КулЛиб электронная библиотека 

Победа для Александры [Надежда Семенова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Надежда Семенова Победа для Александры

Глава 1

Весна в тот год выдалась поздняя. Март месяц, а деревья стояли мерзлые, снег хрустом откликался на каждый шаг.

Близился полдень, но солнцу не удавалось прорвать завесу по-зимнему насупленных облаков. Воскресный день затухал не разгоревшись. Саша шла на четвертый километр.

Проклятый насморк! Еще вчера он казался сущим пустяком, но на пятикилометровой дистанции превратился в настоящий кошмар. С нарастающим раздражением Саша представила себе велогонки по сухому откатанному треку. Гонщиков, щеголяющих облегченной экипировкой, имеющих счастливую возможность свободно распоряжаться хотя бы одной рукой: поправить шлем, принять из рук тренера бутылку с водой, а самое главное — без труда утереть пакостную влагу, сочащуюся из носа. Хотя откуда у велогонщиков насморк? Это же не зимний вид спорта!

Как назло, большая часть дистанции проходила по равнине, и последний холмик, где Саше удалось взять палки под мышку и утереть лицо, остался далеко позади.

— Лыжню! — Соперница из Свердловска в синем с белыми полосами костюме буквально наступала на пятки.

При виде конкурентки потерянное было равновесие немедленно вернулось. Каким бы мучительным ни был насморк, уступать лыжню добровольно Саша не собиралась. Она напряглась и ускорила бег. Рывок пошел на пользу, она неслась, делая сильные махи натренированными руками, пружиня ногами и задвинув в самый дальний угол мысль о заложенном носе.

Расстояние между лыжницами увеличилось. Александра летела вперед, не думая ни о чем, кроме заветного красного полотнища с черными буквами: «Финиш». Эта надпись превратилась для нее в единственную и необходимую сейчас цель.

Наблюдатели, занявшие высоту, могли видеть, как напряженная сине-серая фигурка, обходя одну за другой участниц, стремительно приближалась к лидерам забега. Девушка шла ровным мощным шагом, отдавшись бегу, как судно, попавшее в сильное полноводное течение. В ее движениях была та экономная стать, которая отличает лучших и позволяет любоваться этим нелегким видом спорта. Особенно трудным для девушек.

— Кто это? — буркнул главный судья соревнований Геннадий Стерлигов, грузный мужчина с багровым лицом в дубленке и украшавшей макушку красно-синей лыжной шапочке.

— Сейчас уточним, Геннадий Лексеич, — лебезящим тоном отозвался судья Кондратьев. Он взял в руки бинокль и начальственно крикнул помощнице, молодой красноносой от холода женщине в бежевой не по сезону тонкой куртке: — Сазонова, кто там у нас под… э-э… семьдесят вторым номером?

Женщина схватила неловкими замерзшими руками списки участников и просипела:

— Ветрова из Костромы.

— Тренер? — отрывисто бросил Стерлигов.

Женщина-помощник, растиравшая закоченевшие руки, не расслышала слов шефа и буквально вздрогнула, когда до нее вновь долетел визгливый голос Кондратьева:

— Сазонова, не слышишь, что ли? Геннадий Алексеич спрашивает, кто тренирует «серую лошадку»? — Судья поправился: — «Серо-синюю лошадку», — и, довольный своей шуткой, залился дребезжащим смехом.

Сазонова посинела еще больше и, окончательно теряя голос, выдохнула:

— Не знаю, из молодых, наверное…

Кондратьев дернул бровями, жестом отослал помощницу, развернул модно упакованное туловище к старшему коллеге и заворковал:

— Абсолютно с вами согласен, допуск неизвестных команд дискредитирует значение престижных соревнований, таких как это. На всесоюзные старты, тем более юниорские, должны приглашаться лучшие из лучших…

Он продолжал бормотать что-то еще, интимно склонившись к начальственному плечу. Стерлигов почти не слушал его. К чему? Он знал все, что мог сказать «коллега», вылезающий из Москвы только для загранпоездок и вхожий во все нужные кабинеты. Кондратьев не мог знать лишь одного — того, что интересовало в данный момент опытного тренера. Звездочки на спортивном небосклоне зажигались все реже. «Престижные» соревнования проходили по накатанному сценарию, и по первым же стартам можно было делать успешные ставки на финалистов.

Призовую тройку стабильно делали москвичи и кто-нибудь из питерских. Иногда ленинградцы «взрывались» и выдавали серебро и бронзу одновременно, но, несмотря на все усилия Северной столицы, золото неизменно доставалось Первопрестольной. Так продолжалось из года в год, но Стерлигов продолжал курировать юниоров, вызывая добродушные подтрунивания коллег, давно переключившихся на внешние соревнования. На выездах за рубеж и деньги были другие, да и удовольствие несоизмеримо. Но Стерлигов продолжал заниматься молодежью, верный своему незыблемому убеждению — будущее спорта в руках молодых. Россия всегда была богата талантами, надо было только суметь их разглядеть. И как раз этим чутьем заслуженный тренер обладал вполне.

Тем временем на дистанции происходили изменения. Саша обогнала еще трех спортсменок и приблизилась к паре лидеров гонки. Перед ней замаячили две лыжницы, одетые в красно-белые костюмы, в цвета московской школы олимпийского резерва. Саша шла след в след за ними, и от мелькания впереди казалось, что это движутся две фигуры из анатомического атласа. Лишенные кожного покрова тела с буграми красных мышц, с белыми полосками сухожилий.

Обе девушки были сложены примерно одинаково. Широкоплечие фигуры, узкие бедра, усиленная боковыми мышцами талия — деталь необходимая для лыжника, но досадная для женской фигуры, — сильные ноги с рельефными мышцами. Они схоже двигались, по-волчьи склонив шеи, нацелившись на лыжню, как на след убегающей добычи.

Саше вдруг вспомнилась сцена в женской раздевалке. Очередь из девчонок, раздетых до трусов и лифчиков перед взвешиванием. Саша не была застенчива. Дело в другом. Добротное белье, прикупленное при случае, выглядело нарядом из бабушкиного сундука. Высокие ситцевые трусы в цветочек и хлопчатобумажный лифчик с острыми чашечками из лазоревого сатина. Москвички форсили в трусиках польского производства, «пронумерованными» по дням недели и оттого прозванными «недельками», и разнообразных бюстгальтерах на тоненьких бретельках.

Саша разглядывала столичных жительниц с удивлением и восторгом. Прежняя уверенность в том, что белье — вещь функциональная, необходимая лишь для того, чтобы прикрыть наготу или поддерживать грудь, чтоб не мешала бегать, рушилась на глазах. Молодые спортивные девушки, не обезображенные исподним, выглядели настоящими красавицами, удачно подобранные аксессуары подчеркивали прелесть юных тел.

Две москвички, бежавшие сейчас перед Сашей, тоже там были. Они были одеты, вернее, раздеты не хуже других. На той, что повыше, вместо бюстгальтера была короткая черная плотная маечка и черные трусы, больше похожие на плавки. Помнится, Саша подумала, что для занятий спортом такой наряд подходит лучше, чем обычное белье. Невольные мысли словно спустили туго натянутую тетиву лука. Заныли груди, перед гонкой перевязанные эластичным бинтом, зачесалось под шерстяным костюмом вспотевшее тело. Саша ощутила, насколько туго врезались в ягодицы тесные трусы.

Она невольно сбавила ход, и расстояние между ней и соперницами стало увеличиваться. Впереди показалась долгожданная возвышенность, Саша набрала ходу, одним махом взлетела на пригорок и… резко затормозила. Сквозь снежные облака вдруг пробилось солнышко, и горячие весенние лучики протянулись прямо ей навстречу. Саша шумно выдохнула, утерла мокрое от пота лицо. Достала из кармана платок и сладострастно высморкалась. Мимо со свистом пронеслась запыхавшаяся курносая ленинградка. Съезжая вниз, не выдержала, повернулась к Саше и сердито мотнула головой, словно требуя продолжать гонку. В полукилометре, не больше, впереди призывно полоскалось на ветру долгожданное полотнище финиша. Сзади крепкой цепочкой набегали другие участники. В их глазах светились недоумение и… надежда. Каждый выбывший на заключительном этапе приносил команде-сопернице дорогие очки. Александра натянула перчатку, вернулась на лыжню, оттолкнулась обеими палками и понеслась к финишу.

Стерлигов, мрачнея лицом, смотрел, как свежая, не исчерпавшая сил девочка из Костромы сбросила скорость, а затем и вовсе остановилась, уступая уставшим сестрам Симоновым победу. Мимо легкомысленной Саши Ветровой пробежала ленинградка Милютина. Он смотрел на трассу, и ему казалось, что перед ним проносится его собственная жизнь. Чемпион Москвы, Союза, а затем и серебряный призер Олимпийских игр — золото тогда взял земляк Миша Балабанов, — Геннадий вдруг почувствовал неимоверную усталость. Опьяняющее чувство победы, преодоления, ради которых он бился прежде, потеряли очарование, приобретя пресный, какой-то мыльный привкус.

Преодолевая сопротивление тренера сборной, друзей по команде и председателя спорткомитета, он уехал в Казахстан. Занялся тренерской работой с подростками. Жена и сын остались в Москве. Этот неожиданный шаг для всех — да и для самого Стерлигова — так и остался большой загадкой. И до сего дня он не вспоминал об этом шаге, перевернувшем успешную биографию с ног на голову. Ушло все: слава, деньги — семья исчезла еще раньше.

Геннадий Алексеевич разглядывал в бинокль упрямое девичье лицо, светлые глаза, сжатые губы, подрагивающие ноздри. Ветрова смотрела на солнце. Стерлигов грузно развернулся, стул жалобно скрипнул под ним. Небесное светило на миг облило светом заснеженную равнину, юных лыжниц, так и не отогревшуюся Сазонову, подозрительно нахмурившегося Кондратьева, теплыми пальчиками коснулось горьких складок в уголках губ главного судьи и тут же скрылось за тучами. Его светлый отблеск чуть дольше положенного задержался на лице главного судьи, придав обычно мрачному лицу задумчивое, чуть мечтательное выражение. Когда Стерлигов повернулся обратно, Саша уже неслась к финишу. Она пришла четвертой. В общем командном зачете команда Костромы оттеснила грозных свердловчан с третьего места.

Праздновали победу весело, звучно чокаясь бутылками. С этикеток на разгоряченных костромичек обиженно смотрел длинноносый Буратино, наряженный в колпак московской красно-белой расцветки. Длинная Зойка не преминула это отметить, пропищав ехидным тоном: «Москвичам сегодня пришлось несладко! Давайте «подсластим» им жизнь». Тут Зойка манерно ухватила бутылку двумя длиннющими пальцами и под общий хохот наградила ни в чем не повинного деревянного человечка звучным поцелуем. Саша почувствовала себя неудобно, хотя никто из подруг не сказал ей ни слова упрека. Все только радовались, как будто не было досадной заминки на пригорке, как будто Саша пробежала на пределе сил и совершила что-то невозможное.

Из задумчивости ее вывел негромкий Зойкин голос:

— Шур. Шура, тебя там… спрашивают.

Саша протиснулась вдоль стены и вышла наружу в холодный, продуваемый коридор. Она сразу узнала грузную фигуру главного судьи.

Стерлигов сосредоточенно посмотрел на щуплую белобрысую девчонку с обветренными губами, внимательным, чуть настороженным, но нисколько не растерянным взглядом. Один глаз у Ветровой оказался голубым, а другой почему-то карим.

— Надо поговорить, — усмехнувшись неизвестно чему, произнес Стерлигов.

— Ага, только накину что-нибудь, — сказала Саша и исчезла в дверях.

Девчонка нравилась ему все больше. В ней не оказалось той подобострастности, которая неизбежно сопровождает общение новичков со знаменитостями. Не казалась Ветрова и гордячкой, после первого же успеха возомнившей себя восходящей звездой.

В дверях показалась Саша в темном мешковатом пальто, вязаной шапке и в длинном шарфе, два раза окутывавшем шею. Из-под нелепого наряда выглядывали ноги в синих рейтузах, коричневых шерстяных носках домашней вязки и домашних тапочках. Стерлигов оглядел девушку с ног до головы, та сердито покраснела. «Гордая», — подумал про себя тренер, а вслух произнес:

— Ну, что скажешь?

— Я? — поразилась Саша и почесала одну ногу другой. Тапка свалилась, девушка нагнулась и, глядя на Стерлигова снизу, пояснила: — Вроде как это вы хотели меня видеть…

Геннадий Алексеевич посмотрел в потолок, переадресовывая ему улыбку. Прямота Ветровой казалась просто подкупающей. Конечно, не каждый день к молодой спортсменке приходит заслуженный тренер и настаивает на беседе. Молодец, девчонка, отбрила старика.

— Хотел полюбоваться на спортсменку, решившую устроить себе привал в двух шагах от финиша.

Тут Стерлигов как-то странно хрюкнул и шумно высморкался в огромный носовой платок. Саша побагровела и лишилась голоса. В голове проносились сумасшедшие мысли: «Он что, смеется надо мной?» Ей вдруг показалось, что главный судья нарочно ее дразнит, затем и достал этот фантастический бордовый платок. И смеет… смеет сморкаться в него прямо у нее на глазах! Саша с ужасом почувствовала, что сейчас у нее из глаз фонтаном брызнут слезы.

Стерлигов шумно засопел:

— Александра, говоришь, тебя зовут?

Саша не поверила своим ушам: Геннадий Алексеевич как будто возвращался к прерванному разговору.

— Да, Саша. — Голос вышел придушенным, пришлось сделать усилие, чтобы в нем не зазвенели предательские слезы.

Главный судья соревнований озадаченно поглядел ей в лицо, Ветрова не отрываясь, закусив губу ровными зубами, смотрела на его платок. И тут он понял: манипуляции с платком девчонка восприняла как намек на по дробности ее остановки. И Стерлигов просто закатился, не сдерживаясь, трясясь огромным животом, вторым подбородком, изрыгая из себя звучный, оглушительный хохот. Саша растерялась, но губы будто сами собой раздвинулись в смущенной улыбке. Нерешительный смех, поначалу тоненький, как первый весенний ручеек, быстро окреп и понесся освобожденным потоком, сметая преграды и круша лед недоверия. Они смеялись дружно и весело, звонкий девичий голос дополнялся громовым мужским басом.

Стерлигов посмотрел на Сашу помолодевшими, словно промытыми глазами и весело спросил:

— Чемпионкой стать хочешь?

Сердце у девушки сжалось, замерло, а затем заскакало в неудержимом темпе. Перед глазами вдруг хороводом закружились неожиданные предметы: нарядные женские трусики, тонкие изящные чулки на пояске. Саша икнула, прикрыла глаза, отгоняя ненужные видения, и потерянным голосом ответила:

— Н-не знаю…

Жизнерадостный хоровод вожделенных вещей разом прекратился. На Сашу смотрели испытующие глаза тренера.

— А… чего ты хочешь? — медленно спросил он.

Саша густо покраснела. Ну не говорить же, в самом деле, про свои глупые желания вслух!

— Я не знаю, правда не знаю! — горячо повторила она.

В памяти девушки вдруг всплыло солнце. Ласковое теплое солнце, выглянувшее из-за хмурых облаков и одарившее замерзшую землю нежной улыбкой. Стерлигов смотрел на раскрасневшееся девичье лицо, по которому словно скользнул луч света, выхватив глаза. Голубой сиял, искрился неподдельной радостью, зато в карем глазу отразилась затаенная печаль. Натянутая как струна девчоночья фигура казалась стремительной и отчего-то навевала мысли о птичке, готовой сорваться с края гнезда в свой первый полет. В линии шеи, напряженных руках, устремленном вверх теле чувствовалось трепетание неведомой силы и… зябкое предчувствие.

Для того чтобы довести способную девочку до настоящих побед, понадобилась бы такая же сила, твердость духа, а самое главное, бесконечная уверенность в выбранной цели. Уверенность в результате, ради которого стоило жить и работать. Уверенность, которой не хватило самому Стерлигову.

«Вот оно что», — бессвязно подумалось ему, и в этот миг острая боль сломала его напополам. Она вошла через левый локоть, пронзила грудь и вышла наружу под лопаткой. Правой целой рукой Стерлигов нащупал пузырек и, уже не разбираясь, вытряхнул его содержимое в рот. Язык онемел, вязкая тягучая слюна забила рот, и Геннадий Алексеевич начал оседать на пол. Есть вещи на вид незыблемые, монументальные и прочные, построенные на века. Немногие люди умеют так выглядеть. Грузная мощная фигура главного судьи падала вниз с необратимостью сошедшего с рельс тепловоза, и это падение ужасало. Он лежал, как поверженный мамонт, и эта слабость только что пышущего силой и энергией существа казалась вопиюще несправедливой.

Саша опомнилась и бросилась за помощью…

Перед тем как его погрузили в «скорую», Стерлигов подозвал Сашу взглядом и, тяжело дыша, сказал:

— Победа достается… сильнейшему.

Саша взволнованно кивнула и взяла его за тяжелую, покрытую холодным потом руку. Ей хотелось сказать, чтобы он не тратил силы на лозунги, но тренер не отпускал, шевелил губами, словно силясь сказать что-то еще. Саша наклонилась.

— Найди ее… свою… победу, — с усилием произнес Стерлигов и потерял сознание.

«Скорая» с оглушительным ревом выскочила за ворота и понеслась в сторону Москвы.

«Свою победу, свою победу…» — как заведенная повторяла Саша, опустив голову и сжимая руки на груди.

Глава 2

Победа? Да как она может выглядеть, эта победа?

Александра всегда была уравновешенным ребенком, и мысли о победах не особенно тяготили ее. Разве что победы в особенном, женском смысле…

Сашин дом стоял на берегу Волги, и в нем не было ничего примечательного. Много таких домов теснилось по окраине Костромы. Обычный деревянный двухэтажный шестнадцатиквартирный дом. Существовали, правда, люди, готовые оспорить это утверждение. «Это вам не три окна по лицу», — нещадно окая, восклицала соседка тетя Оля, отчего презираемые ею три окна превращались в нечто невообразимо округлое. Тетка перебралась в Кострому из Кинешмы и нипочем не желала сдавать позиции полноправного городского жителя.

Толик — единственный Олькин сын — и Вовка, Сашин старший брат, водили дружбу еще с детского сада. Вовка смотрел на приятеля снизу вверх не только в силу возраста, между мальчишками было полтора года разницы, но и благодаря Толькиным манерам. Белобрысый тощий Вовка благоговел перед уверенным в себе смуглым крепышом. Отношения сохранились неизменными даже тогда, когда пятнадцатилетний Вовка в одно лето вымахал в русого верзилу. Впрочем, девочку мало заботили взаимоотношения друзей. В ее памяти сохранилось нечто другое.

Саше было восемь, Вовке двенадцать, а Толику почти четырнадцать лет. То лето девочка встретила влюбленная в Толика по уши. Несмотря на то что сосед был в ее жизни всегда, чувство казалось свежим и необычайно ярким. Оказались ли виноваты в этом карие беспокойные, чуть навыкате Толькины глаза, темные юношеские усики над полной верхней губой или привычка хищно прищуривать один глаз, изгибая игривой дугой бровь над другим? Саша краснела и ходила за ребятами как привязанная, вызывая неудовольствие брата. Толя, казалось, не возражал против Сашиного присутствия и лишь посмеивался, заговорщицки подмигивая то брату, то сестре.

В тот злополучный день пацаны произвели раскопки в «сараюшке», располагавшейся посередине зеленого двора, и вытащили на божий свет массу интересных вещей. Граммофон, огромный самовар с погнутыми боками (Толик утверждал, что серебряный) и таинственные карты. После того как девочка вдоволь накрутила ручку пыльного граммофона, нагляделась в мутные самоварные бока, ей захотелось взять в руки карты. Мальчишки ни за что не желали их показывать, а брат, до того настроенный вполне миролюбиво, вдруг назвал сестру «соплюхой Шуркой» и велел ей «иттить домой». Это «иттить» показалось Саше особенно обидным. Но выказать свое возмущение ей не удалось.

Подростки демонстративно закрылись на щеколду, предварительно выпихнув ее наружу. Тщетно Саша ходила кругами вокруг запертой двери сарая, прижимаясь сощуренным глазом к щелям. Изнутри доносились подозрительные звуки: друзья восхищенно прищелкивали языками, громко сплевывали и вообще обсуждали увиденное преисполненным значительности тоном. В их голосах угадывалась смачная, какая-то взрослая удаль. Саша сердито топнула ногой.

Дверь неожиданно распахнулась. Выйдя за батарейками к старому полуслепому фонарику, Вовка обнаружил сестру под дверью и с размаху отвесил ей увесистую плюху. Саша открыла рот, изготовившись выдать самый свой пронзительный вопль, на который неизменно реагировал кто-то из взрослых, обращая «хулиганов» в бегство и оставляя поле битвы за ней.

Воздух вышел изо рта с угасающим шипением, щекоча язык. Толька, сидевший на перевернутом ящике, смотрел на нее своим влажным, чуть насмешливым взглядом, теребя усики указательным пальцем левой руки. Перед ним аккуратным веером лежали разложенные на старой пожелтевшей газете тщательно раскрашенные игральные карты. Цепкое Сашино зрение выхватило одну из картинок, и девочка отпрянула назад. Ребята рассматривали карты с изображениями… голых женщин. Толя посмотрел на Сашу длинным взглядом, усмехнулся, обнажая крупные зубы, и дрогнул бровью. Он походил на уверенного дрессировщика, который, упиваясь властью, медлит, перед тем как выкрикнуть железное «ап!». Но любое, даже прекрасно дрессированное животное остается диким, профессионалы, в отличие от любителей, тонко чувствуют грань дозволенного, которую не нужно переступать. Под напором жгучего стыда и разгорающейся ярости привлекательный Толькин образ поблек, как намокшая газетная вырезка, выцвел и переродился. Бывший владетель девчоночьего сердца вмиг превратился в грязного прыщавого мальчишку с немытыми руками. Подросток еще только сощурил глаз, образуя «неотразимый» взгляд, как Саша взорвалась.

Она вытерла ладошки об одежду, поглядела в дрожащие, подернутые поволокой глаза и ясно произнесла:

— Я маме скажу!

В красивых («бараньих», хладнокровно заключила Саша) Толькиных глазах метнулась тень беспокойства.

— И тете Оле! — злорадно добавила Саша, по-солдатски развернулась на пятках, скрипнув сандалиями, и гордо удалилась, потирая покрасневшее ухо.

— Шу-урки-ин! — за спиной раздался заискивающий Вовкин голос. — Тебе больно, что ли?.. Ты, сеструха, это… извини!

Саша остановилась, но поворачиваться не стала. После подобного вступления можно было рассчитывать на многое. Впервые из уст брата прозвучало что-то похожее на извинения, гордость — часть ветровской породы.

— Слышь, ты… мамке не говори, — неуверенно пробормотал Вовка, обращаясь к каменной сестренкиной спине.

Саша молчала.

— Эй! — В голосе брата появилась досада. — Ты чё, не слышишь, что ли?

Саша повернулась к Вовке, глянула ему прямо в глаза и веско произнесла:

— Полы в своей комнате сам мыть будешь, понял?

Вовка нахмурился:

— Ты чё, спятила? Буду я бабским делом заниматься!

Сзади раздался предостерегающий посвист. Толик стоял опустив голову, засунув руки в карманы и специально не глядел в сторону переговорщиков.

Вовка поглядел на товарища и сердито буркнул:

— Лады, тогда и тете Оле не болтай! — Брат не удержался и добавил: — Соплюха, соплюха и есть!

Саша покраснела, отняла руку от уха и пошла домой. Вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Крепкие стебли одуванчиков стучали по голым коленкам. Девочка бежала во всю прыть, словно пытаясь убежать от своей первой неудавшейся любви и первого разочарования.

В следующий раз Саша влюбилась через пять лет. Срок долгий для непостоянного девичьего сердца. То ли поговорка про девичьи слезы, не более долговечные, чем роса, оказалась ошибочной, то ли Александра была вылеплена из особого теста.

Сергей Петрович вел уроки математики. Саше нравилось в нем все. Он казался сильным и надежным. Писал на доске мелким четким почерком, непринужденно переходя с правой на левую руку. Опрятно вытирал от мела небольшие сильные руки с гибким, живущим самостоятельной жизнью большим пальцем. Говорил тщательно артикулируя, экономно. Следовать за его объяснениями было удивительно легко и просто. Математика стала казаться Саше такой же простой, ясной и искренней. В ней не было двусмысленностей, туманных ответов, означавших «нет», когда произносилось «да». В мир вернулась устойчивость.

Саша выходила вперед, задерживала на секунду дыхание, как перед прыжком в холодную воду, и начинала отвечать. С каждым ее словом лицо Сергея Петровича расправлялось, разглаживалось, и вскоре учитель выглядел не старше, а то и младше своих учеников, до того младенчески довольным было его лицо. В глубине глаз вспыхивал огонек, придающий их серому тусклому оттенку первозданный голубой отсвет. Он слушал четкие ответы своей ученицы и краснел от удовольствия.

Собранная, стремительная Ветрова легко схватывала материал, а в ее речи прослеживалось необычное для девочки стремление к логичности. Учитель одобрительно кивал, почесывая левую щеку, что означало высшую степень удовлетворения. В случае несогласия математик неистово дергал себя за мочку правого уха, что, к слову сказать, не раз спасало самых нерадивых от полного провала.

Саша чувствовала себя необычайно счастливой. Она угадывала в восхищенных глазах Сергея… Петровича свое увеличенное отражение, отчего захватывало дух! В этот момент Саше чудилось, что ее уносит вверх необычайно теплый ветер. Он поднимает ее все выше, выше, все ближе и ближе к солнцу. Ей становилось горячо, почти жарко, Саша закрывала глаза и в оранжевой, пронизанной теплом темноте откуда-то сверху доносился Его голос: «Отлично, Ветрова… пять!»

Голос учителя диссонировал с апельсиновым настроением, ей хотелось, чтобы слова, им сказанные, были немного другими, она готова была прошептать: «Зовите меня Сашей… Сергей!» — но боялась промолвить хоть слово, чтоб не нарушить волшебства, и… приземлялась на свое место, так и не открыв глаз.

Еще мгновение Саша слышала в себе тонкий шелест, последние звуки уносящегося прочь теплого ветра, а потом открывала глаза. Зеленая доска. Серо-голубые стены неопрятного оттенка. Сергей Петрович больше не глядел на нее, а записывал на доске условия задачи. Саша несколько секунд смотрела на его аккуратно подстриженный затылок с двумя макушками, манжет сине-белой полосатой рубашки, выглядывающий из рукава отвратительно коричневого костюма, и бралась за ручку. Она знала, что сделает все, чтобы еще раз вызвать это упоительное оранжевое настроение.

Чудо продолжалось целую вторую четверть. А потом Саша встретила Сергея Петровича в рыбном магазине. До того сталкиваться с ним вне школы ей не приходилось, и она понятия не имела, как выглядит учитель «в миру». А выглядел он не очень. И дело было даже не в том, что он был не один, а под руку с огромной толстухой, возвышавшейся над своим кавалером на добрых полголовы. Саша так и не смогла понять, что ей показалось более отвратительным: крошечные тельца минтая, смерзшиеся в один ком и проглядывавшие сквозь крупные ячейки бежевой авоськи, или огромный живот спутницы Сергея Петровича, бесстыдно распахнувший полы темно-синего пальто с коричневым каракулевым воротником. Толстуха была беременна, а самое ужасное состояло в том, что невозмутимый математик сновал вокруг своей супружницы с необычайным энтузиазмом. Он напоминал крепкого кривоногого паучка, вожделеюще перебирающего лапками вокруг неповоротливой и опасно смирной самки.

Маленький кургузый мужичок не имел, казалось, ничего общего с витающим в эмпиреях высокой науки математики учителем. Разочарование было столь же сильным, как если бы Саша вошла в родительскую спальню в самый неподходящий момент. Она вполне допускала, что секс интересует озабоченных ровесников, нездоровых дяденек в подворотнях и развратных бабищ с сиськами наружу — но любимый учитель и огромная посторонняя тетка?..

Саша разглядывала семейную пару сквозь пелену злых слез. Нет, женщина была не такой уж толстой и смотрелась огромной только на фоне невысокого Сергея Петровича. У нее оказалось округлое миловидное лицо с аккуратным венцом замечательной пшеничной косы. Она близоруко сощурилась на мужа и бережным движением стряхнула с рукава его пальто след от немилосердно подтаявшего минтая. Супруги весело переглянулись и двинулись навстречу Саше. Та резко отвернулась и вжалась носом в толстое стекло неисправной рыбной витрины. В грязных прямоугольных пластмассовых поддонах осталась бурая вода дурного запаха, а в одном зияла несвежими внутренностями большая рыба неизвестного вида. Саша закрыла глаза и дала себе горячую клятву, что отныне никогда, никогда не возьмет в рот ни кусочка рыбы! А самое главное, никогда не забудет, что все, все мужчины устроены одинаково!

Глава 3

Людям свойственно желание испытывать сильные чувства. Очень часто несбывшиеся ожидания реальных переживаний находят приют в мире воздушных фантазий. Новое увлечение появилось в Сашиной жизни вместе с Алей Акимбетовой, застенчивой веснушчатой рыжеватой девчонкой. Нудная обязанность помогать однокласснице с учебой обратилась неожиданным праздником. Конечно, ничего такого уж особенного в Алькином увлечении индийским кино не было. По крайней мере, на первый взгляд.

Взволнованная, с блестящими глазами Аля и отстраненная Саша сидели в душном зале кинотеатра «Спутник» на выкрашенных грязно-желтой краской деревянных сиденьях, звонко хлопающих при каждом неосторожном движении. Погас свет, и в полной темноте с первого ряда, где устроилась шумная мальчишеская компания, раздались громкие крики и улюлюканье. Но вот из прямоугольных дыр в задней стене зала донесся стрекот и спустя мгновение вырвался поток света. Он позолотил пылинки, оказавшиеся на пути к невзрачному, смутно белеющему в темноте полотну, коснулся его волшебными пальцами. Вспыхнули первые надписи, зазвучала музыка, и весь остальной мир провалился в небытие.

Сашино сердце затрепетало, а глаза восхищенно следили за действием. Экранный мир сильно отличался от того, что она привыкла видеть. Прежде Саше казалось, что она живет в самом красивом месте на свете. Широкая степенная Волга, в ее темных водах отражались то белые легкомысленные облачка, то темные нахмуренные тучи. Белые нежные березки с черными отметинами, подчеркивавшими бархатистость стройных тел. Зеленые равнины, перелески. Скромная неброская красота средней полосы, казавшаяся единственно возможной.

С экрана на Сашу обрушилась неестественно яркая, броская южная красота. Безбрежное ультрамариновое небо, ликующее солнце. Гигантские деревья. Огромные цветы невероятной раскраски. Ослепительные брызги прозрачных бурных речек, шероховатые, теплые даже на вид камни.

Но больше всего Сашу поразили необычно яркие, причудливо одетые люди, да еще и утопающие в невиданных страстях. Смуглые белозубые красавцы улыбались и страдали, совершали ошибки и танцевали зажигательные танцы. Черноокие девушки в красочных сари мелодичными голосами пели невыносимо грустные песни, а с их прекрасных, щедро накрашенных глаз красиво стекали крупные слезы. Высокородные бабушки переживали унижения, от которых на глаза наворачивались слезы. В том мире всего было с избытком: красок, событий, чувств и эмоций. Живописный экзотический целлулоидный мир.

Девочки вышли на улицу. Холодный морозный воздух бесцеремонно залезал в рукава, щипал уши, но так и не смог остудить пылающие девчачьи щеки. Аля поведала Саше невероятную вещь — потрясающая воображение яркая картинка скрывала под собой целый мир! Словно раскладная матрешка, чьи округлые лакированные расписные бока наполнены ее маленькими двойниками, колоритный фасад хранил в глубине настоящую тайну. Каждый жест в танце, сопровождавшем действие, имел свое особое значение, плавные движения рук, глаз и тела передавали закодированное сообщение. Алька возбужденно мотнула головой и уставилась на подругу. Саша недоверчиво склонила голову к плечу, как делала всегда, когда подозревала кого-нибудь в лукавстве.

— Честно, честно! — выпалила Алька. — Зуб на мясо! — Ногтем большого пальца подцепила передний зуб, а затем еще и перекрестилась.

— Ну чего ты крестишься-то, тоже мне мусульманка! — засмеялась Саша.

— Да честно! — Алька смотрела на нее круглыми восторженными глазами.

— Верю!

Взявшись за руки, девочки ходили кругами вокруг кинотеатра, и Алька рассказывала все, что ей было известно. Они кадр за кадром восстанавливали в памяти увиденный фильм. В танце героиня мимолетным жестом касалась лба, проводила пальцами по носу, касалась щек — простые движения открывали посвященным завесу тайного послания. Волоокая девушка говорила любимому о том, как она тоскует по нему, что ее думы полны им одним, а слезы в ее глазах означают лишь радость встречи.

Теперь девочки проводили вместе целые вечера. Пока Саша расправлялась с уроками, Аля тихонечко сидела рядом и добросовестно все списывала, положив остренький подбородок на Сашин локоть. Отложив учебники, подруги погружались в волшебный мир. Аля доставала из маминого шкафа тонкие газовые шарфы, огромные платки с блестящими сказочными восточными узорами (какие-то дальние родственники Акимбетовых жили в Самарканде) и прочие необычные вещи. Подруги переодевались, и начиналась совсем другая жизнь.

Самым восхитительным нарядом в ворохе непривычной одежды были красные батистовые шаровары с низкой талией и шелковыми завязочками. Их полагалось носить с длинным разноцветным платьем. Аля шепотом рассказывала, что глубокий вырез был задуман таким образом, чтобы можно было кормить ребенка, не раздеваясь. Было достаточно расстегнуть искусно замаскированные крючки. Саша бережно разглаживала на себе яркую ткань с геометрическим рисунком и походкой восточной танцовщицы шла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела незнакомка. Подведенные тушью глаза, смоляные накрашенные брови, яркая помада. В образ восточной красавицы не вписывались только тонкие льняные волосы и сияющий предательской голубизной левый глаз.

Семиклассницы неутомимо разучивали сложные жесты, казавшиеся такими легкими в исполнении индийских актрис с гибкими руками. Несколько дней они потратили на то, чтобы научиться игриво двигать головой, не тревожа плечи и шею. Саша придерживала Альку за плечи, а та, жутко гримасничая, обнажая редкие зубы, старательно двигала подбородком из стороны в сторону. Смотреть на это без смеха не было сил, и девчонки дружно валились на диван, изнемогая от хохота. Они придумывали свои жесты, тайный язык, при помощи которого смогут разговаривать друг с другом, строили совместные планы на будущее…

Саша вздохнула. Все это было невероятно давно. Детство, индийские танцы, лыжные соревнования, не говоря уж о соседском мальчике, уязвившем ее в самое сердце. Уже два года она жила в ивановском общежитии ткацко-прядильной фабрики номер четыре и работала ткачихой.

Станки работали шумно, стремительно клацая металлическими челюстями. Саша ловко перебирала пальцами и наметанным глазом выправляла сбившуюся нить. Полотно текло рекой. Легче всего было управляться с простынной тканью. Прочные гладкие льняные нити редко рвались и укладывались ровными красивыми рядами. Саша быстро научилась ткать из них первосортную, без единого огреха ткань и с удовлетворением сдавала приемщице свою выработку. Собранная, с аккуратно забранными под платок волосами, Саша напоминала девушку-работницу со старого выцветшего плаката, украшавшего невзрачную фабричную стену. Жизнь текла так же ровно, как и ткань под умелыми руками. Без особых сбоев и неприятностей. У Саши наконец-то были свои собственные деньги. А это означало, что она ни от кого больше не зависит.

Глава 4

— Ага, — сказал Александр, ухарски скатился по коротким перилам и… чуть не рухнул в плотный сугроб, в который дворник собрал снег с мостовой. Молодой человек лишь чудом удержался на ногах, повернулся к Саше и церемонно кивнул: — Значит, это, договорились. Сегодня в шесть.

Саша согласно кивнула и отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Новоявленный ухажер Иванов удалялся от женского общежития походкой довольного собой охотника, нежданно-негаданно подстрелившего диковинную добычу. Внешность у «добытчика» была самой невзрачной. Рост чуть выше среднего, слегка сутулые плечи и плоский зад. Волосы — так и не определившиеся в выборе между рыжим и пегим. Веснушчатая кожа, слабые руки с сужающимися к ногтям немощными пальцами. Серые глаза и расхлябанный рот с оттопыренной нижней губой. Но даже такой непрезентабельный жених имел самые высокие шансы на обильном ивановском рынке. Иваново действительно было городом невест. Причем городом невест-ткачих. По общежитию носились многочисленные истории о замужестве очередной счастливицы, и в этих рассказах внешности жениха отводилось не самое большое место. Ивановским невестам грезились женихи непьющие, некурящие и работящие.

Гражданин Иванов всеми необходимыми качествами обладал, и, кроме того, он имел два огромных преимущества. Он был коренным жителем города Иванова, и счастливая его избранница тут же перебиралась в его трехкомнатную квартиру почти в самом центре города. По слухам, жених проживал на указанной жилплощади вдвоем со сварливой, но перспективно немолодой мамкой. Кроме сулимых материальных выгод Александр имел и нематериальное, практически духовное преимущество перед собратьями. Он был поэтом. Нет, ему хватало здравомыслия зарабатывать презренный хлеб служением в качестве ведущего инженера на все той же ткацкой фабрике номер четыре, но все свое свободное время он посвящал чтению и писанию стихов. Мэтром в этом нелегком деле Иванов почитал Пушкина и бесконечно перечитывал его на ночь, будто надеясь, что талант Александра Сергеевича Пушкина прилипнет, словно зараза, к Александру Васильевичу Иванову и, поднявшись однажды утром, Александр-второй разразится гениальными стихами. А пока этого не происходило, Александр довольствовался виршами в честь праздников, лучшие из которых с удовольствием печатала фабричная малотиражка.

С появлением Саши в его стихах зазвучали минорные ноты. Он поскучнел и стал писать вдвое больше стихов. Наиболее удачные добросердечная вахтерша тетя Люда подкладывала под двери Сашиной комнаты. В самом начале литературной осады они адресовались: «К С***». Но тут произошел казус. Светка, жившая с Сашей в одной комнате, приняла их на свой счет, и Александр решил обращаться к Ш***, так как писать стихи для А*** было бы так же неразумно. Третью девушку, жившую в дружной «тридцатьпятке», звали Анечкой.

Стихов становилось все больше, пессимизм, раздиравший лиру Иванова, становился все очевиднее, соседки недоумевали все больше, и Саша решилась. В пятницу она подошла к изнывающему в столовой над рыбной котлетой и бледным картофельным пюре Александру. Инженер поднял голову. Пюре воспользовалось заминкой, просочилось сквозь зубья вилки и звучно плюхнулось обратно в тарелку. Александр облизал пустую вилку и взволнованно сглотнул. Острый кадык проделал судорожное путешествие под рябой кожей.

— Регина, — экзальтированно прошептал изнемогающий поэт.

Саша нахмурилась:

— Меня зовут Саша.

— Простите, — почти в беспамятстве пробормотал Иванов, — Регина — означает королева.

Саша молчала.

Александр встревоженным рябчиком взметнулся с сиденья и молитвенно сложил руки:

— Александра, позвольте назначить вам свидание!

Иванов покраснел, серыми глазами он взволнованно шарил по лицу возлюбленной, а полой пиджака — по тарелке. Саше стало весело.

— Приходите завтра на обед, — засмеялась она, сунула инженеру свой носовой платок и отправилась за стол к девчонкам.

Александр потрясенно кивнул, недоумевающе поглядел на платок, вытер им вспотевший лоб и плюхнулся на стул, по дороге смахнув тарелку себе на колени. Иванов посмотрел на котлету, невинно улегшуюся ему на колени, остатки пюре, на Сашин платок, зажатый во вспотевшей руке, и все понял. Саша была не королевой, она была феей.

В субботу Иванов протиснулся в дверь на дрожащих ногах, держась руками за карманы, набитые написанными за ночь стихами. Почти все они были не закончены и в основном в них говорилось о златокудрой фее, поднесшей изнемогающему путнику бальзам для ран. Были варианты. Фея была королевского рода, путник — странствующим рыцарем, она поила его вином забвения, «горькой настойкой, боль уносящей». В одном стихотворении упоминалось даже пюре, названное «белесым кушаньем смердов».

В течение трех часов Александр посвящал Сашиных соседок в тонкости стихотворных размеров, выдавал неуклюжие экспромты, а в перерывах не забывал вглядываться в Сашу с видом «неутолимо тлеющей страсти». Саша сидела смирно, подливая чай и разглядывая упоенного «жениха». Чем больше он говорил о возвышенных чувствах, тем неудобнее она себя чувствовала, не в силах оторвать взгляда от его сползшего серого носка. Тусклый серый носок с разношенной резинкой бессильно лежал на ботинке. Иванов постукивал ногой в такт декламируемых стихов, и носок вздрагивал, а затем снова опадал, образуя что-то вроде пыльной пелеринки вокруг мужской ноги.

Следующее «свидание» было решено назначить на территории Иванова.

Саша смотрела вслед удаляющемуся Александру и размышляла. Первое в жизни настоящее свидание! Субботний вечер наполнился медовым предчувствием. Несмотря на февраль, в воздухе неуловимо запахло весной. Саша вернулась в комнату озябшая и задумчивая. Девчонки, визжа, накинулись на нее и наперебой заговорили. Бойкая малявка Светка уже успела накрутить волосы на пластмассовые бигуди и теперь тыкалась ими в Сашино плечо. Она вскидывала голову и тараторила. Слова галопом неслись друг за другом, затаптывая смысл и превращая сказанное в абракадабру. Но Саша уже привыкла и хорошо понимала, достаточно было взглянуть на востроносое, светящееся добродушием Светкино личико.

— А умный-то какой, и не выпивший был, хотя мог бы тортик какой принести, зато у него работа есть хорошая, начальство-то его, правда, не очень любит, он им кажется со странностями. Но у кого их нет-то, правда, Шурка?

Красивая, с плавными движениями рук и звучным голосом Аня качала головой и вдохновенно говорила:

— Ах, он так на тебя смотрит! Спорим, на следующем же свидании замуж позовет!.. Только он некрасивый очень… и мама у него, говорят, прямо баба-яга…

Саша, тихо улыбаясь, слушала и ничего не говорила. Анна вдруг замолчала, а затем негромко сказала своим грудным голосом:

— Шура, тебе-то он как?

Девчонки зорко смотрели Саше в лицо, а та медленно заливалась краской, начиная с шеи.

— Нравится, нравится! Смотри, как покраснела! — возбужденно запищала Светка, Аня светло улыбнулась. Девчонки многозначительно переглянулись и оставили Сашу в покое.

Вечер шел своим чередом. Саша читала библиотечную книгу. Девчонки собирались на танцы. Заглянула соседка из комнаты напротив, хотела попросить у Ани короткую юбку. Девчонки долго вертелись перед зеркалом, выясняя, кому из них больше подходит юбка. Светке она была откровенно широка, у соседки оказались недостаточно стройные ноги, так что лучше всего юбка сидела на хозяйке. Увлеченный девичий щебет заразительно подействовал на Сашу. Она взяла с тумбочки недовязанный носок, которым собиралась заняться, оставшись одна, заложила им книгу и вскочила с кровати:

— Дайте померить.

Девчонки передали юбку бережно, как полковое знамя, лаская плотную ткань пальцами.

Одежда способна творить чудеса!

Ноги… Всем, и самой Саше в том числе, стало вдруг очевидным, что у нее длинные стройные ноги с узкими коленками и аккуратными щиколотками. Дурачась, Саша прошлась по комнате, имитируя походку манекенщицы. Девушки подхватили игру и наградили ее бурными аплодисментами.

Светка взглянула на часы и беспокойно ойкнула:

— Девки, опаздываем! Кавалеров расхватают!

Дальнейшие сборы шли в ускоренном темпе. Светка из последних сил терзала бигуди, цеплявшиеся за волосы. Аня спешно докрашивала ногти. Саша подошла к зеркалу и посмотрелась. Лицо выглядело по-детски розовым и требовало срочных мер.

Через комнату полетела коробочка с тушью. Аня, отчаянно растопырив непросохшие ногти, ковырялась в косметичке в тщетных поисках щеточки. Щеточка для туши отыскалась в совершенно неожиданном месте — в посудном шкафу. Аня принялась хихикать, продолжая размахивать руками.

— Когда пришел твой Иванов, я намазывала ресницы. — Анечка крутанула кистями, несказанно удлиняя ресницы, и жеманно посмотрела из-под них на Сашу. — Помню, подумала еще, что, если пихну щеточку в карман, халат придется стирать.

— А-ай, — раздался негодующий Светкин вопль, — зараза!

По бедру в капроне стекала стрелка. Светка смотрела на нее с обидой. Подскочившая Аня припечатала край стрелки каплей лака в направлении движения.

— Не боись! — покровительственно сказала она. — Если дальше не поползет, видно не будет!

На мгновение всем показалось, что Ане удалось удержать бег стрелки. Светка удовлетворенно огладила колготки рукой. Аня предупреждающе взмахнула руками, но было уже поздно. Лак не успел застыть настолько, чтобы слепить тонкие нити, стрелка насмешливо заструилась дальше и остановилась, лишь прилично миновав границу обзора. Никакая юбка не смогла бы теперь скрыть дефект.

Светка закрыла обеими руками рот и тихо, как-то безнадежно заплакала. Нерасчесанные кудряшки жалобно вздрагивали на маленькой птичьей головке Светки. Аня и Саша замерли.

— Не реви, Светик, — виновато сказала Аня, — не реви. Хочешь, я дам тебе свои колготки? Помнишь, те, ненадеванные? В сеточку?

— Ага, — грустно отозвалась Светка, — нужно очень! Для меня ты их берегла? — Она всхлипнула еще раз и, почти успокоившись, шутливо заметила: — Да и велики они мне. Вон кака ты пышна барыня, не чета мне — замухрышке. — И «замухрышка» снова повесила нос.

Саша наблюдала за всем происходящим как будто чуть издалека. Ей всегда казалось странным, что стройная, гибкая Светлана пытается нарядиться в вещи, которые совсем ей не идут. Тонкие блузки, подчеркивающие маленькую грудь, юбки, обтягивающие мальчишеские бедра. И слово «замухрышка» вдруг прояснило смысл Светкиных страданий. В мечтах девушка видела себя пышной большегрудой томной красавицей.

— Света! — позвала ее Саша. — Ты не хочешь надеть брюки? Все лучше, чем рваные колготки!

Через полчаса Света с интересом разглядывала себя в зеркале. Узенькие отглаженные черные брючки, синяя блузка в белый горох, с белым же воротником и манжетами. Надо всем этим сияли ярко-синие глаза. Вместо привычных бараньих кудряшек — зачесанные назад и подвязанные белым платком с синими узорами гладкие светлые волосы. Аккуратный чистый лоб. В новом костюме легкая звонкая Светка выглядела необычайно юной и ладной. Саша удовлетворенно прищелкнула языком:

— Ну вот, совсем другое дело!

В клуб девушки окончательно опоздали. Ритмичная музыка, под которую можно было всласть подвигаться, звучала в самом начале. Начиная примерно с середины вечера она отступала под натиском тягучих медленных танцев. Несбалансированный звук придавал некоторую нервозность томительным композициям. Зал пустел, в центре, вцепившись друг в друга, вяло передвигались немногочисленные отважные парочки. Назвать неловкие топтания на месте танцем было весьма затруднительно. Одни, перекрикивая музыку, вели беседу, другие заменяли отсутствие ритма тесными объятиями. Статная Аня танцевала с каким-то недомерком, все время пытавшимся положить голову ей на грудь. Саша видела, как напрягаются красивые Анины руки, чтобы удержать партнера на необходимом расстоянии. Тот нисколько не смущался сопротивлением и продолжал о чем-то оживленно говорить. Стоило Ане потерять бдительность, как он тут же пристраивался снова. Юркую Светку пригласил какой-то крупный увалень, ей пришлось вздернуть руки, чтобы дотянуться до его плеч. Здоровяк осторожно, почти двумя пальцами, придерживал Светлану за талию. Светка что-то говорила, партнер нагибал к ней тяжелую голову на крепкой шее и мерно кивал.

Остальной нетанцующий народ равномерно располагался по периметру зала. Большинство составляли девушки. Высокие, низенькие, стройные, габаритные, красивые, просто интересные и вполне миловидные. С одинаковым выражением на лицах. Саше почудилось, что она попала на невольничий рынок. Вдоль длинных рядов не спеша прохаживались редкие «покупатели», заговаривали с девушками, отпускали шутки, пристально рассматривали одну за другой. Те почти не поднимали глаз, пунцовея, когда именно на них обращал внимание тот или иной мужчина. Неловкость, смешанная с отчаянным желанием выделиться на общем фоне, — таким было выражение девичьих лиц. Не важно, каким будет будущий покупатель. Не существенно, насколько он состоятелен, порядочен или добр. Дело не в нем. Дело в желании быть замеченной, оказаться более привлекательной, чем вся эта женская армада.

Саше стало грустно. Она спустилась по лестнице с коваными перилами, по дороге погладила чугунный цветок и протянула свой номерок сердитой гардеробщице. Та недовольно выдернула номерок из рук и, кряхтя, удалилась. Подавая пальто, женщина не удержалась от нелестного эпитета, обращенного к устроителям «домов свиданий», и похвалила Сашу за то, что та «не якшается с этими козлами и двоеженцами». Саша внимательно посмотрела в недоброе лицо старой женщины, на громадную бородавку, сидевшую на кончике длинного носа, и ничего не ответила. Гардеробщица гадко усмехнулась и добавила:

— Некоторые только выглядят как приличные, а в душе настоящие б…

— И даже старость им не помогает, — в тон отозвалась Александра и вышла на улицу.

Небо, набрякшее тучами, неуловимо посветлело, словно задумчивая улыбка скользнула по угрюмому лицу, а затем повалил снег. Огромные хлопья вываливались ниоткуда, проносились мимо, перемешивались и падали на землю. Снег был сумасшедшим и каким-то беззвучным. Саша сняла вязаную шапку, и тогда ей стал слышен тихий шорох. Снег падал и падал, белыми руками обнимая улицы, дома, прогоняя редких прохожих, расцеловывая бродячих собак холодными губами. Снег касался разгоряченных Сашиных щек, ложился на волосы и забивал глаза. Саше вдруг захотелось завертеться вместе со снегом, закрутиться и тоже опасть на землю миллионом холодных хлопьев.

Глава 5

Неделя пролетела стремительно. Встречаясь с Сашей глазами, Александр склонял голову с самым значительным видом, при этом нижняя губа его смешно оттопыривалась, и тут же отворачивался. Саша испытывала невольную досаду, ощущая себя чем-то вроде шапки, за ненадобностью закинутой на вешалку. Было странно и тоскливо пылиться на полке, вместо того чтобы венчать собой беспокойную хозяйскую голову. После субботних посиделок Иванов выглядел менее вожделеющим, и это обескураживало. Казалось, после первого свидания влюбленный должен стремиться проводить с предметом своего обожания каждую свободную минуту. Но этого не происходило. Инженер продолжал наблюдать за Сашей издалека, не предпринимая ни единой попытки приблизиться. Он предпочитал заниматься тысячей ненужных и неинтересных дел! Задумчиво жевал обед, старательно подбирая с тарелки подливу кусочком хлеба. Перед тем как выпить компот, долго буравил стакан въедливым взглядом. Затем долго пил, вздрагивая бровями и перебирая губами. Он оставил свою прежнюю манеру вонзать в Сашу острые тревожные взгляды, перестал просительно складывать на груди руки. Напротив, в его взгляде появилась туманная неопределенность, сытая поволока кота, сожравшего мышь.

Тем не менее в пятницу вечером Александр подошел к Саше. Вдруг бросилось в глаза, что инженер ступает мелко семеня, поджав ягодицы и разболтанно шевеля руками. Он вперил в Сашу тусклый взгляд и, едва шевеля губами, произнес:

— Душа моя!

Высокопарная фраза гулко отразилась от столовских стен, выкрашенных в неопрятный белый цвет (задуманный как оттенок слоновой кости).

Саша вздрогнула.

— Моя Александра, — то ли поправился, то ли уточнил поэт, — твой Александр жаждет увидеть тебя завтра в своей скромной обители.

Витиеватая речь неприятно оттеняла затрапезный костюм «благородного соискателя», а безжизненный голос не позволял поверить в истинность намерений. Саша вспыхнула и мотнула головой с энергией лошади, отгоняющей не в меру усердного кровососа.

— Это зачем?

Брови поэта удивленно поползли было вверх, но затем какая-то мысль придавила их на месте. Во взгляде зажегся дальний тревожный огонек. Он сгорбился, просительно вытянул шею в Сашину сторону и мягким предупредительным тоном спросил:

— Что-то не так?

Саша взглянула Иванову в лицо и остолбенела. Перед ней вместо замороженного, отстраненного «специалиста», поглощенного процессами переваривания и разглядывания, стоял другой человек. Живой, обеспокоенный, с внимательными серыми глазами. Но не успела она облегченно рассмеяться, как поэт снова превратился в сомнамбулу, самолюбиво выпятил нижнюю челюсть и желчно прошипел:

— Говорят, вы были на танцах?

Саша кивнула и с беспокойством заглянула в неуловимое лицо.

Поэт помолчал, видимо пережидая переход желваков через сердитое личико, и страдальческим голосом протянул:

— В субботу?! — пошамкал губами, еле удерживая оскорбленный вопль, тягучий, как крик обделенного добычей шакала. — В тот самый день?

Саша почувствовала смутную вину, принужденно засмеялась, ощущая желание подбросить мяска или хотя бы потрепать инженера по упрямо склоненной голове, даже протянула руку…

— Сашенька. — Почувствовав перемену в ее настроении, Александр явно воспрянул духом. Он прогулькал теплым, почти ласковым тоном: — Я зайду за тобой завтра в двенадцать.

Обезоруживающе детская улыбка сморщила поэтическую переносицу, распахнулся рот, обнажая трогательную расщелину между передними зубами. Выдержав улыбку секунд двадцать, Иванов приложил слабую руку ко лбу, словно собирая в кучу растрепанные мысли. Когда он убрал руку, улыбка уже исчезла, и лицо приняло обычный, как бы вогнутый вовнутрь вид. Саша растерянно вглядывалась в непостижимо разнообразное лицо кавалера, пытаясь разглядеть следы обезоруживающей улыбки, но так и не нашла. Глаза инженера опять потухли и теперь напоминали бельма снулой рыбы в аквариуме. Не дожидаясь Сашиного ответа, Иванов повернулся к ней спиной и удалился. О том, что разговор показался ему вдохновляющим, можно было судить лишь по походке: он уходил прочь размашисто шевеля руками и упруго, победно сжав ягодицы.

Саша покорно кивнула ему вслед.

Она прошла мимо тучной кассирши, старательно удерживающей на лице индифферентное выражение. Очередь из молодых ткачих бойко набирала в алюминиевые подносы еду. Жидкий зеленоватый гороховый суп, липкая вермишель, на которой ржавым озерком разлился гуляш, и разлитый по граненым стаканам мутный вчерашний чай. Бросаемые искоса завистливые взгляды, скорые вздохи должны были бы рождать в душе «обласканной мужским вниманием» Саши законную гордость. Как-никак именно ее видный фабричный жених пригласил в гости. Но вместо этого Саша испытывала неловкость, будто исподтишка стащила главный приз соревнований.

На следующий день Саша сидела на стуле, впившись взглядом в циферблат будильника. Он оглушительно тикал, усердно подгоняя минутную стрелку, но время все равно тянулось еле-еле. Ожидание казалось тем более бессмысленным, что идти в гости к Иванову и его свирепой маман абсолютно не хотелось. Промчалась спасительная мысль: «Если Александр опоздает больше чем на три минуты — пойду на стадион», и тут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Саша.

Дверь открывалась так долго, словно у гостя параличом сводило руку. Иванов просунул голову, увидел Сашу, дернул подбородком и сказал:

— А я думал, что ты будешь ждать меня внизу, в фойе, — и укоризненно добавил: — Пришлось топать по лестнице.

Саша вспомнила длинную, с высокими ступеньками лестницу, представила инженера, вяло, на носочках поднимающегося по ней, и как-то невпопад ответила:

— Здравствуйте, Александр!

Иванов неуверенно осклабился, мысленно надавав себе пощечин, так как действительно забыл поздороваться. Сашино приветствие выдуло из трепетного сердца последние признаки неудовольствия, и Александра обдало жарким восхищением. Нет, не зря он из всего женского цветника выбрал именно эту сдержанную, ясную девушку. В ней было то, чего так не хватало другим, — строгая требовательная красота Прекрасной Дамы. Вот и сейчас Саша смотрела на него внимательными прозрачными глазами и на ее губах играла неуловимая усмешка. Под этим пристальным взглядом душа поэта холодела от восторга.

Он торопливо, реабилитируясь после мелочного приступа, произнес:

— Я целую ночь не мог уснуть. А когда, наконец, уснул, мне приснился дивный сон!

Александр порывисто дернул на себя дверную ручку и почти вбежал в комнату. Не обращая внимания на недоумение, мелькнувшее в глазах возлюбленной, он как был, в уличной одежде, уселся на Сашину кровать, вольготно откинулся на спинку и продолжил:

— Мне снился сад. Только он состоял из маленьких фруктовых деревьев. — Александр умиленно засмеялся, щедро рассыпав серебряный смех, каким не умеют смеяться простые люди, лишь дивные ангельские создания могли бы сделать это, возжелай они вдруг посетить столь странное место, как общежитие. — Представляешь, Шурочка, на деревьях висели малюсенькие яблочки, апельсинчики и… кажется, лимончики.

Александр задумался. «Похоже, отвисшая губа означает, что он думает», — угрюмо подумала Саша. Пола пальто воздыхателя была испачкана, и теперь он елозил им по свежему Сашиному покрывалу. Ей вдруг захотелось стащить неуемного говоруна со своей кровати и рывком поставить на ноги. Картина так ясно предстала перед ее глазами, что она закусила губу, чтоб не расхохотаться. Иванов вдруг очнулся, схватил обеими руками ладонь стоявшей перед ним Саши, поднес к губам, как будто намереваясь поцеловать. Затем, словно раздумав, потряс и бережно отпустил. Саша улыбнулась, ей почудилось, что инженер благодарит ее за отказ от насилия. Александр скоренько соскочил с кровати и почти выбежал вон. Саша подхватила пальто и бросилась следом. Ею овладел какой-то жаркий азарт, она не желала упустить ни мгновения разыгранного Ивановым действа.

На улице лицо инженера исказила недовольная гримаса. Во дворе было не по делу многолюдно, словно всем работникам одновременно пришла в голову идея — высыпать на улицу и начать беззастенчиво разглядывать «молодых». Саша шла спокойно, будто ничего не замечая, и Александру дико подумалось, что она стоит во главе заговора, имеющего целью из свободного человека превратить его в рядового подкаблучника, вынужденного глушить тоску пьянством. Позабыв о том, кто, собственно, являлся инициатором встречи, Иванов оглядывал Сашу с растущим раздражением, словно спрашивая себя, не поздно ли все отменить. Саша ответила ему спокойным взглядом. Александр насупился и желчно подумал, что многое бы отдал, чтобы узнать, какие мысли в действительности скрыты за этим гладким высоким лбом и маской невинности.

Всю дорогу Александр молчал, держась чуть-чуть на расстоянии, тут же отстранялся, когда автобус встряхивало на ухабах и их прижимало друг к другу. Саша отвернулась к окну и от нечего делать принялась разглядывать улицу. Вдоль проезжей части передвигалась оживленная процессия. Свора уличных собак цепочкой пристроилась к независимо ковыляющей коротконогой суке. Неопрятно рыжей масти, невнятная помесь таксы, овчарки и боксера, сука гордо тащила свое неладное, крепкое тело. Разномастные кобели, среди которых возвышался тощий серый бездомный дог, возбужденно обнюхивали ее, приседая от восторга на задние лапы, ластились, одновременно не спуская ожесточенного взгляда с соперников. Рослый пес больно укусил лысое плечо ближайшего соперника. Завязалась драка. Часть собак осталась участвовать в потасовке, однако наиболее сообразительные бросились преследовать «даму». Сука оглянулась, и Саше показалось, что она самодовольно улыбнулась. «Как у них все просто», — с непонятным сожалением подумала Саша.

Иванов кашлянул, Саша повернулась к нему, но он сосредоточенно смотрел прямо перед собой и, казалось, не заметил обращенного к нему взгляда. Когда Саша снова повернулась к окну, собак уже не было видно. По улице, шатаясь и распахнув пальто, шел нетрезвый мужик, лицо его выражало крайнюю степень приветливости. Он хитро улыбался в небо, делал многозначительные знаки в сторону прохожих, неуклюже вертел в пальцах невидимый плотный мячик, затем ронял его на мостовую и сосредоточенно вглядывался себе под ноги, словно пытаясь его найти.

— Приехали, — незнакомым высоким голосом сказал Александр.

Выходя из автобуса, он учтиво подал Саше руку. Не ожидавшая подобной предупредительности девушка с благодарностью на нее оперлась. Но к несчастью, небольшой Сашин вес оказался чрезмерным для хрупкого Иванова, и вместо проявления манер получился один казус. Кавалер крякнул, напрягши шею и сжав зубы, уши его залила краска смущения. Саша испуганно отдернула руку и выгрузилась сама. Искреннее Сашино смущение, а еще больше недовольство собой растопили ледок недоверия, затянувший горячее инженерово сердце, и усилили прилив галантности. Александр с самым решительным видом взял Сашу за руку и повел по улице, упреждая о приближении каждой выбоины или лужи. Инженер оживал на глазах, снова превращаясь в беспечного поэта.

В дверях серого дома Иванов пропустил Сашу вперед, и несколько лестничных маршей она не могла отделаться от ощущения, что взгляд инженера прочно прикован к ее крестцу. Этаже на третьем Саша не выдержала и легко взбежала на пятый этаж, Иванов принял было игру, но быстро отстал. Напряжение в крестце исчезло.

Пожилая женщина, открывшая дверь квартиры Ивановых, на Бабу-ягу или какое иное страшилище не походила совершенно. Белый кружевной воротник достойно оттенял строгость платья. На несколько увядшем, тщательно припудренном лице выделялись высоко нарисованные брови и учтиво поджатые губки, над верхней игриво темнела большая родинка.

— Мама, — чуть задыхаясь, то ли от волнения, то ли от пробежки по лестнице, проговорил инженер, — это Александра.

Дама кивнула ухоженной головой и протянула наманикюренные руки за Сашиным пальто.

— Проходите, чувствуйте себя как дома… Меня зовут Евгения Мартыновна. Я — мама, — тут она с любовью и нежным упреком посмотрела на сына, — этого юноши, который ни словом не обмолвился, что к нам придут гости.

Саша на всякий случай перехватила пальто в другую руку и вопросительно посмотрела на спутника. Александр покраснел, на переносице у него созрела крупная капля пота и медленно, но решительно поползла вниз. Мать молниеносным движением выхватила надушенный платок и протянула своему оплошавшему «мальчику». Тот нахмурился, но платок взял. Наступило неловкое молчание. Саша взялась за ручку двери.

— Ну что ж вы стоите в дверях, — неожиданно всплеснула руками мать и решительно подтолкнула сына к гостье, — помоги девушке раздеться, а я займусь столом. Не обессудьте, — безупречно поставленным голосом добавила хозяйка, снова обращаясь к Саше, — у нас по-простому…

Поэт оживленно блеснул глазами и заковылял на кухню. Сбитая с толку, Саша пошла за ним.

Вечер прошел неожиданно мило. Умение, с которым Евгения Мартыновна дирижировала событиями, не могло не восхищать. Словно сами собой возникли стол, покрытый белой скатертью, салаты, хрустальные фужеры и пенистое шампанское. Слегка осоловевший Иванов меланхолично терзал гитарные струны. Его напряженная фигура вызывала странную ассоциацию. Поэт напоминал кукушонка, по ошибке подселенного в орлиное гнездо. Ни статью, ни темпераментом прожорливый птенец не походил на родительницу, и видно было, что все ее попытки заставить «отщепенца» вести себя как подобает терпят неудачу. Он многообещающе разевал рог, но вместо гордого клекота оттуда вырывался тоскливый мерный звук, способный усыпить самую ненасытную жажду жизни. Мать требовала от него свершений, но страшилась вытолкнуть из гнезда, предвидя неизбежное падение не приспособленного к жизни существа. Она тенью скользила над плечом взрослой птицы, не сознавая, что подкидыш достиг своего максимального размера и никакие дополнительные усилия не заставят его превратиться в особу царских кровей.

Глава 6

Весна началась для Саши с одного ясного утра, когда в распахнутые окна прорвалось кипучее солнце. Сонная зимняя грязь, отмытая со стекол, уместилась в двух ведрах воды. Саша встала на нагретый солнечными лучами крашеный подоконник и еще раз прошлась по окнам чистой ветошью. Сквозь прозрачные стекла виднелось ослепительно яркое ликующе синее небо. Внизу парила черная оттаявшая земля, разбавленная лоскутками сухого серого асфальта. Бетон, тусклый и безжизненный зимой, ожил под лучами весеннего солнышка, то там, то здесь вспыхивали яркие искорки. Саша улыбнулась. Похоже, лучи небесного светила обладали магическим свойством самые обычные вещи превращать в настоящее чудо!

Неуверенное весеннее тепло напомнило о лете. Саша мечтала о нем всю зиму, почему-то казалось, что вместе с отпуском в ее жизни появится что-то необычайно хорошее, может, даже загадочное. Хотя, если вдуматься, откуда ему взяться-то? Загадочному и необычному? Уже два года Саша проводила отпуск у родителей, помогая с огородом. В этом году мать взяла еще и козу.

Девушка представила себе задний двор, отданный жильцам родительского дома под грядки. Огород был обнесен забором, частично составленным из досок, частично из старых железных сеток от кроватей, а местами ощетинившийся колючей проволокой, намотанной на подгнившие деревянные столбики, врытые в землю отцом и соседом дядей Колей. Так как дело было в воскресенье, а накануне мужики, как водится, «приняли на грудь», работа протекала неимоверно вяло, временами прямо-таки затухая. Солнце бессовестно припекало тяжелые похмельные головы, а попытки укрыться в тени сарая на призывно зеленой прохладной траве вызывали гневные женские окрики из раскрытого окна.

Рыть глубоко у мужиков не было сил, а после долгих препирательств с женами по поводу поллитры, запасливо принесенной дядей Колей под мышкой грязной клетчатой рубахи, им и вовсе показалось занятием до ужаса бессмысленным. Слегка повозившись, они установили столбы как бог на душу положит. В итоге столбы остались стоять эдаким памятником безвинно загубленному воскресенью, больше всего напоминая кривые редкие зубы.

Земля на заднем дворе оказалась твердой, с примесью желтой глины. Сашина мама с двумя соседками несколько лет горбатились на импровизированных грядках, прежде чем они стали походить на настоящий огород, с которого можно было подкармливаться. Женщины воодушевились и попытались было прибрать к хозяйственным рукам дополнительную территорию. Общественность в лице тетки Оли шумно запротестовала:

— Нечего под моим носом Кинешму разводить! Зря, что ль, я сбежала оттудова! — Невысокая тетка гневно подперла маленькие бока. — Тоже мне костромичи! Езжайте в область, там и огородничайте! — Как прирожденный оратор, Ольга завершила свое выступление позитивным лозунгом. — В городе надо жить по-городскому!

Пламенная убежденность кинешемской беженки, а главное, бойкая готовность отстаивать свои права возымела действие. Огородницы смущенно переглянулись. Свирепый огонь в глазах воительницы тут же угас, и Ольга стыдливо сняла руки с бедер. Вопрос о расширении огорода больше не поднимался.

Саша вспоминала дворовые разборки и тщетно силилась вообразить в «заповедном» месте еще один атрибут негородской жизни — козу. Должно быть, страсти кипели нешуточные! Но на этот раз Сашино участие в жизни двора отменялось. Профком премировал лучших работниц путевками в санаторий в Сестрорецке. Кажется, это где-то под Питером. Санаторная перспектива тоже не особенно впечатляла. В прошлом году соседка, обновившая для такого случая гардероб, вернулась жутко разочарованная. Аня в лицах изображала неспешно задыхающийся быт пенсионеров, приехавших подлечить болячки, и «высокоинтеллектуальные» перебранки семейных пар, пытавшихся «отдохнуть» своих детей.

Саша вздохнула. Теперь, когда жизнь окончательно встала на рельсы, будущее казалось стабильным, определенным и пугающе однообразным. В будни — монотонная работа, от которой иногда мучительно болела спина, вечера в общежитии. По субботам — быстро превратившиеся в обязательные встречи с Ивановым, по воскресеньям — баня и постирушки. И долгожданный отпуск, слишком короткий, чтобы успеть что-то. Казалось, жизнь проходит мимо, а молодость вот-вот превратится в прошлое.

Девушка погляделась в зеркало и шутливо завела:

— Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи… Кто жених мой суженый, суженый да ряженый?

Вроде бы в шутку спросила, но сердце замерло, будто и впрямь ожидала, что в зеркале появится чье-то изображение. Саша осторожно повернула зеркальце так, чтобы видеть пространство за левым плечом: согласно преданию, именно так она смогла бы увидеть желанный образ. Затаив дыхание, она буравила взглядом гладкую поверхность… Ах, за спиной от сквозняка двинулось распахнутое окно, скользнул по нему солнечный блик, снопом света отразившись в зеркале. Жаркое солнце ослепило Сашу, но за миг до того она жадным взглядом ухватила мелькнувший в зеркале стройный темный силуэт. Продолжила оконная рама свое движение, нестерпимый свет погас. Саша не знала, на самом ли деле удалось ей вызвать чудесное видение или она увидела всего лишь искаженное солнцем собственное отражение? Да и не важно это было. Краткий чудесный миг обжег душу сладким обещанием, от которого не хотелось отказываться. Девушка стояла, зажмурив глаза, ощущая, как глубоко внутри тает летящее счастливое чувство.

Глава 7

— Вниманию встречающих! Фирменный поезд номер тридцать восемь Иваново — Санкт-Петербург прибыл на пятую платформу, левая сторона, — гнусавым голосом объявило радио. Московский вокзал пришел в некоторое беспокойство. В сутолоке тел образовалось устойчивое течение в сторону пятой платформы.

Из шестого вагона прибывшего поезда первой вышла неторопливая полная девушка в железнодорожной форме. Она громко зевнула, пристроилась у края платформы и ленивым жестом позволила первым пассажирам, возбужденно переминающимся в тамбуре, выйти наружу. Следом послушным ручейком двинулись остальные. Саша вышла почти последней, в вагоне остались только вяло перебранивавшиеся молодые супруги, не успевшие одеть спящего ребенка. Молодой папа выскочил следом, держа на руках полуодетого, в одном сандалике, ребенка. Их встречала пожилая пара: молодцеватый дедушка, тут же осыпавший комплиментами ошеломленного ребенка, и бабушка, нежно припавшая к своему взрослому сыну. Среди всех этих взаимных объятий, реплик и суматохи воссоединившееся семейство совершенно забыло бы об оставшейся в вагоне молодой матери, если бы она не напомнила о себе визгливым, испуганным воплем:

— Ви-итя!

Витя вздрогнул и рванул обратно в вагон, по-прежнему держа маленького сына на руках. Дед решительно потянул ребенка на себя, младенец заверещал от неожиданности и как утопающий вцепился в папину шею.

— Ви-итя!!

Крик из вагона приблизился к ультразвуковому пределу. Дед продолжал бороться с не по годам цепким малышом. К тандему присоединилась бабушка, она тянула упорного деда за рукав и умоляла «оставить Кешу в покое» и помочь невестке с вещами. Дед покраснел, но от задуманного не отступался. Молодой полузадушенный папа начал издавать нечленораздельные звуки, только усиливая картину хаоса…

Саша стало неловко за свое любопытство, она потупилась и зашагала прочь. Еще не определившись с маршрутом, она с интересом оглядывалась, пытаясь сориентироваться по ходу событий. В отличие от провинциально приличной Костромы, фабрично оживленного Иванова или даже бурливо-шумливой Москвы, Петербург рождал в душе чувство неопределенного сквознячка. Каждый город по-своему влияет на людей, подчиняя их собственному ритму и вынуждая двигаться по установленным правилам. И чаще всего эти негласные законы исподволь пропитывают атмосферу, дух, задают голос и определяют настроение города, отчего кажется, что самый воздух струится здесь согласно предписаниям и циркулярам. Но все представления об общем пульсе, о едином сердце огромного организма рушились при одном взгляде на окружающую питерскую действительность. Едва ступив на ленинградскую землю, Саша ощутила беспокойство. Внешние события текли, смешивались, сталкивались, рождались и самоуничтожались в таких прихотливых очертаниях, что невозможно было уловить общую струю движения. Жизнь распадалась на множество сюжетов, в каждом из которых существовала своя собственная, вполне полноправная реальность, и не существовало никакой возможности объединить все это разнообразие в одно целое на основании ничтожного единства места и времени.

Вдоль поезда сновали носильщики и толклись всевозможные личности. Каждая из них представляла собой отдельное, самостоятельное явление. Сашино внимание привлекли женщины с картонками, на которых от руки было написано «квартира», «комната», а у одной толстой хитроглазой старухи было написано «ПОМОГУ». Предложение казалось весьма многообещающим. Еще в поезде Саше пришла в голову простая до гениальности мысль. То время, которое она готова потратить на санаторий, можно с пользой употребить для выяснения условий поступления в вуз. Саша внимательно прочла надпись, присмотрелась к «помощнице» и решила, что это не вариант. По крайней мере, для нее. Вид у старухи был бравый, но весьма далекий от образования.

Однако бабка имела собственное на то мнение. Она прищурила правый глаз, оценивающе оглядела Сашу, будто прикидывая ее рост или размер, двинула плечом, с невероятной для ее комплекции быстротой телепортировалась в зону доступа, и ее тонкие ядовитые губы вдруг зашевелились у самого Сашиного уха.

— Поступаем? — И, усмехнувшись Сашиному изумлению, скороговоркой забормотала: — Схема проезда до лучших вузов, репетиторы, преподаватели, экзамены, — обнимая Сашу за спину и отводя ее куда-то в сторону.

Какое-то время Саша послушно шла рядом, вникая в смысл убаюкивающего речитатива и переваривая сумасшедшую надежду, ни с того ни с сего заполыхавшую в доверчивом сердце. А вдруг бабка и впрямь могла помочь? Увлеченная спором с самой собой и ведомая старухой, девушка не заметила, как они куда-то завернули и оказались в довольно безлюдном месте. Дальнейшее произошло стремительно. Приветливая пожилая женщина словно сбросила маску и превратилась в растрепанную старую каргу. Она воровато оглянулась и крепко вцепилась в Сашино плечо неожиданно сильными пальцами. Глядя в ее похолодевшие лживые глаза, Саша могла лишь поражаться собственной недогадливости. Пальцы на плече твердели, усиливая и без того невыносимое давление. Другой рукой бабка повелительно подталкивала Сашу вперед. Несмотря на погожее июльское утро, по спине потек холодок, Саша зябко передернула плечами. Бабка хищно раздула ноздри и алчно улыбнулась, обнажая золотые коронки задних зубов. Саша завороженно глядела в хищную старухину пасть, не чувствуя сил к сопротивлению.

Откуда ни возьмись нарисовались двое. Один плюгавый, похожий на неразвитого мальчика, с рано состарившимся бледным лицом, нервными, прыгающими глазками, в черной курточке и тесных грязных голубых джинсиках на узенькой, подозрительно подвижной попке. Его спутником был кряжистый тяжелый парень с головой, напоминающей небрежно стесанный булыжник, и невыразительными серыми гляделками. Новые действующие лица работали слаженно, словно охотники, загоняющие добычу. До безлюдного тупика, образованного строительным забором и чумазыми киосками, куда троица выдавливала растерявшуюся девушку, оставалось совсем немного. Еще чуть-чуть, и вырваться из капкана не будет уже никакой возможности. Звуки работающих на стройке механизмов заглушат любые, самые пронзительные просьбы о помощи.

От страха голова заработала неожиданно четко, необходимо было избавиться от назойливой руки на плече прежде, чем круг замкнется и подойдут другие участники разыгранного по нотам спектакля. Мимолетным взглядом Саша оценила расстояние до ближайшего укрытия, маскируя движение заботой о сползающей с плеча увесистой дорожной сумке, и будничным голосом, избегая глядеть в затягивающий омут холодных старухиных глаз, сказала: «Шнурок развязался».

Затем медленно, не торопясь, стараясь не возбуждать подозрений и не обращая внимания на сердце, забившееся в ушах, скинула ношу с плеча и поставила сумку как можно дальше от себя. Все это время Саша не отводила от старухи глаз, про себя умоляя ее не глядеть вниз, так как никакого шнурка на Сашиных босоножках не было.

Кажется, пронесло! Мгновение Саша смирно сидела на корточках, опустив голову и теребя ремешок. Не почувствовавшая подвоха старуха отвернулась и перевела ухмыляющийся совиный взгляд на подельников. И тут девушка резко, с низкого старта рванулась к дверям вокзала, одной рукой подхватывая на ходу сумку. Саша бежала что есть духу, сумка моталась на плече, больно вонзаясь под ребра. Ошарашенные жулики, не ожидавшие подобной прыти от жертвы, остались стоять на месте, а разгневанная старуха разразилась бессильной бранью, в которой сквозило восхищение чужой находчивостью.

Звуки удаляющейся ругани и отсутствие погони несколько успокоили Сашу, и она слегка перевела дух.

Что-то темное и опасное пронеслось мимо, едва не задев крылом. Испуг сменился чувством облегчения — к спринтерскому забегу троица оказалась не готова, но полностью избавиться от страха Саше все же не удалось. Кто знает, какие новые опасности ждут ее впереди?

Впереди неспешно прогуливался наряд милиции. То ли у служителей закона оказался натренированный на непорядок слух, то ли Саша действительно слишком громко пыхтела, но сержант обернулся и весело поинтересовался:

— Куда несешься? Украла чего?

Саша на миг остолбенела, а потом то ли от пережитого напряжения, то ли от нелепости обвинения, то ли от всего вместе неожиданно громко… захохотала. Истеричным, слегка захлебывающимся смехом. Милиционеры переглянулись, и все тот же молоденький сержант, нахмурив несолидные светлые бровки, ворчливо сказал:

— Хватит ржать-то! Что случилось? — В его интонации угадывалось знакомое волжское «о». — Только что приехала, что ль? Ивановским?

Саша согласно затрясла головой.

— О-о! Серега землячку нашел, — пробасил второй милиционер, здоровый высокий парень, равно широкий в груди и животе.

— Обокрали, что ль? — продолжал допытываться сержант Серега.

Его светлые бровки сердито покраснели, и, чтоб не испытывать его терпения, Саша напоследок сладко всхлипнула и громко икнула:

— Аг-га… не успели!

Вальяжный здоровый милиционер, до того стоявший со скучающим видом, сразу подобрался, разом превратившись из добродушного увальня в жесткую мощную махину.

— Где? В поезде? Здесь? Когда? Сколько их было, не заметила?

— Только что. Не в поезде, здесь… в Петербурге, — зачем-то пояснила Саша. — Сперва бабка, а потом еще двое подошли…

— Ты убежала, что ли, от них? — сочувственно спросил земляк Серега.

Саша кивнула. Серега одобрительно выпятил нижнюю губу и толкнул локтем товарища:

— Видел, Леха, какие бравые у меня землячки!

Леха стоял покачиваясь с пятки на носок, сложив руки на ремне, напоминая киношного шерифа, территорию которого посмел нарушить чужак.

— Опознаешь?

Саша снова кивнула. Неприятные лица крепко-накрепко врезались в память.

— Идем! — буркнул здоровяк Леха, хрустнул могучей шеей и зашагал к выходу.

Он шел неторопливо, даже медленно, крепко вколачивая ноги в мраморный пол. Саше тут же захотелось пристроиться к несокрушимому борцу, такой уверенностью и мощью веяло от обтянутой формой спины. Сержант Серега дернул лицом, сгоняя невидимую прилипчивую мошку, и нехотя двинулся за Лехой, по дороге что-то нашептывая в чугунное ухо напарника. Через плечо он озирался на Сашу, отчего создавалось впечатление, что сказанное для чужих ушей не предназначается. Саша смутилась, но отставать не стала, предпочитая показаться невоспитанной, чем подвергнуться новой напасти. До нее долетело: «Зря сходим…» Едва девушка начала размышлять, не лучше ли ей исчезнуть, как Леха обернулся:

— Фамилия твоя как, невеста из Иванова?

— Ветрова.

— Во! Видишь, — Леха назидательно поднял кверху толстый палец, — потому и бегает быстро, как ветер. А мы что, лохи какие? Погнали. Может, не ушли еще! — Здоровяк азартно улыбнулся, аппетитно хрустнул костяшками пальцев и ускорил ход. Сержант с обреченным видом засеменил рядом. Саша тащилась следом, обнимая надоевшую сумку.

Грузная старуха прятаться и убегать не собиралась и как ни в чем не бывало прогуливалась по перрону в ожидании поезда с новыми потенциальными жертвами. Два сотоварища по нелегкому ремеслу паслись неподалеку. Милиционеры обменялись понимающими взглядами. В Сашиной голове булькнула невнятная мысль, что-то там про хищников, поедающих других хищников.

Менты напористо, как-то напоказ двинулись в сторону пары жуликов. Саше даже показалось, что они специально не торопятся, чтобы у подозреваемых было время оценить ситуацию и сделать «правильные выводы». Интуиция ее не обманула. В сложном мире противоправных нарушений существовали свои законы. Сашиных показаний и даже опознания было недостаточно, чтобы заставить жуликов сознаться в преступных намерениях. Было необходимо обратить их в бегство, хотя бы для того, чтобы появился мотив для преследования, а далее — проверка документов, допрос и прочая длинная цепочка действий. А уж для того, чтоб прищучить мелких мошенников, требовалась долгая кропотливая работа, на которую добровольные Сашины помощники подписались благодаря человеческому порыву и невзирая на собственный отрицательный опыт.

Но на этот раз фортуна одарила ментов скупой улыбкой. Щуплый и каменноголовый оказались новичками, засуетились, а мгновение спустя уже бежали в разные стороны, распихивая локтями вокзальную толпу. Старуха досадливо мотнула головой и сплюнула. Старая опытная мошенница понимала, что, будь у стражей порядка достаточные основания для ареста, разыгрывать спектакль под названием «убегай, а то поймаю» не понадобилось бы. Женщина накинула на голову платок и слилась с толпой. Саша до рези в глазах вглядывалась в толпу, но грузной старухи и след простыл.

Между тем погоня развивалась своим чередом. Казалось, что преследователи сознательно выбирали себе наиболее подходящую жертву. Невысокий сержант, ухарски взвизгнув, побежал за плюгавым, а массивный Леха рванул за здоровяком. Старенький мальчик, или старичок, сохранивший юношеское тело, бежал медленно, на слабых, повернутых коленками внутрь ногах. Сержант Серега легко догнал его и тычком в спину уложил на асфальт. Жулик падал мягко, размахивая вялыми руками, словно раскручивая рулон туалетной бумаги. Серега сноровисто закрутил ему за спину руку и присел рядом. Бледный морщинистый юноша бессильно и одновременно озлобленно забился под ментовскими руками, а затем и вовсе впился зубами в удерживающую его руку. Он повернул бледную, с темными расширенными зрачками физиономию к Сереге и прошипел:

— Права не имеете бросаться на невинных прохожих, товарищ милиционер!

— Гусь свинье не товарищ, — козырнул сержант знанием репертуара Глеба Жеглова, оглядел покусанное место с таким видом, словно его укусил не человек, а бродячая собака, — а если не виноват, почему убегал?

— Рефлекс у меня на вас, на ментов, — подкованно возразил плюгавый, вытер щеку об асфальт и скорчил обиженную гримаску.

Саша отвлеклась. Суматоха с поимкой плюгавого взбудоражила толпу. Вокруг лежащего тела образовалось завихрение, а вскоре в пустое пространство вокруг него втиснулась мощная запыхавшаяся фигура в милицейской форме. Леха был один, каменноголовый старухин подручный оказался хорошим бегуном, к тому же весьма сообразительным. Он стремительно бросился по направлению к ближайшему выходу с территории вокзала, выбежал на Невский и затерялся в уличной толпе.

— Старухи не видать, — тревожно проговорила Саша.

— Не ссы, — куртуазно произнес Леха, — найдем!

Он бросил взгляд на напарника, удостоверился, что все в порядке, круто развернулся и пошел куда-то в сторону привокзальных павильонов. Саша последовала за ним, стараясь держаться как можно ближе. Людские волны разбивались о широкие Лехины плечи, обтекали и снова смыкались у них за спиной. Солнце пекло все сильнее, вытапливая из вокзального асфальта следы нечистот. Запахло потом, растаявшим мороженым и еще чем-то отвратительно кислым.

В небольшом буфете с высокими прямоугольными столами, обитыми по краям металлическими рейками, почти никого не было. Среди ранних посетителей выделялся грязный, высохший как мумия бомж в черном пальто, коротких, обнажавших голые ноги брюках и крепких лыжных ботинках. Он подошел к кассе, высыпал на блюдечко мелочь и неожиданно интеллигентным голосом произнес:

— Маленький двойной без сахара, — мягко улыбнулся помятым лицом и добавил: — Пожалуйста.

Надменная буфетчица брезгливо пересчитала монеты, двигая их по блюдцу наманикюренным пальцем, и высыпала в карман фартука. Получив заказ, бродяга отошел к крайнему столику, придерживая пластиковый стакан с дымящимся напитком небрежным, почти аристократическим жестом. Буфетчица вспыхнула и визгливо крикнула ему вслед:

— Не здесь!

Бомж с сожалением оглядел облюбованный угол и вышел на улицу. Не утруждаясь долгими поисками, он устроился на бетонной плите и приступил к священнодействию. Мужчина закрыл глаза и отпил крошечный глоток, застыл, словно прислушиваясь к тому, что происходило внутри. Проглотил. Медленная торжествующая улыбка прокатилась по измызганному бытом лицу. Когда он глотал, костлявый кадык совершал судорожное движение по заросшей грязной щетиной дряблой шее. С последним глотком бомж открыл глаза. Всего несколько мгновений назад глаза эти были слезящимися, мутными, а теперь излучали покой и достоинство. Если и существовало на земле абсолютное блаженство, то сейчас оно принадлежало единственному, может быть, самому неподходящему для этого человеку. Мгновение. Секунду спустя его взгляд снова остекленел, нижняя губа отвисла, бомж сгорбился и заковылял к оставленной кем-то пивной бутылке.

— Ветрова! — Голос милиционера Лехи вывел Сашу из созерцательной задумчивости. — Исчезла твоя «знакомая». — Он пожевал губами и, глядя в сторону, буркнул: — Что делать будем?

Саша внимательно поглядела на смущенную фигуру здоровяка, на его лоб, покрытый капельками пота, широкую грудь. Зло не было наказано, и сильные Лехины руки уныло висели вдоль плотного туловища. Саше вдруг стало легко, страх перед столкновением с неизвестностью уступил жаркому желанию перемен. Необъяснимый город подарил только что прибывшей Саше возможность ответом на один-единственный вопрос задать цепь дальнейших событий. В этот миг только в ее воле было продолжить гонку с преследованием или отпустить всех с миром. Она находилась в чудесной точке «О», с которой рождается новая вселенная или не рождается ничего. Девушка помедлила. Где-то в пустоте прищелкнула пальцами капризная девочка Фортуна. Наказание чужих деяний вдруг показалось Саше ничтожно мелким и ненужным по сравнению с ее собственными надеждами и чаяниями. Ее мир находился за порогом Московского вокзала вместе с его коренными обитателями: бомжами, мошенниками и… милиционерами.

— Мне надо идти.

Здоровяк так энергично потер переносицу, словно там находился переключатель программ:

— Отдыхать приехала или в гости?

— Поступать хочу, — неожиданно для себя разоткровенничалась Саша.

— Вона как! — одобрительно хмыкнул Леха, откашлялся и преувеличенно бодрым голосом произнес: — Ну, давай, держи хвост трубой! — Усмехнулся и, чуть оправдываясь, добавил: — Жулья много всякого… в славном городе… Питере. Не зевай!

— Я поняла, — улыбнулась Саша и не оглядываясь пошла к выходу.

Глава 8

Как часто решимость водой утекает сквозь неплотно сомкнутые ладони. Всего два дня назад Саша была полна уверенности, а теперь ноги будто сами собой несли ее мимо цели. Вот уже который час она кружила вокруг красно-белого здания университета, все больше от него удаляясь. На этот раз Саша приблизилась к высокомерным сфинксам, смотрящим друг на друга пустыми глазами. Постояла, глядя на Неву и держась за голову облупленного золотого грифона. Прошлепала по мосту Лейтенанта Шмидта вдоль перил с жадно глядящими на воду зелеными русалками. Прошла сквозь строй невысоких особнячков на набережной. Разных, как лица со старинных гравюр, но все же чем-то неуловимо похожих. Они стояли, сцепившись плечами, напоминая нарядных гостей, столпившихся в ожидании выхода его величества. А вот и он, главный человек этого города. Великий Петр в облике Медного всадника одной железной рукой поднял коня на дыбы, а другой… указывал на здание, от которого только что убежала Саша. Красный флигель университета. В каждом здании, сквере или предмете Саша пыталась найти ответ. Не находя уверенности внутри, она повсюду искала подсказки. Скрытые тайные знаки, предвещающие судьбу. Невидимую ниточку, держась за которую можно было бы выбраться из запутанного лабиринта неясных ощущений.

Она медленно прошла вдоль Невы по подножию Адмиралтейства, поглядела на каменных львов с теплыми, прогретыми на солнце мордами и вышла на перекресток. Справа высился Зимний дворец. Слева приглашающе раскинулся Дворцовый мост, а за зданием Кунсткамеры затаился университет. Саша сделала шажок вправо и задумалась. Она представила, как идет по Дворцовой площади, выложенной булыжниками и пришпиленной к земле Александрийским столпом, уходя все дальше и дальше от университета. И чем дольше она это представляла, тем грустнее ей становилось. Наконец, Саша тряхнула коротко стриженной головой и решительно зашагала налево, приободрив себя нехитрой мыслью. Пусть уж лучше ничего не получится, чем грустить и ничего не делать.

Девушка шла, с удовлетворением прислушиваясь к своему настроению. Ноги больше не подрагивали, а ком в горле рассосался сам собой. Саша чуть повеселела и принялась рассматривать окрестности. Фасад желтого здания напротив университета украшали львиные морды. Одобрительно сожмуренные чередовались с предостерегающе оскаленными. Чет, нечет, удача, провал, вверх, вниз. Саша решила, что если последней окажется сердитая морда, значит, все будет хорошо. Ей не хотелось думать, что означает это хорошо и как именно оно выглядит. Хорошо — значит хорошо! Последняя львиная морда лучилась особенным добродушием. Саша заколебалась. Влажный душный воздух заполз под блузку, испариной облепил поролоновые чашечки тесного бюстгальтера. Девушка промокнула крошечным платочком мигом вспотевший лоб и еще раз взглянула на приветливо оскаленную львиную морду. Немой бессмысленный знак! Как слепому полагаться на предзнаменования, если незрячие глаза не в силах развеять вечную темноту? Не зная букв, невозможно прочесть надпись, не обладая видением — разгадать знаки судьбы…

Сердце дрогнуло, и Саша опрометью бросилась обратно. Потянуло свежестью, девушка с надеждой посмотрела на разбитую тысячей солнечных бликов водную поверхность. Нева мирно плескалась в гранитных берегах. Медленно прополз прогулочный катер, тучно покачивая деревянными боками. На фоне свежей белой краски эффектно выделялась черная надпись: «Чижик». Легковесное имя странно смотрелось на массивной мощной корме. Сашу облило горячее сочувствие. Скорее всего, неказистое судно стыдилось не только неподходящего имени, но и слабосильного, захлебывающегося сердца, слишком ничтожного для широкой груди, «парадной» белой эмали, не способной скрыть шероховатости старых досок. Но так было не всегда! Убогий внешний вид не в состоянии скрыть истинных достоинств. Правда, для того, чтобы их разглядеть, требуется глаз настоящего ценителя или… отзывчивое сердце. Саша не поняла, а почувствовала, что перед ней прекрасная весельная лодка, легко скользящая по водной глади. Устойчивая мощь ладно пригнанных досок, плавный ход, шелест воды за высокой кормой. Девушка угадала в нынешнем «уродце» славное прошлое, и, словно в благодарность, к ней пришла неожиданная мысль. В каждом, абсолютно каждом творении заложена своя, особая красота, важно лишь ее обнаружить. Одна и та же лодка может выглядеть неуклюжим чижиком или величавым лебедем. Точно так же каждый человек достоин своего собственного пути, поиска своей дороги и своей красоты.

Эта новая мысль наполнила душу спокойствием. Сомнения словно смыло водой, и Саша благодарно помахала рукой прекрасному лебедю, доживающему свой век нелепым чижиком. На другом берегу Невы Медный всадник по-прежнему горделиво восседал на коне и все так же указывал на университет, Саша помахала и ему. Таинственная вязь скрытых знаков наконец-то сложилась в общий призыв.

Желтое здание с толстыми белыми колоннами, ворчливый, потемневший от времени паркет, щербатая лестница с плоскими ступенями. Саша поднялась на второй этаж и очутилась в длинном коридоре, заворачивающем куда-то за угол, и тут же попала в круговерть… абитуриентов. Мальчики и девочки деловито сновали мимо, собирались в оживленные стайки, разбивались по одному, снова стягивались то к одним, то к другим дверям. Оказалось, что Саша объявилась в самый сезон поступления. Поддавшись общему оживлению и собственной лихорадке, она принялась обходить аудитории. Центральная приемная комиссия, различные факультеты: исторический, философский, матмех, ПМПУ… Она читала надписи и объявления, слушала чужие голоса, вдыхала воздух, в котором переплелись книжная пыль, запахи старого дерева, камня и еще что-то неуловимое. Бесовски проникающее в самую кровь, будоражащее, волнительное. Рождающее отклик в душе, в той горячей, почти застывшей за последние годы ее сердцевине.

Время затикало с неотвратимостью метронома. Билеты на поезд, вернуться в санаторий за вещами, в Иваново — за документами. Сонно-вопросительное лицо тетеньки из фабричного месткома. Снятый с железной койки комкастый бело-красный матрац, скрученный в печальный, сразу осиротевший комок. Небольшое количество сложенных в углу пустой комнаты вещей — вот и все, что явилось результатом нескольких лет. Саша предпринимала все действия с ускорением выстрелившей туго свернутой пружины. Молниеносно совершила необходимые телодвижения, вернулась в Петербург, подала документы и… оказалась в общежитии на Васильевском острове. С этого момента кипение восторга в крови улеглось само собой.

Длинный коридор с лохмотьями старого линолеума на темном паркете. Кухни с забитыми мусором железными баками, отвратительный туалет с отсутствующими на дверях запорами и выкрашенными зеленой краской окнами. На фоне университетского ивановское общежитие для ткачих выглядело роскошными апартаментами. Непричесанная комендантша с то ли брезгливо, то ли сварливо вывернутой нижней губой и мутными глазами выдала картонку с надписью «Временный пропуск» и жирно, красной ручкой обвела дату окончания срока его действия. В ее взгляде читалась угрюмая подозрительность. Саша чувствовала себя уличенной в неблаговидном проступке. Комендантша открыла рот, и стало понятно, в каком именно:

— Курить, распивать спиртные напитки и устраивать гулянки с иностранцами в общежитии за-пре-ще-но!

Женщина хмыкнула, пристукнула пропуском по столу и небрежно кинула его Саше. Та сердито покраснела, но ничего не сказала в ответ.

Саша осторожно шла по длинному коридору, стараясь не принюхиваться и избегая стен. Из боковой комнаты вынырнул смуглый парень в ярко-желтой фуфайке, шортах, оголяющих стройные волосатые ноги, оскалил ослепительно белые на темном лице зубы и с акцентом произнес:

— О-ля! Красавица!

Звук «ц» он произнес сквозь зубы, и у него получилось что-то вроде «красависа». Саша поежилась и ускорила шаг, незнакомец зацокал языком и крикнул вслед:

— Еще увидимся, дорогая!

Это «дорогая» мокрой тряпкой шлепнуло Сашу по спине, она остановилась, подошла к засиявшему иностранцу и прошипела ему прямо в лицо:

— Никакая я не дорогая, и я не Оля!

Парень, ничуть не смутившись, заулыбался еще шире и, сверкая белками, проговорил:

— О, исвини. О-ля — по-нашему это как привет. А как тебя совут, красависа? — Тут он, дурачась, поднял обе руки. — Не буду насывать тебя красависа, хотя это немножко сложно… Ты симпатичная, правда, правда. — Незнакомец сиял все сильнее, все ближе придвигаясь к Саше.

— Энрр-ике! — Сзади раздался негодующий голос, и из той же двери, откуда прежде вынырнул обходительный незнакомец, выплыла щедро наделенная женскими прелестями девушка. Смуглая, кареглазая, с отличным бюстом, обтянутым красной футболкой, и в цветастой юбке. Для сходства с опереточной Кармен ей не хватало только цветка в волосах. Обращаясь к Сашиному собеседнику, девушка подняла вверх две полных руки и разразилась длинной возмущенной тирадой на клекочущем испанском. Энрике развернулся к своей гневной пассии, вернулся к ней танцующей походкой, взял обеими руками за подбородок, и они… слились в поцелуе. Саша озадаченно попятилась, но тут латинский обольститель обнял свою знойную подругу и, не отрывая губ, уже оттуда, из-за ее спины погрозил Саше пальцем. Саша не могла оторвать взгляда от целующейся парочки и этого гибкого пальца, словно упрашивающего не делать «поспешных выводов».

Она пошла дальше, внутренне подготавливая себя «к худшему», похоже, предостережения мрачной комендантши имели под собой все основания. В комнате наверняка будет накурено, а соседками окажутся нетрезвые личности. «И это Ленинградский университет!» — с сожалением думала Саша, брезгливыми костяшками стучась в нужную дверь.

— Войдите, открыто! — ответил ей девчачий хор.

На нее с любопытством смотрели четыре пары глаз. Обычных девичьих глаз, на обычных лицах, на первый взгляд не тронутых тленом морального разложения.

Высокая, почти как Саша, девушка подошла первой и, улыбаясь круглым лицом, представилась: «Венера». За ней потянулись другие. «Лена», — лучисто улыбнулась маленькая вихрастая беленькая девчушка. «Света», — скрипучим голосом произнесла еще одна. «А меня зовут Татьяна», — сказала густобровая девушка с нездоровым лицом. Саша рассматривала новых знакомых, невольно улыбаясь собственной подозрительности. Девчонки как девчонки, ничего страшного.

Первую ночь Саше удалось уснуть лишь под утро. Северная ночь была непривычно светлой и совсем не походила на ночь, даже на белую, а больше напоминала весенние сумерки. Свет настойчиво заглядывал в огромное незанавешенное окно с грязными стеклами. Черная железная настольная лампа на скрипучей ножке навевала воспоминания о рассказах военных лет. На обратной стороне подставки обнаружился инвентарный номер и дата — 1938 год. Саша лежала на тоненьком матрасике, сквозь который чувствовалась каждая деталь металлической сетки, и размышляла, уставившись в стену. Мысли в голову приходили неожиданные. Особенно мучила одна: где-то здесь же, на Васильевском острове, в блокадном Ленинграде погибала маленькая, одинокая, голодная девочка Таня…

Нашествие началось внезапно. Откуда-то сверху по стенке шкафа, который стоял у Сашиной кровати, редким, но широким фронтом потянулись… клопы. В полной тишине Саша взвизгнула и вооружилась тапочкой. Никто не пошевелился, только с Таниной кровати донеслось сонное бормотание. Саша прицелилась и стукнула тапкой по ближайшему агрессору, тот на мгновение замер, словно соображая, а затем отлепился от стены и упал на Сашино одеяло. Девушка завозилась, оглядываясь в поисках чего-либо подходящего, чтобы не брать клопа голыми руками. Торопливо выдернула лист из тетрадки и обернулась, пылая жаждой мести. Клопа на месте не оказалось, Саша вскочила с кровати и принялась трясти одеяло, пока не обнаружила, что «мертвый» кровосос преспокойно ползет по ее… ночной сорочке. Саша пискнула и, содрогаясь от брезгливости, сорвала с себя одежду. Тело вдруг зачесалось то тут, то там, Саша методично оглядывала себя, усилием воли гася приступы паники.

Тапки оказались плохим оружием против клопов. Саша колотила по врагам изо всех сил, но, кажется, лишь на время оглушала, а затем они, как ни в чем не бывало, продолжали «паломничество». Часам к четырем утра Саша утомилась и, наконец, одолела гадливость. Она хладнокровно ловила гадов в бумажку и давила их пальцами, через лист ощущая сопротивление хрустящей плоти. Еще через полчаса наступило затишье. То ли пришло к концу время принятия клопами пищи и они исчезли с горизонта, то ли Саша просто устала, но битва завершилась. Девушка задремала, сидя на выдвинутой почти в центр комнаты кровати. На тумбочке лежала изодранная тетрадь, а рядом высился могильный холм из завернутых в бумажки клопиных останков.

Глава 9

Всего две недели, коротеньких четырнадцать дней понадобилось, чтобы ощутить волшебное вращение земли. Саша казалась себе маленькой-маленькой, спрятанной в складках гигантского шара. Кто-то огромный, забавляясь, касался его пальцем, и ночь сменялась днем. Час замещал другой, за ним третий, и в этом чудесном течении билась теплая жилка настоящей жизни. Ощущение жизни было тем сильней, чем проще события. Саша, словно ребенок, прислушивалась ко всему происходящему, разбирала, рассматривала, в многослойной действительности обнаруживая все новые и новые оттенки, краски.

Утро начиналось с того, что смуглая Венера с обидной для такого имени фамилией Щербатых усаживалась на кровати и, помогая себе жестами, пересказывала девчонкам очередной сон. Она жмурила янтарные бесстрастные глаза, кривила маленький рот с узкими, упрямо прикушенными губками в очаровательной кошачьей усмешке. Саше настолько ясно представлялась говорящая кошка с Венериным лицом, что ей с трудом удавалось сохранять серьезное выражение.

— Фрр! — Венера резко выбрасывала перламутровые ноготки и мурлыкающим голоском выводила длинную нескончаемую песенку про умницу и красавицу, душечку-чарушечку… Про себя любимую, в общем.

Самой преданной слушательницей «песен о главном» оказалась беленькая Леночка Беляева. Она не отрываясь смотрела на Венеру блестящими напряженными глазами, неутомимо следуя за повествованием и искренне восторгаясь приключениями подруги. Одно время Саша силилась понять, действительно ли умница Леночка, окончившая школу с серебряной медалью, верит всему, что рассказывает вдохновленная их участием Венера?

— Мой папа… — говорила Щербатых с интонацией наследницы владельцев золотых приисков, а Леночка — дочь такого же инженера — продолжала слушать, чуть приоткрыв рот, окруженный нежным румянцем тронутых детским пушком щек. В выражении ее лица было что-то трогательное, что не позволяло одернуть завирушку.

Саше было жаль милую Леночку, но в ее отсутствие Венера принималась за других. И это поистине кошачье желание вытребовать ласку — путаясь под ногами, чередуя заунывное мяуканье и ласковое мурлыканье — было невыносимым.

Первой восстала угрюмая Света.

— Венера Батьковна, — девушка развела руки в шутовском поклоне и криво улыбнулась, — хочу напомнить, что все мы находимся здесь с одной целью — поступить! — Света привстала на цыпочки и вбила окончание фразы в пыльный пол: — Твои разговоры мешают заниматься.

Венера возмущенно вздернула выщипанные бровки и тут же выпустила когти. Обычно спокойные глаза заблистали, налившись ядовитым купоросом.

— С тобой, грязная вешалка, я никогда не разговаривала! — Она негодующе взмахнула прекрасными, чуть крупноватыми для такого изящного движения руками.

— Допустим. — Светка задышала в нос, насупилась, ее бледная кожа покрылась неровным румянцем, но сдаваться она не собиралась. — Целый день — ля-ля-ля, мальчики, сны, ухажеры. То ты обнимаешься под дверьми, то гуляешь черт-те где, а к нам в три часа ночи долбятся пьяные мужики. Надоело!

Если бы даже Светлана вылила ушат воды на настоящую кошку, реакция не была бы более стремительной. Венера ахнула, взвилась с кровати и… кинулась на обидчицу. Вцепилась в тщательно причесанную Светкину шевелюру, рывком сорвала ободок, одним точным движением взлохматила волосы и начала их быстро-быстро рвать, вереща, как помешанная… Саша никогда не видела настоящей женской потасовки, и прежде ей казалось, что такие вещи случаются только в кино или, может… в женской тюрьме. Несмотря на весь абсурд происходящего, поспешность, с которой Венера «обрабатывала» несчастную Светку, злая удаль и неизменный успех точечных атак вызвали у невольных свидетелей расправы оцепенение и какой-то дурацкий смешок. Сама Светка лишь растерянно хлопала глазами и хваталась за голову вослед стремительным Венериным движениям. Ее лицо болезненно скривилось от недоумения, а на глазах наросли две огромные капли.

— Эй! — крикнула Саша и дернула Венеру за руку.

Та поддалась, не особо сопротивляясь. Венерина ярость выдохлась так же быстро, как и зажглась. Девушка-кошка стряхнула с рук прилипшие волоски и победно сощурилась. И тут Светлана словно очнулась.

— Ах ты, тварь, — хрипло сказала она и… с размаху залепила Венере пощечину.

Шлепок получился смачным и увесистым. Маленькая Лена ойкнула и схватилась за щеку, будто удар пришелся по ней. Татьяна покачала головой и, дотянувшись до Светки, предостерегающе похлопала по руке. Саша пришла в себя и просунула плечо между соперницами, намереваясь вмешаться. Таня и Лена встали рядом. Втроем девушки образовали нечто вроде ограждения, Светлана оказалась за их спинами. Венера яростно распахнула глаза, открыла рот, оглядела каждую по очереди, нигде не обнаружив сочувствия. Соседки не двигались, всем своим видом давая понять, что драк в комнате больше не будет. Венера пренебрежительно повела плечами, независимо отшатнулась, и тут силы оставили ее, и она разрыдалась. Плакала громко, душераздирающе, но даже Лене было понятно, что в слезах этих больше игры, чем горя, и девочки продолжали стоять на месте. Никто не пошевелился, и постепенно Венеру охватило настоящее чувство. Плач стал стихать, и вскоре она плакала тихо, тоненько, вздрагивая всем телом, как намокший котенок.

На роскошную рыжеватую шевелюру легла сочувственная ладонь, Венера приподняла голову, думая, что это Леночка. Перед ней стояла Света, протягивая свой безупречно отглаженный платок. Венера поглядела на восстановленный пробор на Светкиной голове, и ей вдруг стало невероятно стыдно. Она оттолкнула протянутую руку и, пройдя несколько шагов, рухнула ничком на кровать. Она чувствовала, как Света гладила ее по голове, по плечам, и от этого ненужного сочувствия Венере становилось только хуже. Самое ужасное, что девчонки вдруг засобирались и куда-то ушли, и она осталась один на один со Светой. Та сидела, поджав ноги на кровати, и читала книгу. Светка постоянно что-то читала. Венере хотелось, чтобы она тоже куда-нибудь ушла и дала ей побыть наедине с собой и своими грустными мыслями. Как будто почувствовав, Светка тоже стала собираться. Венера слышала, как та подошла, постояла над ней, зачем-то подвигала стул, затем послышался стук двери и звук удаляющихся по коридору шагов. Венера подняла голову. На стуле рядом с кроватью стоял стакан воды и плитка «Летнего сада». Венера усмехнулась опухшим лицом:

— Знает же мымра, что я люблю.

Слова, произнесенные вслух в тишине пустой комнаты, прозвучали жалко и неубедительно.

Венера взяла в руки стакан, сделала глоток и развернула хрустящую обертку. Взгляд сфинкса, изображенного на гладкой шоколадной поверхности, был обращен куда-то вдаль, мимо ничтожных Венериных проблем, мимо всей этой глупой суеты. Венера сидела, опустив голову, вцепившись обеими руками в железный край кровати, длинной ногой выводя на невзрачном паркете восьмерки. Светка была права, ничего «Венере Батьковне» не светит. Это в Семипалатинске она была гордостью школы, но даже тогда точные предметы не были сильной ее стороной. Она хотела поступать на филологию, мечтала писать стихи, но это было так страшно! Родители уговаривали идти на экономический. «Твердый хлеб», стабильное будущее… А теперь Венера мучилась, глядя, с какой легкостью девицы решают абсолютно непонятные ей задачки. Особенно эта, Леночка. Венера вскочила и стала ходить из угла в угол. Наивная папенькина доченька! Смотрит на Венеру снизу вверх, и невозможно попросить у нее помощи, признаться в том, какая Венера на самом деле ду-у-ура! Венера в отчаянии закрыла лицо руками, сквозь длинные пальцы засочились последние горькие слезы. Она громко всхлипнула, поправила волосы, погляделась в зеркало, тронула длинным ноготком припухлости под глазами, вздохнула и принялась за шоколадку.

Когда девчонки вернулись, ее уже не было. Зато из соседней комнаты доносился смех и мурлыкающие интонации. Венера плела нескончаемую нить очередного повествования. Изменилось все — антураж, участники событий, место действия, неизменным осталось одно — главная героиня, Венера великолепная.

Саша сидела на кровати, поджав ноги и перелистывая конспекты. Случай с Венерой задел тайный контактик, вживленный в мозг беспокойным тренером Стерлиговым. Как мы узнаем свои победы? Победила Венера или потерпела сокрушительное поражение? Хочет ли сама Саша участвовать в таких боях и чего она ищет? Туча вопросов звонкой мошкарой облепила задумавшуюся девушку. Ее рассеянный взгляд упал на открытые страницы, и легкая улыбка пробежала по губам: «Столько вопросов, на которые ни в одном учебнике мира не найти ответа!»

Глава 10

— Саша, Сашечка, проснись! Проснись, я тебя умоляю!

Бледная Татьяна в неясном свете питерской ночи — в белой футболке и трусах, с распущенными волосами — трясла Сашу за плечо.

— Сколько времени? — сонно поинтересовалась Саша и сладко потянулась.

— А? — испуганно переспросила та.

Саша встревоженно села. Уравновешенная, даже несколько меланхоличная Таня была явно не в себе.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Саша.

Татьяна приложила палец к губам и знаками стала указывать на окно. Саша недоуменно вгляделась в июльские ночные сумерки, соображая, что такого ужасного может оказаться за окном на высоте четвертого этажа. Между тем соседка продолжала трясти головой, одной рукой указывая на окно, а другой прикрыв рот, словно опасаясь быть услышанной. Саша тряхнула головой, избавляясь от остатков сна. И в этот момент услышала шум. Звуки доносились очень ясно, словно разговаривали прямо в комнате. Взвинченный женский голос разодрал воздух пронзительным воплем.

— Подонок! — кричала женщина. — Отпусти меня, грязная скотина!

— Прекрати орать! — вторил ей глухой мужской голос.

Ужас набросил темное покрывало на проснувшихся от шума абитуриенток. Очертания знакомых предметов угрожающе заколыхались. Саша вдруг осознала, что находится в опасной близости к месту событий… Раздался хлесткий звук пощечин. Женщина выкрикивала ругательства, визжала. Следом послышался шум борьбы. Происходило что-то ужасное. Неизвестный преступник угрожал жизни и безопасности безответной жертвы! Саша бросилась к окну, дернула на себя раму и выглянула наружу. Никакого движения. Подслеповатые фонари сонно освещали пустынную улицу. Значит, звуки доносились через распахнутое окно. Саша легла животом на подоконник и стала оглядывать ближайшие окна. Везде было темно. Светилось лишь окно кухни. Таня дрожала всем телом и бессмысленно повторяла как заведенная:

— Телефон… нужен телефон!

Саша и сама понимала, что нужно звать на помощь. Одним не справиться!

— Побежали на вахту! — шепотом скомандовала Саша, и девчонки принялись одеваться, стараясь издавать как можно меньше шума, чтобы не привлечь внимание к себе.

Звуки продолжались.

— Сволочь! — кричала женщина. — Как я буду жить!

Танино лицо вдруг позеленело, и она осела на пол. Саша взглянула на помертвевшую соседку и решила звать на помощь сама. Она лихорадочно прикидывала маршрут, которым необходимо было пронестись по спящим коридорам. В этот момент мужчина сказал странную фразу:

— Чего ты хотела? Ты ж сама ко мне пришла! — В голосе злодея послышалась неожиданная усталость, и он вполне человеческим голосом произнес: — Не плачь, Тоня!

Саша застыла на месте. У сидящей на полу Тани отвисла нижняя челюсть.

Обиженной незнакомкой оказалась Тоня, абитуриентка из Гомеля. Девчонки переглянулись. Чужая трагедия придвинулась ближе, но перестала отдавать ночным кошмаром. Тоня продолжала плакать, но уже тихо, без истерики. После долгой паузы она, всхлипывая, произнесла:

— Я просто так приходила, — и горько добавила: — В гости…

— Просто так к мужикам не ходят, тем более так одетые.

— Как это так?

— Была бы ты в нормальной одежде, а не в короткой юбке… Прижималась ко мне весь вечер…

— Мы танцевали!

— Я и говорю, прижималась…

Происходящее переставало походить на преступление. Саша озадаченно уселась на кровать.

— Я думала, у нас любовь! — В голосе Антонины снова зазвенела истерика.

Мужчина молчал.

— Ты на всех баб в коротких юбках бросаешься? — не унималась она.

Девчонки боялись пошевелиться, чтобы пара не догадалась, что их подслушивают. Таня знаками указала Саше на открытое окно. Саша привстала, кровать предательски заскрипела. Сонно заворочался кто-то из девчонок, беспробудно спавших на всем протяжении разыгравшейся драмы.

— Мужики бросаются не на всех, а только на тех, кто близко подходит, — невесело усмехнулся мужчина.

— Скоты! — прошептала Тоня слабым голосом.

Мужчина вздохнул:

— Хочешь, в кино сходим как-нибудь…

— Откупиться хочешь, свинья… — с ненавистью сквозь зубы процедила девушка.

На пол полетела какая-то посуда, и задыхающийся гневный мужской голос проорал:

— Да ты задолбала! Ничего такого не произошло! — Раздался звук ударов по чему-то твердому, словно мужчина в неистовстве колотил по мебели.

Саша и Таня снова навострили уши, но Тонька молчала.

Мужчина с издевкой произнес:

— Захочешь еще, приходи!

Саша и Таня смущенно переглянулись. Даже в темноте было видно, что Таня залилась краской. Саша на цыпочках подошла к окну и принялась закрывать его, придерживая раму руками, чтобы та не скрипела.

— Сахиб, не уходи, — совсем рядом сказала женщина.

— Ну что ты за дура, — после паузы произнес мужчина, — ну, пошли, у меня водка еще осталась…

По коридору мимо двери, за которой, разинув рты, сидели Саша и Таня, прошумели шаги. Девушки невольно превратились в свидетелей отношений Тоньки и Сахиба, старшекурсника-азербайджанца.

— Общага. — Таня перевела дух и попыталась независимо пожать плечами, но вместо этого зябко поежилась.

Саша коротко кивнула. Девушки чувствовали себя несколько потерянными.

— Хорошо, что девчонки не проснулись, — возвращаясь к своей рассудительной манере, сказала Таня.

— Наверное, — ответила Саша, испытывая противоречивые чувства.

Она вспоминала Тоньку, высокую, по-лошадиному нескладную. Саша видела ее в юбке всего раз, на экзамене. Но кажется, речь шла о короткой юбке? Несмотря на все старания, Саша не могла представить Тоньку в мини, тем более прижимающейся к низкорослому Сахибу. Сашин рост метр семьдесят два, Тоня выше ее сантиметров на пять, не меньше. Так что Тоня могла спокойно любоваться макушкой партнера. А он в это время обозревал тощую Тонькину грудь? Зачем она вообще потащилась к нему?

— Саша, а тебе Сахиб кажется симпатичным? — прервала Сашины размышления Таня. Она застенчиво накручивала на палец прядь волос.

— Кто? Сахиб? — поразилась Саша.

Азербайджанец был худощавым, его смуглая от природы кожа выглядела неприятно бледной и отливала какой-то непонятной зеленцой, словно Сахиб целенаправленно прятался от солнца. На узком треугольном лице над недобрыми глазами выделялись сросшиеся густые брови и сжатый в твердую полоску алый женский ротик. При ходьбе он почти не сгибал коленей и потому двигался с грацией деревянной куклы. Однажды, когда девчонки возвращались с консультации, навстречу им по коридору молодцевато выбежал Сахиб в спортивных трусах. Он гордо нес выгнутую колесом волосатую грудь и наверняка казался себе неотразимым. Каково же было его удивление, когда девчонки, вместо восхищенных взглядов, наградили бегуна непочтительным смехом. Всему виной были упитанные, с ямками на коленках, сложенные слабым иксом гладкие, почти женские ножки. Брр!

— Говорят, кавказцы очень темпераментные, — окончательно краснея, сказала Таня.

— Вот надень короткую юбку и сходи в гости, там все и выяснишь, — съязвила Саша.

— Сама такая!

— Ты зачем меня среди ночи разбудила? Сидела бы и сама боялась! Спи давай! Три часа ночи. — Саша свесилась с кровати и, хихикая, добавила: — И пусть тебе приснится твой Сахиб!

— Фу, какая ты, Сашка, противная!

— Да, я такая! Нечего будить из-за всякой ерунды!

С Таниной кровати раздалось тихое:

— Извини…

Саша моментально пожалела о своей резкости. Все-таки Танька маленькая еще, только школу закончила…

— Да нет, все нормально, я сама испугалась… Хорошо, что разбудила.

Установилась относительная тишина.

В общежитии, где собраны десятки молодых людей, редко бывает полная тишина. Вот и сейчас на кухне кто-то звякал посудой, сооружая себе то ли ранний завтрак, то ли поздний ужин. А может, то был все тот же Сахиб, занятый закуской к оставшейся водке? Сашины мысли растекались в радужные картинки, ей вспомнился Александр, затем почему-то учитель математики. Мужчины катались на детской карусели, в кабинках с нарисованными на них ромашками. Синие ромашки с желтыми сердцевинками…

— Саш, а ты думаешь, они поженятся?

— Кто? — В первый момент сонное воображение нарисовало невероятную картину. Невысокий учитель математики натягивал на пегую голову Александра белую фату.

— Сахиб и Тоня.

— Здравствуйте! — Сон улетучился прочь.

— А почему бы и нет? — Таня облокотилась о подушку, лицо ее неясно мерцало в полутьме. Но даже издалека Саше хорошо были видны ее лихорадочно блестевшие глаза.

Саша вздохнула, с сожалением покинула нагретую постель и села на стул напротив Тани.

— Ведь всякое бывает? — Таня умоляюще заглядывала Саше в лицо.

Саша потерла щеки ладонями. Танин вопрос задел важную струну.

— Я не знаю. — Саша подбирала слова. В выражении Таниных глаз было что-то очень жалобное. — Мне кажется, что они… не подходят друг другу. Может, я ошибаюсь.

— Ведь бывает, что начинается очень-очень плохо, а потом все исправляется? — Таня прижала руки к пылающим щекам и беспомощно добавила: — Мне страшно…

Было почти пять утра, когда Таня, по-детски пристроившись на Сашином плече, уснула. Саша осторожно высвободилась и пошла одеваться на пробежку. Все равно уже не уснуть, а первый экзамен на носу.

Саша спустилась по лестнице, прошла мимо пустой вахты, открыла дверь на улицу. День обещал быть жарким. Девушка перешла Малый проспект и рысцой побежала в сторону кладбища. Навстречу из ближайшей дыры в заборе парой подгулявших кошек вылезли двое… Венера и какой-то мужик. Высокий, лет под тридцать, с пышными кудрями, весело обложившими высокие залысины, и хитро сощуренными светлыми глазами.

— Мы искали могилу Арины Родионовны, — словно упреждая расспросы, прожурчала Венера и уточняюще добавила: — Няни Пушкина.

Спутник согласно кивнул и лживо стрельнул глазками.

— Нашли? — усмехнулась Саша.

— Ой, Саша, мы обшарили почти все кладбище, правда, Ваня?

Великовозрастный Ваня хмыкнул и плотоядно блеснул глазами, затем окинул Сашу оценивающим взглядом и неожиданно тонким для массивного тела голосом предложил:

— Хочешь, возьмем тебя с собой? В следующий раз…

Венера всплеснула руками и радостно затараторила:

— Сашка, пошли с нами, возьмем еще Брашовяну — Ваниного земляка. Мальчики приехали на курсы повышения квалификации…

— Мальчики? — переспросила Саша. — Завтра у меня экзамен, и у тебя, между прочим, тоже.

Венера на секунду нахмурилась, а затем просветлела лицом:

— Ну, хорошо, пошли после экзамена!

Саша махнула рукой и побежала дальше.

— Будем вас ждать, Сашенька, — тоненько прокричал вслед «мальчик» Ваня.

Глава 11

— Ура!! — Победный клич бывших абитуриентов, нашедших свои фамилии в списке поступивших, прокатился по «восьмере». За прожитое в его стенах время общежитие превратилось в родной дом. Ни клопы, ни тараканы, ни задрипанные «места общего пользования» не могли испортить впечатления от этого бурно кипящего котла, способного переварить все, что угодно. Прошедшие горнило «восьмеры» становились стойкими жизнелюбами и непотопляемыми бойцами. И уже ничто не могло сломить их духа. Каждый столкнулся в общежитии со своими трудностями и научился их преодолевать. Или хотя бы не относиться к проблемам настолько уж серьезно.

Пять этажей, коридорная система, на каждом этаже по два крыла: мужское и женское, два умывальника и два отвратительных туалета.

Застенчивая Леночка однажды застряла под внешними дверями туалета. Она нетерпеливо подергала ручку, кто-то явно придерживал дверь с той стороны.

— Девочки, откройте! — умоляюще попросила Лена.

Оттуда раздался бас:

— А ты уверена, что мы девочки?

Голос был очень низкий, перепуганной Лене он показался мужским и весьма угрожающим, и она бросилась бежать. Добежала до дверей комнаты, подумала и вернулась обратно.

— Кто там! — смело крикнула она в глубины сортира и на всякий случай добавила: — Сейчас милицию вызову!

— Валяй вызывай! — лениво пробасила старшекурсница, посасывающая у подоконника сигарету.

— Ой, — смутилась Леночка, — а больше здесь никого нет?

— А тебе публика нужна? — поинтересовалась девица и, сплюнув на пол, удалилась.

— Да нет, — промямлила Лена, — не особенно.

Педантичную, страшно брезгливую Светлану доканывала другая напасть. Она повадилась вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть почистить зубы до того, как в умывальнике появятся кубинки. Раскованные латиноамериканки скидывали халаты и, оставшись в чем мать родила, принимались за интимные процедуры. Неиспорченные дети природы, звучно переговариваясь, брили ноги, натирали острые титьки, бодро намыливали промежности, не упуская из виду ни единой складочки. По полу, разливаясь, текли лужи грязной мыльной воды, неохотно устремляясь в зарешеченный слив посреди комнаты. Светка гадливо поджимала голые пальцы ног в шлепанцах-«вьетнамках» и по стеночке выскальзывала из умывальника, старательно игнорируя анатомические подробности шоколадных тел.

Кстати о вьетнамках. Внизу, в подвале, находился душ, стеной разделенный на мужскую и женскую половины. В ней не хватало кирпичей, дыр было несколько, одна — огромная, почти под потолком и две небольшие у ног. Предание гласило, что, моясь в душе, незабвенная Тонька встретилась взглядом с высоченным африканцем, мрачно пожиравшим ее взглядом сквозь дыры. Мужская половина придерживалась противоположной версии и считала, что наблюдателем была Тоня, смутившая Замбу. Замба — дяденька баскетбольного роста из Чада с решительно черной кожей, весил килограммов сто и, согласно мужскому мнению, не унизился бы до банального подглядывания.

А вскоре случилось событие, после которого решено было ходить в душ большими толпами, а еще лучше перейти на мытье в бане на Наличной улице. По общаге прокатился слух, что в душе изнасиловали вьетнамку. Это известие особенно подкосило хрупкую Леночку. Все «общежитские» вьетнамки были неопределенного возраста маленькими щуплыми девчушками. Возможно, насильник предпочитал именно такую телесную конфигурацию.

Короче, событий в бестолковой жизни общежития хватало на всех. И переживаний тоже.

Девчонки последний раз собрались в комнате. На колченогом столе лежал вафельный торт «Полярный», в чашки из буфета был разлит свежий чай. Главным угощением был пакет черешни и целая сковородка семечек. Саша накалила их на одолженной у Энрике сковородке. От самого неустанного пожирателя сердец удалось отделаться с большим трудом. Помогла Сильвия. Прорываться через барьер, воздвигнутый пышной грудью вечной подруги между ним и выходом, Энрике не решился.

Саша оглядела соседок, лица были у всех невеселые. Грустная Венера, провалившая первый письменный экзамен по математике. Недобравшая баллов Светка, настроенная подавать документы на вечерний, а пока подыскивающая подходящее училище. Таня, не сдавшая последний экзамен. И две будущие студентки: Саша и Лена. Леночка тоже чувствовала себя неловко, поступление казалось ей незаслуженной удачей. Она сравнивала себя с подругами и тихо угрызалась.

Саша решительно ссыпала мытую черешню в бумажный пакет, семечки раздала по карманам и скомандовала:

— Мы идем гулять!

— На кладбище? — трагичным тоном произнесла Венера.

Девчонки уныло завздыхали.

— Нет, в кино, — нашлась Саша.

Это был индийский фильм. Девчонки сидели в пятом ряду полупустого зала. Посередине Саша с громадным пакетом черешни в руках и вторым пока пустым пакетом для мусора. Девчонки шмыгали носами, смеялись, грызли семечки, ели черешню и плевали косточки в ладошки, а потом складывали все в кулек, скрученный Сашей из газетного листа. Экранные герои мучились, любили, горевали, радовались и танцевали. Саша смотрела то на них, то на увлеченных сюжетом девчонок. Зрители — небольшое количество истинных ценителей индийского кино — не уставали сердито шипеть на беспокойных соседок. Ехидные барышни хихикали в самых патетических местах, в тех, в которых раньше Сашино сердце сжималось бы от боли и соучастия, и она смеялась вместе с ними. Таня поворачивала к Саше сияющее лицо, Леночка жмурилась, как маленький сытый котенок, Венера отпускала точные комментарии, усиливая приливы хохота в девичьей стайке. Света молчала, только один раз она произнесла фразу, перед которой поблекли все предыдущие остроты.

Девчонки неожиданно грустнели, в то время как зал сотрясался от хохота. Они были гораздо живее, интереснее, глубже, чем все, что происходило сейчас на экране, и Саша, любуясь ими, думала, что все в ее жизни изменилось. Что треволнения любимых прежде героев кажутся игрушечными, ненастоящими по сравнению с теми, что происходят с живыми людьми. Что жизнь гораздо интереснее и увлекательнее, чем кино.

И Саша была абсолютно права, потому что, вернувшись в общежитие, юные девушки, да и она сама, совершенно забудут просмотренный фильм. Потому что будут танцы и вино, придут неожиданные гости. И их будет больше, чем за все время абитуры. Может, потому, что осмелевшие девчонки не станут запирать дверь и на каждый стук будут кричать:

— Милости просим!

И очень скоро в гостеприимную комнату будут заходить все новые и новые люди. Энрике снова будет стоять перед Сашей на коленях, а потом появится Сильвия и утащит своего бойфренда спать. Сплетутся новые интриги, завяжутся новые отношения. Беленькая Леночка забудет про яичницу и весь вечер просидит в коридоре на подоконнике, а курчавый венгр Анастас будет рассказывать ей про Буду и Пешт, две части столицы его родины. Венерин ухажер Ваня уснет на Сашиной кровати, обнимая подушку, а его подпивший земляк Брашовяну будет весь вечер приставать к Венере, и в конце концов она… укусит его за нос. И все будут его жалеть, прикладывать к длинному носу пропитанный водкой (!) компресс. Сахиб и Тоня будут постоянно выяснять отношения, выбегая на кухню. Сахиб разобьет себе в кровь руку, Тонька с плачем будет его перевязывать.

Часть компании переместится к Сахибу, и там одни будут обсуждать положение курдов в Турции, другие — танцевать. Осмелевшая Света будет петь, а неизвестно откуда приблудившийся поляк аккомпанировать ей хлопками в ладоши. Потом придет помятая комендантша и будет требовать «прекратить безобразие», но забудет про все, когда сосед Сахиба — красавчик Адам пригласит ее на «последний танец». Галантный кавалер уведет даму домой, оставшиеся буду продолжать полюбившиеся «безобразия». Адам вернется под утро и принесет цветы «прекрасной даме». Саша будет смотреть в его теплые карие глаза, обладающие волшебным свойством — видеть прекрасной каждую женщину. И лохматую комендантшу, и Сильвию, и Венеру, и Светлану, и ее — Сашу.

Она будет сидеть на подоконнике чужой комнаты, смотреть в серое небо, скрывающее рассвет. В наушниках будет играть музыка, звуки которой разбудят в Сашиной душе ощущение счастья. А потом появится солнце. Ненадолго, на несколько минут. Но этого будет достаточно, чтобы Саша успела оглядеть мир, лежащий у ее ног, и понять, что все это на самом деле.

Глава 12

На небольшом подносе высилась горка румяных лакомых, мягких даже на вид булочек. Из надреза на боку каждой аппетитно выглядывали белоснежные, отливающие перламутром взбитые сливки. Саша невольно сглотнула, но счетчик в голове был неумолим. Одна булочка со сливками стоила больше, чем может себе позволить человек, живущий на стипендию. Если бы Саша уступила легкомысленному зову желудка, булочка оказалась бы единственным на сегодня блюдом. Пришлось бы обойтись не только без завтрака, но, пожалуй, и без обеда. Обычный Сашин завтрак состоял из чашки чая, куска черного хлеба и салата с многообещающим названием «витаминный». Правда, витаминов в нем было — одно название: грубо нашинкованные ломти капусты, среди которых попадались тоненькие полоски вялой морковки. Следы яблока удалось обнаружить всего раз, но Саша не теряла надежды. Все это заправлялось подсолнечным маслом, крепко пахнущим семечками. Черед обеда наступал после занятий. По дороге домой Саша заходила в булочную и покупала четвертинку свежего пористого дарницкого хлеба. Из пакетика сухого супа получалась неплохая похлебка, особенно если заправить ее картошкой и поджаренным луком. Супа получалось так много, что хватало на ужин. Сэкономленные таким образом деньги Саша тратила на кофе в перерывах между парами. И всего этого не будет, если сейчас она потратит деньги на булочку.

Саша сосредоточенно нахмурилась, в эту минуту она походила не на студентку-второкурсницу, а на пятилетнюю девочку, да к тому же опрокинувшую на платьице… кисель. Казалось, сейчас откроется дверь, и Саша услышит расстроенный мамин голос. Сильными руками мама отодвинет табурет, на котором сидит застывшая девочка, промокнет тряпкой розовые кисельные пятна. Платье отправится в стирку, а перед нахохлившейся, сунувшей руки между голыми коленками девочкой в синей майке возникнет новый стакан.

Мама никогда не выговаривала за провинности, она грустно вздыхала и шла исправлять, оставляя дочь один на один со своей совестью. Саша отчетливо помнила, как придерживала края платья, чтобы кисель не вылился из подола, с отчаянием чувствуя, как он медленно просачивается сквозь ткань. Ощущение было настолько ярким, что ей захотелось сжать колени, избегая мокрого прикосновения пропитанного сладкой липкой жидкостью платья к обнаженной коже. Она со стыдом вспоминала, как приложила к губам полный стакан с тем, чтобы выпить его залпом и отправиться на улицу. Пятница, за плечами садик, впереди — два чудесных дня, наполненных законными радостям. Первые два глотка дались легко, но потом что-то случилось. Плотный кисель забил рот, заполз в горло и… застрял. Саша судорожно глотнула раз-другой, отвела стакан, и — ах! — кисель вывалился на колени.

Сашу бросило в жар, точно так же, как тогда. Она сердито посмотрела на сладкий булочкин бок и еле удержалась, чтобы не погрозить ему пальцем. Весело облегченно засмеялась и прошла мимо бестолково дорогих сластей. Желая вознаградить себя за проявленную стойкость, девушка оценивающе присмотрелась к свекле под майонезом. Сиротливая кашица, сдобренная капелькой майонеза, еще больше сморщилась под внимательным взглядом. И в этот миг на глаза попался… все тот же «витаминный» салат. Но на этот раз молодцеватая, упругая капуста была мелко порезана, украшена цветком из моркови, а завершал ансамбль ажурный лепесток яблока. «Какая красота», — подумала Саша и тут же забыла об отверженных лакомствах.

В молодости житейские сложности переносятся легко, без тени жалобы или неудовольствия. Если бы кто-нибудь сказал, что Саша недоедает или терпит лишения — она бы очень удивилась. Такова была новая жизнь, и девушка находила ее вполне приемлемой. Единственное, за что она не уставала себя корить, так это за то, что с большим энтузиазмом проводит время с новыми друзьями, чем учится. Учеба сама собой отодвинулась на второй план, и сколько ни напоминала себе Саша, что приехала учиться, пробивая путь в более счастливую жизнь, — ничто не действовало. И коль скоро учиться с удовольствием и полной самоотдачей не удавалось, Саша дала себе обещание не пропускать занятий.

На первый взгляд университетская вольница не требовала аккуратного посещения. В том, что это не так, Саша убедилась уже на первом курсе. В училище день начинался с проверки посещаемости. Преподаватели педантично отмечали каждого учащегося в журнале. В университете же этим занимался староста, и до первой сессии все было спокойно. Гром грянул, когда начались зачеты. Конспекты, тем более хорошие конспекты, были нарасхват. Однокурсники рыскали по знакомым с голодным волчьим взглядом. Материал спешно переписывался, читался урывками, но запоминался не особенно хорошо.

Саша ткнулась в пару мест. Спокойная медлительная толстушка-одногруппница присутствовала почти на всех занятиях, но расшифровывать ее бисерный почерк оказалось делом почти невозможным. Еще одна девица записывала все подряд, включая обороты «скорее всего» или «переходим к следующему вопросу», но смысл сказанного фиксировала весьма неудачно. После ее записей Сашу одолела паника. Связать прочитанное во что-нибудь вразумительное можно было лишь обладая фантастическим воображением или хотя бы при приблизительном знакомстве с вопросами. Саша сдалась. Взяла в библиотеке кипу учебников, в каждом из которых было около трехсот пыльных страниц, сжала зубы и села штудировать их.

В период экзаменов ее не оставляло странное чувство, что левая половина головы ощутимо тяжелее правой, напичканная громоздкими, тяжеловесными определениями и обрывками не связанных между собой сведений. Правая сторона головы казалась пустой и легкой, там гнездились глупые мысли и легкомысленные желания. Скрипучий голос нашептывал фразы из учебников, а бабочка, поселившаяся справа, взмахом крыльев навевала сладкий сон.

Саша старалась удержать голову, но она упрямо клонилась к левому плечу, словно поверженный бутон. Однажды, вконец устав от зубрежки и бессмысленной борьбы полушарий, Саша отправилась разводить мосты.

Белые ночи. Онемевший мост Лейтенанта Шмидта. Над Невой — победно вскинутые руки других мостов. Тихий плеск волн. Гранитная набережная, по булыжникам которой (Саше безумно хотелось в это верить) прогуливался едкий, смуглый Пушкин. Лорнировал дам, блистал эпиграммами и, быть может, прикасался к этому камню. Или к другому, или вон к тому.

Три часа. Ночь налегла на крыши домов не желающим темнеть брюхом. От Невы повеяло свежестью, и бодрящим напитком влился в кровь упоительный речной запах. Только запах был немного другим и не походил на знакомый с детства запах Волги. В нем слышалась копоть заводских труб, автомобильных выхлопов. Это был запах большого города, омытого упрямой рекой, стиснутой, но не побежденной гранитом.

Саша и еще две такие же юные авантюристки возвращались по спящему Васильевскому острову. Девушки шли по Большому проспекту, разглядывая темные дома на фоне светлого, сумеречно улыбающегося неба.

Сзади раздался звук мотора. Из окна милицейского газика высунулась хмурая небритая морда и неприветливо поинтересовалась:

— Почему по проезжей части?

— Так нет же никого, — удивились студентки.

Страж порядка звучно поскреб щетину:

— Ну?

— Чего «ну»? — вежливо поинтересовалась Саша.

— Почему не спим? — пояснил милиционер.

— Мосты разводили, — дружелюбно откликнулись девчонки.

— А! — подобрел собеседник, засунул голову обратно, затем снова выглянул: — Ну ладно, идите домой, — помолчал, а затем добавил: — Только не хулиганьте!

— Ой, — догадалась Саша, — а вы нас не подбросите?

— Куда это? — насторожился мент.

Саша поглядела на него, про себя прикидывая, вряд ли он может знать, где находится общежитие университета, а вот гостиницы знать вроде как обязан. Всего в паре домов от общежития находилась гостиница «Прибалтийская».

— До «Прибалтона»! — Саша «находчиво» употребила ее свойское наименование.

— Куда? — взвился вдруг милиционер. — Зачем это вам туда? — Подозрительно сощурился: — Живете там? Или как?

— Или как, — отрубила оскорбленная Саша. «Вот всегда так, — думала она, — ты к ним по-человечески, а они тебя подозревают во всяких пакостях! Вот что он имел в виду своим «или как»?»

— Ага! — Мент заводился на глазах. — До «Прибалтона» ей надо, в три часа-то ночи! — В его голосе появились грубые лающие интонации. Он вдруг оскалился, в серебристом освещении белой ночи зловеще блеснули зубы, навевая несвоевременные мысли об оборотнях. — Сейчас в отделение поедете, — с гадливым выражением процедил милиционер, — малолетки! Уж лучше там «отдохнете», чем по гостиницам шляться…

Саша переждала вспышку и медленно выговорила:

— Нам надо не в гостиницу, а в общежитие, недалеко от «Прибалтийской».

Милиционер захлопнул рот и раскрыл глаза, оказавшиеся ясно-голубыми. Он мигом потерял воинственность, сдулся, как шар, и, наконец, мирным, почти человеческим голосом произнес:

— А так бы и сказала, — и уже совсем успокоившись, пробурчал: — Спятить можно!

Всю дорогу он недовольно ворчал:

— Идут. Одни. По дороге. Полчаса назад мужика на Съездовской порезали. Думаешь, может, и с этими чего случится… Останавливаешься, а они: «мне в «Прибалтон»!

Девчонки сидели притихшие, в пререкания не вступали, понимая, что высаживать их из машины ворчун, может, и не будет, но сгрузить в участок — запросто.

Возле гостиницы газик, скрежеща колесами, развернулся, и мент все еще ворчливо сказал:

— Вываливайтесь, не такси… Дальше ножками!

Девушки торопливо выгрузились, бормоча «спасибо» и наступая друг другу на ноги. Вслед донеслось:

— Спасибо?! Мосты развели? Дома сидите… Ишь, студентки! Нечего нам работу подкидывать. Ясно?

— Так точно, виноваты, исправимся… — отчеканила Саша.

— Вот и хорошо! — почти нежно отозвался суровый страж порядка и дал по газам.

Девчонки переглянулись и дружно рассмеялись, чувствуя себя так, будто над беспечными их головами незримо пронеслась туча, пролившись дождем в другом месте.

Глава 13

Четвертый курс — как четвертый год затянувшейся экспедиции. Экзотические пейзажи не будоражат глаз, бурные события не трогают сердца, а усталое воображение и вовсе норовит улечься спать. Ветер вольной жизни все больше напоминает сквозняк. Народ начинает потихоньку обзаводиться скарбом, привычками и предпочтениями. Если на первом курсе девчонки, как мотыльки, готовы были лететь на самый призрачный огонек, сулящий неведомые радости и приключения, то теперь они выглядели настоящими привередами. Прежде при одном упоминании о дискотеке толпа разновозрастных девиц превращалась в растревоженный улей: торопливо сновали разведчики, на беспокойные лица наносилась боевая раскраска, повсюду разносился мускусный запах предстоящей охоты. Ремешки на осиных талиях затягивались на последние дырочки, груди воинственно топорщились, а в расширенных зрачках бушевал огонь. Прежде.

Теперь события разворачивались медленно, не торопясь, предоставляя массу времени для того, чтобы к ним привыкнуть.

Субботним днем в комнату, где жили Саша и девушка Сулима из Йемена, зашла Галка. Высокая упитанная вальяжная брюнетка из Чернигова толкнула дверь, царапнув по ручке отполированными ногтями, остановилась на пороге, цепким взглядом обвела комнату и, выждав драматическую паузу, заявила:

— Чувствую себя просто невыносимо!

Мелодичное, хорошо поставленное контральто шевельнуло роскошную, умело подчеркнутую грудь.

— Привет, Галина, проходи, не стой на пороге! — жизнерадостно отреагировала Саша, оставляя без внимания Галкины сетования, так как прекрасно понимала их назначение.

Маленькая округлая Сулима, позвякивая браслетами, взвилась с красного атласного покрывала и бросилась к подруге. Принимая дружескую руку, «изнемогающая» крупная Галя облокотилась на нее с чуть большим воодушевлением… Йеменка дрогнула, но выдержала. Тесно обнявшись, подруги двинулись по направлению к кровати. Усадив, а то и установив монументальную Галю на кровати, Сулима нетерпеливо метнулась за стулом, поспешной рукой придерживая распахивающиеся одежды. Устроилась напротив жеманно обмахивающейся гостьи, откинула со лба густые волосы, черные настолько, что они отливали изумрудными искорками, наподобие гладкого воронова крыла. Сулима сложила руки в умоляющем, почти молитвенном жесте и на выдохе произнесла:

— Ну?

В напряженно затухшем голосе слышалось раздраженное страдание. Так могла бы стонать девушка, в полуденный зной привязанная к столбу влажными, набухшими от пота веревками, нещадно натирающими нежную кожу. Саша тряхнула головой, ну не было на Сулиме никаких веревок, да и Галка ничуть не походила на истязательницу… Ну, или совсем чуть-чуть походила.

Галина «жестокосердо» опустила глаза на носок туфли, покачала полной ногой, выдержала очередную паузу и… вздохнула. В этом вздохе смешалось все: затаенное торжество, притворное сожаление, возвышающая гордость и даже подначка. Не так ли медлит палач, перед тем как освободить жертву от сковывающих ее пут?

Сулима поперхнулась от возбуждения, затем сокрушенно охнула, прижала одну руку к сердцу и бурно выдохнула. Палач и жертва пропали неизвестно куда, зато в маленькой общежитской комнатке вырисовалась другая, не менее живописная картина с теми же участниками, принявшими новые обличья. Согбенная Сулима в ниспадающих белоснежных одеждах, царственная Галина, чуть откинувшаяся на пурпурном ложе. Ожившая в роскоши цвета иллюстрация к восточной сказке: «Прекрасная Галя-джан, рассказывающая подруге своей Сулиме необычную историю, что с ней приключилась»… Обе девушки были совершенно поглощены действием и немилосердно достоверны в нарочитых позах.

Саша вдруг хихикнула.

Подруги обдали ее преисполненными негодования взглядами. Девушка прихлопнула смешок ладошкой, но он не сдался и засверкал в разноцветных глазах. Сулима набычила лоб и шевельнула смуглым, покрытым пушком ухом в сторону невоспитанной соседки, отчего Сашу одолела совершенно неприличная икота. Сулима подчеркнуто нейтральным голосом обратилась к Галине с неожиданным вопросом:

— Что такое?

Непредсказуемая фраза усилила напор на крепко сжатые губы, Саша громко фыркнула, чувствуя себя лошадью, всхрапнувшей под натянутыми удилами. Пытаясь остановить рвущийся вместе с икотой наружу смех, Саша принялась гладить живот против часовой стрелки. Этому нехитрому фокусу ее научила смешливая Леночка, и обычно он помогал переключить внимание. Но не сегодня. Саша кусала губы, усердно чесала живот, уже теряя соображение, какое из направлений нужное. Для того чтобы лучше сообразить, она закрыла глаза и другой рукой взялась за воображаемый кран. Покрутила, представила себя со стороны, и… смех победил окончательно. Саша сидела на стуле, левой рукой гладила себя по животу, правой вращала невидимый кран и хохотала, прерываясь лишь на судорожную икоту. Слезы лились из прикрытых глаз, и больше всего Саша страшилась их открыть, понимая, что недоумение в глазах соседки и ее гостьи лишь подбросит топлива в разгорающийся костер. Она всхлипывала и стонала, смех выходил булькающими звуками, придушенным шипением, сопением и даже гусиным «га-га-га».

Никакой театр не в состоянии перенести землетрясения. Когда изнемогшая Саша открыла, наконец, глаза, во взгляде Сулимы читалось некоторое сочувствие, а Галка посмеивалась, словно смех, ураганом пронесшийся над головой, задел и ее.

— Что такое… — начала было опять Сулима.

Но Галя, узрев в Сашиных глазах предвестников новых сотрясений, торопливо ее прервала:

— Я сдала анализ крови.

Галя протянула Сулиме палец, та округлила глаза в притворном ужасе и принялась сосредоточенно рассматривать крошечную красную точку на безымянном пальце. Саша икнула и поторопилась выйти из комнаты. В ванной она тщательно ополоснула лицо прохладной водой и сказала себе в зеркало:

— Не смешно!

Лицо в зеркале сморщило нос в улыбке, всем своим видом демонстрируя несогласие. Какое-то время Саша говорила со своим отражением, пытаясь убедить себя не портить людям удовольствие от взаимного общения. Когда Саша вернулась в комнату, девушки чинно пили чай, и разговор уже не носил «судьбоносного» характера. Сулима снова превратилась во флегматичную толстушку, а Галка перестала застывать в неестественных позах.

— Ты зачем кровь сдавала? Болеешь? — поинтересовалась Саша.

— Можно и так сказать, — хитро сощурилась Галина, — беременность — тоже своего рода недомогание…

— Ой! — Саша посмотрела на гостью широко раскрытыми глазами, а затем осторожно поинтересовалась: — Тебя поздравлять или как…

— А вот это скоро выяснится, — задумчиво проговорила Галя, откусывая кусок хлеба белыми зубами, и неожиданно добавила: — В холле между корпусами дискотека началась…

— Что это за жизнь, — неизвестно чему поддакнула Сулима.

Галя повела безупречной бровью:

— Музыка еще ничего. Только народа нет. Захожу, а там никого.

— Совсем никого? — удивилась Саша. — Пустой зал?

— Я имею в виду, никого приличного, — Галя звучно прихлебнула чай, — негры и… вьетнамцы. Да, — спохватилась она, — дискотеку устроили вьетнамцы. Так что их там было много.

— Может, лаосцы? — покачала головой Саша. — Не помню, чтобы музыкой заведовали вьеты.

— Может, и лаосцы, — Галя равнодушно пожала плечом, — кто их разберет?

Сулима покраснела:

— А латиноамериканцы там были?

— Ты что, Сулимка, латиносами интересуешься? — удивленно заморгала Галка.

— Не-ет! — Смуглая йеменка стыдливо побагровела. — Какой там! Нам нельзя! Замуж не возьмут! — Она замахала смуглыми руками с фиолетовыми ногтями, словно отгоняя от себя бесов.

— После латиносов и наши не возьмут, не переживай, — «подбодрила» подругу Галина.

Саша поглядела на их лица, разгоряченные то ли беседой, то ли горячим, нестерпимо сладким чаем, каким обычно поила гостей радушная Сулима. И на этот раз диспозиция выглядела по-новому.

Две подруги приняли свой обычный вид. Галина напоминала крестьянскую девушку, втиснувшую в узкий корсет свои упругие обильные телеса. Сквозь бархатистую тональную пудру, обильно наложенную на лицо, просвечивал неукротимый наливной румянец. Никакие усилия не смогли придать ее южному выговору требуемую тональность, и в нем ликующе переливались спелые, ласкающие слух звуки. Она все еще томно шевелила плечами, слишком могучими для такого жеста. Складывала руки, красивые, но чуть великоватые, в изящный по задумке замочек, но выходило тяжело и напоминало солидный амбарный замок. Она улыбалась во весь рот, позабыв сложить губы в брезгливую гримаску, и как две капли воды походила на лукавую кустодиевскую купчиху. В ее глазах плескался огонь, а в усмешливых уголках губ таилось сладкое обещание.

Напротив нее Сулима. В почти черных глазах арабки таился темный страх, немая готовность пасть под градом камней, пущенных меткой рукой единоверцев. Мусульманская вера строга к женщинам, и Сулима знала это не понаслышке. Старшая сестра, красавица Зульфия, любимица отца, не переступала порога родного дома с тех пор, как стало известно о ее преступной связи с чернокожим марокканцем. Зульфия как будто умерла для семьи, перестала существовать. Было строго запрещено упоминать ее имя, а в душе Сулимы поселился тайный страх. Черный любовник, с глянцевой кожей, жадным красным ртом и… огромным, чудовищно огромным членом. Он приходил в ее сны и стоял в темном углу, призывая ее к себе утробными звериными звуками. Сулима кричала… и просыпалась. Над ней склонялась Саша в ситцевой ночной рубашке и участливо спрашивала:

— Опять кошмары?

Сулима облизывала пересохшие губы и садилась на кровати, тревожно вглядываясь в темноту. Самое ужасное состояло в том, что богобоязненная Сулима оказывалась одна-одинешенька перед лицом искушения, не в силах освободиться от грязных, преисполненных неясного, преступного томления снов. Разве можно было с этим обратиться за успокоением к великому и милосердному? Нет, нельзя признаваться никому, а особенно тому, кто близок к Аллаху! Девушка представляла мамино лицо, бескровные темные губы, шевелящиеся в молитве, и молча обливалась безнадежными тихими слезами…

Галя и Сулима сидели за столом, сблизившись головами, щеки их пылали, а в лицах трепетало притворное негодование, сквозь которое пробивался… жгучий интерес.

Саша задумалась. Сколько же молодых людей разных национальностей, рас, исповедующих разные религии, имеющих противоположные убеждения, живут и учатся только в одном Петербурге, не подозревая, что существует одна общая черта, один признак, который объединяет их всех. И Галя, и Сулима едины во мнении, что эта особенность является самой важной. Все эти люди — чужаки!

Мужчина другого внешнего вида, разреза глаз, цвета кожи — это чужак. Потенциальный враг, носитель чего-то чуждого, непонятного и… запретного. Саша усмехнулась. Старая поговорка про запретный плод красноречиво светилась в растревоженных девичьих лицах.

Раздался сильный стук в дверь. Три длинных, два коротких, пауза и снова три длинных и два коротких. Костя! Саша понеслась к двери, разрывая плечами липкую паутину размышлений. На пороге возникла крепкая фигура. Константин стоял небрежно привалившись плечом к косяку, засунув обе руки в карманы. Светловолосый, с крепким, коротко остриженным затылком. Упрямые сероголубые глаза, слегка кривоватый, типично боксерский нос. Константин повел плечами в сторону девчонок, буркнул:

— Здрасте! — и заулыбался всем лицом навстречу Саше. — Привет, Шуркин!

Сулима стыдливо занавесила глаза длинными ресницами и робко кивнула, зато Галина расправила плечи и нацелилась левой грудью в сторону привлекательного незнакомца. В ее голосе зажурчали игривые нотки.

— Проходите, молодой человек, не стесняйтесь!

— Спасибо, девчонки, мы торопимся! — Константин не отводил глаз от Саши. — Ты готова?

Он оглядел Сашу, по-собачьи поворачивая голову на крепкой шее. Когда внимательный взгляд достиг уровня оголенных Сашиных коленок, на его щеках заиграл нежный румянец, который очень ему шел, придавая что-то детское.

— Ты, того, одевайся потеплее, я тебя внизу подожду. — Костя, не глядя, улыбнулся в сторону Гали и Сулимы. — Пока, девчонки!

— Пока-пока, — разочарованно проговорила Галка.

— До сбидания! — пробормотала Сулима, метнула в сторону светлокожего здоровяка быстрый взгляд и покраснела.

Костя чуть задержался на пороге, снова одарил Сашу сияющим взглядом:

— Пацаны в машине сидят. Давай по-быстрому, ага?

Едва за Константином закрылась дверь, Галя приступила к расспросам:

— Кто такой? Куда это вы собираетесь? Что за пацаны такие на колесах?

Саша поглядела в озадаченное Галино лицо, нетерпеливо подрагивающие от любопытства ноздри и от души рассмеялась, радуясь перспективе вырваться из напудренной, душной, томной атмосферы в мир простых отношений.

— Пацаны — спортсмены из Лесгафта, Костины друзья. Сегодня у него бой. Познакомились мы недавно. Я осталась на стадионе после физкультуры, чтобы размяться, а у них там тренировка была, или что-то вроде того. — Саша весело подмигнула Гале лукавым голубым глазом: — Хочешь, возьму тебя с собой, когда поеду в следующий раз на стадион?

Галина разочарованно вздохнула:

— Ну что ты, дорогая, мышцы меня не интересуют. Мне нравятся умные мужчины.

Саша пожала плечами:

— Спортсмены — не означает тупые!

— Конечно, — Галка ехидно вздернула аккуратно выщипанные брови, — особенно умными они становятся после того, как их лупят по голове! Посмотри на Мохаммеда Али, ты видела, как у него руки и голова трясутся? А какой у него взгляд? Ну просто кладезь ума!

Саша внимательно поглядела на Галю. В сказанном был определенный смысл, но что-то внутри мешало согласиться.

Глава 14

Запах. У каждого места есть свой собственный запах, так сказала бы любая собака. Человеческий нос не так чувствителен, как собачий, некоторые запахи попросту ускользают от нашего восприятия, но даже среди доступных мы выделяем особые, не обязательно самые сильные или ароматные.

Запах реки, с ним были связаны Сашины детские воспоминания — чувство покоя и медленного ожидания. Время сливалось с плеском волн и стучалось в уши. Оно текло, как река, обтачивая валуны маленьких проблем. Ничтожные, они смывались, как след от босых ног на твердой кромке песка вдоль границы воды и земли. Река всегда нарушала эту границу, озорно забегая на прибрежный песок, облизывая мокрым языком подол платьица, стремясь проникнуть в каждую твою клеточку.

Кроме запаха реки в Сашиной памяти жил запах… солнца. Вернее, сухой травы, изнемогающей под яркими лучами, ощущение горячего дрожащего воздуха, искажающего действительность. Долгожданное солнце поначалу радовало озябшие за зиму тела и души, но затем понемногу, минута за минутой, час за часом, оно превращалось в диктатора с искаженным от ярости желтым лицом. Его гневные жаркие лучи проникали повсюду, опаляя кожу и обесцвечивая доверчиво склоненные цветочные и детские головки. Ото всего вокруг шел запах. Непередаваемый запах высушенного, стерильного, вывернутого наизнанку мира.

Это были самые сильные запахи, встретившиеся Саше за всю ее не слишком долгую жизнь. Все другие меркли перед ними, не имея сил вырасти в большое, достойное опознания переживание. Следуя за Костей и его товарищами, Саша вошла в спортивный зал, и где-то под ложечкой мгновенно образовалась пустота. Или, может, она всегда там была, только Саша забыла об этом. Запах пота и кожи, воздух, наэлектризованный напряжением борьбы, гул болельщиков и удар гонга. Согласное ощущение теплого плеча соседа, дыхание толпы, выдохнутое общими легкими, общее зрение и коллективный слух. И все это несмотря на разницу в предпочтениях, фаворитах и ожиданиях. Мир спорта, где путь к победе проложен собственными ногами, руками и головой. Где важно то, что сделано тобой, и где ты виден как на ладони. Честный простой мир. Саше стало вдруг невероятно уютно в этой толпе, она протиснулась ближе к канатам и принялась ожидать Костиного выхода.

Легкий вес. На ринге пританцовывал невысокий сухощавый длиннорукий парень. Невыразительное широкое лицо, небольшие глаза с тяжелыми веками казались обращенными внутрь. Боксер постоянно прикасался к резинке огромных красных трусов, словно проверяя, на месте ли они. Появился второй спортсмен. Несмотря на небольшой рост, он казался сложенным более гармонично и выглядел убедительней своего корявого противника: развитые плечи, узкие бедра, на которых красовались шелковые черные трусы с ярко-алой каймой. Новоприбывший прошелся по рингу легкой молодцеватой походкой, небрежно перебирая длинными ногами.

Первый раунд начался с того, что «красавчик», как назвала его Саша, пошел прямо на соперника, совершая телом изящные финты. Он словно дразнил «корявого», постоянно угрожая ему левой рукой. В его движениях было столько удовольствия, что Саша залюбовалась. Легкий, стремительный, он непринужденно гарцевал перед неуклюжим, даже медлительным соперником. Тот не предпринимал ответных действий, наблюдая за атакующими действиями противника сквозь щель между перчатками, слегка перетаптываясь на месте. «Красавчик» наступал, «корявый» наблюдал, так продолжалось довольно долго. Картина показалась настолько однообразной, что Саша отвлеклась, отыскивая среди толпы знакомые лица. Костя должен был быть уже в раздевалке, но его друзья, Валек и Гриша, в соревнованиях не участвовали и могли оказаться поблизости.

По толпе зрителей пронесся гул, толпа выдохнула могучим стоном. Реагируя на неожиданное оживление, Саша перевела взгляд на ринг. Как раз вовремя. Раздался хлесткий звук, напоминающий удар выбивалкой по ковру, многообещающий «красавчик» непрезентабельно мотнул головой и… рухнул на одно колено. Саша стояла достаточно близко, чтобы рассмотреть его мутные глаза, приоткрытый рот и вязкую маску победного выражения, медленно стекающую с недоумевающего лица. Боксер выглядел так, будто не успел осознать происходящего, жестокий удар настиг его в самый неподходящий момент, перебив хребет легкомысленному самолюбованию. «Корявый» стоял посередине ринга, его малоподвижное лицо на миг исказилось, образовав неясную ухмылку. Худой, нескладный, он топтался в своем углу, пока склонившийся над поверженным атлетом рефери отсчитывал положенные «…десять!». Победитель неуклюже поднял обе руки, смущенно крутя головой, шмыгнул носом, а затем утерся тыльной стороной перчатки. Бой продолжался не больше минуты и закончился чрезвычайно редким для «мухачей» результатом — нокаутом.

На ринг выходили новые боксеры. Полусредний, средний, полутяжелый вес. Но Саша уже почти не обращала внимания на происходящее. В ушах словно застрял сухой звук сокрушительного удара, нанесенного худой, длинной рукой невзрачного паренька. Кадр за кадром, как в замедленном кино, проносились подробности первого боя, и девушка снова и снова пыталась осознать случившееся. Она вглядывалась в лица вышедших на ринг бойцов и мучительно пыталась угадать будущего победителя. Кто окажется сильнейшим, мрачный дагестанец, заросший волосами по самые брови, или сосредоточенный лобастый белорус с кривым сломанным носом? Спокойный розовощекий паренек из Тулы или резкий смуглый татарин из Питера? Что важнее — умение держать удар или ловкость, скорость и опыт?

Саша очутилась перед бесконечным водопадом лиц, в котором смешались потоки, струи и ручейки. Они сталкивались, разбрызгивая прозрачные капли, расходились, снова сходились, тянули друг к другу покрытые потом напряженные руки. Настоящее мужское противоборство, один на один, в честном поединке. Каждый выходил на ринг вооруженный лишь собственным умением, характером и волей к победе. Саша всматривалась в их лица до рези в глазах, ее испытующий взгляд отмечал невольную бледность черт, подрагивание губ, ожесточенность взора, суету коленок и скованность вздыбленных плеч. Каждая мелочь имела значение в схватке, но больше всего другого Саше импонировало сочетание глубокого дыхания, замершего, оттесненного от суеты взгляда и заряженного разогретого тела. Такие бойцы напоминали акул, холодно голодных, подвижных, бесстрастных и готовых идти до конца.

Перерыв. Только сейчас Саша почувствовала величину нервного напряжения, в котором находилась. Появился улыбающийся Валек. Плотный, неторопливый, он экономно двигался сквозь толпу, зажав в руках две бутылки пепси-колы и несколько пирожков на бумажной тарелочке. Следом пробирался Гриша, аккуратно придерживая три порции мороженого. Все вместе они уселись на сложенных в углу матах и принялись перекусывать, обсуждая подробности самых интересных боев.

Саша окунала язык в вафельный стаканчик, слизывая подтаявшее мороженое, закусывала пирожком, в котором кроме риса попадались крошечные кусочки вареного яйца, и слушала разговор. «Двоечка, обработал на выходе, левой в разрез, тот еще шустрила… апперкот, децл не хватило…»

Слова лились неопознаваемым потоком, каждое по отдельности казалось знакомым, но общий смысл сказанного утекал, как сквозь решето.

— А тебе какой бой запомнился? — На Сашу смотрели две пары глаз. В них содержалось не привычное любезное невнимание, а живой неподдельный интерес. Саша невольно прикрыла глаза, в ушах снова раздался сухой треск.

— Первый. Первый бой меня сильно удивил.

— А! — в один голос загоготали ребята. — Это когда нашего Стасика уронили?

Кажется, коллеги находили проигрыш Стасика закономерным.

— Нечего было понтоваться перед неизвестным противником! — Валек нахмурился, и его всегда добродушное лицо заиграло желваками, вдруг обнаруживая скрытую силу и азарт.

— Валентин, — спросила Саша, — а почему ты не участвуешь в соревнованиях?

Возникла неловкая пауза, во время которой молодые люди стали переглядываться, словно обмениваясь мнениями.

— A что, Костик ничего тебе не сказал? — осторожно поинтересовался Гриша. В этот момент его и без того острый носик заострился до лисьего, а на лице возникла вкрадчивая, какая-то темная улыбка.

Саша покачала головой. Валек шумно, как-то по-собачьи, вздохнул и угрюмо признался:

— Тренер наказал.

В его лице появилось виноватое выражение.

Гриша недовольно дрогнул уголками растянутых в вежливой улыбке губ:

— Он не должен был так поступать. Подумаешь, всего один раз…

— Хватит, — оборвал товарища Валек, — Григорьич — мужик справедливый, наказал, значит, так надо было.

— Ага, — едко произнес Гриша, — дисквалификация во время зональных соревнований за дисциплинарное нарушение — самое то!

— Да, е-ешкин кот, Гришка, не мути воду, и так тошно! — Валек свирепел на глазах.

И опять Саше показалось, что самые правильные на вид слова могут вызывать странное чувство беспомощного гнева. Словно внутри загорался огонь, подпитываемый от неведомого источника. Все, что говорил Гриша, казалось справедливым, но Саша смотрела на злое лицо Валька и верила ему, а не холодно прищурившемуся Грише.

— Валя, — произнесла Саша, вдруг осознав, что крепкий Валек носит совершенно мирное, женское имя, — дай, пожалуйста, попить!

Валек встрепенулся, умело подцепил крышку одной бутылки другой, из горлышка открытой бутылки поднялась тоненькая струйка холодного дымка. Валек галантно вручил лимонад Саше. Разговор потихоньку перетек на более безопасные рельсы.

Глава 15

Вечер не желал угасать. Валек, Гриша, Саша и счастливый Костя перебрались уже в третий бар. Поначалу Саше было неловко, она попыталась было заплатить за свой кофе, но в глазах ребят появилось столько искреннего недоумения, что она сдалась. Когда кончились деньги у Валька и Кости, эстафету подхватил Гриша. Его карманы оказались необычайной глубины. Костя добродушно подтрунивал над товарищем:

— Вот кто не даст нам с голоду помереть.

Гриша важно кивал и под общий смех доставал откуда-то очередную свернутую в трубочку купюру. Но даже Гришины запасы вскоре иссякли, так что было решено отправиться по домам. На оплату последнего счета собирали мелочь по всем карманам, Саша вытащила единственную денежку. Гриша привстал со своего места, чтобы взять ее в руки, но Валек удержал его за рукав, а Костя со словами: «Ребенка мне не обижайте!» — прикрыл деньги ладонью. Гриша дурашливо пожал плечами и вопросительно поглядел на девушку. Саша покраснела и хотела сказать, что никакой она не ребенок, и потом, она участвовала в походе вместе со всеми и должна внести свою лепту… Саша даже открыла рот, чтобы произнести это вслух, но осеклась на полуслове.

На Костином лице застыло упрямое, почти злое выражение. Его уши пылали, губы были крепко сжаты, взгляд уперт в одну, ему только видимую точку. Константин выглядел точно так же, как сегодня на ринге, перед тем как обрушить на соперника град точных ударов. Саша не испугалась, нет, она понимала, что Костя, как и любой по-настоящему мужественный мужчина, никогда не ударит того, кто слабее его, а уж тем более женщину. Сашино изумление было связано с тем, что она сейчас поняла.

Если она будет настаивать, то больно ранит мужское самолюбие. Для Кости это будет равносильно отказу в его праве на мужественность. Никакие слова не помогут, Костя поймет только одно: Саша сомневается в том, что он — мужик. Вот Гриша, расчетливый, прагматичный Гриша относится ко всей этой ситуации сугубо делово, не как к вопросу чести. Это понятно. Валек? Саша поглядела на товарища, пытаясь прочитать по его лицу реакцию. Валек сидел, чуть приоткрыв рот, и ковырялся сосредоточенно в кармане куртки. Внезапно его лицо озарила светлая улыбка, и он с торжествующим видом вытащил измятую, сложенную вчетверо купюру. Тусклое освещение не позволяло сразу определить ее достоинство, и все четверо завороженно склонились над столом, прильнув друг к другу головами, наблюдая, как Валек с видом фокусника разворачивает бумажку.

— Ух! — раздался общий облегченный вздох, теперь самым состоятельным по праву оказался Валек.

На улице хлюпал осенний дождик, поливая разгоряченные головы. Гриша беспокойно покрутился на месте в поисках машины. Окрестности были пусты. Из-за угла вынырнула озябшая фигура. Невероятно грязный мужичок приблизился к ребятам с видом сомнамбулы, принеся с собой запах кислого белья и «свежего» мусора. Постоял, покачиваясь, собираясь с мыслями, притушенными непогодой, ткнул в Костю пальцем и провидчески произнес:

— Мужик!

Костя оглядел бомжа с высоты своих ста девяноста и устало ответил:

— Денег нет!

— И не надо! — гордо возвестил бродяга.

— А чего тебе надо, папаша? — удивленный, подключился к беседе Валек.

Бомж строго посмотрел на него и, назидательно подняв кверху замызганный палец, фыркнул:

— Не лезь, пацан, — снова качнулся в сторону Кости, по пути, словно только разглядев Сашу, галантно шаркнул дрожащей ножкой, — мадам!

Саше стало ужасно смешно: опустившийся грязный питерский бомж потерял человеческий облик, но не манеры.

— Прошу прощения, — дрожа всем телом, продолжил клошар, — облагодетельствуйте! Сигаретку… одну!

Высказав просьбу, бродяга, будто потратив все силы, начал заваливаться на мостовую. Костя схватил бродягу в охапку раньше, чем успел сообразить, проявив поистине боксерскую скорость реакции.

— Да полегче ты, — ехидно укорил Валек отряхивающегося, как брезгливый пес, Костю, помогая тому подтащить бродягу к стене дома. Костя пробурчал что-то неясное и понарошку отвесил другу подзатыльник. Теперь бомж сидел на тротуаре, бледно-грязно-синеватый, свесив на грудь нечесаную голову в зимней шапке из полинялого темного кролика, раскинув ноги в отвратительно пахнущих брюках. Один раздолбанный башмак упал, оголив странно белую ногу с распухшими гнойными, почти лишенными ногтей пальцами. Казалось, он был без сознания.

Гриша раскурил сигарету и сунул ее в безвольно открытый черный провал рта. Бомж закашлялся, неожиданно пришел в себя, округлил глаза до размеров полноценной кофейной чашки и с силой втянул в себя драгоценный дым. Он курил, держась за сигарету обеими руками, бережно придерживая указательными и большими пальцами дрожащих рук. Благоговейно закатывал глаза, выпускал из ноздрей дым, по-видимому казавшийся ему невообразимо сладким. Время от времени высовывал язык и блаженно облизывал сморщенные, похожие на гнилые грибы губы.

Саша стояла чуть поодаль, наблюдая, как крепкие, прилично одетые молодые ребята хлопочут вокруг бомжа. На их утренних, несвежих после выпитого лицах странно перемешались два разных чувства: брезгливости и… любования. Друзья стояли тесным полукругом возле курящего бомжа и не могли не любоваться отсветом редкого счастья, когда-либо блуждавшего на человеческом лице.

Глава 16

Сулима влюбилась! Но самое ужасное состояло в том, что она влюбилась «не в того».

Это произошло внезапно, как наводнение, нет — как песчаная буря. Исчезли привычные улыбки, как ветром сдуло приветливость, от частых слез на смуглом лице проявились темные пигментные пятна. Саша почти скучала по прежней, казавшейся досадной, привычке Сулимы проводить безмятежные часы за маникюром, неспешной болтовней или бесконечным чаепитием. Новая Сулима почти не покидала постель: лежала на подушках с перевязанной головой или одетая ничком стыла на кровати и… плакала. Теперь она плакала всегда.

Впрочем, иногда на нее нападала жажда деятельности. Сулима садилась перед зеркалом, подпирала исхудавшими руками пергаментные щеки и с досадой оглядывала свое почерневшее, подурневшее лицо. Цокала языком, в зеркале на миг отражалась знакомая, чуть побледневшая улыбка. Сулима решительно поджимала губы и, высунув от усердия кончик языка, рисовала сурьмой брови, затем накладывала на ресницы толстый слой туши, а на губы — ярко-алую помаду с отчаянным перламутровым блеском. На лицо она изводила полтюбика тонального крема, явив из небытия прежнюю Сулиму.

Казалось, реанимированная красота арабки должна была тут же пускаться в ход. Сулима тщательно одевалась, приходя в ужас от каждой мелочи. Заколки ломались в руках, утюг норовил намертво прилипнуть к нежным тканям, складки ложились «противоестественным» образом. Сулима заламывала руки, стучала ногами по полу и выкрикивала гортанные арабские ругательства. В этот момент она казалась похожей на обезумевшую от блеска мишуры ворону. Все приготовления летели к черту. Сулима с рыданиями смывала с себя макияж, расчесывала тугие начесы, ломая расческам зубья, и снова падала на кровать с мучительным, содрогающим сердце воплем:

— О Джабраил!

Целую неделю, пока не появилась Галка, Саша считала, что Джабраил — восклицание сродни «о Аллах» или «Господи ты боже мой!».

Похудевшая и похорошевшая Галина безрезультатно трясла подругу за плечо. Сулима молча отбивалась, причем делала это с такой яростью, что озадаченная Галя вынуждена была отступиться.

— Как она? — устало спросила она Сашу.

— Никуда не выходит, даже на занятия. Плачет. Джабраил, Джабраил!

— Сулимка, дура! — Галка скривилась, будто попробовала что-то невозможно кислое. — Его зовут Габриэль, а не Джабраил!

— Кого? — ахнула Саша.

Галя смерила Сашу коротким взглядом, судя по которому росту в той было не больше метра с кепкой, и принялась объяснять.

На прошлой неделе второкурсники-иностранцы устроили вечеринку в честь начала нового семестра. После автобусной экскурсии в Пушкин часть из них завалилась в «Прибалтийскую», а остальные пошли гулять по городу.

— Ты же знаешь, Сулимке воспитание не позволяет шляться по ресторанам, а тут все невинно. Три барышни и несколько однокурсников. — Галка снова поморщилась. — Сулима, что там произошло-то?

Сулима молча дрыгнула ногой. Галя повернулась к Саше и пояснила:

— Мне Мария рассказывала, помнишь, она еще была подругой Адама, в прошлом году или два года назад, не помню. Ну, маленькая такая, темненькая, из Эквадора?

Саша пожала плечами. Романы между иностранными студентами меньше всего волновали ее воображение.

— Короче говоря, пока они шатались по Питеру, наша красавица умудрилась втрескаться в Габриэля. Из Чада он, что ли?

Сулима внезапно уселась на кровати:

— Руанда. Его страна називается Руанда. Гала, ты сама дура!

Саша от неожиданности засмеялась. Первые человеческие слова от Сулимы за прошлую неделю.

— Ну хочешь, я схожу к нему в гости, расскажу про тебя, — предложила Гала.

— Ты? — Глаза Сулимы возмущенно блеснули. — Бобробуй только!

— Сулимка, надо говорить «попробуй», а не «бобробуй». У них в арабском, — с обезоруживающей компетентностью пояснила Галина, — нет звука «п». Правда, Сулима?

— Бравда, бравда, — пробурчала Сулима.

Саше стало легче. Страдание так испортило характер жизнерадостной Сулимы, что последние дни Саша старалась меньше находиться в комнате, где как смог висело молчаливое, оттого еще более пугающее отчаяние. Галка умудрилась разговорить Сулиму, ворвавшись в комнату, словно ветер. Свежий легкомысленный ветер, способный без следа развеять даже прах.

Дни потекли быстрее, Сулима научилась говорить о своем «Джабраиле», как она упорно звала Габриэля.

— Я знаю, у вас есть святой Гаврила…

— Гавриил, — машинально поправила Сулиму Саша.

— Бускай Гаври-ил, — согласилась Сулима, — по-нашему это Джабраил.

Сулима произносила имя своего возлюбленного как заклинание, будто названный «по-нашему» он стал бы ей ближе, чем если бы его звали чужим именем — Габриэль.

Саша кивнула. Раньше ей в голову не приходило, что одно и то же имя может звучать по-разному на разных языках. И еще влюбленность Сулимы будила в Сашином сердце непонятное отчаяние. Сулима засыпала Сашу каждодневными подробностями: «Он сказала, босмотрел, у Джабраила был день рождений».

— Он сказал, посмотрел, день рождения, — поправляла соседку Саша и не могла отделаться от странного чувства. Оно напоминало… зависть. Саше вдруг отчаянно захотелось думать о ком-нибудь с такой же радостью, неусыпным вниманием, перебирать в памяти каждый жест, слово, взгляд. Вот так же, как Сулима, представлять перед сном, что в этот момент делает ее любимый, помнит ли о ней, чем заняты его мысли…

Саша встрепенулась:

— Что? Ты что-то сказала, Сулима?

— Как деля у Константин? — повторила Сулима, улыбаясь. — О, он настоящий герой! Как воин, драется на руках.

— Дерется, — с улыбкой сказала Саша. — Да, он молодец!

Саше захотелось сказать про него что-нибудь доброе, нежное, но вместо этого в голове пронеслась одинокая мысль: «На него можно положиться».

— Он добрый! — сказала Саша.

Сулима бросила на Сашу непонятный изучающий взгляд. Она сидела на кровати, распустив волосы и расчесывая их массажной щеткой. Туда-сюда. Мерные движения ее рук успокаивали, настраивая на тихую неспешную беседу.

— Может, ты любишь боэт?

— Что? — не сразу поняла Саша.

— Боэт, Искандер, как ты, — терпеливо пояснила Сулима.

— А, поэт, Александр, — догадалась перевести «Искандера» Саша.

Сулима смотрела на Сашу чуть печальным вопрошающим взглядом, и вдруг Сашино сердце обожгло злое желание сказать что-нибудь грубое в эти непонимающие восточные глаза.

— У нас все по-другому! — Саша еле справлялась с подступающим раздражением. — Любовь — не единственное, что интересует наших женщин!

Досадливая горячая фраза напомнила Саше что-то смутно знакомое, некогда слышанное… Ну да, так и есть, Саша воспроизвела выражение, ставшее крылатым после знаменитого телемоста Познера и Фила Донахью: «У нас секса нет». В Сашином исполнении злополучная фраза прозвучала чуть по-другому, но смысл остался неизменным. Не любовь, не секс, а что-то еще должно было волновать женщин, проживающих на огромной территории распавшегося СССР.

Сулима поежилась, вобрала голову в плечи, отчего ее большой арабский нос напомнил вороний клюв, и торопливо согласилась:

— Да-да, — помолчала, и еще раз, как попугай: — Да-да-да. Русские… — и безнадежно махнула рукой.

Саша знала, что Сулима пользовалась этим жестом, когда случалось нечто неподвластное робкому пониманию йеменки, что-то такое, чему она не могла найти объяснения.

Соседки замолчали. Наступила тишина, разделившая дружную комнату надвое. Сулима размышляла о «загадочных русских» и о том, какой обидный подтекст мог содержаться в невинном вопросе. А Саша силилась подыскать достойный ответ на заданный самой себе вопрос. Что может быть важнее любви? Ничего путного в голову не приходило. Всякие там родина, честь, совесть и честно прожитая жизнь маячили бесплотными надуманными призраками.

Саша прикрыла глаза и попыталась восстановить в памяти полузабытое лицо поэта-инженера Иванова. Вместо него перед глазами неизменно появлялась его каменнолицая матушка. Она поднимала брови выше уровня горизонта и назидательным тоном говорила непонятную фразу: «Чему быть — того не миновать, а остальное — как бог на душу положит». Последнее слово она произносила невнятно, и Саше упорно слышалось «подложит».

Ей представился благообразный старец с золотым венцом, плавающим над лысеющей макушкой, который, воровато оглядываясь, «подкладывал» что-то в плетеную корзинку, прикрытую свежей накрахмаленной тряпицей. Такая же корзина стояла у Ивановых на кухне, и обычно там хранили лук.

Лица самого «боэта» Иванова Саше никак не удавалось вспомнить. Единственным, что было связано с Александром и хорошо удерживалось в памяти, были исписанные рваным, летящим почерком страницы в клеточку. Саша получала письма раз в месяц, исправно, как зарплату. Чаще всего в них были стихи. Элегические, преисполненные грусти и возвышенных слов «о разлуках, коим нет исчислений понятных». Вот Александр-то уж точно согласился бы с Сулимой и сказал, что главное в жизни — это любовь. Саша вздрогнула. Ну, наверное, не просто любовь, «содрогание плоти», а любовь к Прекрасному.

Непонятно почему, но инженер выбрал в Прекрасные Дамы Сашу. Он посвящал ей стихи, один раз прислал банку варенья из крыжовника. В его письмах не было рассказов о том, как он живет, о фабрике, городе Иванове, о работе или еще о чем-нибудь. Иванов писал о синих далях, о бледных ночах и Сашиных глазах, «слишком разных, чтобы правдой быть / Или хотя бы казаться».

Саша могла по полгода не отвечать на письма или отделываться коротенькими, на полстранички. Могла забывать о самом существовании Александра Иванова. Могла жить, не обращая внимания на факт, что где-то томится «узник совести». Но в начале каждого месяца она получала от него письмо. За четыре года можно привыкнуть к чему угодно. И Саша привыкла к мысли, что Иванов будет в ее жизни всегда. То ли «крылатым сфинксом, покой берегущим», то ли вечным женихом, а может, и «рыцарем печального образа». Жаль только, что оживить в памяти образ Александра Саше так и не удалось.

Тогда она принялась думать о Косте. Ей даже захотелось думать, что она может влюбиться в него.

— Костя, — прошептала Саша.

Имя показалось приятным, со сладковато-вяжущим привкусом косточек из абрикосового компота. «Константин» — звучало весомее, и — во-во! то самое, надежнее! Constanta — что-то постоянное, такое же, как крепкие Костины плечи, упрямый затылок, неизменное, как его убеждения. Детская вера в справедливость, мужскую дружбу и еще этот лозунг «Победа достается сильнейшему». Костя говорил эту фразу довольно часто, и всегда оставалось ощущение, что под сильнейшим он имеет в виду себя. Саша вспомнила, что именно эти слова прошептал тренер, который смог бы, она поверила в это сразу и безоговорочно, обязательно смог бы изменить Сашину судьбу. Но Стерлигов и Саша встретились только однажды, встретились с тем, чтобы не видеться больше никогда…

Саша вытерла сухие глаза. Странно, а ей казалось, что она плачет.

Маленькая упрямая Шурка. Как только не доводил ее старший братец, чтобы выдавить хотя бы слезинку.

— Девчонка! — кричал он ей в лицо. Пребольно дергал за косицы, а один раз прижал ей палец дверью и, приблизив красное разгоряченное лицо, прошипел: — Больно? Плачь давай! Зови мамку!

Саша и впрямь заорала, громко, с визгом, так что у Вовки глаза на лоб вылезли. От неожиданности он отпустил дверь. Воспользовавшись подаренной заминкой, Саша навалилась на дверь всем телом и принялась колотиться об нее, придавливая Вовку к стене. Саша вновь и вновь наскакивала на дверь, стараясь прижать брата к стене как можно плотнее, и кричала:

— Больно, больно тебе, Вовчик-морковчик! Скажи, больно?!

Саша вкладывала в каждый бросок всю свою ярость, неистово мечтая сплющить злокозненного Вовку в отбивную, в блин, в пенку на молоке! Она успокоилась, когда за дверью стало подозрительно тихо. Саша потянула дверь на себя, полегоньку, опасаясь, что коварный Вовка просто затаился, чтобы выпрыгнуть и задать сестре новую трепку. Брат стоял лицом к стене, плечи его были опущены. Он так и не повернулся, боком вышел из комнаты и шмыгнул на улицу. С этого дня Вовка перестал задирать сестру и называть ее «бабой».

Саша повернулась на другой бок. Отчего-то не спалось. Ночные мысли были тягучими, безглазыми и темными. Они раскрывали свои немые безгласные рты, и оттуда исходил удушливый запах. Он наполнял комнату невидимым дымом, от которого щипало глаза и хотелось то ли кричать, то ли плакать. То ли все вместе.

Глава 17

Да, не вовремя Саша сунулась со своими «нежностями». Несколько недель назад она переехала к Косте. Нет, первые два вечера были действительно хороши. Костик и вправду оказался каким-то замечательно душистым. Саша сидела с ним рядом, обнимая за крепкое, сильное плечо, и чувствовала себя удивительно хорошо. Правда, вот с сексом получилось чуть похуже… Если честно, то совсем никак. Саша с неудовольствием вспоминала собственные ожидания. Как же, первый раз в жизни, таинство дефлорации, интим — дело тонкое… Фальшь, да и только! Совершенно непонятно, почему люди так носятся с этим? Гигиеническая механическая процедура, что-то наподобие чистки зубов. Она даже ничего толком не почувствовала.

— Ты, того… девочка, что ли… была? — спросил Костя, отодвигаясь на край кровати.

— А что, чувствуется? — с легким беспокойством поинтересовалась Саша.

— Да нет… нормально… — неопределенно пробурчал он.

«А нормально — это как?» — хотела спросить она, но постеснялась.

Все равно это было здорово — приходить после занятий в маленькую комнатку на втором этаже, готовить обед и поджидать за телевизором Костю. Только вот ждать приходилось все дольше.

Для спорта наступили тяжелые времена, система Спорткомитета давно развалилась, на ее обломках повырастали как грибы новые структуры, занятые чем угодно, кроме организации и поддержки способных молодых спортсменов. Первое время Костя продолжал ходить в зал, тренируясь ежедневно хотя бы пару часов. Саша подбадривала его, как могла. Сильный, уверенный Костя напоминал ей осиротевшего медвежонка. Он безнадежно крутил головой, убеждая себя, что все устроится, непременно устроится, а потом свирепел и колотил грушу с такой яростью, словно она виновата была во всех трудностях. Саша смеялась, шутила, Костя понемногу отходил, а ей казалось, что она ухаживает за больным, перенесшим трудную операцию. Почему? Ведь Костя выглядел совершенно здоровым. Неведомая болезнь подтачивала его силы изнутри, но он никогда и никому не признался бы в том, что ему трудно.

Трудность была не физической, здоровый молодой организм перелопатил бы ее в два счета. Парни балансировали на грани закона, «помогая» знакомым выбивать из должников деньги или обеспечивая «охрану» торговых точек. Костя успокаивал себя, как мог, — такие времена, сейчас этим все занимаются, трудно остаться целкой в публичном доме. Он приходил домой, и отчаяние возвращалось. Константин все дальше и дальше уходил от своей цели. Когда-то он мечтал о чемпионстве, о настоящих боях, высоких титулах и больших деньгах. А что в этом такого? Он мечтал о настоящих деньгах, а не о тех вонючих бабках, которые приходилось вырывать из грязных рук. «Временно», говорил он себе, «последний раз», — но шел снова и снова.

Саша всего этого не знала, да и не должна была знать. Костя оберегал свою Шурку от участи бандитской подруги. Пока она была рядом с ним, существовал шанс вернуться к нормальной жизни, и он берег этот свой шанс как зеницу ока.

Может, Саше стало бы легче, расскажи он ей о своих мучениях. Может быть. Только ничего этого Саша не знала, и все, что она видела, истолковывала по-своему. По-женски. Костя возвращался опухшим и каким-то несвежим. Его взгляд скользил мимо Саши, вызывая беспокойство. Казалось, что времена, когда при одном ее виде его лицо расцветало улыбкой, остались в прошлом. Саша ломала голову, не поторопилась ли она с переездом, уж не об этом ли жалеет Костя и потому отводит взгляд?

…Набрякшие тучки злобно сочились мелкой отвратительной изморосью. Микроскопические капельки воды легко проникали в драп тяжелеющего на плечах пальто, в каждую шерстинку вязаной шапки. Вода жила в намокшей обуви, перчатках и даже в каждой поре мокрого, иссеченного дождиком лица. Воздух был пропитан влагой, так же как сжавшееся Сашино сердце. Она брела вдоль набережной Смоленки, крошечной речки-вонючки, несущей свои хилые воды к Финскому.

Время! Разве в нем дело?

Мысли утопали в вязком болоте. Пусть даже существуют события, потрясающие «основы», какие-нибудь очередные «десять дней, изменившие мир». Время правит всем — миром, событиями и людьми.

Саше всегда казалось, что большой мир и ее собственный — это две параллельные сущности, не способные соприкоснуться. А теперь она чувствовала себя раздавленной… Встреча все же произошла, внешний мир каленым железом выжег клеймо на живой ткани. Раньше все происходившее за границами Сашиной вселенной представлялось не особенно важным. В событиях из жизни страны или политики Саше не хватало ощущения какой-то правды. Часть школьных лет прошла под аккомпанемент игрушечных страстей, нудных условностей, протоколов и слов, бесконечных малосодержательных слов, льющихся изо рта Горбачева, появлявшегося на телеэкранах с утомительной регулярностью. Затем появился Ельцин, этот говорил меньше, возможно, потому, что был не в ладах с речью. Расстрел танками Белого дома пришелся на последний год работы на фабрике. Москва, а вместе с ней и вся страна кипела политическими страстями, но все это пронеслось мимо сознания. Казалось, перелом в отношениях с внешним миром должен был произойти с поступлением в университет. Он и произошел. Правда, весьма странным образом.

— Мы тоже дети оттепели, — тихо произнес профессор Раковский на одном из учебных семинаров.

Теперь Саша уже не могла вспомнить повода, по которому была сказана эта фраза. Но первокурсница поверила этой грустной улыбке больше, чем словам всех лидеров, вместе взятых. В ней сквозила горечь напрасных надежд человека другого поколения, того самого, о котором еще долго ностальгировала общественность. Молодежь шестидесятых, чьи надежды были погребены застоем.

Саша переводила взгляд с оживленных лиц однокурсников, пересыпающих речь словами «гласность», «перестройка», «демократический выбор России», на Раковского, аккуратно скрестившего под столом ноги в отглаженных брючках. И в какой-то момент она вдруг осознала — спинным мозгом, пальцами, вспотевшими ладонями прочувствовала громоздкую, казавшуюся неживой конструкцию «цикличность развития». Неуклюжая абстрактная формула ожила и превратилась во что-то пугающе реальное. Она не только имела смысл, но и предопределяла течение времени, которое казалось неуправляемым. Цикличность — это когда на смену очередной оттепели неизбежно приходят следующие заморозки. «Разгул» демократии сменяется возвратом к «сильной руке», а заканчивается все, как и прежде, сонным болотом очередного «застоя». Бесконечные качели, на которых неразумное человечество баюкает свои амбиции.

Любой цикличный процесс имеет собственный период колебаний. Взять хотя бы профессора Раковского. Настоящий умница, большой ученый и отвратительный лектор. Между переходом от одной оттепели к другой промелькнула вся профессорская жизнь, от молодости до зрелости, если не сказать, старости. Теперь он, умудренный собственным опытом, смотрит на молодежь, испытывающую чувства, так ему знакомые. Где-то между бровями и уголками его умных глаз застыла печаль, в отличие от этих радостно воркующих студентов он прошел весь виток и… поставил точку в Сашином интересе к внешним событиям. За период возврата качелей времени в исходную точку ее собственная жизнь могла проскочить незамеченной…

Саша зябко поежилась и подняла воротник пальто. Напрасно. Ледяные капли заструились по шее, холод стылыми пальцами пополз по спине. Бр-р! Вообще-то Саша считала себя человеком закаленным, она легко переносила холод, а дождь ей даже нравился… Но не сегодня.

Всего несколько часов назад друзья собрались на «Галерах».

«Какое мокрое название! — подумала Саша. — Натруженные спины, по которым щелкают бичом надсмотрщики…»

Девушка почувствовала себя вконец озябшей. Дождь уже не моросил, а нудно лил, словно у бога наверху прорвало мочевой пузырь.

Название «Галеры» прилепилось к кафе на углу Съездовской и Среднего проспекта, скорее всего, из-за круглых окошек и канатов, развешанных по стенам. Валек, Костя и Саша праздновали радостное событие. Костя сообщил неожиданную весть: впервые за долгое время устраивались соревнования, и он попал в число отобранных счастливчиков. Бои должны были проходить в каком-то клубе, искали способных ребят для развития нового коммерческого вида «бои без правил». Валек считал, что Костя, до бокса занимавшийся дзюдо, имел неплохие шансы попасть в новую команду. Саша давно не видела Костю таким счастливым. К нему словно вернулась бесшабашная вера в свою счастливую звезду.

Не успели друзья пригубить по первой, как к ним направился Гришин посланец. Дела у Гриши были «на подъеме», разницу в прежнем и нынешнем своем положении удалось поднять ценой ухода в теневой бизнес. Именно Гриша по старой дружбе подбрасывал Косте и Вальку «работку», позволяя удерживаться на плаву. Ребята переглянулись. Появление посыльного означало новый «заказ». Саша, не подозревавшая о скрытой подоплеке дел, встретила «гонца» не особенно приветливо. И неудивительно. Привечать подобного субъекта — себе дороже. Щуплый, неприятного вида мужичок за тридцать, небритый, с бегающими вороватыми глазками и суетливыми руками с гадкими, словно обточенными на концах пальцами с крошечными головками ногтей, положил ручонку на Костино плечо и, похлопывая по нему, что-то зашептал.

— Грабли убери! — коротко сказал Костя, побагровев шеей, что всегда было признаком нарастающего раздражения.

Щуплый руку убрал, но продолжал шептать, приблизив подрагивающий рот к Костиному уху.

Тот с отвращением вытер ухо от слюнявого прикосновения и жестом подозвал Валька, пытающегося развлекать Сашу. Ему это не очень удавалось, так как он говорил, одновременно стараясь уловить обрывки беседы на другом конце стола, и теперь ринулся к Косте, по дороге сбросив со стола нож. Он упал на каменный пол со звуком, от которого неприятно задребезжало в ушах. Перевернулся, ударился еще раз и замер мертвой рыбешкой.

Костя наклонился к Саше и улыбнулся, думая о чем-то своем:

— Не скучай, мы по-быстрому!

Саша обеспокоенно взяла его за руку:

— Тебе обязательно идти сейчас?

Вместо ответа, Костя повернул к ней лицо, на котором застыла механическая улыбка, напоминающая натянутую на лицо зловещую маску.

Когда ребята встали, щуплый уважительно заблеял, угодливо сложился почти пополам и побежал вперед, указывая дорогу.

Саша осталась одна. Как-то вдруг она осознала, что в помещении сильно накурено, от дыма заслезились глаза, захотелось ополоснуть лицо. Девушка встала из-за стола, намереваясь пройти в дамскую комнату, но не успела сделать и пару шагов, как перед ней возникла фигура официанта.

— Оплатите, пожалуйста, счет!

Саша хотела было отмахнуться:

— Мы еще не уходим!

Но мужчина стоял стеной:

— Оплатите счет или подождите возвращения друзей за столиком!

Одной рукой официант подтолкнул Сашу, она почти упала на сиденье. Раздосадованная, она неожиданно для себя выкрикнула:

— Не толкайся, придурок! — и попыталась встать на ноги.

Официант положил руку на Сашино плечо и сильно вдавил ее в мягкое сиденье, надменно сузил глаза и прошипел:

— Сиди и не дергайся, шалава!

Саша задохнулась от возмущения. Больше всего ей хотелось вцепиться в эту жирную самодовольную халдейскую рожу или запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Саша зашарила взглядом: неизвестно, чем закончилась бы стычка, если бы не нарисовался… Гриша. Темноволосый, осторожно принюхивающийся, в костюме странного ржавого цвета еще больше напоминающий лиса. Он не сделал ни единого движения в сторону официанта, но тот заметно увял, а затем и вовсе растворился бесследно в клубах дыма.

— Здравствуй, Сашенька, давно не виделись! — Голос звучал вкрадчиво, Гришка вступал в разговор неторопливо, крадучись на мягких подушечках.

Еще ничего не было сказано, но у Саши уже застучало в затылке. Стало вдруг тоскливо, а в желудке предательски громко заурчало.

Гриша рассмеялся, экономно рассыпая смешки:

— Джентльмены! Оставили даму голодной!

Нет, он точно не щелкал пальцами, даже не шевелился, только чуть подправил салфетку, как тут же откуда-то из-за его спины возник прежний официант.

— Любезный, — посмеиваясь, сказал Гриша, — угости нас чем-нибудь… на твой вкус! Ты же молодец, да? И вкус у тебя хороший?! — И он размашисто, эдак по-барски, хлопнул халдея по спине. Тот старательно поклонился и маслено улыбнулся. Его жирное лицо излучало самое настоящее удовольствие.

«Все, что есть на печи, — все на стол мечи!» — думала Саша, глядя на изобилие, возникшее на столе, где прежде стояли чашечка кофе, два бокала пива, тарелка с солеными крендельками и три порции омлета. Официант стремительно носился туда-сюда, вертел услужливыми ягодицами.

Гриша обмакнул чебурек в томатный соус, осторожно откусил кусочек мелкими зубками.

— Помоги Костику… Он на самом деле любит тебя. Ты — умная девушка. Тяжелые времена требуют нелегких решений… Вам обоим будет легче!

Саша не очень понимала, чего, собственно, добивается от нее сладкоголосый Гриша. Каких-то умных поступков, от которых зависит Гришина репутация, каких-то ответственных решений… Она чувствовала себя Белоснежкой, которую ведьма уговаривает откусить кусочек яблока. Прелестное наливное румяное яблочко вызывало неясную тревогу, но голос был так настойчив, убедителен, что Саше хотелось согласиться, лишь бы заставить его замолчать. Если бы не периодически возникающий у столика официант, Саше вряд ли удалось бы устоять. Глядя в эти заискивающие глазки, из которых, казалось, сочилось само умиление, сравнивая его со сквозившим не более получаса назад пренебрежением, Саша вдруг взбунтовалась. Она почувствовала самую настоящую брезгливость, не позволяющую прикоснуться к еде, оплаченной «щедрым» Гришкой. Однако и уходить с пустым желудком из кафе было бы несколько нарочито. Девушка выпила кофе, съела заказанный ребятами омлет, отщипнула несколько ягод от роскошной кисти винограда. Гриша хлебосольно повел рукой над столом.

— Извини, Гриша, мне нужно выйти.

Узенькое Гришино лицо меленько оскалилось.

— Надеюсь, — Саша окинула насмешливым взглядом официанта, — никто не против?

Уголок халдейской губы пробил подавленный рык. Гриша двинул мелкой мышцей левой щеки, официант послушно затих, смиренно опустив глаза.

— Всего доброго, дружочек, — дружелюбно отозвался Гриша и опустил глаза.

Саша вышла на улицу в тот самый момент, когда, нарушая все правила уличного движения, перед дверями кафе затормозила Валькина машина. Валек открыл дверь и, прокричав Саше: «Садись, быстро!» — рванул с места в карьер.

На заднем сиденье сидел странно безучастный Костя, прижимая руку к виску.

— Что случилось? — почти выкрикнула Саша.

Валек молчал, остервенело выкручивая руль. Машину бросало из стороны в сторону. Саша вцепилась побелевшими пальцами в торпеду. Заломило виски, спину облило холодным липким потом. Страх сжал горло. Затылок сверлило противное чувство, будто, повернувшись в сторону молчащего Кости, она увидит что-то жуткое. Волна ужаса окатила Сашу с такой силой, что стало понятно: если она сейчас же не поймет, что с Костей, ей придется жить с этим страхом вечно.

— Он жив? — Саша впилась взглядом в Валька.

Тот быстро заморгал, обмяк лицом и дал по тормозам. Машина, мчавшаяся по Тучкову мосту со скоростью не меньше восьмидесяти километров в час, встала на дыбы. Ее развернуло боком к движению и ударило о бетонное заграждение. Саша инстинктивно выставила вперед руки, что чуть смягчило удар. В голове раздался звон, перед глазами забегали десятки светлячков, словно спустившихся с детских иллюстраций, и приветливо замахали «фонариками». Саша принялась с интересом наблюдать за иллюзорным факельным шествием, одновременно ощущая, как сзади раздался глухой стон и крупное Костино тело тяжело ударилось о Сашино сиденье. Девушка помахала рукой перед глазами, силясь разогнать разбушевавшихся светляков, повернулась и незряче посмотрела на Костю.

Через пару секунд блин с темными подпалинами трансформировался в знакомое лицо, и Саша принялась ощупывать его взглядом. Видимых ран или царапин на нем не оказалось — Саша облегченно выдохнула, отчего в ушах зазвенели нежные, почти колдовские колокольчики. Девушка взялась ладонями за голову, пытаясь то ли приглушить звон в ушах, то ли остановить головокружение. Костя открыл неприятно большой рот, басом, так непохожим на собственный голос, прогудел:

— Ты в порядке?

Саша кивнула и попыталась спросить то же самое, но язык почему-то не слушался, его обволокло капризным, чуть тошнотворным привкусом наползающего обморока. А затем перестали слушаться и глаза. Костино лицо снова расплылось в бессмысленный блин. Последнее, о чем успела подумать Саша, — вместо надежности, уверенности в себе и собственных силах от Кости исходило тонкое, ломкое ощущение. Он казался хрупким, как… электрическая лампочка, внутри которой тускло тлела почти перегоревшая спираль. Бум! Голову будто запеленало в плотный кокон из ваты или еще чего-то, такого же мягкого и… душного. Саша потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, все по-прежнему сидели в машине. Валек впереди, опустив голову на руль, обнимал его обеими руками. Саша и Костя на заднем сиденье. Саша не помнила, как она там очутилась, представлять, как парни выволакивали ее бесчувственное тело и переносили назад, не хотелось. Голова казалась чужой и неприятно гулкой, во рту было сухо и шершаво. Мелкий нудный дождик стучался в запотевшие стекла, дробно постукивал по крыше. Было влажно и холодно. Саша чуть пошевелилась, Костя повернул голову и надтреснутым, притворно жизнерадостным голосом сказал:

— А вот и наше солнышко…

Валек тяжело оторвал голову от руля и, не оборачиваясь, пробурчал:

— Я это… пойду… сигарет… пошукаю, — и вышел из машины.

От несильного хлопка дверцы в голове у Саши снова нежно зазвенело, она невольно поднесла руку к виску.

— Больно? — хрипло спросил Костя. — Ты извини, мы не могли ехать в больницу…

Саша молча ждала продолжения, но его не последовало.

Несколько раз Костя собирался с духом, откашливался, затем принимался теребить верхнюю губу, словно заставляя себя замолчать.

— Что произошло? — тихо спросила Саша.

Костя с силой мотнул головой, резким движением вытащил что-то из кармана и сдавленно произнес:

— Сашка, так вышло. Сорвался я…

Он тыкал в Сашу предметом, зажатым в руке, и говорил, все больше возбуждаясь. Его речь была сбивчивой и непонятной. Но с каждым словом Саше становилось все холоднее, словно она заглядывала в бездонную пропасть.

— Гришка просил… последний раз… отморозки… бывает… мы же друзья. Он… кабан здоровый… оказался, матом меня послал… пацаны-ссыкуны, все такое… Валек его ударил, несильно… даже не кулаком… А потом… я не понял…

Костя смотрел сквозь Сашу невидящими глазами, словно и сейчас находился там, и все тыкал и тыкал рукой. Саша догадалась наконец посмотреть, что он держит в руке, и увидела… пистолет. Он лежал в большой Костиной ладони и выглядел совсем игрушечным, и пальцы, сжимавшие оружие, чуть подрагивали. Саша набрала в грудь воздуха и спросила, уже зная ответ, понимая, что она должна знать это точно:

— Ты его… убил?

И тут произошло странное. Если бы Костя вдруг заплакал, может быть, даже завыл или сделал бы что-нибудь такое же ужасное, она бы поняла. Но вместо этого он… засмеялся. Весело, как мальчишка. И стал говорить тоненьким таким голоском, ясным и тошнотворно… восторженным. Будто случившееся страшно его позабавило.

— Один раз. Я выстрелил всего один раз, и он сразу упал. Представляешь? Я даже и не целился вовсе. А он брык… на спину. И крови натекло… ужас!

Костя поднес к лицу руку с зажатым в ней пистолетом и вытер ею рот. Замер, глядя перед собой, вспоминая, а затем принялся мерно стучать этой же рукой по сиденью. Он стучал равномерно, как заведенный, и Саша боялась, как бы пистолет не выстрелил снова. Будто поняв Сашины опасения, Костя повернулся к ней и с веселостью, от которой жаром обдало кожу, сказал:

— Там был всего один патрон. О-дин! Представляешь, один! — Костя дико посмотрел на Сашу и тонким, почти визгливым голосом произнес: — Всего один хренов патрон, и мужик, а он здоровый был, не меньше меня… — Тут его разобрал нервный смех. Костя смеялся, не в силах остановиться, и от безумного его вида, а особенно от этого истеричного захлебывающегося смеха Саше стало совсем жутко. — Здоровый такой мужик, — Костя смеялся, вытирая выступившие слезы кулаком, из которого торчала рукоятка, — упал и сдох. Как миленький! Мы его в канал скинули… Брызги такие… разлетелись! Я все боялся, что там мелко, а он хорошо так… на дно ушел… Тяжелый, наверное!

Саша сидела неподвижно, ощущая заледеневшие пальцы ног и сердце, бившееся где-то во рту. Медленно-медленно, словно холодная стылая кровь загустела, и ему не хватало сил. С усилием, от которого снова заныла голова, Саша подняла глаза на Константина и произнесла, еле двигая замерзшими губами:

— Что будешь делать?

— А что теперь делать?! Пускай Гришка расхлебывает, его дела. Мы с Вальком на дно ляжем. — Костя деловито шмыгнул носом. — Ты, давай, иди домой. Я тебя сам найду, если чего. — Тут он вдруг насторожился, бдительно взглянул в лицо Саше и медленно, с расстановкой проговорил: — Ты смотри не болтай никому! — а затем добавил с ухмылкой, в которой уже ничего не было от прежнего Кости: — Мне теперь терять нечего… Назад пути нет.

Саша выбралась из машины на деревянных ногах и ушла в дождь. Она пошла пешком через Тучков мост, долго шлепала по Малому проспекту и пришла в себя, только очутившись у Смоленского кладбища.

И тут в мокрое темечко застучалась непривычная мысль. Даже и не мысль вовсе, а так, горькое желание — добраться до часовни Ксении Блаженной. А ведь именно Саша с откровенной иронией относилась к привычке некоторых девиц ставить свечку перед сложными экзаменами или обращаться с меркантильными просьбами к святым. Сегодня ей некуда было идти. Никому в мире она не могла поведать о том, что лежало на сердце тяжестью. Костя убил человека… Возможно, это произошло нечаянно, и в глубине души он тяжело переживал случившееся. Возможно…

Саша подняла глаза к небу в надежде, что дождь смоет с лица отчаяние. Но отчаяние не уходило. Его невозможно было смыть. Невозможно было очиститься… оттереть, откорябать мучительную мину, исказившую девичье лицо. Сейчас оно казалось очень старым. Очень усталым. И безнадежным.

В Костиных глазах плескался неприкрытый ужас, но то не был ужас содеянного. Большой и сильный Костя удивился только одному, тому, как легко можно убить здорового мужчину. Человеческая жизнь оказалась на редкость хрупкой и уязвимой. Любая жизнь. А значит, и его собственная. Само убийство осталось за скобками сузившегося от страха сознания. Сузившегося настолько, что в нем хватало места для одной только мысли, одного трепетного желания — избежать наказания и сохранить в неприкосновенности собственную свою жизнь. Сохранить любой ценой…

Осенние покосившиеся могилки, утоптанные ненастьем и дождем. Глянцевые мокрые листья железных венков, грязные бумажные и пластиковые цветы, как искусственные улыбки, ненатуральная грусть. Смерть приходит ко всем и к каждому. Ко всем и всегда. К некоторым приходит она в лице бравого юноши в кожаной куртке с зажатым в огромной пятерне пистолетом с одной-единственной пулей…

Каково будет близким узнать, что труп мужа, отца или… сына?.. найден в канале?

Отчего-то Саше представлялся кусок канала Грибоедова в самом оживленном людном месте, под Невским проспектом, недалеко от игрушечного, мозаичного Спаса на Крови. Саша вздрогнула. Место, где убили царя. Кровь, всегда кровь! Воды Петербурга приговорены обагряться кровью.

Пусто на Смоленском кладбище. Это верующие несут сюда свои печали и несчастья и уходят успокоенные. Для того чтоб душа получила здесь облегчение, нужно верить. Верить в святых, в блаженных, дарующих покой. Саша, рожденная в государстве, где не было места вере иной, кроме веры в светлое будущее человечества под названием коммунизм, не могла найти в своей душе отражение лика Божьего. Ничего похожего.

Она долго стояла у стен часовенки.

Новое время отменило государство трудящихся, принесло с собой «возвращение к истокам». В стране появилось много церквей и… верующих. Такое чувство, что новая старая вера заменила людям прежнюю. Наверное, и Саша вместе с огромным числом сограждан смогла бы стать верующей. Смогла бы, если бы была немного другой. Если бы стремилась быть как все. Если бы в ее душе не жила собственная вера. Вера в человека. В того самого, который «кузнец своего счастья».

Кузнец! Какое горькое слово. Некоторые руки-молоты словно созданы для того, чтоб бить по живому. Сегодня Костя выковал себе браслет и защелкнул его на запястье. Теперь он будет с ним всегда. Один конец у Кости, а другой — навечно закреплен на руке убитого им незнакомца. И куда бы ни направился Константин, он будет волочить за собой этот груз.

Глава 18

Весь следующий день и потом еще две недели Саша упрямо ходила по старым адресам, разыскивая Костю и Валька. Судя по всему, друзья действительно залегли на дно, причем сделали это так успешно, что казалось, их и не было вовсе. Не было двух здоровых сильных ребят, спортсменов, боксеров, студентов, да и просто красавцев. Также не обнаруживалось и следов Гриши. Хитрого востроглазого Гриши. Не было даже послушного халдея в «Галерах», словно все случившееся попросту приснилось Саше. Она жадно слушала криминальные новости, которых становилось все больше, так много, что город утвердился в звании криминальной столицы России, трупы в каналах находили все чаще, и было непонятно, идет ли речь о том самом случае.

Прошло два месяца. Длинных, как тень от страха, затаившегося внутри. Сегодня нашелся Валек. Вернее, Саша нашла его сама. Она поднялась на знакомый этаж общежития Института физкультуры. Дверь в блок была распахнута настежь, а в двери в Валькину комнату зияла огромная дыра, кое-как прикрытая картонным листом. Из дыры сильно дуло. Саша постучала. В комнате раздался непонятный шум, но ответа не последовало. Девушка толкнула дверь и застыла на пороге. Ветер, проникавший через разбитое стекло, гулял по комнате, балуясь разбросанными книгами и вещами. На столе, полу, повсюду валялись окурки и пустые бутылки. На кровати кто-то спал. Осторожно ступая по усыпанному разбитым стеклом полу, Саша подошла к спящему. Под шапочкой, натянутой на брови, обнаружилось одутловатое от многодневного пьянства лицо. Валек спал прямо в одежде, на грязном матраце, закинув ноги, обутые в кроссовки, на спинку кровати и сложив на груди разбитые в кровь кулаки. Из-под засаленной куртки выглядывали несвежие, порванные в нескольких местах спортивные штаны.

Саша сидела в холодной комнате до тех пор, пока Валек не зашевелился.

Новости были неутешительными. Костя завяз в Москве «под чеченцами». Гриша подался в теплые края.

— А как же ты? — Саша смотрела в лицо Вальку, пытаясь прочесть на нем следы былой дружбы.

Валек пошевелил затекшей ногой, посмотрел на нее вялым безучастным взглядом.

— А тебе-то чего? — неохотно сказал он. — Помочь хочешь?

— Может быть.

Валька молчал.

— Ты давно… тут? — Саша оглядела убогую обстановку.

— Деньги есть? — Валек привстал на локте.

— Немного. — Саша достала из сумки кошелек и вытряхнула содержимое на стол.

— Сгодится. — Валек сгреб деньги и поднялся с кровати.

— Костя ничего не передавал? — зачем-то спросила Саша.

Ей представился почтовый конверт, в котором лежало бы письмо. Не важно, с какими словами: последнего привета, прощальных слов, нежного прости. Ей захотелось, чтобы оно просто было.

— Забудь! — сказал Валек. — Костик нынче другой! — помедлил и добавил: — Баба у него в Москве, — тут он скабрезно засмеялся, — и не одна!

Саша побледнела. Валек перестал хрюкать, сквозь закись равнодушия неожиданно пробилась светлая прежняя улыбка.

— Брось, не бери в голову! У тебя все будет хорошо! — Валек неуклюже похлопал Сашу по плечу. — Да не марайся ты об нас! — с чувством проговорил он, повернулся и пошел, ускоряя шаг, отчаянно крутя головой, чтоб не обернуться и не встретиться глазами с девушкой из прошлого. Времени, когда все было хорошо…

«Хорошо, что сегодня суббота», — стоя под горячим душем, думала продрогшая Саша. Клубы пара быстро заполнили крохотную комнату, в которой размещались небольшая раковина и эмалированный поддон, «пигмейская ванна», как обозвала его злая на язык Галка. Сквозь шум воды Саша слышала, как хлопнула входная дверь.

Дрожащая, переполненная чувствами Сулима ушла на вечеринку. Редкое, надо сказать, событие. Отмечался день рождения Марии, но солью события было место праздника. Очередным бойфрендом любвеобильной эквадорки стал анголец Мануэль. Новость сама по себе малозначительная. Но вот соседом Мануэля оказался тот самый Габриэль — безответная Сулимкина любовь.

Всю неделю Сулима находилась в пограничном состоянии. Просиживала перед зеркалом долгие часы, приводя себя в порядок, критично присматриваясь к каждому волоску, выискивая дефекты внешности и пугаясь каждому покраснению на лице. Два дня подряд Саша засыпала под аккомпанемент зубной нити — Сулима остервенело шуровала ею, широко открыв рот и практически погрузив в него влажный взгляд огромных выпуклых карих глаз.

Она вновь и вновь отглаживала цветные юбки. Происходило это так. Сулима осторожно, стараясь не повредить маникюр на крепких длинных ногтях, набирала из-под крана стакан холодной воды. Журча, лилась вода, звонкими голосами переговаривались многочисленные тонкие, широкие, витые браслетики на смуглых руках. Шлепая ногами, обутыми во вьетнамки, шурша юбками, позвякивая браслетами, серьгами и бусами, йеменка проходила в комнату и там с грохотом раздвигала гладильную доску. Бережно раскладывала очередную яркую юбку, вытаскивая ее из брюха бездонных, спущенных с антресолей чемоданов. Набирала в рот воды из стакана, смешно, до невообразимых размеров раздувая щеки.

Саша каждый раз поражалась скрытому объему маленького, с яркими губками и маленькими темными усиками, ротика соседки. Сулима приподнимала плечи, Саша замирала, представляя потоки извергающейся воды, но арабка расходовала воду чрезвычайно экономно, опрыскивая ткань с мощностью одеколонного пульверизатора. Горячий утюг, фырча паром, следовал за мокрыми следами, оставляя за собой ровную, идеально отглаженную поверхность. Сулима рассматривала ткань на просвет и удовлетворенно цокала языком.

Не зная, на каком наряде остановить свой выбор, Сулима без конца обращалась за советом, но Саша лишь беспомощно улыбалась. Слишком много факторов нужно учесть, чтобы костюм можно было бы посчитать подходящим. Не броско, не фривольно, красиво, привлекательно, чтобы не угадывалась форма ног, рук и груди, не подчеркивалась талия, чтобы не выглядеть толстухой. Желательно прикрыть голову или хотя бы пробор. Следуя всем указаниям, чаровнице пришлось бы облачиться в длинную, по щиколотки юбку из плотной ткани (чтобы не просвечивала даже напротив окна). Сверху должна была бы быть длинная (скрыть бедра) непрозрачная (для приличия) блузка, без декольте и с длинными рукавами. Плечи должны покрываться легким газовым платком, которым при случае можно было бы моментально прикрыть голову. Неплохо? В подобном наряде кругленькая, невысокая, с женственной фигурой — тонкая талия, широкие бедра, небольшая, но крепкая грудь — Сулима выглядела коротконогой, приземистой и похожей на… кольраби. Сходство «замечательно» усиливалось цветовой гаммой. Смуглая красавица неизменно останавливалась на сочетании зеленого с салатовым…

Вспоминая Сулимкины страдания, Саша невольно улыбнулась. Как и следовало ожидать, женский инстинкт возобладал над соображениями приличия. Сулима была очень хороша в легкой, почти прозрачной белой блузке, с летящими, оголяющими руки рукавами и темной, на сантиметр выше колен юбке. Скандальная для арабской девушки длина.

— Ну что ж, будем надеяться, что костюм подействует, — вслух сказала Саша.

Она представляла, как ляжет сейчас в постель, укроется с головой тощим казенным одеяльцем и предастся своим смутным мыслям. Одна. Нечастое явление в сутолоке общежития. Горячая вода чуть растопила ледяной холод, сковавший Сашу. Сейчас она напьется горячего чайку с медом. И холод уйдет. Однокурсница из Ульяновска угостила баночкой свежего липового меда с родительской пасеки. Красота!

Набрал силы и засипел закипающий электрический чайник. Саша сидела на кровати, покачивая босыми ногами и расчесывая мокрые волосы, когда увидела на столе предмет, который совсем ей не понравился. Связка ключей с металлическим брелоком-открывалкой в виде гитары. Потрясенная предстоящим событием, Сулима забыла свои ключи! Саша вздохнула. Надежда на тихий уединенный вечерок и спокойную ночь растаяла, как пар над выключенным чайником.

Дни рождения праздновались в общаге шумно и с размахом, нередко охватывающим целые этажи. Саша представила Марию с ее поистине латиноамериканской любовью к полночным зажигательным танцам, Мануэля — известного во всех трех корпусах хлебосола и шумного гуляку. Неизвестно, кто еще был приглашен на эту знойную вечеринку, кроме влюбленной Сулимы. Надо было что-то делать!

Саша наскоро высушила волосы, оделась и пошла разыскивать Сулиму. Она понятия не имела, куда идти. Единственной зацепкой стала случайно оброненная фраза. Перед тем как лечь спать, Сулима подолгу стояла у окна и сетовала, что они тоже могли бы жить на четырнадцатом этаже. Из этого следовало, что поиски нужно начинать оттуда, обходя по очереди комнату за комнатой. Однако делать этого не пришлось. Отзвуки праздника в шестом блоке ощущались уже у лифта.

Саша постучала. Никакого ответа, если, конечно, не принимать за реакцию взрыв веселья и звуки музыки. Она постучала сильнее. Дверь неожиданно распахнулась, выплеснув в коридор зажигательные ритмы регги и запахи застолья, тело отреагировало незамедлительно, плечи и руки сложились в танцевальное па, а в животе громко заурчало. Смущенная Саша подняла глаза. Прямо на нее, улыбаясь карими глазами, смотрел незнакомый черный юноша. Невысокий, худенький и какой-то до ужаса безобидный.

Не успела она ничего сказать, как парень произнес мягким голосом с грассирующим выговором, выдающим представителя франкоговорящей Африки:

— Прошу!

Он сказал «пг’ошю», чуть склонившись и сделав вежливый жест ладонью вверх. Белоснежный рукав выскользнул из пиджака, на тонком темном запястье блеснула золотая цепочка. Саша вспыхнула и протиснулась в коридор, изо всех сил надеясь, что звуки музыки заглушают утробное урчание в животе.

— Здесь живет Мануэль? — вежливо спросила она, почти сожалея, что ее речь не столь музыкальна, как у милого юноши.

— О! — Мгновенная улыбка мягко озарила лицо. — Да-да, у нас небольшой п’газдник. Пожалюйста! — И улыбнулся еще раз.

Отчего это? Иной раз Саша чувствовала себя неудобно в самом лучшем своем наряде, а рядом с этим приодетым по поводу праздника парнем ей и в голову не пришло застесняться своего затрапезного вида: стареньких шлепанцев на босу ногу, футболки и мокрых, растрепанных волос.

— Мануэль немножко занят, — лукаво покачал головой африканец и испытующе поглядел Саше прямо в глаза, — день г’ождения его подг’уга.

— Да, — встрепенулась Саша, — день рождения Марии. Я знаю, но мне нужна Сулима.

— О! — снова сказал он, и на этот раз в его голосе прозвучало непонятное удовлетворение. — Значит, ви пг’ишли не к Мануэль?

Вместо ответа, Саша вытащила из кармана ключи:

— Мне нужно передать Сулиме ключи.

— Я пег’едам.

— Спасибо, — пробормотала Саша, роняя ключи в подставленную ладонь с длинными гибкими пальцами. Сменилась музыка, нежные томительные звуки разогрели и без того теплый воздух, вызвав у Саши нечаянный вздох. Было невероятно уютно стоять рядом с незнакомым чернокожим юношей. Просто стоять, слушать музыку и не шевелиться, ощущая, как тревоги и заботы последних дней тают прошлогодним снегом.

— Как тебья зовут?

Рядом, совсем рядом пронеслось легкое дыхание, еле уловимый запах чужого одеколона щекочуще проник в ноздри. Теплая рука тронула обнаженный локоть. По нему мгновенно пронесся заряд, обжигая сердце, гортань, пронзая дрожью заднюю поверхность бедер.

— Меня зовут Саша, — и отвернулась. Взялась за ручку двери, ведущей на этаж, повернула, стараясь быть бесшумной. Что-то произошло помимо ее воли, будто в прокуренное, набитое людьми помещение с улицы ворвался ветер, заглянул в пепельницы, набитые окурками, пробежался зябким сквозняком по голым рукам и спинам…

— А меня Габриэль…

Чужое дыхание щекотно коснулось шеи. Близко, снова слишком близко… Мысли свернулись в запутанный клубок. Это и есть Сулимкин возлюбленный? Это — Габриэль? Почему-то она представляла себе огромного знойного негра, примерно такого, какой жил у них на этаже в угловом блоке. С глянцевой, лоснящейся на упитанном лице кожей, с широким носом, мощным загривком и аккуратным брюшком… Саше казалось, что каждый волосок встал дыбом, она медлила обернуться, опасаясь оказаться лицом к лицу. Для того чтобы открыть дверь, нужно было сделать шаг назад и оказаться… в его объятиях. Саша опустила голову, выпрямилась и резко повернулась. Самым странным оказалось то, что Габриэль стоял на порядочном расстоянии. Коридорчик в блоке был маленьким, мужчина чужой мечты стоял скрестив руки, опершись спиной о стену напротив. Саша почувствовала смятение. Прикосновение, заставившее затаить дыхание, на самом деле было оно или… почудилось?

Габриэль смотрел на нее серьезными глазами, чуть улыбаясь уголками губ.

Худощавый, одного с ней роста или чуть-чуть выше, с темной, но не черной, а какой-то коричневой кожей. Такая должна быть у жителей островов, затерянных где-нибудь в теплом океане. Много солнца, воздуха, воды и… пальмы. На этом острове обязательно должны быть пальмы.

Саша улыбнулась. Больше всего Габриэль походил на пластмассового негритенка. Была такая игрушка в костромском детском саду: пупс черного цвета с глазками-пуговками, губками бантиком, аккуратным носиком. Габриэль выглядел таким же маленьким и… симпатичным. Саша не углядела в нем ничего такого, что могло бы воспалить в ком-либо страсть.

Но… разве не это чувство снедало несчастную Сулиму? И… что-то ведь произошло между ними сейчас? Что-то необъяснимое…

Удивительную шутку играло с ней тело. Поджарое, послушное, сильное. Тело, о котором Саша забывала, как забывают об исправном механизме. Происходило что-то странное. Ноги будто приросли к полу и не желали уносить ее прочь. Глаза против желания или даже прямого приказа делали круг, равнодушно скользя по маленькой раковине, двухконфорочной электрической плите, четырем закрытым дверям: в туалет, ванную и две жилые комнаты, в одной из которых играла громкая музыка. Сашины глаза упрямо возвращались к исходной точке. Она смотрела в незнакомые глаза. Было странно вспоминать, что совсем недавно Саша чувствовала себя озябшей, промерзшей до самого нутра. Тепло от громко, ясно стучавшего сердца поднималось к щекам, опаляя их жаром. На кончике носа выступили капельки пота, Саша облизнула губы и, тихонько откашлявшись непослушным горлом, сказала:

— Мне надо домой.

В ее голосе явственно прозвучала просьба! Она словно спрашивала разрешения!

— Конечно! — Габриэль нахмурился аккуратными, словно нарисованными бровями, и Саше вдруг захотелось провести по ним пальцем, разглаживая «хмурики». Маленькой Саша называла так морщинки на мамином лбу и разглаживала их пальчиками, не позволяя маме сердиться.

— Я… пойду?

— Можно я зайду к тебе в гости? — Габриэль оглянулся на свою дверь. — Потом?

— Да. — Губы ответили прежде, чем Саша успела понять вопрос.

— Хорошо, — сказал он, снова улыбаясь. На одной щеке появилась и пропала круглая ямочка. — Чудесный день!

Саша покачала головой. «Не очень-то и чудесный», — подумала она, а губы уже шепнули:

— Да.

Глава 19

Саше снилась земляничная поляна. Зной и нега, слепящие разноцветные огоньки… Стрекозы, одурманенные нежным пьянящим ароматом спелой земляники, утомленно кружили в томном распаренном воздухе. На их трепещущих прозрачных крыльях то и дело вспыхивали искорки — голубые, зеленые и фиолетовые.

Саша брела по нагретой земле, медленно наклонялась, разводила руками низенькие, изжаренные солнцем кустики, и тогда ягодки, прежде затерянные в траве, приветливо вспыхивали красными бочками. Вновь и вновь девушка складывала неуклюжую щепоть, но едва подносила ее к землянике, как ягодки начинали… разбегаться. Словно проворные упитанные божьи коровки, они ускользали из ленивых пальцев. Наблюдать за фейерверком огненных вспышек, бесследно теряющихся в изумрудной траве, было весело и… удивительно. Саша силилась вспомнить, всегда ли ягоды вели себя так… непредсказуемо, но ей никак не удавалось сосредоточиться, и, кроме того, чудный запах отбивал всякую охоту думать. Но вот одна земляничина чуть зазевалась, и Саше удалось подхватить ее раньше, чем упитанный бок скрылся за большим листом лопуха. Девушка поднесла к губам необычно крупную, уютно заполнившую горсть ягоду, щедро утыканную веснушками коричневатых зернышек. Земляничный запах усилился почти до невозможности, стал еще более сладким, проник в трепещущее от ожидания горло, нёбо обволокло слюной…

И тут Сашу пронзило острое беспокойство. Вид земляники, такой манящий, показался вдруг подозрительным, неуловимо опасным. Саша испуганно дернулась. Ягода медленно скатилась с ладони, целую вечность летела до земли, упала и там… взорвалась, обдав девушку крупными красными брызгами. На белых носках, на подоле светлой юбки, на руках, на белой футболке, словом, везде были красные, ужасающе напоминавшие кровь капли. Саша инстинктивно отряхнулась, но только смазала рубиновые капли в большое пятно, отчего стало казаться, что на груди разверзлась свежая кровавая рана… И в этот момент в ее сознание пробрался негромкий, но настойчивый стук. Кто-то стучался в дверь.

Саша резко села на кровати и невольно поглядела вниз, словно ожидая увидеть на ночной рубашке с мелкими голубыми колокольчиками, перехваченной тонкой розовой лентой, красное пятно.

— Боже ты мой, — сказала сонная, со всклокоченными волосами Сулима, — кто не спит в воскресений? — и пошла открывать.

Саша слышала, как Сулима подошла к наружной двери и, чуть позевывая, спросила:

— Куто там?

Ей что-то ответили, Сулима сдавленным голосом выкрикнула:

— Саша, ку тебе! — отперла замок, но дверь открывать не стала, а тут же метнулась в ванную и там закрылась на задвижку.

«Кто бы это мог быть?» — озадаченно подумала Саша.

После некоторой паузы в дверь снова постучали. Сулима не подавала признаков жизни.

— Входите, открыто, — крикнула Саша.

На пороге стоял кто-то похожий на Валька. Очень сильно похожий. Тот же рост, фигура, круглая голова. И все же парень, переступивший порог, показался Саше пугающе незнакомым. От Валька, даже нетрезвого, веяло добродушной силой. От этого — исходило чувство опасности. Новый Валек рысцой протрусил на середину комнаты и замер в выжидательной позе, буравя девушку взглядом небольших серых глаз, прикрытых тяжелыми веками. Саше вдруг бросилось в глаза, что у него широкое, подозрительно скуластое, как у потомка диких кочевников, лицо. Валек крутанул головой, Саша дернулась, даже знакомое движение претерпело изменение. Раньше оно вызывало желание потрепать товарища по коротко остриженным волосам, до того потешно это выглядело. Лобастый упрямый теленок на привязи. Новый жест был чересчур резким, почти конвульсивным, будто невидимая веревка сдавила шею.

— Привет, сестренка!

Валек и раньше называл Сашу сестрой, рассуждая, что все волгари — почти родные люди. По его мнению, река одаряла своих питомцев спокойным сильным характером. «Мы тихие. С виду, — улыбаясь, говорил Валек, когда Костя посмеивался над его неизменным дружелюбием. — Мы глубокие, себе на уме, вон как Шурка. Но если сунешься, и потонуть недолго».

Все это мгновенно пронеслось в голове, Саша жестом попросила Валька отвернуться и принялась одеваться.

Валек, послушно выполнивший команду «кругом», затих и ожил только после того, как Саша шутливо произнесла:

— Ну, здравствуй, брат, какими судьбами?

— Извини, что разбудил! — забормотал он виноватым приглушенным голосом.

— Да ничего, заспалась я сегодня, — отмахнулась Саша.

Со спины Валек выглядел привычно.

— Чаю будешь? — предложила она.

Валек молча поставил на пол спортивную сумку, почесал затылок и произнес уже совсем нормальным голосом:

— Ага, давай… чайковского! А то я с утра на ногах, — и смеясь добавил: — Со вчерашнего.

Пока закипал чайник, Саша застелила постель и выковыряла из ванной Сулиму. Пришлось подпихивать ее сзади, чтобы соседка наконец решила пройти в собственную комнату, где сидел мужчина. Делу помогло, что мужчина не был незнакомым.

— Зразвуйте, — церемонно пробормотала Сулима. Постояла за спиной Валька, сидевшего на стуле, словно привыкая к его присутствию, а затем громко вздохнула, сама себе сказала: «Да, боже мой!» — и принялась хозяйничать. Вскоре она уже переговаривалась с гостем. Нещадно краснея, заставила Валька снять куртку и даже помыть руки. Причем, пока он мыл руки, пунцовая Сулима стояла рядом и держала наготове полотенце.

Чаевничали недолго. Валек, поначалу оттаявший, замолчал после первой же чашки и сидел за столом тяжелым изваянием, задумчиво уперев глаза в соломенную хлебницу. Валек так сосредоточенно разглядывал плетение, что Саше мучительно хотелось повернуть ее к себе, чтобы понять, что его там так заинтересовало. Молчание и звяканье посуды… В несложных звуках почудилась вдруг угроза. Тягостная, липкая волна страха окатила замершее сердце. Она изо всех сил отгоняла от себя мысль, что Валек явился неспроста.

Саша облизнула пересохшие губы, моментально покрывшиеся корочкой. Изо всех сил хотелось сказать что-нибудь легкое, способное заслонить от недобрых предчувствий. Но ничего не приходило в голову. Саше казалось, она стоит перед огромным циферблатом вокзальных часов с большой, словно увеличенной минутной стрелкой. И эта стрелка уже начала подрагивать, Саша понимала, что одновременно с тем, как она качнется, нужный поезд тронется с места. Но вместо того, чтобы действовать — ускоряться, бежать или хотя бы кричать, она не могла отвести от нее глаз.

Предательски защипало глаза. Неужели она снова научилась плакать? Саша вытерла указательным пальцем глаз.

Нет, не научилась.

— Что-то случилось?

Незнакомый тихий голос. Саша услышала его со стороны, словно не она, а кто-то чужой произнес эти слова.

— Ты… имеешь в виду, с Костиком? — Валек улыбался, вернее, щерился одной стороной рта, чуть оскалив зубы. — Ничего нового, он по-прежнему в жопе.

Захолонуло сердце. Мелькнула предательская мысль: «Не надо было ничего спрашивать». Эти слова прокричала тоже не она, а какое-то другое существо с голосом тоненьким и дребезжащим, как у расстроенного игрушечного рояльчика.

— Он… здоров? — Саша задала вопрос негромким, почти спокойным голосом, а между тем казалось, что в ее горле бушует огонь, опаляя гланды, сковывая дыхание, паром вырываясь изо рта. Впрочем, нет. Пар шел не от волнения. В смятении Саша отхлебнула слишком большой глоток обжигающе горячего чая.

— Да иди ты! — обозлился Валек. — Ты еще спроси, как он выглядит! Проблемы у него, ясно? Офигительные проблемы, такие, что можно не только здоровье, но и жизнь потерять!!

Новость оказалась почти такой же горячей, как и чай. Саша громко выдохнула и погрузилась в странное оцепенение. Из него она и глядела, как Валек испытующим взором буравит ей лицо, словно пытаясь определить, насколько взволновали проблемы Костика его бывшую подругу. Так ничего и не высмотрев, Валек перешел к другой тактике. «Сколько их у него, интересно?» — меланхолично подумала Саша.

Валек тяжело вздохнул и дернул одним глазом. Скорее всего, он собирался непринужденно подмигнуть, но так неловко мотнул шеей и скривил лицо, что это больше походило на внезапную судорогу.

— Пойдем покурим?

Саша молча встала и направилась к двери.

На балконе Валек зачем-то оглядел пожарную лестницу, плотно закрыл дверь, ведущую в коридор, и только тогда приступил к разговору. Он придвинул беспокойное лицо с расширенными темными зрачками почти вплотную к Сашиному лицу и скороговоркой выпалил:

— Костик не поладил с Магой, и теперь он бегает не только от ментов, но и от чехов.

Нервно зашарил по карманам, достал сигареты и жадно затянулся. Саша смотрела на его подрагивающие пальцы, почему-то желтые с помертвелыми белыми ногтями, и медленно, как отсталый ребенок, складывающий пирамидку из двух кубиков, переводила: «Мага — Магомед, чехи — чеченцы».

В памяти всплыло тонкое лицо со злыми бледными губами. Полупрозрачные, ничего не выражающие глаза, светящиеся ровным огоньком ацетиленовой горелки. Магомед начинал как подающий надежды борец-вольник, но к спорту охладел достаточно рано. К тому времени, когда Саша увидела его в первый раз, про него уже ходили легенды. Костя с воодушевлением рассказывал об обычаях кровной мести у горцев Северного Кавказа. О том, как Мага отрубал по фаланге пальца у должника и высылал родственникам. Для «урегулирования» вопроса понадобилось всего две «посылки». Костя откровенно гордился знакомством и называл Магу «шайтаном». Что-то в его голосе заставило Сашу спросить:

— Тебя не смущает, что твой Мага покалечил человека?

— Не человека, а должника, — холодно ответил Костя. — Такие вещи прощать нельзя. Себе дороже.

— Ну, ты еще скажи, реноме нужно поддерживать! — съязвила Саша.

— Типа того, — согласился Костя.

Тогда это казалось дикой сказкой. Чужой и такой же далекой, как ужасы из жизни мальчика-с-пальчика. Чеченцы, отрубающие должникам пальцы, казались такими же реальными, как и людоеды, пожирающие детей. «Понимал ли ты, Костик, на что идешь, связываясь с Магой?» — тоскливо подумала Саша. Если Костя умудрился «обидеть» Магу, значит, конца его преследованию не будет. Плохие предчувствия обрастали такими подробностями, что сердце уже не просто щемило, оно обливалось кровью. Но Сашины глаза оставались сухими, и боль застревала внутри.

— Тут Костины вещи, надо их пристроить.

Валек аккуратно снял с плеча сумку и пододвинул к Саше. Он прикасался к ней бережно, как к живой.

— Что там? — спросила Саша.

Валек внезапно окрысился. Засмеялся несвойственным себе мелким, рассыпчатым смехом, обнажил крупные передние зубы, меленько засучил ставшими вдруг костлявыми ручками, беспокойно замигал тревожными глазками:

— Ну зачем тебе знать? Меньше знаешь, крепче спишь!

Саша выдавливала слова вязким языком, спотыкаясь о зубы, словно катая во рту липкую гадкую массу:

— Я должна знать.

Валек недобро ощерился, дернул желваками, но затем, будто опомнившись, тяжело облокотился о перила и опустил голову. Саша стояла рядом. Еще совсем недавно она бы без разговоров взяла у ребят любую вещь. Но не теперь. Может, она не права?

— Ты Костю спасаешь?

Молчание длилось слишком долго, словно вопрос показался Вальку неожиданным. Наконец, он поднял голову и взглянул на Сашу. Этот холодный пустой взгляд прожег в душе дыру, куда с шумом утекла былая дружба.

— Мы слишком в этом увязли.

Валек наклонился и решительно дернул верхний замок сумки, затем второй. Под кипой явно впопыхах накиданной одежды лежал увесистый, туго утянутый скотчем целлофановый пакет, набитый белым порошком. Саша никогда не видела ничего подобного и догадалась о содержимом скорее по трепетным прикосновениям Валька. Он ласкал его руками, теребил суетливыми пальчиками, впивался в него умиленным взглядом, обливаясь слюнявой улыбкой. Странная это была улыбка, словно у слабоумного ребенка, увидевшего юлу. Раз-два-три. Волшебный звук и чудесное, разноцветное, интригующее движение. Недоумевающие глаза неотрывно следят за вращающейся игрушкой, а из уголка вожделенно приоткрытого ротика тоненькой струйкой течет сладкая слюнка…

Саша приложила захолодевшие пальцы к пылающим вискам. Еще раз бросила взгляд в сумку, Валек инстинктивно дернулся, будто хотел прикрыть ее телом, засмущался и, чуть улыбаясь, поглядел Саше в глаза. «Ну, ты же понимаешь», — говорил его взгляд. Нет! Саша нисколько не понимала! Она не понимала, почему они оба, Костя и Валек, считают возможным подвергать свою жизнь опасности за этот ничтожный пакет порошка!

— Что в нем такого? — Она сжала ладонями лицо, словно пытаясь удавить рвущийся наружу вопрос.

— Что в нем такого? — изумленно переспросил Валек. — И это спрашиваешь ты?

Его лицо покраснело, забурлило раздражением. Белыми, словно помертвелыми, остались только лоб и крылья носа.

— Это пропуск в жизнь! В нормальную жизнь! — Валек почти захлебнулся от восторга и азарта, жирно приправленных страхом. — Скажи еще, что тебе деньги не нужны!

— Нужны!

— Так чего же ты ломаешься? — Голос Валька вызмеился из подрагивающих искривленных губ. — Я предлагаю сделку, легкую, как, — он попытался подобрать сравнение, — как… одуванчик! Ты всего лишь должна придержать пакет и никому об этом не трепаться! Отдашь первому, кто у тебя появится…

— Магомеду? — зло поинтересовалась Саша.

— Ты с ним знакома? — Валек резко дернул плечом…

В голове звонко лопнул шарик, а во рту непонятно откуда появился привкус металла. Возле уха глухо охнула стена. Саша повернулась и противное, как усик таракана, мгновение смотрела на осыпающуюся штукатурку.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — неожиданно тонким голосом прокричал Валек.

Слушать этот надрывный писк было выше сил. «Как же он боится, — отрешенно думала Саша, — при одном упоминании о Магомеде верещит, как… недорезанный поросенок». Стало противно.

— Да, Валентин Батькович, — внятно сказала Саша, — я видела Магу, — помолчала и горько добавила: — У Кости… очень давно.

Валек деревянно улыбнулся и потер кулак. На разбитых костяшках медленно выступила кровь.

— Вот что я тебе скажу. — Саша говорила медленно и четко, до странности равнодушным бесцветным голосом. Она чувствовала себя бесконечно уставшей, словно перестало сочиться болью надорванное сердце. Она вся вышла, эта боль. Вместо нее в душе поселилась пустота. Саше стало абсолютно все равно, как отреагирует на ее слова Валек. По стене придется следующий удар или уже по ней. Это было не важно. Все не важно, кроме одной мысли, которой Саша не собиралась делиться. Ни с кем. Особенно с Вальком. — Сумку я не возьму.

Верхняя губа Валька дернулась, обнажив зубы. «Ну, точь-в-точь как у цепного пса», — безразлично подумала Саша, а вслух сказала:

— Я не знаю, что в ней находится…

Валек недоуменно вытаращился.

— И знать не желаю, — сказала Саша в его пустые затравленные глаза, развернулась и тихим неспешным шагом пошла в комнату. Она шла, чувствуя на спине растерянный взгляд и не зная, чего ожидать. Но ни ожидать, ни даже думать об этом у Саши не было сил. Она взялась за ручку балконной двери, повернула, даже не понимая, каким сильным оказалось ее прикосновение. Дверь жалобно скрипнула, и от нее отвалились лохмотья старой потрескавшейся краски. Прежде чем перешагнуть порог и оказаться на этаже, Саша помедлила. Вовсе не для того, чтобы подождать реакции Валька. Ноги были тяжелыми, и Саша собиралась с силами, чтобы поднять одну за другой непослушные колени. Валек молчал. Саша еле заметно кивнула и, не оборачиваясь, ушла.

Валек остался один.

Он стоял чуть склонив корпус, скрючив руки, словно объятый вожделением скупец над сундуком с сокровищами. Простояв так довольно долго, Валек потер лоб, подвигал напряженно сведенными плечами, сплюнул на пол и несколько раз оглянулся. Закрыл на сумке замок, и тут его начал бить озноб. Крепкий парень задрожал как осиновый лист, ему пришлось обхватить себя руками, чтобы остановиться. Но чем крепче он стискивал зубы, тем больше его колотило.

Глава 20

Саша чувствовала себя механической куклой. Ела, спала, ходила на занятия. Иногда завод заканчивался, и тогда она сидела неподвижно на кровати, глядя в одну точку на стене. В таком положении время неслось рывками, то томительно застревая, то ускоряясь до головокружительной быстроты. Казалось, она заживо погребена в сырой мрачной могиле. Снаружи вечно моросил дождь, уныло стуча по обитому жестью подоконнику. В душе жила одна и та же мысль: «Я никому не нужна». Лозунг этот, выбитый на стене игрушечного паровозика, вновь и вновь проносился мимо станции, на которой застряла Саша. Наверное, паровозик тоже был механическим, и его заводили разные руки, иногда сильные. Паровозик стучал маленькими трудолюбивыми колесиками, и надпись выглядела по-разному. «Не нужна… я… никому» или «никому… не нужна… я». Совсем грустно становилось, если надпись сливалась: «Никому… не нужна, никому… не нужна», а затем следовала размазанная подпись «я… я…». Бывали дни, когда паровоз ехал медленно, позволяя прочитать всю надпись сразу, и Саша читала ее снова и снова: «Я никому не нужна».

Остаток четвертого курса провалился мимо внимания. Единым бессонным днем пролетела сессия. Очнувшись однажды утром, Саша обнаружила, что на улице бушевало настоящее лето. Из зеркала смотрела похудевшая и спавшая с лица девушка, выглядевшая куда старше своих двадцати трех лет. Отросшие волосы топорщились в разные стороны, неухоженные, в белых пятнышках ногти обросли толстыми заусеницами. Саша оглядела комнату, показавшуюся вдруг тюрьмой, и застонала. Было невозможно представить, что она обречена провести в ней еще один год. В этих стенах, среди этих вещей, запаха духов Сулимы и возле вечно простуженного крана на кухне. Саша лихорадочно оделась, взяла с собой паспорт, зачетку и отправилась на факультет.

В приемной деканата пахло пылью и краской. Водоносов, маленький, востроглазый заместитель декана, удивленно выслушал Сашу.

— Академический отпуск перед пятым, завершающим курсом? Дорогая студентка, вам остался всего один год! — Он жизнерадостно всплеснул руками: — Отдохнете за лето, вернетесь к учебе с другим настроением…

Саша подавила вздох и сказала, глядя прямо в начальственные глаза:

— Я потеряла интерес к учебе. Если не получу академический отпуск, заберу документы.

— Какая решительная барышня… Не буду спрашивать, что там с вами стряслось. — Водоносов снял трубку и сказал в телефон: — Леночка, поглядите, пожалуйста, ведомость. Четвертый курс, студентка Ветрова меня интересует.

Саша молча положила перед заместителем декана раскрытую зачетку.

— Предусмотрительно, — сказал тот и, скользнув беглым взглядом по Саше, спросил: — Вы не беременны?

Саша на мгновение растерялась:

— К сожалению.

Водоносов хмыкнул:

— Ну что вы, слава богу!

Саша вышла на улицу в некотором смятении. Неожиданный вопрос вызвал странные чувства. Наверное, замдекана прав, забеременеть на четвертом курсе вполне вероятная вещь. Саше представилась детская коляска, из которой глядят, глядят на нее одну, ясные детские глаза.

— Мама, — сказала Саша.

Проходившая мимо средних лет дама замедлила шаг, оглянулась, не обнаружила никого, кому можно было переадресовать возглас, насупилась и неодобрительно покачала головой:

— У меня нет детей.

Саша усмехнулась:

— Извините, я не вам.

Женщина облегченно выдохнула и стремительно пошла дальше, чуть покачивая еще упругими бедрами.

В общежитии Сашу поджидало письмо. Очередное многостраничное послание от поэта-инженера. Саша перелистывала исписанные летящим почерком страницы, и впервые ее захлестывала благодарность к Александру. Он умудрился пронести свое чувство через четыре года разлуки и расстояний. Его признания по-прежнему были трепетными и романтичными, только вконец очерствевшая душа могла бы остаться равнодушной к настоящей преданности. Саша никак не могла понять, отчего она прежде не видела, не угадывала простой, надежной любви, которая постоянно находилась рядом. Стоило лишь протянуть руку. Будто все это время Саша провела в зоопарке, любуясь свирепыми хищниками: гордыми львами, яркими янтарноглазыми тиграми.

А дома, ну не совсем дома, в соседнем городе, ее поджидал верный, преданный пес. Скучая, смотрел на дверь, положив грустную голову на лапы, прислушиваясь, не раздадутся ли знакомые шаги. Саша порывисто прижала к груди письмо. Если бы Саша был здесь, она обняла бы и его.

Саша… как все-таки странно, как чудесно, что у них одно имя на двоих!

С этого момента в душу будто заполз светлячок, он тихо теплился все время, пока Саша готовилась к отъезду: утрясала формальности, покупала билеты, небольшие сувениры домашним. Этот тихий свет заставлял Сашу улыбаться при виде озабоченных мам с колясками, в которых лежали и сидели маленькие сокровища. Робкое нежное томление напоминало предзакатные лучи, прощально скользящие по щеке. Из Сашиной жизни уходило что-то большое, прежде казавшееся важным и нужным, а на самом деле ровным счетом ничего не стоившее. Вчерашний день. Прошлое.

У Саши оказалось жилистое, крепкое прошлое. Прошлое, не желающее мириться с участью отброшенного и ненужного.

Душным летним вечером, когда неразъехавшиеся студенты в поисках свежести гроздьями свисали с подоконников раскрытых окон, в Сашиной комнате объявился новый гость. Он был не один, с ним пришли двое других: небритые, неприятно бледные и странно развинченные ниже пояса. Неподвижные плечи и руки крепились к жесткой пояснице, ниже которой болтались выделывающие разнообразные финты ноги. Один из посетителей, скособоченный на правый бок рябоватый парень, постоянно шмыгал носом и постукивал носком остроносого ботинка по полу, по ножке стола, шкафа, Сашиной кровати. Второй — угрюмый смуглый парень с густыми сросшимися бровями на тяжелых надбровных дугах и маленькими черными глазками, напоминающими изюм, вдавленный в булку, — не отставал от рябого. Подрагивал коленями, практически хлопая ими друг о друга, поминутно садился, вскакивал, закидывал ноги на стул, переминался с носка на каблук, нервно дрыгал ногой. Сашу вид этих беспокойно снующих по ее комнате ног просто гипнотизировал. Спокойным выглядел лишь Мага. Он тянул тонкие губы в приторной улыбке и металлическим голосом произносил свою речь. Вместе с ним в комнату пробралось хитрое злое эхо, оно трудолюбиво подхватывало каждую фразу и обертывало в плотный кокон. Таким образом каждое, самое простое слово, сказанное Магой, превращалось в удар копытом, обмотанным ватой.

— Нехорошо так поступать. Твои друзья поступили не как мужчины. Мужчины должны защищать своих женщин. А не бегать, как трусливый заяц…

По комнате забегали, засновали десятки зайцев, каждый из которых норовил лягнуть Сашу длинной крепкой ногой. Она усилием воли сосредоточилась на холодных бледных глазах Маги. Напрасно. Глядеть в эти ничего не выражающие, какие-то рыбьи глаза было по-настоящему страшно. Если бы в них плескался гнев, раздражение, недовольство, Саше было бы проще. Единственным различимым чувством, оживлявшим тусклый взгляд, была брезгливость. Так смотрят на мокрицу, прилипшую к краю ванны в нелепой надежде, что ее оставят в покое.

— Я знаю, что Валентин был здесь, но не знаю, что произошло дальше… Ты должна мне помочь. — Холодные глаза полоснули по лицу, Саша почувствовала что-то вроде ожога. «Э, нет, — подумалось ей, — «злой чечен» не похож на рыбу, скорее на обжигающую медузу».

— Да, он был здесь, — сказала Саша.

Голос плохо повиновался, звучал тоненько, жалобно и, что ужаснее всего, виновато.

— Так, — улыбка белесым шрамом пролегла через лицо Маги, — и что он тебе сказал? — Голос зазвучал подозрительно мягко, зато глаза плотоядно замерцали.

— Что у Кости проблемы…

Боковым зрением Саша уловила, как рябой усмехнулся и локтем подтолкнул угрюмого. Тот кивнул и нетерпеливо затряс ногой.

— Так…

Сашины руки, вяло потевшие в карманах домашней кофты, неожиданно сжались в кулаки. Мысли заработали четко, как автомат, выщелкивая решения. Если Мага поймет, что Саша в курсе Костиных дел, ей никогда не доказать свою непричастность к драгоценной пропаже. А это означает… что это означает, было даже страшно думать. «Прощай, пальчики», — всхлипнула дурацкая мысль, Саша придавила ее, пока та не отразилась на лице, набрала в грудь воздуха и, придав лицу максимально оскорбленное выражение, выкрикнула:

— Не надо такать! — и истерично добавила: — Ваш драгоценный Костик меня бросил!!

— Что? — не выдержал щуплый.

— Не чтокай, — повернулась к нему Саша, — желаешь вникнуть в чужие отношения? — Она снова повернулась к Маге и почти заговорщицки пояснила: — И Валек пришел мне это сообщить!

— Ха-ха-ха. — Мага смеялся только горлом, а глаза в это время изучающе ощупывали Сашино лицо, словно выискивая брешь в ее напускной браваде. — Бросил, говоришь, тебя?

Магомед на мгновение задумался, поигрывая тремя тяжелыми, гладкими шарами из темного камня. Закусил губу, прищурился и, обращаясь к дружкам, сказал:

— Какой нехороший!

Те заухмылялись шутке шефа и согласно закивали.

— Значит, он и тебя обидел, сестра?

— Что значит — и тебя? — не обращая внимания на «сестру», пробурчала Саша, больше всего опасаясь вывалиться из роли брошенной и оскорбленной. Нельзя, ни в коем случае нельзя было демонстрировать информированность в делах Кости или Валька.

— Хо-хо-хо, — снова загоготал Мага, — умная сестричка, ничего не скажешь, умная… Говоришь, просто приходил… по старой дружбе?

— Кончилась наша дружба, — сказала Саша твердо, тем более что тут она не лгала. Дружба действительно кончилась. Как говорится, в силу различия ценностей.

— Хорошо, — с расстановкой сказал Мага, — поверю тебе. Может, ты и хитрая, но… смелая! Я смелость уважаю, даже у женщин. — Мага оглядел Сашу и добавил: — Тем более у красивых женщин.

Мага дрогнул бровями, и в этот момент Саша по-настоящему испугалась. Чеченец не мог знать наверняка, что сказал Валек Саше, а что утаил, и ее возмущение выглядело рискованным, но вполне правдоподобным. Но как быть теперь? Мага откровенно демонстрировал заинтересованность, нужно было срочно придумывать вескую причину, позволяющую отказать непрошеному ценителю женских прелестей.

Саша прикрыла ресницами глаза:

— Я уезжаю домой. Возможно, скоро моя свадьба.

— Как так, — насторожился Мага. — Валек приходил совсем недавно, а у тебя уже шуры-муры на стороне?

— Это не шуры-муры, — спокойно ответила Саша. — Это свадьба.

Она помолчала, собрала в кулак всю решимость, подняла на чеченца прямой взгляд и сказала:

— Не каждый вступает в брак по собственному желанию… Иногда это приходится делать.

Саша смотрела Маге прямо в глаза, понимая, что от того, насколько она убедительна, зависит слишком многое.

И тут произошло неожиданное. Мага моргнул, во взгляде появилось нечто живое.

— У меня есть русская подруга. Наташа, — Мага говорил нараспев, словно читая стихи, — а дома в Грозном есть жена. — Он усмехнулся, на этот раз не только губами. Длинная печальная тень скользнула в глубине глаз. — Так бывает. Это жизнь.

Не успела Саша выдохнуть, как Мага отвернулся и будничным голосом заявил:

— Я тебе верю. Но дурак буду, если не проверю. — Он не спросил, а просто поставил в известность: — Мне надо осмотреть комнату, Валек мог спрятать здесь мои вещи.

— Здесь? Я бы заметила. — Саша сделала удивленное лицо, а затем добавила как можно более беспечным тоном: — А, делайте что хотите.

Саша прошла к шкафу, взяла магнитофон, наушники и громко, нарочно глядя на подручных, спросила:

— Мое присутствие не обязательно?

— Буду благодарен за доверие. — Мага шутливо приложил ладонь к сердцу. — Не беспокойся, все будет в порядке. Я обещаю, — сказал он и самолюбиво вздернул голову.

Слово свое Мага почти сдержал. Комната была обыскана весьма профессионально, после непрошеных гостей не осталось никаких следов. Вещи лежали на своих местах, и ничего не пропало. Ну, или почти ничего. Исчез прозрачный флакончик Сулимкиных духов. Впрочем, Сашу это скорее обрадовало. Духи были чересчур терпкими. Соседка пользовалась ими в исключительных случаях, и тогда комнату наполнял убойный, нечеловеческий аромат.

Саша представляла себе рябого или угрюмого, опрысканных знойными Сулимкиными духами, и ей становилось весело.

Глава 21

Саша пробиралась к своему боковому месту, перешагивая через чужие баулы, чемоданы, коробки, стянутые скотчем, дорожные сумки. На лицах отъезжающих застыло общее суетливо-оживленное выражение. Поезд тронулся, и вместе с ним по перрону двинулась кучка особенно ретивых провожающих. Они стучались в заляпанные окна, наугад посылали воздушные поцелуи в темноту вагона, утирали понарошечные слезы, прижимали к груди руки, демонстрируя отчаяние разлуки, удрученно закатывали глаза и жестами настаивали писать и звонить. Поезд взвизгнул прощальным свистком, оборвалась платформа, и засновали длинные полоски рельс, разбегаясь по разным направлениям. Дородные, вспотевшие от физических усилий, потребовавшихся для пристраивания багажа, тетушки, несвежие мужички в тренировочных штанах и тапочках на босу ногу, надутые дети, скучающие девушки, несколько юношей — вот и все население плацкартного прицепного вагона Петербург — Кострома. Место напротив оказалось свободным. «Хорошо, — подумала Саша, — не придется вступать в разговоры с попутчиками». Она обняла коленки и задумалась, глядя в окно.


Саша долгих четыре года не была в родительском доме. Письма приходили редко, в основном по праздникам, мама писать не любила, а отец и подавно. Родители коротали век, занимаясь хозяйством и переругиваясь. Отец выпивал, умудряясь удерживаться на тонкой грани между алкоголизмом и бытовым пьянством. По крайней мере, так считала мать. В последнее время в ее письмах появилась несвойственная прежде удаль, видимо, дела поправились, и отец действительно пить стал меньше. Уезжая после восьмого класса в Иваново, Саша чувствовала себя неоперившимся птенцом, раньше срока вывалившимся из гнезда. Будь у нее хоть малейшая возможность, она предпочла бы остаться дома. Даже сильно захмелев, отец оставался дружелюбным по отношению к «любимой дочушке», но жену, а особенно подросшего, огрызающегося на мать Вовку не щадил. После одной особенно отчаянной стычки Сашин братец ушел из дома, некоторое время обретался у друзей, а затем поступил в военное училище.

— Ему и форму дадут, и харчи казенные, — говорила мать, уперев в стену застывший взгляд некогда голубых, а теперь словно застиранных глаз. Она сидела, баюкая руку, на которой лиловел рваный рубец. Сколько Саша ни спрашивала, мать твердила одно: «Поскользнулась». Неживой взгляд, жуткая рана и сдержанный, словно задохнувшийся голос матери надолго поселились в ночных Сашиных кошмарах. Вся остальная жизнь отошла на задний план: спорт, простые школьные дела, подружки, даже увлечение Индией.

Все поблекло и выцвело, как замусоленные обертки от конфет. В них не осталось запаха. Исчезло очарование. Наверное, именно так уходит детство. Гора ослепительно сверкающих драгоценностей превращается в банальную кучу песка, изумительные волшебные пузыри на одежде оставляют мыльные пятна, а люди… Ох, люди становятся похожими на зверей с вывернутой внутрь шкурой. Густой мех щекочется, раздражает, впивается в незащищенные внутренние органы, и каждый зверочеловек озабочен только одним: как бы вывернуться наизнанку и избавиться от жуткого зуда. Люди прикасаются друг к другу голыми ладонями, целуют нежными губами, а внутри у каждого дыбом встает потревоженная шерсть.

— Чаю не желаете?

Писклявый голос исторгся из внушительного туловища. Молодой человек предупредительно сморщил лицо в улыбке:

— Я могу захватить и вам.

Саша неопределенно пожала плечами. Запахи вагонного пиршества: всяких там отварных курочек, домашних пирожков, кислой капусты и неизменных вареных яиц — назойливо докучали ей.

Незнакомец покачался на длинных ногах, рыгнул пивным духом, смущенно приложил здоровенный кулак к маленькому красному ротику и, пропищав: «Один момент», исчез. Появился он с четырьмя стаканами кипятку.

— А пойдемте к нам. — В опасной близости побалансировал над Сашиной головой и, заговорщицки подмигнув, добавил: — Выпьем за знакомство, так сказать.

— Я не пью, но компанию составить могу.

— А что так? — В писклявом голосе послышалось разочарование.

— Что вас так расстроило, что не пью или готова принять предложение? — не удержалась Саша.

— Нехорошо это, я со всей душой, а ты мне — не пью… Что мы, алкаши какие-нибудь, чтобы брезговать? — Парень с силой поставил стаканы на столик.

Саша вскинула голову:

— Не помню, чтобы мы переходили на «ты». Это раз. А во-вторых, спасибо за чай.

Парень хмыкнул и уселся напротив:

— Ты что, обиделась? Да ладно тебе. Чего тут делать-то. Пойдем поболтаем… Так и быть, можешь не пить.

— Зачем куда-то ходить? Мы вроде уже разговариваем.

Парень подумал, почесал шею, а затем неожиданно обиделся:

— Ты, конечно, девчонка видная, но больно гордая. Я тоже гордый, так что, может, нам и не по пути.

— Вагон не идет до Костромы?

— Э… это ты к чему?

— Так, ни к чему. Забудь.

— Вот я и говорю, гордая шибко. Неласковая.

Парень посидел, постучал о сиденье длинными коленями, нерешительно почесал левую ноздрю. Длинно вздохнул, открыл рот, передумал, почесался опять и, наконец, выдавил:

— Не хочешь идти-то?

— Выходит, не хочу.

— Ну ладно, — в пустеньких глазах тонкоголосого верзилы зажглась мысль, — скажи хоть, как тебя зовут…

— Саша.

— Так и зовут? — недоверчиво хмыкнул он.

— Ну, можно Шурой звать.

— Ага, — парень засуетился, замигал обоими глазами, — а меня Рома.

Саша выдала поощрительную улыбку, которая была чистосердечно проигнорирована. Вместо того чтобы закрепиться на отвоеванном плацдарме и продолжить общение, Роман решительно свернул боевые действия. Саша, внутренне приготовившаяся к долгой нудной осаде, почувствовала себя задетой.

— Ну, бывай! — выдохнул Роман, пригладил волнистые волосы и… ушел, предусмотрительно прихватив стаканы. Несостоявшийся ухажер шел к своему месту, мысленно прикидывая подробности очередной победы, которыми он намеревался угостить доверчивых слушателей. Парень считал себя знатоком женщин, и его упорство объяснялось не столько привлекательностью объекта атаки, сколько упрямым желанием потешить мужскую гордость. Ничего, что на этот раз выбранная им девушка оказалась чересчур замысловатой. Достаточно того, что Роман возвращался из экспедиции не с пустыми руками, имя незнакомки послужит веским аргументом в пользу неотразимости его обаяния. Что поделать, если девушка оказалась трезвенницей? Не его вина.

Короткая беседа оставила в душе неприятный, мыльный какой-то осадок. Саша в очередной раз убедилась, что мужчины зачастую ищут в отношениях не человека, а свое собственное отражение. Им важно чувствовать себя победителями. Не важно, какой ценой. Этот начал с настойчивых приглашений, обвинял в пренебрежении, вел себя как человек, кровно заинтересованный, задетый за живое, а удовлетворился малым. Выцарапал имя и унес в свою норку. У него небось таких «трофеев» полная записная книжка. Вали, Оли, Тани, Ани — все, кто согласился перемолвиться парой слов.

Саша вздохнула и принялась за чай. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Ха, какова овца, таков и клок!

Чай оказался жидким и отдавал кислятиной. Создавалось впечатление, что сморщенный пакетик высушивали и заваривали снова и снова. Под нажимом ложки из серенького брюшка бумажного пакетика посыпалась меленькая мокрая труха, отдаленно напоминающая чай.

Глава 22

Дорога к родительскому дому напомнила прокрученное задом наперед кино. Сонная привокзальная площадь с извечными бабушками, торгующими «семками» подсолнечника, допотопный автобус со скрипучими дверцами гармошкой, центральная площадь с беленым Гостиным Двором. По сравнению со своим питерским тезкой костромской выглядел игрушечным, хотя и был построен гораздо раньше и помпезному сородичу годился в дедушки. Нахмуренные темные деревянные домики с резными ставенками, знакомый ласковый окающий говорок, несколько уже непривычный после литературно выстроенной холодной петербургской речи. Настоящей выглядела только река. Волга покойно несла свои воды, не стесненные гранитом, в котором билась ее младшая сестра Нева. Неспешный плеск волн, умиротворенные солнечные блики на воде… Только теперь Саша поняла, как соскучилась.

Чем ближе она подходила к своему дому, тем меньше казалась самой себе. Когда взялась рукой за знакомую калитку, сердце забилось как сумасшедшее. Показалось странным, что теперь Саша могла спокойно дотянуться до запора с внутренней стороны. А ведь совсем недавно, почти вчера, маленькой Саше приходилось ждать помощи со стороны или перебираться через тайную дыру в заборе! Проплешина тропинки в густой зеленой траве, три деревянные ступеньки крыльца, бревенчатые стены, лестница на второй этаж. Саша постояла перед обитой черным дерматином дверью, пересчитала гвоздики, выдохнула и постучала. Никто не отозвался. Тишина за дверью не ожила ни шагами, ни звуком голоса. Тихо. Саша постучала громче. Ответа не последовало и на этот раз. Расстроенная, Саша прикоснулась к знакомой ручке, дверь тихо, с неохотой подалась.

Запах беды Саша почувствовала раньше, чем переступила порог. Из дома несло кислятиной, перепревшим бельем и… тухлым запахом перегара. Заныли руки, чемодан показался вдруг тяжеленным. Саша поставила его на пол, с трудом выпрямилась, заломило поясницу, будто после ночной смены на ткацкой фабрике. Чувствуя себя нежданной гостьей, девушка прошла на кухню мимо пустого неопрятного зала, со сдвинутыми половиками и наглухо занавешенными окнами. В комнате не осталось почти никакой мебели, кроме старенького дивана, стола и одного колченогого стула. Саша прижалась лбом к дверному косяку и закрыла глаза. Воспоминания затеснились в груди, вызывая острую нехватку воздуха.

Мама всегда была чистюлей. Скребла, мыла, проветривала, вытряхивала, перебирала. Наводила идеальный порядок в шкафах. Огородные грядки выходили у нее ровненькими, как по линеечке, огурцы росли одинаково крепенькими и никогда не горчили. Мама упрямо возилась с погибающими растениями, покосившимися дверцами, продранными носками. Под ее руками горела, кипела особая жизнь. Отжатая досуха. Разглаженная, без единой морщинки. Протравленная хлоркой. Все, к чему прикасалась мама, сияло чистотой.

В ее доме не могло быть этого затхлого запаха, грязных, давно не стиранных половиков. Этого ощущения грязи и убогости. Мама вставала и ложилась вместе с солнцем. Иногда Саше казалось, что это мама поднимает заспавшееся светило, выгоняя его на работу из уютной кроватки.

Теперь дом выглядел по-другому.

На кухне Саша обнаружила неубранный стол, на нем разделочную доску, обсыпанную крошками хлеба, сморщенную горбушку, недоеденную, вскрытую ножом банку рыбных консервов в томате и две пустые поллитры. Захмелевшая толстая муха, уныло жужжа, совершала сонные чартеры между раковиной, забитой грязной засохшей посудой, и пустой стеклянной тарой, аккуратно выстроенной вдоль стен. Саша стояла посреди кухни, и ей казалось, что грязь и пропитанный перегаром воздух облепляют тело, обволакивая его липкой паучьей нитью.

В смежной с кухней родительской спальне раздался скрип. Затем послышался тяжкий, надсадный кашель. Саше представился старый немытый старик, прочищающий горло перед утренней стопкой. Она даже дернула головой от возмущения. Какой еще старик в родительской комнате? Сердито ступая, она взялась за дверную ручку.

Запах здесь был еще отвратительнее. Возможно, именно так пахнет в центральном вытрезвителе, куда свозят мертвецки пьяных со всего города…

Никогда…

Никогда прежде Саша не видела такого ужасного лица.

Что в нем было самым гадким? Бессмысленный взор? Одутловатое сине-красное лицо? Жирные спутанные волосы? Подрагивающие губы, сведенные судорогой немытые руки? Сердце оборвалось и рухнуло куда-то вниз. Запойное, бестолково ухмыляющееся существо с острыми ключицами было упаковано в мамин халат и восседало на маминой кровати, застеленной несвежим бельем. На худых темных ногах красовались мамины шлепанцы.

— Мама?

Голос сел, слабым сипением вылез из дрожащих губ. Глаза набухли слезами. Саша щурилась, щурилась, чтобы получше разглядеть расплывающееся чужое осклабившееся лицо.

Существо надрывно икнуло раз, другой. Из разверстого рта выдавился хрип, тело содрогнулось, женщина сломалась пополам и зашлась в мучительном приступе. Из сведенного рта скудными толчками выползала желтоватая слизь. К ужасающему букету добавился еще один аромат.

Слезы высохли, оставив холодок на щеках и в груди. Саша обхватила руками содрогающееся мамино тело. По рукам, одежде размазалась противная склизкая масса. Казалось, прошла вечность, дочь с трудом разжала затекшие руки и осторожно уложила мать на кровать. Перед тем как забыться тяжелым сном, мама широко раскрыла невидящие глаза:

— Дети придут, а хлеба нет.

Скрипучий незнакомый голос. Словно пискнула затравленная бессильная мышь.

Опухшее измазанное лицо, заношенная бретелька комбинации на оголившемся худом плече, следы блевотины на полу и кровати.

Горький ком забил грудь, просясь наружу, но слез не было. Будто вид спивающейся матери обрезал провод питания. Потухли глаза, сжались губы, лицо застыло в маске… нет, не отчаяния. Было бы легче, если бы Саша почувствовала отчаяние. Она смогла бы излить его в соленых слезах, выкричать, выплеснуть. Выдолбить из головы и сердца яростью, обидой, возмущением. В Сашиной душе отозвалась пустота. Ровная тихая пустота, почти смерть. Когда дышится вполсилы, когда в глазах замерзает навечно корочка льда, сквозь который небольно смотреть на самое жаркое пламя. Когда сердце стучит тихо-тихо, мерно, как метроном умирающего города. Когда ток крови так слаб, что руки и ноги никогда не бывают теплыми. Когда единственным дееспособным органом остается мозг. Неспособный чувствовать, но способный беспощадно отделять «зерна от плевел».

Саша окинула взглядом запущенный дом, оценила степень «нанесенного ущерба», заглянула в пустые кастрюли, в холодильник, где стыдливо пряталась открытая банка заплесневелого салата из морской капусты. Бак с питьевой водой оказался пустым, зато в чайнике плескалось чуть-чуть жидкости. Саша осторожно, едва касаясь, промокнула влажной губкой испачканное лицо матери, укрыла ее свежей простыней, подтерла зловонную лужу и отправилась по соседям.

Погрузневшая тетя Оля скорбно качала головой, в красках расписывая Валюшкино падение по наклонной. Саша никак не могла отделаться от желания залепить щебечущий рот соседки грубой фразой, прервав поток притворного сочувствия и скрытого злорадства. Ольга словно брала реванш за все прежние годы зависти к маминой хозяйственности, упорству и трудолюбию.

— Отец пьет по-прежнему? — спросила Саша недрогнувшим голосом.

— Да что с него взять, — огрызнулась соседка, — Валюшка все жаловалась на него, окаянного, из-за него и сама стала прикладываться. Все легче, чем терпеть его хулиганство. Последний год они и жить-то стали тише. Никакой ругани за стенкой, посуду никто не бьет. Да и то сказать, бить-то уж нечего! Потихоньку, потихоньку, все из дома стаскали. Я Валентину уговаривала, продай мне люстру, так нет! Ни себе, ни людям! Обменяли на канистру паршивого самогона! Тьфу! Уж такой я и сама смогла бы им согнать.

Саша слушала болтовню тетки, ощущая распухшую тыкву вместо головы.

— Отец еще работает?

— А как же! Здоровый кабан. Трое суток пьет, день выхаживается, два дня работает. Вот и смену себе взял подходяшшую. А Валентина уже работать не может. Бабам пьянство тяжельше дается. Слабые мы…

«Слабые?» В голове словно включился свет. Саша вертела чайную ложечку, изящная витая ручка змеилась под пальцами туда-сюда, от кончика до округлости. «Я не буду слабой», — подумала Саша. Старым эхом прозвучали мамины слова: «Отвечай за свои поступки перед собой. Люди могут говорить все, что угодно. Они никогда не узнают, что было на самом деле».

— Спасибо за чай! — Саша встала из-за стола, помедлила и добавила с непонятной улыбкой: — И за новости…

— Ну что ты, голуба моя! Были бы новости-то хорошими! Что делать будешь? — Тетя Оля сложила губы в участливой улыбке.

— В Иваново поеду, — неожиданно сказала Саша, — парень там у меня…

— Непьюшший?

— Непьющий. И некурящий. Поэт…

Соседка недоверчиво покачала головой:

— Поэт? Работа-то у него есть?

— Есть, — Саша спокойными, ничего не выражающими глазами смотрела прямо перед собой, — он инженер… на фабрике.

— Ну, инженер — это хорошо. Подходяшше, — успокоилась Ольга. — А ты-то выучилась?

— Через год доучусь.

— Езжай. Нечего тебе тут делать, — соседка подперла щеку, — кончился твой дом. Вот и Вовка твой как уехал, так ни разу и не приезжал. Женился, говорят, у себя на Северах. А невесту так и не показал отцу с матерью. Валюшка, как выходится, все жалуется. А потом забывает.

— До свидания, тетя Оля. — Саша обняла соседку, та вдруг всхлипнула и скоренько унеслась в «залу».

Саша чуть подождала, Ольга не появлялась.

— Я пошла! — крикнула Саша и уже взялась за ручку входной двери, как соседка проворно выскочила в коридор и сунула в руку спичечный коробок, сжала ладонь своей и подтолкнула в спину:

— Иди, потом посмотришь…

Саша кивнула, положила коробок в карман и, не заходя домой, поехала на вокзал, за билетом.

На костромском главпочтамте, как и на вокзале, не изменилось ничего. Все осталось таким же, каким запомнилось Саше с детства.

Огромные часы со строгими римскими цифрами, стрелки, застрявшие в эпохе советского застоя, словно современное пластиковое время застыло в благоговении перед тяжелыми высокими дверями с медными ручками. На столах под толстым стеклом располагались написанные красивым, чуть вычурным почерком с капризными завитушками образцы заполненных бланков почтовых отправлений, стояли чернильницы с привязанными к ним толстой суровой ниткой тяжелыми перьевыми ручками. Писать ими было страшно неудобно, на первом бланке Саша насажала клякс, второй прорвался под напором ручки, и лишь с третьей попытки удалось нацарапать текст:


«Иваново, ул. Карла Маркса, 31, кв. 17.

Иванову Александру.

Буду завтра поезд 45 вагон 17».


Саша подала телеграмму в окошко сонной крупногабаритной девахе, та подсчитала стоимость на деревянных счетах и выдала чек, отпечатанный на старом аппарате.

Времена все же изменились. Раньше в такую сумму обошелся бы железнодорожный билет.

Ночевать дома Саша не стала, отправилась к школьной подружке.

Алька Акимбетова превратилась в дородную матрону с волосами, начесанными по провинциальной моде в высокую прическу. По сравнению с ней Саша выглядела худенькой девчушкой в простенькой студенческой маечке и светлых джинсиках. Она даже слегка смутилась под прицелом сильно подведенных глаз зрелой на вид бабенки, в которой с трудом угадывалась хрупкая смешливая Алька.

Но едва Алька открыла рот, как все встало на свои места. Голос у подружки остался неизменным, живым, со знакомыми картавинками и манерой чуть повышать голос в конце предложения. Словно Алька всегда что-то спрашивала. Не утверждала, не навязывала, а советовалась. А потом Саша с облегчением увидела, что и смеется Алька как и раньше, светясь всем веснушчатым лицом и чуть высовывая остренький язычок.

— Ба, какие люди в наших краях?

Алька полной рукой обняла Сашу за плечи, и мир снова засиял приветливым, радостным лицом. Саше показалось, что она вернулась домой. Тесная Алькина квартирка оказалась заставленной мебелью, знакомой Саше с детства. Старая швейная машинка, еще Алькиной бабушки. Безотказный «Зингер» с черными лаковыми боками, гладкой ручкой, отполированной временем и тысячами прикосновений. Большая кровать с металлическими спинками, увенчанными четырьмя сверкающими шарами. Большой шкаф со скрипучими дверцами, в котором хранились «волшебные» наряды, при помощи которых девочки преображались в томных восточных красавиц в пышных шальварах.

— Ой, у меня же есть для тебя подарок! — спохватилась Саша, доставая из сумки изящный крошечный кувшинчик. Щелкнул хитрый замочек, крышечка откинулась.

— Что это? — В Алькиных глазах засветилось изумление, снова превратившее ее в девчонку.

— Настоящая иранская сурьма! — торжествующе объявила Саша.

Чувствуя себя детьми, подруги щедро красились чудесным порошочком, который на удивление хорошо держался на ресницах и бровях, не осыпаясь и не собираясь комками.

В потускневшем, видавшем виды акимбетовском семейном зеркале отражались две молодые женщины. Лица их были воодушевлены встречей, разговорами и бесконечным чаем, который и умеют-то толком пить только жители благословенных мест, расположенных на берегах полноводных рек. А кто будет спорить, что первая среди всех этих рек — Волга?

Глава 23

Против ожидания, расставание с Костромой оказалось простым и безболезненным. Словно Саша была ящеркой, с плеч которой сползла старая шкура. Было чуть зябко, чуть тревожно. Новенькая шкурка еще не затвердела, не обносилась, но, несмотря на это, Саша готова была к изменениям. А может, дело было в том, что за спиной оставалось не очень много? Вечер в запущенном родительском доме и утро в теплой Алькиной квартире. Она встретила его в тугой кровати с гладкими прохладными шарами, зацепившимися за железную спинку, словно для того, чтобы, вставая, ощутить прикосновение холодной, требовательной действительности. Саша держалась рукой за один из шаров, и в этот миг луч солнца скользнул в комнату, играючи отразился на гладком металле и ласково коснулся затвердевших собранных скул.

Саша разжала сомкнутые губы и невольно улыбнулась. Нежное прикосновение чуть растопило ее замерзающую душу.

Кострома осталась позади. Стук колес подгонял уставшее Сашино сердце, заставляя биться в унисон, разгоняя густеющую кровь. Было странно приятно сидеть абсолютно неподвижно, осознавая, что мимо проносятся деревья, станции, люди, чужие дела, проблемы, страдания. Что уходит из сердца стылая боль, которой нет названия и у которой нет, не должно быть будущего. Боль была не острой, ведь рана не выглядела смертельной. Маленький прокол на стенке артерии. Ничтожное отверстие, сквозь которое могла бы утечь вся Сашина кровь. Незаметно, тихо, как ночные слезы, как капли смолы на раненом дереве.

Так погиб саженец осины, который привез из леса Алькин отец. Подружкам очень нравилось, как трепетали, бились листочки молоденькой гибкой осинки, высаженной под окошком. Теперь Саша по дороге в школу непременно делала крюк и заходила к Альке. Ей хотелось увидеть нежную осинку, дрожащую на ветру своими звенящими листочками. Деревце прижилось, и девочкам казалось, что оно будет с ними всегда. Но вскоре на теле осинки неизвестно откуда появилась рваная рана. Осинка начала плакать. Она потихоньку истекала светлыми прозрачными капельками смолы, Алькин папа говорил, что так она лечится, но Саше почему-то не верилось. Уж слишком огромной была рана, а осинка была такой тоненькой. А потом осина… умерла. Засохла верхушка, очаровывающая Сашу нежным колебанием листочков. Остался лишь тонкий изуродованный ствол и две нижние веточки. В них еще теплилась жизнь. При самом маленьком порыве ветра листья на уцелевших ветках принимались дрожать, но дрожали не радостно, не звонко, а как будто испуганно…

Саша достала из пакета сверток, который в последний момент сунула ей Алька. Толстые ломти отварной куриной грудки. Щедрые куски колбасы на обильно смазанном маслом черном хлебе. Саша сунула руку в карман за платком, чтобы застелить им столик, и наткнулась на спичечный коробок. Она озадаченно вытащила находку и положила перед собой.

Ах да! Это же соседки, тети Оли. Интересно, что там такое? На вырезанном из бархатной бумаги самодельном донце лежали… золотые мамины, серьги. Когда-то давно Ольга уговаривала мать продать ей эти самые сережки. Мама смеялась и поддразнивала соседку: «Мужнин подарок, не расстанусь ни за какие деньги».

Но это было очень давно. В те благополучные времена, когда соседка искренне завидовала достатку в доме Сашиных родителей. Видимо, серьги попали в тетки-Ольгины руки тем же способом, что и две хрустальные салатницы, Саша заметила их в кухонном шкафу. То-то Ольга обижалась, что соседская люстра пробежала мимо нее. Скорее всего, соседка снабжала мать спиртным, а взамен брала понравившиеся вещи. Пока те еще были.

Перед сном Саша долго ворочалась на узкой полке. Вспоминала лицо Ольги, убогую обстановку родительского дома. Странное дело, соседка отказалась именно от той вещицы, которая нравилась ей больше всего. Рада ли Саша нежданному подарку? Наверное, не очень. Было бы лучше, если бы мама подарила их сама, а еще лучше, если бы нарядные сережки по-прежнему сияли в аккуратных маминых ушках…

Первое, что увидела Саша, выйдя из душного вагона, были пунцовые, нервно подрагивающие уши Иванова. Большие, выразительные, как у напуганной оленихи, учуявшей присутствие хищника. Александр был одет в коричневый костюм, над тесным воротником голубой рубашки розовело смущенное лицо с вопросительно отвисшей нижней губой. Инженер безжалостно крутил вспотевшими пальцами тугой букетик из терпких оранжевых ноготков на коротеньких ножках, скрученных черной ниткой. Увидев Сашу, он присел от неожиданности, всхрапнул на манер взнузданного жеребца, отчетливо запрядал ушами и нервно переступил на месте. Саша приветливо улыбнулась в его удлинившееся от удивления и оттого еще более похожее на лошадиное лицо.

Странные, неподобающие моменту мысли заворошились в помятой после поезда Сашиной голове. Иванов из рук вон плохо подходил на роль героя романа. Излишне суетливый и… очень некрасивый. Вот Костя… Боль предупреждающе ожгла сердце. Девушка упрямо склонила голову, продолжая наблюдать за поведением давнего воздыхателя.

Что она хотела высмотреть? Она не смогла бы обнаружить в тревожно приседающем поэте ни любовно вылепленного природой мужественного Костиного профиля, ни сильного спортивного тела с твердыми бугорками мышц, ни крепкой груди, спрятавшись на которой можно было почувствовать себя маленькой и защищенной… Защищенной? Едкая волна воспоминаний смыла привкус разочарования. Когда это она чувствовала себя защищенной благодаря Косте? Когда разбиралась с Магой? Или, может, в кафе, рядом с грубым официантом и приторным Гришей? Или… или…

Саша подхватила чемодан и рывком поставила его на перрон. Взгляд Иванова поймал в фокус девушку его мечты, и лицо расцвело ясной детской улыбкой. В Сашиной душе засветилась робкая надежда. Скорым экспрессом прошуровала знакомая пословица: «Не все то золото, что блестит!» Может, и впрямь неказистый Иванов окажется тем драгоценным сосудом, в котором теплится чудесный свет истинной любви!

Саша взволнованно потупилась. Как раз вовремя. Лицо очарованного инженера заполонило другое выражение. Горделиво выпятилась нижняя губа, глубокие складки пролегли в уголках капризного и одновременно слабовольного рта. По-хозяйски сощурились глаза, ревниво оглядывая «свое сокровище». Какой-то мужчина помог Саше сойти со ступеньки, и в глазах влюбленного поэта зажглись недобрые огоньки.

Их отделяло не больше пяти метров, но Александр медлил, отчего-то ему хотелось, чтобы Саша подошла к нему сама. Было ли это невольной местью за годы слепого восторженного обожания, которым он обливал свою возлюбленную в письмах, не обращая внимания на сухие строчки ответных посланий? Или, может, поэт был ослеплен видом предмета своей страсти? Как бы то ни было, Саше пришлось самой подтащить увесистый чемодан к месту дислокации трепетного возлюбленного.

— С приездом, любовь моя! — тонким подрагивающим голосом возвестил Иванов.

Саша невесть отчего вздрогнула и ответила невпопад:

— Чемодан тяжелый. Все руки оттянул.

Иванов пошевелил бровями, губами, ноздрями и бесплотным голосом, способным восхитить бабочку, питающуюся нектаром, а не уставшую, издерганную современную девушку, промямлил:

— Я не спал с тех пор, как получил твою телеграмму…

Саша потерла виски, нахмурилась:

— Твое предложение в силе?

Пришел черед поэта вздрагивать. Иванов помолчал, приложил обе руки к груди, возможно, для того, чтобы унять свое поэтическое сердце, открыл и снова закрыл рот, задохнулся легким дымком сигареты случайного прохожего. Втянул щеки. Выпустил их обратно висеть по бокам лица мягкими брюшками. Саша уже открыла было рот, чтобы взять свои слова обратно, уж больно болезненной оказалась реакция влюбленного поэта. Но Иванов собрал остатки рассеявшегося по всему организму мужества и сказал тонким, прерывающимся, но до ужаса уверенным тоном:

— Буду счастлив повторить это снова, — и окончательно окрепшим голосом добавил: — На веки веков! — и тут же подтвердил незыблемость своего решения, порывисто схватив Сашину руку и упав на нее лицом в жарком поцелуе. От такого резкого движения отвисшие щечки Иванова колыхнулись вперед ликующих губ и мягко шлепнули Сашу по руке… По крайней мере, ей так показалось. Ну, не губы же это были, в самом-то деле!

Отдав долг галантности, Иванов мужественно зашагал вперед, изнемогая под тяжестью Сашиного чемодана. Напряженная шея с рискующими оборваться жилами, уныло семенящие ноги. Каждый предмет: угол, поворот, скамейка, урна — превращались в немыслимые препятствия, поэт бился о них чемоданом, содрогаясь всем телом и надрывая Сашину душу.

— Давай вместе, — попробовала сказать она, но натолкнулась на такой взгляд, что предпочла прикусить язык.

Иванов пер чемодан с такой настойчивостью, словно держал экзамен на принадлежность к сильному полу. Не склонная к сантиментам Саша чуть не расплакалась, когда они наконец дотащились до порога квартиры. Еще немного, и у нее не хватило бы сил смотреть на муки самолюбивого инженера. Если бы в чемодане не лежало все Сашино движимое имущество, ей хватило бы сострадания отказаться от поклажи, безжалостно столкнув вниз по лестнице.

Едва за ними захлопнулась входная дверь, на Сашу обрушился какой-то безумный поток. Александр бурно сдернул с гостьи легкую ветровку, стремительно, рискуя оборвать вешалку, пристроил на свободном крючке. Почти втолкнул Сашины ноги в чужие тапочки, а затем… кинулся распаковывать злосчастный чемодан. Он по-хозяйски доставал и с воркованием разворачивал Сашины вещи, любовно разглаживая складки, бретельки, платочки. В каждом его движении было столько страсти, что Саша стыдливо убежала в ванную.

Безмолвие безжизненного, стерильного пространства нарушал только тоненький извиняющийся звук. Простуженный кран совестливо ронял редкие капли. В остальном тесная комнатка с полуметровой чугунной ванной, выкрашенной в тускло-голубой цвет, выглядела чрезвычайно опрятно. Ровные крючки с полотенцами, выстроенные по росту шампуни, мочалки, вывешенные на просушку каждая на специальном креплении. Саша удовлетворенно вздохнула, поразившись нехитрому изобретению: кусок мыла был выложен на мыльницу строго перпендикулярно, что не давало ему раскиснуть. Она потрогала мыло пальцем, не удержалась и заглянула в туалетный шкафчик. Порядок царил везде.

Вернувшись, Саша обнаружила, что часть вещей была тщательно развешана на плечиках в шкафу, остальная — сложена в аккуратные стопочки на двух, видимо, специально выделенных ей полочках. Александра в комнате не было, зато на кухне слышался шум воды и звяканье посуды. Саша присела на край кровати. Медленно закружилась голова, захотелось закрыть глаза и слушать, слушать мирные звуки, навевающие ощущение покоя. В теле, словно выключили беспокойно гудящий трансформатор, ослабло напряжение. Накопленная за долгое время усталость навалилась плотным одеялом сновидений.

Ей снилась лунная дорожка на водной глади. Волны тихо плескались возле уха, откатывались, прибегали обратно. В мерном качании ощущалась затаенная сила и неотвратимость. Было покойно и сладко чувствовать себя щепкой, покорной могучей воле прилива.

Голубой очаровательный заяц с пушистой шерсткой обмакнул лапку в воду, по-человечески сморщил мордочку и принялся брезгливо трясти голубой лапкой. Саша смотрела на невиданное зрелище во все глаза. Невзирая на фантастическую расцветку, заяц казался невероятно милым. Хотелось прикоснуться к этому чуду, потрогать шелковистую шкурку, почесать за ушком. Саша пошарила рукой в поисках приманки для голубого шалуна. Вода мягко утекала сквозь пальцы и была совершенно не мокрой, не холодной и совершенно не походила на воду. Нежная, почти бесплотная, она стекала с ладони вниз, каплями сочилась по рукам, но не ощущалась.

Чувство тревоги прокралось в чудесный сон вместе с облаком, закрывшим строгий лик луны. Погасла лунная дорожка, заяц заскулил, заверещал голосом брошенного ребенка. Саша водила руками перед лицом, словно силясь разогнать мглу. Ветер, злобный резкий ветер разметал тучи, и снова выглянула луна, на этот раз больше похожая на плоский кружок, вырезанный из плотной серебряной бумаги.

Искусственный диск не давал света, скучно висел на черном бархатном листе неба. Невдалеке кто-то задвигался. Раздался костяной звук, словно щелкнули кастаньеты. За ним еще один. Затем еще. Звук повторялся в рваном ритме. Саша как можно шире раскрыла глаза… Белый, как привидение, заяц приближался кособокими скачками. Серебряный суррогат луны, заполнивший собой пустоту, оказался не в состоянии подсвечивать анемичную шкурку чудесным голубым цветом. Жалкий белый комок нерешительно скакнул к Саше и опасливо покосился одним глазом. В распахнутом выпуклом глазу косого отразился серебряный кружок. На этот раз он выглядел как монетка. Крошечная серебряная монетка с рифлеными краями. Саша протянула к зайцу руки, тот радостно вскочил на задние лапы, оголив живот. Отвратительный голый розовый живот, по которому ползали белые черви. Саша отпрянула и… проснулась.

Сон длился не более минуты. На кухне по-прежнему позвякивала посуда, и тоненький голос Иванова выводил: «Я люблю… тебя, жизнь!»

Саша обхватила руками мокрую после душа голову и задумалась. Какому это, интересно, облезлому зайцу она, обманувшись, протягивала руки?

Глава 24

Евгения Мартыновна сидела за кухонным столом, держа в руках карандаш. Близился день Сашенькиной женитьбы, и будущая свекровь испытывала почти отчаяние. Единственный ненаглядный сыночек, мальчик, которому самоотверженная мать посвятила всю себя, был влюблен как, как… кошак. Женщина вытерла крохотную слезинку, продравшуюся сквозь богатые от природы ресницы.

Ей не следовало так говорить! Мальчик влюблен с неистовостью поэта, впечатлительной тонкой натуры. Все эти годы мать поддерживала в нем этот хрупкий огонь, жаркую чувствительность. Александр сумел пронести трепетную душу сквозь засасывающую рутину во многом благодаря тому, что мать угадывала малейшие желания, оберегая сына от бытовых проблем. Евгения Мартыновна вздохнула: справится ли эта девушка с нелегкой долей избранницы поэта? Сумеет ли она заслонить его ранимую душу от суровых буден?

Женщина встала, подошла к плите, на которой остывала кастрюля компота, попробовала. Жидкость получилась не самая здоровая. Слишком много сахара. Евгения Мартыновна отмерила двести пятьдесят миллилитров воды и долила в компот, туда же отправилась лимонная кислота на кончике ножа. Женщина перемешала содержимое, снова сняла пробу, прислушалась к послевкусию и удовлетворенно кивнула. Идеально! Питье должно утолять жажду, а не ублажать вкус.

Евгения Мартыновна вернулась к подсчетам. Свадьба, даже самая скромная, требовала вложений. По старой бухгалтерской привычке женщина расчертила лист на две большие колонки, словно сводя дебет с кредитом. Никаких излишков, только самое необходимое. После долгих расчетов остались две расходные статьи, которые не поддавались урезанию. Свадебные кольца и продукты для стола.

Ах, да — еще свадебный подарок. На лице Евгении Мартыновны появилась холодная усмешка. Как трезвая женщина, она отдавала себе отчет, что мало какая невеста показалась бы подходящей для единственного сына, но Саша… Что-то в этой девушке вызывало беспокойство. Слишком сильная, чересчур независимая. Это же надо, заявиться в дом без приглашения! Конечно, Сашенька влюблен в нее, он без конца писал письма, некоторые его стихи периода долгого ухаживания мать сохранила в отдельном альбоме. Недаром же говорят, что любовь питает поэзию! Но одно дело быть музой, и совсем другое — женой. Редкие натуры способны совмещать эти разные по духу функции.

В душе Евгения Мартыновна лелеяла надежду увидеть в женах сына скромную, пусть и самую невзрачную девушку, ту, которая будет смиренно нести свой крест рядом с талантливым мужем. Станет его тенью, тылом, опорой. Кроме того, матери хотелось, чтобы невестка укрепила и материальное положение семьи. Саша пришла к ним с одним чемоданом и незаконченным образованием. Если она все же завершит учебу, ее можно будет неплохо пристроить. Как-никак выпускница Петербургского университета. Следует отдать должное ее целеустремленности.

При помощи окольных расспросов удалось выяснить, что будущая невестка неплохо училась, по крайней мере, стипендия у нее была повышенная. «Ах, как тяжко удерживать бразды правления в одних-единственных руках! — Евгения Мартыновна приложила пальцы к вискам. — Решено. Молодые будут жить у меня, и, по-моему, это неплохой свадебный подарок!»

Подготовка к свадьбе пронеслась так стремительно, что Саша не успела понять, нужны ли длинное белое платье, фата, цветы, красивый зал, машина с кольцами, радостные гости и настоящий бал в честь важного события? Саше так и не удалось об этом узнать. Принаряженный в свой рабочий костюм Александр и Саша в платье с выпускного вечера и стареньких босоножках зарегистрировались «без шума и пыли». В качестве гостей присутствовали мать жениха и пара гостей — обширная начальственная тетя Тоня и ее сонный муж, служащий железнодорожного вокзала. Они преподнесли молодым самовар и льняные салфетки.

Сашины родители не приехали. Саша послала им телеграмму с точной датой регистрации, но ответа не последовало. Огорчиться Саша не успела или… забыла. Подружек с фабрики было решено не звать, с чем Саша тоже смирилась довольно легко. Она представляла расстроенные лица соседок: восторженной Светки и красавицы Ани. Не так… ох, не так должна выглядеть настоящая свадьба, на которую можно было бы созвать гостей.

После свадьбы события поволоклись хромой клячей. Саша была озабочена лишь одним — скорее зажить своей семьей, наладить жизнь, которой ей так долго хотелось. Александр всюду ходил за ней как привязанный, светло и польщенно улыбался, отмечая восторженные взгляды посторонних. Саша похорошела, ее сдержанная северная красота расцвела. Прямые льняные волосы, подвитые на концах, красиво ложились на плечи. Под бледной прежде кожей заиграла кровь, упрямые губы все чаще складывались в улыбку. Так могла бы улыбаться немецкая фрау в крахмальном фартучке, занесшая ногу над аккуратной, вымощенной брусчаткой дорожкой, ведущей к трем безупречным «к». Кухне, кирхе и киндерам.

Но то, что для немца смерть и крушение идеалов, для русского — обычная жизнь. Собственной кухни не предвиделось с тех пор, как Евгения Мартыновна осчастливила молодых известием о «свадебном подарке». Вытеснять свекровь с ее отлаженной кухни было делом бесперспективным. Кирха, как средоточие духа, с успехом заменилась отдаленными планами на возвращение в университет. Оставался третий пункт добропорядочного счастья по немецкому образцу. Дети. Ночами Саша прижималась к молодому мужу в надежде на супружеские ласки. Но влюбленный поэт медлил, доводя ее до исступления. Он тыкался сжатыми губами в плечо молодой жены, тискал грудь, прерывисто дышал в ухо, но затем… ничего не происходило.

Хватило недели, чтобы Саша, преодолевая стеснение, приступила к разговору. Слова выходили из сжатого горла безыскусными и прямолинейными. Вопросы с неизменным упорством настигали цель, не давая увернуться, спрятаться или временно притвориться мертвым. Результат сразил наповал. Тридцатидвухлетний поэт оказался девственником. Саша испытала два взаимоисключающих чувства: восхищение и разочарование. Муж оказался мужчиной, отказавшимся от радостей секса ради поисков любви. Пренебрегшим зовом плоти ради «эфемерных» мотивов.

— Потрясающе! — пробормотала Саша.

Очень давно (не вспоминай, Шурка, плотоядно скривившего губы тети-Олькиного Тольку, не вспоминай!) она утвердилась в мысли, что мужчины вылеплены из другого материала — более земной, грубой глины. В них больше животной силы, отваги и инстинктов. «Сколько волка ни корми — а он в лес смотрит». Мужчина — это всегда прирученный волк. Темными ночами в его крови бушует страсть, а в груди зреет протяжный звериный вой. Вопль животного, лишенного дикой свободы. Его простота сродни примитивности.

Мужчина идет вперед по выбранной тропе, даже если она ведет к гибели. Не потому, что не ведает страха, а потому, что он так устроен. Горе тому, кто окажется на его пути. Он будет идти, истекая кровью, сминая преграду телом, несмотря на боль. И это закон. Закон природы.

Цель женщины — созидание очага, новой жизни, будущего, а жизнь мужчины — это борьба.

До сих пор Александр выглядел нормальным мужчиной. Он шел своей собственной, не похожей ни на чью другую дорогой и не отказывался от борьбы, Сашу пленило его упорство, его желание добиться ее, сделать своей. И теперь, когда она принесла ему себя, свое тело в качестве законного приза, муж казался озадаченным. Он обнимал ее, целовал в макушку, нежными пальцами проводил по щеке и безмятежно засыпал. Он не желал уподобляться большинству мужчин, вожделеющих близости, способных на многое «до» и на мизер — «после». Иванов оставался рыцарем в наглухо запаянных доспехах, намертво стоящим на страже Сашиной невинности.

Саша зло разрыдалась и поведала ему историю своей любви. На край супружеской постели незримо присел Константин. Инженер скривил губы, оглядел соперника, удлинив лицо непокорной гримасой:

— Ты жалеешь, что вы расстались?

— Это в прошлом.

— Так ты жалеешь? — Поэт взметнул на свою любовь загоревшиеся ревностью глаза. — Ты со мной, потому что не можешь быть с ним?

— Я с тобой, потому что я так хочу. Он тут ни при чем! — Сашу терзала злость, что-то судорожно сжималось внутри, ниже пупка. Там пульсировала, содрогалась ожесточенная матка, женская природа сопротивлялась никчемным разговорам. — Мы женаты, ты помнишь? Мы должны исполнять супружеский долг! — Голос Саши зазвенел.

— Долг любви выше долга… любого другого долга! — Голос мужа холодком стелился понизу.

Александр почувствовал раздражение. Саша злонамеренно выпрыгивала из обожаемого им образа. Прежде в ней была чистота, отрешенность, граничащая с прохладой. Чем ближе он подходил к ней, тем более ускользающим, погруженным в себя, в даль, куда угодно становился ее взгляд. Она манила его как дымка, туман, который невозможно удержать в руках. Теперь она сидела рядом, с раскрасневшимся лицом, бурно дыша, длинная шея, которую он не раз воспевал в стихах, перестала напоминать девственный птичий изгиб, в ней заклокотала чувственность.

Саша повела плечами, досадливо отвернулась, доверчиво обнажив нежную ямку между ключицами. Александр с удивлением отметил легкую испарину, влажно обнесшую эту восхитительную впадинку. Она дышала, звала, манила, волнующе притягивая к себе остановившийся взгляд. Ничто теперь не занимало его больше, чем эта трепетная живая ямка. Внезапно он почувствовал неодолимое желание впиться в нее губами, возможно, даже зубами. Судорога возбуждения охватила все тело, лизнула воспаленным язычком чувствительную головку пениса, жадным поцелуем засушила губы, горло, язык.

Поэт по-птичьи вскрикнул и набросился на жену. Пытаясь раздеть, он с ожесточением и однообразием дергал воротник ее ночной сорочки. Та не поддавалась. Швы жалобно трещали, отвалилась одна пуговичка, Саша покраснела и разделась сама. Александр шумно выдохнул и дернул головой. Мгновение Саша сидела перед отвернувшимся мужем обнаженная, прикрыв руками груди и мучительно краснея.

Медленно, словно преодолевая собственное сопротивление, поэт повернулся к ней и улыбнулся. Насколько можно было судить, его взбудораженный мозг работал в аварийном режиме и выдавал беспорядочные сигналы. Центр речи, заблокированный могучим инстинктом, практически лишил Иванова его главного оружия. Вместо уже привычных витиеватых слов и обращений изо рта доносилось затрудненное прерывистое дыхание. Язык же поэта, гибкий, тонкий, спасибо хоть не раздвоенный, как у ящерицы, высовывался все дальше и дальше, словно стремясь покинуть свое законное место. Инженер кривил губы и закатывал глаза. Вспотевшими руками Александр терзал Сашины плечи, еле справляясь с судорожным желанием вонзить ногти в нежную белую кожу с тонкими голубоватыми прожилками кровеносных сосудов.

Она лежала перед ним на спине, чуть отвернув запрокинутую голову. Аккуратные бугорки грудей с розовыми сосками, золотистый еле заметный пушок на животе, плотная пуговка пупка, ровный треугольник волос на лобке. Александр замер, обозревая свои владения, а затем яростно ввинтился в жаркую плоть. Движение далось с неожиданным напряжением. В голове будто вспухли сосуды, сердце застучало набатом, и весь он превратился в громадный пылающий мужской орган. Неширокую грудь поэта разрывали стоны, соски зажили собственной жизнью, жарким нервом связанные с напрягшимися яичками. Он казался себе неистовым вулканом, из которого вот-вот извергнется горячая бурная лава.

Саша лежала под изнемогающим мужем и терпеливо ждала конца. Она могла лишь тихонечко недоумевать. С какой такой стати она так настаивала на физической близости? Огонь, которым зашелся поэт, оставил ее равнодушной, словно столкнулись два разнонаправленных огненных потока, и теперь вместо жара в душе тлели угли сожаления. Или нет, готовая вспыхнуть, Саша не почувствовала дыхание чужой страсти. Будто Александр и она были сделаны из разного материала. И трепет одного не мог разбудить чувств другого. Секс оставлял странное ощущение, словно в чашу упал извивающийся червячок. Скользнул по ее холодным нефритовым стенам и замер на дне.

Все закончилось весьма неожиданно. Любовные усилия подорвали неподготовленную плоть, «рыцарский конек» сорвал уздечку, не выдержав первого забега. Тело Александра пронзила дикая боль, он с громким воплем вскочил, прикрываясь руками. Саша смотрела на мужа с состраданием и чувством невольной вины, пытаясь задавить растущую в душе тихую сумасшедшую радость. «Мы — разные, мы слишком разные», — думала она, нежно поглаживая его по поникшей голове. Александр действительно оказался существом далеким от простых плотских радостей.

В третьем часу ночи в одинокой своей постели ворочалась Евгения Мартыновна, звуки, доносившиеся из комнаты сына, будили тягостные предчувствия. Но когда раздался крик, крик, в котором смешались боль, страх, отчаяние — все, от чего хотелось оградить единственного сына, — мать не выдержала. Едва сунув ноги в домашние шлепанцы, она рванулась на помощь. Она стучалась в запертую дверь и чуть не упала в обморок, прежде чем ей открыли. Сашенькино лицо было бледным, черты осунулись, и он вдруг снова напомнил себя пятилетнего. С той лишь разницей, которая уколола мать в самое сердце, что рядом с ним стояла высокая стройная чужая девушка. В ее глазах плескалось не сочувствие, не боль, а далекая задумчивая улыбка. И в этот миг мать поняла: она не отдаст этой холодной девушке своего сына!

Глава 25

— Хорошо, я подожду. Приходите, когда сможете…

Саша разговаривала со свекровью по телефону-автомату из фойе больницы. От видной стройной девушки осталось одно воспоминание. Мешковатый халат из темно-синей фланели, шлепанцы на мосластых ногах. Ссутуленные плечи и виноватый изгиб некогда гордой шеи. За ничтожных полтора года натуральная блондинка превратилась в бесцветную женщину с почти отсутствующими бровями, ресницами и бледной кожей, на которой расцвели пигментные пятна. Третий месяц беременности. Второй беременности. Первая закончилась выкидышем, и было решено не рисковать на этот раз. Уже почти месяц Саша находилась в клинике.

Она казалась себе бумажным пакетом, не способным удержать в себе ничего более ценного, чем сухой мусор. Все, что произошло за последнее время, плавало в голове большой кучей неразобранной информации. Муж, свекровь, кухонные разборки.

Вам не приходилось быть замужем за маменькиным сыночком, абсолютно довольным своим положением? За истекший период выяснилось, что Саша не может составить достойной конкуренции свекрови в умении вести хозяйство, стирать, гладить, готовить, убирать, кажется, что-то еще? А, да — в обращении с Александром!

Первое время Саша хваталась за любое дело, прилагала массу усилий, чтобы достойно отполировать окна, приготовить блины, сделать необходимые покупки. Нужно ли говорить, что солнце беспощадно выявляло погрешности на стекле, блины неизменно оказывались толще положенного, к тому же Саша успешно забывала добавить соду, посолить, сдобрить тесто маслом. С покупками дело обстояло не лучше. Старая и молодая хозяйка схлестнулись на… стиральном порошке. Евгения Мартыновна пришла в ужас от Сашиной расточительности.

— Дорогой порошок можно заменить хозяйственным мылом, если простирывать рубашки сразу…

В голосе свекрови послышалось небольшое злорадство. Саша вспыхнула. До сего момента ей удавалось игнорировать сложившееся правило. Приходя с работы, Александр отдавал рубашку маме, та неслась в ванную и тут же ее застирывала. Итого Иванов обходился тремя рубашками. Две повседневные и одна на случай праздника. После женитьбы в его гардеробе появились три новые рубашки, а почетная обязанность содержать их в чистоте по праву перешла в руки молодой жены. Саша складывала все в корзину и стирала по выходным. Александр не возражал. Саша одержала небольшую победу над семейными устоями, чем в душе гордилась. Муж продемонстрировал солидарность, и это не могло не радовать.

Но теперь в результате «порошкового конфликта» свекровь получила новый аргумент в пользу прежнего способа, и война за традиции грозила вспыхнуть вновь. Свекровь наступала по всем фронтам, но военные действия предпочитала вести тайно, обтекая противницу по флангам, пользуясь внутренней разведкой и столом переговоров. Она умело использовала сына как рычаг воздействия на строптивую невестку. Самым обычным результатом была очередная мамина просьба, с самым невинным лицом высказанная инженером:

— Любовь моя, сделай как говорит мама, так будет лучше всего.

Саша пыхтела и неожиданно заводилась, упорствуя по мелочам.

— На дачу поеду, в порядок все приведу, но не в субботу, а в воскресенье. На субботу у меня планы.

Все субботнее утро Евгения Мартыновна пила валидол, в двенадцать поехала на дачу сама. В пять вечера позвонила встревоженная дачная соседка. У свекрови поднялось давление, и пришлось-таки молодым ехать на дачу. Саша тряслась в автобусе по колдобинам и чувствовала себя последней сволочью, но не могла объяснить даже себе, почему ехать в субботу не хотелось, не говоря уж о грустно вздыхающем на соседнем сиденье мужу. «Я веду себя как ребенок, — терзалась Саша, глотая подступающие слезы, — как неразумный капризный ребенок, который сам не знает, чего ему хочется!» Но это не было правдой. Или не всей правдой. Саша прекрасно знала, чего хочет. Ей хотелось, чтобы Саша не был столь послушным сыном. Чтобы ради жены, ради любви своей он осмелился сказать матери «нет». Глупо? Саше и самой это казалось глупостью.

Самое необъяснимое состояло в том, что Александр не менялся и продолжал оказывать жене знаки внимания. Время от времени преподносил трогательные подарочки. Однажды принес очаровательного крошечного котенка в корзинке. Пушистый комок возлежал на атласной подушечке в виде сердца с надписью «Sweetheart» со следами кошачьей шерсти. Саша вытащила пронзительно мяукающего котенка, прижала к лицу и чуть не заплакала.

Было бы понятнее, если бы муж переменил свое отношение. Но он оставался влюбленным и милым. Желал «спокойной ночи», утром целовал руку и приносил неизменный кофе в постель, превратился в нежного, осторожного любовника. Постель напоминала полигон испытаний, вкрадчивые поглаживания в качестве прелюдии, сдержанный низкоамплитудный скоренький секс и затем… до-о-олгие ожидания плодов усилий.

Изменилось только одно — Александр перестал посвящать жене стихи. Единственное стихотворение было написано по следам памятной ночи. Образ маяка, разрушенного волной, безгласного свидетеля «любви, которой нет преград», Сашу сильно зацепил. Странно. Раньше стихи Иванова не задевали, они проносились мимо, словно зыбкий ветер мимо окон каюты идущего своим курсом корабля.

А теперь ей казалось, что разрушенный маяк светил лично ей и именно на его свет доверчиво летел ее корабль. Потух свет, и Саша очутилась на корабле-призраке. Ветхие стены, давшие приют ее беспокойной душе, от соленых ветров повседневности не защищали. Обвисшие паруса больше не наполнялись ветром, а экипаж? О, экипаж давно нашел пристанище на самом дне. На дне, куда погружаются уставшие мечты, набитые тяжелыми, слишком тяжелыми сокровищами сундуки. Там, там гниют останки пустых надежд.

Известие о беременности в дом Ивановых принесло настоящую радость. Саша снова ненадолго почувствовала себя королевой. Она сидела во главе стола, а муж и вдохновленная свекровь суетились рядом, стараясь упредить малейший ее каприз. Саша поправлялась, округлялась, расцветала. Задумчивые сияющие глаза, высокий чистый лоб, аккуратно подвитые светлые волосы, симпатичный «беременный» сарафанчик из шерстяной ткани в нарядную клетку. Кстати говоря, выяснилось, что кое-что Саша умела делать лучше свекрови. Евгения Мартыновна совершенно не умела рукодельничать. Саша предалась законному «безделью». Читала, вязала крошечные пинеточки, крошечный, ну совсем как кукольный, свитерок из небесно-голубой пряжи. Сшила себе этот самый сарафан. Планировала взяться за свитер для Саши, только вот узор подобрать никак не удавалось.

Все закончилось в одночасье. Утро не задалось. Зубная паста, завтрак, вода — все отдавало… тухлятиной. Сашей овладела странная апатия, не хотелось ничего делать, и даже чтение не приносило забвения. Она сидела на унитазе, ощущая резь в низу живота и слушая тоненький звук изливающейся жидкости. Звук не прекращался. С трудом поднявшись, она с ужасом увидела залитый кровью белоснежный сосуд. Кровь хлестала не переставая. Дальше действительность запрыгала со скоростью раненого кенгуру. Саша пришла в себя ненадолго на столе, погляделась в зеркало над головой. Показалась себе маленькой и никчемной. Доктор заглядывал в лицо, блестя белоснежными искусственными зубами, от этого ненатурального оскала стало нехорошо, и Саша позволила мурашкам унести ее бесчувственное тело прочь. В следующий раз она пришла в себя уже в палате от холода. Грелка со льдом впечаталась в живот. Холод от нее проник в каждую клеточку тела, заморозил все мысли, чувства и желания. «Что теперь будет? — спрашивала Саша саму себя и посиневшими губами отвечала: — Ни-че-го».

«Ничего» растянулось еще на полгода. Саша чахла на глазах. Осунулась, побледнела. Она взирала на мир разными глазами, но теперь они казались одинаково угасшими. Не плясала чертовщинка в карем глазу, холодом застыла небесная глубь другого глаза. Саша перестала видеть сны. Долго ворочалась, прежде чем заснуть, а затем вдруг отрубалась, утопая в холодной безжизненной темноте. Просыпалась как от удара. Гудела невыспавшаяся голова. Можно было хоть целый день проспать, но усталость не проходила. Саша куталась в самые свои теплые вещи, но согреться не могла. Холод, поселившийся в ногах с тех пор, как Саша обтирала мокрой губкой мамино лицо, разросся. Поселился в спине, особенно в зябкой ложбинке между лопатками, в затылке, чуть выше позвоночника, в крестце и… в матке. Сколько Саша ни прислушивалась к себе, внутри было пусто и холодно. Матка остервенело выплюнула младенца, а затем затихла. Словно и не было ее вовсе…

Саша положила тяжелую телефонную трубку на рычаг и переступила с ноги на ногу. Холод пополз по голым ногам и крепко уцепился за полу халата. Она резко отряхнула подол и вернулась в палату. Говорят, больница — самое тоскливое место на земле после тюрьмы. В любой больнице живут боль и отчаяние. Даже в этой, где были собраны не просто больные. Женщины, будущие роженицы, несущие в себе зерна жизни. Воздух здесь мог бы быть заполнен свежим ветерком будущего, сладким дуновением надежд и мечтаний. Но это было не так. Как и в любой другой больнице, здесь пахло страхом и страданием. Спертый душный воздух, тусклое освещение. Бесконечные женские монологи сливались в один общий гул жалоб и сетований. Саша зорко вглядывалась в не раз виденные лица, будто пытаясь узреть невидимый глазу изъян. То общее, что жило в душе каждой.

В душной, жарко натопленной палате вдруг стало ей зябко, холодок ледяным пальцем ткнул в спину. Саша быстро легла на кровать, будто надеясь придавить озноб телом. Сердце стучало глухо и медленно, не отзываясь на чувства. Равнодушный мотор трудолюбиво качал густую прохладную кровь. Та уходила вниз, к конечностям, чуть разжиженная, разогретая сердцем, но затем снова застывала. В этом движении чудилась странная неживая механика, воссоздающая одну лишь видимость жизни.

Настоящая жизнь зрела глубоко внутри. Там вырос вдруг крошечный огненный цветок. Поначалу он чуть теплился, отогревая вокруг себя замерзшую плоть, и это было приятно. Саша закрыла глаза и вытянулась на кровати. Ее бледное с синевой под глазами лицо приобрело отрешенный вид, лишь в уголках губ зажила своей собственной жизнью легкая улыбка. Тонкий лучистый знак сродни загадочной улыбке сфинкса.

Огненный цветок набирал силу, распускаясь тысячами лепестков, и в каждом поселилось маленькое, но такое же жаркое солнце. Цветок рос, оживал, его лучи становились все более горячими, даже… обжигающими. Бледная, еле живая слезинка просочилась сквозь сомкнутые Сашины ресницы, задержалась на тонком пергаменте щек и бессильно заскользила дальше, становясь все меньше и меньше, испаряясь от прикосновения к горячей щеке.

Цветок затрепетал и вырос еще больше, Саша вздрогнула и открыла глаза. Жар в низу живота перестал напоминать цветок, стал пугающе большим и нестерпимым. В пробудившемся пламени закипела ярость, тысячи горячих иголочек вмиг пронизали тело, жадными толчками добираясь до мозга. Саша прижала ледяные пальцы к горящим вискам и закричала. Крик, вырвавшийся из пылающей утробы, перекрыл монотонный шум, морозным дыханием пробежался по кроватям, вырвался в коридор, влетел в рот растрепанной медсестры и, усиленный, понесся дальше. Он нарастал как вой сирены, сигналом бедствия бился в ушах. В движение пришло все. Медперсонал, больные, вахтеры и даже безмятежный кот Васька, прикормленный на скудной больничной кухоньке.

Неподвижной оставалась лишь Саша. Выпустив наружу вопль, раздиравший внутренности, она вдруг застыла, закаменела, вытянулась во всю длину до кончиков пальцев на руках с ногтями, обведенными белой каймой, и пальцев на ногах, обутых в белые носочки, кратенько выдохнула, выпуская воздух из легких до последней капельки, и потеряла сознание. Такой неподвижной, вытянутой в струнку ее и погрузили на каталку, повезли по узкому коридору в операционную. Выглядела она как Снежная королева. Спокойное величественное лицо, бледное и неподвижное. Холодный лоб и смертельной синевой отдающие губы. Сжатое судорогой холодное тело и яркое, ослепительно красное пятно крови, безудержно расплывающееся на белой ткани.

Маленькая жизнь стремительно покидала застывшее тело матери, словно пытаясь как можно быстрее ускользнуть из негостеприимного лона. Руки врачей были обагрены кровью, и вскоре в них появился крошечный кусок плоти, напоминающий вывернутый наизнанку пупок.

Зародыш был настолько маленьким, еще непохожим на человеческое существо, что почти не тронул ничьего сердца. Лишь старая акушерка сжала желтоватые зубы, беззлобно выматерилась и, выкидывая его в ведро, болезненно сощурила правый глаз. Левым, который видел гораздо хуже, старая женщина поглядела на мать, только что лишившуюся плода. Та по-прежнему была в отключке, и, лишь приложив ухо, можно было услышать ее сердце. Мерные глухие звуки, доносившиеся из невероятного далека.

Глава 26

Причесанная, собранная, похудевшая Саша снова сидела в вагоне поезда Иваново — Санкт-Петербург. За окном, задумчиво кивая, стоял Александр. Его взгляд блуждал по лицу жены, словно никак не решаясь остановиться. Саша смотрела на мужа, и неприятная мысль грызла ее чуткую совесть. Мужчина на перроне казался чужим, и молодая женщина испытывала невольное облегчение при мысли, что не должна будет больше делить с ним свою постель. Возможно, это временно, успокаивала она себя, пройдет немного времени, и она начнет скучать по нему, ей захочется снова его увидеть, прижаться к теплой безволосой груди… Саша коротко вздохнула и принялась махать мужу рукой, Иванов вздрогнул, вышел из оцепенения и наконец заглянул жене в глаза. В этот момент поезд тронулся, Саша покачнулась, и на инженера взглянул строгий карий глаз. Иванов улыбнулся ему, глаз моргнул, и поэту вновь почудилось, что в Сашином взгляде есть что-то птичье. Наверное, именно таким бесстрастным взглядом беркут нацеливается на полевую мышь… И тут Иванов громко икнул. В душе поэта снова заклокотали стихи! Александр растерянно заморгал и почти прослезился. Близость Саши словно наполняла его душу умиротворением, родник вдохновения в ее присутствии пересыхал, но стоило Саше сесть в поезд, как поэт почувствовал приступ рифмоплетства. Да такой настоятельный, что защекотало живот, и он, уже не обращая внимания на отъезжающий поезд, уносящий жену вдаль, понесся в направлении ближайшего туалета.

Два человека, соединившие свои судьбы, снова расстались. Саша отправилась заканчивать обучение, а Иванов вернулся домой, где его ждала Евгения Мартыновна. Всем троим решение казалось правильным. После второго выкидыша врачи советовали Иванову поберечь здоровье молодой жены. Евгения Мартыновна окончательно взяла на себя бразды домашнего хозяйства, для нормального Сашиного трудоустройства требовалось законченное высшее образование, и посему свекровь отпускала невестку с легким сердцем. Неясные сомнения были лишь у Александра, но после посещения вокзального туалета он вышел с чувством колоссального облегчения: морального и физического. Он на время лишился жены, но снова приобрел способность творить!

Намеренно или случайно, но река времени течет мимо некоторых мест, щадяще огибая благословенные островки. Зелень, не тронутая безжалостной рукой, остается юной, сияет вечной молодостью и красотой. Прах и тлен — неизбежные спутники времени — не успевают осесть, и даже самые старые деревья легкомысленно пускают молодые побеги. Саша вернулась на факультет и поразилась. В ее отсутствие ничего не изменилось. Все тот же давяще низкий потолок, щербатые каменные ступени, теснота аудиторий и бесконечное бурление жизни. Даже лица в студенческой столовой казались прежними. Ой, не только казались, они и были прежними. Бородатый дяденька в растянутом свитере, подозрительно знакомой внешности, эдакий вечный студент, флегматично поедал салат, рассеивая часть свекольных брусочков по обширной растительности. Глаза за толстенными стеклами по-жабьи таращились на окружающий мир, вспыхивая особенным интересом, если в радиусе обзора появлялись девушки. Девушек было много. Подавляющее большинство студентов составляли разнокалиберные, разномастные и разнаряженные особи женского пола. Саша улыбнулась, когда-то и она принадлежала к славному факультетскому племени и ее так же увлеченно пожирал глазами вегетарианец-любитель. Когда-то…

— Разрешите пройти… — за спиной зажурчал смутно знакомый голос, ласково скользнул по шее и дыбом поднял мельчайшие волоски. «Это что за фокусник?» — подумала Саша, оборачиваясь и невольно хватаясь за воротник расстегнутой на верхнюю пуговку блузки.

Как много иногда нужно времени, чтобы просто повернуть голову, и как мало, чтобы понять, что все пропало. Темный силуэт, обрисованный ослепительным сиянием солнца. Оранжевые на излете лучи ворвались внутрь окликнувшего Сашу незнакомца, апельсиновым отблеском заполыхали в его зрачках, огненными чертиками запрыгали по подносу и утонули в жарком мареве солянки.

— Саша? — в чудесном голосе прорвались ликующие трубы. Нет, не трубы. Молодой человек смешно сморщился, стремительно уткнулся носом в собственное плечо и звонко чихнул. Обескураженно посмотрел на Сашу и отшагнул смущенно в сторону, оказавшись в тени колонны: — Пардон.

И тут Саша его узнала:

— Габриэль?

Невероятно, спустя столько времени Саша без усилий вспомнила имя чернокожего юноши.

— Саша, — снова повторил тот и заулыбался.

На темном лице цвета крепкого кофе с молоком засияли ровные, ослепительно белые зубы. Габриэль поставил поднос на ближайший свободный столик и сделал приглашающий жест:

— Кофе, пирожное… солянка?

В этом невероятном наборе было что-то обезоруживающее. Мужчина, готовый поделиться обедом со случайно встреченной давней знакомой, заслуживал некоторого доверия.

— Спасибо, — сказала Саша, усаживаясь.

— Спасибо — да или спасибо — нет? — осведомился Габриэль, разгружая поднос.

Саша не ответила.

— Это? Это? — Он прикасался то к одному, то к другому, вопросительно заглядывая ей, в глаза. — Может, принести воды?

Тоненький, изящный, не мужчина, скорее, юный курчавый мальчик улыбался открытой распахнутой улыбкой, и Саша почувствовала себя… королевой. Не такой юной, как собеседник, но все же… недостаточно пожилой, чтобы не чувствовать себя польщенной. Ощущение собственного неожиданного могущества заполнило все сопротивляющееся существо, заставило затрепетать давно и, кажется, безнадежно сложенные крылья. Сердце дрогнуло, жарко забилось, вспыхнули щеки. Кровь добежала до кончиков нежных пальчиков, окрасив перламутром каждый ноготок.

Разбуженные чувства ошеломляли своей непредсказуемостью. И… Сашу по-настоящему испугало, что источником сумасшедшего вихря ощущений стал малознакомый, непростительно молодой, ЧЕРНЫЙ парень. «Нет, — подумала она, злясь на собственную слабость, — я не должна поддаваться на дежурные негритянские ухаживания! Для них все по-другому. Сколько русских девушек уже пало жертвой таких невинных на первый взгляд попыток залезть в душу, а на самом деле в постель!»

При мысли о постели Саша сердито кашлянула и отрицательно покачала головой.

Улыбка тихо сползла с лица Габриэля.

— Что-то случилось?

Он произнес это упавшим, каким-то подрубленным голосом. Растерянный, с неловко опущенными руками, с виноватым выражением лица, Габриэль меньше всего походил на завзятого сердцееда. В его больших выпуклых темных глазах потухло радостное сияние, вместо него во влажно мерцающей глубине затеплился огонек сочувствия! Да, да, того самого сочувствия, от которого вдруг застонала огрубевшая, одичавшая за время замужества душа. Одичавшая настолько, что Саша не чувствовала ее присутствия. Словно все это время она жила без души, не очень понимая, что с ней, собственно, происходит. И почему-то беглянка именно в этот самый момент решилась вернуться к Саше. В момент, когда она растерянно смотрела в незнакомые чужие глаза. Запершило в горле. Превозмогая себя, Саша вежливо улыбнулась деревянной улыбкой и ответила делано непринужденным тоном:

— Случилось? С кем?

Она лгала в эти теплые карие глаза, в эти неправдоподобно теплые глаза, обливающие ее ласковым светом. Лгала и чувствовала, как внутри, где-то за ноздрями, вскипают непрошеные слезы. Навстречу потянулась смуглая рука с белоснежным носовым платком. Саша приложила его к глазам. Горькие слезинки мгновенно впитались в тонкую ткань.

Габриэль произнес, словно решившись:

— Я очень долго тебя не видел.

Саша равнодушно пожала плечами. «Какое это имеет значение», — думала она.

— Я искаль тебя. — От волнения Габриэль заговорил с отчетливым акцентом.

— Зачем? — Саша слышала свой сухой надтреснутый голос как будто со стороны.

Молодой человек опустил голову, тонкими нервными пальцами раскрошил кусок хлеба, задумчиво собрал крошки…

Саша напряженно смотрела ему в переносицу.

Дрогнули тонкие, почти девичьи брови, Габриэль поднял взгляд и посмотрел Саше прямо в глаза:

— Ты сама знаешь зачем…

Саша усмехнулась. Ей вдруг стало жалко этого молодого наивного юношу, убежденного, что давняя встреча имела значение.

— Это было давно.

— Очень давно, — убежденно подхватил он.

— Слишком давно, — со значением сказала она.

— Не для меня, — ответил Габриэль.

Саша выдохнула и промолчала. «Разве можно ему верить?» — с тоской думала она, сжимая под столом вспотевшие ладони. Надо было немедленно сказать, что она замужем. «Что я другому отдана и буду век ему верна…» Ай да Пушкин, ай да сукин сын!

— Ты стала совсем беленькая, — задумчиво произнес Габриэль, улыбнулся, нежно, одними глазами, и грустно добавил: — Как больной цветок.

— Цветок? — растерянно переспросила Саша. — Какой цветок?

Габриэль задумался, пошевелил губами:

— Лилий. Ты — как белый лилий.

— Лилия, — машинально поправила она.

— Ты улыбаешься, — сказал он довольным голосом.

— Разве? — удивилась она.

— Твоя улыбка не изменилась… и характер тоже. Ты — вредная, — усмешливо заключил Габриэль.

Он смотрел на Сашу с глубокой нежностью и в этот момент выглядел гораздо старше. Габриэль протянул над столом руку, и показалось, что он хочет погладить ее по голове. Саша прикрыла глаза. Она ждала прикосновения и не понимала, чего в этом ожидании больше. Сопротивления или надежды.

Раздался негромкий голос, Саша почувствовала легкое, едва ощутимое прикосновение к руке.

— Я думаю, ты хочешь кушать, — сказал непостижимый африканец и… пододвинул к ней горшочек с солянкой.

Саша ошарашенно заглянула в гостеприимный керамический зев. Оттуда густо несло упаренной капустой, помидорной поджаркой, а на поверхности супа переливались оранжевые кружки жира. Солянка выглядела до того аппетитной, что Саша и впрямь почувствовала прилив голода.

Объявлять о своем согласии во всеуслышание не пришлось. Габриэль чутко уловил перемену в настроении и галантным движением подал даме своего пылкого южного сердца алюминиевую столовскую ложку.

Глава 27

«Не сегодня», — думала Саша, просыпаясь.

«Не сейчас», — говорила она, отворяя дверь. На пороге стоял Габриэль, свежий, едва уловимо пахнущий парфюмом. Они вместе ездили на занятия, обедали, сидели в читалке. В хорошую погоду пешком шли до общежития. Дорога занимала не меньше двух часов. Чистенькая Фурштатская с разноцветными флагами посольств. Литейный с дребезжащими трамваями.

Шум города сливался со стуком сердец. Никогда прежде Саша не чувствовала себя так спокойно. На улице Пестеля находилось кафе «Шоколадница». Габриэль поливал горячим шоколадом белоснежный пломбир и лукаво посмеивался: «Похоже на нас». Саша невольно заражалась его весельем, умением находить смешные стороны в самых простых вещах. Улицы, дома, каждый кусочек тротуара, пройденный вместе, становились близкими и понятными.

Горбатый Пантелеймоновский мост через Фонтанку. Ворона, важно усевшаяся на золоченое кольцо, в котором некогда восседал гордый двуглавый имперский орел. Облетевший Летний сад, полупрозрачный и до странности маленький. С одного края легко просматривалась дорога, шумели машины, уныло пустело Марсово поле. Было удивительно думать, что летом тенистые аллеи дарили горожанам покой и уединенность. Выкрашенные в зеленую краску ящики укрывали прекрасные, местами облупившиеся тела скульптур и походили на грубо сколоченные гробы.

Саша и Габриэль шагали по набережной вдоль безмятежной Невы, любовались шпилем Петропавловской крепости, пронзающим небо ликующим перстом, подолгу стояли на Дворцовом мосту, глядя в темную воду. Река настойчиво облизывала опоры, образовывая завихрения, и временами казалось, что они находятся на громадном корабле, несущемся вдаль. Впереди багровели Ростральные колонны, желчно зеленел небольшой купол Кунсткамеры. Родной Васильевский остров с замызганными линиями, обшарпанными углами домов, темными парадными и дворам и — колодцами.

Они шли, едва соприкасаясь плечами. Он и она. Черный и белая. Влюбленный Отелло и прохладная Дездемона. Почти одного роста и общего телосложения — хрупкого и сильного одновременно. Как две согласные гибкие лозы, они одновременно поворачивали головы, вместе смеялись и вместе грустили. Долгая прогулка домой, в которой они были не просто попутчики, они были вместе. Они смотрели вокруг и видели лишь свое отражение. Мир был лучист и ясен, покоен и тих, даже если на улице моросил серый дождь. Они смотрели вокруг, а город смотрел на них.

Большой город, величественный Петербург видел много, может, даже слишком много влюбленных пар. Они проносились по улицам в сверкающих автомобилях, на лицах блистали улыбки, на пальцах — драгоценности. Шли пешком, сплетались в жарких объятиях, томились на скамейках и целовались под шум фонтанов. И город радовался, молодел, изгибая в улыбке твердые гранитные губы.

День побеждал ночь, и голубые стыдливые сумерки накидывали на город покрывало грез. Ликующе блестела позолота, нежно голубели небеса, ангелы поднимали отрешенно склоненные головы, снова мечтая вернуться в покинутую обитель.

Но очень скоро наступала неизбежная осень, и вместе с нудным дождем возвращались тусклые серые будни, в которых уже не было любви. И город тускнел, над мутными глазами каналов надменно замирали брюзгливо приподнятые брови мостов. Чахлые бледные дети, плоды нерасцветшей любви, унылыми муравьями спешили по протоптанным дорожкам. Над городом наливался, темнел металлический смог — порождение невыплаканных слез, невысказанных обид и горького ночного шепота, обращенного в темноту.

Город следил за новыми парами, в ногу и не совсем шагающими по его улицам. Следил и молчал. И каждая новая пара чувствовала себя Адамом и Евой, землю вокруг находила совершенной, а свою любовь — истинной. И это давало городу новую надежду.

Прогулки давали силу Габриэлю. После них он чувствовал, что Саша становится ближе. Что она все меньше сопротивляется его жаркому желанию быть вместе. Она уже не вздрагивает, когда он прикасается к ее руке, в разноцветных глазах не вспыхивает тревога. Ледяной голубой глаз оттаивает, в нем плещется живая вода. Правда, еще прохладная соленая, но в ней все меньше горечи, и, может, вскоре ему удастся осушить ее совсем. Коричневый же глаз все чаще искрится весельем.

Он заметил эту девушку очень давно. Строгая северная Сашина внешность обнажала, подчеркивала каждую ее черту. Стройный стремительный силуэт. Нежная гибкая шея, непостижимо прямые легкие белые волосы. Маленькая, острая, как у девочки, грудь, округлые бедра, переходящие в восхитительные длинные ноги со стройными, как у антилопы, коленками. Она казалась ему совершенством. Гениальным творением природы. Правда, другой природы. Белой.

Саша умела смотреть прямо в лицо, она, не смущаясь, задавала вопросы, она разговаривала как мужчина и вела себя так, будто природа не предназначила ей быть нежной матерью и ласковой подругой. Она не носила украшений и не красила ногти и губы. Ее кожа была настолько белой, что Габриэлю хотелось провести по ней ладонью, чтобы убедиться, что она теплая. С самого первого раза, когда он увидел ее рядом с одногруппницей — маленькой пухленькой арабкой Сулимой, она поселилась у него где-то внутри. В сердце или в печени. Каждая мысль о ней вызывала боль, похожую на ожог. Очень скоро стало казаться, что он покрыт рубцами. Он заговаривал с Сашиной соседкой, осторожно выводя разговорчивую девушку на интересующую его тему. Его интересовало все: чем Саша занимается, где бывает, с кем общается. Он ревниво рассматривал Сашиного друга, такого же белого, как она. Широкоплечий, спортивный парень. Огромный и надменный. Рядом с ним белокурая Саша выглядела еще более хрупкой. Она доверчиво вкладывала руку в громадную мужскую ладонь, и у Габриэля сводило желудок. «Могучий грубый носорог и быстрая антилопа — плохая пара», — мстительно думал он.

После единственной встречи лицом к лицу его охватил огонь, будто к сжатому газу поднесли горящую спичку. Резко поднялась температура. Голова раздулась, как пустой шар, наполненный болью и одной-единственной мыслью: «Теперь я смогу к ней подойти». А потом она пропала. Недалекая Сулима отделывалась общими фразами. Мысли о Саше стали навязчивыми, как зубная боль. Саша исчезла. Исчезла без следа, как видение, как бледная тень. Прошла сквозь стену воспоминаний и превратилась в призрак. Габриэлю стало казаться, что она ему просто приснилась…

Габриэль мотнул головой и радостно засмеялся. Они сидели у него в комнате. Работал телевизор. На маленьком сервировочном столике на колесах стояли чашки с чаем, на тарелке разрезанный батон и сливочное масло.

Саша вопросительно подняла брови.

— Я радуюсь, что ты здесь. Со мной, — сказал Габриэль и сжал ее плечо гибкой кистью.

«Завтра. Я все скажу ему завтра», — подумала Саша и погрозила пальцем:

— Не так сильно. Мне больно.

Габриэль шутливо округлил глаза и осторожно прикоснулся губами к пострадавшему плечу:

— Прости… Так лучше?

— Чуть-чуть, — смеясь, сказала она.

Габриэль посмотрел на ее дерзко приподнятый подбородок, приблизился и, сжав Сашу в объятиях, крепко поцеловал в насмешливо изогнутые губы.

Саша дернулась, ойкнула и замерла.

Габриэль не останавливаясь покрывал лихорадочными поцелуями все ее лицо — лоб, губы, щеки, подбородок. Саша раскрыла глаза. В памяти услужливо нарисовался образ законного супруга. Иванов, сложив губы слюнявой красногубой трубочкой, тянулся к ней, вожделенно прикрыв глаза. Саша недовольно нахмурилась.

— Я люблю тебя, — нежно сказал Габриэль. Иванов обиженно скривился и пропал. Слова щекотно протекли в ямку за ухо, Саша блаженно поежилась, и в этот момент Габриэль легонько прихватил зубами мочку уха. Острое, слегка болезненное сладкое чувство стреножило волю, она почувствовала себя дикой круглобокой лошадью, пришпоренной умелым ездоком. На ее лице появилось странное отсутствующее выражение, словно все, что происходило с ее телом, проходило сквозь сознание, не тревожа его. Так звонкая напружиненная стрела пронзает влажный воздух. Выпущенная сильной рукой, она летит к своей цели, трепеща оперением, но лишь очень тонкий или обученный слух может распознать этот звук.

Много звуков, тепла, растекающегося по телу. Саша тихонько рассмеялась. Почему-то вспомнилось, как после долгой тренировки юные лыжницы набивались в душевую. Переход от сухого мороза, царапающего открытые участки лица колючими ноготками, к утробно теплой влажности душевой сбивал ориентиры. Самая горячая вода казалась еле теплой, замерзшее тело не чувствовало жесткой мочалки и лишь потом, отогревшись, начинало болеть. Тогда Саша и придумала этот способ. Она вставала под холодный душ, оберегая только голову. После полутора минут под обжигающими, обманчиво горячими каплями воды тело возвращалось в привычную систему координат. Становилось холодно, холодно до ломоты в зубах, посиневшая Саша торопливо крутила ручку крана, и на нее обрушивалась спасительная лавина горячей воды.

То же самое она чувствовала сейчас. Руки, скользящие по ее телу, возвращали в него жизнь. Глубоко запрятанное сморщенное Сашино «я» вытряхнулось из тайника, и новое, свежее, легкое заполнило мраморное тело. Ожили длинные ноги, стройные бедра, руки с розовыми ноготками, на щеках зацвели пунцовые цветы, а губы налились вишневой спелостью.

— Иди ко мне, — сказала она, с удивлением слыша в своем голосе воркование влюбленной птицы.

— Я здесь, — ответил Габриэль и прильнул губами к ямке между ключицами. Он целовал ее, и казалось, что вместе с дыханием в нее проникает его любовь.

«Любовь — это тепло», — подумала она и крепко обняла его за плечи.

Они раздевались медленно и долго. Габриэль снимал с Саши вещь за вещью и бережно откладывал в сторону, а она чувствовала себя капустой с истекающей соком кочерыжкой. Одежды было слишком много. Но наступил момент, когда она осталась только в трусиках и лифчике. До сего времени она думала, что мужчин привлекают в женском теле губы, грудь, ну и… гениталии. Саша и представить себе не могла, что найдется мужчина, для которого вожделенным будет каждый сантиметр ее тела. Он прикасался к ней с такой нежностью, трепетом, жаром, жадностью и восхищением, что она по-новому взглянула на себя. «Неужели женское тело и в самом деле чудесный инструмент для настоящего виртуоза, — думала она, — и разве может быть искусным любовником молоденький юноша?» «Черный юноша», — зачем-то поправила она себя. Среди женской части общежития ходили слухи о необычайной сексуальной силе африканцев, вызванной гигантскими размерами половых органов. Саша вдруг хихикнула:

— Ты не разденешься?

Обнаженный до пояса Габриэль оставался в брюках.

— Ты этого хочешь? — вместо ответа, спросил он. В его тоне сквозило сомнение.

Саша задумалась.

— А почему ты спрашиваешь?

Разговор все больше напоминал общение двух осторожных евреев.

Габриэль ласково обнял Сашу и доверительно сообщил ей на ухо:

— Когда придет время.

Саша вывернулась из объятий и заглянула в темные глаза:

— Что это значит? Ты… не хочешь меня?

Габриэль протянул руку и провел пальцем по ее нижней губе. Получился смешной булькающий звук. Саша втянула губы. Он внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь прочитать мысли:

— Я не просто хочу, я люблю тебя. Я хочу не просто быть с тобой в постели, но сейчас ты еще не готова.

«Откуда он знает?» — подумала Саша.

— Ты еще не веришь мне, — продолжал Габриэль, — а иначе ты сказала бы, что ты замужем.

— Что? — Она не поверила своим ушам. — Ты знал?

Он покачал головой и так взглянул на нее, что она почувствовала себя нашалившей маленькой девочкой.

— Это так просто. Твоя фамилия больше не Ветрова. Иванова Александра, не так ли?

Саша почувствовала себя невероятно голой и замерзшей. Серенькой растрепанной мышкой она прошмыгнула к своим вещам и принялась быстро натягивать их на себя.

— Подожди. — Габриэль удержал ее за руку. — Я тебя ни в чем не виню. Не уходи.

— Правда? Ты — мой благородный рыцарь? — Саша вдруг рассердилась. — Ну и чего тебе надо от меня?

Наступила тишина. Такая долгая и тяжелая, что хотелось плакать.

Габриэль поднял голову и тихо произнес:

— Я не знаю, слышала ли ты меня… Я люблю тебя.

— Ну и?.. — Накатило злое чувство. Саша чувствовала себя стервозой, но не могла остановиться.

Неизвестно откуда черпал силы этот молодой паренек.

— Я не хочу делать тебе больно. Да, я хочу спать с тобой. Это правда. Тебе кажется, что ты тоже этого хочешь… Но твое тело говорит другое… Я обнимаю тебя, но я обнимаю только твое тело. Ты находишься где-то далеко. Не здесь. Не со мной. Прости.

Разжались руки, сжатые в злые кулаки. Его слова наотмашь били замерзшую душу. Рушился хрупкий лед, сковавший сердце. Ниоткуда полились горячие слезы.

— Мне одиноко. Мне так одиноко…

Саша плакала, не стыдясь, не заботясь о том, какая она сейчас некрасивая, не пытаясь быть сильной, не думая ни о чем, кроме того, что рядом находится человек, угадавший ее душу. Никого никогда прежде не интересовало, что творится у нее внутри. Что она чувствует, чего боится и о чем мечтает!

Бережные, невероятно нежные руки прикасались к ее телу, послушному, как растопленный воск. Они лепили из него что-то новое. Гладкое, доверчивое, восхитительно горячее и дрожащее от возбуждения. Саша обнимала Габриэля изо всех сил, держась за него, как утопающий за последнюю опору, стремясь сплестись с ним в единый комок, стать его частью. Обнаженное тело его с ровной, бархатистой на ощупь кожей казалось прохладным, скользило под руками. Она чувствовала его всем существом, губами к губам, сосками к соскам, животом к животу, ногами, бедрами, коленями.

А потом внутри вспыхнул свет. Она откинулась и застонала. В этом стоне растворилось все: невыплаканные слезы, сомнения, былые огорчения, холодная супружеская постель и даже маленькие недоношенные сгустки утраченной жизни. Сашу пронзило сладким упругим теплом, ее лоно благодарно принимало жезл, словно специально выточенный для него.

Она вновь и вновь двигала бедрами, стремясь, чтобы живительный жар проник как можно дальше, согрел ее изнутри. Заполнил томительным ликованием. Всю. Насквозь. Движения усиливались, нарастая оглушительным потоком, прорвать который можно было только криком освобождения. И она закричала. Криком освобожденной птицы, расправившей крылья и взметнувшейся в безумном порыве навстречу огромному, ослепительно прекрасному солнцу.

Темнота, наступившая следом, была влажной и горячей. Простыни пропитались телесным соком, не хватало воздуха. Габриэль, стройный, поджарый, как молодой гончий пес, с еще дрожащим от пережитого оргазма перпендикуляром пениса скользнул к окну и рванул его на себя. Саша с неожиданной нежностью увидела его силуэт на фоне матово серой поверхности Финского залива под темным, непривычно звездным небом.

— Я боялся, что ты будешь жалеть…

Темное лицо со сверкающими белками глаз, Саша поцеловала его в напряженную переносицу. Вставая, она оперлась рукой о его плечо, и в этот момент в ушах прозвучал незнакомый высокий женский голос:

— Ты беременна.

— Что? — Саша охнула и села обратно на диван.

— Что-то не так?

— Н-не знаю. Мне показалось… Ты ничего не натворил?

Габриэль показал глазами на пустую упаковку презерватива.

— Хорошо. Нам надо быть осторожнее. — Саша произнесла это и тут же пожалела. На лицо Габриэля набежала тучка, даже не тучка, мимолетное облако.

— Я постараюсь, — произнес он одними губами.

Глава 28

Крылья, спрятанные в рюкзачок, сапоги-скороходы, замаскированные под обычные кроссовки. Время неслось, ускоряя свой бег.

Саша съездила на каникулы. Провела неделю под бдительным прицелом внимательных глаз свекрови. Евгения Мартыновна накрывала на стол и разглядывала Сашу. С невесткой что-то явно происходило. Сияющие глаза, быстрые движения. Ни следа прежней меланхолии и бледной немощи. Саша просто кипела жизнью и энергией.

Александр не испытывал никаких опасений. Он был доволен Сашиным возвращением и тоже находил, что жена выглядит посвежевшей. В первый же вечер Саша порывисто поцеловала мужа в губы и потянула к себе. Иванов последовал настойчивому зову с некоторой неохотой. Прежняя отстраненная Саша нравилась ему больше. В этой было чересчур много живости. Она отдавалась ему с непонятным ожесточением, даже лихорадкой, словно была не совсем здорова. После нескольких вялых движений маленький дичок поэта вконец увял, и уже никакие, чрезмерные на взгляд Александра, усилия жены не помогли ему хоть чуть-чуть поднять головку. Секса не получилось. Саша странно взглянула на мужа разными глазами и, отвернувшись, спросила:

— Ты меня еще любишь?

— Ты — моя жена, — назидательным тоном ответил поэт, повернулся на другой бок и уснул сном праведника.

Ему снились консервированные томаты в большой пятилитровой банке. Яркие спелые плоды выглядели весьма аппетитно, но горлышко банки оказалось слишком узким. Половину сна брезгливый Иванов озирался в поисках вилки, а другую — пытался подцепить скользкую помидорку растопыренными пальцами. Наконец ему это удалось, но, к великому сожалению, вытянуть руку с зажатым в ней помидором наружу так и не получилось.

Проснувшись, инженер с удовольствием посмеялся над собой, наяву задачка выглядела до легкости несложной, и ему даже стало немного неловко, что во сне он вел себя как примитивный примат. Он разбудил спящую Сашу и принялся в подробностях живописать свой странный сон и свое же к нему отношение. Жена одарила странным, как и вчера, неуютным выражением, поэт жестоко обиделся и ушел спать в зал. Там его и обнаружила утром мама, накрыла пледом и принесла из прихожей запасные тапочки. Скрюченный Иванов согрелся, разогнулся под колючим шерстяным пледом и сквозь дрему подумал, что, в сущности, две женщины в доме — это излишняя, совершенно ненужная в хозяйстве роскошь.

Остаток каникул Саша и Александр передвигались в независимом друг от друга режиме, встречаясь лишь за ужином. Саша ела мало и неохотно, больше рассматривала. На желтоватом фаянсе возвышалась горка голубоватого картофельного пюре и оплывший кривой палец свиной сардельки. Свекровь мерно двигала челюстями, гоняя по лицу недобрые желваки. Иванов добродушно щурился в сторону матери, отвесив нижнюю губу. Порция на его тарелке исчезала с ужасающей скоростью. Саша прихватила вилкой сардельку, намереваясь перетащить ее к мужу. Острые металлические зубья с треском прорвали оболочку и впились в плотный сарделькин бок. Та беззащитно протекла соком. Ощущение живой плоти под вилкой было настолько явным и… отвратительным, что перехватило дыхание. Глубоко в желудке возникла резь, взметнулся соляной столб и выплеснулся в горло острым привкусом взбунтовавшейся желчи. Саша торопливо прикрыла рот рукой и бросилась в ванную.

Головокружительный приступ тошноты закончился так же внезапно, как и начался, Саша тщательно прополоскала рот холодной водой, с облегчением выпрямилась над раковиной и… вздрогнула. Из зеркала прямо на нее смотрела свекровь. Блестевший сквозь ржавчину металл не предвещал ничего хорошего.

— Что скажешь? — скрипучим голосом спросила Евгения Мартыновна.

— Что именно вы хотите услышать? — Саша бесстрашно вытерла губы полотенцем для тела. Свекровь дернулась. Ржавый цвет глаз приобрел кислое, зеленоватое свечение.

— Что с тобой происходит?

Саша испытующе поглядела на мать своего мужа и негромко, словно извиняясь, произнесла:

— Я не люблю вашего сына.

Евгения Мартыновна приподняла надменные брови с уязвленным видом королевы-матери, которой сообщили, что у наследника трона кривые ноги:

— Мне это известно… Мне. Но не Сашеньке. И я не собираюсь с ним откровенничать по этому поводу. И тебе не советую. Что-то еще?

Саша молчала. «Насколько было бы легче, — размышляла она, — если бы Иванов унаследовал от матери решительность и практичность». На побледневших висках свекрови тревожно забились голубые жилки. Женщина сглотнула, ее лицо утратило величественность. Лоб прорезали глубокие морщины. Под глазами пролегли тени. Против воли на мнимо бесстрастном лице отразилось смятение, словно ее железная воля затрепетала перед лицом неизвестной опасности, грозившей сыну. Саша неожиданно для себя посочувствовала этой женщине, вставшей на защиту своего ребенка, как курица, грудью защищающая цыпленка от коршуна. Жаль только, что Саша не чувствовала себя хищницей, а Иванов не был похож на желторотого птенца. Или… был?

— Скорее всего, я беременна…

— Не первый раз, — упрекнула свекровь.

— Да. — Кровь отхлынула от лица, побледневшая Саша облизнула губы острым язычком.

«Прямо как ящерица, — неодобрительно подумала Евгения Мартыновна. — Беременна она! Подумаешь, новость! После двух неудачных беременностей?» Ничего этого женщина вслух не сказала, но под острым взглядом Саше стало неуютно. Не иначе как возомнив себя рентгеном, свекровь буравила тяжелым взглядом плоский Сашин живот.

«На этот раз все по-другому» — подумала Саша и… улыбнулась.

Невестка не только выглядела, но и вела себя необычно. Эдакий сияющий розовый бутон. «Не к добру», — насупилась Евгения Мартыновна. Свекровь прикидывала, в ее полуприкрытых глазах метались торопливые мысли. Иванов-сын тоже появился на свет не сразу, и в своих неудачах Евгения Мартыновна винила Иванова-старшего, субтильного, заикающегося вялого мужичка с вечно потными ладонями и жалким недоразумением вместо мужского достоинства. Правда, Женечка Гольдман слишком себя уважала, чтобы решиться нагулять наследника на стороне… Догадка врезалась в массивный лоб с беспощадностью летящего булыжника. Пожилая женщина дернула рукой, словно стирая не ко времени зародившееся подозрение, и цепко оглядела невестку.

Саша встретила враждебный взгляд спокойной улыбкой и вызывающе огладила руками талию. В воздухе запахло ссорой.

— Кто он? — В круглых птичьих глазах Евгении Мартыновны мелькнул и потух злорадный огонек. Саша не успела понять, к кому он был обращен, к распутной невестке или недотепе сыну. Свекровь быстро взяла себя в руки и придала лицу более приличествующее моменту выражение «отечество в опасности». Теперь она выглядела слегка оплывшей копией монумента Родина-мать. Скорбные складки в уголках рта, надежно сжатые губы, волевой подбородок, которым без опаски можно было колоть орехи. Женщина двинула челюстью:

— Сегодня будешь спать в гостиной. Не вздумай учудить чего напоследок. Сашку обижать не позволю, но и открывать ему глаза не буду. Не дура, сама разберешься. На этом все. Чтобы духу твоего с завтрашнего утра в моем доме не было. Поняла?

— Не дура. Поняла, — ляпнула Саша.

У Евгении Мартыновны возмущенно покраснел кончик носа, вытянулся, обнюхивая новую угрозу. Когда-то отстраненная, подозрительно вялая и безразличная невестка выказала неожиданную прыть. «Ишь ты, тихий омут», — подумала Евгения Мартыновна, демонстративно взяла в руки щетку, щедро насыпала на нее соду и перенаправила кипящий взгляд в утратившую невинность раковину. Саша не стала дожидаться продолжения беседы, аккуратно отвела протянутую руку с орудием труда остолбеневшей от такого нахальства родственницы и пошла собирать вещи. Как это ни странно, сообщив положение дел «матери-защитнице», она почувствовала облегчение. Саша на минутку задержалась в дверях. Иванов поднял голову от шахматной доски, на которой расставлял фигуры в соответствии с условиями задачи из книжки, мутно посмотрел на жену и приветливо улыбнулся. Саша подошла к нему, погладила по еле заметно лысеющей голове:

— Прощай… Сашенька.

— Душа моя, — прочувствованно пробормотал поэт, — почему ты прощаешься? Ведь поезд только завтра…

— Прости, дружок. Я неважно себя чувствую. Мама постелит мне в зале, а завтра утром я уеду. Не хочу тебя будить.

— Ты такая заботливая… — Инженер светло улыбнулся и кокетливо прикусил голову шахматного коня.

— Ну что ты, — усмехнулась Саша, вытаскивая коня из шаловливого инженерского ротика, — до твоей мамы мне далеко.

— Ты права, — восторженно подхватил Александр, — мамуля у нас просто клад! Мамусик, — закричал он, — иди скорее! Саша говорит, что ты у нас просто сокровище…

— Так и говорит? — раздался за дверью скрежещущий голос свекрови.

— Мама, я тебя умоляю! — Инженер недовольно нахмурился, рассыпал фигуры, хлопнул доской себя по коленям и сказал, обращаясь к Саше: — Уверяю, она любит тебя! Тебя невозможно не любить!

Саша подняла с пола ферзя, покрутила в пальцах и покачала головой:

— Да тебя она любит, тебя… — и прикусила язык, оборвав себя на полуслове.

Хотелось сказать: «Будь умницей, слушайся маму». Но жаль было обижать ничего не подозревающего венценосца. Было жаль не только взрослого мужчину, беззаботно вытянувшего слабые ножки, стянутые путами материнской опеки. Было жаль растущего в чреве ребенка, свекровь, себя… Нет, себя не было жаль. Было жаль потерянного времени. Времени, убитого на стремление жить «нормальной жизнью». Стирать носки и готовить обеды неплохому, по сути, мужчине. Иванов не пил, не бил, не гулял и даже деньги из дома не уносил. Мистер Не. Не удовлетворял, не обременял, не брал в голову. Хороший среднестатистический муж без отклонений. Тоска зеленая, а не жизнь! Серые совиные сумерки без бездонного неба и яркого солнца. Да пропади оно все пропадом! Саша по-девчоночьи шмыгнула носом и… пошла мыть посуду. Надо же было отрабатывать кров и постель. Чай, не дома!

Глава 29

Страшно! Страшно и весело открывать глаза на американских горках. Вверх-вниз. Угрожающе скрипят крепления. Грохочут колеса. Посетители открывают рты в дружном приступе ужаса и согласно визжат от облегчения.

Саша выглядит испуганной и решительной одновременно, в ее глазах поочередно сверкают страх и смех. Габриэль касается тонкой белой руки с самодельным браслетиком из бело-голубого бисера на запястье… Кажется, что желудок ухает вниз раньше остального, на миг оставляя в невесомости голову. Саша открывает рот и азартно кричит:

— Оп-па!

— Ии-у! — в унисон взвизгивает Габриэль.

Упитанный мальчик в тесных шортах на соседнем сиденье теряет на повороте желтую бейсболку и обиженно кричит ей вслед:

— У-у-у!

Его оставшаяся внизу расфранченная мать оглушительным воплем перекрывает толпу:

— Идиот!

Спустившись на землю, Саша и Габриэль какое-то время подрагивали коленями и желудками, держались друг за друга неверными руками и смеялись. Бессмысленно, как оглушенные дозой наркоманы.

Мимо прошествовала мать толстого мальчика, ухватив отпрыска за бычью шею толстыми пальцами, унизанными золотыми перстнями. Мать и сын были похожи, как два кусочка сала, отрезанные от одного шматка. Потные, раздраженные и высокомерные. Кажется, на свете не существовало ничего такого, чего бы не выбила мать у сопротивляющегося мира для своего «малыша». Для нее он — самое драгоценное существо на свете, и ради него она готова сдвинуть горы, разогнать тучи и заставить сиять солнце, ну, или, на крайний случай, купить кварцевую лампу. Одно из многочисленных воплощений материнского инстинкта: бело-розово-напомаженная курносая маска со вторым подбородком.

Саша проводила их взглядом и опустила глаза. А какой матерью будет она? Зависит ли от нее, каким будет ребенок? Четвертый месяц, а живот лишь чуть-чуть округлился. Изменился только пупок. Раньше он выглядел маловразумительной деталью, а теперь развернулся, более того, слегка вылез наружу. Саша прикасалась к пупку пальцами и ощущала странное продолжение, будто изнутри к нему была приживлена эластичная трубка. Ходить с «трубопроводом» внутри было на удивление приятно. Саша казалась себе невероятно значительной. Человек-вселенная, дом-город. Внутри нее текла тайная жизнь, а на поверхности все оставалось по-прежнему. Легкомысленный Габриэль ничего не замечал. Да и что он, собственно говоря, должен был заметить? Отсутствие токсикоза? Не желающий расти живот? Перепады настроения, которых не было? В последнее время Сашино настроение безмятежно держалось на отметке «ясно». У мира объявилось второе, симпатичное дно, куда можно спрятаться от невзгод, тягучих мыслей и пасмурного неба. Но надолго ли?

— Габи, ты любишь детей?

— Не знаю, у меня их нет. — Габриэль смеется, закидывая голову, обнажая шею и широко раскрывая рот, набитый здоровыми белоснежными зубами. Потревоженный голубь недовольно озирается, короткими красными ножками делает два торопливых шажка, но улетать не торопится. Отложенное намерение застревает в толстой гузке нервным потряхиванием.

— Не смешно!

Габриэль обрывает громкий смех:

— Мне тоже не смешно. Это странный вопрос. Почему ты не спросишь мужа? Может, это он любит детей!

— Я уже говорила, мы больше не вместе! — Почему ей кажется, что она оправдывается?

— Дорогая, я знаю твою фамилию. Ты все еще Иванова.

— Ага, — Сашин голос трещит от сарказма, — ты не можешь любить женщину с простой русской фамилией — Иванова.

— Я люблю русскую женщину с такой фамилией! — Габриэль злится, небольшие ноздри кукольного носика раздуваются, сейчас он запыхает, как чайник.

Саша улыбается.

Габриэль задумчиво трет нос:

— Что там? Что там смешного на моем носе?

— На носу. Надо говорить «на носу».

— Надо? Мадам знает, как надо? А она знает, что перед тем, как спать с другим мужчиной, надо разводиться с мужем?

Иногда он просто невыносим! Саша сердито машет рукой:

— Хватит! Я задала простой вопрос.

— Я дам тебе простой ответ. Какая разница, люблю я детей, не люблю… Ты замужем, ты просила меня не делать тебе детей. Наверное, ты ждешь, когда их сделает твой муж. Это просто. Для тебя. Пусть так. Наверное, я дурак! Осталось два месяца, и я уеду из России. К чертовой бабушке! А ты спрашиваешь, люблю я детей или нет!

Голубь, обеспокоенный судорожными взмахами рук и громкими голосами, ретировался с шумом, достойным лучшего применения.

Саша выслушала сбивчивую речь, глядя в сторону.

Габриэль прав, то, что они вместе, — это прекрасно. Рядом с ним она чувствовала себя… собой. Она ощущала каждую частичку своего тела, верила каждому его слову, даже если оно выглядело непривычно и даже… глупо. Она привыкла к косым взглядам на улице, к шипению за спиной.

— Совсем бабы с ума посходили, на негритосов вешаются. И что она в нем нашла? Тощий, мелкий. Что попа, что голова — с кулачок, не больше.

Интересно, если бы Габриэль был широкоплечим двухметровым красавцем с черной глянцевой кожей — это объясняло бы другим, отчего они вместе? И вообще, нужны ли какие-то объяснения, почему одни люди вместе, а другие — нет? Почему ей хорошо с ним? Почему она носит в себе ребенка с радостью, которую не ощущала прежде? И ее нисколько не волнует глупое, тысячу раз глупое обвинение: «порочное дитя преступления против расы»? Где она это вычитала? В одном из глупых романов, которыми Саша зачитывалась, лежа на сохранении в ивановской больнице?

Это ребенок Габриэля, а значит, он такой же солнечный, светлый и сильный. Все будет хорошо! Все должно быть хорошо!.. Тяжелым камнем ухнул в желудок страх. А вдруг и на этот раз тело исторгнет зародыш прочь?.. Этого не будет, а иначе вместе с ним из Саши вытечет ее собственная жизнь.

— Ладно, Габи, забудь. — Она погладила его по нахохлившейся спине. — Не будем портить друг другу настроение. И так времени осталось немного… Хочешь мороженого?

— Да, моя принцесса. — Габриэль грустно улыбнулся и нежно обнял Сашу за плечи. — Мороженое, коньяк и кофе. Много-много кофе для тех, у кого мерзнет сердце.

Глава 30

К невзрачному бетонному общежитию Горного института одна за другой подъезжали машины. Из каждой выгружалось не менее четырех человек. Казалось, здесь собрались все африканские землячества. Эбонитовые нигерийцы в ослепительно-белоснежных балахонах, увенчанные разноцветными головными уборами, напоминающими маленькие, живописно разукрашенные цилиндры без полей. Ганийцы в ярких национальных костюмах, черные мусульмане из Мозамбика в затейливо накрученных тюрбанах, и остальная часть Африки, принарядившаяся в цивильные европейские костюмы. Необоримое ощущение столкновения со стихией. Саша невольно позавидовала небрежной черной манере передвигаться, чуть подтанцовывая, всем телом отзываясь на монотонное, непривычное для белого уха звучание музыки. Многоголосый гомон, смех, рукопожатия. Искрящиеся весельем лица, доброжелательные улыбки, азартные разговоры, чаще всего на французском.

Несколько дипломников из разных вузов, и Габриэль в том числе, решили вместе отпраздновать окончание учебы в России. Африканцы вскладчину арендовали помещение, украсили его шарами и самодельными плакатами. Выпивку и закуску заблаговременно закупили в ближайшем супермаркете. По всему периметру в два ряда были аккуратно расставлены бутылки с алкоголем. Пивные бутылки вперемешку с винными. На полу в дальнем углу стояла стереоустановка, откуда и доносилась музыка. В середине зала уже танцевали. Мужчин было большинство, четыре африканки, одна с полуторагодовалым ребенком, что не мешало ей весело отплясывать, пристроив чадо на крутом бедре, и несколько белых. Среди них выделялись две: миниатюрная брюнетка в ярком вечернем макияже и затянутых в сетчатые колготки стройных ножках, и высоченная, грубо скроенная рыжеватая девица с неправильным прикусом лошадиных зубов и грудью, способной конкурировать с лучшими особями молочной ярославской породы.

Саша беспомощно огляделась, Габриэль снова исчез, оставив ее на своего земляка-медика, невероятно высокого Жерома. Откуда-то сверху Саше улыбалось узкое миловидное лицо в круглых смешных очках, неустойчиво сидящих на тонкой переносице. Маленькая голова, посаженная на длинную тонкую шею, небольшое туловище с небрежно приделанными к нему конечностями.

— Сейчас он придет. Не скучай, — Жером протянул Саше руку, — потанцуем?

Ах, как сладко лилась в уши музыка, как здорово было двигаться вслед за нескладным на вид, но поразительно пластичным партнером. Африканская музыка нежно пощипывала каждый нерв, диктуя движения, подсказывая каждый шаг. Саша двигалась все смелее и раскованнее. Парный танец без прикосновений, только взгляд, только ритм. Общий захватывающий ритм, в котором каждый партнер — всего лишь часть общего пламенного рисунка. Саша и не заметила, как вокруг них собралась небольшая толпа, танцующие подбадривали их хлопками и восторженными возгласами.

Никогда прежде танец не приносил такой радости и освобождения. В этом танце было, все, о чем мечталось в детстве. Страсть и полет, биение жизни и бесконечная энергия. А еще в нем были узнавание и удивление. Словно омытый прозрачной водой хрусталик начал четче воспринимать окружающий мир, и, несмотря на царивший в зале полумрак, Саша увидела все каким-то другим, внутренним зрением. Стало вдруг очевидным то главное, что позволяло чувствовать себя свободной в обществе Габриэля, то, что сохранялось в толпе чужих, абсолютно незнакомых черных людей. Это ощущение охватило все тело, проникло в легкие и наполнило их невесомостью. Саша словно превратилась в легкое белое перышко, подхваченное поднимающимся с земли потоком горячего дрожащего воздуха.

И она вдруг поняла, нет, не поняла, почувствовала, что значит быть черным. Человеком с черной кожей, опаленной солнцем, обласканной им много раз, человеком, пропитавшимся огнем, жизнью и радостью. Человеком, в котором клокочет природное пламя, над головой которого сияет огромное черное солнце. Нет добра, нет зла, не существует истины, а значит, нет места заблуждениям. Тонкие материи, эфемерные понятия, абстрактные соображения — всему этом нет места в огненной плавильне. Только страсть, только жар, только бурление чувств. И всем этим заведует солнце. Громадное светило возникло, словно в далеком тумане, и прежде, чем она решилась взглянуть, на него надвинулся черный кружок. Наступило солнечное затмение. Саша смотрела в живой, щадяще зажмуренный сияющий глаз чуть дрожа, и по телу бежали огненные мурашки. Как она могла забыть? Тонкий темный силуэт, возникший в зеркале, как ответ на вечный женский вопрос: «Кто он, мой единственный и неповторимый?»

Ульк! Кипящее око затянуло бледным мерцающим облаком. Тьма вокруг на мгновение оглохла и замолчала.

— Хочешь отдохнуть? — Внимательные глаза за стеклами очков. — Ты хорошо себя чувствуешь? — И следом неожиданно: — Какой срок? Недель двадцать? Габриэль уже знает?

Саша растерянно зашевелила губами:

— Почти пять месяцев… Я еще не сказала… никому… Как ты узнал?

Жером смущенно улыбнулся:

— Я будущий медик.

Саша сторонилась врачей-мужчин, с женщинами было как-то… спокойнее. Но Жером вызывал доверие. Как-то это угадывается. Даже в танце он умудрился соблюсти невозможную грань, быть одновременно зажигательным и целомудренным. Наверное, так же опытный ценитель прикасается к шедевру, принадлежащему не ему. Безграничное, но сдержанное восхищение в каждом жесте, диктуемое уважением к праву хозяина редкости. Бережность, осторожность, предупредительность и безукоризненная почтительность.

Саша резко выпрямилась и улыбнулась опешившему от конвульсивного движения Жерому.

— Все нормально! — жизнерадостно воскликнула она. — Все очень даже хорошо!

— Да-да, конечно, — чуть помедлив, отозвался он, — пойду поищу Габриэля… на всякий случай.

«Как бы то ни было, а пропасть мне не дадут», — весело подумала Саша.

Глава 31

Обросший козлиной бородой Габриэль третий месяц скрывался от милиции и служащих родного посольства.

— Я должен быть здесь, когда родится ребенок.

Саша соглашалась и со вздохом провожала его на «работу». «Чем может подрабатывать черный нелегал?» — думала она, закрывая за любимым дверь. Торговля, воровство… наркотики? Страх колючими пальцами трогал позвоночник, вновь и вновь перед окаменевшим Сашиным взглядом возникал объемный, обтянутый скотчем пакет с белым порошком, украденный Костей у Магомеда. Она будто проваливалась в дыру во времени, снова возвращаясь к событиям давно минувших дней, чтобы прожить их заново. «Что делать?» Саша отчаянно обнимала руками огромный живот, словно стремясь защитить его. Каждый вечер она открывала рот, чтобы задать Габриэлю вопрос, лишающий ее покоя, и не решалась. До родов оставалось совсем немного времени, и… И просто не было сил. Сил не было даже съездить в Иваново и распрощаться с Ивановым. Саша просто ждала.

Маленькая съемная квартирка недалеко от Лиговского проспекта. Комната в шестнадцать метров и крошечная кухонька с электрической плитой и прокопченным потолком. Предыдущие жильцы чуть не устроили пожар. «Наш шалашик». Саша сварила овощной суп и любимую Габриэлем фасоль. Принялась гладить вещи. В одном из карманов обнаружилась бумажка, испещренная телефонами. Она вглядывалась в номера и не могла поверить глазам. Лена, Марья Васильевна, Лиза, Татьяна. Имена были только женскими. Впрочем, нет, был еще какой-то Мансур. «Неужели он этим зарабатывает на жизнь!» От огорчения свело желудок. Она нервно грызла морковку и никак не могла остановиться. От сочного осеннего плода на руках оставались кирпичные следы. За окном плакали сумерки.

Во входной двери зашебуршал ключ. Вернулся! Гневно полыхнув разноцветными глазами, Саша двинулась в крохотную прихожую, воинственно неся впереди себя большой живот.

Худощавый, в темном костюме и белой рубашке с голубоватым отливом, Габриэль выглядел на редкость невинно.

«Падла», — бессвязно подумалось ей.

— Как дела?

Саша свирепо завращала зрачками, немея от возмущения. Он еще спрашивает!

Габриэль отвел глаза и стал озираться, осторожно покручивая головой, словно ожидая увидеть за углом хулигана с битой.

— Чего крутишь? Не можешь вспомнить, как меня зовут? — зло произнесла Саша.

— Ну что происходит, Саша? — укоризненно произнес предполагаемый альфонс.

— Может, ты мне расскажешь, что происходит? — передразнила она.

— Я принес деньги, — неуверенно сказал он.

— От шлюх? — взвизгнула Саша и некрасиво открыла рот.

— Шлюх? — поразился он. — Каких шлюх?

— Ты, — Саша почти рыдала, обличительно потрясая бумажкой, — от твоих мерзких шлюх!

— О! — сказал Габриэль. — Ты нашла? А я думал, что потерял… — И придвинулся, сгоряча потеряв осторожность.

— Что? — В ноздрях заколотился огонь, Саша ощерилась и замахнулась с таким отчаянным видом, что до Габриэля наконец-то дошло.

— Ты что? Ты что? — затараторил он не хуже спятившей сороки. — Ты что? С ума сошла?

— У! — сказала Саша. — У-убью!

— О! — Габриэль опять вернулся к задумчивой манере диалога. — Раскольников! Преступление и наказание! О! Русские!

— А-ах ты! — задохнулась Саша.

И тут Габриэль заржал. Громко, по-лошадиному обнажая розовые десны. Заржал всем горлом, всем нутром, включая кишки.

— Го-го-го, и-ги-ги-ги!

Он смеялся так громко и заразительно, что Сашино тело стало колыхаться в такт раскатам этого чудовищного гогота.

— Что? Что? Ты… подумала? И-хи-хи-хи…

— А что, — рассвирепела вдруг Саша, — это не так?

— Ы-гы-гы!

— А? — Саша приложила к уху ладонь смущенной горсточкой. — Что ты говоришь? А? — Потом не выдержала, и сердито приказала: — Да перестань ты ржать-то! Скажи нормально!

Габриэль утер слезы, хихикнул еще раз, прыснул в кулак, волевым усилием зажав последний смешок:

— Извини! Это я виноват. Я должен был тебе рассказать… Но я хотел сделать тебе сюрприз-с-с-с, — снова засипел Габриэль.

— Какой сюрприз? — В Сашиных глазах заполыхали дальние боевые зарницы.

— Хороший, хороший сюрприз, — успокаивающе сказал Габриэль. — У меня появилась работа!

— Какая работа? Ты с ума меня сведешь! — Саша в нетерпении топнула ногой.

— Ах, мои сердитые ножки, — умиленно сказал он.

— Господи! — простонала она. — Не отвлекайся! А то я… я лопну!

— Лопнешь? — Габриэль округлил глаза и развел руки, обнимая что-то невидимое, но ужасно ценное.

— А! — Саша издала короткий возглас и… сдалась. — Габи! Миленький, — замурлыкала она нежнейшим тоном, — скажи мне про сюрприз? А? Ну пожалуйста…

— Моя детка, моя принцесса, иди к папочке. — Габриэль прикрыл глаза и выставил губы для поцелуя.

— Сюрпри-и-из, — ласкаясь, прошептала она.

Габриэль удовлетворенно кивнул и обнял Сашу.

Новость и в самом деле была потрясающая! Габриэль и его земляк Пьер будут выступать в клубе «Forever» с музыкальной программой! Вот когда пригодился огромный африканский барабан, доставшийся ребятам «по наследству». Из Руанды в Россию приезжала официальная делегация с сопутствующими причиндалами: национальными костюмами и этническими инструментами. Тащить обратно на родину огромный барабан никто не захотел, и предприимчивые чиновники «подарили», а вернее сказать, всучили его ничего не подозревающим студентам. Габриэль в красках рассказывал, как они перли, практически катили его в метро, ни один водитель не захотел связываться с транспортировкой гиганта. Как потом долго пристраивали по разным общежитиям, и как барабан, наконец, осел у него. Всем мытарствам героического пришельца отныне был положен конец. Администрация клуба настолько заинтересовалась необычными исполнителями, что выделила для транспортировки «рафик». И теперь они смогут давать концерты не только в этом, но и в «дружественных» клубах и на частных вечеринках!

— Конец проблемам! — Глаза Габриэля радостно блестели. — Мансур, он такой вежливый, респектабельный. Настоящий бизнесмен! Мы получили контракт, почти легальный. Я сказал, что у меня русская подруга и мне надо быть в России. Он все понял! Это фортуна!

Глава 32

У Саши появился дом! Настоящий, теплый дом. Настоящий, несмотря на то что это была все та же съемная квартира. Ведь дом — это не стены, пол или крыша. Саша не искала дом-крепость, дом-убежище или дом — полную чашу. Ореховая скорлупка, устланная фиалками и лепестком розы вместо одеяла, — вот настоящее пристанище нежной Дюймовочки. Это ничего, что вместо орехового ложа — скрипучий диван на трех ножках и двумя кирпичами вместо четвертой. Вместо фиалкового матраца — ивановские льняные простыни, предусмотрительно привезенные Сашей. Зато она научилась обходиться без одеяла, даже такого невесомого, как розовый лепесток. Теплые объятия, когда каждый кусочек тела лакомо обнесен другим телом, когда дыхание двоих сплетается во сне в единый поток, когда в тесно прижатых друг к другу головах проносятся одни и те же сны… Дом — жилище, согретое участием, любовью, а не очагом, разрозненным на батареи центрального отопления и неторопливую электрическую плиту. Дом — это пробуждение в темноте и отсутствие страха. Никто не прячется в темных углах, не шаркает злыми ногами по коридору, не перебирает в соседней комнате недобрые мысли. Дом — это место, где не грустно оставаться одному и весело быть вместе. И такой дом появился у Саши. Совсем ненадолго.

В октябре зарядили дожди. Мелкие, пакостные и безнадежные. Габриэль получил письмо от старшей сестры. Элизабет писала из Парижа, что функционеры из ООН, среди которых был и ее муж, оставили Руанду. В стране снова начались беспорядки. Кровавые и беспощадные.

— Ты знаешь, я — тутси.

Смешное слово вызвало в Сашиной памяти название старого американского фильма, в котором ее любимый актер Дастин Хоффман играл женщину. Фильм был смешной и очень нравился Саше.

— Что это значит?

— В Руанде две основные этнические группы: тутси и хуту. Хуту составляют процентов восемьдесят или даже девяносто. Когда пришли белые колонизаторы, то из двух племенных союзов они выбрали тутси. Ты же помнишь этот лозунг «Разделяй и властвуй»? Теперь у Руанды один король — тутси. Вся правительственная и военная верхушка тоже тутси. А сейчас большинство хочет демократии. Но у нас по-другому решают проблемы. Хуту стали вырезать тутси. И теперь в стране полный бардак. Правительство против народа.

Саша слушала Габриэля не очень внимательно. Далекие африканские события выглядели как сводка новостей по телевизору. Очередные этнические конфликты. Мало ли их происходит по всему миру?

— Я поеду на родину сразу, как родится ребенок.

— Что? Зачем?

— Там моя мама, сестры и братья. Я старший брат. Теперь, когда уехала Элизабет, я нужен им.

— Да, да. — Саша растерянно разглаживала рукой простыню. — Я понимаю. Наверное. Я понимаю… я хочу понять. Но… как же я? Мы? — Саша положила руку на живот. Внутри что-то булькнуло, и на поверхности живота матери отчетливо взбугрилась беспокойная острая младенческая деталь: пятка или, может, локоточек.

— Э! — Габриэль восторженно подпрыгнул на месте и осторожно прикоснулся к выпуклости. На лице будущего отца застыло благоговение. — Эй! — закричал он вдруг, прижав губы к Сашиному животу. — Кто там? Кто там ходит по маминому животу? Эй! Это ты?

Как будто в ответ, выпуклость переместилась по животу вверх и застыла всего в паре сантиметров от отцовского носа.

— Ага! — радостно пробасил тот и… легонько прикусил нахальный бугор.

— Ай, вы что — спятили? — возмущенно воскликнула Саша, потирая укушенное место.

Судя по всему, ребенок тоже был весьма недоволен, так как весь живот заходил ходуном, а затем Саша ощутила боль в желудке и неприятный привкус во рту. Врач говорила, что растянутая матка давит на все близлежащие органы, иногда причиняя настоящую боль.

— Извини, — Габриэль скорчил виноватую физиономию и принялся шутливо барабанить себя по груди кулаками, — виноват, виноват!

— Ладно тебе… Кинг-Конг, — иронично отозвалась Саша.

— Кинг-Конг? Большая черная обезьяна? Ты называешь меня обезьяной? — В его глазах рассыпались насмешливые искорки.

— М-м… — растерянно промычала она.

— Моя мама тоже считает, что любой мужчина сперва животное, а потом уже человек! — Габриэль задумчиво закатил глаза. — По-моему, это называется сексизм!

— Сам ты сексист, — вяло отреагировала Саша. — Вот уедешь, и некому будет меня… мучить… — В ее тихом голосе вдруг прорвались подступающие слезы.

Габриэль расстроенно поглядел на нее, сел рядом и крепко обнял:

— Я обещаю, как только устроюсь на работу, вышлю приглашение и билет. Приедете к папочке, и будем жить в Африке. Есть бананы и спасаться от мухи цеце.

— Ты же говорил, что цеце у вас не водится, — сказала бдительная Саша, хлюпая носом.

— Заведем! — бодро отозвался Габриэль. — Специально к твоему приезду.

— Как же ты найдешь работу, если у вас… война.

Габриэль внимательно взглянул на нее:

— Я женат на умной женщине!

— Ты еще не женат! — возразила Саша.

— Дай я тебя опять укушу! — Габриэль угрожающе сморщил переносицу. — Я не могу жениться на чужой жене!

— Я разведусь! Обещаю! — Саша дурашливо приложила руку к сердцу. — Что там про умную женщину, на которой ты хочешь жениться?

— Про умную женщину — чужую жену?

— Габи, пожалуйста, я серьезно!

— Я тоже серьезно!

— Давай про работу!

— Вот женщины, — притворно вздохнул Габриэль, — ты им про любовь, а они «давай поговорим про деньги»!

— Ах ты хитрец! — Саша пристукнула ладонью по дивану, тот жалобно заскрипел.

— Видишь, даже дивану больно! — засмеялся Габриэль и закончил уже серьезным тоном: — Люди продолжают жить, даже если идет война. Сейчас правительству нужны новые образованные люди.

Теперь вздохнула уже Саша. «Ей-богу, мужчины как дети! — подумала она. — Их не пугает опасность, если они надеются на победу».

Тусклый серый дождь, низкое простуженное небо. Северный город нахохлился, как озябшая ворона, всеми своими домами-перышками. По опущенным вниз уголкам губ набережных в темные воды каналов стекали небесные слезы. А где-то в далекой Центральной Африке кипела весна, пылали рукотворные пожары, босые полуголые черные люди бегали между одноэтажными разоренными домами, а в их руках смертельными холодными улыбками щерились отточенные лезвия мачете.

Глава 33

Прошло ровно девять месяцев, день в день, с того момента, как прозвучал роковой голос, возвестивший, что Саша беременна. 12 октября в родильном доме № 2 родился Мишель. В открытую форточку палаты вместе с шумом улицы проникал аппетитный запах печеного хлеба. Хлебный дух уютно дополнял зябкий осенний воздух, и улица казалась теплой и доброй. Будто город не ожидали длинная унылая зима, бесконечно угрюмое небо и серые нахмуренные лица горожан. Сегодня здесь царило совершенно другое настроение. Золото деревьев, пронзительная, уходящая голубизна неба, строгие дома и даже щербинки асфальта радовались случившемуся.

В мир пришли четырнадцать новых младенцев.

Мальчики и девочки. Крохотные сморщенные существа с подслеповатыми глазками и скрюченными ручонками. Молодые, юные и две «старородящие» мамы отдыхали после тяжелой, но такой важной работы, устало и светло улыбаясь миру, сосредоточенному в маленьких детских лицах. Сегодня день был действительно удивительный. В старом роддоме, встретившем не одно поколение горожан, не было ни одного отказника, ни одного новорожденного, вид которого надрывал бы сердца всякое повидавших на своем веку акушерок. Все четырнадцать деток оказались здоровыми, полноценными, а самое главное, ожидаемыми детьми.

Саша держала на руках маленький, туго запеленатый сверток, из которого важно таращилось на нее маленькое существо. Сын оказался гораздо светлее, чем ожидала мать. Настолько светлее, что выглядел… белым. По крайней мере, в глазах Саши. Она с ужасом поймала себя на том, что ищет на младенческом лице фамильные черты Иванова. «Нет. Этого не может быть». Саша попыталась взять себя в руки. Сердце ее гулко забилось, словно осталось одно, а все остальное исчезло неизвестно куда. Одно пустое маленькое сердце, запертое в грудную клетку. Саша с трудом разжала стиснутые челюсти. Единственной соломинкой, тоненькой спичкой, вспыхнувшей в кромешной тьме, казались слова сварливой пожилой акушерки. Только такой опытный человек, принявший огромное количество детей, смог бы определить, что в жилах младенца течет иная кровь.

— Этот не наш, — пробурчала она, принимая ребенка, — кто у вас папка? Грузин какой?

— А? Что? Почему грузин? — невпопад отреагировала тогда Саша.

— Ты — беленькая, а мальчонка у тебя темненький. Вон ноготки какие… У наших они розовые. Если доношенные, конечно…

Саша судорожно выдохнула и принялась снова, другими глазами, разглядывать сына. То, что она увидела на этот раз, всколыхнуло замершие чувства. На светлокожем младенческом личике обнаружились губки бантиком, такие же, как у Габриэля, только очень-очень маленькие, и еще… у Мишеля уже сейчас были темные, почти карие глаза. В порыве нахлынувших чувств Саша наклонилась к ребенку и чмокнула его в лоб.

— Мишель, Мишенька! — ласково сказала она.

Мальчик выпятил нижнюю губку, сморщился и… тоненько заплакал.

— Ой, — всполошилась молодая мама, — ты что? Кушать хочешь?

Ребенок замолк, словно прислушиваясь, а затем звучно причмокнул губами.

Саша полулежала, прислонившись к спинке кровати, рядом тихонечко сопел сын. Уходил тихий солнечный, но, увы, по-осеннему короткий день. По выкрашенным в бледно-розовый цвет стенам скользнули последние лучи солнца, но вместо темноты в окна деловито застучал свет уличных фонарей.

Первый день на земле. Первая длинная ночь. Саша вставала к Мишке несколько раз. Кормила, пеленала, слушала быстрое дыхание и держалась за крошечный пальчик. Затем забывалась коротким беспокойным сном, но даже сквозь дрему пробивалась солнечная мысль: «У нас родился сын». И Сашино лицо расправлялось, разбегались усталые морщинки, переставали тревожно трепетать ноздри, губы складывались в тихую и спокойную улыбку. Выросшая, сильно повзрослевшая Дюймовочка беззаботно спала на своем неудобном ложе, а рядом с ней почивал юный эльфийский принц, маленькая нежная копия чернокожего короля-эльфа.

А утром в палате начался переполох. С улицы неслись громкие призывные крики. Мужские голоса выкрикивали возлюбленных:

— Маша, Лена, Вера, Ира!

Особенно старался картавый козлиный тенорок:

— Маг’и-э-этта!

Дрогнула соседняя с Сашиной кровать. Дородная восточная красавица пасмурно шевельнула бровями и поплыла в сторону окна, к которому уже прилипли другие счастливицы. Не передать словами бурную пантомиму жестов, взглядов, поднятых бровей. Папы дергали плечами, посылали воздушные поцелуи, умиленно глядя на далеких подруг в окне третьего этажа.

Мужчины не обращали друг на друга никакого внимания, не вступали в контакт. Только раз один попросил у соседа сигарету. Они стояли, словно рассыпавшись по невидимой грядке, на равноудаленном расстоянии, каждый — на крошечной собственной территории. Наоборот, женщины, махавшие мужьям, сгрудились в кучу, оживленно друг с другом переговаривались и очень скоро успели вызнать друг у друга мелкие нежные подробности, благодаря которым и завязываются отношения.

— Ой, девочки, — радостно затараторила одна, — мой еле на ногах держится! Небось квасили всю ночь.

— Твой, это какой? — тут же подхватила другая. — Плотный, в темной куртке и джинсах?

— Нет, плотный — это мой, — вступила в разговор третья, — он-то точно выпивши, вторую неделю гуляют. На прошлой неделе невестка родила сына, на этой — у нас пополнение. Просохнуть некогда!

— Да, все мужики одинаковы! — заключила четвертая женщина, худая высокая тетка, больше похожая на пожилую лошадь, чем на счастливую роженицу.

Неожиданно глубокое, чуть задохнувшееся контральто размягчило сухую, чуть потрескивающую сдерживаемым раздражением тишину:

— Вы несправедливы! Мужчины бывают разные. Евсей Павлович — чудесный муж и совершенно замечательный папа. Он безумно ждал рождения сына. — Красавица Мариетта приложила к глазам платочек.

Снизу тут же заверещал тревожный тенорок:

— Ты плачешь? Господи ты боже мой, ты плачешь? — Маленький немолодой Евсей Павлович взволнованно передернул сухими ножками. Ровный мужской ряд сбился, мужчины флегматично перевели взгляды на суетливую невысокую фигуру.

Не обращая ни на кого внимания, сложив рупором небольшие пухлые ладошки, Евсей скандировал, приходя во все большее возбуждение:

— Не плачь! Не плачь! Г’ебенку нужно мо-ло-ко! Ты слышишь меня? Мо-ло-ко!

— Слышу! — ответила ему жена и красиво махнула рукой.

Была в этом жесте нега избалованной, нежно любимой, обожаемой женщины. Царственная уверенность в своем женском праве вот так небрежно гасить тревогу, изматывающую сухонькое тело мужа.

Женщины притихли. Высокая видная Мариетта растроганно смотрела на сморчка за окном, а тот улыбался ей в ответ неожиданно теплой, безоружной улыбкой, бесконечно поправляя очки на несоразмерно крупном для узкого личика носу и складывая беспокойные тонкие губы в стремительные улыбочки и поцелуйчики. Неказистый щуплый Евсей с такой яростной самоотверженностью демонстрировал свои чувства, что монополизировал женское внимание. Первым опомнился сонный молодой брюнет с тугим румянцем на щеках.

— Маша! Машкин! Как ты себя чувствуешь? — крикнул он, скрывая неудобство за нарочито бравым, громким голосом.

Непривычная к прилюдным выражениям нежности, юная Маша восторженно хлопнула длиннющими ресницами, выдала короткий ликующий звоночек смеха и важно выпятила розовые губки.

— Хорошо! Все хорошо! Не волнуйся.

Брюнет приложил руку к уху, развел руками, показывая, что ничего не слышит, и закричал опять:

— Как? Хорошо?

Маша кивнула.

Брюнет удовлетворенно сложил руки на груди и оглядел собратьев победным взглядом.

Словно повинуясь мужской солидарности, закивали мужчины своим женам, те — им. И новой волной нахлынула прежняя тема вопросов в никуда и нестройных ответов на нечаянно подслушанные чужие вопросы. Теперь объединились все. Мужчины, не стесняясь, тыкали пальцами в женские лица, по-видимому поясняя друг другу, которая чья. В палате к окну подошли остальные женщины, даже те, к кому еще никто не пришел. Все улыбались.

Подошла и Саша. Она держала на руках проснувшегося Мишеля. И в этот самый момент в мужской толпе появилось новое лицо. Габриэль шел своей обычной, чуть подпрыгивающей походкой, так скользит по воде селезень, уже раскрывший для полета крылья. В расстегнутой куртке, с цветами, он спешил как на первое свидание.

— А этот к кому? — озадаченно протянула тетя-лошадь, нервно прикусывая длинный ноготь.

Габриэль вытянулся в струнку и громко, напрягая горло, закричал с ударением на последнем слоге:

— Саша!

Звук получился громким, почти оглушающим. Он пронесся по этажам, вырвался во двор-колодец и только там затух. Габриэль весело покрутил головой и засмеялся. С щемящим чувством Саша вдруг ощутила, насколько он отличается от остальных. И дело было даже не в цвете кожи, хотя до появления Габриэля лидером конкурса «найди пять отличий» был Евсей, но даже он выглядел почти своим на фоне африканца. Оживление Евсея по сравнению с кипучей энергией, которую развил Габриэль, выглядело детской забавой. Габриэль прижимал руки к сердцу, громко хохотал, подпрыгивал, кидался с рукопожатиями к опешившим соседям. Достал из сумки бутылку шампанского, раздал присутствующим пластиковые стаканы. Взяли все, кроме Евсея.

Женщины у себя на третьем этаже недоуменно переглянулись.

— У него сахарный диабет, — пояснила Мариетта.

Хлопнула пробка, ликующие мужчины беззвучно чокнулись, женщины застучали в стекла. Наступила торжественная тишина, после которой мужчины выпили, глядя в далекие глаза любимых.

Саша смотрела на веселого Габриэля и думала, что мужчины навсегда остаются мальчишками. Габриэль приподнял пустую бутылку за горло, прикрыл ее ладонью и отрицательно помотал головой.

— Это он о чем? — бдительно поинтересовалась хмурая соседка.

— Говорит, что больше не будет пить.

— Да ну! — недоверчиво протянула женщина.

— Не будет, я знаю, — спокойно ответила Саша.

…Разговоры о пьянстве возникли не сразу. Не было повода. Габриэль не был трезвенником, но за все время Саша ни разу не видела его по-настоящему пьяным, не контролирующим себя, с заплетающимся языком или хотя бы сильно навеселе. Он никогда не отказывался от первой рюмки, но после нее не пил вообще. Сколько бы ни продолжалось веселье, выступление или просто вечеринка.

— Ты раньше пил? — однажды поинтересовалась Саша.

Габриэль вдруг замолчал, взгляд его скользнул мимо и погрузился в неведомую глубину. Саша похолодела. Она не очень верила в исцеление бывших алкоголиков. Жизнь с отцом, а особенно несчастье с матерью уверило ее в обратном. Очень редко, в самые плохие моменты Саше снилось мертвецки пьяное, почти безумное мамино лицо. В этом сне Саша запутывалась прочно, как в крепком стальном капкане. Чудовищная боль раздирала сердце, прожигала мозг. Немая холодная и почему-то всегда босая, она стояла перед кроватью, на которой то ли спала, то ли умирала мать, и чувствовала только одно. Смерть рядом. И теперь, наткнувшись на безжизненный темный взгляд Габриэля, Саша по-настоящему испугалась. Пристрастие к спиртному могло стать единственной причиной, способной поколебать ее решимость быть вместе.

Даже если бы заговорил манекен, его голос показался бы Саше более человеческим. Слова вылетали сухими, как пепел от жженых листьев. В воздухе словно запахло гарью, от нее горько запершило в горле, на глаза навернулись слезы.

— Мой отец был алкоголик… Когда умер, мне было двенадцать лет. Он был такой веселый, танцевал, шутил. В тот вечер мама плакала, а он говорил, что все будет хорошо… Знаешь, — Габриэль взглянул на Сашу сухими горящими глазами, словно присыпанными солью невыплаканных слез, — я никому не рассказывал… Когда он упал, я видел его глаза. Долго… — Он безнадежно взмахнул рукой. Краткий горький жест оживил в Сашиной памяти неизвестно когда виденную картину.

На помойке умирал голубь. Он сидел нахохлившись, превратившись в плотный мешочек перьев, вобрав голову в плечи и медленно моргая обведенными яркими оранжевыми кругами глазами. В его неподвижности было что-то противоестественное. Рядом с ним, всего в паре метров, остановилась грязная дворняга с лохматыми боками. Она громко дышала и облизывалась, с неописуемым вожделением поглядывая на поданный обед. Голубь устало поднял веки, из неподвижной груди вырвался тихий стонущий звук. Собака недоверчиво шевельнула оборванным ухом и осторожно принюхалась. Она вытягивала шею, усиленно шевеля темными влажными ноздрями.

Голубь тихонечко охнул и обессиленно прикрыл глаза. Собака недовольно заворчала и сделала крошечный шажок. Голубь распахнул глаза, астматически кхекнул, но не смог шевельнуться. На собачьей морде прорисовалась неожиданная обида. Голубь вел себя непредсказуемо, и это внушало опасение. Собака досадливо куснула себя за плечо и, громко вздохнув, улеглась на асфальт, положив на лапы недоумевающую морду. Опасная близость никак не повлияла на поведение птицы. Так продолжалось некоторое время. Голубь сидел не шелохнувшись, а псина, выжидая, лежала рядом.

Прошло не меньше десяти минут. Раздался странный кашляющий звук, голубь суматошно распахнул глаза, по телу его пробежала краткая огненная конвульсия. Птица распахнула крылья, замахала, и на миг собаке показалось даже, что добыча вот-вот ускользнет. Псина вскочила, сморщила нос, оскалилась и хрипло залаяла. Голубь присел, сделал несколько отчаянных судорожных движений плечами, завертелся по кругу, напоминая пожилую цыганку, решившую тряхнуть стариной. Птица мучительно вытянула шею, раскрыла клюв. Напряглись, почти вылезли наружу темные бусинки глаз. Собака с лаем прыгала вокруг некстати ожившего голубя, но броситься на него отчего-то не решалась. Голубь возбужденно переступил с одной красной лапки на другую, подпрыгнул на месте, забил крыльями — все сильнее, сильнее — и оторвался от земли… Собака выпучила глаза, присела на задние лапы и захлебнулась возмущенным лаем.

И в этот миг голубь камнем рухнул на землю. Он упал, перекатился через голову и застыл растрепанным комком. Собака торжествующе прыгнула следом… В теле мертвой птицы, распластавшейся по асфальту, еще не остыло движение, а мертвые глаза были открыты. Собака нерешительно тронула тело лапой и тут же отдернула ее, словно обжегшись. Постояла рядом, понюхала, понурилась, горестно мотнула головой и побежала дальше…

Саша громко сглотнула. В горле стоял какой-то невообразимо колючий комок. Нужно было сказать что-то важное, необходимое, но слова не приходили. Вместо них где-то глубоко, так глубоко, что это казалось невозможным, тихо забился тоненький безнадежный плач. Саша остолбенела. Она слушала этот странный звук, и все в ней приходило в движение. Словно проросло крошечное зернышко отчаяния, давным-давно похороненное, утрамбованное новыми пластами жизни, замурованное в самых дальних уголках души.

— Я понимаю.

И они кинулись навстречу. Дрожа, прильнули друг к другу, словно дети, потерявшиеся в незнакомом темном лесу, полном чудовищ. Они шептали друг другу успокаивающие слова, гладили по холодным плечам и рукам, обнимались, пытаясь согреться. И каждый думал в этот момент, что должен позаботиться о другом. Сашино сердце разрывалось от сочувствия и боли, она представляла себе маленького мальчика, заглянувшего в мертвые глаза отца. Она обнимала взрослого мужчину, пытаясь отогреть замерзшую душу ребенка. А Габриэль гладил ее льняные волосы, целовал холодные щеки, согревал дыханием ледяные руки и шептал:

— Не бойся, ты не одна… Я здесь, я рядом, я всегда буду рядом.

Глава 34

Суета, суета, суета.

Москва вообще напоминает кишащий людьми гигантский дом. Только вместо подъездов — аэропорты, вокзалы и речные порты. Лестницы, этажи и лестничные площадки заменяют улицы, проспекты и скверики. Возможно, внутри некоторых квартир и царят спокойствие и тишина, но приезжим, ошалело несущимся в московском потоке, Москва напоминает стремительный водоворот. Здесь нужно быстро двигаться, громко говорить и ко всему быть готовым.

Саша меланхолично разглядывала пеструю толпу, снующую за стеклом. Кипучая жизнь аэропорта неслась мимо, бурливо обтекая ее неподвижную, словно окаменевшую фигуру.

— Внимание! Внимание! Объявляется регистрация на рейс пятьсот четыре компании «Эфиопиэн эйрлайнс», следующий до Аддис-Абебы. Пассажиров просим подойти к стойке номер пять. Повторяю…

— Ой, Мишка, наш рейс! — Саша заметалась между коляской и чемоданами.

— Я узнала, таможенный досмотр будет в зале номер два, — подошла запыхавшаяся Аля.

Саша обняла школьную подругу:

— Что бы я без тебя делала? Погляди за Мишкой, пойду оформлюсь.

Быстрый фиксированный взгляд таможенницы. Глаза. Брови. Нос. Губы. Овал лица. Создавалось впечатление, что ядреных форм женщина в тщательно отутюженном костюмчике переносит черты взглядом с фотографии на взволнованное Сашино лицо. Саша поежилась и попыталась воспроизвести точно такое же выражение, какое было в заграничном паспорте.

— Пожалуйста, не гримасничайте, — сухо произнесла таможенница.

— Извините, — смущенно пробормотала Саша.

— Запрещенные к вывозу вещи: антиквариат, контрабанда, наркотики?

— А?

Монумент в форме зловеще приподнял холеные брови.

— Нет у меня ничего, — торопливо ответила Саша, не дожидаясь повторения вопроса. При всем понимании, что таможенный досмотр процедура обычная, она не могла отделаться от пугающего холодка в низу живота. Страх, что сейчас ее схватят за руку и скажут, что в силу ряда обстоятельств поездка не состоится, рос с каждым мгновением.

— У меня есть немного денег… Я указала в декларации сумму, — покраснела и принялась водить дрожащим пальцем по расплывающимся строкам.

— К кому едете?

— К мужу… э-э… к отцу ребенка. — И тут Саша неожиданно тоненьким голосом добавила: — Пустите меня, пожалуйста…

Наступила пауза, за время которой Саша не смела вздохнуть или поднять глаза и потому не увидела, как в глазах служащей что-то перещелкнуло и на склоненную Сашину голову излился свет.

— И куда наших девок несет? — тихонечко вздохнула женщина, и аккуратная тоненькая бровка сочувственно надломилась. — Ладно бы в развитую страну, а то в Африку… Что с вами делать? — Женщина махнула рукой, поставила штамп, расслабилась на одно совсем короткое мгновение и негромко поинтересовалась: — Хоть не в гарем приедешь?

— Ой, — испуганно ответила Саша, — н-нет, не должна…

— Ну, удачи тебе, девонька, — покачала прической женщина и моментально вернулась к своим обязанностям. — Следующий, — сказала казенным, лишенным эмоций голосом, так контрастирующим с проникновенными бабьими интонациями, прозвучавшими минуту назад.

— Коляску? Коляску с ребенком будете досматривать? — спохватилась Саша. — Аля, Аля, где ты?

Из толпы вырулила пышная Аля, Мишель тер кулачком глаза.

— Проходите, не задерживайте очередь, — пробурчала таможенница и постучала наманикюренным пальцем по документам, оставленным на стойке.

— Спасибо! — сказала Саша строгой спине.

Женщина, не поворачиваясь, чуть-чуть наклонила голову вперед, и Саша поняла, что ее услышали.

Прощание всегда казалось Саше делом хлопотным и нелегким. Перед расставанием нужные слова найти трудно. Ведь если ты уезжаешь, значит, тебе это нужно. А если тебе это нужно, то почему ты должен делать вид, что не хочешь уезжать? Но на этот раз все было по-другому. Алька Акимбетова, когда-то смешная рыжая девчушка, а нынче гладкая, как кабачок, матрона, олицетворяла собой все, что оставалось за спиной. Друзей, Волгу, Кострому, дом и даже воздух. Холодный морозный воздух, такой неприветливый, но такой родной.

Подруга прослезилась, чмокнула Мишку, прижала Сашу к высокой груди:

— Ты, Шурка, пиши… И, — Альфия опустила глаза, — возвращайся, если… что не так.

— Обязательно напишу, — растроганно сказала Саша и прижалась к теплой уютной Алькиной щеке. Она на какое-то время задержала Алькину руку в своей, постояла, будто собираясь с силами, закрыв глаза, как перед стартом собирая в кулак всю свою решимость и волю. Выдохнула и открыла глаза.

— Прощай, Алька, спасибо тебе за все. Даст бог, увидимся!

— Увидимся, конечно, увидимся, — сказала Альфия, и веснушки на ее лице порозовели. — На все воля Аллаха…

— Хм, — Саша усмехнулась, — главное, чтобы мой Бог и твой Аллах договорились…

— Аллах и Бог тут совсем ни при чем, — серьезно ответила Алька, — главное — люди!

Саша внимательно поглядела на подругу. Альфия, сама того не зная, озвучила главное, что поддерживало ее решимость оставить родину и пуститься в дальнее путешествие. Какие бы страхи ни таила в себе Африка, Саша ехала к Габриэлю, к самому родному человеку на свете.

— Ну, нам пора! — Саша решительным жестом пригладила волосы, одернула куртку, поправила Мишелю шапочку и направилась к выходу на летное поле.

Длинный переход, пугающие ответвления. Саша крепко сжимала в кулаке посадочный талон. Мишель смирно сидел в коляске и, кажется, даже начал дремать. Саша поудобнее перехватила большую спортивную сумку, висевшую на плече. Еще одна маленькая сумочка с документами болталась на шее. «Небось выгляжу как навьюченная лошадь, — подумала Саша, — ну да ладно. Трудный год заканчивается не так уж плохо».

…Пустой холодный год начался в декабре после отъезда Габриэля. Оставленных им денег хватило ненадолго, в начале марта Саша с пятимесячным сыном вернулась в Кострому, а неделю спустя умерла мама.

Иногда сильный ветер так утрамбовывает сугробы, что они становятся похожими на укатанную гладкую дорогу. В холодном доме Ветровых стало теплее и как-то уютнее с появлением Саши, а особенно внука. Мать словно очнулась от пьянства, на ее пустое лицо вернулось почти забытое выражение заботливости. Сашино сердце разрывалось от сожаления, когда мать прежним голосом уговаривала Мишутку лечь спать.

— Чьи это глазки? Чьи это губки? — ворковала Валентина Сергеевна, наклоняясь к ребенку.

Знакомый с детства голос не вязался с помятым, вечно опухшим лицом, с виновато моргающими выцветшими глазами. Валентина суетливо бросалась на помощь, вызывалась постирать, погладить, приготовить еду, и первое время Саша с благодарностью принимала помощь. Мать рьяно разводила в тазу порошок, бросала туда детские вещички и… забывала про них. Включала утюг, гладила первую пеленку и уходила к «соседям». Вернувшись, заворачивалась в одеяло и преувеличенно громко стонала. В комнате снова начинал витать водочный запах, а вскоре раздражительная растрепанная бабушка вскакивала на ноги и принималась на чем свет стоит костерить «блудливую козу дочь».

Возвращался со смены отец, становилось еще тяжелее. Родители визгливо выясняли отношения, сыпали взаимными обвинениями, призывая Сашу в свидетели, но заканчивалось все всегда одинаково. Вдоволь наругавшись, супруги шли на мировую с непременным тостом за «здоровье наследника». Отец любовно оглаживал стеклянные бока «Столичной», скупо разливал, на лице матери вспыхивал оживленный румянец, в равнодушных тусклых глазах загорался огонек. Она сидела на краешке стула, готовая вскочить, удерживая себя на месте сомкнутыми перед грудью руками.

Заветная стопка вливалась в пересохшее горло живительным бальзамом, отворяя ворота радушию и умиротворению. Валентина тут же вскакивала и принималась хлопотать по хозяйству. Недолго, до следующей рюмки. Вторая шла даже быстрее первой, но в ней уже не было той томительной сладости, медленной обжигающей горечи, после которой наступало облегчение. Вторая рюмка падала внутрь тяжелым камнем, всколыхивая мутный осадок со дна души. Валентина замирала, ее лицо бледнело, под упрямо сведенными бровями зло сияли посеревшие глаза, она с вызовом откидывала назад голову и начинала петь. Песни были самые разнообразные, но Саше казалось, что мать заводит одну и ту же песню. Песню-кручину, песню-тоску. Песню об ушедшей молодости и унылой жизни.

Отец знал, что нельзя оставлять Валентину в таком состоянии надолго. Вместе со звуками песни в ней рождалось отчаяние, злое, болезненное и беспощадное. Отец сердито ухмылялся и наливал по третьей. И тут Саша предпочитала уходить в свою комнату. Неизвестно, что это была за доза, но после нее мать превращалась в унылое покорное существо. Куда-то разом испарялась вся энергия, Валентина обмякала на стуле, опускала плечи и глаза. Уголки губ утопали в мятых складках. Этой женщины Саша боялась больше всего. Незнакомое бесцветное существо с отчаянными, ненасытными глазами. Именно в этом состоянии мать начинала клянчить деньги, ходила следом, почему-то припадая на левую ногу, а затем вытаскивала деньги тайком.

В тот злополучный вечер Саша вошла в комнату и увидела, как мать роется в ее сумочке. Стоять и смотреть, как Валентина жалко, как побитая собака, пригибает шею, отсчитывая нужную сумму, было противно и ужасно стыдно. Осторожно ступая, Саша вышла из комнаты и принялась бессмысленно греметь на кухне кастрюлями. Мать вышла следом. Даже если бы Саша не видела все своими глазами, догадаться о случившемся не составило бы труда. Возбужденной походкой Валентина прошлась по кухне, игриво потрепала дочь по замершей спине и, блестя глазами в сторону, произнесла:

— Пойду до тети Оли…

Саша молча кивнула.

На улице уже было темно, когда Саша, управившись со всеми делами, присела отдохнуть. Мишка спал беспокойным сном, хлюпая простуженным носом. Мать еще не появлялась. «Надо будет оставить дверь открытой, чтоб не разбудила ребенка, когда придет», — подумала Саша и провалилась в тяжелый сон.

Сквозь дрему ей чудились стуки, грохот, казалось, что пришел батя и они с матерью снова принялись ругаться. Снилось, что кричала тетя Ольга странным визгливым голосом, перерастающим в вой сирены… Впрочем, нет, вой сирены «скорой помощи» был на самом деле. Саша резко выпрямилась в кресле, чувствуя, как затекла спина, словно вернулись дни работы за ткацким станком. Кто-то барабанил в дверь. «Ч-черт, забыла про дверь», — чертыхнулась Саша.

На пороге стояла бледная тетя Оля, глаза ее лихорадочно блестели. «Выпила, что ли… вместе с маман», — успела подумать Саша.

— Там… плохо… Валюшке… сердце прихватило, — пробормотала соседка.

— Где? — Разом загудело в голове. Ноги застыли в коленях.

Ольга махнула рукой в сторону подъезда.

Отодвинув ее рукой, Саша, спотыкаясь, рванула вниз по лестнице.

Во дворе было людно: персонал «скорой», соседи и несколько зевак. Мама полулежала на покосившейся дворовой скамейке, ее бледное лицо было неожиданно строгим и спокойным. Защемило сердце, Саша бросилась к ней:

— Мама, мамочка!

— Дочь? — спросила у кого-то врач и, получив положительный ответ, громко вздохнула и залезла обратно в машину. Было слышно, как она разговаривает с кем-то по громкой связи:

— Да не могу я, вызовите кого-нибудь! У меня еще целый журнал вызовов. Начало смены, а уже первый летальный… Да, давно… часа три уже. Синяя вся… Соседи говорят, пила сильно… ага. Ну, до связи.

Саша не слышала разговора, да и вообще ничего не слышала. Ни шушуканья за спиной, ни причитаний тети Оли. Она сидела перед матерью на корточках и смотрела в ее мертвое лицо. Поверх сильного сивушного запаха накладывался другой, не менее сильный запах. Запах смерти. И хотя Саша никогда прежде его не слышала, она со всей определенностью узнала его. В этом новом запахе не было скорби, отчаяния и сожаления. Смерть пахла погребом и покоем. Саша пыталась вспомнить мать другой, представить ее сомкнутые глаза открытыми, а губы теплыми и живыми, но ей никак это не удавалось. Она не могла отделаться от ощущения, что наконец-то видит мать… довольной. Смерть разгладила нахмуренные брови, помятое лицо, страдальчески сложенные губы. Исчезло нервное напряжение, сковывавшее лицо злой гримасой, судорожно сжатые руки расслабились.

Саша прижалась лицом к ледяной руке со знакомой родинкой на среднем пальце, и холод мгновенно проник в ее сердце. Дочь сжала руку матери в своих. Прикосновение остывшей на морозе неживой плоти вызвало дрожь. Саша задрожала всем телом, хрипло закашлялась и без чувств упала на снег.

Все остальное — похороны, собственную болезнь, за время которой у Саши пропало молоко, пребывание в больнице из-за Мишкиного бронхита Саша помнила достаточно смутно.

Год проковылял мимо на хромых ногах, наступило лето. Мишка научился сидеть и потихонечку начал ползать. На ясном июньском солнышке его кожа стала наливаться здоровьем, откровенно потемнела, а на голове буйно заколосились темные кудряшки. Теперь он уже сильно отличался от белобрысых светлокожих костромских детишек.

Неожиданно в гости приехал Иванов. Вид темного ребенка вызвал у поэта нешуточный шок, так что тягостных объяснений удалось избежать. На мгновение привычная жалость ужом скользнула в остывшее Сашино сердце.

— Нам надо развестись, — сконфуженно промямлил инженер и, уже исчезая за дверью, прокричал: — Тебе не нужно будет ничего делать! Я сам все устрою!

— Спа-си-бо! — проскандировала в ответ Саша.

Вскоре по почте пришел конверт с извещением из суда, а в конце лета — свидетельство о расторжении брака между гражданином Ивановым и гражданкой Ветровой. Саша взяла в руки драгоценную бумажку, быстро собралась и, подхватив Мишеля, поехала в Москву. В посольство Руанды.

Оказалось, что там ее уже ожидало приглашение от Габриэля и целых два письма.

В первом были подробно расписаны шаги, которые необходимо сделать для того, чтобы выехать с Мишелем за границу. А во втором письме лежал… авиабилет со свободной датой вылета.

Выйдя на улицу, Саша уселась на скамейку и… заплакала. Она плакала, не стыдясь слез, не сдерживаясь, испытывая несказанное облегчение. Казалось не важным все — щели в окнах, которые Саша тщетно заделывала скотчем, скудная жизнь, когда приходилось рассчитывать каждую копеечку, отцовские запои. Все стало отныне маленьким и несущественным. И даже смерть матери отодвинулась далеко в болезненный уголок, который не хотелось сейчас трогать. Ликование билось в груди ровным мощным потоком, стучалось в каждой клеточке тела, задорными огоньками плясало в глазах, щекотало губы, раздвигая их в счастливой улыбке.

— Милая дама, позвольте присесть! — На скамейку живенько приземлился стареющий мужчина с гладко зачесанными залысинами. — Не каждый день встретишь такое содержательное лицо! — Пожилой джентльмен улыбнулся с видом знатока и церемонно склонил голову: — Виталий… э-э… Робертович!

— Александра Венедиктовна! — оттарабанила Саша и улыбнулась с самым невозмутимым выражением лица.

— Шутите? — полувопросительно воскликнул мужчина. — Какое редкое имя было у вашего родителя.

— Было? — возмущенно сверкнула глазами Саша.

— Виноват, — смутился ловелас, — неловок я сегодня…

— Сегодня? — уточнила Саша, еле сдерживая подступающий смех. Отчего-то ей захотелось подразнить любителя уличных знакомств.

— Мама! — Мишель выдернул изо рта пустышку и протянул ее Саше.

— Какой очаровательный… э-э… малыш. Или малышка? — Виталий Робертович неубедительно осклабился и шаркнул ногой, словно намереваясь пуститься наутек.

— Мишель Туламомбо! — Саша гордо представила сына.

— Мишель… Мишель, — растерянно забормотал мужчина, — она… он… очень симпатичный!

— Да, мой сын похож на отца, — с пугающей любезностью произнесла Саша, — сейчас Пьер подойдет, и вы сможете в этом убедиться сами.

— Да, да, конечно, — закудахтал перепуганный любезник, — очень за вас рад. Был счастлив… побеседовать… однако, мне пора… — И, вскочив с неожиданной для почтенного возраста прытью, быстро удалился.

— Всего доброго! — прокричала Саша вслед.

Мишель внимательно посмотрел на маму и сделал ручкой «пока»!

— Ах ты моя умничка! — Саша прижала сына к груди. — Скоро, очень скоро ты увидишь папу.

— Папу! — сказал Мишель и захлопал в пухлые темные ладошки…

Глава 35

Пассажиров было не так много. Там и сям зияли пустоты незанятых мест. У окна в Сашином ряду сидел пожилой мужчина восточной наружности в европейском костюме, но с чалмой на голове. Саша устроилась в крайнем кресле. Предупредительная стюардесса принесла плед, детскую подвесную люльку и унесла коляску. Мишель, уставший за длинный день, уснул, едва устроившись в новой колыбели. Он вытянул пухлый бантик губ в удивленную трубочку, одну ладошку устроил под щекой, а другой накрылся сверху.

Самолет дрогнул, с шумом заработали моторы. Саша вытянула в проход ноги и закрыла глаза. Впереди был длинный путь с пересадками. Странно было думать, что самолет будет лететь над неведомым огромным континентом, который, как знать, может стать вскоре вторым домом. «Не ходите, дети, в Африку гулять», — подумала Саша и… уснула. Ее разбудили лучи слепящего солнца, пробивающего затененный иллюминатор. Шум двигателя стабилизировался в равномерный гул. По салону, предлагая пассажирам напитки, передвигались стройные стюардессы. Саша прислушалась: Мишель по-прежнему спал. Пить не хотелось, есть — тем более. Саша достала блокнот и задумалась. Привычка записывать появилась недавно. Маленькие неотложные дела, несвоевременные мысли, забавные случаи с Мишкой — она будто сортировала разноцветные лоскутки, из которых потом сшивалось полотно жизни.

Нервная женщина с брюзгливо поджатыми тонкими губами в ОВИРе, выдававшая паспорт, несколько раз напомнила, что «в стране прибытия гражданин должен встать на учет в российском посольстве». Она повторяла эту фразу с механической заученностью, буравя серыми глазками пуговицу на Сашиной груди. При этом воспоминании Саша испытала беспокойство. Прежде желание уехать затмевало все соображения, и думать о том, что будет дальше, представлялось преждевременным. И вот теперь Саша сидит в самолете и абсолютно не представляет себе, где и на что она будет жить, что будет с ней дальше. Она не знает даже адреса Габриэля, все их общение за весь год ограничивалось телефонными разговорами. А что будет, если он их не встретит? Саша дрожащими руками вытащила записную книжку и вгляделась в столбик цифр. Да, номер телефона. Кажется, это дом матери. Или… сестры?

— Господи, какая же я бестолковая, — тихо прошептала Саша.

И еще в Руанде идет война. Кажется… Или она уже закончилась?

Саша беспомощно огляделась. Может, хоть посмотреть новости? Телевизор в доме родителей давно уже не работал, да и недосуг было. Маленький Мишка не оставлял свободного времени, к тому же эти вечные болячки. Бронхит оставил после себя жуткий дисбактериоз. Вздутый Мишкин животик изливался зловонными зелеными испражнениями, ребенок худел на глазах. Легче стало только к лету. Саша чувствовала себя безнадежно отставшей от жизненного процесса. Если бы все эти мысли пришли в голову чуть раньше, ей наверняка не хватило бы решимости на столь безрассудный шаг, как отъезд в чужую страну. Саша аккуратно сложила блокнот и ручку в кармашек сумки, выпрямилась в кресле и крепко ухватилась за подлокотники.

«Так, — скомандовала она сама себе, — не паниковать! Дыши глубже. Двадцать один — двадцать два. Выдох».

После третьей попытки у Саши закружилась голова, она обеспокоенно открыла глаза и поняла, что легкое головокружение вызвано самой банальной причиной. Самолет заходил на посадку. Саша подняла защитный экран и уставилась в иллюминатор.

Песчаная долина, раскинувшаяся почти до горизонта, имела ненатуральный нежно-золотистый цвет. Лучи низкого солнца скользили по песчаным волнам, и Саше на мгновение показалось, что самолет пролетает над величественной рекой.

— Что это? — спросила она соседа.

— Хы? — недоуменно переспросил тот.

Саша ткнула пальцем в окно и сделала удивленное лицо.

— А! — обрадовался мужчина и выдал скороговоркой длинную фразу на английском, из которой смущенная Саша поняла только одно. Они подлетают к Каиру. Тем не менее она вежливо кивнула и даже рискнула произнести «Thank you».

Пирамиды появились внезапно, их строгие совершенные формы великолепно оттенялись пастельным пейзажем. Даже с высоты пирамиды восхищали, поражали. Кроме того, они выглядели колоссами, покорившими землю. Казалось совершенно невозможным, чтобы человек, маленький и слабый, решился на столь грандиозную постройку. Безмятежный легкомысленный песок, изменчивый, текучий, неспокойный, и рядом — вечная, незыблемая монументальность пирамид. Три неподвижные точки нестабильной вселенной.

И в этот самый миг беспричинное ликование охватило Сашу. Тяжелые насупленные пирамиды, освещенные жарким солнцем, простоявшие века, будут стоять еще столько же, а потом еще два раза по стольку. И об их подножия будут разбиваться песчаные бури, и людские жизни, словно крохотные песчинки, будут течь сквозь время, и этот поток не закончится. По крайней мере, он закончится не так скоро. К чему впадать в уныние, если даже твоя жизнь мизерна по сравнению с веком пирамид? Пусть ты всего лишь песчинка, застрявшая в каменной кладке, для тебя точно так же, как и для пирамид, светит солнце, ты так же радуешься новому дню и так же засыпаешь ночью. И пусть этих ночей бессчетное количество у пирамид и ничтожное — у песчинки, это твои ночи. И даже пирамида не может этого отрицать, ведь она глуха. Она нема. А ты — нет. У нее нет ушей, а у тебя они есть. У нее нет глаз, чтобы любоваться восходами. У нее есть вечность, а у тебя есть жизнь.

Сладко потянулся во сне Мишель, сквозь ткань люльки прорисовалась округлость, и детский сонный голос пробормотал:

— Мама! Мися хочет ням-ням. — После недолгой паузы он деловито добавил: — И пи-пи.

Глава 36

Первое, на что обратила внимание Саша при выходе из самолета в Руанде, — это сумасшедший невообразимый запах! Он стлался над небольшим забетонированным летным полем с парой десятков самолетов эдаким приветом с цветников всего мира. Пряная горчинка, сладкое благоухание, нежный аромат, тонкие воздушные благовония, подкрепленные еле уловимым запахом самолетного горючего. Кругом куда ни глянь радостно взбегали холмы и холмики, некоторые были покрыты живописным тропическим лесом, большинство зеленело свежей сочной зеленью. Невдалеке паслось небольшое стадо вполне обычных коров, ну, разве что рога у них были чуть-чуть длиннее. Но вот паслись они под самыми настоящими пальмами! Пальмы выглядели как на детской картинке, развесистые зеленые листья — или как их там? стебли? — и мохнатые стволы. Красноватые росчерки дорог и троп, невысокое здание аэропорта, каких-то пара этажей. Вдалеке блестело нечто очень напоминающее озеро.

А еще бросалось в глаза большое количество чернокожих военных. Ну, вообще-то Саше полагалось понимать, что у большинства населения Африки черная кожа, но непривычный взгляд цеплялся за каждое темное лицо. Белых не было видно совсем, если не считать пары относительно светлых мужчин, по виду напоминающих арабов. Саша поглядела в лицо сыну, тот сосредоточенно крутил страховочный ремень на коляске и, казалось, ничему не удивлялся.

— Саша! — Из толпы встречающих высунулся громадный букет, перевязанный золотистой тканью размером с порядочный шарф.

Сашу и Мишеля окружила куча незнакомых людей. Почти все они были высоченного роста — и девушки, и молодые люди — и белозубо улыбались в ответ на недоуменный Сашин взгляд. Один из самых энергичных подхватил Мишеля на руки. Его тут же окружил женский цветник. Африканки передавали ребенка с рук на руки, разглядывая его, как настоящую диковинку, каждой хотелось его потрогать. Мужчины в осмотре не участвовали, они по одному подходили к Саше, церемонно брали за руку, что-то говорили, осторожно пожимали и отходили. Женщины все еще держались на расстоянии, одаривая приезжую ослепительными улыбками.

Все они выглядели чрезвычайно ухоженными. Длинные шеи сияли многочисленными золотыми украшениями, не остались без внимания уши и пальцы. Саша невольно прикоснулась к несвежей после долгого путешествия прическе и с сожалением отметила, что руки требуют срочного вмешательства. Вообще, она показалась себе белой замарашкой, внезапно очутившейся на заморском балу для чернокожих принцесс. От обилия лиц, ярких нарядов и мешанины звуков у Саши загудело в голове. И тут где-то рядом раздался знакомый рассыпчатый смех. В толпе произошло движение, и перед Сашей предстал Габриэль. Светлые брюки, рубашка с коротким рукавом, весь его вид излучал свежесть.

— Саша!

Если бы он тут же не заключил Сашу в объятия, сама бы она не решилась. Габриэль обнимал и прижимал ее к себе, не обращая ровно никакого внимания на ее внешний вид и зрителей. Саша чуть осмелела. Появились еще какие-то люди, которым Габриэль раздал весь Сашин багаж, и они унесли его в неизвестном направлении.

— Ну, как ты? — спросил он, когда они наконец уселись в машину.

Мишеля забрал к себе тот самый активный парень, оказавшийся братом Габриэля — Жаном Пьером, а значит, родным Мишкиным дядей.

— Вот, приехала…

Габриэль лукаво посмотрел на Сашу:

— Поздравляю!

— Может, ты не рад? — закусив губу, спросила она.

— Что-то не так? Тебя плохо встретили? Извини, я отошел только на минутку…

— Нет, — Саша улыбнулась, — встретили меня замечательно. Они все такие… красивые.

— Кто? — изумился Габриэль.

— Девушки… парни.

— Ты кого-то себе уже присмотрела? — Габриэль взял Сашу за подбородок и сделал страшные глаза. — Я ревную!

Первый за долгое время поцелуй показался невероятно сладким. Сашу обволокло нежным бархатным покрывалом. Она в упоении закрыла глаза и вдруг почувствовала что-то необычное. Яркий, чистый солнечный свет проникал даже сквозь сомкнутые ресницы. В его прикосновении было столько тепла, затаенной бушующей страсти, свободы, радости и чего-то еще, отчего невыносимо затрепетала душа. Нежным маленьким, только что вылупившимся птенчиком, впервые раскрывшим глаза и увидевшим — мир! Серебристый «пежо» несся по грунтовой дороге, мелкие камешки стучали о дно. Саша и Габриэль сидели на заднем сиденье тесно обнявшись, а навстречу им неслась Африка. Вернее, она не неслась, а медленно, величаво проплывала мимо. Вдоль дороги двигались босые люди, одетые в яркие, но уже не такие красивые, как на встречавших Сашу людях, одежды. Многие женщины несли на головах огромные узлы и вели за руки ребятишек. Шли в основном женщины и дети, мужчин не было видно, если не считать патрульных.

— Куда они идут? — поинтересовалась Саша.

Рука Габриэля под ее ладонью чуть дрогнула.

— Это беженцы.

— Разве война не закончилась?

— Да, подписано соглашение о перемирии, у страны теперь новый президент. Он — хуту. И большинство постов тоже принадлежит хуту…

Саша вопросительно посмотрела на Габриэля, не понимая, хорошие это новости или плохие.

— Значит, у тебя сейчас нет работы? — осторожно спросила она.

Габриэль засмеялся:

— Политика и женщины друг друга плохо переносят. Думаю, это конкуренция! — Он ласково коснулся губами ее плеча. — Нет, у меня есть работа. Как раз потому, что я уважаю женщин больше, чем политику. Я работаю на очень хорошую женщину, настоящего специалиста. Агата тоже хуту, но хорошо относится к тутси. Премьер-министр считает, что все должны быть руандийцами, не важно, хуту или тутси.

— Ты работаешь на премьер-министра? — Саша не на шутку была удивлена.

— О, у меня очень маленькая должность. — Габриэль сантиметра на три раздвинул большой и указательный пальцы. — Но моя мама очень гордится мной.

— Я тоже тобой горжусь, — весело сказала Саша и без перехода добавила: — Значит, нам будет где жить?

— Нет, моя принцесса, мы будем жить у мамы. Пока. Но я обещаю, что у тебя будет свой дом.

Саша замолчала. Глядя в теплые любимые глаза, было нестрашно слушать обещания, которые, как известно, расточаются мужчинами с непринужденностью прорвавшейся канализационной трубы.

Машина въехала в черту города, но Саша этого не заметила. Убогие глинобитные хижины с крытыми соломой крышами: Одноэтажные домики, неуловимо напоминающие российские пригородные дачные постройки. Неширокие улицы с двумя полосами движения и ни одного светофора. Вскоре появились признаки настоящего города: красивые автомобили, ухоженные, правда, сплошь одноэтажные дома, витрины магазинов (некоторые были разбиты) и снова множество военных.

Странное чувство раздвоения реальности: напряженный воздух, будто вибрирующий от нарастающего чувства опасности, и уютная атмосфера в хрупкой скорлупке автомобиля. Становилось понятным, почему Саше пришлось добираться до Кигали кружным путем. Она хорошо запомнила только первую промежуточную посадку в Каире. Первое столкновение с другим континентом. Но то была не Африка, а всего лишь древние распахнутые ворота в другой мир. Настоящая Африка была здесь. Сквозь напускной европейский лоск столицы просвечивало живое, израненное войной черное тело.

Глава 37

Оказывается, в Африке тоже бывают дожди!

Они шли по ночам, добросовестно барабаня по черепице, иногда навевая сны, а чаще — пробуждая воспоминания о далекой родине.

— Ты приехала в самый мокрый сезон, — смеялся Габриэль, укутывая Сашу. А она сбрасывала с себя ненужное одеяло и выходила на улицу. Ей хотелось ощутить прикосновение мокрых, вовсе не холодных освежающих капель. Габриэль выходил следом, они садились за стол на открытой веранде и смотрели на огни ночного Кигали. Дом Жозианны — матери Габриэля — находился на холме, и оттуда открывалась панорама на спящий город. Дрожащая ночь окутывала все таинственной пеленой, в ней плавали далекие смутные огоньки, напоминающие пламя свечи. Во влажной темноте раздавались странные звуки. Саша долго принимала их за птичьи крики, пока Габриэль не спросил, нравится ли ей… лягушачий концерт.

Однажды тишину разорвал сухой треск. Саша подняла удивленное лицо, удерживаясь от предположений, так как не желала снова попадать впросак. На лицо Габриэля легла тень, словно он вдруг отодвинулся в тень пальмы. Саша придвинулась. Страх холодной лапкой скользнул за пазуху, сразу стало зябко и неуютно.

— Моему брату Жану Пьеру предложили работу в горах. Там есть кофейная бельгийская плантация. Я хочу, чтобы ты поехала туда и взяла с собой Мишеля. Мама поедет с вами.

— Я не хочу никуда ехать. Я только что приехала!

— Саша! Ты понимаешь, что это были выстрелы?

— Какие выстрелы?

— Сейчас. Эти звуки…

— А! А я думала, что это снова какая-то африканская лягушка.

— Ты — моя маленькая девочка… Я не могу оставить вас здесь. Сестра, другие родственники говорили мне, что я должен оставить тебя в России. Сейчас в Руанде очень опасно…

Саша слушала Габриэля, сжав под столом руки. Было невыносимо думать, что какие-то посторонние люди могли повлиять на ее судьбу.

— Тогда ты должен поехать с нами!

— Извини. Я должен тебе сказать. Бельгийцы предложили работу мне, но я отказался. Работа с премьер-министром очень важна для меня. Она — настоящий лидер, только такие люди, как Агата, смогут привести страну к согласию. Она — хуту, но в ее аппарате работает много тутси. Я считаю, что все должны иметь равные права, и потому согласился работать на Агату, хотя многие мои соплеменники считают, что это предательство «дела тутси».

Безнадежно заныли руки. Саша обняла Габриэля, положила голову ему на плечо. Возможно, все это и было очень важно… для страны, но не для Саши.

— Если все так хорошо, почему ты хочешь, чтобы я уехала?

— Ненадолго. Пока все не успокоится.

— Я сделаю, как ты хочешь, — сказала Саша и отвернулась.

Утром Габриэль уехал на работу. Саша осталась одна. Последняя попытка навести должный порядок, когда она, засучив рукава, взялась за мытье полов, закончилась неудачей. Она жутко напугала слуг и переполошила свекровь. Вечером за общим ужином Жозианна сидела опустив глаза до тех пор, пока Габриэль не пояснил:

— Саша, мама просит не делать больше работу, которую должны делать слуги.

Жозианна подняла голову и радостно кивнула.

Саша потрясенно кивнула в ответ.

— A что я должна делать? — спросила она Габриэля перед сном. — Домом заниматься неприлично. Слуги готовят еду, ходят на рынок. Мишель спит с няней. Она же его одевает, кормит.

— Ты в любой момент можешь забрать ребенка к себе.

— Хорошо. Но я же не могу сложа руки сидеть целый день!

— Ты можешь учить язык, заниматься собой.

Саша улыбнулась. Сестра Габриэля Шарлиз начинала утро с макияжа, приведения в порядок ногтей, бровей, рук и ног (с Сашиной точки зрения — уже безупречных). Наблюдая за неспешными ленивыми действиями новой родственницы, невозможно было отделаться от мысли, что находишься в гареме в «неприемные часы». В отсутствие господина женщины должны заниматься ревизией принадлежащих ему прелестей. Холить и лелеять нежные тела, умащивая их благовониями и натирая маслами. Все, что они имели, напрямую зависело от умения нравиться, и потому красавицы относились к своим телам как к действенному оружию и были так же заинтересованы в его боеготовности, как и настоящие солдаты. И те и другие склонны заниматься «матчастью» соответственно уровню притязаний на победу в решающей схватке.

Шарлиз уже готовилась к свадьбе. Избранника привела в дом старшая сестра — Элизабет, а она вращалась в «нужных кругах». Но все матримониальные планы рухнули вместе со старым режимом. Дипломатическая миссия ООН оставила Руанду, как только начались беспорядки, и бельгиец Ровенель уехал. Он по-прежнему звонил «дорогой Шарлиз», но надежда увидеться таяла с каждым днем. Для того чтобы выехать, нужны были деньги и, как говорила Жозианна, приданое. Просить деньги на дорогу у будущего мужа не представлялось возможным. На мать не оказывали никакого влияния уверения, что белый жених берет красотку Шарлиз просто так.

— Ты не музунгу, ты должна соблюдать приличия. Только белые могут себе это позволить!

Весь этот переполох губительно повлиял на характер Шарлиз, она часто срывалась на домашних и только с Габриэлем была ровной и доброжелательной. Зато Саша вызывала в молодой женщине настоящее раздражение.

— Она приехала сюда без копейки денег, и мой брат принял ее! Почему я должна сидеть здесь, когда меня ждет мой жених! — кричала она матери.

— Потому что ты не музунгу, ты не белая голодранка! — отвечала мать.

И тут рассвирепел Габриэль:

— Женщины! Оставьте меня в покое! Никто не смеет обсуждать мою жену!

— Она тебе даже не жена! — сердито бросила Жозианна.

Габриэль замолчал и покрутил головой так, будто у него внезапно свело шею.

— Прости меня, Господи, — произнес он вполголоса, подошел к матери, обнял и ласково сказал: — Ты самая умная женщина на свете! Ты обязательно полюбишь Сашу так же, как я. Только осел мог забыть, что мы еще не женаты.

Другой рукой брат привлек к себе сопротивляющуюся сестру, обнял обеих:

— Я приглашаю вас на регистрацию брака месье и мадам Габриэль Комба. И еще, — добавил он, — мама, пусть наступит мир хотя бы в нашей семье, если нет мира в Руанде. Я куплю Шарлиз билет до Брюсселя, а ты отдашь ей бабушкино золото. А если музунгу этого покажется мало, значит, он недостоин моей сестренки.

— Ты мой самый любимый сын, — сказала Жозианна и крепко шлепнула Габриэля по спине.

— Ты — лучший! — подтвердила Шарлиз, целуя старшего брата.

Привлеченная громкими голосами, Саша вышла в салон, чтобы застать впечатляющую картину. Габриэль обнимал сестру и мать, и лица у всех были по-настоящему счастливыми.

— Я что-то пропустила? — спросила она Габриэля.

Шарлиз подошла к невестке, обняла ее и сказала на хорошем английском:

— Ты самая счастливая женщина, тебя любит мой брат.

Глава 38

Беспокойная руандийская действительность длинными черными пальцами стучалась в двери дома. Продукты взлетели в цене. Жозианна жаловалась на слуг, они стали воровать все, что не попадется под руку. Эта высокая статная женщина восхищала Сашу. Оставшись одна, без мужа и хорошего образования, она выучила шестерых детей и продолжала работать машинисткой в министерстве иностранных дел. Правда, сказать о своих чувствах или хотя бы предложить носильную помощь Саша не могла, их общение сводилось к обмену фразами на плохом английском. Саша понимала язык лучше, чем могла говорить. Между собой члены семьи общались на французском, со слугами — на местном диалекте. Саша чувствовала себя немой и оглохшей.

День 2 апреля наступил как обычно. Габриэль, чей рабочий день начинался в восемь утра, уже уехал, двое слуг занимались уборкой дома. Еще один разжигал плиту на улице, подкладывая каменный уголь. Шарлиз отправила слугу — маленького юркого боя по имени Пьер — на рынок за яйцом для завтрака. К тому времени, когда бой вернулся, Саша решила присоединиться, и его послали за новым яйцом. Прежде такая манера гонять слуг туда и обратно по любому самому незначительному поводу Сашу очень нервировала. «Музунгу никогда не привыкнуть к нашим порядкам», — сказала Жозианна, тем самым бросив перчатку вызова. Саша подумала и решила, что будет следовать заведенным правилам.

Около одиннадцати возле дома засигналило авто. А вскоре прибежал бой, держа в руках два огромных плоских пакета и коробку. К коробке была приколота визитная карточка, на обороте надпись по-русски: «Невесте».

Саша дрожащими от волнения руками вскрыла оберточную бумагу и ахнула. Великолепная бледно-зеленая ткань заструилась в руках, отливая золотистым сиянием. Саша никогда не видела такого платья. Кроме того, что оно было приятным на ощупь и легко скользнуло по телу, оно прекрасно сидело и подчеркивало сияние Сашиных глаз и белизну кожу. В другом пакете Саша обнаружила сумочку в тон платью и ленту для волос, выполненную из такой же точно ткани, из которой было сшито платье. Но самое восхитительное ожидало впереди. В коробке лежали туфли. Изящный тонкий каблук, безупречная колодка. Таких чудесных туфель у Саши никогда не было. Они сидели на ноге как влитые. Саша прошлась по комнате, улыбаясь своему отражению. Из зеркала на нее смотрела стройная великолепная блондинка в платье цвета мечты любой Дюймовочки.

Когда Саша появилась на крыльце дома, она увидела неожиданно много народу. Примерно столько, сколько пришло встречать ее в аэропорт. Умытый наряженный Мишель гордо восседал на руках бабушки, надевшей по этому случаю шляпу. Сюрпризы продолжались. Черная леди подошла к будущей невестке и протянула небольшую коробочку. На пурпурном ложе нежно поблескивала вздернутая за ушко витая цепочка из желтого металла. Даже золото выглядело в Африке по-другому. В нем не было знакомого чуть красноватого отлива, присущего золоту «а-ля рюс». Одно прикосновение, и украшение дополнило гардероб, слившись с общим светлым сиянием, исходившим от Саши.

Надушенный, сверкающий новыми штиблетами и радостной улыбкой Габриэль посадил Сашу в машину, взял ее за руку.

— Дорогая мадемуазель Саша, — сказал он.

Саша вдруг увидела его взволнованные, чуть растерянные глаза, и в душе взметнулась струйка радости. Все походило на волшебный сон или, может, на кадры из любимых в детстве индийских фильмов. Именно таким, взволнованным и влюбленным, должен был выглядеть жених перед тем, как произнести решающие слова. Надежда и опасение сплелись в этом сверкающем взоре, тревога сомкнула уста.

Габриэль кашлянул, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— Ты такая красивая!

Саша невольно опустила глаза и покраснела. Впервые дежурный комплимент, слышанный огромное количество раз от самых разных людей, произнесенный самыми разными голосами, не показался ей преувеличением.

— Ты выйдешь за меня?

Радость горячо забурлила в жилах, у Саши перехватило дыхание. Она знала, знала, что это когда-нибудь случится. Что Габриэль — единственный мужчина, в присутствии которого все трудности, все неприятности теряли значение, а радости, пережитые вместе, неудержимо разбухали, как… как тесто в квашне.

Собственное сравнение показалось Саше очень глупым и в то же время очень точным. Она засмеялась.

— Гм, — с веселым недоумением произнес Габриэль, — не пугай меня! Тебе смешно, что я прошу тебя стать мадам Комба?

— И это тоже, — все еще улыбаясь, ответила Саша.

— Я сейчас с ума сойду! — неожиданно серьезно произнес Габриэль. — Ой! Я забыл самое главное. — И принялся шарить по карманам.

Пока шла беседа, приглашенные, нисколько не смущенные задержкой, толпились во дворе.

— А что будет, если я откажусь?

— Я отдам тебя гостям, — пригрозил Габриэль, — будешь сама объяснять, почему праздник отменяется.

— Ну, тогда мне придется согласиться, — со вздохом сказала Саша.

— Ты — маленькая хулиганка! — заключил Габриэль. — Может, это заставит тебя вести себя серьезно.

В его руках появилась еще одна коробочка.

Саша милостиво раскрыла ладонь.

Узкий золотой ободок опоясал ее палец.

— Ах, как здорово быть невестой! Столько подарков, — не удержалась Саша от ехидной реплики.

— О! — Габриэль многозначительно поиграл бровями. — Жадная девушка еще не знает, что такое быть любимой женой!

— А я буду любимой женой?

— Самой любимой на свете!

— Чего же мы тогда ждем? — скомандовала Саша. — Вперед!

Процессия из нескольких авто с шумом клаксонов и радостными возгласами, несущимися из открытых окон, пронеслась по улицам и остановилась перед мэрией. Нарядный благообразный седеющий мужчина с щедрой перевязью через плечо занес имена новобрачных в пухлый, тисненный золотом фолиант. Все происходящее было невообразимо торжественным, слезы навернулись на Сашины глаза. Она взяла перо и непослушными пальцами накорябала в графе свою подпись. Следом расписался Габриэль.

— Месье и мадам Комба!

Шорох ног по красной ковровой дорожке, цветочный аромат, перемешанный с запахом уличной пыли, нестройные голоса и нарастающий звук музыки.

Это был самый чудесный день. Последний день мирной счастливой жизни. Торжественные тосты, пенистое шампанское, реки крепкого руандийского пива и ручейки благородного южноафриканского вина. Столы уличного кафе под развесистыми зонтиками на берегу озера, в котором плескались равнодушные бегемоты. Веселые нарядные гости, зажигательные танцы, в которых утопала душа. Казалось, веселилась вся округа.

Вечером в небо Кигали взметнулись фейерверки. Китайские безделушки взрывались с шумом, шипением и грохотом, оставляя после себя снопы света на темном бархатном полотне неба. Саша и Габриэль, взявшись за руки и задрав головы, стояли во дворе и считали залпы. Их было много.

— Столько лет мы будем вместе! — сказал Габриэль и нежно поцеловал молодую жену.

Глава 39

Дорога до нового пристанища показалась Саше чрезвычайно утомительной. Две битком забитые вещами машины медленно тащились в гору. Жан Пьер уехал на пару дней раньше, чтобы принять дела и подготовить дом к приезду родни. В Кигали у него осталась невеста. Справить две свадьбы сразу и, кроме того, найти деньги на отъезд Шарлиз было невозможно, потому младший брат сильно рассчитывал на новое место.

Саша безразличным взглядом осматривала прекрасные пейзажи, открывавшиеся по пути. Мучительно болела голова, и все тело охватило какое-то вялое безразличие. Все время клонило в сон, и бороться с подступающим забытьем становилось все труднее.

Еще в верховьях долины забвения она успела подумать, что сны не снились ей очень давно, а тем более сны, похожие на кошмары. Ясный теплый африканский воздух целительно действовал на измученные Сашины нервы. Она спала глубоко и спокойно и вставала утром свежая и отдохнувшая. Солнце не оставляло ее даже во сне. Тепло, источаемое щедрым светилом, согревало ее тело, намерзшееся в холодных широтах родной страны. Саше представлялось, что каждый день, проведенный под лучами африканского солнца, возвращает к жизни еще один его кусочек. Оживали руки, ноги, кожа становилась шелковистой и приобретала золотистый оттенок. Таяли килограммы на талии и животе, зато бедра наливались силой. Растительная пища, уникальный воздух превосходно действовали на здоровье. Саша с удовольствием замечала, что хорошеет на глазах…

Саша спала и видела странный сон.

Наполненная солнцем комната. Ее очертания казались смутно знакомыми и уже не раз виденными. Саша подошла к окну, и в этот момент ее пронзило узнавание. Именно в этой комнате много лет назад она увидела в зеркале отражение Габриэля. Саша повернулась к окну спиной, на противоположной стене вырисовалось большое зеркало. Только выглядело оно совершенно не так, как помнилось. Вместо небольшого современного прямоугольника на стене — тяжелая бронзовая рама, старое мутное зеркало. Саша улыбнулась и подошла к нему вплотную. В голове мелькнула шаловливая мысль: а что оно покажет на этот раз?

Снова блеснул солнечный луч и пронзил мутную амальгаму золотой указкой, Сашин взгляд послушно следовал за ней. В зеркале, как и тогда, отразилась темная фигура. Саша не робея вгляделась в нее. Медленно-медленно прорисовались контуры знакомой родной фигуры. Саша кивнула удовлетворенно.

— Не смотри! — шумной птицей пронеслось в голове, но Саша упрямо не отводила взгляд.

Раздался ужасающий скрип, по зеркалу пронеслась огненная молния и разделила отражение Габриэля надвое! Наискось. Словно громадная секира обрушилась на его шею и… отделила голову от тела! Поверхность зеркала тут же запылала нестерпимым огненным блеском. Саша закричала, протягивая руки к коварному зеркалу. Безумный вопль разбился о гладкую дрожащую гладь, коверкая ее тысячами трещинок, разламывая на куски…

Саша проснулась как от толчка, ощущая, как саднит горло, а по спине, как больная гусеница, медленно ползет липкий пот. Огромная гудящая голова казалась слишком тяжелой для сведенных судорогой плеч, для слабой шеи, вялой, как увядший стебель.

Сладкий сок потек по губам, возвращая ощущение реальности. Суровый профиль темного лица, сосредоточенный взгляд, мерные неспешные движения, Жозианна заботливой птицей склонилась над заболевшей невесткой. Она, ловко орудуя небольшим кривым ножичком, отрезала небольшие кусочки манго и выдавливала из них сок в беспомощно раскрытый Сашин рот.

Саша раскрыла глаза, намереваясь поблагодарить свекровь. Ослепительный свет резанул по глазам, выворачивая наизнанку белки, вызвал мучительный приступ тошноты. Весь мир превратился в жалящий огненный шар.

Малярия основательно подорвала Сашины силы. Известия из Кигали поступали одно хуже другого. Хрупкое перемирие рухнуло вместе с частным самолетом президента страны. Новоявленный правитель хуту погиб в авиакатастрофе. Слишком многое указывало на то, что самолет был сбит. Начались беспорядки. Погибшие были хуту, а это означало, что виновны тутси. Так говорили по радио. Жозианна, серея лицом, переводила Саше страшные слова, и от ужаса, застывшего в ее темных блестящих глазах, леденела кровь.

На следующий день обнаружилось, что ночью пропал один из боев, тот самый Пьер, а вместе с ним исчезла шкатулка с золотыми украшениями.

— Разве можно доверять этим хуту, — говорила свекровь, обходя на ночь дом и запирая на ключ все шкафы.

Саша стала приглядываться к другим слугам, пытаясь определить, кто из них хуту, а кто свой, тутси. Все африканцы выглядели примерно одинаково.

В один из беспокойных дней в гости зашла белая соседка, жена итальянца, державшего мясной магазин, единственный в ближайшей округе.

— Сюда повстанцев никто не пустит. Территория плантации обнесена колючей проволокой, по периметру дежурят военные.

Поправляя постоянно выбивающийся черный локон, итальянка манерно сложила полные руки:

— Эти хуту — просто звери. Мне гораздо больше импонируют тутси. Они высокие, у них европейские черты лица, а самое главное, они — католики. Скажите, Сандра, я знаю, что ваш муж тутси, зачем он работает на Агату? Ведь она… хуту?

Саша устало посмотрела на пренебрежительно надутые губки итальянской синьоры:

— Я плохо разбираюсь в этнических различиях. Мой муж говорит, что все жители страны независимо от происхождения должны считать себя руандийцами.

— Ваш муж — романтик! — безапелляционно заявила мадам. — Никто и никогда не забудет о своем происхождении. Хуту не смогут стать ровней тутси. А африканцы всегда будут ниже белых.

Саша побагровела.

— О, извините, — проворковала итальянка, — я не хотела обидеть вашего мужа. Он образованный человек, это совсем другое дело.

«Ну, погоди, — сердито подумала Саша, — вот выучу язык и тогда отвечу. Тоже мне элита белой нации. Мясник и его жена».

— И кроме того, мы с мужем преклоняемся перед русскими. Ваш балет — это просто чудо! — примирительным тоном проговорила синьора.

Весь вид пухленькой итальянки взывал к милосердию.

Саша порылась в памяти, выискивая подобающий пример для ответной любезности представительнице дружественной Италии, но в голову приходила только навязчивая реклама пиццы.

— У итальянцев превосходная кухня, — нашлась она, и хрупкий мир был восстановлен. Хотя бы в этой гостиной.

Глава 40

Тем же вечером, когда Саша выдерживала кухонные баталии, Габриэль уходил из города. Он и так оставался в Кигали дольше положенного. Его одежда была в беспорядке, лоскутья рубахи, разорванной на груди, едва прикрывали тело. У пиджака были оторваны лацканы и карманы. Брюки без ремня едва держались на бедрах, так что при ходьбе их приходилось придерживать.

Улицы казались залитыми темной, липкой, отвратительной на запах кровью. Габриэль старался не думать о тех, кому она принадлежала. Он настойчиво шел вперед, не обращая внимания на груды мертвых тел, разбитые витрины и пылающие дома. Руанда, которую он любил, — умерла, она умерла вместе с Агатой. Габриэль упрямо мотнул головой, отгоняя кошмарные картины пережитого. Но воспоминания вновь и вновь возвращались, причиняя почти физическую боль.

Окровавленные тела, охрана премьер-министра поплатилась жизнями первой. Какой бы либеральной ни была Агата, среди ее телохранителей не было тутси. Технический персонал, мелкие клерки, даже личный секретарь, но не люди, отвечающие за жизнь главы кабинета министров! Какой чудовищный самообман! Человеком, который поднял руку на собственный народ, шакалом в человеческом облике, перешагнувшим через горы трупов соплеменников в жажде власти, оказался… хуту! Именно он, Жан Табанда, спровоцировал геноцид против тутси, и он же отдал приказ уничтожить «предателей», умеренных хуту. «Злонамеренных предателей одной с нами крови, но гнилых внутри», — как сказал будущий правитель. Агата погибла первой. Габриэль согнулся пополам в жутком приступе. При одном воспоминании нещадно выкручивало пустые кишки. Агате, еще живой, вспороли живот мачете.

Едкий черный дым пожарищ вышиб слезы. Нет, это был не дым. Габриэль вытер глаза грязным рукавом, поднял голову к небу и закричал. Его крик, будто вопль смертельно раненного животного, пропорол воздух. Габриэль кричал не останавливаясь, ледяные слезы разъедали глаза, пересохшее горло обжигала боль. Он видел все, сидя перед мониторами, куда были выведены картинки со всех камер слежения президентского дворца. Агата подозревала измену. Как личный секретарь, Габриэль единственный имел доступ за потайную бронированную дверь в ее кабинете. В тот день он с утра сидел в крохотной комнатке без окон, отбирая документы, подлежащие уничтожению.

Эта картина никогда не изгладится из памяти, лимонное платье Агаты обагрилось кровью, острое лезвие вошло ниже ребер, надвое рассекая живот. Перед тем как упасть, беременная женщина сложила руки на животе, словно последним усилием оберегая чудо, спрятанное внутри. Будущее нации, крошечный ребенок, в чьих жилах смешалась кровь двух противоборствующих племен. Густая кровь обагрила руки, брызнула на письменный стол. Агата сползла вниз, оставляя после себя кровавый след. Поврежденные внутренности хлынули наружу, пачкая темной кровью красивую шкуру леопарда, подаренную премьеру послом Намибии.

Кучка вооруженных людей, хищников, раздразненных запахом крови, последовала дальше. Таким же зверским способом были убиты еще пять министров хуту.

— Мы не будем тратить патроны! — смеялись убийцы. — Они нам понадобятся для другого дела. Осталось еще слишком много тутси. Смерть придет к вам от презренного крестьянского оружия. Перед мачете все равны.

Действительно ли все убитые были приверженцами тутси? Неизвестно. Понятно лишь одно: они были влиятельными людьми, сумевшими провернуть выборы и встать во главе государства. А самое главное, они могли оказаться слишком опасными для закусившего удила «поборника прав большинства».

Габриэль уронил голову на грудь.

Все это уже ровным счетом не имело никакого значения. По радио гремели шовинистические лозунги, и каждый тутси, оказавшийся в пределах досягаемости, был в опасности. Выбравшись из дворца по потайному ходу, так Агате и не понадобившемуся, Габриэль тенью ходил между ранеными, но опасность бежала от него прочь, словно он превратился в невидимку. Лоскутьями, сделанными из рубашки, он перевязал руку мальчишке, а ремнем стянул хлещущую кровью рану на чьей-то руке. Он несколько раз проваливался в забытье, и, возможно, потому остался жив.

Он две недели добирался до провинции. Повезло, его подобрала машина. Преподобный Сантьяго де Кастилья совершал короткие вылазки, собирая беженцев. Он остался единственным белым в предместьях столицы. Большинство эвакуировались еще в первую волну беспорядков вместе с дипломатической миссией ООН. В Руанде остался лишь военный контингент международной организации, на плечи которого была возложена задача эвакуации мирного населения и охраны объектов, принадлежащих международным корпорациям. Священник тоже не пожелал покидать свою редеющую паству.

— Я баск, — гордо ответил он недоумевающему чиновнику. — Я знаю, что такое война. А Господь указал нам путь к милосердию.

Три дня, проведенные под крышей самоотверженного Кастильи, позволили Габриэлю выжить. Священник нашел проводника, и Габриэль вместе с небольшой группой женщин и подростков пустился в путь. Впервые в жизни он возблагодарил Господа за рельеф родной страны. Холмы укрывали беглецов от военных, а апрельские — осенние — пальмовые леса и заброшенные поля изобиловали едой.

Ранним седым утром Саша вышла во двор. Не спалось. Последние дни тянулись унылой чередой. Радио перестало работать. Зато вчера на территории плантации появились земляки. Саша зарыдала в голос, увидев родные лица летчиков. Среди персонала международной компании работал русский инженер, вот за ним они и прилетели на видавшей виды «аннушке». Уже узнав о беспорядках в Кигали и объявлении военного положения, пилоты вылетели из Заира, пересекли границу, а дальше летели практически «по-пластунски». И все это затем, чтобы выручить приятеля. Надо ли говорить, что к тому времени, когда герои добрались до пункта назначения, инженер уже покинул Руанду. Российское посольство давно эвакуировало своих граждан. Саша в списки желающих не попала, да и не могла попасть. Приехала она недавно, на учет так и не успела встать. И теперь друзья-авантюристы принялись уговаривать Сашу:

— Полетели с нами, и сынишку твоего прихватим. Вряд ли твой мужик вернется, «хуторяне» дали тутсям по башке. По радио говорили, что трупов немерено.

Саша кивала и кивала, сглатывая подступающие слезы. Несмотря ни на что, она верила в свою судьбу.

— Не может быть, — упрямо твердила она, — не может быть! Я буду ждать.

Сегодня все было необычным. Тихий туман, ласково обнявший упрямо зеленеющие холмы, первые лучи солнца, заблудившиеся в молоке. Сердце, дремавшее в груди, словно пробудилось и настойчиво требовало каких-то действий. Саша вышла на улицу и побрела вдоль живой изгороди.

Худая понурая фигура возникла из тумана неожиданно близко, в ней было что-то знакомое, и это заставило Сашу сдержать испуганный крик. Черный мужчина неуверенно шел вперед, странно склонив голову к плечу. Саша смотрела, веря и не веря собственным глазам. К ней шел Габриэль! Неровной походкой, руки плетьми висели вдоль тела. Страх захлестнул Сашу жаркой волной, вокруг шеи несчастного трепетала красная, возможно от крови, ткань. Безумная мысль заколотилась в голове, выбивая почву из-под ног: «Он ранен! Мачете повредило ему шею, и потому эта неловкая походка!»

Саша подпрыгнула на месте, а затем рванулась к мужу. Несколько метров, отделявших их друг от друга, были преодолены в мгновение ока. Габриэль протянул навстречу руки, Саша поразилась, какими усталыми, потухшими выглядят его глаза. Она собрала всю свою волю, всю решимость и поглядела на его шею. Облегчение вырвалось наружу вместе с ликующим воплем:

— А!

Саша кричала и трясла Габриэля за плечи. Тот устало отмахивался, еле двигая шеей, на которой было намотано… толстое пляжное полотенце.

— Зачем это? — бессвязно бормотала Саша, дергая за край полотенца.

— Защита, обычно они рубят мачете по шее. — Габриэль стукнул себя ребром ладони по шее, вернее, по полотенцу. — Видишь?

Саша открыла рот и вздрогнула.

В усталых, присыпанным пеплом разочарования глазах Габриэля мелькнула живая искорка. Он привлек к себе Сашу, она приникла к его груди и заплакала. Но теперь это были слезы радости. Габриэль вернулся. А это означало, что все будет хорошо.

— Мишель? Где он?

— Спит, — утирая слезы, ответила Саша. — Еще очень рано. Все спят.

Над Руандой поднялось солнце. Оно требовательными лучами разогнало предрассветный туман и свежим утренним светом озарило окрестные холмы.

Послесловие

Ранним утром, ровно через четыре года после описанных событий, в столице маленького центральноафриканского государства в аккуратном домике колониального стиля — с каменным фундаментом, кирпичными стенами, витражными окнами и дверьми, украшенными белой ажурной вязью; в собственном доме с территорией, размеченной для будущего сада, и большим гаражом, в котором стояли две машины, — спало семейство. Отец, мать и двое детишек: сильно подросший Мишель и малышка Миранда.

Первые дальние лучи солнца озарили спальню, и вместе с ними проснулась хозяйка. Саша открыла глаза, посмотрела на мужа, и нежная улыбка заиграла на ее лице. Начинался новый день.


Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Глава 38
  • Глава 39
  • Глава 40
  • Послесловие