаетесь, уважаемый. И ошибаетесь вдвойне, если думаете, что подобное самоуправство сойдет и вашему Крохалеву с рук. Могу вас уверить, что мы постараемся доказать, какими мотивами пользовался полковник милиции, совершая откровенное беззаконие. Можете прямо так и передать мои слова ему.

Юрий Петрович знал, что примерно в это время, или чуть позже, у патологоанатома будет Турецкий, который проведет с доктором «душеспасительную беседу», чтобы обрисовать общую картину расследования и заполучить того в союзники.

Филя докладывал, что Игорь Федосович — человек честный, но, как все честные люди, окруженные со всех сторон недоброжелателями, имеет иногда свою точку зрения на пути и способы достижения справедливости. Но ведь может он и не захотеть вступать с Крохалевым в открытую конфронтацию: мол, вот вам подлинный акт медэкспертизы, и идите от меня прочь!

Турецкий выехал из дома раньше, поскольку Гордеев задержался, чтобы максимально подробно расспросить Катерину Ивановну обо всех событиях, коим она была непосредственной свидетельницей. Вера знала все-таки из вторых рук. Александр Борисович звонил адвокату и сказал, что посещение компании «Ника» было удачным, и высказался насчет самой Ники. Во всяком случае, считал Турецкий, этим «открытием», а также принадлежностью домов, окруживших Красновых, семейству Крохалевых-Сутягиных вполне уместно оперировать как фактами, уличающими полковника в неправомерных действиях. Разговоры вокруг этих «открытий» совсем не помешают новому расследованию. Хотя и обозлят Крохалева, а это и нужно. Вспыхнет и — сорвется… с резьбы. С рельсов сойдет…

Одним словом, разговор закончился тем, что следователь Прыгин не возражал, о чем и написал в архив прокуратуры, а затем и в следственный изолятор Дорогобужа, разрешая адвокату встречу с задержанным Агеевым. Гордеев, словно сменив гнев на милость, искренне того поблагодарил, уселся в свой джип и отбыл в Дорогобуж. Он знал, конечно, что молва о его приезде достигнет ушей полковника прежде, чем адвокат объявится в архиве или в изоляторе. Но прямого столкновения Крохалев, вероятно, постарается избежать. А вот какова будет реакция его — неизвестно.

Начать Юрий Петрович решил не с архива с делом Краснова, а с Агеева. В следственном изоляторе дежурный долго рассматривал, чуть ли не на просвет, разрешение, подписанное Прыгиным, а затем ушел куда-то, предложив посетителю подождать. Вероятно, звонил: проверял или перепроверял, неизвестно, но явился мрачный и выписал разрешение для беседы с задержанным в следственном кабинете.

Филипп пришел, не скрывая ухмылки, подмигнул и пожал руку. Сели за стол друг напротив друга. Вид у Агеева был бодрый и свежий, будто он не в тюрьме находился, а в санатории с привлекательными медсестричками и покладистыми горничными на этажах. Ах, где же ты, «безбашенная» юность!..

— Рассказывай, — сказал Гордеев. — На кой тебе хрен нужна была эта самодеятельность?

— Юра, да иначе же их на чистую воду и не вывести. Они должны совершать ошибки, что и делают, пытаясь доказать недоказуемое. — Он наклонился к Гордееву и почти прошептал: — Не волнуйтесь, ребятки, я все сделал абсолютно чисто. У них — ни малейших зацепок. Зато у меня уже есть кое-что на них… Тут такой спектакль разыграли, впору диву даваться…

Работая одно время — после увольнения из армии — в московском уголовном розыске, Филипп, естественно, не только задерживал, но и беседовать ему приходилось с сидельцами, да хоть в тех же «Петрах» — следственном изоляторе на Петровке. И он прекрасно знал, как положено вести себя новичку, впервые оказавшемуся в камере, где содержались не простая публика, типа карточных «кидал», карманников и хулиганов, но и особая публика — вплоть до воров в законе. Есть свой порядок и ритуал, есть старший по камере, обычно «смотрящий» — один из самых уважаемых уголовников, без совета или разрешения которого в камере ничего, по существу, не делается.

Вот и Филя, провожаемый мордоворотами в камеру, не стал нарушать существующего на этой территории жизни закона. Войдя, первым делом громко поздоровался с присутствующими, а их было десятка полтора на довольно тесное, старое помещение, пожелал здоровья и удачи, а затем спросил, к кому может обратиться. Такое обращение понравилось, но далеко не всем. Посыпались реплики, типа того, что спрашивать он может у своего начальника в ментовке, и вообще, чего надо в камере «гнилому менту»? Значит, уже предупредили, что придет именно он, с которым надо устроить серьезный и жесткий «разбор». Поучить, место у параши указать, как самому последнему «опущенному», и на его угрозы никакого внимания не обращать. Ничего нового, одно и то же. Да и публика тут такая, которой не «западло», получается, исполнять указания начальника милиции, то есть не чтит она старых воровских законов, запрещающих честным ворам якшаться с ментами. Что ж, тем хуже крикунам. Их и было-то трое, похожих на братков, которые обычно попадаются на откровенном рэкете. Сила есть, ума не надо.

Но Агеев не обратил внимания на крикунов и смотрел выжидающе, молча и сохраняя свое достоинство. А те между тем, не слыша ответной реакции, наглели. Молчал, с интересам рассматривая тщедушного новичка, и лысый пожилой человек в углу, на нижней койке. Был он без рубашки, в майке, и привлек внимание Агеева замысловатой татуировкой на обоих плечах и руках. Он наверняка и есть старший. Подождем, решил Филя, пока соизволит слово сказать.

А наглая троица продолжала «базлать» между собой, ожидая, когда новичок хоть как-то отреагирует. И чем дольше молчал Филя, тем смелее они становились. Наконец один, высокий, в старой ковбойке, потертых джинсах и сандалиях на босу ногу, встал со шконки и направился с победным видом к Филиппу, потирая руки от предвкушения потехи. Агеев не обращал на него внимания. А когда тот подошел совсем близко, на расстояние вытянутой его длинной руки, и лениво замахнулся, чтобы припечатать «мелкого», Агеев сделал почти неуловимый выпад в его сторону, подсечку, и тот, перевернувшись через Филино плечо, всем телом с треском «впечатался» в бетонный пол камеры. Да так и остался лежать. А Филипп оглядел камеру, перешагнул через лежащего и спокойно, будто ничего не произошло, спросил:

— А что, на этой хате теперь, как в дорогобужской «ментуре», полный беспредел? Всех уже, что ли, загнал Крохалев под свою задницу? И как, ничего, братва? — он посмотрел на тех, двоих. — Вам нравится, и не воняет? — Он присел боком на шконку, посмотрел на лежащего, ткнул его носком ботинка и внятно произнес: — Хватит притворяться, вставай, это я тебя в четверть силы приложил. Вот если б в полную, тогда б ты не встал. Но я тебя-дурака, прихвостня Крохалевского, курочить не стану, не дорос еще, сопливый. Поднимайся и вали от меня… А я думал, тут — честная компания…

— Правильно думал, — глухо сказал пожилой в углу. — Давай сюда… — И когда Агеев подошел, кивнул и присел напротив, спросил: — С чем явился? За какие грехи?

— Не поверишь, отец, — признал его старшинство Филя. — Шьют «мочилово», только — вот им, — он сделал известный жест. — Зарвался Крохалев. Кипятком мочится.

— От тебя, что ли?

— И от меня тоже.

— Так ты — мент?

— Нет, отец, я — сыщик. Людей охранять приходится от таких вот ментов. И это дело у меня получается, потому я им и мешаю. А к милиции я никакого отношения не имею. Частная контора. — Филипп вдруг засмеялся: — Ревнивым женам и мужьям уличить друг дружку в изменах помогаем. А тут человека убили и пытаются списать на самоубийство. Чтоб всем сразу его имуществом завладеть: делом, домом, машиной и молодой женой. Во как живут! Вот вдова и пожаловалась на полный беспредел милиции. В Москву приехали, помочь просили найти настоящего убийцу, а он — вот же, рядом ходит, при погонах полковничьих. Этих вон, — Филипп повернулся и указал пальцем на троих в противоположном углу, куда двое перенесли того длинного, — молодых дураков с пути истинного сбивает, а они — наверняка его стукачи.

— Не боишься ответить? — пожилой с интересом посмотрел на Филю.

— Не боюсь. Я, отец, в спецназе воспитан.

— Оно и заметно, — усмехнулся тот и отвернулся. А потом посмотрел еще раз внимательно и сказал, показывая на шконку напротив себя, на которой боком присел Агеев, — вот тут спать будешь. В очередь. Не «Метрополь».

— Ясно, спасибо. Тут такое дело, скоро адвокат подъедет. Так если по его части чего надо, скажи, я передам или у него спрошу.

— Посмотрим, — ответил тот и отвернулся, потеряв всякий интерес…

Гордеев выслушал недлинный рассказ Фили и улыбнулся. Нечто подобное, в смысле, о похожих ситуациях, он уже слышал не раз — от своих, кстати, клиентов, и подумал, что в тюремной камере само понятие справедливость иной раз звучит, да и воспринимается, гораздо естественнее, чем в той же милиции. Однако ничего хорошего в этом нет. Это называется: дожили. Или, как прикалывается нынешняя молодежь: «Картина Репина «Приплыли»…

— Как у тебя сейчас? — спросил Юрий Петрович, не увидев каких-либо заметных изменений ни во внешности, ни в характере Фили.

— Нормально, — без раздумья ответил тот. — Братва ночью не приставала, правда, и я не спал. А они, возможно, ждут дальнейших указаний. Но. если вы не будете чесаться, а загоните полковника в цейтнот, указаний от него и не последует. Что я — ему, когда у него у самого в заду смола скоро станет плавиться! Вы только не спите, действуйте. А Сан Борисыч пускай за домом вдовы все-таки присматривает, раненый зверь бывает опасным. А обо мне не беспокойтесь, ну, не посплю еще ночку — велика беда, днем отосплюсь. Днем-то они не полезут. Вы, главное, не тяните, работайте! И обязательно — зайдите к Авакумову, он, вероятно, и по второму делу будет проводить судебно-медицинскую экспертизу, там время смерти важно определить поточнее, вряд ли кто-то из них после полуночи к ростовщику этому приходил, хотя я, покидая дом, оставил дверь незапертой. Но это они его, скорее всего, утром «приделали», а у меня на этот случай имеется твердое алиби.

— Ты тут, я смотрю, полностью освоился, — Гордеев улыбнулся. — Так скажи мне, кто, по-твоему, мог убить этого ростовщика? Сам полковник?

— Вряд ли, он играет в интеллигента: не матерится, брани не переносит, пытается быть вежливым даже, когда руки чешутся в морду дать. Он свои руки марать не станет, он кого-нибудь заставит… — Филипп задумался. — А знаете что? Возьмите-ка за бока того парня, ну, вечного помощника — Лешку Захарикова. Он трус и подлец. Потрясите его маленько, пусть Сан Борисыч грозно посмотрит на него и рявкнет, как это у него хорошо получается. Да еще «ксиву» с генеральскими погонами в нос ткнет, тот и вскинет лапки. И расскажет, что там и как было. Можете ему и магнитофонную запись продемонстрировать, чтоб он понял — у нас сидит на жестком крючке. И полковник его не помилует за эти признательные показания. А Игорь Федосович может просто перечислить тех, кто оказался возле трупа, когда приехала опергруппа. Вот и делайте выводы. Только не опоздайте с тем Захариковым. Если полковник уж начнет зачистку, он станет убирать всех, кто был задействован им в операциях. Я видел его мордоворотов, а потом еще и с одним охранником фабрики чуть не познакомился, как говорится, «в натуре», и не хотел бы повторения. Чисто по-человечески, как говорится. Это тот случай, когда без жертв не обойдется, ребятки у этого Крохалева, по-моему, натасканы по всем правилам. Имейте это в виду и будьте сами осторожны.

— Ладно, мы попробуем тебя еще сегодня все-таки вытянуть, но в районной прокуратуре, где я думал застать прокурора, увы, сказали: отбыл в Смоленск. А в районном отделе милиции, куда я только что, перед тобой, заезжал, мне сказали, что Крохалев тоже еще с утра куда-то отбыл. Может быть, предположили, даже в Москву намылился. Если туда, это понятно, наверное, пытается узнать, кто конкретно в верхах на него «бочку катит». А куда же еще ему деваться?

— Деваться-то он может куда угодно. Жаль, что я здесь…

— Сам виноват!

— Да знаю, — Филя поморщился. — Надо бы за его домом проследить, он — хитрый зверюга, может и «ноги сделать», если почует опасность.

— Филя, ну что ты, в самом деле! Судя по тому, что ты сидишь тут, его такие мелочи, как московские сыщики и адвокаты — в одном стакане, не сильно волнуют! — отмахнулся Гордеев. — Что он, ребенок? Не понимает, чем побег ему грозит? На него же сразу всех собак повесят.

— Думаю, что как раз именно это он и понимает. И, возможно, уже не надеется на помощь своих людей. И в той же районной прокуратуре, и даже в Смоленском ГУВД. Почему у него в этих краях почти абсолютная власть? И вообще, мне интересно, кто его может остановить?.. Ну, ладно, Катюше привет от меня, хорошая женщина, не обижайте ее. Она совсем беззащитная, смотреть больно, когда эти хамы… о, Господи… — Филипп тяжко вздохнул.

— Ты чего, с ума спятил? — изумился Гордеев.

— Не спятил, — упрямо повторил Филипп, — потому что я и вас неплохо знаю…

Выйдя из изолятора на залитый солнцем асфальтированный двор, Гордеев тут же позвонил Турецкому.

— Саша, ты сейчас где?

— Я у судебного медика, у Игоря Федосовича. Был уже и у секретарши Леночки, она мне все подтвердила. Я имею в виду акт экспертизы полковника. Ну что, есть новости от Фили?

— Есть, я только что вышел от него. Его с уголовниками держат, но он бодрый, правда, ночь не спал и одно нападение уже было. Но, говорит, не волнуйтесь: там у него вроде бы со «смотрящим» контакт наладился. Слушай, Саш, я пока езжу, так чтоб не терять времени… Спроси-ка у этого медика, пусть он перечислит тебе всех, кого он на вчерашнем утреннем выезде застал возле трупа ростовщика. Ну, кроме участников прибывшей на место преступления следственной бригады?

— Это важно?.. Сейчас… — Турецкий что-то бубнил, потом снова поднес трубку: — Слушай, Игорь Федосович утверждает, что во дворе Плюхина их встретили двое. Точнее, во дворе — полковник, а на крыльце дома — Захариков. Ну и еще двое понятых. Можно предполагать, что к трупу они до их приезда не поднимались. Тот лежал в спальне, поперек кровати, на втором этаже. А они чувствовали себя очень скованно, боялись даже на тело посмотреть. Пожилые люди, понятно, а там — кровищи на всю постель.

— Как кровь? Разве она уже не застыла, свежая, что ли?

— Да, доктор утверждает, что убийство произошло за час, не больше, до прибытия оперативно-следственной бригады. А возглавлял ее следователь Прыгин.

— Он что тут — един во всех лицах? Я утром был у него, впечатление умного не производит, скорее, хитрого прохвоста.

— Тогда слушай дальше. Игорь Федосович утверждает, что к моменту начала осмотра трупа охлаждение его только началось на открытых местах, а под одеждой тело еще сохраняло тепло. Это — раз… На трупе им были обнаружены гипостазы, то есть фактически была зафиксирована первая стадия трупных пятен. Это — два. Следовательно, человек был убит не позднее часа-полутора назад… И вот еще, простыня на постели была влажной от крови. Значит, говорит, и того меньше.

— Тогда и вы слушайте. Филипп говорит, что полковник вряд ли совершил бы сам такое преступление, не в его духе, но он вполне мог заставить это сделать того, кто был с ним рядом. Поэтому не теряй времени и бери в оборот Захарикова. Дай ему послушать его признательные показания, ну и… Ты сам знаешь, куда и как надо давить. Только сделай это срочно, пока он тоже не остыл. А я еду в архив прокуратуры, чтобы смотреть дело Краснова. Как только освобожусь — к вам.

— Я насчет Захарикова. Считаешь, действительно есть опасность?

— Филипп так считает.

— Спасибо, учту… Тогда я сейчас попробую достать этого помощничка… Слушай, а с Филей-то чего будет?

— Для этого мне нужны все документы по трупам, в смысле, заключения твоего медика, а потом ехать в Смоленск, в областную прокуратуру. Этот Прыгин реагировать не желает, он дело возбудил и не чешется. Ждет оперативную поддержку со стороны Крохалева или своего прокурора Ловкова, а тех нет на месте… Все тебе понятно? Кстати, Филиппа здесь никто так и не стал допрашивать, просто «поселили» и забыли. Так что и арест — тоже формальность, я думаю, полковник пытается отвлечь наше внимание, а сам хочет проверить, с какой угрозой мы здесь появились. Что же касается доставки Фили, то ему по дороге пару раз врезали по шее. Но — терпимо. То есть, беззаконие полное, а с какой стороны подходить, не знаю. Придется, наверное, действовать сверху, потому что другого закона здесь попросту не поймут.

— Может, Костю пора напрячь? Ты говори, не стесняйся.

— А что он? Прокурору этому, Сердюку, позвонит? А тот ответит: я еще не в курсе, обещаю разобраться. И станет разбираться. Ну, искать полковника Крохалева, чтобы задать ему вопрос. А того нет на месте, и вообще — неизвестно. Или районного прокурора, тоже отсутствующего в своем кабинете. Тогда Сердюк накинется — это, надо думать, если еще накинется! — на младшего советника юстиции Прыгина, а тот ответит простенько и со вкусом: работаем, случай нелегкий. Там же, в прокуратуре еще и шурин нашего Крохалева работает — в следственном управлении, чуть ли не начальником. Представляешь, сколько времени они будут решать проблему? Нет, нам только Крохалев нужен. Я после архива еще и к нему домой загляну, это чтобы ты был просто в курсе, если чего, какие вопросы и так далее.

Ладно, давай попытаемся, — засмеялся Турецкий. — А ты там не очень, будь с ним осторожен, неровен час, он и тебя к уголовничкам засадит, и что я тогда буду один тут делать? С двумя-то красивыми женщинами?..

— Да, не забудь, от Фили — персональный привет Кате. Он очень переживает за нее.

— Скажите, пожалуйста! Узник-то наш, а? Передам… А Косте я все-таки позвоню…

Глава одиннадцатая ХОЖДЕНИЕ ПО КРУГУ

Звонок состоялся. Александр Борисович подробно проинформировал Константина Дмитриевича о проделанной работе и понесенных издержках. Словом, объяснил, какая «нелегкая» занесла «Глорию» вместе с Юркой Гордеевым в такую смоленскую глушь, где милиция в своем «беспределе» чувствует себя куда вольготнее, чем братва. Впрочем, одни не исключают других.

Костя посетовал, но больше по привычке, поскольку «Глория» была в немалой степени и его любимым детищем. А кто ж еще по собственной охоте станет помогать Генеральной прокуратуре, как говорится, «просто за так», иначе говоря, «за хорошие глазки», помогать распутывать срочные и сложные дела, требующие особой щепетильности и конспирации? Потом спросил все-таки сам, не дожидаясь просьбы, в чем нуждается Саня и его команда?

— В Сердюке, — простенько так ответил Турецкий.

— Всего-то? — фыркнул Меркулов. Как-никак заместитель генерального прокурора и обычный областной прокурор могли разговаривать на одном, понятном им двоим, языке. — И о чем я его должен предупредить?

И вот тут Александр Борисович, прекрасно понимая, что может вызвать справедливый гнев своего бывшего шефа, но все же друга — в настоящем, изложил свою точку зрения на те события, которые заставили и его, и его товарищей кинуться в эту глушь. На выручку справедливости. Ну, и еще двух очень симпатичных женщин. Зачем скрывать правду? Костя ж ведь обязательно узнает. А еще он высказал некоторые свои соображения по поводу того, как после разговора Меркулова с Сердюком станут стремительно развиваться события в районе. Точнее, в каком направлении.

Константин Дмитриевич выслушал и спросил:

— А что дает тебе уверенность говорить о том, что коррупция в самом деле пронизала там все сущее сверху донизу? Ты отдаешь отчет своим словам?

— Представь себе. Я бы очень хотел ошибиться, поверь мне, но боюсь, что мои надежды тщетны. Костя, они никого не боятся. И не потому, что не верят в преступность своих замыслов и дел, а в силу того, что повязаны между собой. Им некого бояться, понимаешь? Власти нет. Вернее, она есть, но помещается не на Советской площади, бывшей, разумеется, а теперь какого-то, не знаю, Маслякова… Но не нашего, московского весельчака, а своего, бывшего «стахановца», вероятно. Я и не пойду туда, мне хорошие люди отсоветовали: потеря времени, ловкая демонстрация занятости. А всем руководит полковник милиции. Не первый случай в моей жизни, Костя, тебе известно. Я и не таких «страшных зверей» выводил на чистую воду. Но — доколе ж, друг мой любезный?

— А ты помнишь, что протопоп Аввакум ответил своей жене, когда та возопила: «Доколе ж мучиться, отец?» Чего он ей ответил? Вот то-то и оно, что не помнишь, а туда же! «До самыя смерти нашей, матушка!» Вот так, Саня, не забывай, где живешь.

— Вот за этот совет особое спасибо, дружище, век не забуду. Но… вернемся к нашим баранам. Как тебе мое предложение? Дадим приятный шанс нашим коллегам из близлежащей «конторы» проявить сообразительность? Не все же нам одним хвалы принимать? Равнодушно, я имею в виду, как один поэт завещал. Пусть отличатся, а оборотней и на наш век хватит. Зато их премьер потом похвалит, молодцы, скажет, а мы отойдем в сторонку и тактично так усмехнемся. Нам ли заботиться о славе?

— Ишь, размечтался… — Меркулов вздохнул и потом сказал решительно: — Считай, уговорил. Но для беседы отправишься сам. Никаких адвокатов! Даже на пушечный выстрел запрети приближаться, понял?

— Так точно, ваша светлость.

— Что-то новенькое…

— Это — из уважения. Когда прикажешь трогаться в путь?

— Да хоть прямо сейчас, там же не близко?

— Костя, нам бы Филю. Для физической защиты, понимаешь?

— Понимаю, — Меркулов, конечно же, понимал, зачем им нужен Агеев, но испытывал неудобство: не привык он давить на областные прокуратуры. Однако и Саня был прав. Взбешенный волк может перерезать все стадо. — Ладно, попробую пока вызволить под подписку о невыезде, сойдет?

— Вполне. А дальше — дело техники, сами справимся, беспокоить не будем. Так я выезжаю со всем досье?

— Именно так… Чтоб все акты экспертиз. Да, а насчет той компании что? Ну, которую упоминал?

— А у судебного медика приятель имеется. Корпоративная, так сказать, дружба. Он — из криминалистов. Подъехал, познакомились, я отдал оба договора и изложил просьбу. Он пообещал к концу дня составить акт экспертизы на предмет установления идентичности и прочего, чтобы иметь действительно улику, а не общие слова о случайных совпадениях. Но, поглядев на бумажки, он сразу сказал, что сомнений у него нет. То есть, сведениями такими я могу уже оперировать, но подтверждение обо всех сертификатах документов появится либо сегодня до конца дня, либо завтра утром. Только я, Костя, думаю, что утром наш вопрос уже отпадет сам. Ну, как у того мужика, который пришел к урологу и говорит, что ему один симптомчик в его хозяйстве не нравится. Врач посмотрел и говорит: «А чему там нравиться? Подпрыгни, и само отпадет».

— Босяк! — воскликнул Меркулов, смеясь. — Постыдись седин!

— Чьих, Костя? — продолжал веселиться Александр Борисович. — Сердюка? Так он, говорят, лысый… Ладно, спасибо за помощь…

Турецкий тут же перезвонил Гордееву и спросил, где он — территориально? Юрий ответил, что районного прокурора, естественно, как и полковника, на своих рабочих местах не нашел. Отбыли в неизвестном направлении, но вряд ли вместе. По словам одного симпатичного свидетеля, точнее, свидетельницы — она из архива в прокуратуре, — ему удалось узнать, что Масляков с Крохалевым — не в ладах, отношения — как у кошки с собакой, но, может, они это просто изображают? Известно, тем не менее, что полковник нередко бывает у прокурора в приватном порядке, и о чем у них долгие разговоры, неизвестно.

— Правда, пару раз видели, как полковник выходил от Маслякова недовольный, даже раздраженный. Причины?.. Да чего-нибудь требовал, а прокурор не спешил навстречу. Он иногда бывает такой: шлея захлестнет, и с места ничем не сдвинешь. Старый уже, пенсия — под носом, может, репутацию портить не хочет. Публично, так сказать. А полковник — как бульдозер, знаешь, этот, «японец», большой такой. «Камацу», что ли?

— Да фиг с ним, дело пролистал?

— Листаю. Вот как раз… в данную минуту… — адвокат двусмысленно хмыкнул, и Турецкий понял причину. Конечно, «симпатичный свидетель» где-то рядом. Очень хорошо.

— Тогда поступаем так, Юрочка. Я разговаривал с Костей, он потребует от Сердюка, чтобы тот своей властью отпустил Филиппа под подписку о невыезде. В оперативных нуждах. Поэтому к Сердюку еду сейчас я, впереди чуть больше двухсот верст, а на такой машинке — недалеко, к вечеру вернусь. А ты хватай Филю и вместе с ним — в Бобров, на Первомайскую. И там сидите до моего возвращения. Никуда не рыпайтесь. Будем ждать дальнейшего развития событий. Да, и ни к какому Крохалеву больше не езди.

— Поздно, я уже был там. Он — в отсутствии, супруга, милая вполне женщина, ничего не знает. Утром уехал в крайнем раздражении. Кто-то из его сотрудников, очевидно, позвонил и испортил ее мужу настроение. В последнее время это у него случается часто. Нервничает, понимаешь ли, много. А причины она не знает, поскольку не выходит практически из дома. Кстати, дом — так себе. Вероятно, его претензии на усадьбу Краснова не лишены оснований. Что скажешь?

— То, что уже сказал. Не теряй времени. А Красновым займешься после того, как закончим с Крохалевым. Сделай перерыв на краткий отдых, не всю ведь жизнь пахать неустанно. Да там и Верочка, кажется, не сочла бы за слишком большое неудобство несколько сменить тему бесед с одним преуспевающим столичным адвокатом. Молодые бизнес-вумен очень часто, я знаю, нуждаются в настоящей квалифицированной помощи хорошего специалиста.

— Ах, молодец, как ты умеешь уговаривать!..

— Заметил хоть, что я не назвал помощь— юридической?

— А то! — Гордеев захохотал. — Все понял, еду за Филей. Но и ты оставайся на связи…

Две с небольшим сотни километров на отличной «тойоте», да еще по отличной дороге, — не проблема, можно было и расслабиться немного. Хорошая дорога вообще располагает к размышлению. О чем думал Александр Борисович, проезжая Дорогобуж и предчувствуя скорый выезд на федеральную, во всех отношениях, трассу? Да все об одном и том же. То есть, говоря словами Екклесиаста, про то «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…». Сколько ты ни кляни оборотней, сколько ни вылавливай их, а они — вот, рядышком, под самым боком устроились. И не боятся, потому что внешне — они те же люди… Очень похожие на нормальных отцов семейств, жен имеют приятных и милых, детей растят, желая им куда более счастливого будущего, чем видели перед собой их страдальцы-родители. Они даже не ругаются, ибо это — нехорошо, некрасиво, во всяком случае, в присутствии других людей. Очень опасные звери…

Турецкий вынужден был вернуться к этим мыслям, но только спустя примерно полчаса…

Загородная дорога, извиваясь, шла через довольно приличный лесной массив, по краям «забранный» густым кустарником — ольха, наверное, или ива. И канавы по обеим сторонам были заполнены неприятного цвета водой — тусклая зелень с мазутными разводами. Ее почему-то запомнил Александр Борисович еще на пути сюда, в Бобров. Вел машину Юрка, и можно было смотреть по сторонам. И это сочетание лесной красоты и грязи по бокам делало путешествие некомфортным, что ли…

За очередным поворотом Турецкий увидел стоящую носом к трассе машину, вернее, милицейский «УАЗ», который делал здесь неизвестно что. Именно не известно, а это ощущение неясности немедленно вызвало у Александра Борисовича легкую тревогу. Он крепче сжал руль, выходя почти на разделительную полосу. Но от машины отделился крупный такой милиционер в «омоновском» камуфляже, с жезлом гаишника в руке. Он лениво взмахнул им и требовательно приказал повернуть к обочине. И стоял посреди дороги так, будто был уверен, что серебристый джип немедленно послушается его команды. Он был один на шоссе. И, видно уже было, улыбался. Но — нехорошо, торжествующе. И Турецкий, мгновенно приняв решение, взял левее, переходя на встречную полосу и прибавляя газу. Снова, уже разъяренно крича что-то, замахал жезлом гаишник.

И в ту же минуту справа, из кустов, — это услышал, а не увидел Александр Борисович, — полоснула автоматная очередь, и пули противно застучали по боку джипа. Тот, на шоссе, растерялся и не успел отскочить в сторону: машина сбила его и отбросила куда-то вправо. Некогда было смотреть. Турецкий пригнулся, потому что пули продолжали с мерзким звуком стучать по кузову. Отрешенно подумал, что машину-то теперь не в каждою автомастерскую отдашь. Несчастная Вера, такой красавицы лишиться!

Но машина продолжала мчаться, словно бешеная, и стук смолк. Не достали, с облегчением выдохнул Турецкий. Но ехать в таком виде дальше?.. А что делать? Возвращаться под те же пули?

Ясно было, что это — засада. Но кто мог знать о том, куда и с чем едет Турецкий? Выходит, знали. И пытались остановить, чтобы «поговорить», разумеется, может, и не убивать, а так, по-дружески посоветовать что-нибудь этакое. Не сумели, теперь могут объявлять нарушителя в розыск. Станут по трассе оповещать. Нет, братцы, этот номер у вас не пройдет! И Турецкий, не снижая скорости и выскочив на трассу, достал телефон;.

Первый звонок — к Гордееву.

— Юра, что у вас?

— Жду. Филипп должен сейчас выйти. Указание дано.

— Юра, нигде не задерживаясь, мчитесь в Бобров. Адамам немедленно передай, чтоб никому и ни при каких условиях не открывали двери. Кроме вас.

— Что так?

— Только что на выезде к трассе обстреляли. Били целенаправленно. Камуфлированный мордоворот пытался остановить, а стреляли, конечно, из кустов справа. Вере ничего не говори, а то из-за машины опечалится.

— Нашел о чем думать! Сам-то как?

— Если не остановят, доеду. Две сотни впереди, попытаюсь сейчас вывернуться как-нибудь. Ну, привет. Не теряйте времени…

Следующий звонок — к Меркулову. И текст — тот же: обстреляли, возможны дальнейшие дорожные осложнения. Константин Дмитриевич напрягся, это было слышно в трубке — по его хрипящему дыханию. Сердится.

— Костя, ты с кем еще говорил? Где возможна утечка?

— Ты с ума сошел?!

— Повторяю, ни одна живая душа, кроме нас с тобой, ну и Юрки еще, об этом разговоре не знает. Остается подозревать Сердюка. Думай, Костя. Но в любом случае я сейчас в Смоленск не доеду, остановят — впереди двести верст. И назад не могу вернуться, засада прямо на дороге была. На шоссе. А я еще сбил того, кто пытался меня остановить. Вот те, что засели сбоку в кустах, и не выдержали, поторопились, видно, поняли, что я ухожу. Машину покурочили, а она дорогая и чужая. Японский джип все-таки! Век не расплачусь теперь. Но пока я на колесах.

— Что же предлагаешь?

— Я-a?! Я полагал, Костя, что это ты у нас мыслитель. Я бы, например, на твоем месте срочно позвонил еще раз Сердюку и сказал, что Агеева обещали освободить скоро, там Гордеев ждет. После чего они понесутся в Бобров. А вот твой покорный слуга хочет знать, кому сказал о моей поездке прокурор? Костя, жми, пусть «колется» немедленно. И еще можешь без всяких намеков сказать, что если с голов Кати или Веры Красновых упадет хотя бы один волос, я этого Крохаля поганого и в Греции достану. А как я умею это делать, ты помнишь. Скольких я бежавших сукиных сынов в бытность свою под твоим «ласковым приглядом» доставил к тебе из загранки? В браслетах! И этот не избежит подобной участи, я твердо обещаю, меня злить не стоит. К тому же и семья его здесь, Юрка говорит, очень даже милая женщина, пусть он и об этом почаще думает. Они-то уж никуда от нас не уедут!

— Ну, хорошо, а что толку-то? Скажу, а ты сам как?

— А вот об этом пусть теперь прокурор думает. Отдает по трассе строгое приказание категорически не трогать, не останавливать и не задавать дурацких вопросов водителю серебристого джипа «тойота» бортовой номер… сейчас скажу…

Турецкий остановил машину, вышел, оглядел простреленный в десятке мест правый борт.: отверстия были аккуратные, даже по-своему элегантные, только вряд ли кто оценит правильно. А затем он продиктовал Меркулову московский номер автомобиля и снова прыгнул за руль. Машина понеслась…

Дальнейшая дорога прошла без происшествий. Правда, в трех местах на трассу выскакивал очередной гаишник, рассматривал номер даже и не думавшего притормаживать джипа, кивал себе и небрежно отдавал честь. Кому? А, черт его знает, может, тому, кто ему такое нелепое указание отдал. Значит, Костя растряс все-таки этого болтливого Сердюка.

Меркулов сам вышел на связь, когда Александр Борисович снова вернулся к оборванной мысли о тщетности всего сущего. Ну конечно, размышлял он, вспоминая текст великого царя Соломона Давидовича… «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после…… Как хочется жить после этого! Причем красиво…

— Саня, как у тебя дела? Ты не поверишь, я накричал на него! И сказал насчет волоса. Сперва, конечно, с твоей головы. Ну, а потом и про Красновых. Кажется, он понял. Тебя не останавливают?

— Бог милует.

— Да не бог, а прокурор, — сердито поправил Меркулов. — В общем, не волнуйся, у поста при въезде в Смоленск тебя встретят из смоленского ОМОНа и проводят прямо в прокуратуру.

— Ты считаешь, что они — такие дураки, чтобы пропустить меня?

— Ну, Саня, ты становишься подозрительным просто уже не по делу. Неужели ты думаешь, что Сердюк не понимает, что делает?

— Все может быть, Костя. Ну, так ты выяснил, откуда произошла утечка?

— Да, я забыл. Он сказал-таки. Знаешь, кому?

— Догадываюсь. Сутягину.

— Слушай, ну, с тобой просто нельзя уже… ты мысли, что ли, читаешь?

— Нет, лучше тебя представляю себе расклад здешних сил. Значит, надо понимать, Сердюк твой предупредил, ничтоже сумняшеся, разумеется, господина Сутягина, что скоро из Боброва приедет Турецкий и привезет убийственный компромат на его шурина. Готовьтесь, мол, да? А начальник следственного управления прокуратуры — такой дурак, что готов немедленно арестовать родного себе по духу и образу жизни мента-оборотня? Интересные у тебя, однако, знакомства, Костя.

— Перестань, что ты, в конце концов?

— Я-то и помолчу, дорого не возьму, а вот что ты, друг любезный, теперь будешь делать с прокурором, который, извини, положил на все твои регалии это… свое сокровенное?

— Саня, я попросил бы!.. — Меркулов сердился.

— Пожалуйста, стучите — и вам откроют, просите — и вам подадут… Ничего не напоминает?

— Только твою наглость!.. Ладно, не будем ссориться, дело важнее. Но ты, пожалуйста, постарайся быть с ним повежливей. Он клянется, что ничего не знал о Сутягине. Странно, конечно, но тот, оказывается, пришел из оперативно-розыскного бюро, из другого ведомства, другими словами. Говорили, умный и опытный. Ну, теперь он, конечно, посмотрит более внимательно, он и сам очень переживает.

— Ладно, пусть попереживает, это полезно. А вот кто дырки заделывать будет, не знаю. Может, друг-Сутягин? Вместе со своим шурином? Не поинтересовался?

— Все, не отвлекайся от дороги, — сухо ответил, как попрощался, Меркулов.

Финал поездки скомкан не был: «омоновцы» действительно встретили, осмотрели, покачивая головами, прострелянный джип и успокоили: больше, мол, такого не случится. Хорошо бы… Главное, чтоб Вера поверила… Поверила Вера… интересно получается… Вот в таком настроении и поднялся Турецкий по лестнице в приемную главного областного «законника», неся в руке Филину синюю спортивную сумку с легкомысленной для такого учреждения надписью «Адидас».

Сердюк приподнял зад в кресле, из чего следовало, что он оказывает уважение бывшему первому помощнику генерального прокурора. Костя в редких случаях все-таки предпочитал козырять прежними чиновными заслугами друга Сани. Наверное, намекая таким образом, что бывшие связи иногда имеют обычай сохраняться. А там, глядишь, и мнение при встрече — другое. Оно, как увидел вскоре Александр Борисович, и было другим.

— Обошлось? — коротко, деловым тоном спросил Сердюк, подавая руку и снова занимая место в кресле.

— Так точно, Борис Анатольевич, — спокойно подтвердил Турецкий, зная, что этакая «послушность» нередко бывает в чести у важных чиновников, носящих форму.

— Ну, слава Богу, — кивнул тот. — А то мне показалось, что Константин Дмитриевич воспринял… ситуацию с несколько обостренным чувством. Я рад, что все благополучно закончилось. Так надо понимать?

— Если не считать того, что машину расстреляли довольно основательно. Более десятка пулевых отверстий. Она, к сожалению, не моя, а хозяйка ее, Вера Краснова, сестра убитого бизнесмена, одолжила ее мне для поездки к вам. Такая вот история, понимаете ли.

— Да что вы? Так надо же немедленно предъявить автомобиль экспертам! — прокурор словно обрадовался тому, что нашлось конкретное дело.

— Неплохо бы. Но если можно, то поскорее бы. А то мне ведь еще обратно ехать надо. И еще просьба, Борис Анатольевич, если разрешите?..

— Да, конечно, слушаю.

— Желательно не поручать расследование эпизода господину Сутягину. Иначе вещдоки будут безвозвратно утеряны, а факты подтасованы.

— Я в курсе, — неохотно ответил прокурор и нахмурился, Ему явно был неприятен разговор на эту тему. — Разумеется… — он тут же нажал клавишу интеркома и сказал: — Анна Сергеевна, пригласите ко мне Селезнева. Срочно. Пусть он возьмет у господина Турецкого ключи от машины и сделает то, что нужно. Акт экспертизы — ко мне на стол. — Отключился и сказал с покровительственной интонацией: — Можете не сомневаться, Александр Борисович.

Он с пытливой цепкостью посмотрел на гостя через круглые очки, так когда-то на фотографиях выглядел известный Андрей Вышинский. Александр Борисович, проведя такое сравнение, тут же подумал, что оно отнюдь не в пользу Сердюка. Хотя кто знает? А вдруг он в самом деле не в курсе родственных связей своих руководящих кадров? Хотя тот же Вышинский, возможно, не допустил бы подобного. Впрочем, кто их теперь знает…

Размышляя, Турецкий как-то не обратил внимания на то, что прокурор по-прежнему с ожиданием смотрит на него. Ясно же, что ему нужно! И наверняка причину заторможенной реакции Турецкого он объяснил себе происшествием на трассе. Обстреляли все-таки…

— Простите, Борис Анатольевич, — словно бы спохватился Турецкий, демонстрируя, что он действительно еще не отошел от недавнего стресса, — все необходимые документы я привез. Разрешите вам представить их? Кроме того, я мог бы устно добавить еще кое-что, представляющее несомненный интерес для будущего следствия, но акт экспертизы по одному их криминальных фактов будет готов только к вечеру, криминалист обещал постараться. А лист текста можно и передать на ваш И-мейл.

— Хорошо, — нетерпеливо ответил прокурор, — доставайте ваши секреты. Меркулов утверждает, что работа проведена серьезная. Посмотрим?

— Разумеется…

Александр Борисович вытащил из сумки папку с документами, которые он отобрал из всех других папок, где было много материалов, не имеющих прямого отношения к указанным делам. Плюс — выложил на стол несколько кассет с записями признательныx показаний фигурантов.

— Это все? — спросил прокурор.

— Пока, Борис Анатольевич. Жду новых показаний относительно убийства гражданина Плюхина, проще говоря, бобровского ростовщика. Они поступят, как только Филипп Агеев окажется в Боброве. И в том случае, если подозреваемый нами гражданин Захариков еще будет к тому времени жив. Что — под большим вопросом. Но, думаю, мои коллеги не опоздают.

— Даже так? — Сердюк хмыкнул, и нельзя было понять: с одобрением или осуждением.

— Более чем серьезно, Борис Анатольевич.

— Хорошо, оставьте, я все это просмотрю и… прослушаю. О нашем разговоре пусть никто пока не знает, — прокурор нахмурился.

«Это тем более остроумно, — мелькнуло у Турецкого, — что сам прокурор не умеет держать язык за зубами… Да, Вышинский из него, мягко говоря, — никакой…». Можно было уходить и возвращаться в Бобров.

— Здесь все? — прокурор, видимо, имел в виду оригиналы.

— Копии у нас имеются, Борис Анатольевич. Адвокат защищает интересы семьи Краснова, и как раз сегодня знакомился с материалами прекращенного по настоянию младшего советника юстиции Прыгина уголовного дела по якобы самоубийству Краснова. Впрочем, акт судебно-медицинской экспертизы, за которым, очевидно, и охотились те «вольные стрелки» на дорогобужской дороге, находится здесь, у вас. Мы считаем, и не без оснований, что широкое ознакомление определенного круга лиц с выводами судебного медика по этому и следующему уголовному делу, связанному с убийством ростовщика, может представлять серьезную опасность для жизни самого эксперта. Он знает об этом, но, тем не менее, подлинник акта нам передал без всяких колебаний.

— Давили на него? — прокурор прищурился.

— Не мы, у нас-то разговор как раз был сугубо доверительным.

— Я именно о… о них.

— Да, разумеется.

— Ну, что ж…

В дверь постучали, и вошел пожилой мужчина.

— Сергей Сергеевич, — сказал прокурор, — познакомьтесь, Александр Борисович Турецкий. Его машина была обстреляна в Дорогобуже. Я прошу вас посмотреть, можно ли там определиться… ну, вы понимаете. И прошу вас приступить срочно, Александр Борисович торопится.

— Здрасьте, — эксперт повернулся к Турецкому и протянул руку. — Это ваша «тойота» просвечивает там?

— Моя, — улыбнулся Турецкий.

— Давайте ключи, постараемся. Машинку найдете в гараже. Так я пошел, Борис Анатольевич?

— Да-да, и акт сразу — ко мне… — И когда эксперт-криминалист вышел, прокурор спросил: — А какова ваша точка зрения относительно следующих возможных ходов подозреваемого?

— Ударится в бега. Непременно. Если уже не сбежал.

— Хм, да? И что?

— К расследованию, проводимому адвокатом Гордеевым и его помощниками из частного охранного агентства «Глория», этот факт не будет иметь ни малейшего отношения. А доказательства виновности того или иного лица будут представлены, как это и положено, в областную прокуратуру. Мы не собираемся выходить за пределы круга своих полномочий, очерченных законом о частных охранных предприятиях.

— Приятно слышать. Благодарю вас. Помощь нужна?

— Нет, теперь уже я вряд ли буду представлять для них, Борис Анатольевич, какой-либо серьезный интерес. Разве что месть? Но она — и для него чревата.

— Пока эксперт будет работать, Анна Сергеевна проводит вас к нам в буфет, покушайте. Всего хорошего, вы свободны.

Прокурор кивнул, не поднимаясь и не подавая руки, лишь благосклонно махнул ею, как бы отпуская посетителя, и перевел взгляд на папку с документами.

«Хождение по кругу», о котором говорили Турецкий с Гордеевым, кажется, на этом «торжественном акте» передачи «полномочий» и завершился.

Отобедав и выйдя из прокуратуры, Александр Борисович отправился в гараж к джипу-ветерану, — на меньшее замечательный автомобиль и сам, очевидно, теперь не согласился бы! — Александр Борисович улыбался. Трудно, конечно, объяснить свои чувства, но лично он ни за что не стал бы заделывать дырки в серебристом боку серебристого джипа. «Авторитетно» выглядит. Но не для красивой женщины, разумеется.

«А жаль, — подумал он, — Вере очень бы подошло такое транспортное чудо, сразу видно — не простая женщина. Ох, какая непростая!.. Надо бы не забыть сказать ей об этом. Хотя бы — в утешение…».

И снова в руках — телефонная трубка.

Доклад Меркулову не занял и пяти минут. Просто обменялись впечатлениями о прокуроре. Костя считал, что тот — дельный человек. Александр Борисович в принципе согласился, хотя чувствовал себя в кабинете несколько скованно, как бывало повсюду, если собеседник оказывался ему мало интересным. Скорее, как говорится, до противного понятным. Как и в данном случае: ему же надо и невинность соблюсти, и, елико возможно, о капитале озаботиться. Громкие события вокруг начальника районной милиции чести ведомствам не приносили. И самым лучшим, — ведь недаром же именно об этом и спросил Сердюк, — для них было бы исчезновение фигуранта, до такой степени замаравшего многочисленные мундиры. И прокурора, по мнению Александра Борисовича, очень устраивала, в этом смысле, откровенно высказанная им точка зрения о дальнейшем невмешательстве «Глории» в местные «разборки» и «заморочки». А что касается возобновления уголовного дела в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, так это же, в сущности, обычное дело. Кто-то из новых «младших советников юстиции» примет его к своему производству и с успехом «раскрутит», указав на совершенно конкретного преступника и найдя все основания для его задержания и привлечения к уголовной ответственности. «И нет ничего нового под солнцем…».

Глава двенадцатая «КРОШКИ СО СТОЛА»

Так решили Филипп Агеев с Юрием Гордеевым назвать финальную часть операции по уголовному делу об убийстве Бориса Краснова. Пока ехали из Дорогобужа в Бобров. И тому были у них веские причины.

Кстати, сами по себе причины этого убийства были всем понятны: удачливый предприниматель Краснов просто по понятиям, не мог жить, или, точнее, не должен был существовать, на той территории, где правил бал честолюбивый полковник Крохалев. А он жил не только с удовольствием, но и с пользой для окружающих тем, что именно ему, а не кому-то другому, казалось нужным и интересным. Кроме того, он был по-своему счастливым человеком. Красивая и умная жена, прелестный сын и прочее, что позволяло ему, по меткому изречению одного популярного разбойника — Черного Абдуллы, хорошо и спокойно встретить старость. А вот у Степана Ананьевича отродясь не было такой уверенности в отношении себя. Ведь далеко не всякая власть способствует душевному спокойствию. И подобная моральная ущербность толкала его на непредсказуемые поступки с тяжкими и особо тяжкими последствиями? Но, как бы то ни было, Краснов пал жертвой чужой, но отчасти и собственной жадности, в этом уже никто не сомневался. Как говорят в близких ситуациях, заигрался, подчинился азарту. Правда, если бы не Крохалев с его амбициями, остался бы жив.

Для подведения окончательного итога сыщику и адвокату нужны были еще, как минимум, двое фигурантов. Это исполнитель, или тот, кто лично знал исполнителя, и тот, к кому официально переходила легкая добыча. Заказчик был известен. И не столько даже конкретный заказчик, сколько он же, но выступающий уже в роли обладателя богатого приза. Но в дело вмешались неучтенные заказчиком обстоятельства, которые поставили под большое сомнение весь, казалось бы, стремительный процесс достижения заветной цели. Подвели завышенная самооценка и неверные исполнители воли хозяина…

Примчавшись на Первомайскую улицу и загнав джип во двор, «защитники интересов» семьи Красновых быстро проследовали в приоткрытую дверь дома. Отметили очередной приступ беспечности молодых хозяек и поняли, насколько прав был Александр Борисович. Меньше всего женщины думали о собственной безопасности. А как же, ведь их же защищали достойные мужчины!

Появление Филиппа их обрадовало — значит, справедливость восторжествовала. А где Александр Борисович? Это чтоб для полного комплекта, что ли? Нет, просто забота о здоровье… Они еще не знали о происшествии на шоссе. И, как ни чесался у Гордеева язык рассказать о стрельбе и испорченном джипе, он, памятуя о просьбе Александра Борисовича, промолчал. Сами скоро узнают, зачем два раза милую женщину расстраивать? Но все равно, слишком уж явная забота Веры о Турецком почему-то немного задела самолюбие адвоката. И чего это они все без него никак не могут? Но эти мысли скользили так, попутно. Очевидно, для любых женщин отсутствующий всегда чем-то дороже.

Как бы там ни было, а до конца дня необходимо было провести еще одну важную операцию. Нужен был Лешка Захариков. Для серьезного разговора, причем без всякого снисхождения на этот раз.

Для Фили это не являлось проблемой. Проблема была в другом: заставить женщин понять, что происходит, и принять все меры безопасности, чего они никак не понимали. Ответ у них простой: зачем, если они под надежной защитой? Причем Вера была абсолютно в этом уверена, да и Катя, несмотря на неустранимую печаль в глазах, кажется, тоже готова была уже озарить свое лицо нежной улыбкой. Сердясь на непослушание, мужчины между тем увидели, что все-таки и тут дело начало сдвигаться в лучшую сторону. Можно было сказать, что народ выздоравливает после перенесенных потерь.

— Если ты дашь мне свою «тачку», — сказал Филя, маясь оттого, что дело стоит, а время уходит, — я, пожалуй, привезу его сюда.

— Ты о ком? — не понял Юрий.

— О Лешке, разумеется.

— А он тебя послушается?

— Пусть попробует отказаться, — Филя ласково улыбнулся обеим женщинам сразу — они не знали, о ком речь, да им и не надо было. — А ты оставайся за стража.

— Тогда бери…

Филипп еще не знал, каким образом он принудит Захарикова «расколоться» до самого дна, причем в присутствии свидетелей, но он знал, что сделает это.

Дорога была истоптана. Дверной звонок оповестил Лешку о явлении его судьбы. Он не знал этого и открыл дверь, не спрашивая «Кто». Филипп вошел и спокойно сказал:

— Собирайся, поедем.

— Куда? — вмиг испугался тот.

— Показания давать, — так же спокойно продолжил Филипп. — Пока ты еще живой.

Захариков побледнел.

— Ну, чего? — вразумительно спросил Филя. — Хочешь стать покойником? Ты хоть соображаешь, во что вляпался, дурила? Продал тебя твой друг полковник. На тебя убийство повесил. И одно, и другое.

— Нет!! — заорал парень и попятился к двери в комнату.

Но Филя ловко ухватил его за рубашку и дернул к себе и вниз. Лешка рухнул на колени. В глазах его был ужас.

— Ты понимаешь, о чем я говорю?.. Он тебя продал с потрохами, а теперь пришлет своего мордоворота, киллера, и тот тебя уделает, как Бог черепаху. Плоским и мелким сделает, сечешь? Чтоб гробик твой был круглым и удобным. Хочешь этого?

Тот отрицательно затряс головой.

— Тогда — алле гоп! — Филя вздернул его и поставил на ноги. — Ключи от дома где?.. А, впрочем, они тебе могут больше не понадобиться, если попробуешь сбежать. Я тебя защищать от братков не подписывался. И спасти тебя от катка, который на тебя наедет в ближайшие полчаса, может только твое же чистосердечное раскаянье. Поэтому — вперед!

Но Лешка вдруг уперся. Глаза его стали совсем оловянными, окончательно потеряв осмысленное выражение. Пришлось несильно стукнуть по загривку, и бунт был подавлен на корню. Брошенный в машину, Захариков сидел истуканом — с остановившимся взглядом и застывшей на лице гримасой страха. Точно с таким же выражением и покинул он салон машины, выпихнутый Филиппом прямо в руки Гордеева. Лишь один раз что-то здравое мелькнуло на его лице, когда он бросил взгляд в сторону соседнего дома, где проживала сестра полковника Крохалева, в замужестве — Фомкина.

Впрочем, короткое время спустя все присутствующие в доме при допросе Захарикова уже знали, что взгляд был неслучаен. Там проживала сомнительная «награда» за все ужасы Лешкины, за все кошмары, которые теперь все время снятся ему по ночам, когда он, словно воочию, видит, как бьется и изгибается рыхлое тело пораженного его ножом Игната, как выбивается из раны на горле кровь, заливая грудь умирающего и светлое покрывало на кровати…

Хоть в этом Лешка был честен. Он с содроганием и тяжкой сердечной мукой выдавливал из себя признания, которые записывались на диктофон адвоката. Но при этом божился, что сам никогда бы и ни за что… Это все — Степан Ананьевич… Это он велел, приказал, пригрозив, что в случае непослушания лично его убьет, зато в награду ему достанется Наташка, которая его хочет и обожает. Только это все не так, и он, Лешка, не виноват… Она сама ко всем пристает, потому что ей по пьянке все равно с кем, и он это знает, сам видел…

Не верить Захарикову не было причины: В том состоянии, в котором он находился, врать трудно. И он, признавая свою страшную вину, тем не менее категорически отрицал свое участие в убийстве Краснова. То есть он знал, кто это сделал, но только не он, потому что его тогда и близко там не было. А на вопрос адвоката: «Где — там?» — Лешка довольно точно описал место совершения преступления. Так рассказать мог только непосредственный свидетель убийства. Вот за это немедленно и зацепился Гордеев.

Короче говоря, не прошло, что называется, и часа, как Захариков полностью раскололся, признав, что все-таки был свидетелем того, как один из охранников, которых отрядил следить за порядком на «Универсале» Степан Ананьевич, выполнил этот приказ полковника. Долго маялся Лешка, «вспоминая» исполнителя, но вынужден был сознаться, что это Сидор Ершов, он — старший в охране. На вопрос, как тот выглядит, Захариков, путаясь, все же сумел описать того, и Филипп без труда узнал своего нечаянного знакомого, от которого ему пришлось ретироваться, нанеся при этом незначительный урон самолюбию указанного Сидора.

— Слушай, — вмешался он, а какого черта ты врал про полковника, который тебе якобы все рассказывал? И про то, что вечером стреляли, а ты узнал только утром? Ну, давай, давай, колись по полной, а то не будет тебе никакого снисхождения. Я прав, Юрий Петрович?

— Еще как прав!

И тут, наконец, сознался Захариков. Объяснил, что он для себя оправдание придумал, если его спрашивать станут. А сейчас уже он не врет. Стреляли вечером, а машину обнаружили только утром — во дворе фабрики. Это специально так, чтоб запутать. Степан Ананьевич им велел. Поэтому, наверное, он и заставил его убивать Игната, подумал, что Лешка уже привык вроде и уже повязан одним убийством. А его там, наверху, чуть не стошнило, так испугался… Но Бориса Борисовича он — ни-ни, даже и не смотрел, так испугался… Это все — Сидор, тот ничего не боится.

— Этот мог, — кивнул Филя Юрию Петровичу. — Рожа — самая подходящая. Я его и во сне узнаю. Но… лично брать не советую. Даже с моей помощью. Звони-ка Сан Борисычу, пусть он там организует группу захвата. Я думаю, что если эти Крохалевские мордовороты прослышат о том, что их полковник спекся, они ждать решения своей участи не будут, а потом — ищи ветра в поле.

— Да Сане сейчас не до того, — Гордеев поморщился и, забыв, что рядом женщины, которые с заметным содроганием, однако терпеливо, выслушивали признания убийцы ростовщика, объяснил: — С машиной же… ну, ты же в курсе.

— А что с машиной? — вмиг «включилась» Вера. — То есть я хотела спросить, что с Сашей… простите, с Александром Борисовичем?

«Саша», разумеется, не прошел мимо внимания мужчин. И Вера поторопилась снова пуститься в объяснения, что еще в «Глории» он так просил называть его, но она стеснялась, а сейчас… Короче, что с ним случилось, и — к черту машину! Пришлось рассказать правду.

Внутренне ухмыляясь, Юрий Петрович отметил, что женщина действительно разволновалась всерьез, но, увы, никак не по причине порчи дорогого автомобиля. Ее действительно беспокоило, не пострадал ли при нападении «дорожных разбойников» Александр Борисович?

— Не пострадал. А его задержка, вероятно, вызвана теперь тем, что эксперты-криминалисты тщательно исследуют дырки в дверцах и ищут пули, с помощью которых, возможно, удастся позже установить, из какого, а точнее, из чьего конкретно оружия, автомата, были произведены выстрелы. Есть такая наука — криминалистика, знаете ли, Вера…

Но она отмахнулась. Далась им криминалистика! Главное, что его не задело!.. И это уже была пища для размышлений Юрия, который очень живо отреагировал на предложение друга и соратника Сани поухаживать за клиенткой. Вот тебе и на! Опять этот Турецкий, и чего они в нем находят?

Вопрос был, конечно, риторический. Раз находят, значит, есть что. В смысле — искать есть что…

Допрос был в принципе закончен, оставалось его оформить по всем статьям. И Гордеев предпринял «хитрый» ход. Понимая, с кем он имеет дело, Юрий Петрович сменил гнев на милость и даже похвалил Захарикова за его чистосердечные признания. Осталась, по его словам, самая малость…

Он попросил женщин сварить всем по чашке кофе — покрепче. Для всех, и для Захарикова — тоже. Кофе был выпит, и Лешка немного успокоился, почему-то удовлетворенный похвалой адвоката, который сообщил ему, что подобного рода признания обычно облегчают участь совершившего преступление. Но для окончательного «облегчения» участи виновного ему следовало теперь подробно записать рассказанное, иначе суд не примет его устных оправданий, записанных на магнитофон. Короче, вот тебе лист бумаги, а вот — ручка, — начинай. И спрашивай, чего не понятно. А как начинать? Да так, чтобы в обязательном порядке растрогать и судей, и присяжных заседателей, если последние станут решать его судьбу. О чем он, кстати, потом может суд и попросить. Там обычно люди жалостливые, а когда узнают, о какой жертве идет речь, могут отреагировать с присущей людям вообще ненавистью к ростовщикам, опутывающим своих должников, словно кровожадные пауки несчастных мушек. А начинать надо обязательно со слов: «Чистосердечное признание». Не приходилось еще? Ну, ничего, у многих это случается однажды в жизни…

— Ну, конечно, — с присущим Филе юмором, отреагировал тот, — вторичному даже я не поверил бы… А так, глядишь, скостят за очистку атмосферы, скажем, или другое оправдание найдут. Как там у Достоевского-то? Покаялся, кажется, тот Раскольников, да и все дела, а нагородили — мама родная!..

И присутствующие, исключая задумчиво потирающего пальцами авторучку Захарикова, который, наморщив практически чистый лоб, старательно формулировал свое чистосердечное признание, облегченно рассмеялись.

— Ты в кино видел? В театре? Или как? — серьезно спросил Юрий Петрович.

— Правду сказать?

— И только правду…

— Рассказывали. Уже не помню кто. Кажется, уже после Афгана. Но точно до Чечни. А что такого, слухами, говорят, земля полнится… Не то говорю разве?

Филипп смотрел на смеющихся женщин, и душа его радовалась. В первую очередь за Катю, она окончательно приходила наконец в себя. О Вере и говорить нечего, так и закатилась от хохота. Красивая, подумал Филипп, конечно, хороша Маша, да не наша. А Юрка-то — только поглядеть! Но у него ничего не получится, ее сейчас больше всего волнует тот, кто катит домой на серебристом, пробитом пулями бандитов джипе. Герой — да и только. Надо же, и тут повезло Сан Борисычу, судьба, значит, такая…

Турецкий наблюдал, как механики из гаража прокуратуры под руководством эксперта-криминалиста Сергея Сергеевича Селезнева аккуратно прилаживают на место части внутренней обшивки кузова джипа. Эксперт сказал, что больше сама машина ему не понадобится, но, если это возможно, он просит срочный ремонт в ближайшую, скажем, неделю не производить. На всякий случай. Пули в салоне он собрал. Все сфотографировал, что было ему необходимо.

Вот тут и застал Александра Борисовича телефонный звонок Гордеева. Особенно начало разговора понравилось.

— Слушай, Сань, я совершенно случайно проговорился, и вот пришлось рассказать про перестрелку. Ты уж прости, но Вера хочет что-то тебе сказать… — и он Передал ей трубку.

«Вот только ее мне сейчас и не хватало», — подумал Турецкий и… ошибся.

— Саша, с тобой ничего не случилось?

Ни фига себе! И Саша, и на «ты»! Он вспомнил, что в агентстве сам же и предложил ей обращаться без церемоний, но именно сейчас такое обращение почему-то несказанно согрело душу.

— Не волнуйся, — максимально мягко, с почти нежным выдохом ответил он, — все у меня в порядке, а вот машинка пострадала. Но не сильно. Хотя дырок хватает. Но я тут осмотрел борт и подумал, что на таком «крутом» автомобиле почел бы за честь по Москве передвигаться. Это ж боец! В переделках побывал!

В ответ он услышал негромкий, почти воркующий смех. Подумал, что, слава богу, кажется, пронесло. И только позже пришло озарение: да не про джип ведь она! Сегодня — один, завтра — другой. А вот «Саша» и «ты» — это гораздо серьезнее. Не повезло Юрке, а ведь он так старался…

— Не бери в голову, Саша, — услышал он. — Считай, что это все — крошки со стола, несерьезно, неважно. А то я… мы все тут очень испугались. Это славно, что голос у тебя бодрый, он придает нам всем уверенности.

— Прости, Верочка, всем или тебе?

— И то и другое… — быстро ответила она. — Ну, конечно, ты же понимаешь… Да, а тут твои коллеги признания получают. В общем, я жду. Передаю трубку.

И Гордеев тут же забрал трубку, прервав, таким образом, очарование проникающего в душу Турецкого голоса.

— Саня, Алексей Захариков уже дал нам показания и сейчас пишет «чистосердечное». Он признал себя виновным в убийстве Плюхина, но под жестким давлением со стороны Крохалева, сопряженным с угрозой жестокой расправы над ним. А также назвал имя настоящего киллера, который выполнял заказ все того же полковника. Захариков вынужден был, я подчеркиваю, — и Турецкий услышал двусмысленную интонацию в голосе Гордеева, — присутствовать при убийстве Краснова, но конкретного участия в деле не принимал. А это его присутствие на месте преступления и стало поводом к шантажу, к которому и прибег Крохалев. Посулив в награду свою сестру-проститутку, так надо понимать. Словом, семейка что надо!

— Это интересно, но мне важны ваши выводы.

— А выводы такие. Филипп уже сталкивался с тем убийцей, Егором Сидоровым, и новой встречи не желает, несмотря на готовность к самопожертвованию. Вот мы и подумали, что тебе там ближе будет организовать ребяток, которые приехали бы и произвели задержание на основании свидетельских показаний. К слову, я не исключаю, что и с тобой поручили разобраться тому же киллеру. Вряд ли у полковника в команде — все киллеры. Так что тут и твой интерес, как я думаю, просматривается… Да, и еще, тут вот Вера подсказывает, что тогда тебе и возвращаться будет безопаснее. С ними-то. Кажется, она права, если судить по настроению.

Александр Борисович, разумеется, уяснил смысл последней фразы: Юрка пытается поиздеваться. Ну да, зелен виноград— А что, может быть, они и правы?

— Спроси, у них там есть компьютер с выходом в Интернет? И принтер?

— А как же! Вон, сам вижу, ты не обратил внимания?

— Упустил, неважно. Давайте поступим так: я поднимаюсь в приемную и оттуда диктую вам И-мейл прокуратуры, а вы срочно передаете сюда покаянное заявление, после чего я смогу снова посетить Сердюка. Тогда и попросить о группе захвата. Он сам прочитает и примет единственно верное решение, тебе понятно?

— Отлично понятно! Особенно насчет «единственно верного».

— Тогда поторопитесь. А то дорога длинная… Да, Юрка, не реагируй вслух. Мне очень понравилось это выражение у Веры — «крошки со стола», а тебе как?

— Я тоже обратил внимание, — было ясно, что он улыбается. — Да оно ведь так и есть, Саня. Главное-то уже сделано. А теперь начнется подчистка, рутина, так сказать. Для кого-то — новая головная боль, а у кого-то, как правильно подмечено, все это — крошки со стола. Счастливые люди, тебе не кажется?

— По-моему, тебе кажется куда больше, чем мне, но не теряй надежды, дружище…

А вот новое известие Сердюка заметно обеспокоило куда больше, чем те материалы, которые доставил ему Турецкий. Александру Борисовичу показалось, что, прочитав «чистосердечное признание», прокурор как-то не очень обрадовался тому, что дело Краснова «раскручивается» с такой завидной скоростью, гораздо лучше было бы, если бы новое следствие затянулось на более долгий срок. Чем такое настроение было вызвано, Турецкий так и не понял, но, тем не менее, прокурор снял трубку и вызвал к себе начальника ОМОНа. При этом он заметил, что на его запрос о недавнем происшествии на дорогобужском шоссе ему ответили, что там ничего ровным счетом не случилось: ни стрельбы, ни жертв наездов. Так что?.. Прокурор с легкой усмешкой посмотрел на гостя.

— Разумеется, — немедленно подтвердил Турецкий, — а как же иначе, Борис Анатольевич? Я ни секунды не сомневался, что это — засада. Что ж они, дураки, рапортовать о своей горькой неудаче? Другое дело, если кому-то придет в голову проверить списочный состав… Но это уже совсем другое дело. Однако, с вашего позволения, не стану вам мешать.

И Александр Борисович вышел в приемную, где Анна Сергеевна охотно угостила его чаем с печеньем.

Вышедший от прокурора майор в голубом камуфляже кивнул Турецкому, приглашая на выход. Александр Борисович быстро сказал женщине:

— Передайте, пожалуйста, Борису Анатольевичу мою искреннюю, сердечную благодарность за оперативно принятое им решение. Я с дороги буду звонить Меркулову и все ему расскажу в подробностях. Попрошу тоже выразить благодарность от лица Генеральной прокуратуры. Давно не встречал такого взаимопонимания. Еще раз спасибо за гостеприимство и за вкусный чай.

Александр Борисович элегантно взял руку секретарши для того, чтобы попрощаться, но не пожал ее, а прикоснулся к пальцам губами, изобразив поцелуй. Анна Сергеевна, впрочем, достаточно еще не старая женщина, зарделась от неожиданности и чуть не сказала «спасибо», а Турецкий понял, что его благодарность будет немедленно передана прокурору. Пусть хоть это потешит его самолюбие. Незачем оставлять после себя недовольных…

На улице майор осмотрел борт джипа, многозначительно усмехнулся и спросил, какая скорость была на спидометре? Турецкий наморщил лоб: что-то за сто, это — точно. И майор подвел итог, что стреляли вполне грамотно.

— Вы нам, когда проезжать будем, покажите то место, а мы посмотрим, что там и как. Сердюк просил. Что-то ему, вроде, не верится. Не знаете?

— Думаю, причина в другом. Это — как лавина, майор, стоит камешку покатиться, и пошло-поехало, а ответ держать кому? И так ясно: прокурору. А с другой стороны, это нам с вами — работа, а иным — крошки со стола… Мне нужно будет присутствовать на задержании?

— Совершенно незачем. Этого Сидорова я лично знаю. И у меня тоже найдется к нему кое-что, поэтому не беспокойтесь, спите нормально.

— Вашими бы устами, как говорится, мед пить!

— И это успеем, — засмеялся майор. — А того, кстати, что мужика, который… Когда там? Позавчера, что ли, зарезал? Мы к себе заберем.

— Да ради Бога, кто бы возражал! — ухмыльнулся и Турецкий.

— Ну, раз договорились, езжайте вперед.

И майор пошел к серому автобусу «ПАЗ» с занавешенными окнами. На таком в провинциях и на базары ездят, и на кладбища отвозят, и на спецзадания, — ничего примечательного, кроме, пожалуй, плотных занавесок…

Александр Борисович прибыл на Первомайскую улицу, когда уже опустились сумерки. Его с нетерпением ждали.

— Ну, что так долго? — прямо сорвалась с места Вера.

Александр Борисович успел поймать саркастическую ухмылку Юрки и философскую — Филиппа.

— Все в полном порядке, не волнуйся. — Это он — Вере, но, посмотрев на мирно пьющего чай Захарикова, который при этом еще и хлюпал носом, ухмыльнулся и сам. — С ним вопрос решен. Сейчас ребятки упакуют Сидорова и заедут за этим, — он кивнул на Лешку. — Слышь, ты? Запомни, если хочешь, чтоб миновала тебя самая горькая чаша — они ж разные бывают: и очень горькие, и не очень — тебе придется ни на йоту не отступать теперь от своих показаний, что бы тебе ни обещали хорошие люди. И учти, твоя дальнейшая судьба в твоих собственных руках. А теперь говори, кто такой Сороковкин?

— Не знаю! — Лешка сделал большие глаза. — Вот, ей-богу!

— Где осуществляли продажу? У какого юриста? Ну, не тяни, у тебя времени уже нет!

— Так ведь там же, в Дорогобуже… Напротив дома Степана Ананьевича… Игорь Игоревич этого зовут…

— Все, — поставил точку Турецкий. — А теперь забудь… Юра, тебе ясно?

— Мне ясно, что ты — молодец, только мы уже об этом знаем. Сегодня поздно, а завтра с утра… С самим что-нибудь узнал?

— Я думаю, у них теперь отрезаны все пути отхода. Но у жены беглого полковника вы все-таки поинтересуйтесь, какие аргументы он ей выдвигал для объяснения своей срочной командировки. Это будет интересно. Лично я считаю, что он уже проехал Белоруссию… Следовательно, у вас будут все основания произвести обыск в его доме. От таких специалистов, как вы, ребятки, ни одна «крошка», по меткому выражению Веры, не укроется. От Сердюка можете требовать что угодно, я ему такой комплимент отпустил! Да, и вот еще. Там, на трассе, все так чисто убрали, даже гильз нет, только кустарник мятый. Четкая работка…

— Значит, «стук» был? — скорее утвердительно заметил Филипп.

— Несомненно. И от фамилии Сутягина, я заметил, прокурора передернуло. Я разговаривал с Костей, поставил его в известность, он и устроил форменный разнос Сердюку, а потом, вот совсем недавно, мне сказал, что дальше у нас — очевидно, рутина. Не прав, но дело, вероятно, в другом. Теперь уж действительно нам осталось подгрести «крошки со стола», а не раскапывать. Плохо, что нашего Севки на месте нет, а у Кости какая-то новая головная боль обнаружилась. Причем срочная. Чего-то он на нас опять вешает. Как я ни вертелся, расколоть не смог. Партизан. Короче, завтра с самого, как говорится, сранья, я — на автобусную станцию и — в Москву. Заканчивайте сами. Вот такой, расклад намечается.

— Почему автобус? — подала голос Вера. — Саша, мне ведь тоже надо в Москву. И если вы… то есть ты, согласишься, я бы попросила…

— Он согласится, — немедленно отозвался Филипп и отвернулся. Понятно почему.

Турецкий взглянул на его трясущуюся спину, потом на Гордеева и рассмеялся.

— Он уже согласился, Вера, — Александр Борисович похлопал себя по груди. — Только с условием, что машину поведу я. Такой пробитый в боях броневик должен вести обязательно мужчина. Я уж думал: очень «авторитетно» он выглядит. Я б так и не чинил!

— Правда? — засмеялась и она. — Веди, я только спасибо скажу!

— Ну, значит, договорились… А что, в этом доме поесть чего-нибудь дадут?

При этих словах Захариков быстро поднял голову, и Турецкий это заметил.

— А ты не заработал. — Но, подумав, закончил: — Разве что в последний раз…


Оглавление

  • Глава первая К ВОПРОСУ О ЗОЛОТУХЕ
  • Глава вторая ПРОГРАММА ДЕЙСТВИЙ
  • Глава третья ВДОВЬИ ЗАБОТЫ
  • Глава четвертая ПЕРВЫЕ АДРЕСА
  • Глава пятая НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
  • Глава шестая В НОЧНОМ…
  • Глава седьмая РАЗБОРКА
  • Глава восьмая «РАЗНЫЕ ШТУЧКИ» АГЕЕВА
  • Глава девятая КЛИЕНТ
  • Глава десятая ФИЛИНЫ ЗНАКОМЫЕ
  • Глава одиннадцатая ХОЖДЕНИЕ ПО КРУГУ
  • Глава двенадцатая «КРОШКИ СО СТОЛА»