КулЛиб электронная библиотека 

У самой границы [Анатолий Викторович Чехов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:






КРАСНЫЕ СКАЛЫ

Серый хвост змеи скользнул по скале, исчез в расщелине. Донеслось грозное шипение. Гюрза уходила, но Яшка знал: деваться ей некуда. Еще неделю назад выследили ее они с Баратом на этой изрытой впадинами и трещинами скале.

— Давай, — по-курдски сказал Барат. Черные глаза его стали круглыми, ноздри хищно раздулись.

Яшка сунул руку за пазуху, достал мышь, которую тоже не просто было добыть. Мышеловки в поселке у каждого, но они решили взять мышь у богача Мордовцева. Попробуй-ка унеси у Мордовцева хотя бы мышонка. А Яшка — унес.

Барат оттянул заднюю лапку мыши. Яшка привязал к ней тонкую бечевку. Другой конец бечевки обмотал вокруг колышка, воткнул колышек в трещину. Оба спрятались за обломком скалы, стали ждать.

Мышь некоторое время сидела, сжавшись в комочек, поблескивая бусинками глаз. Потом вдруг резво побежала по плитняку. Веревочка натянулась, отбросила мышь назад.

Яшка оглянулся: не видит ли кто, чем они тут занялись? Недели не прошло, как отец больно отстегал его веревкой: «Не лови ты этих змей, укусит — подохнешь». А Яшка — ловит.

Молодой доктор, рыжий, очкастый, за каждую гюрзу или кобру пять копеек дает. Это ли не богатство! На пять копеек у азербайджанца Набиева можно купить пять длиннющих конфет с махрами. Хочешь — грызи, хочешь — махрами любуйся. Но веревка в руках отца тоже запомнилась… Яшка еще раз внимательно осмотрелся.

Отсюда, со Змеиной горы, видна вся окруженная горами долина. В верхней части ее поселок Дауган — сотни полторы глинобитных домов, вытянувшихся вдоль столбовой дороги. Над дорогой сомкнули кроны чинары и карагачи. Блестит в арыках вода, во дворе таможни готовят в путь караван верблюдов. В сторону пограничного казачьего поста проскакал по дороге верховой в туркменской папахе. Это фельдъегерь из сотни джигитов повез утреннюю почту. Как будто все спокойно. До них с Баратом никому нет дела.

Яшка расправил мешочек, что дал им доктор, протянул руку из своего укрытия, тронул мышь проволочкой* Мышь пискнула, снова побежала по плитняку. Барат на всякий случай удобнее перехватил палку, раздвоенную на конце. Змея не появлялась.

Молодой доктор предупреждал: «Смотрите, гюрза — по-научному «гадюка гробовая», укусит — смерть». Что он знает, этот доктор, о змеях! Только приехал, а учит! Яшке и без него известно, что будет, если укусит гюрза. Но где еще в пограничном поселке денег возьмешь? На Даугане заработки известные. Взрослый продаст караван-баши мякину, ячмень или отвезет в город сено, дрова. А где сено или дрова у мальчишек?

Яшка снова тронул мышь проволокой. Мышь пискнула, побежала. От нечего делать Яшка перевернул несколько камней: нет ли скорпионов — все же по копейке пара.

За скорпионов и фаланг отец не ругал. Кусали они и Яшку и Барата. Сначала жжет так, что хоть криком кричи. Сутки не знаешь, куда деться, а потом ничего, проходит: сырой земли приложишь, и всё. Доктор им и трубок стеклянных надавал — в одну трубку по два скорпиона сажать. Их-то всегда наловишь, а вот змея!..

Яшка затаил дыхание.

Из расщелины появилась гюрза, скользнула по каменистому склону, высоко подняв голову, стала свиваться кольцами. Злые глаза уставились на мышь, мелькнул раздвоенный язык.

Яшка во все глаза смотрел на гюрзу. Доктор еще говорил, что змеи видят и слышат плохо, зато у них есть какие-то инфракрасные точки около ноздрей. Вроде они даже мышиное тепло чувствуют. Наврал доктор. Сколько Яшка ни смотрел, никаких красных точек у гюрзы на морде не увидел.

Змея метнулась и схватила мышь. В ту же секунду Барат прижал ее голову рогатулькой. Мгновенно толстое серое тело обвилось вокруг палки. Но Яшка знал: зубы гюрзы так устроены, что мышь ей не выплюнуть, а проглотить рогатулька не дает.

Хвастаясь перед Баратом смелостью, Яшка схватил гюрзу за голову, сунул ее в мешок. Вдруг острая боль пронизала палец. Яшка вскрикнул. Встревоженный Барат успел завязать мешок со змеей, только после этого вскинул глаза: две маленькие ранки — следы зубов гюрзы темнели у Яшки на пальце возле ногтя. То ли он не рассчитал и сам накололся на ядовитые зубы, то ли гюрза сумела и с мышью в пасти схватить его за палец. Коричневое лицо Барата стало серым. Завязывая мешок, он с ужасом смотрел на Яшкин палец. Две маленькие ранки, две красные точки, словно следы иголок, а в них — смерть. Яшка почувствовал, что и у него самого кровь отливает от лица. В глазах стало темно.

— Ай, Ёшка, беда! — опомнился Барат.- Давай палец!

Выхватив из кармана самодельный нож, Барат глубоко надрезал ранки. Яшка скривился от боли.

— Опускай руку, Ёшка-джан, дави палец!

Яшка послушно опустил руку вниз, алая кровь закапала на камни.

— Ай, к доктору надо, он ученый, знает, что делать!

Барат обмотал бечевкой Яшкин палец, подхватил мешок с гюрзой, и они галопом понеслись в поселок.

Доктор приехал на Дауган недавно, в тот самый день, когда на общем сходе объявили Советскую власть. Отец сказал, что доктор — большевик. Что это такое, Яшка не знал. Но он — родной брат того высокого Василия, который еще раньше тайно приезжал к отцу. По вечерам они надолго запирались в закутке у Али-ага — конюха почтовой станции Рудометкиных. В такие вечера отец посылал Яшку и Барата на дорогу смотреть, чтобы, чего доброго, не нагрянули казаки.

— Эй, Ёшка, эй, Барат! Что такое? Зачем так бежите?.. — остановил ребят у самой таможни дауганский лекарь и костоправ Али-ага. Он тоже мог помочь, но Яшка боялся: сразу скажет отцу.

— Молчи, — приказал Яшка Барату. И они еще быстрее побежали к караван-сараю, где поселился доктор.

Загоревший под туркменским солнцем до черноты, молодой доктор, с рыжим чубом и чудным для дауганских ребят именем Вениамин, занимал в караван-сарае целые две комнаты. В одной поселился сам, в другой держал всякую живность.

Когда Яшка и Барат вбежали к нему, он рассматривал через микроскоп какое-то стеклышко, не оборачиваясь, спросил:

— Что у вас?

— Змею поймали.

— А, это хорошо. Давайте сюда…

Порывшись в кармане, он достал пятак и ловко шлепнул им о крышку стола:

— Забирайте.

— Она меня укусила, — сказал Яшка.

— Что?!

Всем корпусом доктор повернулся к ребятам. Яшка выставил свой туго перетянутый веревкой, посиневший и набрякший палец с надрезом, молча шмыгнул носом.

— Когда укусила?

— Только что, у Змеиной горы.

Доктор развязал мешок и вытряхнул змею в один из ящиков, обитых сверху проволочной сеткой, крепко завязал крышку. Около десятка таких же ящиков стояло вдоль стен.

— Гюрза, — сказал он. — Очень опасно…

На секунду задумавшись, он тряхнул рыжей лохматой головой, указал Яшке на топчан, весь заставленный стеклянными банками с лягушками, змеями, молодыми зям-зямами, которых он называл непонятным словом «вараны», и другими ящерицами, залитыми прозрачной жидкостью.

— Садись, змеелов.

Яшка сел.

— Как звать?

— Кайманов Яшка.

— Григория Кайманова сын? Дорожного рабочего?

— Он самый…

— О-о! Ну, тогда вытерпишь!..

Последние слова доктора насторожили ребят. «Что собирается делать доктор?» Яшка с тревогой следил за приготовлениями к операции.

Доктор вымыл руки, вскипятил на спиртовке воду в железной коробочке, сделал Яшке несколько уколов в палец, а потом и повыше — в руку, взял из коробочки узкий блестящий нож.

— Ну, что ж, Яков Кайманов, — сказал он.- Смотри в окно и медленно считай, скажем, до ста…


* * *

— Я-а-ша! Я-а-ша! — донесся голос матери. Не откликаясь, Яшка и Барат все дальше уходили от дома. Заросли бурьяна скрывали их с головой. Вдоль дороги попадались метелки гули-кона — телячьего цветка, рыбьей травы — марги-маи.

Стараясь заглушить нестерпимую боль, уже начинавшую сверлить палец, Яшка сбивал палкой метелки трав, огибая стороной амбар Мордовцевых, в котором сегодня он раздобыл мышь. Ему удалось вынести мышеловку в ту минуту, когда хозяин амбара молодой Флегонт Мордовцев за чем-то ушел в отгороженную бревенчатой стенкой кладовую.

Флегонта Мордовцева в поселке многие побаивались и вместе с тем уважали. От взрослых Яшка слышал, что в революцию он выступил против своего отца-богатея и в пику ему перешел на сторону красных. Когда началась гражданская война, занялся оставшимся после отца хозяйством.

Только подумал Яшка о Флегонте, как наткнулся прямо на него. Молодой Мордовцев стоял за амбаром с каким-то незнакомым казаком. Прищурясь вдруг и замолчав, Флегонт уставился серыми глазами на Яшку, будто спрашивал: «Что надо?»

Яшка почему-то всегда робел перед этим ладно скроенным погодком отца. Что-то лихое и вместе с тем вкрадчивое было в его точеном лице. От испытующего взгляда Флегонта у Яшки мороз подирал по коже.

— Слышишь, мать зовет? — Флегонт взял Яшку за локоть, повернул лицом к поселку.- Почему не идешь?

«Не знает про мышеловку», — подумал Яшка и, вывернувшись из-под руки Флегонта, скрылся в бурьяне.

На Даугане говорили, что Флегонт когда-то хотел посватать за себя Яшкину мать — Глафиру, первую красавицу поселка, но старый Лука Мордовцев, богатей и самодур, расстроил это сватовство. Потому, видно, сколько помнил себя Яшка, Флегонт никогда не притеснял его, не измывался, как другие казаки. Да и сейчас ничего не сделал, просто хотел завернуть домой. Но Яшке почему-то стало жутко. Уж очень пристально смотрел на него Флегонт…

Раздался негромкий свист. Из лопухов высунулась физиономия Барата. Мальчишки, прячась в бурьяне, направились к столбовой дороге.

— Отпустил?

— Сам ушел.

Барат не поверил, наверное, видел, как Мордовцев взял Яшку за руку.

— Я-а-аш-шка-а! Я-аш-ка-а! — На этот раз кричал отец.

Яшка и Барат, прибавив шагу, все дальше уходили от Даугана.

У Яшки нестерпимо болела рука, кружилась голова. Доктор наложил повязку не только на култышку, оставшуюся от пальца, но и на всю кисть, руку подвесил косынкой, завязанной узлом на шее. Яшка сейчас был похож на раненого отца, когда тот приезжал во время войны из лазарета на побывку.

Яшка и Барат вышли к тому месту, где от главного тракта отходила дорога в сторону горного кряжа Асульмы, замедлили шаги и просвистали условный сигнал. Справа и слева от них раздался такой же свист. Зашуршала сухая трава, со склона посыпались мелкие камни.

— Дур! — донесся мальчишеский голос.

Яшка остановился.

На русском языке Яшка говорил, пожалуй, только дома да еще с немногими русскими мальчишками поселка, такими, как Алешка Нырок. Остальные — курды, азербайджанцы, туркмены. На улице разговор велся чуть ли не на всех языках стран Востока.

Шуршание в бурьяне стихло.

— Ун кия лёу? (Кто идет?)

— Кочахчи (контрабандист) Аликпер Чары-оглы. А вы кто?

— Ладно, выходите,- приказал Яшка.

Сегодня, после истории с гюрзой, да еще встречи с Мордовцевым, ему было не до игры. С самого утра он ничего не ел. После операции тошнило. Все сильнее дергало палец.

Из бурьяна к Яшке и Барату вышли еще два подростка: стройный и быстрый, с развитыми икрами и тонким станом Аликпер и немного вялый, с круглым, как лепешка, лицом — Алешка Нырок. Увидев, что

Яшка перевязан, как настоящий раненый, оба остановились.

— Покажи, — сказал Алешка. Смотрел он на забинтованную Яшкину руку с уважением и страхом. Яшке хотелось показать, но предводителю разбойников негоже распускать слюни. Да и Аликпер поглядывал на него с таким видом, как будто хотел сказать: «Эка невидаль, хватила гюрза — бери топор и руби палец, а то всю руку отрежут».

— Отойди,-сказал Яшка.- Тебе не на палец, на дорогу надо смотреть.

Солнце клонилось к западу. Голубые тени выползали из ущелий. Рядом с тенями словно горели в отсветах заката выступы скал. Горы, как огромные древние мамонты, ставшие в ряд, протянули каменные лапы в долину, уложили между лапами бугристые хоботы, выставили каменные лбы. На самой высокой скале — колокольне Ивана Великого — белое пятно: орлиный помет. Выше — гнездо орлов. Там — старинная крепость Сарма-Узур. Жил в этой крепости когда-то предводитель древнего племени — Асульма. Яшка и его друзья забирались в развалины крепости, находили серебряные монеты, наконечники стрел. Оттуда хорошо видна вся долина и протянувшаяся через нее из края в край мощеная дорога. Считай, каждый десятый камень этой дороги вытесал и уложил своими руками Яшкин отец. Дорога кормила отца. Кормила она и Яшку, а вместе с ним и других самых отчаянных мальчишек поселка. Дни и ночи движутся по дороге огромные фургоны с грузами, идут верблюды. В Россию везут урюк, чищеный миндаль, сабзу, бидану (сорт сушеного винограда), хлопок, шерсть; из России — мануфактуру, сахар. Под перезвон колоколов, подвешенных к тюкам и шеям верблюдов, Яшка родился и вырос.

Идут караваны и сейчас, хотя начавшаяся в России гражданская война докатывалась и сюда, к границе.

У Яшки закружилась голова, он присел на прятавшийся в бурьяне обломок скалы.

«Дон! Дон! Дон!» — звенело в ушах. Нет, это не в ушах звенит. Это поднимается караван по дауганским вилюшкам, Еще немного, и он втянется в долину.

«Дон! Дон! Дон!..» — все явственнее и громче гремят колокола. Яшка рассудил, что все равно порки не миновать: и за гюрзу попадет, и за то, что опять увел свою братию караван встречать.

От каравана отделился всадник в белой рубахе, белых широченных штанах, черной жилетке. Всадник — караван-баши. Стоило только какому каравану войти в долину Даугана, каждый караван-баши пришпоривал коня и рысью мчался к таможне или караван-сараю проверить, есть ли корм для верблюдов, узнать, где будет место для ночлега, принять новые грузы. При виде поселка остальные караванщики собираются в голову каравана, курят свои чубуки, разговаривают. Караван-баши — большой начальник. Каждый мальчишка мечтает стать или знаменитым кочахчи — контрабандистом или караван-баши, лучше — караван-баши. Летом — в чалме и белой одежде, зимой — в накрученных на голову шарфах из верблюжьей шерсти, в расписной, вышитой шубе, караван-баши проезжают по Даугану. Все знакомые низко кланяются им, курды снимают свои вязаные шапочки, русские стаскивают кепки, треухи. Каждому лестно поговорить с караван-баши, расспросить о новостях. Дорожный человек все видит, все знает. Многие караван-баши знали и уважали Яшкиного отца. От того, будет ли дорога отремонтирована в срок, зависело — вовремя ли пройдет караван. Яшка мечтал, когда вырастет, быть караван-баши, но сейчас у него с караванщиками отношения были испорчены…

«Дон, дон, дон!..» — Мерно идут верблюды, раскачиваются взваленные на горбы тюки, все ближе и ближе подходит караван. На передних верблюдах ковровая шлея, множество колокольчиков. Колокол подцеплен к грузу еще и последнего в десятке верблюда. Уздечки, как недоуздки, привязаны к кольцу седла впереди идущего. У ленивых носы проколоты, палка с набалдашником вставлена в ноздрю, с другой стороны — ременная петля. Идут верблюды быстро, словно в такт этой гремящей музыке ставят в пыль широкие тяжелые подушки ног. Ритмично раскачиваются тюки на боках.

Яшка наметанным глазом определил, в каком мешке сахарный песок, вскочил, ткнул самодельным ножом. Из мешка потек белый ручеек. Яшка подставил лист лопуха, с десяток шагов бежал рядом с верблюдом, потом заткнул прореху жгутом травы, скрылся в бурьяне.

Уж он-то знал, как надо резать мешки. Весной Алешка перестарался и так полоснул по мешку, что песок ручьем потек на дорогу. Убежал бы Алешка — ничего бы им и не было. А он перепугался и давай затыкать прореху чем попало. А песок все течет да течет. Алешка оттянул края прорехи, хотел веревкой завязать, караванщики его, голубчика, и сцапали. В таможне дознались, кто еще был. Стоимость сахара взыскали с отцов. Отцы взыскали с сыновей… Горьким показался Яшке тот сахар. После этого случая Яшка с сахаром связывался лишь тогда, когда ничего более толкового не попадалось. То ли дело орехи или урюк! Ширнешь ножичком — и в бурьян. А караван идет себе и идет, верблюды шагают, тюки раскачиваются. А из прорехи орешки тюк да тюк, то один, то другой. Караван ушел — только и остается пройти по дороге, добычу собрать… Рубашку потуже подвяжешь, полную пазуху орехов или урюка наберешь — любо-дорого!

Яшка сел в излюбленном месте за валунами, дождался свою команду. Все четверо сосредоточенно слизывали с листьев лопуха сахарный песок, когда до них донесся быстро нарастающий гул. Яшка вскочил, выглянул из бурьяна. Но пока ничего не было видно. Тогда он, держа завязанную руку на отлете, приложил ухо к земле. Гул усилился.

— Кони! Так гудит земля, когда скачет табун лошадей.

— Казаки! — испуганно крикнул Нырок.

В долину вливался казачий эскадрон. Развернувшись веером, он на рысях шел прямо к поселку.

— Белые!

Яшка знал, что значит приход белых. Отец — красный, член Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Ребята сорвались с места, помчались вдоль дороги. Поздно: передовые разъезды казаков перешли на галоп. Слыша за спиной все усиливающийся топот, Яшка и его товарищи со всего разбегу повалились на землю, замирая от страха, притаились в бурьяне.

С тяжелым гулом промчались совсем рядом конники. «А-а-а-а!» — донесся протяжный то ли стон, то ли крик.

Яшка поднял голову. Часть казаков окружила караван, стала его конвоировать. Остальные уже скакали по улицам и огородам, стреляли из винтовок, вертели над головами шашками. Вспыхнула ответная стрельба, вскоре все затихло.

Перепуганные мальчишки осторожно подходили к своим дворам. Яшка пересек долину и горным отщелком вышел к своему дому. Тут же увидел отца: четверо дюжих казаков, по два с каждой стороны, вели его со связанными за спиной руками. Крепко ухватив за локти, они висли на нем, словно боялись, что он развернется и сбросит их с себя. Рубашка на отце разорвана, лицо в кровоподтеках.

Вслед за отцом казаки вывели из соседнего дома избитого, в растерзанной одежде Мордовцева. Подняв голову, он увидел Яшку, кивнул ему. Толкая Флегонта прикладами в спину, конвоиры погнали его дальше, в сторону бывшего казачьего погранпоста. По всему поселку продолжались повальные обыски.

Из караван-сарая вывалилась еще одна группа казаков, среди которых Яшка увидел связанного молодого доктора. Увидел доктора и отец Яшки. Когда обе группы слились вместе, он что-то сказал Вениамину. Арестованных повели в сторону узкого отщелка, уходившего к Змеиной горе.

Яшка понял вдруг, зачем казаки ведут туда отца и Вениамина.

— Батяня!

Отец оглянулся.

— А, Яшка,- сказал он.- Хорошо, что вернулся…

И тут же всплеснулся истошный крик выбежавшей вслед за отцом матери. Мать тоже увидела Яшку.

— Ирод окаянный, убивец проклятый! — закричала она.- Не искал бы тебя отец, беспутного, разве дался бы анафемам! Ой, да горы высокие, щели глубокие, ушел бы — да и поди сыщи его! Ой, да сирота ты сирая, бесталанная…

Мать голосила, закатывала глаза, заламывала руки. Двое казаков перехватили ее, не подпуская к отцу.

Яшка стоял окаменев, не мог двинуться с места. Страшная тяжесть обрушилась на него.

— Сынок! — окликнул его отец. — Ты не виноват. Береги мать. Глафира, прощай…

Отцу не дали договорить, ударами прикладов погнали по дороге.

Яшка со всех ног бросился за ним. Словно каленым железом ожгло спину. Раздался грубый хохот: казак по фамилии Кандыба, которого Яшка не раз видел у казармы погранпоста, огрел его плетью. Корчась от боли, Яшка бросился напрямик к отщелку. Всхлипывая и дрожа от предчувствия страшной беды, он с трудом пробирался по карнизам к Змеиной горе.

«Батяня, батяня, батяня!..»

Отца и молодого доктора остановили у края обрыва. Яшке все казалось, что еще мгновение, отец напружинит свои могучие руки, сорвет веревки и пойдет крушить пудовыми кулаками ненавистных врагов. Но, видно, и правда — врасплох захватили его казаки. Он только поводил плечами и, бледный, темноволосый, возвышаясь на целую голову над врагами, в последний раз окидывал взглядом родные горы, зеленую долину Даугана, поселок, раскинувшийся по обе стороны дороги.

Молодой доктор со связанными за спиной руками стоял рядом с ним. Яшка видел только отца. Он не верил, не хотел верить, что сейчас произойдет самое страшное.

— Назад, Яша! Беги! — крикнул отец.

Но Яшка подбежал к нему, обхватил руками сильные ноги, уткнулся лицом в жесткие веревки.

— Убрать щенка! — раздался грубый голос.

Яшка оглянулся. Прямо в лоб ему смотрело черное дуло маузера. За маузером, расплываясь в горячем тумане, маячило изрытое оспой, перекошенное злобой лицо.

— Стреляй, что ж не стреляешь? — в исступлении крикнул Яшка.

— Кончай, Шарапхан! — донесся тот же голос.

Грохнули выстрелы. Крупное, тяжелое тело отца стало оседать на землю. Протяжный стон сорвался с его губ.

Яшка почувствовал, как его рванули за шиворот, отбросили в сторону, он головой вниз полетел под откос…


* * *

Очнулся Яшка на сеновале почтовой станции. Над головой — дощатый потолок. В углу — круглая черная дырка, словно кто ткнул туда палкой. Здесь был штырь, на который Али-ага вешал сбрую, а потом перенес ее вместе со штырем в пристройку. Солнце клонилось к западу, и лишь его багровые отсветы еще пробивались сквозь щели в двери.

«У-ху-ху-ху-ху!» — донесся крик горлинки.

Какой страшный сон видел Яшка! Будто казаки и туркменский джигит расстреливают отца!.. Это не сон! Это правда! Черная дырка в глинобитной стене — зрачок маузера! Он, только он, Яшка, виноват в том, что не стало отца. «Ой, да сирота ты сирая…»

— Батяня!

Яшка вскочил. Страшная боль пронзила все тело. Скрипнула дверь, показалось знакомое, темное в сумраке лицо Али-ага.

— Тихо, Ёшка, тихо,-сказал он.- Сейчас громко нельзя… Идти можешь? Надо с отцом проститься, хоронить пора.- Яшка замер. Али-ага горестно почмокал губами: — Сутки не давали подойти к телам убитых. Часового ставили…

Сутки. Значит, Яшка целые сутки был без памяти.

Кисти Яшкиных рук, ободранных о камни, саднили и кровоточили. Али покачал головой, вывел Яшку с сеновала в низенькую мазанку, где хранилась упряжь, поджег кусок тряпки и горячим пеплом чуть ли не с искрами засыпал Яшкины раны. Теперь, когда доктора не стало, в поселке снова единственным лекарем был мудрый Али-ага. Яшке посчастливилось, что подобрал его именно Али-ага.

Но вид каморки на заднем дворе почтовой станции отозвался в Яшкиной груди мучительной болью. Сюда, в эту мазанку, уходил отец, когда приезжал к нему брат молодого доктора Василий Фомич. Сюда собирались и русские, и курды, и туркмены, и азербайджанцы — все бедняки, а их, мальчишек, рассылали по улицам поселка, чтобы дали знать, если с казачьего поста поедет кто-нибудь чужой.

Сколько раз Яшка стоял караульщиком у стенки мазанки. Он жадно ловил голос отца, говорившего всегда быстро и горячо. Как гордился Яшка, когда отец выступил на митинге и его выбрали председателем поселкового Совета. Теперь отца нет. Страшно! Немыслимо! Невозможно поверить!

Али-ага осторожно прикрыл дверь мазанки. Оба вышли на улицу. Солнце уже село, наступили сумерки. Из караван-сарая, где разместился эскадрон, доносились громкие крики подгулявших казаков.

Прямо навстречу Яшке и Али-ага выскочил из-за угла дома пьяный казак Кандыба, тот самый, что ударил Яшку плетью. Яшка инстинктивно отпрянул. Но Кандыба был сейчас настроен миролюбиво. Он глупо захохотал, хлопнул себя ладонью по голенищу и уже направился было своей дорогой, как вдруг резко повернулся и сунул Яшке под нос кукиш:

— Вот она твоя… Советская власть! Хватит! Вы поносили, теперь мы поносим! — Снова хлопнул себя ладонью по сапогу. На пьяном казаке были брюки и сапоги Яшкиного отца. Яшка рванулся было к Кандыбе, но жилистые руки Али-ага удержали его…

…Гроб с телом отца стоял на столе. У изголовья, закрыв лицо руками, рыдала мать. В комнате стоял душный запах тлена и ладана. Первое, что увидел Яшка, пробравшись сквозь толпу к столу, две маленькие дырочки — следы пуль на открытой груди отца. Из ран и сейчас еще сочилась сукровица. Мать Алешки Нырка осторожно стирала ее чистыми комочками хлопка, будто боялась причинить Григорию Яковлевичу Кайманову боль.

— Не молчит кровь… — произнес по-курдски Али-ага. Яшка вздрогнул: где он видел такие же две маленькие дырочки? Мысли мелькали. Ни на одной он не мог остановиться…

Вдруг все стали торопливо прощаться с покойным. Кто-то сообщил, что казаки снова собираются пойти по домам.

На кладбище собрались почти все жители Даугана. У широкой ямы стояли на табуретках два гроба. Над одним из них склонился Василий Фомич Лозовой — старший брат доктора Вениамина — в форме железнодорожника. Плечи его сотрясались от рыданий. Яшка услышал в темноте пофыркивание лошадей, звяканье уздечек.

— Прощай, Веня, прощай, братишка… — тихо говорил Василий Фомич.

Рядом, у гроба Яшкиного отца, словно окаменев, стояла мать.

Никто не произносил речей, не отпевал покойников. Знали, большевиков не отпевают. Яшка смотрел в белое лицо отца и мучительно вспоминал, где он видел такие же дырочки, как следы пуль на груди отца? И вдруг вспомнил: вчера у себя на пальце — две ранки от укуса гюрзы. Две красные точки возле ногтя — и не стало пальца. Две дырочки от пуль — и не стало отца…

Яшка замер, поразившись мысли, которая вдруг пришла ему в голову. Никому не сказав ни слова, он стал осторожно выбираться из толпы окружавших могилу мужчин, женщин, детей, вышел на дорогу и во весь дух побежал в поселок, сшибая ноги о камни и коряги.

Вот почтовая станция, таможня, дальше — стена раскинувшегося широким четырехугольником караван-сарая. Во дворе полно казаков. На улицу выходят окна «номеров» для приезжих. Четвертое окно. Это — комната, где только вчера доктор делал ему операцию. Осторожно толкнул створки. Окно не заперто. Раздвинул стоявшие на подоконнике банки и склянки с заспиртованными лягушками и ящерицами. Через мгновение он был уже в комнате, открыл дверь, выходившую во внутренний двор караван-сарая. Во дворе несколько костров, вокруг которых пьяные казаки горланят песни, чистят винтовки. Это казаки пришлые. Своих, дауганских с погранпоста, тут видимо нет. Ни один житель Даугана не разожжет костер в открытом месте: на огонь всякая нечисть лезет — и фаланги, и скорпионы, и змеи…

Трясущимися руками Яшка открыл дверцы ящиков со змеями, осторожно отступил к окну. Комнату наполнило грозное шипение. Потревоженные кобры и гадюки зашуршали в своих клетках. Яшка вскочил на подоконник и, присев на корточки, хотел уже спрыгнуть на улицу, как услышал — кто-то идет по переулку…

Из ближайшего к окну ящика появилась хорошо различимая при лунном свете голова кобры, капюшон ее был раздут. Уж кто-кто, а Яшка знал, что это значит: каждую секунду она могла напасть. Сидя на подоконнике, замирая от ужаса, Яшка лихорадочно переводил взгляд то на кобру, то на появившегося из-за угла казака. Кобра перевалилась через край ящика, упала на пол. В полосе тени не было видно, куда она ползет. Яшке казалось, что змеи шуршат и шипят повсюду. Но прыгать из окна — значит, попасть в руки казака. Зажмурив глаза, Яшка решил лучше умереть от укуса змеи, чем быть схваченным казаком. Секунды тянулись мучительно долго. Наконец казак, пыхнув цигаркой, удалился. Яшка спустился на землю, плотно прикрыл за собой створки окна. Сердце колотилось в груди, кровь стучала в висках. Огородами он выбрался на дорогу и во всю прыть понесся к кладбищу.

На месте могилы уже вырос небольшой холмик земли. Мать все так же, словно окаменев, стояла возле него.

Люди, провожавшие в последний путь Григория Кайманова и Вениамина Лозового, расходились. И вдруг из поселка донеслись тревожные голоса, ржание лошадей, беспорядочная стрельба.

Василий Фомич Лозовой, услышав шум, выхватил из кармана наган.

— Дядя Василий… Я… выпустил в караван-сарае змей Вениамина, — признался Яшка.

Стоявшие рядом женщины ахнули: «В домах дети… Змеи скотину покусают…»

— В дома не полезут, в горы уйдут, — сказал Лозовой.- А тех гадов и змеями не потравишь. Каленым железом надо выжигать. Правильно сделал, сынок,- наклонился он к Яшке.-Будешь жить — никакой сволочи пощады не давай. Им и нам на одной земле места нет.

— Нам пора, Василий, — сказал уезжавший с Лозовым отец Алешки Нырка.- Вам тоже надо ехать, подвода ждет, в поселок больше нельзя, — обратился он к Яшкиной матери.

— А ничего нас тут и не держит, — неожиданно спокойным голосом отозвалась она. — Все выгребли, проклятые. Стол да старую кошму оставили…

Яшку посадили рядом с матерью на телегу. Туда же соседи положили кое-какие вещички и еду.

Впереди ждала их темная ночь да узкая тропа, уходившая в горы…


СЛЕД В ПУСТЫНЕ

Пуля звонко ударила в металлическую коробку радиостанции, со стороны бархана, поросшего саксаулом, донесся выстрел.

Старшина Андросов инстинктивно ткнулся головой в приклад автомата, обжигая руки о раскаленный песок, рванул к себе брезентовые ремни рации.

Лежавший в десяти шагах от Андросова Курбан повернул голову, увидел похожую на черного паука дыру в алюминиевой коробке и перед лицом Андросова — выбеленные солнцем ребра верблюда, павшего в давние времена на караванной тропе. Из-за наметенного ветром песка, присыпавшего остов верблюда, виднелся рукав стеганого туркменского халата, в который, чтобы не спугнуть раньше времени нарушителя, оделся старшина. На мгновение Курбан увидел его перекосившееся, словно от зубной боли, загорелое до черноты лицо, блеснувшие белки глаз — Андросов тут же укрылся за бугром в небольшой лощине.

Курбану до слез стало жаль рацию. Но человек, за которым они гнались от самых отрогов Копет-Дага, был здесь. Стоит его задержать — и конец этому жестокому, изнурительному походу. Курбан снова припал к прикладу винтовки, всматриваясь в гребень бархана.

Он еще и стрелять толком не умел, да и служил в армии всего второй месяц, но в решительную минуту готов был нажать спуск.

Пустыня дышала жаром, как жерло печи. Перед глазами плыли красные круги, Курбану показалось, что саксаул на бархане, словно скелет, поднял к небу костлявые руки и плывет в потоках раскаленного воздуха.

— Нургельдыев! — услышал Курбан окрик и увидел, как Андросов махнул ему рукой. Это значило: «Заходи с тыла, брать живьем».

Не сразу расставшись с прикрывавшим его бугорком, Курбан осторожно отполз в сторону, скользнул в низинку.

Теперь он не видел ни гребня, ни бархана, ни куста саксаула. Переползая от укрытия к укрытию, обжигая руки, добрался до ложбины, закрывавшей его от обстрела, и, перебегая, достиг наконец обратного склона бархана.

Гулко раздался одиночный автоматный выстрел. Это стрелял Андросов, отвлекая внимание на себя. Выстрел означал приказ ему, Курбану, немедленно двигаться вперед.

Чувствуя все возрастающую дрожь в руках, сжимая винтовку, Курбан, словно ящерица, пополз по склону бархана, не спуская глаз с видневшихся из-за гребня тонких веток саксаула.

В жгучем мареве, струившемся над раскаленным песком, ему почудился рядом с кустом силуэт стрелка с направленной в его сторону винтовкой.

Курбан припал к песку, напряженно всматриваясь в гребень бархана. Здесь, на склоне, он был отличной мишенью: спрятаться негде.

Снова донесся выстрел Андросова.

Второй!.. Еще раз выстрелит — и Курбан должен будет брать живьем нарушителя. Как это удастся сделать, он не знал. Был бы с ними радист Пономарчук, может, что-нибудь и придумали, но вчера у Пономарчука от нестерпимой жары пошла носом кровь, и несколько часов подряд ее никак не могли остановить. Пришлось отправить Пономарчука со встречным караваном обратно на заставу.

Курбан подумал, почему у Пономарчука от жары носом кровь пошла, почему у него никогда не идет? Почему Пономарчук едет сейчас домой на верблюде, песни поет, а он, Курбан, должен лезть под пули? Но ему тут же стало совестно: старшине Андросу, как он называл Андросова, наверное, никогда не пришли бы в голову такие мысли.

Останавливаясь каждую минуту, Курбан полз по склону бархана. Пот горячими ручьями стекал из-под папахи, в голове стучало, перед глазами маячили сухие веточки саксаула, торчащие из-за гребня. Только бы не оглянулся лазутчик, не вздумал бы посмотреть, что делается у него за спиной.

Донесся еще один выстрел Андросова, третий, приказывающий идти и брать вооруженного нарушителя.

Курбан припал на секунду к горячему песку, поднялся на ноги и в несколько прыжков добрался до вершины, за которой прятался враг. Упав на песок, мгновенно осмотрелся, где же лазутчик, и увидел распластавшегося на склоне бархана человека в туркменской папахе, армейских защитного цвета брюках, легких чарыках.

— Бросай оружие, стрелять буду! — не давая опомниться, крикнул Курбан по-туркменски.

В следующую секунду он так и замер от удивления, раскрыв рот, но поспешил спрятаться, чтобы лазутчик его не узнал. Перед ним был Меджид, Меджид Мухамедниязов, хорошо знакомый парень из соседнего аула. Это были его черные узкие глаза, плоский нос, прямой, словно прорубленный топором, рот. До войны Курбан чуть ли не дружил с Меджидом из-за его сестры Зори.

Какую-то долю секунды Курбан думал, что обознался: земляк почти в один день с ним, в начале войны, был призван в армию и должен воевать сейчас где-то на Западном фронте. Но нет, он не ошибся: в его сторону смотрели глаза Меджида.

«Папаха видна, — мелькнула мысль, — еще мгновение — и Меджид выстрелит». Не успел Курбан что-нибудь решить, как рядом с ним неизвестно откуда появилась широкая костлявая фигура Андросова, страшного в своем халате с развевающимися, словно крылья, полами. Один прыжок — и Андросов всей тяжестью навалился на Меджида.

Тупо грохнул выстрел, зазвенело в ушах, винтовка Меджида ткнулась в песок. На лбу у Курбана выступил холодный пот. Опоздай старшина — пуля Меджида сидела бы в Курбане.

— Шакал вонючий! — выругался он, бросаясь на помощь старшине.

Странное снаряжение валялось вокруг — наполовину местное, туркменское, наполовину армейское: кувшин для чая, две солдатские фляги с водой, вещевой мешок и в глиняном горшке расковырянный складным ножом коурмак — приготовленная в дорогу обжаренная и залитая салом баранина. Курбан убедился, что вокруг никого не было: Меджид Мухамедниязов «гулял Кара-Кумы» один. Но почему? Разве Меджид тот самый диверсант, за которым гнались они со старшиной от границы? Курбан никогда не замечал, чтобы Меджид вел себя, как иностранный шпион. Как могли завербовать его немцы, когда живет он за три тысячи километров от фронта? Или они с Андросом потеряли след того, главного нарушителя, которого очень важно поймать, и случайно наткнулись на Меджида?

Курбан вспомнил, что говорил ему начальник заставы. «Нургельдыев, — сказал он, — вам поручается очень важное задание. Вы идете со старшиной Андросовым не только как солдат, но и как проводник-переводчик. От вас зависит успех операции…»

Разве мог Курбан обмануть доверие начальника? Не зря он гордился, что попал в пограничную часть. Шутка сказать, Курбан Нургельдыев — и солдат, и проводник, и переводчик. Вот тебе и проводник, когда след потерял, вместо беркута шакала поймал…

Курбан прикрыл глаза и вспомнил весь стокилометровый путь по пескам под палящим солнцем. Нигде, ни в одном месте не сбились они с Андросом со следа. Даже поднявшийся вчера ветер не очень им помешал: на песке все-таки видны были полузасыпанные, уходившие на север отпечатки ног.

Может быть, он ошибся, и этот стрелявший в него лазутчик совсем не Мухамедниязов, а именно тот, кого они искали?

Задержанный лежал, уткнувшись в песок плечом, подняв кверху связанные за спиной руки. Лица его не было видно.

— Пускай отойдет, помял я его немного, — перехватив взгляд Курбана, сказал Андросов, с удовольствием вытирая лоб папахой и снова нахлобучивая ее на мокрые щетинистые волосы. У него был вид человека, сделавшего трудную работу и получившего право выкурить папиросу.

Он потянулся к карману, где лежал кисет. Курбан сел рядом и тоже вытер папахой пот. У него еще дрожали руки: опоздай Андрос всего на секунду, не было бы Курбана в живых. И как только Андрос успел подняться на бархан?

— Иди посмотри верблюдов да захвати там мой автомат, — встав на ноги и начиная обыскивать задержанного, сказал старшина.

Он аккуратно выложил на песок завернутые в платок бумаги, наверное деньги и документы, четыре обоймы патронов, складной нож, спички, папиросы и разную карманную мелочь: булавку, пуговицы, нитки, деревянную коробочку с солью. В пустыне соль необходима, Курбан знал это с детства.

Решив пока не говорить старшине, что знает Меджида, Курбан съехал вниз по склону бархана, увязая в песке, подошел к тому месту, где час назад лежали они в укрытии и гадали, с какого бархана их обстреляли.

Автомат Андросова был надежно привязан брючным ремнем к торчавшим из песка ребрам верблюда, от спускового крючка тянулась антенна радиостанции — медный витой провод, за который Андросов дергал, чтобы выстрелить, а сам поднимался к гребню вслед за Курбаном, чтобы в решительную минуту прийти ему на помощь.

Качая головой и прищелкивая языком, удивляясь, как все придумал Андрос и как решился броситься на противника с голыми руками, Курбан отвязал автомат и, поднявшись на соседний бархан, увидел дремлющих неподалеку жующих колючку верблюдов.

Самый старый из них — Яшка с темным подгрудком и густой длинной шерстью у основания ног, в белом полотняном налобнике — обладал неприятной особенностью: когда это казалось ему необходимым, ловко плевался.

Курбан уже прикидывал, с какой стороны подойти к Яшке, как вдруг услышал громкие восклицания и ругань старшины.

Схватив двумя руками задержанного ими человека, Андросов стукал его спиной о склон бархана. Старшина казался таким огорченным и расстроенным, будто его в чем-то жестоко обманули. Уж теперь-то Курбан мог без ошибки сказать, что в руках у Андросова был Меджид Мухамедниязов. Но больше всего Курбана удивило, что и Меджид принялся во все горло ругаться по-русски. Вид у него тоже был огорченный.

— Старшина, что делаешь, отвечать будем! — крикнул Курбан.

В ту же минуту его увидел и, как понял Курбан, сразу узнал Меджид. Недоверие и надежда отразились на его лице. Он хотел было что-то сказать, но старшина так тряхнул Меджида, что он едва не прикусил язык.

— Говори фамилию, — зарычал Андросов, не в силах скрыть свое огорчение.

— Не имеешь права, старшина, — услышав, как назвали Андросова, воскликнул Меджид. — Я Мухамедниязов! Думаешь, если ты старшина, можешь солдата бить? Почему руки связал? Почему по голове ударил?

Меджид делал вид, что не знает Курбана, и Курбан по непонятным причинам тоже ничем не выдал, что знает Меджида. Он увидел: Андросов смущен, дав волю рукам.

— Старшина, объясни, почему такое? — спросил Курбан.

— Да не тот, ну понимаешь, не тот, кого искали… Вот они, его бумажки!

В руках у Андросова была справка о том, что Меджид Мухамедниязов действительно красноармеец такой-то части. Справка дана для предоставления льгот Мухамедниязовой Фатиме — матери Меджида.

— Старшина, — развел руками Курбан. Он хотел сказать, что это еще не причина трясти человека за душу.

— Послушал бы, что он сказал, — не отпуская Меджида, отозвался Андросов. — «Салам, говорит, здравствуй. Москва капут. Я, говорит, такой, как ты, война кончал, домой гулял…» Вот тебе Москва! — Андросов сложил внушительный кукиш и ткнул его под нос Меджиду.

— Я так не говорил, — завизжал Меджид. — Я так тебя спросил. Смотрю, папаха, винтовка, борода, сам худой, на меня напал. Думал, есть хочешь, думал, ты домой гулял!

— Ты мне говори, — гневно повел бровью Андросов, — зачем здесь оказался?

— Мало-мало отпуск был, часть догонял, заблудился…

Андросов, поморщившись, оттолкнул Меджида, безнадежно махнул рукой.

— И на такого вот сопливого щенка время ушло, — процедил он сквозь зубы. Поднявшись на верхушку бархана, осмотрел мертвую равнину.

Значит, настоящий диверсант, пока они возились с Меджидом, оторвался от них на добрый десяток километров и уходит теперь все дальше на север, потешаясь про себя, как ловко одурачил пограничников. Ждали они из-за кордона агента германской разведки по имени Гасан-оглы, а поймали Меджида. А может быть, подумал Курбан, Меджид Мухамедниязов — сообщник Гасан-оглы и нарочно, чтобы их задержать, морочит им головы?

Андросов поднял валявшуюся неподалеку винтовку задержанного.

— Вот она, новенькая! Сорок первого года рождения, — с сердцем сказал он, — этой винтовкой надо на фронте фрицев бить, а он ее в пустыню приволок.

Вытащив затвор и сунув его в карман, широко шагая по склону бархана, утопая в песке почти до колен, он спустился вниз, к тому месту, откуда они подходили к Меджиду. Курбан молча направился вслед за ним.

Солнце поднималось к зениту и нестерпимо жгло даже сквозь ватный туркменский халат. У Курбана пот струился по лицу в три ручья. Красноватая мгла стояла перед глазами, но вдруг совсем недалеко, казалось, за ближайшими барханами, заблестело озеро с наклонившимися к воде деревьями. Беленький домик стоял в тенистой прохладе зеленых кущ, над домиком поднимались высокие пирамидальные тополя. Изображение дрожало в горячем струящемся воздухе, возникало и пропадало вновь, манило свежестью и прохладой.

Курбан мотнул головой, отмахиваясь от наваждения, с грустью провел языком по пересохшим губам.

До горизонта тянулись, словно застывшие морские волны, гряды барханов, во все стороны, сколько видел глаз, одни безжизненные рыжие холмы песку — ни человека, ни зверя, ни птицы. До Уюк-Тюбе — ближайшего колодца — еще километров двадцать, да и то неизвестно, есть ли там вода, а в запасе всего несколько литров.

Андросов рассматривал на склоне цепочку следов, полузасыпанных рыхлым песком. Курбан приблизился к нему и тоже стал смотреть на отпечатки в песке.

— Вот, — вытянул руку Андросов.

Курбан ничего не видел. Песок в этом месте был такой же гладкий, как и повсюду вокруг.

— Иди за мной, — приказал старшина, направляясь в сторону от следа, проложенного Меджидом.

Они отошли метров на двести, и Курбан с удивлением увидел начавшийся прямо посреди пустыни след. Он даже посмотрел вверх, как будто нарушитель мог упасть сюда с неба.

— Обманул нас с тобой Гасан-оглы, — сказал Андросов. — Навел на след этого, как его, Мухамеда, что ли, а сам в сторону и каждый отпечаток за собой заровнял. Теперь, поди, уж к Уюк-Тюбе подходит… Вот смотри, гасановский почерк…

Курбан наклонился к следу, стараясь вспомнить все, чему учил его Андросов.

Отпечатки шли друг за другом на малом расстоянии, значит, Гасан-оглы не очень спешил, а скорее всего устал. Песок в ямках по цвету почти не отличался от нетронутого, значит, прошел он здесь довольно давно, солнце успело высушить следы. Курбан сравнил его следы со своими собственными. Ноги Гасан-оглы утопали глубже, значит, шел он с грузом, направление держал на север, наверно, к единственному на десятки километров колодцу Уюк-Тюбе. Курбан и это понял: каблуком песок сносится внутрь отпечатка, носком выбрасывается вперед.

В сторону от бархана уходил тот самый след, по которому шли они от границы. Андросов не ошибся: перед ними снова был «почерк» Гасан-оглы.

— Давай сюда верблюдов! — скомандовал Андросов.

— Солнце над головой, старшина, Гасан, смотри, шел всю ночь и все угро, сейчас отдыхать будет, — возразил Курбан.

Выйти в полуденные часы усталыми, без воды, значило почти наверняка получить солнечный удар. У старшины, должно быть, и сейчас в голове все мутится. Курбан родился в этой пустыне, ему жара привычна. Но как держится Андрос, северный человек, у которого на родине лесов и озер больше, чем песков в Кара-Кумах?

Старшина глянул на раскаленную пустыню, покачал головой:

— Гасану можно отдыхать, нам нельзя, надо идти…

И снова потянулся маленький караван через барханы и плотные солончаки, и снова кругом только палящий зной, коричневые бугры песку, с унылым однообразием уходящие к горизонту, да на гребнях скелеты высушенного зноем саксаула.

Курбана раздирали самые противоречивые мысли. Андроса он знает всего два месяца, а Меджида — с самого детства. Какой он ни есть, а все-таки земляк, свой человек. Привезут они Меджида на заставу, сдадут под стражу, будет его судить военный трибунал. Что сестра Меджида Зоря скажет? «Ты моего брата погубил», — скажет. Прощай тогда Зоря, никогда уже не будет его женой… А старая Фатима? Разве она простит, что он, Курбан, поймал в пустыне ее сына? Но, с другой стороны, не подоспей вовремя Андрос, может, не было бы теперь Курбана в живых, пристрелил бы его Меджид, как джейрана.

Обо всем этом раздумывал Курбан, развязывая путы верблюдов, проверяя седла и поклажу, об этом же думал, когда они двинулись дальше: впереди на Яшке Меджид со связанными руками, за ним Курбан и позади всех старшина.

Яшка, не желая идти в такую жару, непрерывно ревел, брызгая слюной и высовывая язык. Меджид совсем истомился и безвольно мотал головой из стороны в сторону. Оглядываясь назад, Курбан видел, каким усилием воли заставлял себя держаться в седле Андрос, словно от того, поймают они Гасан-оглы или не поймают, зависели судьбы войны.

Мерно и валко идут верблюды, шаг за шагом поднимаясь на гребни, спускаясь в низины, пересекая твердые, как цемент, солончаки — такыры.

Курбан вспомнил радиста Пономарчука, всегда проводившего политинформации. Международный империализм, — говорил Пономарчук, — только и ждет, чтобы растерялся хоть один советский пограничник. Этого достаточно, чтобы в образовавшуюся брешь сразу же проник диверсант. Конечно, Андрос не растеряется, а вот он, Курбан, неизвестно, оправдает ли доверие начальника заставы?

Курбан стал думать о старшине, чтобы не думать о Меджиде. Но рано или поздно Меджид все равно с ним заговорит и потребует помощи. Как посмеет Курбан нарушить закон и не помочь земляку и единоплеменнику?

Раскаленное до белого сияния солнце слепило глаза. Все тело сковывала тяжелая дрема. Медленно и неуклонно продвигался караван вперед и вперед, туда, куда вел едва заметный, исчезающий на солончаках след Гасан-оглы.


* * *

— Послушай, ата, не видал человека среднего роста, прихрамывает на правую ногу, несет большой мешок, идет на север? — перевел Курбан вопрос старшины и подивился, как это Андрос узнал внешность Гасан-оглы.

Величавый старик в высокой белой папахе, с белой бородой, неторопливый в движениях, с достоинством восседал на ишачке и молча смотрел на Курбана строгими печальными глазами, из которых одна за другой катились старческие слезы.

Курбан повторил свой вопрос; старик, прикрыв веки, проговорил несколько слов.

— Что он сказал? — нетерпеливо спросил Андросов.

— Сына убили, с фронта похоронная пришла, — перевел Курбан и в знак печали и уважения к чужому горю наклонил голову.

— Спроси у него еще раз, не видел ли он Гасан-оглы? — едва держась на ногах, приказал Андросов, ненавидящим взглядом окидывая все прилегающее к колодцу пространство.

Мимо них шли и шли к водопою тысячи овец, блея и тряся курдюками, поднимая облака бурой пыли. Солнце, скрываясь за горизонтом, тонуло в пыльной мгле. Быстро надвигались сумерки. Нечего было и думать отыскать след Гасан-оглы в темноте, на этой выбитой тысячами и десятками тысяч овечьих копыт земле.

— Был человек, — наконец ответил старик, — спрашивал дорогу к колодцу Кара-Таш. Очень устал. Не знаю, как дойдет…

— Зачем Кара-Таш? Кара-Таш совсем в другой стороне! — воскликнул Курбан.

Андросов сердито глянул на Курбана: пограничник не должен выдавать свои мысли.

— Бояр хорошо знал дорогу на Кара-Таш, за полдня бы дошли, — пробормотал старик.

Курбан быстро перевел его слова.

— О сыне говорит, — добавил он.

Старик указал в сторону Мухамедниязова, сидевшего на земле со связанными за спиной руками.

— В чем его вина? — спросил он.

— Кончал война, домой гулял, — считая, что так будет понятнее, на ломаном русском языке ответил Андросов.

Прикрыв глаза в знак того, что понял, старик неторопливо тронул пятками своего ишака. Ишак повернул и направился к разгоравшемуся неподалеку костру, который уже развели, чтобы сварить ужин, мальчишки-подпаски.

Остановившись перед сидевшим у тюков связанным Меджидом, старый чабан с презрением плюнул в его сторону.

Курбан вздрогнул, как будто плевок предназначался ему.

Война пришла и сюда, в пустыню, за тысячи километров от фронта. Каково было этому пастуху получить известие о гибели сына и видеть труса, бежавшего с фронта?

— Послушай, отец, — окликнул старика Андросов, — возьми, что хочешь, дай твоего ишака хоть на час.

Старик спросил, зачем русскому человеку нужен ишак, и когда узнал, что Андросов — пограничник, молча сошел на землю.

Андросов хотел объехать колодец по широкому кругу, чтобы на нетронутом песке найти потерянный след.

— Какой след, старшина, — попробовал отговорить его Курбан. Он видел, что Андросов вот-вот повалится от усталости.

— А луна-то вон какая, хоть газеты читай, — ответил тот, едва взбираясь на упитанного ишачка, покрытого кошмой.

— Охраняй задержанного, головой отвечаешь, — сказал старшина и, проверив, надежно ли связаны руки Меджида, поехал от колодца в сторону, противоположную той, откуда пришли овцы.

Курбан решил заняться делом: запастись водой, напоить верблюдов, сварить ужин. Теперь уже он не мог избежать разговора с Меджидом и нарочно задержался у колодца, добывая воду.

Привязав к Яшкиной сбруе длинную веревку, он отгонял верблюда на сотню метров, пока у края полуобвалившегося колодца не появлялось наполненное водой брезентовое ведро. Тощие сухопарые подпаски, черные, как головешки, дружно вытаскивали ведро, с удовольствием помогая Курбану, решив, что и он тоже большой военный начальник.

Напоив верблюдов и наполнив фляги, Курбан притащил охапку веток и корней саксаула, которые наломал по пути, стал разжигать костер. Саксаул вспыхнул, как порох, сразу приблизив подступавшие к огню сумерки.

Собрав сухой верблюжий помет, Курбан подбросил его в огонь, подвесил над костром котелок с водой.

Он надеялся, что Меджид уснет, но, взглянув на лежащего у тюков земляка, невольно вздрогнул: Меджид следил за ним внимательными, лихорадочно блестевшими глазами.

— Курбан, не развяжешь руки, брат не оставит ни одного Нургельдыева в живых, — проговорил Меджид.

Сделав вид, будто ничего не слыхал, Курбан разостлал на песке кошму, раскинул над нею полог, приготавливая постель для себя и Андросова.

Ни скорпион, ни фаланга — ядовитый паук — ни за что на кошму не полезут. Вся эта нечисть панически боится запаха шерсти, потому что овцы охотятся за фалангами и преспокойно их едят как лекарство. Курбан готовил постель на двоих, нисколько не заботясь о Меджиде. Больше того, он достал длинный волосяной аркан и разложил его по замкнутому кругу, потыкав палкой в песок, чтобы случайно не оказалась поблизости гюрза или небольшая, но стремительная, подпрыгивающая в воздух на полтора метра змея-стрелка.

Меджид презрительно наблюдал за ним. На девой руке Курбана не хватало безымянного пальца. Курбан на всю жизнь запомнил тот день, когда, словно иглы, зубы змеи впились ему в палец. Он вскрикнул: «Гюрза!», из кибитки выбежала с топором в руке мать, увидев две капельки крови на пальце сына, отрубила ему палец и сама лишилась чувств. Помедли мать минуту — пришлось бы рубить всю руку, полчаса — не было бы его в живых. С той поры Курбан очень осторожно устраивался на ночлег, над чем сейчас зло смеялся Меджид.

— Курбан, если ты меня не развяжешь, клянусь, тебя опять укусит гюрза!

— Замолчи, Меджид! Не могу я тебя развязать! Какой ишак кричал: «Домой иду, войну кончал!» — ты или я?

— А зачем папаху надел? — огрызнулся Меджид. — Я думал, свои!

— Какие свои? Кто такие для тебя свои? — возмутился Курбан. — Язык змеи и хвост шакала ты, Меджид, не хочу больше говорить!

— Ты сам ишак, Курбан.

— Почему я ишак?

— Потому… Думаешь, немцы взяли Москву и дальше не пойдут? Через неделю здесь будут. А что ты скажешь тогда? Что немецкого разведчика в пустыне ловил? Думаешь, я не знаю, зачем вы здесь? И еще раз ты дурак, Курбан.

— Почему я еще раз дурак?

— Потому что твой старшина умнее тебя, на ишаке в Кара-Кумы поехал, а ты здесь сидишь. Если умный ты, развяжи руки, другом будешь, уйдем к колодцу Аджарали, там Зоря и мать, Зорю тебе отдам, свадьбу сыграем, братом будешь… Хоть бы поесть дал…

Молча протягивая Меджиду кусочки жареной баранины из его же запасов, Курбан раздумывал над этими словами. А что, если Меджид прав?..

Курбан представил на миг усталое худощавое лицо Андроса, который давно исчерпал свои силы и держался только на нервах и железной воле. Курбану стало стыдно. Разве Андрос слушал бы ядовитые слова Меджида? Да он бы его так тряхнул, что выскочила бы из Меджида его подлая душа.

— Ты шакал и сын шакала, Меджид! Не хочу больше слушать! — воскликнул Курбан.

— Ну погоди, собака!

— Сам собака!

— Тьфу! — плюнул Меджид.

— Тьфу! — плюнул и Курбан.

Андросова все не было. Едкий дым кизячного костра столбом поднимался к небу, закрывал собой полную яркую луну. Курбан, едва справляясь с одолевавшей его тяжелой дремой, подбросил в огонь веток саксаула, пламя вспыхнуло, осветив лежавших на песке верблюдов, полог и край расстеленной кошмы, сваленные в кучу вещмешки и тюки с продуктами и, наконец, связанного Меджида, злобно сверкавшего глазами.

Уголок видимого Курбану глаза Меджида, отражая красноватые отблески костра, горел алым светом. Курбан поежился.

Меджид отвел взгляд и уставился в огонь, как будто увидел там свое спасение.

Курбан снова подбросил в пламя саксаула, поправил разгоревшиеся кизяки. Одна головешка откатилась от костра на целый метр, но у Курбана не было никакого желания взять и бросить ее в огонь: все его существо просило отдыха. Если бы Курбан не опирался обеими руками на винтовку, он бы давно уже свалился на песок и уснул мертвым сном.

Какую-то секунду он еще раздумывал, правду ли сказал Меджид, что немцы взяли Москву и скоро будут здесь, потом перед глазами его замелькали круги, он увидел небольшое озеро, окруженное деревьями, белый дом, отражающийся в спокойной глади, потом откуда-то выплыло прекрасное лицо Зори Мухамедниязовой. То приближаясь, то удаляясь, оно смотрело на него осуждающим взглядом и словно качалось на волнах в струящемся горячем мареве. Зоря наклонилась, взяла Курбана жесткой рукой за плечо и крикнула грубым мужским голосом:

— Нургельдыев!

Курбан вздрогнул и проснулся.

Старшина Андросов держал его за плечо. Меджид спал у самого костра, подернувшегося пеплом; звучно пережевывая жвачку, дремали верблюды.

— Ты что это вздумал спать на посту, вот я тебя под трибунал! — воскликнул Андросов, но Курбан заметил, что старшина, несмотря на крайнюю усталость, чем-то очень доволен.

«Неужели нашел?» — подумал Курбан, а вслух сказал: — Очень долго ходил, старшина, а я и не спал, совсем мало-мало задремал.

— Вот я тебе дам «задремал»! Вставай-ка — след!

Лицо Курбана само собой расплылось в радостную улыбку. Сон с него как рукой сняло. Пока он здесь разговаривал с Меджидом, а потом дремал, старшина отыскал в пустыне след Гасан-оглы. В это трудно было поверить, но Курбан поверил. Найти след человека, именно того, за кем они гнались, при лунном свете, на земле, вытоптанной тысячами овец, — сделать это мог только старшина Андрос. И если бы Андрос сказал ему, что завтра они отправятся на луну, Курбан, наверное, и в это бы поверил.

Вскочив на ноги, он, едва не потеряв равновесие спросонья, смущенный и счастливый, бросился собираться в путь.

— Что это вы в костер оба залезли, замерзли, что ли? — поднимая пинками верблюдов и торопливо приторачивая вьюки, спросил Андросов.

Курбан не сразу понял, о чем говорит старшина, но потом увидел, что Меджид вполз почти в самый костер и сейчас все еще спал в неловкой позе на спине с подвернутыми под поясницу связанными руками.

Когда Курбан наклонился, чтобы скатать кошму, он увидел внимательный, направленный на него взгляд Меджида.

Какое-то новое выражение появилось у Меджида на лице, наглое и самоуверенное. Улучив момент, когда Андросов отошел к верблюдам, он быстро проговорил:

— Курбан, как отъедем, бросай старшину, пойдешь со мной к Аджарали, не пойдешь — плохо тебе будет…

— Ты еще грозить? — возмутился Курбан.

— Что там такое? — донесся голос Андросова.

— Ехать не хочет, спать хочет, — ответил Курбан и подумал, зачем они с Андросом здесь? Два малознакомых друг другу человека посреди пустыни, у затерянного в песках колодца и с ними дезертир, но свой и даже близкий человек, Меджид. Зачем попался им на дороге Меджид?.. Где-то далеко люди, селения, города и еще дальше фронт, о котором Курбан только слышал. Если бы старшина не гнался за Гасаном третьи сутки без отдыха и сна, Курбан, может, и не знал бы, как трудно бывает на передовой. Узенький мостик перекинулся к ним от фронта. Здесь тоже шла война, и, как говорил Пономарчук, не менее важная, чем на Западе. Кто знает, что за птица этот неуловимый Гасан-оглы, может быть, очень важный шпион?

В лунном свете виднелось сгрудившееся у колодца стадо, на небе сияли спустившиеся, казалось, к самым барханам крупные звезды. Кругом тишина, слышно, как начинает повевать, шурша песчинками, предрассветный ветерок. Спят пастухи, спит стадо, только изредка зарычит или коротко взлает собака, отгоняя зверя, да повиснет в воздухе на высокой ноте плач шакала. И снова все тихо.

До рассвета было еще далеко, когда маленький караван снова двинулся в путь. Прошел час, и еще один час, позади остались и колодец, и люди, и стадо. И опять вокруг лишь полная неверных теней пустыня. На десятки километров ни одного живого существа. Курбан почувствовал, как где-то внутри него началась противная дрожь — приближалось холодное утро.


* * *

Мелкие капельки росы, словно изморосью, покрыли прицел винтовки. На росе отсветы зари, все шире охватывающей восточную часть неба.

Стуча зубами от холода, не в силах унять дрожь, сотрясавшую его, Курбан следил за гребнями двух ближайших барханов, куда ушел Андросов в обход стана Гасан-оглы.

Никто не мог им помочь: вокруг ни души, если не считать захваченного ими Меджида, оставленного возле верблюдов.

«Головой отвечаешь!» — вспомнил Курбан слова старшины о Меджиде. В ту же секунду метрах в ста от Курбана появился широкий приземистый человек, пригибаясь, пробежал несколько шагов, быстро обернулся, выбросил руку с маузером. В барханах гулко прокатился выстрел.

Гасан-оглы! Андросов гонит его в сторону Курбана. Еще несколько минут — и Курбан должен будет стрелять, но так, чтобы не убить Гасана, захватить живьем…

Гасан-оглы не зря считался опытным лазутчиком. Он и не думал убегать, а, обогнув бархан, как кошка, вскарабкался на него сбоку, выжидая появления Андросова. Курбан едва не крикнул, но вспомнил, что старшина строго-настрого приказал ему молчать, чтобы не вспугнуть врага.

Вдруг он увидел, как Андросов, приподнявшись над гребнем бархана, замер, глядя туда, где они оставили верблюдов.

— Нургельдыев! — донесся его предостерегающий крик.

Курбан с испугом оглянулся: Меджид, спешно освобождаясь от веревок, развалившихся на обрывки с обугленными концами, поднимал верблюда пинками в живот. «Уходит! Веревки пережег на костре и уходит!»

Снова грохнул маузер. Взмахнув руками, зашатался Андросов и, задержавшись на секунду, полоснув перед собой очередью из автомата, повалился на песок.

Гасан-оглы, словно шар перекати-поля, скользнул за бархан. Растерявшийся Курбан вскочил на ноги, не зная, догонять ли ему Гасана или спешить на помощь Андросову, и тут же увидел, что Меджид, оставив верблюда, широкими скачками бежит к автомату старшины.

Курбан выстрелил и промахнулся. Он обрадовался своему промаху. Убить земляка, почти односельчанина — такого не простит ему ни один человек в родной округе. Пролить кровь брата запрещает закон. Этим выстрелом Курбан убил бы свою будущую жизнь с Зорей.

Меджид продолжал бежать к автомату старшины, втянув голову в плечи, далеко выбрасывая вязнущие в песке ноги.

А что сделает Меджид, если схватит автомат? Прикончит Андроса и уйдет с Гасаном к тем самым врагам, которые убили сына чабана, убивают и жгут тысячи ни в чем не повинных людей. И разве Меджид не грозил убить его, если Курбан не развяжет веревки? Меджид, как шакал, спасал свою шкуру. Андрос спас его, Курбана, Андрос не жалеет своей жизни, чтоб защитить родную землю от врагов…

Собрав всю волю, Курбан навел мушку на то место, где лежал автомат, и, когда добежавший Меджид схватил его, нажал спуск.

— Курбан!.. Собака Курбан, — донесся ликующий и в то же время плачущий голос Меджида. Прижав автомат к животу, Меджид направил его в сторону старшины, оседая к склону бархана.

Курбан поймал на мушку соскальзывавшую куда-то фигуру Меджида и еще раз выстрелил.

Страшной тяжестью навалилась тишина. Не было видно ни Андросова, ни Гасан-оглы, ни Меджида, только доносился топот уходившего от перестрелки, скачущего по плотному солончаку — такыру верблюда.

Куда идти? За Гасан-оглы? А если жив старшина и в эту минуту еще можно его спасти? Где Меджид? Попал ли он в него? Или стоит подняться, и Меджид уложит его из автомата?

Какие-то короткие мгновения, решая, что делать, Курбан оставался на месте, затем вскочил и бросился напрямик к Андросову.

Алая кровь залила лицо старшины, лежал он навзничь, раскинув руки. Над ухом зияла, словно разрезанная ножом, широкая рана.

Неподалеку от Андросова уткнулся головой в песок Меджид Мухамедниязов, брат Зори.

Стараясь не смотреть на Меджида, Курбан упал на песок рядом со старшиной, приложил ухо к его груди и едва не вскрикнул от радости. Сердце Андросова билось гулко и ровно. Услышав эти толчки, Курбан сорвал с пояса флягу и вылил почти всю воду на лицо и грудь старшины, принялся торопливо бинтовать ему голову, оглядываясь на гребни барханов, за которые по-прежнему уходил цепочкой след Гасан-оглы.

Андросов застонал, отстранил его и, схватившись обеими руками за голову, сел.

— Где Гасан? — выкрикнул он, поднимаясь на ноги, обматывая распустившимся бинтом голову. — Где Гасан-оглы?

— Старшина, я думал… — начал было Курбан, но Андросов, не слушая его, подобрал автомат, бормоча ругательства, чтобы подбодрить себя, зашагал вниз по склону, нагибаясь временами к следам Гасан-оглы.

Курбан виновато поплелся за ним, старшина обернулся, и Курбан увидел его страшное от напряжения, залитое кровью лицо.

— Марш!

Курбан ускорил шаги, почти побежал рядом со сбивчивыми, почему-то петляющими следами Гасан-оглы.

Поднявшись на бархан, он присел от неожиданности: у склона следующей гряды сидел, обхватив ногу, бородатый, мрачного вида человек в надвинутой на самые брови папахе. В нескольких шагах от него валялся маузер.

— Старшина, сюда! — радостно воскликнул Курбан, увидев, как Гасан-оглы поднимает вверх руки.

…К стану возвращались втроем. Впереди, волоча раненую ногу, морщась от боли, шел угрюмый, не проронивший ни слова Гасан-оглы, за ним — с белым, покрытым крупными каплями пота лицом Андросов и поддерживавший его Курбан.

У лежавшего на песке неподвижного Меджида все трое остановились. Кому нужна была его жизнь? Что сделал он, чтобы люди вспомнили о нем? Только спасал свою шкуру и бесславно погиб, как напишет в отчете Андросов, «при попытке к бегству».

Рукава халата Меджида были прожжены в нескольких местах, следы ожогов виднелись на руке, сжимавшей горсть песку.

— А за сон на посту тебе все-таки придется сидеть на гауптвахте, — рассматривая руки Меджида, проговорил Андросов.

— Ладно, старшина, сажай, — согласился Курбан. — Плохой человек был, шакал человек, — сказал он и, тяжело вздохнув, добавил: — Однако сестру, мамку жалко…

Лицо Андросова выразило минутное сожаление. Молчал и опустившийся на песок, бережно, словно драгоценность, придерживавший раненую ногу Гасан-оглы.

Солнце палило немилосердно, а надо было заниматься раной Гасана, ловить убежавшего верблюда, собираться в дальний обратный путь.


КАЗБЕК, НА ПОСТ!

Над вершинами сосен с ревом пронесся «мессершмитт», за ним, блеснув металлом на солнце, — два истребителя. Где-то рядом ухнула сброшенная «мессером» бомба.

Моргун спрыгнул с подножки полевой кухни, головой вниз нырнул в блиндаж. Секундой позже в укрытие метнулась собака: мелькнул тощий бок с выпирающими ребрами, задние лапы с клочьями невылинявшей шерсти.

Лежа на боку, Моргун ругал и Гитлера, и «мессершмитты», морщась от боли в руке, только недавно залеченной в госпитале.

В ответ на его выразительную речь непрошеный гость рявкнул из-под нар и забился в угол.

С самого утра сегодня Моргун приметил эту собаку: нет-нет да и высунется из кустов темная клинообразная морда с настороженными ушами, поведет носом, улавливая запахи, идущие из-под крышек котлов, и снова скроется.

«Откуда ты взялся? — все еще морщась от боли, подумал Моргун. — Дивизия тылы подтягивает, в лесу частей полно, передовая гремит — от такого шума любой зверь убежит…»

Он выглянул из блиндажа.

На залитой солнцем поляне стояла, как широкая кастрюля на колесах, его полевая кухня. Сквозь зелень густого тополя виднелся крытый брезентом «ЗИС», где хранились продукты, левей, под кустами, валялись консервные банки из-под тушенки. «Куда же бездомной собаке и прибиться, как не к моему кашному агрегату», — подумал Моргун.

Вздохнув, он помассировал свою простреленную руку, чему еще в госпитале научил его врач, задумался. Совсем недавно был Моргун разведчиком, ходил в тыл к немцам с самим старшим сержантом Климком, а теперь вот, пожалуйста, приставили к кухне. И то хорошо, что до срока из госпиталя выписался, а не выписался бы, свою часть ни за что бы не догнал! Спасибо, Климок через связных штаба вовремя весть передал…

С глухим бубнящим звуком разорвались за лесом снаряды, где-то неподалеку ударил залп дальнобойных пушек, гулом отдался под накатами блиндажа. При каждом выстреле собака вплотную прижималась к полу, словно хотела зарыться в землю.

Покачав головой, Моргун выглянул, не видел ли кто, как он летел в укрытие. Убедившись, что поблизости никого нет, выбрался из блиндажа.

— Эй ты, как тебя, Казбек, Мальчик, — позвал он, — вылезай, накормлю… — И, подобрав под кустом немецкую каску, слил в нее остатки супа.

Над земляным порогом блиндажа показались сначала настороженные уши, затем темная морда, собака выбралась на поверхность и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, несколько секунд присматривалась к верхушкам деревьев. Только убедившись, что самолетов нет, с жадностью принялась за еду.

Теперь Моргун хорошо ее рассмотрел. Могучая грудь, доходившая до локотков передних лап, и вытянутый корпус с сильной поясницей говорили о хорошей породе, но впалые бока, трусливо поджатый хвост, клочья невылинявшей шерсти «не создавали вида».

«А уж тощой ты, брат, тощой! В чем только твоя собачья душа держится!» — подумал Моргун.

Почему-то вспомнилось, как в палате госпиталя, где он недавно лежал, появился неизвестно откуда весь перепачканный сажей белый кот с удивительными глазами: один глаз у него был голубой, другой желтый. С первого дня, окрестив кота Шахтером, все стали его звать к себе, кормить, гладить по жесткой шерсти, а Моргун смастерил ему из старого ватника постель и раздобыл консервную банку, объявив, что кот зачислен на довольствие. Эту картину увидел дежурный врач и приказал выставить кота из палаты, но одно обстоятельство иначе решило его судьбу.

Эвакогоспиталь размещался в единственном уцелевшем в поселке каменном здании — бывшей церкви, где до войны колхозники хранили зерно. Санитарки и сестры ставили ловушки, разбрасывали в углах приманку с ядом — все равно по ночам крысы поднимали такую возню и писк, с таким лошадиным топотом бегали под полом, что никому не давали спать.

В первую же ночь кот дал бой крысиному племени и наутро сложил четырех побежденных врагов у постели Моргуна.

Этим-то он и завоевал право остаться в госпитале, но кормили и гладили его не только за боевые дела, а просто потому, что каждому он напоминал о доме…

Казбек одним духом вылакал похлебку и, вылизывая каску, задвигал ее по песку. Кончив есть, посмотрел на Моргуна все такими же тоскующими глазами, вдруг насторожился, вздыбил шерсть на загривке и бросился к блиндажу: над лесом с воем пролетели самолеты, прошивая облака пулеметными очередями, где-то на переднем крае шел воздушный бой.

До самой темноты новый приятель больше не показывался из укрытия.

Ночью Моргуна разбудило негромкое рычание. Спал он на брошенной под машину кожаной спинке от сиденья и, как все фронтовики, в одну секунду оказался на ногах.

Собака сидела возле кухни, выделяясь темным силуэтом на фоне ящиков из-под галет, и, поводя носом, улавливала одной ей понятные запахи, приносимые предутренним ветром.

Западная часть неба светилась бледным заревом ракет, в вышине гудели ночные бомбардировщики, сквозь темную с длинными иглами ветку сосны над блиндажом видны были медленно ползущие к зениту красные пунктиры трассирующих пуль. И снова то минутная тишина, то глухие разрывы на переднем крае, а ближе грозный рокот и лязганье гусениц: под покровом ночи шли танки.

Донесся окрик часового: «Стой, кто идет!» Затем негромкий ответ. Собака продолжала рычать.

Вдруг где-то поблизости разорвались мины. Рычание сразу прекратилось. Длинная тень скользнула от кухни к спасительному блиндажу.

Моргун высунулся из-за машины и тут же почувствовал, как кто-то сзади обхватил его шею.

Ошеломленный, он изо всех сил рванулся, но его держали сильные, цепкие руки. «Попался, немцы!» — мелькнула мысль.

Напавший с тихим смехом нахлобучил ему на голову пилотку.

— Климок! — вырвалось у Моргуна. — Петро, ты, что ли? Откуда взялся? — Обхватив нападавшего, Моргун попытался положить его на лопатки, но резкая боль в руке заставила отпустить. Оба, пыхтя и отдуваясь, вскочили на ноги.

— Ну да, Климок! — еще раз, словно не веря себе, обрадованно сказал Моргун, приглядываясь к невысокой плотной фигуре друга.

Рядом с длинным, узкоплечим Моргуном Климок выглядел особенно коренастым и плотным.

— Как есть кубарь, — добродушно сощурившись, поддразнил Моргун. — Ты, Петя, вроде пошире стал.

— Ладно, пошире, — отмахнулся Климок. — А вот ты, брат, совсем обленился, бдительность потерял, гляди, и в самом деле украдут! Смотрю, экая орясина из-под машины вылезла, ушами водит, дай, думаю, стукну!

— Сейчас, конечно, можешь напасть, — сгибая и разгибая руку, сказал Моргун, — попробовал бы, когда рука не болела.

— Ну и тогда пробовал, — ответил Климок, сияя белозубой улыбкой.

— Дохвалишься ты, Петька, чего доброго, и тебе шею скрутят.

— А далеко не ходить! — беспечно отозвался Климок. — В прошлый раз «языка» брали, на какого-то чемпиона нарвались. Нас троих раскидал, а кричать ему самолюбие не позволяет.

— Ну и как же вы?

— Да так. Вместе с самолюбием и приволокли.

— А теперь на мне тренируешься?

— Да, Ваня, пришел навестить, завтра-послезавтра опять в поиск идем, — серьезно сказал Климок, кивнув в сторону погромыхивающей передовой. — Назначен старшим группы, вызвали вот с нашим лейтенантом в штаб для уточнения задачи.

Моргун промолчал. Он считал себя длинным, нескладным, хотя в разведке, несмотря на свои «рычаги», умел быть ловким и осторожным. Но ведь каждому что-нибудь не нравится в себе и хочется быть иным. Моргуну, например, хотелось быть плотным и мускулистым, с яркими насмешливыми глазами, белозубой улыбкой, русым чубом, в общем, точно таким, как Петро Климок.

— Значит, опять без меня, — словно отвечая своим мыслям, вздохнул Моргун.

— Не грусти! Поправишься, опять в разведке будешь. Мы с тобой еще не такого чемпиона приволокем!

— Вон моя разведка, — кивнул Моргун в сторону кухни. — Был разведчик Иван Моргун, да весь вышел! Месяц поправляюсь — в руке силы нет…

— Ты лучше скажи спасибо, что живы остались, — перебил его Климок. — Когда через нейтралку ползли, я уж считал, каюк нам: фонари светят, мы как на ладошке, пулеметы поливают — все, думаю, крышка!

— Да и я тогда загрустил! — оживившись, сказал Моргун. — А помнишь, как в поле сено подожгли? Немцы на пожар сбежались, а мы тем временем из села ушли, рыжего обера еще тащили, что очки потерял. Ловко вышло! Только не знаю, пойдем ли еще когда с тобой…

Моргун замолчал и стоял, возвышаясь над коренастым Климком, как журавль над колодцем.

Может, Климку тоже в чем-то хотелось походить на Моргуна: быть, например, повыше ростом, уметь так же, как он, играть на губной гармошке и гитаре и петь украинские песни. Но, с точки зрения Моргуна, чего же Климку желать, когда он такой парень, что любо-дорого: «и красив, и умен, и все стати при нем». Пришел в батальон из пограничных войск, в первый же месяц старшего сержанта присвоили, теперь вот самостоятельную задачу дают…

И Моргун, рассматривая носок своего сапога, еще раз глубоко вздохнул.

— Ну ты, я вижу, совсем загрустил! — рассмеялся Климок и дружески потряс его за шею.

В тот же миг у входа в блиндаж появилась длинная тень, раздалось угрожающее рычание.

— Ого! — удивился Климок. — Кто это у тебя?

Моргун удивился не меньше Климка.

— Вот это да! Выходит, Казбек-то мой в обиду не даст. А ну, тронь меня еще раз!

Климок вытянул руку и снова схватил Моргуна за шею. В темном провале между колесами машины сверкнули глаза, на поляну выскочила крупная собака и, ощетинившись, остановилась перед Климком.

— Овчарка! — безошибочно определил тот. — Кажется, породистая.

— А кто его знает, — отозвался Моргун. — Приблудился кобель, накормил я его, видишь, службу несет, меня защищает.

Донесся нарастающий свист мин. Рвануло на опушке леса. Климок и Моргун невольно пригнули головы. Собаку как ветром сдуло.

— Плохо защищает, — усмехнулся Климок, — вот у меня на заставе Бурун был, попробуй покажи ему кто чужой пистолет — с рукой отхватит! Из винтовки стрелять будут — ствол грызет. А по следу работал — во всем отряде лучше не было.

— Мне-то что, — сказал Моргун, — будет ночью брехать, все веселей, вроде как дома.

— Брехать, может, будет, да уж не собака твой Казбек, — заметил Климок и надолго замолчал, наверное вспоминая, каким замечательным боевым другом был его Бурун. — Ну ладно, бери накладную, продукты приказано у тебя получить на всех четверых.

Моргун полез в кузов машины и стал отпускать Климку полагавшийся разведчикам паек: консервы, сухари, сахар, колбасу, заворачивая продукты в драгоценные газеты, за которыми гонялись все курильщики. Добавил сверх нормы целую горсть пиленого сахара и уложил свертки в свой новый, полученный в госпитале вещмешок.

— Когда будешь уходить, зайди, — сказал Моргун.

— Загляну, слезу тебе утру, — рассмеялся Климок. — Оставь пока мешок у себя, за продуктами и зайду.

На другой день в лес, где разместился батальон Моргуна, стали прибывать новые части. Вместо тропинок всюду пролегли укатанные гусеницами и колесами дороги. До самого вечера раздавался звон пил, стук топоров, шорох комьев земли — вырастали бугры блиндажей и землянок. На опушке, недалеко от кухни Моргуна, появились огромные, накрытые маскировочной сетью артиллерийские окопы с орудиями.

Вечером, возвращаясь из штаба, Климок свернул с дороги к кухне.

Первое, на что он обратил внимание, была круглая, поставленная шатром, сливающаяся с зеленью листвы палатка связистов. «Основная заповедь солдата, — улыбнулся Климок, — не отставай от кухни». Но, оказалось, не только кухня понравилась здесь связистам.

В кругу смеявшихся и зубоскаливших солдат перед Моргуном сидела, приготовившись к прыжку, собака, та самая, которую видел Климок вчера ночью.

Положив на ветку березы огрызок сухаря, Моргун командовал: «Алле, Казбек, алле!» Пес прыгал вверх, срывал сухарь с раскачивавшейся ветки и сгрызал его под шутки и одобрительные замечания зрителей.

Увидев Климка, Казбек зарычал, метнулся навстречу, но остановился, следя за ним.

— Ну что, Петро, когда идете? — спросил Моргун.

Климок пожал плечами.

— Про то знает начальник разведки. Приказано ждать. А у вас тут, оказывается, цирк.

— Осторожнее! — предупредил Моргун. — Видишь, Казбек тебя запомнил.

— Посмотрим, как запомнил, — ответил Климок и шагнул в круг.

Собака с глухим рычанием бросилась к нему.

— Фу! — выкрикнул Климок и, заметив, что Казбек остановился, повторил: — Фу! Сидеть!

Казбек и в самом деле присел на задние лапы, продолжая рычать, но уже с каким-то совсем другим выражением глаз наблюдая за Климком.

— Сидеть, говорю! — властно приказал тот и в подтверждение своих слов вытянул руку вперед.

Казбек, наконец, сел, как будто ему нужен был именно этот жест, чтобы выполнить команду.

— Ну ты нам не порть представление, у собаки должен быть один хозяин, — проговорил Моргун. — Казбек, Казбек! Иди ко мне! — Он оттащил пса за ошейник и снова положил кусочек сухаря на ветку. — Алле, Казбек!

Но Казбек и не подумал прыгать. Отойдя от Моргуна, он опять подошел к Климку и замер перед ним, поставив уши торчком, высоко подняв темные уголки бровей с жесткими щетинками, словно ждал от него каких-то чудес.

И чудо свершилось.

— Казбек! — крикнул Климок и, подняв с земли сосновую шишку, занес ее над головой. — Апорт! — Шишка полетела к дальнему дереву. Казбек сорвался с места, стремглав бросился вслед. Схватив шишку в пасть, он принес ее Климку, положил у его ног.

Возгласы удивления раздались со всех сторон:

— Да он ученый!

— Вот тебе и «алле»!

— Зовут его, конечно, по-другому, — сказал Климок, — но команды наши он понимает — это факт. Проверим-ка еще…

Климок стал перед собакой и, пристально глядя ей в глаза, вытянул руку ладонью вниз. Повинуясь этому жесту, собака сейчас же легла на землю. Климок поднял руку в сторону и опустил ее к бедру. Прижимаясь к земле, Казбек пополз к нему, обошел сзади, лег с левой стороны у ног.

— Голос! — крикнул Климок, и Казбек, на мгновение запнувшись, разразился оглушительным лаем.

— Барьер! — Климок, присев, вытянул руку. Одним прыжком Казбек перемахнул через нее и остановился, ожидая новую команду.

— Послушай, Петро, да он действительно ученый! — с удивлением проговорил Моргун. — Может, не хуже твоего Буруна окажется?

— Может и так, — ответил Климок. — Посмотрим главное.

Климок смело подошел к собаке и прикрепил к ошейнику свой брючный ремень.

— Глядите, — позвал он солдат. — Ваш Казбек уже побывал в переделке.

Край уха у собаки был надрезан чем-то острым, на голове виднелись два белых шрама, темный от времени ошейник тоже был в нескольких местах посечен и поцарапан.

— Осколки! Вот он и не любит бомбежку.

— А кто ее любит? Казбек не дурак, знает, что к чему…

— Ну, кто хочет за нарушителя сыграть? — обратился Климок к солдатам. — Жалко, ватного тренировочного халата нет.

— Нет уж, сам играй!

— Зубы у него — руку перекусит!

— А мне от него и в халате бегать что-то не хочется, — отшучивались солдаты.

— Значит, нет желающих? — усмехнулся Климок.

— Я сыграю, — вышел вперед Моргун. — Говори, что делать.

На лице Моргуна была написана некоторая настороженность, смотрел он недоверчиво, как будто ждал, что Климок сейчас покажет фокус и обманет его.

— А ничего не делать, — ответил Климок. — Ступай за свою кухню, пройди по кустам, ну и спрячься там где-нибудь. Стой, дай-ка мне свою пилотку.

Моргун ушел, а Климок, привязав к ремню кусок телефонного кабеля, удлинил поводок. Казбек вскакивал, садился, нетерпеливо повизгивая и настораживая уши, смотрел в ту сторону, куда ушел Моргун.

Вокруг собралось уже больше взвода солдат.

— Ну, посмотрим, какой ты Казбек, — сказал Климок и дал собаке понюхать пилотку Моргуна. — След, ищи след! — Он отпустил поводок на всю длину.

Казбек словно только и ждал эту команду. Вскочив на ноги, он побежал, делая широкие зигзаги между кустами и окопами, направляясь к замаскированной зеленью походной кухне. Здесь он остановился и, принюхиваясь к траве, бросился напрямик через кусты по следу Моргуна, который и привел его к артиллерийским окопам, укрытым в зарослях березняка. Климок бежал за ним, позади спешили солдаты.

Неожиданно Казбек, подняв морду, с шумом втянул воздух.

— Фас! — рассмеявшись, крикнул Климок.

На суку невысокой корявой березы сидел Моргун и с любопытством посматривал на Климка и Казбека.

Казбек с разбегу прыгнул, лязгнув зубами, едва не достал сапоги Моргуна. Тот подобрал ноги и под громкий хохот солдат подтянулся на руках, забираясь выше.

— Фу, Казбек! — крикнул разгоряченный погоней Климок.

Казбек остановился под деревом.

— Вот это здорово! — возмутился Моргун. — Я его от смерти спасал, кормил, поил, а он с меня сапоги тащит! Скотина неблагодарная!

— Хорошо, Казбек, хорошо! — поглаживая тощие бока собаки, приговаривал Климок, улыбаясь и отворачиваясь, чтобы не видеть осуждающий взгляд Моргуна.

— А собаку ты загнал, — спрыгнув на землю, сказал Моргун. — Одно дело дрессировать, а другое — накормить да выходить. Пойди сюда, Казбек! — ласково позвал он. — На вот, у меня еще сухарь есть. Пойди, пес, пойди…

Казбек дернулся было, но, глянув на Климка, сел у его ног и посматривал на своего нового хозяина умными живыми глазами, словно только за Климком признавал право распоряжаться собой.

— Иди ко мне, Казбек, на вот, возьми! — уже сердясь, повторил Моргун и бросил сухарь на траву.

— Фу! — негромко произнес Климок.

Потянувшийся к сухарю Казбек, сейчас же зарычав, сел на место с таким видом, будто наконец-то услышал справедливые слова.

— Да он и в самом деле меня признавать не хочет! — сказал Моргун.

— А ты попробуй возьми свою пилотку, — усмехнулся Климок. — Охраняй, Казбек!

Пес, показывая клыки, стал над пилоткой.

— Смотри-ка, хозяина не признает!

— Сколько волка ни корми…

— Хозяин, да не тот! Казбек дело знает, его щами не купишь! — посыпались замечания.

Климок стоял перед Моргуном, уперев сильные руки в бока, сияя белозубой улыбкой на лоснящемся от пота лице. Климок торжествовал. Это совсем доконало Моргуна.

— Н-ну, Петро, — вполголоса сказал он, — по-моему, ты меня конфузишь…

— Да что ты, Вань, ей-богу же, нет. Это все Казбек, — явно вышучивая Моргуна, ответил тот.

— Нет, конфузишь! — Моргун решительно направился к своей пилотке.

— Осторожнее! — предупредил Климок.

— Ну уж, извини-подвинься! — разозлился Моргун. — Чтоб я всякого шелудивого пса боялся!..

Неизвестно, чем бы все кончилось, но в это мгновение над головами с воем пронеслись снаряды, ахнули разрывы, посыпались сучья, комья земли. Солдаты попадали на землю. А когда, отряхиваясь и поругивая немцев, снова поднялись на ноги, Казбека возле пилотки уже не было.

— Ох-хо-хо! Своя-то шкура дороже!

— Вот тебе и «охраняй, Казбек», а Казбека и след простыл!

Неожиданно смех оборвался. Между деревьями мелькала высокая, сутуловатая фигура Моргуна, направлявшегося к своей полевой кухне. Гимнастерка у него собралась складками под поясным ремнем, отдувалась пузырем на спине, в руке он держал пилотку, отмахивая ею каждый шаг. Солдаты переглянулись; оказывается, под разрывами снарядов Моргун не ложился.

— Иван! — окликнул его Климок. — Слышь, Иван!

Но Моргун, не оборачиваясь, скрылся в высоком кустарнике, только по движению веток было видно, где он прошел.

Перепрыгивая через траншеи и противовоздушные щели, Климок бросился догонять своего друга. Когда он прибежал на знакомую поляну, к палатке связистов, Моргун сидел у своей полевой кухни и курил.

Вечернее солнце пробивалось в просветы листвы столбиками лучей, разбрасывало по темному ковру прошлогодних листьев золотые монеты; островки молодой зелени вспыхивали там, где их касался солнечный свет. За кустами виднелся замаскированный ветками бруствер только что вырытого артиллерийского окопа, из него выглядывало круглым глазом жерло дальнобойной пушки.

Климок подошел к Моргуну, молча сел рядом на подножку.

Моргун продолжал курить, не обращая на него внимания.

— Иван, слышь? — позвал Климок. — Ты на меня не сердись. Я ведь в шутку, ребят немного подвеселить… А собака — дрянь! Плюнь ты на нее! Небось уж за километр убежала.

— А я и не сержусь, — сказал Моргун. — Думаю вот, может, Казбек и правда ценная собака и раз ты это дело знаешь, пригодится тебе, когда за «языком» пойдешь.

— Да что ты! — искренне удивился Климок. Он ожидал, что Моргун поссорится с ним: все-таки высмеял его Климок перед всеми, тренировкой своей пограничной хвастался, а Моргун, оказывается, не только зла не таил — о его боевой задаче думал.

— Не знаю, Ваня, — сказал Климок, — такого еще не бывало: собаку за «языком» брать. Была бы собака, ну, например, как Бурун. А то ведь горе одно: где-нибудь стрельнут — сразу убегает. Да она тебя в беде запросто бросит!

Моргун, не отвечая, смотрел мимо Климка в сторону кустов, прикрывавших артиллерийский окоп.

Из кустов бесшумно выскользнул Казбек, замедляя шаги, подошел к Климку и лег слева от него, вздрагивая при каждом доносившемся разрыве.

Снова над головами со свистом пронеслись мины, разорвались где-то в лесу. Казбек припал к земле, но не ушел. Выждав некоторое время, он поднялся, постоял, расставив уши, не отрывая глаз от Климка, и осторожно положил голову ему на колени.

Климок машинально почесал у него между ушами, как раз в том месте, где виднелись белые шрамы. Казбек продвинулся вперед, подтолкнул Климка носом, зажмурился и, вздохнув, сунул свою морду ему под руку.

Он как будто хотел сказать, что наконец-то нашел себе хозяина в этих страшных, пропитанных запахом железа и гари лесах, где воющая смерть каждую минуту проносится над головой, рвет землю, корежит деревья, сечет все живое осколками. За последние долгие месяцы, скитаясь по всей округе, находя пищу неизвестно где, неизвестно как скрываясь от ненавистного запаха врагов, одичалый и худой, он впервые встретил человека, который знал такие слова, как «След!», «Ищи!», «Фас!» или даже неприятное, всегда словно дергающее за ошейник слово «Фу». Неважно, что называли его теперь совсем другой кличкой, не той, к которой привык он, — перед ним был наконец человек, знающий сложную пограничную науку, и только ему он мог доверить свою жизнь, только для него сделал бы все, что тот прикажет.

Климок, задумавшись, провел рукой по крупной лобастой голове Казбека, заломил назад его шелковистые упругие уши, запустил пальцы в густую шерсть на загривке. Снова и снова повторял он это движение, стараясь не встречаться глазами с наблюдавшим за ним, по-настоящему растрогавшимся Моргуном.

Закрыв глаза, положив не только морду, но и увесистую лапу на колено Климку, Казбек упивался лаской. Давно уже не гладила его пусть грубая, но зато надежная рука, давно никто не трепал шерсть на загривке.

Вдруг он фыркнул и бросился к кустам.

— Фу, Казбек! — крикнул ему вдогонку Климок.

— Товарищ старший сержант, вас в штаб вызывают! — послышался голос из кустов.

— Хорошо, иду! — ответил Климок. — Ну, Ваня, пора, — поднялся он, — сегодня уходим…

Моргун молча подал ему вещмешок с продуктами.

Казбек смотрел вслед новому хозяину, пока тот не скрылся в кустах, затем взвизгнул и бросился за ним.

— Казбек! Казбек! — закричал Моргун, но пес не вернулся.

Постояв у своей кухни, Моргун направился к землянке связистов, где был установлен коммутатор.

Согнувшись вдвое, вошел и остановился, ничего не видя после дневного света.

Против входа свешивались с нар ноги в солдатских сапогах с подковками. Из темноты раздавался заливистый храп. У коммутатора при свете «катюши» — сплющенной в горловине гильзы с самодельным фитилем из куска старой шинели — сидел усатый, темный от копоти телефонист с блестящими, как у негра, белками глаз.

— «Весна»! «Весна»! — замогильным голосом говорил он в привязанную ремешком к голове трубку. — Вас вызывает «Днепр»! «Волга», вас вызывает «восьмой»!..

Моргун с невольным уважением подождал, пока дежурный соединит «Волгу» с «Доном», и только после этого попросил:

— Будь другом, включи мне «двадцатого», надо ему срочное дело передать.

«Двадцатым» по внутреннему коду именовался начальник продовольственного снабжения, которому подчинялся теперь Моргун. Несколько минут дежурный переключал рычажки, втыкал штепселя, разыскивая «двадцатого», затем передал Моргуну трубку от стоявшего рядом телефонного аппарата:

— В штабе он, сейчас подойдет.

Моргун терпеливо ждал. В трубке что-то потрескивало и шуршало, где-то очень далеко настойчивый голос повторял: «Пришлите огурцов, ждем огурцов…» Неожиданно вмешался такой же далекий, едва различимый голос: «Ахтунг, ахтунг!» Моргун даже вздрогнул: никогда он не думал, что по телефону можно услышать немцев. Наконец уверенный низкий голос произнес: «Двадцатый» слушает».

Отпросившись до утра, Моргун положил трубку на аппарат, поблагодарил дежурного и вышел из землянки. «Разрешаю вам за вашу боевую службу», — сказал ему начпрод. Что ж, авторитет ни за какие деньги не купишь, пока что Моргуна в полку уважали…

Неожиданно он увидел Климка, одетого в маскхалат разведчика, с пистолетом в руке.

— Ты зачем здесь? — удивился Моргун.

— Гоняюсь за твоим Казбеком! — зло ответил Климок, — По пятам ходит, демаскирует. Лейтенант приказал, если не отважу, пристрелить.

Сейчас Климок выглядел совсем другим. В пестром маскхалате, на котором словно кто-то оставил коричневые следы растопыренных пальцев, он сливался с рыжеватыми кустами и землей.

Моргун вынул из кабинки машины плащ-палатку, по-охотничьи, стволом вниз, нацепил на плечо карабин, остановился перед своим другом.

— А ты куда собрался? — спросил Климок.

— Тебя проводить, до утра отпустили на передовую.

Климок сел на корточки у входа в блиндаж и с угрюмым лицом оттянул затвор пистолета.

Забившись в самый угол блиндажа, тоскующими глазами смотрел на Климка Казбек, отлично понимая, что за предмет в руках у человека, которого он только что стал считать своим хозяином.

Моргун понимал, что Климок вправе пристрелить собаку: он шел на задание особой важности, ничто не должно было ему мешать. И все-таки Моргун не выдержал.

— Погоди, Петро, — попросил он.

Климок оглянулся. Сузившиеся светлые глаза его смотрели недобро.

— Собаку жалеешь? А меня, если он за мной пойдет и как наводчик немцам покажет, меня тогда пожалеешь?

— Не пойдет, — помолчав, сказал Моргун. — А пойдет — сам пристрелю.

Войдя в блиндаж, он привязал Казбека веревкой к одному из бревен наката, потом загородил досками вход, привалив для верности несколько валунов.

Климок, пожав плечами, сунул пистолет под маскхалат, и Моргун только сейчас понял, какую взял на себя ответственность.


* * *

Тяжелый осколок с зловещим шуршанием пролетел над головой, ударился в мокрый, покрытый дерном бруствер траншеи. С засохших стеблей травы, уцелевшей на дерне, скатились дождевые капли, осыпались на рваный кусок металла. Моргун взял его в руку: осколок был теплым.

Вблизи полыхнуло снопом трассирующих пуль, глухо, будто из-под земли, простучал пулемет, и снова темнота, мелкий моросящий дождь да впереди разрывы мин и снарядов.

Вспыхнула в небе ракета, выхватила из мглы крестовину проволочного заграждения, белую, как на негативе, колючую проволоку, за проволокой расколотое снарядом дерево, торчащее, как огромная щепка. Это дерево было уже на изрытом воронками, опутанном колючей проволокой поле нейтральной полосы.

Стоявший рядом с Моргуном Климок молчал.

Был он сейчас не просто солдатом, а разведчиком — человеком без имени и фамилии: все документы в штабе части, только пистолет под курткой, да гранаты на поясе, и ощущение такое, что нет ни прошлого, ни будущего, есть только напряженные, медленно идущие одна за другой секунды и минуты. Это чувство было хорошо знакомо Моргуну: слух улавливает малейший шум, глаза видят едва различимые тени, а тело становится как будто невесомым, словно, надев маскхалат, человек еще по эту сторону нейтралки включается в новую, полную опасностей и неожиданностей жизнь.

На дне траншеи сидели разведчики в пестрых маскхалатах с капюшонами на головах. Рядом с Климком — два сапера, которые должны были разминировать проход. Солдаты переговаривались вполголоса, курили, пряча в ладони огоньки самокруток. Слышно было, как, то удаляясь, то приближаясь, гудит ночной бомбардировщик да нудно и настойчиво шелестит мелкий дождь.

В небо взвилась ракета, повисла над торчащим, как белый обелиск, расщепленным стволом дерева и, медленно описав дугу, роняя капли света, погасла.

— Здорово светит, — сказал Моргун, — придется вам до самых окопов по-пластунски.

— Дорогу будет видней, — отозвался Климок. — Товарищ лейтенант, по-моему, время…

За Климком, тоже в маскхалате разведчика, с опущенным на пилотку капюшоном стоял лейтенант — командир взвода разведки, совсем еще молодой человек с тонким горбоносым профилем.

— Да, время, — согласился лейтенант.

Моргун слышал, как он говорил Климку; «…от ориентира четыре — расщепленного ствола — правее ноль пять саперы сделают проход… пойдете по азимуту до рощи. Артиллеристы дадут залп по переднему краю… Огонь будет перенесен дальше. Если обнаружат, даете красную ракету…»

— Товарищ лейтенант, — попросил Моргун, — разрешите быть в группе прикрытия.

— Вам разрешено быть только в передовых окопах, — ответил лейтенант.

Моргун почувствовал, как стоявший рядом Климок сжал мокрой рукой его кисть.

Поднявшись на бруствер, Климок скользнул куда-то вниз, прополз вперед, залег в ближайшей воронке, поджидая выбравшихся вслед за ним саперов. Последнее, что осталось в памяти Моргуна — железные подковки на каблуках Климка. Он вспомнил сапоги связистов, спавших в землянке, где был коммутатор. Связисты тоже были на фронте, но никто из них не ходил по ту сторону жизни, куда очень трудно пройти, но еще труднее оттуда выбраться.

Шесть фигур — саперы, за ними разведчики, — как тени, проползли к крестовине проволочного заграждения и скрылись из виду, словно размытые кисеей дождя. Все затихло, только временами по-прежнему глухо бубнил пулемет, да, посвистывая, проносились пули.

С ревом ударила батарея дивизионной артиллерии, справа от расщепленного ствола частыми кустиками пламени вспыхнули разрывы. Потом загрохотало дальше, в глубине обороны противника. Моргун понял: сейчас Климок и его группа подходят к передовым окопам гитлеровцев.

Потянулись томительные минуты. Все, кто остался в траншее, напряженно прислушивались, провожая глазами время от времени поднимающиеся к небу ракеты, и при каждой вспышке Моргун почему-то сосредоточенно думал; что это блестит у крестовины проволочного заграждения, отражая свет ракет?

Лейтенант склонился к телефонному аппарату:

— Товарищ «второй»? Докладывает «семнадцатый». Да. Пока тихо. Ответного огня нет. Кажется, прошли…

Сверху все более и более отчетливо слышался гул. Над нейтралкой, где был сейчас Климок со своими разведчиками, кружил немецкий ночной бомбардировщик. Красные и зеленые огненные пунктиры целеуказателей сходились в ночном небе шатром, справа и слева доносились заглушаемые расстоянием пулеметные очереди. Захлопала зенитная батарея, где-то в вышине стали с характерным звуком лопаться снаряды, но враг не торопился улетать, как будто увидел пересекавших нейтралку разведчиков.

Донесся шорох. Моргун обернулся: над бруствером показались острые уши, волчья морда, в нос ударил запах мокрой шерсти.

— Казбек! — вскрикнул Моргун.

С болтающимся на ошейнике обрывком веревки Казбек бросился в одну, в другую сторону, задев Моргуна, испачкал его плащ-палатку прилипшей к бокам и спине землей. «Сделал подкоп», — догадался Моргун, и тут же его обожгла мысль: «Идет за Климком!»

— Казбек!

Схватив мокрыми от дождя пальцами карабин, Моргун оттянул предохранитель затвора, но стрелять вдоль траншеи нельзя: кругом люди.

Ткнувшийся было ему в руки Казбек снова заметался, потом подбежал к тому месту, где разведчики выбирались на нейтралку и одним махом выскочил на бруствер.

Вскинув карабин, Моргун направил его вслед собаке и в тот момент, когда Казбек лунной тенью мелькнул у крестовины проволочного заграждения, поймал его на мушку и нажал спуск.

Раздался крик «Воздух», по окопам и перед линией окопов ударили бомбы, сброшенные кружившим над головой самолетом.

Осколки, чуть ли не задевая пилотку, с пением ушли вверх, разрывы послышались где-то впереди, в направлении белевшего расщепленного дерева.

Но Моргун не сразу осознал это. Перед его глазами все еще была крестовина кольев и, словно остановившийся на черной мушке, серебристый силуэт собаки. В момент выстрела Казбек высоко подпрыгнул и грохнулся со всего размаху на землю — Моргун это ясно видел — рядом с блестевшим при свете ракет каким-то предметом.

Попал… Попал в собаку, которая шла в огонь за своим хозяином, застрелил Казбека только за то, что он, поборов страх, пошел в логово гремящей и воющей смерти, потому что туда вел едва уловимый след человека, вернувшего ему настоящий смысл жизни, положившего свою загрубелую руку на его помеченную шрамами лобастую голову…

Опустившись на ящики, едва справляясь с дрожью в руках, Моргун оторвал клок газеты, насыпал махорки и жадно закурил.

— Ранен? — наклонился к нему лейтенант.

Моргун молча покачал головой. Некоторое время оба слушали нейтралку.

Отбомбившийся самолет уходил от линии фронта, вслед ему медленно текли к горизонту красные пунктиры трассирующих пуль.

Над нейтралкой по-прежнему взлетали ракеты да время от времени ночную мглу прошивал строчкой глухо татакавший пулемет.

И вдруг затрещали, захлопали выстрелы, заахали разрывы гранат, над линией немецких окопов, озаряя все тревожным светом, взвились к небу белые огненные змеи, хищно изогнули шеи, высматривая добычу, и вслед за ними, как сигнал бедствия, как призыв о помощи, поднялась вверх красная ракета.

«Обнаружены, отходим, приняли бой!» — перевел Моргун. Значит, он не попал! Казбек нашел разведчиков и выдал их противнику!

Моргун до боли в пальцах стиснул карабин.

В окопах противника, в глубине его обороны вспыхивали разрывы. Теперь уже над всем полем нейтралки хлестали зеленые и красные бичи трассирующих пуль.

Из траншеи доносился голос лейтенанта, докладывавшего по телефону:

— Группа не прошла. Климок дал ракету…

Моргун прислонился к стенке траншеи. Он почувствовал, как сыро и холодно вокруг: словно в лихорадке, бил его озноб, холод заползал под воротник и в рукава, в ледяной воде стыли ноги.

Петр Климок погиб, погибли товарищи. Только он, Моргун, виноват в этом…


* * *

Нажимая спуск ракетницы, Климок почувствовал тупой удар в голову, на миг потерял сознание. Все, что произошло с ним в последние минуты, пронеслось в памяти, словно кадры кинофильма.

Когда саперы, сделав проход в минном поле, вернулись, Климок, чутко прислушиваясь, лежал у крестовины кольев. Промокшая земля пахла гарью, сквозь смрад пробивался природный запах напитанной влагой почвы, прелых листьев. Трудно было оторваться от этой мокрой горелой земли и идти туда, где на каждом шагу подстерегала смерть.

Они проползли вперед, залегли в лощинке неподалеку от выкопанной саперами мины, похожей на сложенные вместе две сковородки. Металлический корпус мины блестел от дождя, Климок, лежавший в каком-нибудь метре от нее, видел капли воды, стекавшие на землю. Невольно он подумал: «Почему до сих пор не засекли нас самих, если так хорошо видна даже мина?»

Снова рывок, впереди уже маячит расщепленный ствол дерева, возле него в низине, как туша слона с уткнувшимся в землю хоботом, подбитый танк. За стволом дерева, в нескольких десятках метров, гитлеровцы. Из передовых окопов этот танк не виден, нейтральная полоса выглядит ровным полем, а здесь на каждом шагу то брошенный впопыхах миномет, то противотанковая пушка, то развороченные на концах стальные трубы реактивных снарядов.

У танка залегли, чтобы осмотреться. Запах окалины и тошнотворный смрад от груды горелого лома гнали прочь, но слишком удобное это было прикрытие, чтобы искать какое-нибудь другое.

Из окопов гитлеровцев доносились голоса, где-то неподалеку слышались мелодичные звуки губной гармошки.

Оставив товарищей под прикрытием, Климок выдвинулся вперед, за ствол расщепленного дерева.

Старая береза еще сохраняла у корней почерневшую, всю в наростах кору. Выбрав удобную впадину в земле, Климок проверил, не виден ли он на фоне дерева, прислушался.

Эту минуту он запомнил на всю жизнь. Приглушенный гул ночного бомбардировщика, летавшего где-то в стороне, раздался вдруг прямо над головой; рвануло воздух, Климка обдало волной газов, оглушило, словно раскаленным прутом пронизало ноги.

Придя в себя, он услыхал громкий стон и понял, что это он сам застонал. Стиснув зубы, отдышался, волоча онемевшие вдруг ноги, пополз обратно, наткнулся на срубленный бомбой под корень ствол дерева.

Не узнавая место, где он только что был, Климок с трудом перелез через упавшее дерево и увидел страшную картину: прямым попаданием бомбы разметало всех его товарищей. Минуту назад здесь были люди, сейчас же зияла, уходя медвежьей берлогой под танк, черная дымящаяся воронка с оторванным стабилизатором бомбы.

Кто мог знать, что расщепленный ствол дерева станет между Климком и смертью, и кто мог подумать, что именно на его разведчиков сбросит свои бомбы вражеский самолет.

Со стороны гитлеровских окопов появились две или три темные фигуры. Превозмогая нестерпимую боль, Климок рванул кольцо «лимонки», швырнул гранату, выхватил ракетницу.

Это и была та самая минута, когда, нажимая спуск ракетницы, он почувствовал удар в голову и на миг потерял сознание.

Что-то тяжелое навалилось на него, словно в тумане, увидел перед собой размытое какими-то багровыми полосами и кругами лицо. Изогнувшись, хотел ударить, но руки его уже были связаны.

Маскируясь за упавшим стволом дерева, противник волоком тащил Климка в воронку под прикрытие танка. Климок изо всех сил рванулся: не мог примириться с мыслью, что сам он, прославленный разведчик, попал в плен, но слишком крепко держал его гитлеровец.

В отчаянии озираясь по сторонам и уже мысленно прощаясь с товарищами, с Моргуном, с самой жизнью, Климок увидел вдруг, как длинная тень метнулась от края воронки, громадный прыжок — и похожая на волка собака опрокинула гитлеровца навзничь, полоснула клыками по его шее. На голове пса мелькнули два белеющих продолговатых шрама.

— Казбек! Фу! Ко мне! — крикнул Климок, чувствуя, что по щекам его текут слезы. Он не стеснялся этих слез, не думал о близкой опасности — он просто дышал, дивясь такому неожиданному освобождению.

Круживший около врага Казбек скакал на трех лапах, неловко волоча кровоточащую заднюю.

— Ко мне! — повторил Климок.

Казбек подбежал к нему, быстро облизал лицо теплым языком. Выворачивая связанные руки, Климок поднес их к морде собаки и вскоре ощутил под онемевшими пальцами мокрый мех, а на кистях, связанных веревкой, прикосновение острых зубов.

Казбек понял, что от него требовалось. Вскидывая голову, чтобы видеть, как ведет себя враг, он принялся жевать и тащить зубами веревку, связывавшую руки хозяина.

Наконец ему удалось ослабить узел, Климок напрягся и сбросил веревку. Помогая себе локтями, при каждом движении чуть не вскрикивая от боли, подполз к гитлеровцу.

Лицо и маскхалат немца были залиты кровью, дышал он тяжело, с бульканьем и всхлипами. На шее зияла кровоточащая рана.

Вскрыв индивидуальный пакет, Климок наложил ему на рану стерильные подушечки и забинтовал горло, как будто гитлеровец был его лучшим другом, потом подобрал веревку, которой был связан сам, и стянул немцу руки.

Полежав с минуту, поднял валявшийся рядом пистолет, обхватил рукой шею собаки и, стараясь не стонать, пополз.

Казбек завизжал, лег рядом, зализывая простреленную лапу.

— Все, брат, труба нам! — пробормотал Климок, озираясь, запуская пальцы в густую шерсть на холке собаки. — Выручай, пес, на тебя только и надежда.

Вытащив из нагрудного кармана блокнот, он набросал на листке бумаги несколько слов, сунул записку в пряжку ошейника.

— На пост, Казбек, на пост! — скомандовал он, подталкивая собаку в сторону своих окопов.

Услышав команду, Казбек удивленно посмотрел на хозяина и, поджав раненую лапу, лег перед ним. Он всем своим видом показывал, что не хочет покидать хозяина.

— На пост, Казбек! — властно произнес Климок и ударил собаку.

Казбек пополз, то и дело оглядываясь, выбрался из воронки, еще раз посмотрел на Климка и, сорвавшись с места, припрыгивая на трех лапах, бросился по своему следу в сторону наших окопов.

Климок остался лежать с двумя пистолетами в руках, глядя в белесую, моросящую дождем ночь.

Его жизненное пространство ограничивалось теперь воронкой от бомбы, с одной стороны которой возвышался остов сожженного танка, с другой лежал ствол спасшего его от смерти дерева. В голове как будто били тяжелые колокола, раскисшая от дождя земля, пропахшая окалиной и душным смрадом, казалась ему раскаленной, так нестерпимо жгло ноги.

В полузабытье он то принимался глубоко дышать, чтобы не потерять сознание, то отсчитывал частые удары пульса в висках. Каждую минуту могли появиться гитлеровцы.


* * *

В тот самый момент, когда Моргун приподнялся, чтобы еще раз посмотреть на нейтральную полосу, в траншею свалилось что-то мокрое, мохнатое, и у ног его, поджимая заднюю лапу, завертелся Казбек.

— Товарищ лейтенант! — пытаясь схватить Казбека за ошейник, закричал Моргун. — Собака пришла!

Трясущимися руками он вытащил белевшую в пряжке ошейника бумажку и передал лейтенанту.

«Взял «языка». Ориентир четыре. Все погибли. Ранен. Климок».


— Только самого ориентира четыре уже нет, — глянув на нейтралку, — сказал лейтенант. — Титаренко, собирайтесь! — крикнул он в темноту.

Моргун тоже выглянул из траншеи, но сколько ни искал глазами, не увидел торчавшего еще несколько минут назад расщепленного дерева. Фраза «ориентир четыре» теряла смысл. Климку, должно быть, совсем плохо, если он не учел этого.

Коротко и глухо взлаивая, Казбек схватил Моргуна зубами за полы плащ-палатки, потащил за собой.

— Товарищ лейтенант, разрешите пойти с собакой, — сказал Моргун.

Удерживая Казбека, он торопливо забинтовал ему раненую лапу. На спине и боках собаки тоже были следы крови, стоило притронуться к этим местам, Казбек начинал вырываться и визжать.

— Досталось и тебе на орехи… — проговорил Моргун и, отхватив ножом полосу от плащ-палатки, обмотал сверху повязку, чтобы замаскировать бинт.

Казбек вырвался и снова потащил его за собой. Положив телефонную трубку, лейтенант повернулся к Моргуну:

— «Второй» разрешил вам на нейтральную полосу. За вами пойдет санитар Титаренко с упряжкой собак. Задача — разыскать и вывезти Климка с задержанным «языком».

Моргун повторил задачу, только сейчас заметив, что лейтенант совсем молод, может быть, моложе его и сам нуждается в дружеском слове и поддержке.

— Меня Климок в прошлый раз из огня вытащил, — сказал он.

— Вот как? А сейчас ваша очередь, — ответил лейтенант.

Прихватив поясным ремнем сумку с индивидуальными пакетами и гранатами, Моргун нацепил переданную ему флягу, сунул в карман на груди пистолет и почувствовал себя снова разведчиком.

Точно так же, как это делал Климок, он привязал к ошейнику Казбека свой брючный ремень и, выждав минуту между двумя вспышками ракет, выбрался из траншеи вслед за рвущейся вперед собакой.

Казбек пополз, негромко взвизгивая, поджимая раненую лапу. Работая локтями и коленями, Моргун продвигался вперед, сосредоточив все внимание на оставленных саперами «маяках»: один неверный шаг — и взлетишь на воздух, неверное движение — и впутаешься в проволоку, по которой пущен ток.

Прижимаясь к земле, вытягивая морду так, что она касалась лап, полз впереди Казбек, временами оглядываясь на Моргуна, словно хотел его поторопить. Моргун спешил изо всех сил, понимая, что одна минута задержки — и будет поздно.

Вслед за ними полз санитар Титаренко, которого Моргун даже не успел рассмотреть, только и заметил, что он невысокого роста и довольно щуплый. За санитаром шла упряжка собак с лодочкой, в каких — зимой по снегу, летом по болотистым местам — возят станковые пулеметы, а в трудных условиях и раненых.

У крестовины проволочного заграждения, придержав Казбека, Моргун замер и прислушался.

С шипением поднялась ослепительно яркая ракета, и тут Моргун разглядел блестящий предмет, который еще из передовых окопов привлек его внимание. Это был всего-навсего пробитый осколками котелок, неизвестно кем брошенный на нейтралке.

Пробравшись под проволокой, Моргун пополз дальше. Он не знал, сколько метров или десятков метров осталось до того места, где раньше белел в темноте как надежный ориентир ствол дерева. Доверяться можно было только чутью собаки.

То казалось, что двигаются они совсем в другом направлении, то становилось жарко от мысли, что давным-давно пересекли немецкие окопы и сейчас ползут в тылу врага. Но Казбек, часто оглядываясь и взвизгивая, уверенно тянул вперед.

Красными черточками с цвиканием пронеслись перед самым лицом трассирующие пули. Послышался какой-то шум впереди, шорох земли, и в руках Моргуна ослаб поводок.

Не слышно было ни прерывистого дыхания Казбека, ни повизгивания от боли в раненой лапе. Остановившись, Моргун не сразу понял, куда тот девался. Он хотел было опереться на темневший рядом холмик земли и с ужасом отдернул руку: пальцы попали во что-то мягкое и липкое. Рядом с ним лежал без движения, распластавшись на земле, Казбек.

Моргун еще раз тронул его, ощупал намокшую от крови шерсть на загривке, попробовал приподнять лобастую голову.

Казбек не двигался. И хотя позади шел санитар с упряжкой собак, а где-то впереди был Климок, Моргун почувствовал себя совсем одиноким.

Куда ползти, где искать Климка, где наши, где вражеские окопы?

— Климок! Петро! Климок! — позвал он вполголоса и прислушался. По-прежнему вздыхала, гремела, лязгала, стреляла огромная машина, ворочавшаяся в темноте по всей линии фронта.

— Климок! — снова позвал Моргун. Он уже слышал, как сзади, тяжело и часто дыша, приближался санитар с идущими в упряжке собаками.

И вдруг от темневшей впереди воронки донеслись слабые звуки. Моргун прислушался и уловил едва различимый стон.

— Там! — коротко сказал он подоспевшему санитару, который сдерживал собак, с ворчанием принюхивавшихся к Казбеку. В тот же момент при свете очередной ракеты он увидел над бруствером гитлеровских траншей неясные темные фигуры.

— Скорей! — скомандовал Моргун санитару и, вскочив на ноги, в несколько прыжков очутился в воронке.

Сверху посыпались на него собаки, проехав по спине лодочкой.

Климок, лежавший у гусеницы танка, вскинул руку, но едва увидел, что наконец пришла помощь, опустил пистолет, слабо застонал.

— Петро! Слышь? Это я, Иван! Держись, Петя, выскочим! Неужели не выскочим! — повторял Моргун, помогая санитару развернуть в воронке собак.

— Вези «языка»…

Моргуну на какую-то секунду показалось, что перед ним совсем другой человек, — так изменилось лицо Климка.

— И «языка» возьмем, — заверил Моргун, подтаскивая лодочку ближе к другу.

— Приказываю взять «языка»! — с неожиданной силой почти выкрикнул Климок.

Едва он успел договорить, как метрах в двадцати раздался голос: «Русс, сдавайс! Зонст вирст нидергемахт!»

«Будешь уничтожен», — перевел Моргун и метнул в сторону, откуда шел голос, одну за другой две гранаты.

Взрывы, стоны, громкая ругань, оглушающая автоматная очередь…

— Погоняй-ка, парень, своих коней, — сказал санитару Моргун, взваливая на себя гитлеровца.

— Кони сами добегут, — отозвался санитар.

— Тогда огоньком прикроешь, если что.

Волоча «языка», стараясь не упустить из виду упряжку собак, они поползли к своим окопам, и вовремя: позади ударило, в глубину ночи с воем ушли осколки.

За всю обратную дорогу Моргун только раз приостановился — там, где упал Казбек.

Оглядываясь, он не увидел собаки, хотя хорошо запомнил это место: слева белел валун, возле него виднелась разбитая, повалившаяся набок противотанковая пушка.

Может быть, Казбек сейчас тоже как-то выбирается с нейтралки? Или он, и тяжело раненный, ищет своего хозяина Климка?

Обливаясь потом, Моргун с помощью санитара удобнее взвалил на плечи гитлеровца и пополз вперед, стараясь не сбиться с «маяков» — примет, которыми саперы обозначили проход через минное поле.


* * *

Не одна группа разведчиков в эти дни пересекала линию фронта, несколько «языков» было доставлено в штабы дивизии и армии. Но как без одного звена нет целой цепи, так и сведения, полученные от плененного Климком и Моргуном немца, дополнили общую картину на фронте.

Наутро дивизия пошла в наступление.

Когда кончилась артподготовка и пехота с танками прорвалась вперед, на поле нейтралки можно было увидеть высокую, сутуловатую фигуру солдата, медленно и осторожно переходившего с места на место.

Это был Моргун, который, сдав «языка» в штаб, получил приказание отдыхать после ночного поиска и сейчас искал своего Казбека.

Нейтралка — рубеж между двумя воюющими армиями, где ночью Моргун перебегал от укрытия к укрытию, играя в прятки со смертью, — стала обыкновенной полоской земли, изрытой окопами, воронками, ходами сообщения. Все выглядело совсем иначе еще и потому, что раньше смотрел на это поле Моргун только с поверхности земли, а сейчас разглядывал его с высоты своего роста.

Вот и колья проволочного заграждения, возле которых валяется пробитый осколками котелок, а вот и похожая на сложенные вместе сковородки мина без взрывателя. На полоске влажного песка — отчетливый след: здесь прошла лодочка с Климком и здесь же они тащили «языка». С тяжелым сердцем осматривал Моргун каждую воронку, каждую выемку и наконец остановился недалеко от валуна с повалившейся набок, разбитой противотанковой пушкой.

— Казбек! — без всякой надежды в который уж раз позвал он.

Он вспомнил свой разговор с Климком перед его отправкой в санбат.

На Моргуна глядели суровые, обведенные темными кругами глаза. Как непохожи были они на прежние, веселые и насмешливые, глаза его закадычного друга.

— …А я, — сказал Климок, — когда один лежал у танка, зарок себе дал. Приведет Казбек помощь, в жизни его не оставлю. После войны, думал, на границу с собой возьму. Видно, не судьба…

Моргун вздохнул и вдруг в углублении под валуном увидел вытянувшегося, с запекшейся па голове и морде кровью, страшного своей худобой Казбека. Моргун едва узнал его.

— Ах ты, друг ты мой, друг Казбек, — проговорил он и поискал глазами, чем бы можно копать землю, чтобы похоронить Казбека, но поблизости ничего не увидел, кроме валявшихся гильз и осколков.

Моргун еще раз посмотрел па собаку и заметил, что у Казбека как будто дрогнуло ухо.

— Казбек! — закричал Моргун. — Слышишь, Казбек!..

Пес по-прежнему не шевелился, но теперь Моргун ясно видел, что он медленно, едва заметно поводит боками, дышит…

Сбросив с себя плащ-палатку, Моргун расстелил ее на иссеченной осколками земле, бережно уложил Казбека, завернул его, как ребенка, и понес на руках к роще, в свой тыл.

Прошло три недели. После наступления дивизия, где служил Моргун, снова подтягивала тылы, принимала пополнение, готовилась к новым боям.

Кухня Моргуна, которого из-за ранения все еще не переводили в разведку, стояла в таком же лесу, как и на прежней линии фронта. Сам Моргун сидел в кузове своей машины и взвешивал продукты на обед, когда на поляне появилась девушка в военной форме.

— Не вы ли будете разведчик Моргун? — спросила она, улыбаясь, и, взяв под козырек, представилась: — Младший сержант санитарной службы Ольга Титаренко!

— Титаренко! — воскликнул Моргун, — так это вы? А я думал, Титаренко — хлопец. Я уж и не знал, где вас искать! В штабе сказали, в госпиталь перевели! Заходите, Оля, заходите! — Моргун сбросил фартук и незаметно поправил новенькую медаль «За отвагу».

— Я теперь больше с собаками не хожу, — сказала Оля, — сопровождаю раненых из санбата в эвакогоспиталь. Вот вам записка от старшего сержанта Климка, — и передала Моргуну сложенное треугольничком письмо.

— Ну как он там, Петро, то есть старший сержант? — спросил Моргун. — Не забывает, значит, нас?

«Смотри-ка, вот тебе и Титаренко — совсем молоденькая дивчина, а когда Климка выручали, не боялась, действовала правильно!» — подумал он, скользнув взглядом по тонкой фигуре младшего сержанта.

— Ну, посмотрим, что он пишет, Климок. — Вскрыв письмо, Моргун начал читать вслух: — «Дорогой Иван! Пишу из госпиталя и передаю всем нашим разведчикам фронтовой привет!»

Моргун почувствовал, что лицо его само собой расплывается в широкой улыбке. Но так стоять и улыбаться перед девушкой было неудобно, и он снова принял серьезный вид.


«Третьего дня мне, Ваня, делал операцию лучший хирург госпиталя, сказал, что ходить буду, может до конца войны и в часть вернусь, только придется полежать в гипсе. А вытащили из моих ног одиннадцать осколков. Так что, Ваня, через два дня будут отправлять меня санпоездом в тыл, о чем тебе и сообщаю. Слыхал, наша дивизия на переформировке, если командование отпустит тебя, приезжай повидаться. Узнай, кто теперь вместо меня в разведке. Крепко жму руку. Петр».


— Скажите, — спросила Титаренко, — собака, что с нами тогда была, так и не нашлась? Старший сержант про нее спрашивал.

«А в письме и не написал, не хотел расстраивать», — подумал Моргун, и ревнивое чувство кольнуло его.

— Казбек! Эй, Казбек! Где ты там? — крикнул он. Из кустов позади Титаренко вышел Казбек и, с недоверием принюхиваясь к новому человеку, остановился.

Моргун залюбовался собакой, как любуется своей работой художник.

Казбек больше не казался покинутой бездомной собакой. Темная шелковистая шерсть на его спине лоснилась и блестела, серые бока были вымыты и даже расчесаны гребнем, в чем никому не признавался Моргун. Красивый, сильный, Казбек и на заднюю лапу наступал почти свободно.

Теперь у него был хозяин, было постоянное дело — охранять кухню и палатку связистов, которые так и располагались недалеко от Моргуна. Казбек не зря ел свой хлеб. Моргун был вправе гордиться, выходив такую собаку.

— Ко мне, Казбек! — скомандовал он и, как это делал Климок, вытянув руку в сторону, опустил ее к бедру.

Какую-то долю секунды он тревожился, подойдет ли Казбек? Казбек подошел, и Моргун почувствовал примерно то же, что чувствует человек, впервые взявшийся за руль автомашины, когда вслед за поворотом руля поворачивает и машина.

— Хорошо, Казбек, хорошо! — оглаживая собаку, скрывая радостную улыбку, проговорил Моргун.

— Вот, брат, нам с тобой весточку прислали. — Он дал Казбеку понюхать письмо. — От твоего и моего друга… Нюхай, нюхай, небось догадался…

Казбек и в самом деле, пофыркивая, стал принюхиваться к письму, затем вскочил, оглушительно залаял, бросился Моргуну на грудь, заметался по полянке.

— Видишь, обрадовался, — пояснил Моргун. — Запах старшего сержанта учуял. А видели, на голове какая отметина, рубец широкий? Тогда еще, на нейтралке, пуля чирканула. Лежал как убитый. Крови потерял — ужас сколько! Швы накладывали, едва выходили…

Околесив полянку, на которой стояла кухня, Казбек снова подбежал к Моргуну, ткнулся носом в руку, все еще державшую письмо, с каким-то новым вниманием принюхался к младшему сержанту Оле Титаренко.

После обеда Моргуну пришлось поехать за продуктами. Обычно он брал собаку с собой, но на этот раз нигде не мог ее найти.

Вернувшись, он еще из машины позвал Казбека, но тот не выскочил навстречу с радостным лаем, не бросился на грудь, стараясь лизнуть в лицо, царапая гимнастерку сильными лапами.

Никогда раньше Казбек не отходил далеко от кухни, которую охранял. Сейчас же его нигде не было видно. Не вернулся он и на следующий день.

Еще через сутки опечаленный Моргун отправился провожать Климка.

…Поезд стоял на маленьком разъезде. Чисто вымытые пассажирские вагоны с красными крестами выглядели нарядно на фоне сваленных вдоль полотна покореженных бомбежкой, сгоревших составов.

От всей станции сохранился только столб с колоколом, рядом с которым поставили палатку дежурного. У столба на носилках лежал Климок. Из-под одеяла высовывались его ноги, словно в побеленных мелом валенках — в гипсе до самых колен.

— Вот так-то, Ваня, — проговорил он, обращаясь к сидевшему рядом на траве Моргуну, — еду на отдых, смотрите всех фашистов не перебейте, оставьте и мне…

— Ты, конечно, поправляйся скорей, — отозвался Моргун, — а только мы, пожалуй, до Берлина раньше дойдем, чем ты в часть вернешься.

— Ну, а после войны куда пойдешь? — спросил Климок.

— Я? К себе в колхоз, конечно.

— А я на границу, — прищурившись, сказал Климок, — на любую, хоть на запад, хоть на восток. Собаку себе воспитаю… Эх, Казбек, Казбек! Как ты его не уберег! Украли, что ли? Присмотрели и увезли?

— Нет, Петро, не украли, — вздохнув, ответил Моргун, — не хотелось говорить, да уж придется. Оля Титаренко сейчас рассказала. Выходит она из казармы, смотрит — собака, а на голове — розовый шрам, ну точно Казбек, по шраму его и узнала. Подбежал к ней и все обнюхивает, обнюхивает, тебя, значит, ищет. Тут Олю начальник госпиталя вызвал. Она заперла Казбека в каптерку, а вернулась — в каптерке стекло выбито, Казбека след простыл…

— Где Оля? — перебил Моргуна Климок. Он даже приподнялся на носилках. — Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться? Здесь где-то помогает вам младший сержант Титаренко из сорокового санбата, повидаться бы, с нейтралки меня вывозила.

Похожий на грача начальник санпоезда кивнул головой, отдал распоряжение. Через несколько минут показалась раскрасневшаяся, в белом халате Оля. У нее было такое расстроенное лицо, что Моргун втайне порадовался: «Не нашла Казбека…» Климок это, как видно, понял, но ничего не сказал, только усмехнулся.

— Дайте руку, Оля, а то запрячут в вагон, толком и не попрощаемся, — Климок притянул к себе девушку и крепко обнял.

— Как же ты, Оля, Казбека не уберегла, — с улыбкой, непонятной Моргуну, сказал он, высматривая кого-то на пристанционной площадке.

Возле состава произошла какая-то суматоха, раздались женские голоса: «Осторожней, собака! Раненых покусает!»

Вдоль вагонов, не отрывая носа от земли, бежал по следу Оли Казбек. Климок знал, что делал, когда попросил позвать к себе Титаренко: если Казбек за Олей из расположения части Моргуна пришел, он и здесь за ней ходит.

— Казбек!

Остановившись на секунду, собака сорвалась с места и широкими размашистыми скачками бросилась на знакомый голос.

Только раз ткнувшись в руки Моргуну, Казбек, вытягивая морду и принюхиваясь, на пружинистых напряженных лапах подошел к неподвижно лежащему Климку; осторожно положил голову ему на грудь, кося умными карими глазами на погрустневшего Моргуна и обрадованную Олю Титаренко.

Климок опустил похудевшую руку на морду собаки, провел пальцами по свежему шраму — следу от пули — на лобастой голове, заломил назад шелковистые упругие уши.

Снова и снова повторял он это движение, перебирая пальцами густую шерсть на загривке Казбека.

— Ну вот ты и пришел…

Казбек, закрыв глаза, вздохнул и подсунул морду под руку Климка, как бы говоря, наконец-то он нашел своего хозяина и ни за что теперь от него не отстанет.

Но как раз на эту нежную сцену налетел распоряжавшийся погрузкой начальник поезда.

— Титаренко! — окликнул он. — Два наряда вне очереди! По прибытии в часть доложить командиру! Немедленно вымыть раненому лицо и руки, сменить простыни, произвести погрузку! Стыдно, товарищи, антисанитарию разводить!

— Слушаюсь, товарищ военврач! — весело отозвалась Титаренко.

Военврач покосился на нее подозрительно, но ничего не сказал.

Климка положили на боковую полку, так что через окно он был хорошо виден Моргуну, умытый и причесанный, завернутый в свежие простыни.

— Насчет Казбека ты не беспокойся, — сдерживая вертевшуюся у ног собаку, кричал ему Моргун. — Я его для тебя сберегу! Что ж, раз он только тебя хозяином признает, тебе им и распоряжаться…

Казбек скулил и рвался в вагон. Он не понимал, почему каждый раз, как только он отыщет хозяина, тот или уходит от него сам или его увозят неизвестно куда…

Поезд тронулся. Казбек рванулся вслед, завизжал, но на этот раз Моргун крепко держал его за ошейник.

Долго еще стоял высокий солдат с собакой на поводке, глядя вслед уменьшавшемуся с каждой секундой последнему вагону.

— Ну, Казбек, — потрепав собаку по шее, сказал он, — кончай горевать, пошли воевать… — И зашагал к госпиталю, откуда должны были пойти машины в сторону фронта.


БАРС

У гранитной глыбы, скрытой до половины елками и порослью берез, ефрейтор Ключников дернул вожжами, свернул к заставе. Колеса застучали по камням, прошуршали в лишайниках, неслышно покатились по напитанному влагой мху.

Свесив ноги с телеги и сдвинув фуражку на затылок. Ключников провожал взглядом привычные предметы: валуны у дороги, вывороченную с корнями сосну, зеленые кусты вереска.

В лесу было тихо. Только с гудением вились над лошадью оводы, да с дальних озер доносился протяжный крик гагар.

Неожиданно Злодей, на редкость смирный мерин, рванул телегу и, пугливо всхрапывая, пошел размашистой рысью. Ключников ударился боком о ящик с гвоздями, которые вез для заставы.

— Стой! Тпрру! Стой! Чего тебя разобрало! — закричал он.

На перекрестке тропинок, метрах в двадцати от дороги, натягивая поводок, замерла крупная, похожая на волка, собака. Ключникову даже отсюда было видно, как темная шерсть у нее на загривке встала дыбом, а хвост с густой светлой подпушкой вытянулся в одну линию с туловищем.

— Барс куда забежал, — соскакивая на землю и поправляя вожжу, подумал Ключников. — Дурак ты, Злодей, — ругнул он коня, — собаки со своей заставы боишься!

Но у Злодея, как видно, было свое мнение на этот счет. Беспокойно переступая ногами и с недоверием косясь на Барса, он так и норовил шарахнуться в сторону.

Из-за кустов вышел высокий и нескладный пограничник Селянкин. Карабин у него был за спиной, воротник гимнастерки расстегнут, в руках пилотка, полная земляники. Ключников решил, что Селянкин возвращался из наряда и отстал с Барсом от своего старшого, чтобы набрать ягод.

— Здравствуй, Селянкин! — отвечая на приветствие, сказал Ключников. — Собаку придержи, еще бросится.

— Фу! Сидеть! — крикнул Селянкин.

Барс, не оглядываясь, зарычал, все так же натягивая поводок.

— Фу! — еще громче повторил Селянкин. — Сидеть, говорю!

Злобно прижав уши и продолжая рычать, Барс все-таки сел возле тропинки.

— Ну и зверюга твой Барс! — сказал Ключников.

— А ништо. Собака, она и есть собака: палку покажи, будет бояться, — садясь рядом с Барсом и отправляя в рот целую пригоршню ягод, сказал Селянкин. — А ты все извозчиком?

Ключников не ответил. Лошадей он любил, нравилась ему и служба повозочным: едешь лесом — тишина, листья шелестят, шумят сосны, теплый ветер доносит запах цветов, ягод. В низинах, на сырых местах, следов полно, только успевай читать, какое тут было зверье. Нравилось ему и то, что привозил он все необходимое для заставы: продукты, или там овес лошадям, или, как сейчас, гвозди для ремонта. И все-таки в глубине души он завидовал Селянкину, хотя знал, что Селянкин не любит работу следопыта, а Барс, с тех пор как его прежний вожатый сержант Крылов по семейным обстоятельствам срочно демобилизовался, никого, в том числе и Селянкина, хозяином не признает.

— А мы с Барсом сегодня по учебному следу ходили! — похвастался Селянкин. — Барс у меня молодец! Верно, Барс?

Селянкин, чтобы показать Ключникову, какие они с Барсом друзья, обхватил шею собаки.

В ту же секунду, злобно рявкнув, Барс молниеносным движением опрокинул Селянкина и, лязгая клыками, до самого плеча перехватами располосовал ему руку. Гимнастерка Селянкина окрасилась кровью.

— Фу, Барс, фу!..

Крик Селянкина, рука его, удерживающая за горло собаку, рассыпавшиеся на тропке ягоды — все это в один миг мелькнуло перед Ключниковым. Схватив поводок, он с трудом оттащил рвущуюся к Селянкину собаку, быстрым движением обмотал и захлестнул ремень вокруг елки, и вовремя: в следующее мгновение Барс с коротким рычанием бросился на него.

Не чувствуя еще боли, Селянкин вскочил на ноги и схватив палку, здоровой рукой принялся колотить привязанного к дереву Барса.

— Давай на заставу, скорей! — крикнул Ключников. — Эй, стой! Тпрру! Стой! — закричал он Злодею, бросившись к дороге.

Пока Ключников спасал Селянкина, Злодей, прядая ушами и громыхая телегой на камнях, вскачь уносил свои старые кости от места сражения. Ключников догнал его, вернул к перекрестку и помог сесть в телегу окровавленному Селянкину, оставив у елки вконец рассвирепевшего Барса.

Через пятнадцать минут Селянкин был на заставе.

— Что вы, товарищ старшина, да таких собак стрелять надо! Он на кого хочешь бросится! Да теперь, товарищ старшина, ни один солдат его не возьмет! — возбужденно повторял побледневший Селянкин, наблюдая, как старшина заставы Малышев смазывал йодом его руку.

Старшина хотел было сказать, что и спичка, которой разжигают костер, дающий человеку тепло, от неумелого обращения может стать причиной лесного пожара. Старшина любил выражаться замысловато. Но на этот раз он промолчал — Селянкина лихорадило, с минуты на минуту ждали машину, чтобы везти его к хирургу. Во двор въехала телега Ключникова, которого начальник заставы посылал с несколькими солдатами к месту происшествия. На телеге, закутанный в брезент и увязанный веревками, лежал Барс.

Ключников направил Злодея к собачьим будкам, помог сгрузить пленника на землю. Только пристегнув цепь к ошейнику Барса, солдаты развязали веревки и раскатали брезент. Рыкнув, Барс, как развернувшаяся пружина, взвился в воздух и тяжело грохнулся на землю, отброшенный цепью.

— Всем отойти от собаки! — раздался голос начальника заставы и вслед за ним — возбужденный, срывающийся крик Селянкина:

— Товарищ капитан, зря его на заставу, вот увидите, всех покусает!

— Отправляйтесь в госпиталь, Селянкин, о собаке не беспокойтесь, — сухо прервал его капитан.

Сняв фуражку, он неторопливо вытер платком загорелое, слегка помеченное оспинами лицо. Видно было, насколько неприятна ему эта история.

К двери казармы подкатила машина, в кабину полез обиженный Селянкин с забинтованной рукой на перевязи.

— Вот увидите, — крикнул он, — не будет с Барса собаки! Сами не застрелите, от злости удавится!..

— Не к рукам гармонь хуже дудки, — пробурчал Ключников так, чтобы Селянкин слышал его.

Капитан испытующе посмотрел на Ключникова, ничего не сказал. Машина выехала со двора заставы и скрылась за поворотом.

После боевого расчета капитан собрал в комнате политпросветработы всех свободных от наряда. Вопрос был ясен: если никто не сумеет приручить Барса, собаку придется отдать на другую заставу.

— Я не буду никому приказывать. Подумайте. Без желания и любви к делу ничего не выйдет, — сказал капитан, отпуская солдат.

После совещания Ключников походил по двору, захватил на кухне ломоть хлеба для Злодея, не спеша направился к конюшне.

Гулко стуча копытами по деревянному настилу, вскочила на ноги Найда, лошадь начальника заставы. Сонно хрустевший овсом Злодей при виде хозяина повернул голову, тихо заржал.

У Ключникова перехватило горло.

— Ох ты и Злодеюка, — пробормотал он, — знаешь, подлец, мои думки.

Подойдя к Злодею, Ключников похлопал его по шее и протянул ломоть хлеба, густо посыпанный солью.

— Ешь, Злодей, ешь… — вполголоса приговаривал он, ощущая на ладони прикосновение мягких шелковистых губ коня.

Неизвестно, догадывался Злодей или нет, с какими мыслями пришел его хозяин, только, приняв угощение и убедившись, что в карманах у Ключникова пусто, он опять занялся овсом, лениво прикрывая глаза, временами встряхивая головой, чтобы отогнать надоедавших мух.

— Опять ты в песке валялся, — проведя скребницей по его спине, проговорил Ключников. — Да, брат… а капитан сказал: «Не приручит никто Барса, придется отдавать».

Злодей переступил ногами и согласно мотнул головой: «Ясное дело, очень даже просто отдавать…» Видно было, что ему нравилось, как скребница вдоль и поперек гуляла по его шкуре.

— В общем, ничего ты не смыслишь… Стой, умная твоя башка! Собака, та в глаза посмотрит — все понимает. А ты? Увидел, хозяину туго — давай драпать, чуть телегу не расколотил.

Злодей еще раз мотнул головой, словно хотел сказать: «Что ж скрывать-то, натурально драпал, сам знаешь…»

— То-то и оно, — подтвердил Ключников. — Был бы на твоем месте Барс, небось в обиду не дал бы.

Долго еще продолжался этот разговор, в результате которого Злодей был отлично вычищен, а Ключников, как бы искупив перед ним свою вину, принял окончательное решение.

Через некоторое время он стучался к начальнику заставы.

— Товарищ капитан, разрешите мне взять Барса.

— По-моему, вы не проходили специальной подготовки, — взглянув на молодое, с легким пушком на щеках лицо Ключникова, возразил капитан.

— Я видел, как дрессируют, — ответил Ключников. — На скотину у меня рука легкая…

— Легкая-то она легкая, да к рукам ли будет эта самая, — капитан повертел в воздухе пальцами, — гармонь?

Ключников не ответил, боясь лишним словом все испортить. У него было такое встревоженное лицо, что капитан улыбнулся.

— Ладно, — сказал он, — посмотрим, как дело пойдет, может, и я чем помогу.

С этого дня началась новая, настоящая пограничная жизнь Ключникова.

В книгах и по рассказам бывалых солдат собаки с полуслова понимали и слушались своих вожатых, а у Ключникова за четыре дня отношения с Барсом нисколько не стали лучше.

— Барс! Барс хороший! Молодец Барс! Ну что ты все рычишь? — настойчиво повторял Ключников, вот уже не первый час сидя перед собакой, но из будки все так же доносилось грозное рычание. Видно было, в какой напряженной позе лежит готовый к прыжку Барс.

К будкам подошел капитан, облокотился на изгородь.

— Сиди, сиди, — остановил он вскочившего для рапорта Ключникова.

Некоторое время капитан молча наблюдал за собакой. Барс, не выходя из будки, непрерывно рычал, как бы предупреждая, что всякие попытки подойти к нему могут окончиться плохо.

— Была бы у тебя не книжка в руках, а кусок мяса, да сам бы перед ним пожевал, дело, пожалуй, веселей бы пошло, — заметил капитан. — Попробуй еще вон нашего Дневального использовать.

— Как его используешь, товарищ капитан? — отозвался Ключников. — Дневальный не сторожевая собака.

— А это уж сам подумай. Видел, как ведут себя собаки, когда их на работу берут?

Дневальным звали прижившуюся на заставе кудлатую дворнягу — что-то среднее между спаниелем и южнорусской овчаркой. У Дневального была морда «дедушкой», лохматые усы, нависшие на глаза брови. Выглядывая из-под своей прически, он великолепно умел улыбаться, дружил со всеми, и особенно с поваром, целыми днями охранял кухню, за что, собственно, и получил свою кличку.

Капитан ушел в комнату службы, Ключников остался один. Задумавшись, он не заметил, как сзади подошел к нему высокий и массивный старшина Малышев.

— Эх и служба у тебя, Ключников, — сказал старшина, — прямо что надо! Книжечки почитывай, с собачкой калякай. Барс теперь уже по-научному будет всех за пятки хватать.

— Какое там за пятки, товарищ старшина, — возразил Ключников, — сам скоро лапы протянет.

— Он протянет! Он тебе так протянет — не то что руку, голову оттяпает! И чего ты с ним связался? — старшина обошел изгородь и присел на бревно рядом с Ключниковым. — Ведь он же дурной. Селянкина покусал? Покусал. А тебя, думаешь, пожалеет? Ты вон служишь без году неделя, а всю хозяйственную работу уже знаешь. Демобилизуюсь я, кому быть старшиной? Кроме тебя, некому! Да и то сказать, такого смирного мерина на лютую тигру променял. Тьфу, чтоб ты сдох!

Старшина так энергично махнул рукой, что Барс зарычал и вскочил на ноги.

Ключников отмалчивался, зная, что стоит только начать возражать, у старшины найдется добрая сотня доводов.

В это время дежурный подвел к комнате службы Найду. Капитан вышел на крыльцо, вскочил в седло и ускакал с заставы.

— Ну, вот чего, — проводив взглядом капитана, совсем другим тоном сказал Малышев. — Там сенцо надо помочь метать на сеновал, а то, гляди, дождь пойдет. С обеда белье в прачечную повезешь. Злодея кузнецу покажи: пока другие дела сделаешь, он ему правую переднюю перекует. Не забудь на складе эмалированный чайник взять для столовой, медный всучат — не бери: пускай полудят. Да о Селянкине узнай, как там его здоровье.

У старшины всегда в запасе было достаточно дел, если на глаза попадался ничем не занятый, по его мнению, солдат.

Ключников мог бы ответить, что теперь он уже не повозочный: сам капитан велел ему целыми днями заниматься по учебнику и приручать Барса. Но, как известно, выполняется последнее приказание, тем более приказание старшины.

Целый день Ключников был занят по хозяйству, вернулся на заставу поздно. Пообедав, зашел в помещение, где готовили для собак, взял кусок мяса и отправился к Барсу, чтобы испробовать на деле совет капитана.

Барс неподвижно лежал перед будкой, положив морду на вытянутые лапы, и как будто дремал. Держа мясо в руках, Ключников шагах в десяти от будки лег на траву. Черный влажный нос Барса сразу же задвигался. Ключников замер, выжидая, уйдет ли Барс в свою будку или останется на месте.

Барс не ушел. Приоткрыл один глаз, другой и, не поднимая головы, стал наблюдать, как Ключников положил мясо на дощечку и начал резать его складным ножом.

Взяв маленький кусочек мяса, Ключников бросил его к передним лапам Барса. Барс тотчас же вскочил, ощетинился и зарычал.

— Хорошо, Барс, хорошо. Поешь, брат! — заговорил Ключников, протягивая мясо. Но Барс с каждой минутой приходил все в большую ярость. Не обращая внимания на угощение, он принялся метаться на цепи, стараясь достать Ключникова.

Все воспитание, вся дрессировка говорили ему: «От чужого человека пищу не брать!» Этот закон внушил ему настоящий хозяин — сержант Крылов. Не один раз испытал Барс на собственной шкуре, что может сделать «чужой», предлагая еду.

Но вдруг Барс неожиданно для себя сел перед Ключниковым и, заскулив, нервно, во всю пасть зевнул. Он устал от одиночества. Не первый день его мучает голод, а хозяин, сержант Крылов, все не идет и не идет, не берет на работу, туда, где так много разного зверья, столько интересных, волнующих запахов. Там они с Крыловым были настоящими властелинами, никто не смел ходить по их тропе.

Барс поднялся и, снова зарычав на Ключникова, полез в будку. Ключников лежал перед ним, не зная, что делать, как подойти, чем приручить? Приходилось признать, дружба не получалась.

На следующее утро Ключников еще до общего подъема оделся, вышел во двор и достал из кармана завернутый в бумажку оставшийся с вечера кусок вареного мяса.

Навстречу ему, зевая и потягиваясь, выбрался откуда-то заспанный Дневальный, заулыбался сквозь космы своей лохматой прически, приветливо завертел хвостом.

Ключников отогнал его, сел на вчерашнее место и заглянул в будку Барса, не заметив, как из леса со стороны границы вышел в брезентовом плаще и болотных сапогах проверявший наряды старшина Малышев.

— Барс! Ну здравствуй, Барс! Иди, возьми мясо, хорошее мясо! — заговорил Ключников, отметив про себя, что вчерашнее угощение, которое он оставил, исчезло. Он разрезал припасенное мясо и несколько кусков бросил к будке.

Барс прекрасно знал такие слова, как «хорошо», «ешь», но все же негромко зарычал, чтобы Ключников не лез к нему со своей дружбой.

Дневальному надоело смотреть на эти переговоры, в которых он не видел никакого проку. Весело виляя хвостом, он подбежал к Ключникову и, не дожидаясь приглашения, принялся подбирать мясо. В то же мгновение Барс с таким страшным ревом ринулся на него из будки, что бедный Дневальный, не успев даже как следует тявкнуть, едва-едва унес ноги.

— Есть! — чуть не вскрикнул Ключников. — Понял! Ай да Дневальный, ай да кутюк!

На радостях Ключников собрал все кусочки и крошки, кинул их Барсу. Тот, показывая ему для порядка клыки, подобрал угощение, но два куска Ключников бросил совсем недалеко от себя — всего в каких-нибудь полутора метрах. Ему хотелось заставить Барса подойти ближе.

Ключников замер. Ждал и Барс. Наконец Ключников не выдержал, опустился на корточки и сантиметр за сантиметром стал продвигаться вперед, чтобы подкинуть Барсу и эти куски.

Барс настороженно наблюдал за ним, и только Ключников протянул руку, грозно рыкнув, рванулся вперед и раньше его схватил мясо. В один миг, перевернувшись назад через голову, Ключников отлетел от будок.

— Эй, Ключников! — донесся голос старшины. — Кто кого дрессирует?

Раздался дружный смех. Смеялся и Малышев, и вышедший из комнаты службы дежурный, и собиравшийся в наряд на вышку часовой.

Но теперь Ключников знал, что делать. Он тут же сбегал на кухню и отнес Барсу порцию свежего теплого супа.


* * *

Дневальный никогда в жизни не подозревал, что он такой замечательный, умный и толковый пес. Но, видно, это было именно так.

После завтрака Ключников отыскал его возле кухни, пристегнул, как настоящую служебную собаку, на поводок и повел к будке Барса.

— Ах Дневальный! Ну что за Дневальный! Какой замечательный пес Дневальный! — приговаривал Ключников, сидя на бревне вполоборота к будкам, лаская и на все лады расхваливая дворнягу.

Принимая все за чистую монету, Дневальный, повалившись на спину и суетливо виляя хвостом, умирал от восторга. Он даже и не подумал заподозрить Ключникова в неискренности. Его ведь хвалили, а когда хвалят, и бессовестная лесть кажется правдой.

— Ешь, кутюк, ешь. Ах как ты хорошо ешь! — приговаривал Ключников, подкармливая готового разбиться в лепешку Дневального, делая вид, будто не замечает выглядывающего из будки Барса.

Барс казался глубоко оскорбленным.

Сначала он, не выходя из будки, потянул носом воздух и фыркнул, потом, словно не веря своим глазам, вылез, зачем-то понюхал землю перед собой и с недовольным ворчанием улегся, вытянув лапы, высоко подняв голову, распушив над широкой грудью свой великолепный светлый воротник.

«Ага, проняло», — злорадно подумал Ключников. Краем глаза он видел, как брови Барса темными треугольничками лезли от изумления вверх и остроконечные волчьи уши парусами торчали над головой.

Убедившись, что на него не обращают внимания, Барс заскулил, а когда Ключников снова принялся хвалить и кормить мясом Дневального, вскочил на ноги и, передавая голосом все свое возмущение, отрывисто залаял.

Дневальный, заложив хвост на спину, хотел было как равный с равным обнюхаться с Барсом, но Барс так рванулся к нему на цепи, что бедняга, уволакивая поводок за собой, пустился наутек.

Ключников ждал. Перед ним в трех — четырех шагах, склонив голову набок, стоял Барс, готовый и подойти, и в любую минуту отпрыгнуть.

— Барс! Барс! Иди ко мне, Барс! — позвал он.

Пес с шумом втянул носом воздух, ощетинился и отступил.

— Надо руки вымыть! — донесся чей-то голос.

Ключников оглянулся и увидел, что у комнаты службы стоит и смотрит в его сторону начальник заставы.

— Я говорю, правильно действуете, только вымойте руки: они Дневальным пахнут, — повторил капитан.

Испытания для Барса только начинались. Ключников, его новый знакомый, куда-то исчез, зато другие вожатые с криками «Вперед, Бутуз!», «Вперед, Дозор!», «Вперед, Альма!» то и дело торопливо подходили к будкам, брали своих собак на поводок и пробегали с ними на виду у Барса. Каждый раз он настораживал уши, тоскующим взглядом провожал счастливцев.

Ключников стоял рядом с капитаном у окна комнаты службы, внимательно наблюдая за Барсом.

— Идите! Он вас ждет! — сказал капитан.

С длинным, смотанным, как аркан, поводком Ключников вышел во двор. Он видел, что за ним отовсюду наблюдают свободные от наряда солдаты. Опыт мог кончиться так же печально, как у Селянкина, тем не менее Ключников, держа поводок наготове, ровным размеренным шагом направился к будкам.

Барс вскочил, показывая клыки, ощетинился, но поводок, с которым были связаны понятия «лес» и «работа», отвлек его внимание.

Ключников в одну минуту пристегнул защелку и сбросил цепь.

— Вперед, Барс, вперед! — раздалась долгожданная команда.

Барс вздрогнул и остался на месте, как бы не веря, что цепь больше не связывает его.

— Вперед! — громко повторил Ключников. Барс одним прыжком выскочил за черту, дальше которой вот уже вторую неделю не пускала его цепь. Теперь он словно не замечал удерживающего поводка и самого Ключникова. Возбужденно пофыркивая, не поднимая носа от земли, он зигзагами пробежал двор и сразу же устремился к дорожке, ведущей на контрольную тропу. Путь перед ним и Ключниковым мгновенно очистился. Даже старшина Малышев, который всегда старался сохранить выдержку и достоинство, и тот счел лучшим прибавить шагу и поскорее скрыться за дверью казармы.

— Проманежь его как следует, пусть побегает! — услышал Ключников голос капитана.

Неожиданно мимо Барса лихо пронесся Дневальный, как бы показывая, что в работе по следу он тоже кое-что смыслит. У Ключникова сердце так и упало: сейчас Барс погонится за ним, затеет драку, неизвестно, чем это кончится.

Действительно, возбужденный Барс рванулся в сторону Дневального, но, задержанный поводком, сейчас же вернулся к тропинке: ничто не может отвлечь настоящую собаку, когда она работает по следу.

— Хорошо, Барс, хорошо! Ищи! — повторял Ключников, едва успевая бежать за собакой, прыгая через валуны и рытвины, стараясь не выпустить из рук поводок.


* * *

Прошло несколько недель. У перекрестка тропинок, где Ключников спасал Селянкина, вылез из-под земли коренастый гриб-боровик, поднял на своей шапке сосновые иглы, осмотрелся и вывел на свет целую семью маленьких, еще прикрытых лежалой хвоей тугих боровичат.

Ранние туманы напоили влагой подушки мха, усеянные желтой морошкой; заалела на пригорках брусника, темными с сизым налетом ягодами украсился густой, протянувшийся на десятки метров черничник. Загомонили, зашумели на озерах, собираясь в стаи, пернатые. У гранитной глыбы за перекрестком тропок выступили из-за поредевших золотистых берез темные ели.

Вдыхая всей грудью росистую свежесть осеннего леса, шагал Ключников знакомой дорогой, присматриваясь к ориентирам: валунам, кочкам, валежнику, старым окопам, окликая время от времени рыскающего по кустам Барса.

Сегодня вечером впервые они шли в наряд. Перед боевым расчетом Ключников специально отпросился сюда, чтобы позаниматься с Барсом в лесу.

Перекресток тропок, у которого стражем встал гриб-боровик, памятен был Ключникову не только по сражению Селянкина с Барсом. Как-то, еще в первые дни своей новой службы, пришел сюда Ключников отдохнуть после беготни по лесу и сел на обочину. Барс немедленно уселся рядом.

«Возьмет и цапнет, как Селянкина, что ему стоит», — подумал тогда Ключников и на всякий случай отодвинулся метра на полтора в сторону. Барс, заворчав, сейчас же сел поближе, почти касаясь боком его локтя.

— Да ну тебя! — пробормотал Ключников, переходя на новое место.

Барс зарычал громче, снова подошел к нему и долго негодующе фыркал, с деловым видом втягивая носом воздух: раз они были в лесу и Ключников сел на землю, значит, они в секрете, собаке полагается сидеть рядом с вожатым.

Ключников улыбнулся своим мыслям и, спрятавшись за кустом, едва слышно произнес: «Тс-с-с!»

Убежавший вперед Барс замер и оглянулся.

Ключников сделал вид, что маскируется, выждал некоторое время и, вытянув руку в сторону, опустил ее к земле. Барс сейчас же, не поднимая головы, пополз к нему, извиваясь между кочками и кустами, бесшумно лег с левой стороны, готовый по первому сигналу вскочить и броситься на врага.

Сознание власти над такой собакой доставляло Ключникову огромное удовольствие. Как он добился этой власти, он не мог бы толком сказать. Просто и днем и ночью гонял Барса то на тренировочный городок, то по учебному следу, возился и разговаривал с ним, как не возился и не разговаривал даже со Злодеем, сам в конце концов привязался к собаке, и Барс понял это, ждал его прихода, а в отсутствие Ключникова томился и тосковал.

Каждый раз, отправляясь на тренировку в лес, Ключников думал: «А вдруг вот сейчас Барс возьмет след и перед нами будет нарушитель? Бывают же такие случаи! На соседней заставе учебную тревогу дали, а на стыке участков перебежчик пошел!»

Окликнув рыскавшего по лесу Барса, он пристегнул к ошейнику поводок.

— Ищи, ищи, Барс!

Барс побежал между кустами мелкими зигзагами, обошел пень и поднялся на задние лапы, опираясь передними о ствол сосны. «Белку учуял, вон шелуха семян. Шишка обгрызанная валяется… Да, как бы не так, будет тебе нарушитель!»

Они прошли еще немного лесом и у серой гранитной глыбы выбрались на дорогу, по которой не раз ездил Ключников. И вдруг Барс остановился, ощетинился и, возбужденно фыркая, резко потащил Ключникова вдоль обочины.

«Нарушитель!»

Барс шел так, как не ходил ни по какому другому следу. Словно кто-то невидимый взял его рукой за морду и повел, придерживая нос на расстоянии двух — трех сантиметров от земли.

На дороге виднелась колея от колес телеги, следы подков, у дождевой лужи ясно отпечатался след сапога.

Неожиданно Барс потерял след. Он завертелся, заскулил, стал метаться из стороны в сторону, потом, подняв голову, поймал так волновавший его запах. Это значило — нарушитель совсем близко, не дальше, чем в ста метрах!

Ключников на бегу перехватил карабин, спустил предохранитель, с замирающим сердцем бросился вслед за Барсом.

— Фас! — чуть не сорвалось у него. Он готов был уже отстегнуть поводок, как вдруг, выскочив из-за поворота дороги, увидел широкий, как печка, круп Злодея, знакомую телегу, нового повозочного и рядом с ним длинного, нескладного пограничника. Это был Селянкин, в только что полученном обмундировании, посвежевший и раздобревший на госпитальных харчах.

— Фу, Барс! — крикнул Ключников, но Барсу трудно было остановиться. Именно Селянкина, своего злейшего врага, он и учуял на дороге до того, как тот подсел на телегу.

— Здорово, Селянкин, — разочарованно сказал Ключников и, помолчав, добавил: — Рука-то в порядке?

— Да вроде все, — не особенно охотно ответил Селянкин. — Барса придержи: дурило он дурило и есть. Зря ты его взял… Выслужиться захотел?

Ключников, ничего не ответив Селянкину, стал сматывать поводок.

— Сидеть! — приказал он собаке, отстегивая поводок от ошейника будто бы для того, чтобы поправить застежку.

Как ни в чем не бывало Ключников присел на валун рядом с Барсом и начал расспрашивать Селянкина, много ли ему сделали уколов, хорошо ли залечили руку, получает ли он письма из дому да обещают ли отпуск?

Барс, злобно косясь на Селянкина, раза два подтолкнул Ключникова под руку носом, с нетерпением завозился и принялся царапать ему гимнастерку лапой.

— Ну ладно, — взглянув на часы, сказал Ключников, — нам сегодня в наряд, сменюсь — потолкуем. Пошли, Барс!

Все еще со вздыбленной на загривке шерстью, поминутно оглядываясь на Селянкина, Барс послушно пошел рядом с Ключниковым.

Селянкин даже смотреть на них не стал. Только Злодей, насторожив уши, проводил своего бывшего хозяина удивленным и, как показалось Ключникову, осуждающим взглядом.














НАГРАДА

На фоне голубого неба, особенно яркого здесь, на высоте трех тысяч метров, сверкали заснеженные скалы Каргуша. Над скалами парил гигантский беркут Бердыклыч. Так назвали пернатого хищника солдаты заставы по имени басмача Бердыклыча, совершавшего в двадцатые годы набеги со своей бандой на советскую границу из Афганистана.

Двенадцать лет подряд видел капитан Харламов этого беркута над скалами Каргуша и сегодня, заметив в небе распластанные крылья орла, приветствовал его обычной фразой: «Летаешь, старый разбойник!» Жизнь шла своим чередом, по заведенному распорядку. Даже беркут, словно по боевому расчету, занимал свое место.

Еще с вечера Харламов отправил дополнительные наряды в самые отдаленные места участка и позвонил в кишлак председателю колхоза раису Кадыр-заде, чтобы тот выставил на тропах своих дружинников: на границе ждали крупного контрабандиста.

За двенадцать лет службы капитан знал каждый камешек своего участка. Он еще раз продумал возможные варианты прохода лазутчика и отдал постам и секретам дополнительные распоряжения на случай, если тот пойдет не один.

На заставе оставались только он, Харламов, и дежурный, сержант Клыпань. Все остальные во главе с замполитом ускакали на границу.

Капитан вышел к устроенному за казармой дровяному складу. Ветки и корни саксаула были аккуратно сложены в поленницы и привалены камнями, чтобы не разметало ветром. Топливо в эти скалы привозили за сотни километров. Сейчас, в марте, когда бурно таяли снега, ручьи размыли горные тропы, а перевал Кайтузек был еще закрыт, капитан распорядился беречь каждое полено, каждую горсть угля.

Харламов подошел к краю площадки, на которой приютилась застава, и стал смотреть вдоль вьючной тропы — единственной ведущей к заставе дороги. По этой тропе, преодолев подъемы, спуски и многочисленные аврини — мостки из жердей, переброшенные через пропасти, — можно проехать в кишлак к старому другу раису Кадыр-заде.

Недавно капитан получил приглашение на свадьбу его младшего сына — Рахмата. Кадыр приглашал торжественно, от имени всего кишлака, где чуть ли не каждый доводился ему родственником. Капитан обещал прийти, но опасался, как бы свадьба не совпала с проведением пограничной операции.

Слева от тропы поднималась отвесная каменная стена, сверкающая замерзшими ночью горными ручьями. По другую сторону тропы крутой скалистый склон уходил далеко вниз в ущелье, где, пробивая себе путь в камнях, ревел Пяндж. А вокруг — голые скалы, лишь кое-где виднеется чахлый кустарник, да вдоль реки стоят ветлы, как растрепанные веники, воткнутые ручками в землю.

На далекой горной тропинке показалось стадо архаров, вереницей потянулось к водопою. Вожак остановился у края выступа, настороженно поднял голову.

Солнце, поднимаясь из-за вершин, отлило из бронзы архара, его тяжелые ребристые рога, засверкало в клубах морозных испарений, поднимавшихся над Пянджем. Пяндж — граница. Лишь архары и орлы нарушали ее безнаказанно.

В трещинах и ущельях еще таились тени, сглаживали очертания острых скал, прятали бьющие из отвесных стен источники и родники. Где-то в этих скалах был сейчас лазутчик, ждал ночи. Харламов, осматривая величественную панораму своих владений (не взлетит ли ракета?), прикидывал, в какой части Пянджа рискнет переправиться контрабандист, чутко прислушивался, не раздастся ли звонок, возвещающий о том, что граница нарушена.

Все было тихо.

Первым возвестил об опасности беркут. Царственно паривший в поднебесье, он резко взмахнул крыльями и камнем ринулся вниз, к скале, где было его гнездо.

Раздался приглушенный, все нарастающий гул. Громом откликнулось в горах эхо. Харламов увидел, как от скалы над заставой отделилась огромная глыба и, увлекая за собой щебень и вихри снега, заскользила вниз.

— Капитан, сюда! — донесся отчаянный крик дежурного, затем громкое ржание лошадей, удары копыт о доски стойла.

Харламов в несколько прыжков очутился у конюшни. В ту же минуту лавина с грохотом накрыла тропу у самой заставы. Оттолкнувшись от площадки перед казармой, покатилась дальше вниз, к Пянджу, сметая все новые камни, поднимая тучи снега.

Харламов и Клыпань стояли под навесом конюшни, спасаясь от летевших сверху камней и бушевавшего снежного вихря.

Когда искрящийся на солнце снег стал оседать, они увидели, что кусок скалы завалил единственную тропу, соединявшую заставу с внешним миром. Камни и снег засыпали часть двора, где были кухня и склад, унесли вниз весь запас дров. Лавина сбросила в реку драгоценное топливо. В воде мелькали белые корни и ветки саксаула.

Эхо, подхватив грохот обвала, десятки раз повторило его и долго еще отдавалось раскатами в ущельях, заглушая постоянный шум Пянджа.

Капитан посмотрел на засыпанную щебнем площадку дровяного склада, где только что был он сам, потом оглядел тропы и крутизны скал, зная, что нарушители стремятся пересечь границу под шумок — в грозу, во время наводнения или обвала. Как и до катастрофы, вокруг было пустынно. В распадке на той стороне реки мелькнули и скрылись испуганные архары, в небе по-прежнему, распластав крылья, парил Бердыклыч.

Обвал не потревожил гнездо беркута, и это несколько успокоило Харламова, как будто могло уменьшить новые заботы.

Харламов оставил Клыпаня наблюдать и вошел в комнату службы. По телефону доложил о случившемся начальнику отряда. Связавшись с постами, проверил, не повредил ли обвал провода на участке. Сел писать рапорт с просьбой прислать саперов, чтобы взорвали глыбу…

Со двора заставы послышался голос дежурного:

— Товарищ капитан, двое верховых скачут по тропе со стороны кишлака!

Харламов вышел к завалу.

— Ай-ей! Рафик Харлам! Живой? — донесся громкий голос. Это кричал старый Кадыр, остановившись по ту сторону глыбы, преградившей дорогу.

— Живой, живой, — откликнулся Харламов.

— Все живой? Никто не упал? — допрашивал Кадыр.

— Нет, никто не упал, все живы-здоровы, — заверил Харламов.

Над осыпью показались головы в бараньих шапках, затем и сами приехавшие — раис Кадыр-заде со своим сыном Рахматом.

— Иди сюда, начальник! — остановившись на груде щебня, присыпавшего край глыбы, позвал Кадыр. Высокий и жилистый, с загорелым до черноты лицом, изрубцованным оспой, он выглядел встревоженным. Тронутый заботой таджика, прискакавшего на заставу, Харламов с трудом поднялся к нему.

На глыбе виднелось несколько вырубленных в скале букв.

— Смотри, начальник, что теперь Чернушкину показывать будешь? Ай-ей, как жалко, — сказал Кадыр-заде.

Чернушкиным Кадыр называл каждого новичка. Лет восемь назад служил здесь, на заставе, солдат Чернушкин, боявшийся высоты, боявшийся ходить по шатким мосткам из жердей, боявшийся ступить в ледяную воду горных потоков.

До того как обрушилась глыба, каждый приезжающий на заставу мог прочитать на скале надпись:

«Каргуш, Каргуш, ты кузница людей,
Куешь ты мужество природою своей!»
Эту надпись вырубил в скале много лет назад сам Харламов. Сочинил двустишие его погибший друг замполит Федоренко. Строчки Федоренко, высеченные в скале, как считал Харламов, высекали искры в сердцах солдат.

Капитану тоже было жаль, что обрушилась именно эта глыба — словно застава потеряла свое лицо.

— Ладно, рафик Кадыр-заде, — сказал он. — Сейчас мне надо вот куда смотреть: все дрова унесло, Кайтузек закрыт, где взять топливо?

Изрытое оспой лицо Кадыра, казалось, потемнело еще больше. Он знал, что солдаты приходили из нарядов и промокшие и продрогшие. А как нести службу, если нельзя ни обсушиться, ни согреться, ни обед сварить?

Рахмат что-то быстро проговорил по-таджикски. Кадыр-заде прищурился, посмотрел в сторону Пянджа, затем хлопнул Харламова по плечу.

— Будут дрова, — сказал он. — Смотри, начальник! Большое дерево на острове видишь? К вечеру здесь будет. Пяндж привезет.

Кадыр-заде сказал еще несколько слов по-таджикски, после которых заметно оживился Рахмат. Раис и его сын вскочили в седла и поскакали в сторону своего дома.

Харламов с сомнением покачал головой. В марте лезть в ледяную воду Пянджа? С горными реками шутки плохи. Но не принять предложение старого Кадыра он не мог. У него не было сейчас ни одного свободного солдата, чтобы заняться дровами.

Харламов знал, что в молодости Кадыр-заде прославился своей храбростью на всю округу.

Крупная банда басмачей прорвалась через границу и захватила дорогу на Хорог. Нужно было доставить срочное донесение. Вызвался это сделать молодой чабан Кадыр-заде. На бурдюках он плыл всю ночь по бурному Пянджу, скрываясь от рыскавших по дороге и берегу басмачей. Донесение было доставлено вовремя. Когда Кадыра спросили, какую он хочет награду, он ответил: «Сделайте меня милиционером». Его наградили именным оружием и взяли в один из отрядов, боровшихся с басмачами, позже перевели в войска НКВД. Долгий путь прошел он от рядового милиционера до раиса — председателя колхоза!

Все, кто рассказывал эту историю, добавляли, что после ледяной ванны Кадыр-заде даже насморком не болел.

Но то было в молодости, а сейчас раису далеко за шестьдесят…

— Товарищ капитан, сигнал! — раздался громкий голос дежурного.

Цепляясь за выступы глыбы, капитан бросился к телефону в комнату службы.

Докладывал один из солдат, сидевший в секрете у реки. У самой воды он обнаружил следы копыт архара. Солдат не мог определить, архар здесь прошел или то были ухищрения нарушителя, привязавшего к сапогам копыта.

Оставив за себя дежурного, капитан спустился с отвесной скалы в долину Пянджа. Ни перетащить своего Орлика через глыбу, завалившую тропу, ни спустить его вниз с площадки, на которой стояла застава, было нельзя. Конь не может лазать по скалам, как человек. Приходилось добираться пешком.

Только у дозорной тропы Харламов встретил наряд и взял коня у одного из солдат, а солдата отправил в помощь дежурному на заставу.

Проверив обнаруженный у реки след и убедившись, что это след копыт архара, Харламов и сопровождавший его пограничник объехали вдоль реки почти весь участок. Отсюда, из ущелья, был хорошо виден на запорошенном снегом Каргуше след лавины. Будто гигантской метлой смело вниз знакомые выступы и камни: хоть на салазках катайся, проедешь — не зацепишься.

Рядом с маленькими домиками заставы возвышалась глыба, завалившая тропу. Конные наряды не могли теперь вернуться домой и поставить лошадей в стойла. Сено и овес надо будет спускать на веревках вниз, так же доставлять и бачки с пищей для солдат. Воду поднимать наверх в каких-то закрытых емкостях, может быть, в бурдюках: в ведрах расплещется и сами ведра обобьются о камни. Придется по-новому налаживать жизнь на заставе. И все это не должно мешать основному — охране границы.

Как поступит лазутчик, увидев, что произошел обвал? Побоится ли идти или, наоборот, решит, что, пока солдаты расчищают завал, наблюдение будет ослаблено?

Капитан решил посмотреть, как идут дела у раиса Кадыр-заде.

Он уже повернул к Пянджу, когда за камнями раздался пронзительный мальчишеский крик: «Стой, тебе говорят. Куда ты пошел?!»

Выехав из-за нагромождения скал, капитан увидел сидевшего верхом на ослике черного и вертлявого, как чертенок, мальчишку-таджика. Это был внук раиса Кадыр-заде — Бартанг.

— Я знаю, кто ты, — остановив, наконец, ослика и запрокинув голову, чтобы рассмотреть Харламова, заявил мальчишка. — Ты начальник заставы рафик Харлам.

— Это здесь каждый знает, — ответил Харламов. — А ты что здесь делаешь?

— Дедушка и дядя Рахмат кузнице дрова заготовляют, я им обед везу.

— Какой кузнице? — удивился капитан.

— А вашей, Каргушу.

Наверно, Бартанг говорил о двустишии Федоренко.

— Ты знаешь эти стихи?

— У нас их в первом классе знают, — независимо ответил Бартанг. — А я уже в третьем.

— А ну-ка скажи.

— Отвези на своем коне к дедушке, тогда скажу, — потребовал Бартанг.

Посадив Бартанга в седло, Харламов направил коня к Пянджу.

По пояс в бурлящей воде работали четыре таджика — целая бригада. Острыми узкими топорами на длинных ручках они разделывали причаленное веревками к берегу дерево, выволакивая на камни обрубленные ветки и куски ствола. Работой руководил старый раис.

— Эй-ей! — завопил во все горло Бартанг, чтобы его увидели все.

— Эй-ей, Бартанг, — оглянувшись, откликнулся Кадыр-заде, — смотри, как высоко ты сидишь, совсем как начальник.

— Салам, — приветствовал таджиков Харламов. — Хорошего вы нарушителя поймали!

Увидев, что на него больше не обращают внимания, Бартанг стал бросать в воду камни и выкрикивать:

— Каргуш! Каргуш! Ты кузница людей!
Куешь ты мужество природою своей!
— Послушай, Кадыр-заде, — обратился удивленный Харламов к старому раису. — Ты, что ли, внука этим словам научил?

— Зачем я? — ответил Кадыр. — У нас их все знают. Камень был на горе, упал — и нет его. Слово из одного сердца в другое переходит — вечно живет.

Только утром следующего дня Харламов вернулся на заставу. Приехал он ненадолго, лишь переодеться: на участке заставы по-прежнему ждали контрабандиста.

Поднявшись к площадке, капитан увидел за кухней целую груду свежих дров. Кадыр-заде и Рахмат аккуратно укладывали их в поленницу. Односельчане, помогавшие им, уже ушли.

Харламов перевел взгляд на покрытые ссадинами и кровоподтеками руки Рахмата, на его изодранную одежду. Нелегко далась молодому таджику заготовка дров. Утомлен был и старый председатель.

— Раис Кадыр-заде, — сказал капитан, — большое дело вы сделали, спасибо вам от всей заставы. Какую хотите награду?

— Пусть Рахмат скажет, — ответил Кадыр.

— Рафик Харлам! — воскликнул Рахмат, подняв на него темные горячие глаза. — Никакой награды не надо! Подари зеленую фуражку! До самой смерти беречь буду!


НАРУШИТЕЛЬ

— В такой туман смотреть да смотреть: погода для нарушителей, как по заказу, — выходя из казармы, проговорил кряжистый и рассудительный солдат второго года службы со странной фамилией Туз.

Олейник промолчал. Он знал, что в наряд пошли сегодня все. Даже его, только четыре дня назад прибывшего на заставу, послали с Тузом в дозор помогать старшине Артамонову.

На учебном пункте Олейнику приходилось бывать на посту и в такой вот плотный, непроницаемый туман, но то было на учебном пункте, а здесь настоящая граница, ухо надо держать востро.

Во дворе заставы не было видно даже стоявшего неподалеку домика столовой. Смутно маячил журавль колодца. Сторожевая вышка, расставив на квадратной площадке у самой казармы бревенчатые опоры, пропадала в белесоватой мгле, словно поднималась за облака.

Смахнув росинки, выступившие на холодном стволе автомата, Олейник только и сказал:

— Не пропустить бы кого.

— На то мы и вышли в наряд на охрану Государственной границы, — ответил Туз, — в дождь да в туман все нарушения и бывают. Да вот в прошлом году на соседнем участке, когда нарушителя взяли? В туман! Ладно, в наряде опытные люди были.

— Тихо-то как, и море не шумит! — прислушиваясь, заметил Олейник.

— Тихо-то оно тихо, да и нарушители тихо ходят, на собаку только и надежа, — отозвался Туз. — Ну ладно. У вас-то все в порядке? Ну-ка проверю. Так… Запасная обойма есть. Концы — связывать нарушителя — с собой. Да! Вот еще что: портянки хорошо намотали? Ну-ка покажите! Если нарушителя будем преследовать, да портянка собьется — пиши пропало, далеко не убежишь.

Олейник покорно сел на камень и снял сапоги, показывая, как намотаны портянки. На целый час раньше разбудил его Туз, и Олейник не возражал, потому что Туз назначен был старшим наряда. Правда, Олейник догадывался, что старшим Туза стали посылать недавно. Но раз он солдат второго года службы и от души старается, чтобы их застава была самой лучшей, за это можно простить ему поучительный тон.

Покачивая широкими плечами и не менее широким корпусом, как-то значительно упираясь каблуками в землю, Туз прошел по двору заставы к собачьим будкам и отвязал своего Аякса.

Вытянув лапы, пес вильнул хвостом и, встряхнувшись, бросился хозяину на грудь, норовя лизнуть в лицо.

— Фу, Аякс! — остановил его Туз, — но на лице старшого так и осталась довольная улыбка.

— Вот, товарищ Олейник, — сказал он, — наш инструктор службы собак старшина Артамонов считает, что пограничник без собаки вроде и не пограничник. Ну вы ничего, года полтора послужите, может, и у вас будет свой Аякс…

Закружившись вокруг хозяина, собака сразу же стала нюхать следы, время от времени поднимая голову, улавливая слабое движение напитанного сыростью воздуха. От мелких капелек влаги, осевшей на шерсти, Аякс казался серебристым.

— Вишь, и туман ему не мешает, — продолжал Туз, — анализатор у него и в туман работает. Анализатор значит собачий нос, — добавил он. — Фу, Аякс, ко мне! А с собакой положено ходить так, чтобы с одного слова рядом шла.

Олейник и сам отлично знал, что анализатором называется собачий нос и что собаке положено ходить рядом с вожатым, однако и на этот раз промолчал, со вниманием слушая Туза, глядя в его широкое лицо, на котором было написано сознание важности предстоящего выхода в наряд.

Олейник слышал от сверхсрочников и старослужащих, что нарушения бывают не так уж часто. Но сейчас вкралась тревога: а вдруг как раз сегодня что-нибудь и случится?

— Между прочим, — сказал Туз, — когда в наряд идете, приказ на охрану границы надо не так просто повторять, вроде как стихи читаешь, а в самый смысл вникать. И когда по заданному участку идете или там в секрете, не мешает про себя помнить, кто ты есть и зачем на границу пришел.

Олейник и это принял, хотя видел, что Туз явно подыскивает, как бы еще поучить его. Но узкоплечий, слабоватый физически и без всякого пограничного опыта Олейник никак не мог сравниться с пограничником второго года службы Тузом.

Они вышли за ворота заставы, и сразу все ориентиры будто растворились в молоке, довериться можно было только чутью собаки.

Каменистая тропинка, по которой не раз спускался Олейник к морю, пропадала в двух — трех шагах впереди. Справа и слева тоже ничего не было видно, только под ногами блестели влажные каменные плиты, перемежающиеся с участками рыхлого отсыревшего песка.

— Теперь, товарищ Олейник, — остановившись на тропинке, сказал Туз, — объясните мне, что будете делать, если нарушитель не в тыл, а к морю пойдет?

— Ну… Должен отсекать его от моря, заходить так, чтобы между вами и мной был.

— Наблюдение вести визуально или на слух?

— На слух. Визуально не видно ничего.

— А заходить как?

— Скрытно заходить. Два выстрела — звуковой сигнал на заставу, — стараясь казаться спокойным, ответил Олейник.

Туз помолчал немного, как бы обдумывая, что бы еще спросить, но, видно, ничего толкового не придумал.

— Вы, товарищ ефрейтор, напрасно сомневаетесь, — осторожно заметил Олейник, — у меня еще на учебном пункте по боевой подготовке «отлично» было. Инструкцию мы тоже прорабатывали…

— Да ведь, товарищ дорогой! — даже откинулся Туз. — То на учебном пункте, а здесь Государственная граница! Застава! А меня, думаете, не учили? Вон старшина Артамонов первое время жизни не давал! Человеком сделал! И впредь наказывал: «Будет у вас, товарищ Туз, напарник, всю науку ему передайте, как в наряде действовать». Я и передаю… Да он сегодня контрольную тропу со своим Джеком проверяет: вдруг у нас непорядок!

— Я разве что говорю, — вздохнув, проронил Олейник.

Он уже знал, что под замечание старшины Артамонова не хотел бы попасть не только ефрейтор Туз, но и любой из младших командиров.

Олейник невольно подтянул ремень, оправил гимнастерку и еще раз огляделся. Ничего не было видно: со всех сторон их окутывал плотный туман.

Они спустились к воде и дошли до песчаной отмели, тщательно разрыхленной и выровненной. Туз придержал собаку и подождал Олейника.

Думая, что Туз заметил нечто важное, Олейник прибавил шагу. В таких местах песок и земля разрыхляются бороной, чтобы виден был каждый след, если кто-нибудь пройдет по контрольно-следовой полосе. Но сколько он ни вглядывался, никаких следов не было.

— Вот, — покашляв, сказал Туз, — можете посмотреть. Если КСП на песке, куда лучше ровнять ее тяжелой цепью, чем бороной: и полоса захвата шире и берет чище.

Олейник догадался, что этот новый способ изобрел сам Туз. Вместо того чтобы гонять по отмели лошадь с бороной, он сконструировал приспособление из двух колес от телеги: соединил колеса длинной осью и с обеих сторон прикрепил тяжелую якорную цепь, которая, волочась по песку, выравнивала его и выглаживала, захватывая полосу чуть ли не в три метра шириной.

Пробуя свое изобретение, Туз выровнял и отмель на самом вероятном пути нарушителя, и все песчаные пляжи, даже там, где над ними нависали отвесные скалы, по которым и самый опытный альпинист не рискнул бы взбираться. Что правда, то правда, изобретение Туза поправилось не только солдатам, но и начальнику заставы.

Тот же Туз придумал завалить выход из лощины плавником с обрывками колючей проволоки. Неизвестно, откуда принесло морем столбы, на которых висели целые мотки проволоки, но в хозяйстве и это сгодилось: через день после предложения Туза в лощине выросло целое проволочное заграждение.

Здесь и остановился сейчас Туз, чтобы молодой солдат Олейник видел, как надо относиться к службе.

Постояв, они пошли дальше вдоль контрольно-следовой полосы, в десяти шагах друг от друга. Олейнику было видно впереди туманное пятно там, где шел Туз, да слышно пофыркивание собаки. При всей громоздкости своей фигуры Туз, выученный старшиной Артамоновым, ходил бесшумно, и Олейник стал ему подражать.

По-прежнему на ровной поверхности влажного песка не было никаких следов, собака вела себя спокойно.

Там, где под скалистым обрывом начиналась обкатанная волной, устилавшая дальше весь берег крупная галька, Туз остановился и прислушался. Убедившись, что все вокруг тихо, жестом подозвал к себе Олейника.

— А это вот, товарищ Олейник, — сказал он, — видите, галька… После дождя или вот в такой туман следы можно видеть и на гальке: получаются радужные пятна…

Для убедительности Туз пошел по зашуршавшим голышам, крепко ставя каблуки. Действительно, следы от его сапог едва заметно отливали синими и лиловатыми радужными тонами. Об этом Олейник не знал и уже по-серьезному стал прислушиваться к нравоучениям Туза, хотя они ему изрядно надоели.

Решив, что Олейник усвоил и этот пример, Туз хотел было двинуться дальше, как вдруг заметил, что сидевший у его ног Аякс вскочил и насторожился.

В ту же минуту позади них за мутно-молочной пеленой тумана раздался сильный всплеск.

От неожиданности оба замерли, взглянув друг на друга.

Плеск повторился. Туз наклонился к собаке и отстегнул поводок.

— Фас, Аякс! — скомандовал он и бросился за собакой прямо по песку своей старательно выровненной контрольно-следовой полосы. Махнув рукой Олейнику, чтобы тот заходил с другой стороны, Туз мгновенно исчез в густом тумане.

Олейник, перехватив автомат и оттянув затвор, на секунду остановился.

Где-то впереди, нетерпеливо повизгивая, с шумом разгоняя воду, скачками продвигался Аякс. Слышно было, как, тяжело топая сапогами, бежал ему на помощь Туз. Но ни голосов, ни стука весел, ни шуршания лодки по песку — ничего этого Олейник не улавливал. Он сделал несколько шагов, как вдруг послышались негодующий визг собаки, шум борьбы в воде и снова мощные всплески, словно кто-то раз за разом бил широкой доской по воде.

Совсем рядом прогремели два выстрела. Олейник вздрогнул: «Нарушители! Сигнал на заставу!» Ноги словно вросли в землю. С сильно бьющимся сердцем он присел, всматриваясь в туман.

Впереди возникло мутное пятно с очертаниями человеческой фигуры. Олейник чуть было не полоснул по фигуре очередью, но вовремя спохватился: по инструкции нарушителя надо брать живым. Только попробуй возьми в тумане!

— Олейник, где ты, чтоб тебя чума забрала! — раздался голос Туза.

— Товарищ ефрейтор! — обрадовался Олейник.

— Куда запропал? Отрезай его от моря! Заходи, говорю!

Подстегнутый окриком своего старшого, Олейник побежал по мелководью, слыша, как, отбиваясь от Аякса, кто-то тяжело ворочается на отмели. Сквозь туман виднелось что-то темное, продолговатое, Олейнику показалось, что он различил туловище, руку и голову. Со злобным рычанием наскакивал на неизвестного Аякс.

— Фу, Аякс, фу! — раздался недоумевающий голос Туза. — Слышь, Олейник, смотри, какого мы нарушителя взяли!.. Держи его, держи! — вдруг завопил он.

Олейник бросился на помощь Тузу и только тут наконец разглядел «нарушителя».

На отмели, поднимая фонтаны брызг сильным раздвоенным хвостом, ворочался крупный дельфин. Гоняясь за кефалью, он с разгона выскочил на мель и теперь, попав в зубы Аяксу, никак не мог уйти на глубину. Спина его в нескольких местах была разорвана клыками собаки, под кожей виднелось беловатое сало, на вытянутой морде блестели маленькие, налитые кровью глазки.

— Заходи с моря! Отрезай от моря, говорю! Аякс, охраняй! — распоряжался Туз.

Аякс, с удовольствием наскакивая на такую неожиданную добычу, оглушительно залаял, забегая со стороны моря вместе с Олейником.

— Сейчас мы его, голубчика, на кукан! Ишь скользкий какой, руками и не возьмешь!

Наклонившись к дельфину с концами в руках, Туз хотел было набросить ему на хвост петлю, но вдруг раздался звучный удар, и Туз, взмахнув руками, со всего размаху сел в воду. Дельфин так хватил его хвостом по голове, что даже сбил фуражку.

— А-а… так? — разозлившись, заорал Туз. — Олейник! Давай его катом! Кати, говорю! Вот так! Теперь так! Ничего, милый, подается!

Увертываясь от опасного хвоста и зубастой пасти, закинув автоматы за спину, мокрые с ног до головы, Туз и Олейник принялись выкатывать на берег скользкого, извивающегося и подпрыгивающего дельфина.

То ли дельфин ослабел от борьбы, то ли от нанесенных Аяксом ран, но Олейнику и Тузу удалось волоком вытащить его на песок.

— Вот рыбку так рыбку поймали! — все еще удивляясь, проговорил Туз.

— Млекопитающее, товарищ ефрейтор, — поправил его Олейник.

— Какое млекопитающее? Сказано — рыба!..

Не успел он закончить, как со стороны скалистого берега раздался окрик: «Туз, Олейник! Что там у вас?»

Пока они возились с дельфином, оба не заметили, что туман стал рассеиваться, клочьями проплывая над водой. В просветы уже видна была песчаная отмель, по которой они бежали, и дальше — галечный берег под скалой. На выступе скалы стоял невысокий худощавый пограничник. Крупная овчарка металась по берегу там, где Туз демонстрировал Олейнику следы на гальке.

— Артамонов, — упавшим голосом проговорил Туз. На его широком лице отразилось замешательство.

Артамонов спустился вниз и быстро пробежал по берегу к небольшому навесу, сделанному из плавника. Выхватив из сумки телефонную трубку, подключился к скрытой в плавнике розетке.

— Товарищ старший лейтенант! — донесся его голос. — Докладывает Артамонов. Стреляли Туз и Олейник. Нет, нарушителя нет. Зачем стреляли? Рыбу ловят…

Пояснив, как они ловили рыбу, Артамонов отключил трубку и подошел к подпрыгивающему на песке дельфину.

Олейник не знал, куда деваться от взгляда его светлых насмешливых глаз. Выражение обветренного лица Артамонова не предвещало ничего хорошего.

— Так!.. — сказал он. — А что бы вы делали, товарищ Туз, если бы сейчас, пока с этой чушкой возились, в море настоящий нарушитель прошел? А? Катер вызывать? А заставе позор?

— Товарищ старшина! — с огорчением проговорил Туз. — Да если бы он меня по голове не стукнул! Да разве я сам не знаю, что отвлекаться нельзя, ведь я инструкцию вот как от корки до корки выучил.

— А про дельфинов там ничего и нет, — не без ехидства вставил Олейник.

— Нету, — подтвердил Туз.

— И верно, нет, — сказал Артамонов. — А вы не горюйте, в приказе по заставе обязательно будет, этак суток на пять.

Посмотрев друг на друга, Туз и Олейник вздохнули и в сопровождении все время оглядывавшегося на дельфина Аякса зашагали по изрытому песку контрольной полосы.

— Ну вот что, товарищ Олейник, — когда они отошли подальше от Артамонова, сказал Туз, — давай гляди в оба. Кто его знает, может, пока с дельфином возились, и правда где-нибудь нарушитель оторвался и на плавсредствах в море пошел…


У САМОЙ ГРАНИЦЫ
ОСТРОВ ПАНКРАТОВА
(Пролог)

Взрывом рвануло воздух, запели осколки, в траншею струйками посыпалась земля.

Старшина Панкратов пригнулся, быстро пошел по извилистому ходу. Тянуло дымом, запахом гари. Повязка давила голову, в висках туго, со звоном бился пульс.

За широкой кольцевой просекой горел подожженный финнами лес, горела столовая. Дым застилал озеро, низкие, нависшие над заставой тучи подплывали багровыми отсветами зарева.

Пронесли раненого.

Старшина посторонился, лица не увидел — мелькнул разорванный рукав гимнастерки, закопченная кисть руки с белыми ногтями.

По стоящему за блокгаузом колодцу бил пулемет; цинковое ведро, изрешеченное пулями, подпрыгивало и каталось на плитах, как живое.

Панкратов тронул языком пересохшие губы, глянул на озеро. Километрах в полутора виден был высокий зеленый остров с одинокой елью, против острова — гранитный мыс-наволок с огромной сосной на хребте, вдоль берега — серая полоска дороги.

Пулемет бил с острова.

На мысе сверкнул огонь,- огненными брызгами разлетелся угол столовой.

Старшина повернул к окопам, где был его взвод: редкая цепочка солдат с усталыми лицами, груды гильз, обоймы патронов, на хвое — гранаты.

В пулеметном окопе — парторг заставы Андрей Лузгин, у разбитой радиостанции — его второй номер, Макашин.

Панкратов опустился рядом, взял наушник. Заглушаемый пиликаньем морзянки, чей-то срывающийся голос закричал в самое ухо:

«…Я Заряд один! Я Заряд один! Надо мной «юнкерсы» противника! На меня пикируют «юнкерсы» противника! Чайка, Чайка, кругом на сто восемьдесят! Кругом на сто восемьдесят!..» — поврежденная рация принимала все время одну и ту же волну. Это было все, что связывало заставу с внешним миром.

Снова разрыв. Начисто срубило верхушку столба ветродвигателя, на проводах со скрежетом закачался расщепленный пропеллер.

Запищал зуммер телефона. Панкратов взял трубку.

— Слушаю!.. Старшина Панкратов… Да, перевязали… Есть приготовиться! — Не опуская трубки, крикнул: — Приготовить гранаты!

В соседнем окопе замер, припав к винтовке, длинный, немного нескладный стрелок Зозуля. Лузгин и Макашин — у пулемета. По цепи сухо защелкали затворы.

Шлепнулась запоздалая мина, с визгом брызнули осколки камня. На широкой задымленной просеке между белеющими срезами пней и грудами хвои замелькали неясные силуэты. То пропадая за волнами дыма, то снова появляясь, ближе и ближе подходили освещенные пожаром фигуры — молча шли белофинны в атаку.

Метрах в двадцати затрещали сучья, мелькнуло рыжее, с безумными глазами лицо, сухим треском полоснула автоматная очередь.

— Аля-ля! Аля-ля! Аля-ля! — приближался нестройный нарастающий крик.

Серые куртки финнов полетели на проволоку. Один, двое, четверо прорвавшихся уже лезли на завал. Стреляя на ходу, прыгая через пни и деревья, цепь за цепью подкатывали шюцкоровцы.

— Огонь! — крикнул Панкратов. Поведя автоматом, в упор выпустил полдиска.

Грянул залп. С оглушительным звоном загремел пулемет Лузгина. Андрей бил короткими очередями, выбирая цель, ощущая в плече крупную дрожь приклада. Сознание как бы независимо от его воли выхватывало то расщепленный пень с повалившимся белофинном, то бегущие к валуну фигуры, позванивание гильз, летящие с дальних елок срезанные пулями ветки и сучья… В первую минуту все смешалось в шуме и грохоте, потом стали слышны отдельные .выстрелы, команда, стоны, лязг затворов. Натиск слабел, волна шума спадала. Финны, сметенные огнем, откатывались, перебегая, укрывались за валунами и кочками. Из-за пней трещали автоматные очереди.

— Отставить огонь!

Не успела смолкнуть команда, как метрах в десяти от окопов выскочил шюцкоровец и, петляя, побежал к своим. Несколько пограничников бросились наперерез. В ту же минуту прямо им в спину ударил пулемет.

— Назад! Ложись! — изо всех сил крикнул Панкратов, но не успел остановить их: двое, раскинув руки, упали на камни, третий, с перекошенным от боли лицом, волоча ноги, полз обратно.

Рванувшись, Зозуля сгреб раненого, втащил в траншею. Словно издеваясь, финский пулеметчик дал очередь по его окопу.

Пулемет бил с острова.

— Раненого — в блокгауз, — приказал Панкратов. Сняв трубку, доложил начальнику о положении на участке.

— Лавров у капитана,- коротко сказал он Лузгину.- Тебе команда: коммунистов на КП. Зозуля, остаетесь за меня…

Когда Лузгин и Панкратов пришли к командному пункту, там никого не было. Опустившись у входа в блиндаж, Панкратов прислонился к стенке траншеи и устало закрыл глаза. Невысокий и худощавый, с тонкими чертами лица, сидел он на земле, собравшись в комок, положив на колени небольшие крепкие руки. Затем, не меняя положения и не поднимая головы, потянул к себе висевшую сбоку планшетку и, раскрыв ее, с пристальным вниманием углубился в карту.

Посыпался щебень, в траншею спрыгнул разведчик Лавров. Цвикнули пули, по отвалу цепочкой взлетела пыль, донеслась пулеметная очередь.

По боковому ходу подошел начальник заставы капитан Костомаров. Его широкое русское лицо с воспаленными от дыма глазами было спокойным и сосредоточенным. Войдя в блиндаж, он жестом пригласил остальных, сел на патронный ящик и разложил перед собой расчерченную красными и синими стрелами карту.

Лавров остался у входа. Влажная одежда облепила его сильное тело, но он как будто не замечал этого и, щурясь от папиросного дыма, жадно курил.

— Совещание партгруппы считаю открытым,- коротко сказал Андрей Лузгин.- Слово имеет начальник заставы.

— Финны получили подкрепление, около роты,- негромко начал капитан.- В лощине у них сконцентрирован кулак. Ночью или утром нас атакуют…

Капитан посмотрел на собравшихся, остановил взгляд на Андрее:

— Лузгин, возьмешь взвод, выйдешь через горящий лес к Большим буграм, ударишь во фланг Задача, отбить батарею на наволоке. Будем контратаковать…

Капитан, что-то обдумывая, замолчал Стало слышно, как за просекой горит лес. Глухо пробубнили минометы, ударили разрывы, и снова только гудение пламени да треск горящих деревьев.

Андрей знал, почему молчит капитан: наволок и застава пристреляны с острова. Подняться в контратаку — значит подставить под огонь пулемета оставшиеся силы. Не подниматься — перебьют по одному в окопах.

Из блиндажа. Андрей видел уголок затянутого дымом неба и знакомые очертания треугольной вершины сосны на наволоке, под которой сейчас стояла батарея.

Совсем недавно, перед отъездом Панкратова в отпуск, были они возле наволока. Старшина тогда нашел какой-то камень в пещере или на Больших буграх, набросал на блокнотном листке схему местности, сделал засечки азимута, а потом все поддразнивал Андрея, что тот проворонил замечательное дело.

Под целлулоидом планшетки Панкратова схемой вниз лежал этот листок. На обратной стороне его был обведен контур детской руки с короткой надписью: «Папе от Саши».

Оставаясь на сверхсрочную, Панкратов хотел забрать семью на границу, готовил комнату, купил своему Сашке деревянного коня. А сейчас Сашкин конь горел в огне пожара. С тех пор как гитлеровцы разбомбили Минск, старшина не получал о семье никаких известий.

— Товарищ капитан,- прервал молчание Панкратов,- чтобы отбить остров, мне нужен один человек. Лузгин ударит с Больших бугров, я — с острова. Тогда не мы, а финны будут в ловушке.

— Лавров, говорите!-приказал капитан.

— Я уже докладывал, старшина,- отозвался Лавров.- Озеро простреливают, остров охраняют. От самой близкой тресты (тростник) метров полтораста чистой воды — надо нырять. Девять раз я брал воздух. На лудах (отмель) отдыхать можно, но финны из-за дыма нет-нет, и пустят очередь по воде: на испуг берут…- Лавров замолчал.

— Все ясно? — спросил капитан.

— Ну, раз на испуг, значит боятся.., А дыма не жалко, добавим. Ясно, товарищ капитан,- ответил Панкратов.

— Кого возьмете?

— Лаврова.

— Хорошо.- Капитан больше ни о чем не спрашивал.- Ваша задача, Панкратов, отбить остров, парализовать батарею, держать под огнем дорогу и лощину. Лузгину к трем ноль-ноль занять исходный рубеж — гребень Больших бугров. Сигнал: две красные ракеты. По сигналу ударить огнем с флангов — с острова и с гребня. Я контратакую в лоб…


Было за полночь, когда Андрей провожал Панкратова. Они стояли за бревенчатым срубом причала, укладывали в лодку гранаты, вещевые мешки, коробки с лентами, устанавливали холодное тяжелое тело «максима». Лавров обматывал уключины.

Метрах в пятидесяти по берегу озера горела подожженная Панкратовым прачечная, где до войны хранились в кладовке пакля, щелочь, ружейное масло. Черные клубы дыма и копоти поднимались над прачечной, слабый ветер подхватывал их, еще больше заволакивая и без того задымленное озеро. Временами с острова начинал бить пулемет, пули рикошетили на камнях, с визгом впивались в бревна сруба. В сумерках белой ночи как будто ниже спустились багровые моросящие дождем тучи. На поднимавшемся уступами берегу виднелся обугленный остов вышки, развалины казармы, столовой, гранитные валуны с белыми следами осколков, и всюду вздыбленная, истерзанная земля.

Когда все было уложено, Панкратов отстегнул планшетку, передал ее Лузгину.

— Возьми карту,- сказал он, вытаскивая из-под целлулоида блокнотный листок, и неловко добавил: — Сашкину вот подпись с собой беру…

Подобрав винтовочную гильзу, Панкратов втиснул в нее туго скатанную бумажку и, закрывая ладонью огонек спички, залил гильзу варом от карманной батарейки. Когда вар застыл, сунул запечатанную гильзу в нагрудный карман.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил Андрей.

— Да нет, ничего…

— Все продумал, Костя?

— А как же не думать? — Панкратов улыбнулся, и в упор посмотрел на Андрея.- Выйдем в озеро, лодку на якорь, сами в воду, да с тыла и на остров..,

— Не спеши только…- пробормотал Андрей и зачем-то потрогал пуговицу на гимнастерке Панкратова.

— Ты чего?

— Пуговица вот… пришьешь… Ну, иди,- почти грубо закончил Андрей.

Молча столкнули они лодку на воду, потом, посмотрев друг на друга, так же молча и неожиданно для себя крепко обнялись.

Панкратов сел на корму, Лавров пожал руку Андрею, вошел в лодку, проверил, хорошо ли обмотал уключины, с силой налег на весла. С минуту еще был слышен слабый плеск, словно на берег накатывала неторопливая волна. Потом все затихло.

Андрей вернулся в окопы.

За просекой разливалось Желтое зарево. Резко вырисовывались темные груды поваленных елок. Моросил дождь. Все так же тянуло едким, удушливым дымом. Противник продолжал изнурительный минометный обстрел.

Перед рассветом одетые в мокрые плащи пограничники группы Лузгина прошли по траншее, залегли вблизи просеки.

В отсветах пожара выступил из мглы капюшон плаща, ствол карабина, блеснул настороженный глаз лежащего рядом Зозули. Распластавшийся за ним ефрейтор

Макашин, упираясь носками в землю, прополз метра на два вперед, застыл у камня.

— Держаться на зрительную связь, бежать по лощине Спуск у большого валуна… В излучине Черного ручья — сборный пункт,- напомнил Андрей.- Справа по одному перебежками… Марш!

Неуклюжий в тяжелом одеянии Зозуля прополз у крестовины заграждения, вскочил на ноги, пересек по известным только пограничникам маякам минное поле, скрылся за поваленной на просеке елкой. За ним — второй, третий…

Перехватив ремень автомата, вслед за Макашиным последним двинулся Андрей.

Просека осталась позади. Закрывая лицо рукой, Лузгин побежал, следя за раскачивавшимся на бегу Макашиным, чувствуя, как все ближе и ближе подходит сплошная стена дыма и пламени. Пахнуло душным угаром. Стена расступилась, разделившись на отдельные горящие кусты и деревья, на закопченных каменистых откосах догорал густой ельник. Хватив горячего горького воздуха, Андрей бросился вперед.

Дымилась опавшая хвоя, синие огоньки пробегали по обугленным стволам, сыпались искры, нестерпимо жгло ноги, на плечах тлела одежда. Но предположение Андрея оправдалось: в лощину, как в поддувало, тянул сквозняк — здесь уже все прогорело, температура была ниже, чем вверху на склонах.

Выскочив к большому валуну, Андрей остановился: у валуна катался на земле Макашин, стараясь потушить загоревшийся плащ и ватник.

— Вперед, Макашин, вперед! — крикнул Андрей, рванув с него тлеющий, расползающийся клочьями плащ, чувствуя, как тлеет и ползет его собственная одежда.

Дымящаяся фуфайка Макашина, обугленные остовы деревьев и черные груды камней — все расплывалось и кружилось у него перед слезящимися от дыма глазами. Схватив Макашина за руку, Андрей изо всех сил побежал с ним по склону к ручью. Выскочив из полосы пожара, оба повалились на траву.

Андрей несколько раз глубоко вздохнул, опустив обожженное лицо в холодный мокрый черничник.

Земля плыла и кружилась. Шелестел дождь, звонко шлепали капли. Ветер относил к заставе дым и запах гари, Андрей чувствовал, как свежий воздух с каждым вдохом очищает легкие, воспаленную голову Отбросив ненужный теперь ватник, он помог встать Макашину и пошел с ним на шум ручья.

Остальные были уже здесь.

— Зозуля, Макашин, в разведку! Проверить оружие!

Вернулся Зозуля. Придерживая мокрые ветки, стараясь не ступить на валежник, не столкнуть камень, пошли за ним цепью — лица и руки в ожогах, воспаленные глаза, закопченные каски.

Впереди на фоне неба показался скалистый гребень Больших бугров. Андрей поднял руку, приказывая залечь, по-пластунски взобрался на гребень.

Над лощиной голубоватым слоем висел туман. Деревья, затканные росистой паутиной, едва скрывали финские окопы и траншеи. Горели костры, дымила полевая кухня, солдаты ходили группами, перетаскивали ящики с минами, патронами, протирали оружие.

А за лощиной, прямо из озера, поднимался серый гранитный наволок с раскинувшейся на хребте сосной и против наволока — высокий, подернутый дымкой остров.

Андрею казалось, что он даже отсюда видит на каменистом уступе острова вал из камней, силуэты за валом, ствол пулемета.

На всю жизнь запомнил он этот рассвет, влажный от росы автомат, серый в прозрачных капельках лишайник на камне.

Близился восход. Разогнав тучи, невидимое еще солнце золотом зажгло высокие перистые облака, заря перламутровыми полосами отражалась в спокойной воде, откуда-то из-за дальних островов доносился протяжный и звонкий крик гагар.

Неожиданно что-то засвистело, захрипело, и на весь лес заорала луженая глотка вражеской радиоустановки:

— Эй, русь, стафайся! Хитлер уже в Москве! Стреляй в начальникоф, переходи к нам. Если в тесять утра не выйдете по тва — от саставы останется пиль!

Андрей только сейчас увидел за деревьями крытую машину и укрепленный на сосне, обращенный в сторону заставы репродуктор. В тот же миг над лесом, шипя и оставляя дымный след, поднялись две красные ракеты.

— Огонь! — крикнул Андрей и, схватив автомат, выпустил длинную очередь по машине.

Глотка умолкла.

— Ага, заткнулся! — крикнул Макашин» подняв на миг азартное, с опаленными бровями лицо, и снова припал к винтовке, пулю за пулей посылая в мечущихся шюцкоровцев.

Офицеры орали, пытаясь организовать солдат. Солдаты разбегались, прыгали в окопы, отходили к озеру под защиту острова. Было видно, как на наволоке фигурки артиллеристов спешно разворачивали орудие.

Со стороны заставы донеслось «ура». Андрей вскочил на ноги и впереди своего взвода, стреляя на бегу, бросился вниз по склону.

Но не увидел он, как его бойцы соединились с группой капитана, не знал, что означали очереди с озера, взрывы гранат на острове: что-то тяжелое, словно молотом, ударило его в голову, и он, теряя сознание, полетел под откос.


Когда Андрей со своим взводом входил в горящий лес, Лавров и Панкратов были в открытом озере. Лодка двигалась мягкими толчками, плескалась под бортами вода, а вокруг только дымная мгла да шелестящие пеной, расплывающиеся за кормой воронки от весел.

Далеко позади остались и берег и застава. Лавров уже развернулся и осторожно греб к острову,- луды все не было. Напрасно Панкратов пытался достать дно: весло, не коснувшись грунта, выталкивалось наверх, а впереди уже маячил высокой конической шапкой задымленный бугор острова.

Под бортом проплыли зеленые нити водорослей, на песчаной банке вынырнула редкая полоска камыша. До острова двести-триста метров, дальше грести нельзя.

Тихо шурша бортами, лодка вошла в камыш. Наклонившись друг к другу, Лавров и Панкратов сняли с пулемета брезент и привязали лодку, стараясь не вспугнуть подступившую со всех сторон мглистую влажную тишину.

Передвинув автомат за спину, прихватив его ремнем, Панкратов сунул за пояс гранаты и тихо, без плеска, прямо в одежде опустился в воду.

— Дадут ракеты — бей по острову, снимайся с якоря и во весь дух ко мне! Начнут стрелять раньше времени — прикрывай пулеметом…

— Есть прикрывать пулеметом,- Лавров наклонился над бортом.- Там, старшина, возле ольхи — песок, самое удобное место, только камыша нанесло — трещит, спасу нет! А за ольхой — наверх удобней… Константин Сергеевич, пусти меня, я все там знаю!

— Я тоже знаю… Панкратов, оттолкнувшись от лодки, поплыл, раздвигая упругие, шелестящие жесткими листьями стебли камыша.

Лавров знал: старшина верит в него и не потому оставил в лодке, что не мог поручить ему захват острова — самую сложную часть задачи, а потому, что не хотел во второй раз за эти сутки посылать почти на верную смерть.

Лавров проверил, надежно ли укреплен его «максим», осмотрел ленту в приемнике и, напряженно вглядываясь в туманный берег, стал ждать.

Некоторое время еще можно было видеть голову плывущего Панкратова, но, удаляясь, она становилась все менее заметной, потом слилась с плотной завесой тумана и дыма.

Панкратов медленно плыл брассом, опуская лицо и выдыхая прямо в воду. Ни шума, ни всплеска, только, расходясь широкой дугой, бежал впереди него валик волны. Одежда, сохранявшая в первое время воздух, намокла и связывала тело. Гирями тянули ко дну автомат и гранаты. С каждым толчком все медленнее и размереннее движения, все спокойнее вдох, все длиннее наплыв — знал старшина, что значит плавать с оружием.

Перед глазами затянутый плотной мглой горизонт, далеко справа просвечивающее сквозь дым зарево над заставой, и прямо впереди туманный бугор острова с темнеющими у воды кустами, каменистыми склонами и одинокой елью.

Панкратов уже не чувствовал холода, хватавшего за сердце в первые минуты, но с каждым гребком все большей усталостью наливались руки, все тяжелее становилось оружие. Еще шире, еще спокойнее движения, вдох полной грудью и толчок за толчком — вперед и вперед без шума, без всплеска. Ближе и ближе остров, светлей и прозрачнее воздух, ярче на востоке заря.

Руки ткнулись в подводный валун. На бугре под елью то ли камень, то ли голова часового. Держась за валун, Панкратов весь погрузился в воду, оставив на поверхности только часть лица. С минуту он жадно дышал, отдыхая и наблюдая за островом.

Послышался лязг затвора, заунывная песня вполголоса, кто-то выругался по-фински. Вниз покатились камешки.

Панкратов осторожно повернулся на грудь, нырнул и, оттолкнувшись от валуна, поплыл под водой, время от времени поднимаясь лицом к поверхности, жадными глубокими вдохами стараясь освежить утомленные легкие. Только увидев отлогое дно и выбравшись на песок, почувствовал, как мало осталось сил.

Куст ольхи скрывал его. За полосой песка кольцом вокруг острова лежал вынесенный на берег камыш: прикоснешься — и кажется, что даже на каменном мысе слышно, как он шуршит.

«Где пулемет? Где охрана?» Сдерживая озноб, Панкратов освободил автомат, отстегнул гранаты, вставил запалы и стал ждать.

Остров затаился. Не было слышно ни голоса, ни лязга оружия. Только доносился откуда-то крик гагар.

Тишину разорвал металлический голос финской радио-установки, звук разнесся далеко по озеру. Затрещали, захлопали выстрелы на берегу. Загремел с озера, со стороны песчаной банки, «максим» Лаврова. В ответ ему, оглушая до звона в ушах, ударили короткие, торопливые очереди с острова.

Пулемет! Гофрированный ствол развернут в сторону лодки Лаврова, за валуном на уступе — две распластавшиеся фигуры. Замысел удался: пулемет больше не бил по заставе. Повернув его, финны вступили в дуэль с Лавровым.

Вскочив на ноги, Панкратов одну за другой метнул гранаты, увидел на миг, сквозь дым и пламя, как, отброшенные взрывом, замерли на бруствере шюцкоровцы Он только прыгнул на уступ, как прямо на него выбежал третий, охранявший пулемет. Что-то вспыхнуло перед глазами, с силой ударило в грудь. Падая, Панкратов нажал гашетку, полоснул перед собой очередью, поднялся, снова упал и, превозмогая неимоверную тяжесть, сковавшую все тело, цепляясь за камни и вереск, шаг за шагом пополз к пулемету.

Увлекая за собой камни, к берегу скатился труп белофинна.

Почти свалившись в окоп, Панкратов грудью развернул пулемет, впился в ручки и, не останавливаясь, выпустил пол-ленты по батарее, по мечущимся на берегу шюцкоровцам.

Гул в ушах, дрожь пулемета, набегающие на мушку фигурки и красное, будто в крови, небо — все это билось в нем самом тяжелыми очередями, ускользало, вырывалось из слабеющих рук. Он остро и ясно схватывал глазами лежащую перед ним лощину, вспышки на гребне бугров, трупы возле орудий, на мысе, на дороге. Где-то рядом ударили короткие очереди: подоспевший Лавров бил с лодки из «максима».

— С пулеметом ко мне! — крикнул Панкратов, всю свою волю сосредоточив на мучительном желании стрелять, стрелять, удержать, не выпустить ручки. До отказа нажав гашетку, теряя сознание, Панкратов весь жил боем, словно не Лавров, а сам он втаскивал на уступ четырехпудовую тяжесть «максима», менял ленту, устанавливал пулемет в окопе…

Первое, что он увидел, когда очнулся, было склоненное над ним испуганное лицо Лаврова.

— Старшина!.. Жив? Старшина!..- повторял Лавров, разрывая на нем гимнастерку, бинтуя простреленную грудь.

Панкратов оттолкнул его, упал головой на казенник, и, собрав все силы, снова открыл огонь по батарее, по каменному мысу.

Старшина был жив. Он еще двое бесконечно долгих суток был жив.

Дней не было.

Ночей не было.

Был бой. Только бой…

ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ

— …Не знал я тогда,- продолжал старший лейтенант Лузгин,- удалось им или не удалось захватить остров… Тащили меня к заставе на прогоревшем плаще: в рукава винтовки просунули, полы подвязали и несут, как на носилках… Спрашиваю, ну что же с островом, что с твоим отцом, с Лавровым? А Зозуля идет рядом, головой крутит и говорит: «Ох, и дает жизни старшина, ох, и дает!.. Наш, говорит, остров. Теперь им не то что в батарею — в самую глотку клин вколотил!» Не поверил я, думал — успокаивает… Принесли меня в блокгауз, начали перевязывать, я и сознание потерял…

Машину тряхнуло на выбоине. Саша чуть не слетел с чемодана и уцепился за шершавый борт кузова. На исцарапанной смуглой руке его красовался чернильный якорь. Бросив взгляд на Лузгина, Саша сунул руку в карман.

В переднем углу кузова погромыхивала железная бочка с бензином, на ее помятый бок набегал солнечный зайчик. Слышно было, как в бочке плескался бензин, ветер доносил временами острый, приторный запах. В ногах у Саши валялась тяжелая связка лошадиных подков; клочок сена сползал с чемодана, приходилось поправлять его, чтобы не трястись на неудобной ручке.

— А когда самолеты?..- глядя на бегущую навстречу дорогу, спросил Саша.

— А потом я два дня без памяти лежал. Очнулся от грохота. Накат у нас взрывной волной сбросило, над головой открытое небо — пыль, дым, щепки летят, камни!.. Выползли мы на свет. Четыре самолета немецких разворачиваются и на остров заходят. Макашин к зенитному пулемету подскочил,- у нас дегтяревский на колесе был приспособлен,- один диск выпустил, второй поставил, наши залпами бьют, не дают им снизиться, а финны остров бомбят,- остров им, и вправду, поперек горла встал… Смотрим, задымил один, перевалился на крыло и пошел вниз, а за ним хвост, как из паровоза. Увидели они такое дело — давай на бреющем заставу утюжить. Вот тут-то и надо было Макашину в траншею прыгнуть, а он стоит у кола, колесо с пулеметом, как турель, разворачивает и прямо в лоб самолету строчит… Смелый был человек!..

Старший лейтенант замолчал. Саша подождал немного и снова спросил:

— А когда из окружения?..

— А когда мы из окружения выходили, отец твой и Лавров до последнего дня, пока нам вымпел с приказом не сбросили, не отдавали противнику остров. Двое суток дрались и ни разу ни на шаг не подпустили финнов ни к лощине, ни к батарее. Выходили мы со всем оружием, раненых несли. Лавров и тогда прикрывал нас огнем с острова — один еще сутки держался… Зозуля добрался к нему на лодке — снимать его вместе с пулеметом, а он почти без сознания: в бреду чуть не застрелил Зозулю.

Саша ни о чем больше не спрашивал. Придерживая на коленях планшетку — память отца, он сосредоточенно смотрел вперед, на дорогу, с нетерпением ожидая, когда же они подъедут к заставе, где жил и воевал его отец.

— Ну, а потом,- сказал старший лейтенант,- Нюра вот меня в госпитале на разные манеры штопала, все осколки повытаскивала, а за то, что я живым остался, замуж за меня пошла.

От улыбки продолговатый шрам на виске Лузгина стал розовой ямкой, другая ямка, природная, была у него на крепком, немного выдающемся вперед подбородке.

Нюра сидела спиной к кабинке, утонув в целой копне душистого сена, придерживая накинутую на плечи шинель. Внимательно посмотрев на задумавшегося Сашу, она стала рассказывать, как они получали пропуска на границу, как в Петрозаводске чуть не опоздали на поезд, а потом Алька кашлял в вагоне, и она боялась, что Андрей их не встретит. Заправляя под косынку выбившуюся русую прядь, Нюра, воюя с ветром, весело рассмеялась — золотистые искорки так и запрыгали в ее карих глазах, такие же солнечные, как и на погоне шинели дяди Андрея.

А за погон держался Алька.

— Папа, что воробьи делают?

— Чирикают.

— Да нет, что они делают,- работают?

— Они не работают.

— Почему не работают?

На толстых Алькиных щеках, на румяных от ветра лицах старшего лейтенанта и Нюры голубые тени деревьев сменялись розоватыми отсветами солнца, которое так и било сквозь утренние лесные испарения.

Ну разве Алька придумает дельный разговор? Еще на станции спрашивал о воробьях.

Сидевший на коленях у Альки Тобик взвизгнул и начал выкусывать блоху. Алька стал помогать ему ловить злодейку. Все засмеялись.

Саша хорошо понимал: дядя Андрей и Нюра хотят отвлечь его от грустных мыслей. А разве просто было ему проезжать все эти места, где каждая скала, каждая поляна были овеяны славой погибшего отца? Отец его был героем, лучшим пограничником, а он, Сашка, настоящей винтовки в руках не держал и вообще ничего героического еще не совершил, в пограничных делах ничего не смыслил. Да и отца он знает только по фотографии и по рассказам дяди Андрея, а так совсем почти и не помнит…

Саша задумался, глядя на бегущие у самого борта пыльные заросли малины.

А вот мать он помнит. Он помнит, как она под бомбежкой бежала с ним через улицу, упала возле горевшего дома, схватила его, закрыла собой. Он долго кричал, задыхаясь от дыма, вздрагивал от близких разрывов, обнимал ее, уговаривал встать. Подбежали какие-то люди, подхватили его, он отбивался; ему сказали, что мать умерла. Тогда он не знал, что это значит и все ждал, что вот-вот придет она и возьмет его к себе. Но она все не приходила.

Спустя год в детский сад, где он жил, пришла Нюра и громко спросила ребят, кто из них Саша Панкратов.

Саша вбежал в комнату, где любил прыгать на пружинном диване, бросился к Нюре, думая, что наконец-то пришла мама; с тех пор они с Нюрой не разлучались.

…Машина выехала на пригорок. Впереди, за прозрачными кронами сосен, синим огнем блеснуло озеро. Набирая скорость, машина помчалась под уклон, поднялась на гору, снова спустилась в низину. Озеро исчезло так же быстро, как и появилось, и теперь справа от дороги, зеленея мхами и осокой, раскинулась болотистая равнина с выстроившимися рядами и уходящими вдаль гранитными противотанковыми надолбами.

Перед врытыми в землю каменными столбами кое-где еще остались полусгнившие крестовины кольев с обрывками колючей проволоки. А слева, на гранитном косогоре, покрытом пятнами лишайников и сухими иголками хвои, поднимался высокий, напитанный смолистым ароматом и насквозь пронизанный солнцем сосновый лес.

Но вот лес поредел, потянулись горелые пустоши. Земля между обугленными деревьями была изрыта окопами, землянками и траншеями. Медленно проплыл огромный артиллерийский окоп — земляной вал, обложенный снаружи дерном, изнутри укрепленный бревнами. Два средних бревна были расщеплены и выворочены, в песчаной стенке окопа среди чахлых стеблей сорняков чернели отверстия мышиных норок.

Это были настоящие окопы, настоящий фронтовой лес — изрытая снарядами земля, сожженные деревья. Во все глаза смотрел Саша на места, где когда-то насмерть стояли пограничники, где воевал его отец.

Замелькали вдоль дороги метелки конского щавеля, высунулся огромный сук, похожий на рога лося-великана, из-за поворота выскочил восклицательный знак на столбе: «Опасность!» На пригорке стальной бронеколпак ощерил темную пасть развороченной снарядом амбразуры.

Саша ничего больше не говорил, он только смотрел и смотрел, схватывая все на лету, все запоминая.

Дорога выгнулась дугой, пошла по берегу озера. Запахло водорослями, тиной, прелым камышом. Легкий туман скользил по озеру, поднимался, рассеивался в солнечных лучах, и от этого казалось: каменистый, поросший зеленью остров как будто плывет в голубоватой дымке.

— Вот наш остров! — протянув руку вперед, сказал Лузгин.

Саша вскочил и стал пробираться вперед, к дяде Андрею, который стоял уже рядом с Нюрой, приготовившись стучать по кабинке, чтоб остановить машину.

На острове, среди камней и кустов, росла высокая темная ель с бородатым, утыканным сучьями сизым от старости стволом, с сильными ветвями-лапами, окаймленными молодой светло-зеленой хвоей.

А на берегу против острова, где дорога взбегала на бугор, поднимался из озера серый гранитный кряж. Как будто тысячи лет назад огромный и свирепый мастодонт, ломая лес страшными бивнями, пришел сюда на водопой и топтался у воды, и трубно ревел, подняв кверху хобот, вызывая на бой противника, а потом ткнулся головой в озеро да так и застыл, превратившись в камень.

На гребне кряжа росла высокая пирамидальная сосна. Словно орлиной лапой, схватила она скалу и встала на века, раскалывая корнями гранит, поднимая к небу вершину, обожженную молнией.

Утреннее солнце светило сквозь густую зелень острова, теплыми бликами ложилось на сильные, скрученные ветрами и бурями ветви сосны, бросало отсветы воды на гранитные бока горбатой скалы и ослепительными зеркальными блестками отражалось в легкой ряби на середине озера. Все небо было светлым и ясным. Дымка над водой расползалась, по озеру пошли круги: играла плотва.

Саша привстал, чтобы лучше видеть. Вдруг целый утиный выводок с плеском и шумом выскочил из камышей. Не отрываясь от воды, утята пробороздили поверхность озера и выстроились за уткой, отчаянно работая лапами.

— Утки, утки! — вскочив на ноги, закричал Алька.

Нюра едва успела схватить его за бушлат.

Черный с рыжими подпалинами Тобик, поставив ухо торчком, залаял, порываясь выскочить из машины.

«Кря, кря»,- тревожно и сдержанно закрякала утка, кланяясь шеей, направляя свой выводок к острову.

Машина поднялась на бугор и остановилась у подножья сосны.

Из-за крутого бока гранитного кряжа Саша отчетливо увидел на каменном уступе острова среди зеленеющих вокруг высокой ели кустов белую дощатую ограду. Это и была могила его отца — старшины Панкратова.

— Привет путешественникам! — раздался внезапно чей-то громкий голос,- из лесу вышел высокий, с прокаленным на солнце лицом, черноусый и чернобровый командир-пограничник. Был он в сером брезентовом плаще, зеленой фуражке, в сапогах, обмытых росой, с приклеившимися к голенищам розовыми лепестками иван-чая. А рядом с ним — невысокий пожилой человек с седенькой бородкой, в пиджачке, выгоревшей кепке, болотных сапогах. Уж очень он был похож на шпиона. Саша так и подумал, что это нарушитель, которого начальник задержал и ведет теперь на заставу.

— Долгонько ехали,- сказал начальник.- Что, Зябрин, опять с машиной беда?

Из кабинки вышел шофер Зябрин и отдал честь.

— Все благополучно, хорошо ехали,- спрыгнув на дорогу и здороваясь с подошедшими, ответил за шофера Лузгин.

— Капитан Рязанов,- представился начальник Нюре, помогая ей сойти с машины.- Э, да тут солдат — целый взвод!.. Здравствуй, Александр Константинович,- сказал он Саше.- Мой Славка извелся весь, ждет тебя не дождется, завтра же с сенокоса прикатит.

Саша увидел прямо перед собой загорелое лицо капитана. Его темные глаза смотрели спокойно и серьезно.

Саша молча протянул руку, капитан пожал ее коротко и энергично.

— Здравствуй и ты, казачина!

— Я не казачина,- помолчав, сказал Алька.- А я тебя не боюсь! — добавил он неожиданно.

— И я тебя не боюсь… Карп Яковлевич, подойди, познакомься,- капитан жестом пригласил к машине старичка, которого Саша принял за нарушителя.

Тот, щуря добрые глаза, казавшиеся особенно светлыми на темном, в мелких морщинах лице, неожиданно легко вскочил на, подножку и протянул всем по очереди очень жесткую, шершавую и сильную, как тиски, руку.

— Наш бригадир рыбколхоза, товарищ Тулин,- представил его капитан.

Посмеиваясь себе в бородку, Карп Яковлевич задержал Сашину руку в своей и тоже хитренько посмотрел на всех, как будто хотел сказать что-то очень веселое.

Здороваясь с Карпом Яковлевичем, Саша во все глаза смотрел на него, стараясь понять, почему он в гражданской одежде, а ходит с пограничниками.

— Чтой-то ты смотришь на меня? — прищурившись, спросил Карп Яковлевич.- Никак за нарушителя принял?

Саша даже вздрогнул, так неожиданно расхохотались капитан Рязанов и старший лейтенант.

Услыхав замечание Карпа Яковлевича, шофер Зябрин крякнул с досады и, подняв капот машины, наклонился к мотору.

— Зябрин, а Зябрин,- окликнул его Карп Яковлевич,- не меня ли в моторе ищешь?..

И снова капитан и старший лейтенант засмеялись.

— Зябрин у нас на заставе недавно,- обращаясь к Нюре, пояснил капитан.- В наряд первый раз пошел и зацепил Карпа Яковлевича почти у самой его деревни. Восемь километров пешком до заставы вел. Ну, Карп Яковлевич и туда и сюда, и ругаться, и уговаривать, а идти надо, ничего не поделаешь! Идет, а сам обещает это дело до смерти ему не забыть… А в другой раз,- Обернулся капитан к бригадиру,- будешь знать, как документы дома оставлять!

— Документы…- возразил Карп Яковлевич.- Ему орден хочется: бежал за мной и, небось, дырочку в гимнастерке колол, а я отдувайся!

— Считаю ваши действия совершенно правильными, Зябрин,- сказал капитан.- А если он еще будет без документов ходить — веди его на заставу!

Зябрин, коротко ответив:«Слушаюсь!», взял под козырек.

— А новому пополнению,- взглянул капитан на Сашу,- баню истопить, якорь отмыть начисто и в строй на левый фланг.

Саша удивился: когда только капитан увидел якорь? В то же время он заметил, что капитан и старший лейтенант не особенно-то одобряют усердие Зябрина: конечно, пограничник должен разбираться, кто шпион, а кто — не шпион.

— Ну вот что, политчасть,- сказал Рязанов, взяв под руку старшего лейтенанта и увлекая его в сторону,- пока ты своих встречал, у нас тут серьезные дела начались…

Саше было неприятно, что он ошибся насчет Карпа Яковлевича. Сравнивая людей со своим отцом, Саша не склонен был прощать другим ошибки и промахи, а тут вдруг оказалось, что и сам он попал впросак так же, как и неопытный в пограничных делах шофер Зябрин. А Зябрин и Карпа Яковлевича за шпиона принял, и с машиной у него «беда» бывает,- сам капитан говорил. А раз с машиной беда, так какой же он тогда пограничный шофер?

Но эти мысли недолго занимали Сашу.

Ему хотелось как можно ближе увидеть остров. Он спрыгнул на землю, поднялся по песчаному откосу и стал карабкаться на скалу по шершавому, искрящемуся мелкими кристаллами камню. Добравшись до сосны, Саша медленно подошел к обрыву.

В глубоких расщелинах камня зеленели побеги вереска, стебли травы, на опавшей хвое лежали большие сосновые шишки, и прямо на граните, словно шкуры необыкновенной, пепельной расцветки леопардов, толстыми коврами расстелились лишайники. В целом мире, наверное, не было таких замечательных лишайников! Саша прошел по сухим шуршащим коврам, подумав, что на этом месте десять лет назад стояло финское орудие.

Придерживаясь руками за колючие ветки вереска, он подошел к самому обрыву.

Далеко-далеко раскинулось искрящееся под солнцем озеро. На острове виден был каждый куст, каждый камень, каждая дощечка ограды под елью, цветы на холмике могилы, красный кумачовый столбик с поблескивающей металлической звездой наверху.

А слева, если смотреть вдоль дороги по берегу, виднелась за деревьями незнакомая и таинственная, настоящая пограничная застава. По изрезанному тропинками, усеянному валунами склону разбросано около десятка домиков. В глубине, возле полоски молодого леса, кольцом опоясывающего заставу, над обнесенной частоколом и заросшей цветами братской могилой поднимался обелиск памятника. Но самое главное, что увидел Саша, была пограничная вышка, стоявшая у самого большого дома. На площадке вышки ходил часовой.

Откуда-то донеслись голоса. Саше показалось, что кто-то назвал его по имени, и он посмотрел вниз на зеленые верхушки деревьев под скалой. На каменистой тропинке, сбегающей от дороги к озеру, стояли капитан и дядя Андрей и о чем-то спорили. Нюра и Алька собирали землянику.

В это время позади послышался шорох, сдержанный крик, что-то мягко шлепнулось на землю.

Саша обернулся. Под сосной возле толстого корня сидела светловолосая девчонка и таращила на него глаза.

— Змея! — словно опомнившись, проговорила она и указала на валун, с которого, очевидно, только что слетела.

Саша храбро бросился на помощь. Он искал и за валуном и в кустах вереска, даже палку запустил под корень,- никакой змеи не было.

Девчонка поднялась и аккуратно, как ни в чем не бывало, отряхнула сосновые иглы.

— А я что-то знаю,- сказала она.- К вам на заставу гости приехали…

— Мы и приехали,- не совсем умно заметил Саша.

— Мы, мы… Как будто вы одни ездите! — передразнила девчонка и, закусив губу, замолчала.

Саша увидел на ее коленке широкую багровую ссадину. Благородно отвернувшись, чтобы не смотреть, как она будет хныкать, Саша поднял сосновую шишку, размахнулся и бросил ее в озеро. Шишка упала в воду, подпрыгнула, как мячик. На расходящейся кругами поверхности закачались тонкие чешуйки сосновой коры.

— А про змею ты врешь,- сказал Саша.- И про гостей тоже врешь.

— А вон,- показала девчонка,- Аграфена Петровна! Это мой дедушка ее на заставу подвез. Он за Сережей Лавровым приехал, заодно и Аграфену Петровну прихватил.

— Айно! Айно! — донесся голос Карпа Яковлевича.

— Саша! — крикнула Нюра.

— Нас зовут,- сказала девчонка и, в один миг перепрыгнув через корень, скрылась за сосной.

В том направлении, куда указывала Айно, Саша увидел у моста через сбегающий к озеру ручей запряженную в телегу лошадь.

От телеги навстречу капитану и старшему лейтенанту шла пожилая женщина.

— Саша! — еще раз крикнула Нюра, и Саша, перепрыгивая через трещины гранита и вереск, выскочил к дороге. Спускаясь со скалы, он придержался за ствол сосны и угодил рукой в клейкую, как мед, пахучую смолу. Пальцы слиплись, точно связанные. Саша подобрал щепку и стал на ходу отдирать смолу, наблюдая за поджидавшей их недалеко от телеги Аграфеной Петровной.

— Ну вот и Макашина! — посмотрев на старшего лейтенанта, негромко сказал капитан Рязанов.

— Макашина? — переспросил Саша.- Дядя Андрей, та самая Макашина, мать пулеметчика, что по самолетам стрелял?

— Она самая,- ответил за Андрея Лузгина Карп Яковлевич.- Сынок тут у нее в братской могиле, вот она и спросила разрешение к десятилетию обороны на заставу приехать…

— Аграфена Петровна,- крикнул старший лейтенант,- просим к нам, на машине мигом доскочим!

Зябрин на малом ходу подал машину.

— Спасибо, сынок, перейду…- отозвалась Макашина.- Господи, да никак Андрей Григорьевич? Фамилия твоя не Лузгин ли, соколик?

— Значит, вы знаете меня? — с интересом посмотрев на Макашину, спросил старший лейтенант.

— Ну как же не знать! Петенька мой карточку присылал. «Это, говорит, мама, мой командир, парторг, самый уважаемый человек на заставе…» Ты, никак, уж и капитан?

— Старший лейтенант… Вы садитесь в кабинку.

— Да что я, глупая, совсем обеспамятела…- Аграфена Петровна расстегнула широкое пальто и откуда-то из внутреннего кармана достала пачку завязанных в платок бумажек. Трясущимися от волнения руками она разобрала их и вытащила старую, пожелтевшую и измятую фотографию.

Саша, вытянув шею, заглянул сбоку. На фотографии в центре группы пограничников стоял совсем молодой дядя Андрей.

— Все так… и бровки, и глазки, и подбородочек,- рассматривая фотографию, бормотала Макашина, роняя слезинки.

— Ну что ж вы — сразу и плакать! — сказал капитан.- У нас погостите, в деревне побудете,- народ кругом свой, пограничный…

— А в деревне у нас просто замечательно! Сами видели,- поддержал его Карп Яковлевич,- прямо хоть всей заставой приезжайте.

— Знаю, кто тебе нужен,- заметил Рязанов.- Совсем ты, Карп Яковлевич, совесть потерял: гляди-ка, сам уже за Лавровым прикатил…

Посмеиваясь в усы, Карп Яковлевич промолчал.

Рязанов помог Макашиной сесть в кабинку, мельком глянул на старшего лейтенанта. Тот едва заметно пожал плечами.

Саша подсадил на колесо Альку и сам, вслед за Нюрой, ловко забрался в кузов. Краем глаза он видел, с каким интересом наблюдала за ним Айно, и только сейчас понял, что никакой змеи под корнями сосны не было. Айно просто из любопытства, чтобы лучше его рассмотреть, забралась на валун и, зазевавшись, сорвалась. Да и не только Айно смотрела на него,- как же, сын героя!

А каким должен быть сын героя? Что ему делать, как себя вести? Саша вдруг подумал, что он и вообще не знает, какой он есть, и никогда не задумывался, что ему делать, чтоб действительно стать таким, каким должен быть сын героя.

Все, наконец, уселись. Капитан Рязанов соскочил с подножки, захлопнул дверцу:

— Поезжайте, я вас на Буяне догоню.

Где-то рядом в лесу громко заржал конь.

Машина тронулась, проехала еще немного и снова остановилась: у бревенчатого моста через впадающий в озеро ручей стояла телега, на которой приехали Карп Яковлевич и Макашина. Со своего места Саша видел чемоданы и свертки, над которыми возвышалась широкая спина правившего лошадью пограничника.

Зябрин дал сигнал. Пограничник оглянулся, натянул вожжи и тронул лошадь.

— Проезжай, Цюра, проезжай! — крикнул ему старший лейтенант.

Цюра дернул вожжами, направив телегу к обочине. Машина медленно проехала мимо телеги и, набирая скорость, снова выехала к озеру.

Мелькнула ограда, полуразрушенное строение под черепицей. Где-то недалеко раздался протяжный с выкриком гудок паровоза.

— Опять станция? — удивился Саша.

— За кордоном лес возят, дорогу строят. До границы тут — рукой подать,- ответил старший лейтенант; и Саша вдруг осознал, что здесь уже самый край Советского Союза, что «за кордоном» уже все другое: и люди другие, и леса, и озера, и дома, и дороги, и паровозы. Там уже «заграница».

Саша больше не садился на чемодан. Пробравшись вперед к успевшей занять самое лучшее место Айно, так же, как она, придерживаясь за кабинку, Саша стал с нетерпением ждать, когда же они подъедут к заставе.

Нырнув в яму и медленно с воем поднявшись на горку, машина остановилась перед колючей проволокой.

Из небольшого домика вышел дежурный с красной повязкой на рукаве,- сразу же широко распахнулись решетчатые ворота.

Над воротами Саша прочитал лозунг: «Пограничник, Родина требует от тебя высокой чекистской бдительности!»

"ДВОЙНАЯ ВОСЬМЕРКА"

Машина въехала во двор и остановилась у дома с двумя крылечками. Где-то совсем рядом разноголосо залаяли собаки; слышно было, как они рвались и свирепо хрипели на привязи. Алька на всякий случай присел на корточки и осторожно выглянул из-за борта. Тобик залаял в ответ, как будто знал, что в машине его не так-то легко достать. Саша решительно спрыгнул на землю.

Коренастый смуглолицый дежурный подошел к ним, поздоровался и откинул борт кузова.

Неподалеку под навесом стояли на костре накрытые деревянными крышками котлы. От навеса, улыбаясь и еще издали помахав приветливо рукой, быстро шел к машине высокий, немного нескладный пограничник в белой куртке и белом поварском колпаке. На его решительном и вместе с тем добродушном лице особенно заметными были широкие, густые брови.

— Здравствуй, Зозуля! — ответил на приветствие повара старший лейтенант.- Вот, знакомься с моими, всем семейством прикатили!

— Якый Бобик гарнесенький! — здороваясь с Нюрой и Алькой, удивился Зозуля.

— Тобик! — поправил его Алька.

— Ну да, и я кажу: Тобик…- согласился Зозуля.

Так вот он какой — Зозуля, испытанный пограничник,

боевой друг старшего лейтенанта, который и через огонь с дядей Андреем шел и Лаврова спасал… Но почему же он не с винтовкой на посту, а в каком-то колпаке и поварской куртке?

За домиком кухни, стоящим возле навеса (домик штукатурили два обнаженных до пояса пограничника), Саша увидел на высоком столбе ветродвигатель. Но пропеллер его был отвернут в сторону и не вертелся. Саша запрокинул голову и посмотрел на вышку. Интересно, кого увидел в бинокль часовой на вышке?

Дежурный начал снимать чемоданы с машины. Старший лейтенант помог сойти Аграфене Петровне и Нюре, снял и поставил на землю Альку. Айно, подвязав на затылке косички и что-то напевая, побежала в дом. Ничего особенного не происходило,- все было так, как будто приехали они не на пограничную заставу, а просто в деревню на дачу.

Саша ждал, что вот-вот промарширует по двору хотя бы взвод солдат или выкатят откуда-нибудь пулемет, но, так и не дождавшись, стал помогать вносить вещи в комнату.

Выходя из дома, он увидел в глубине двора ограду вокруг поросшего травой широкого холма, в центре ограды поднимался обелиск. Саша догадался, что это — братская могила, где защитники заставы еще в сорок первом году похоронили своих погибших товарищей. Он подбежал к ограде, обхватил руками узкие планки частокола, поднялся на нижнюю рейку. На обелиске была укреплена доска с именами: «Сержант Насонов… Макашин… Рогов», а внизу алюминиевая пластинка с надписью: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!..» Надпись эту на алюминиевой пластинке, вырезанной из солдатского котелка, сделал когда-то дядя Андрей обыкновенной ружейной отверткой.

Только сейчас Саша заметил, что Цюра уже приехал на подводе, распряг лошадь и потащил к конюшне сбрую и хомут, немного косолапо переставляя короткие ноги и согнув широкую спину. Слышно было, как Цюра напевал себе под нос: «Каким ты был, таким остался…»

Зозуля вернулся к своим котлам, штукатуры, поздоровавшись со старшим лейтенантом и Нюрой, продолжали работу, вокруг по-прежнему ровным счетом ничего не происходило.

В другом конце двора Саша увидел бродившего на длинной привязи рыжего лопоухого теленка, На морду ему кто-то надел и, как видно, привязал круглую плетеную корзинку. Пятясь и вертя головой, теленок пытался сбросить корзинку. Наконец это ему удалось: оборвав веревку, он вскачь помчался в дальний угол двора, где за проволочной изгородью паслась однорогая рябая корова.

Увидев, что теленок просунул голову через изгородь и припал к вымени, Цюра бросил возле конюшни упряжь и рысью устремился к изгороди. Теленок галопом помчался по двору. Цюра — за ним. Зозуля вышел из-под навеса и принялся кричать и махать руками, подавая советы, как ловить «быка». Штукатуры слезли со своей лестницы и отправились на помощь Цюре.

Виновник происшествия, не даваясь никому в руки, задрав хвост, галопом облетел весь двор и оторопело остановился перед Нюрой и Аграфеной Петровной.

— Тпруся, тпруся,- протянув руку, спокойно позвала Аграфена Петровна. Подойдя к теленку, она стала гладить его по шелковистой короткой шерстке, улыбаясь и как бы приглашая Сашу подойти и тоже погладить. Саша подошел.

Подобрав веревку, Макашина передала ее подоспевшему Цюре.

— Вы уж дайте мне какую-нибудь работу,- попросила она старшего лейтенанта,- хоть за коровой смотреть.

— Да вы отдохните сперва,- ответил Лузгин,- а потом, если хотите, можно и за коровой…

Из соседней двери, где, как догадался Саша, была квартира капитана Рязанова, Айно вытащила целый тюк половиков и, делая вид, что не обращает никакого внимания на Сашу, начала выбивать половики с таким ожесточением, что стоявшие тут же Карп Яковлевич и дядя Андрей, несколько раз чихнув, отошли в сторону.

— Видно, капитан, как его Маруся в Кисловодск уехала, всю эту музыку и трогать никому не велит,- сказал Карп Яковлевич.- Айнюшке вот только и доверяет,- добавил он, гордясь внучкой.

Саша догадался: Марусей зовут жену капитана. Вспомнив, что не сегодня-завтра должен приехать Славка Рязанов, Саша повеселел: Славка все про заставу знает! Со Славкой будет куда интереснее! И Саша незаметно поправил оттягивающий карман тяжелый самодельный пистолет, который смастерил еще в Петрозаводске. Пистолет можно было набить настоящим порохом и стрельнуть, чиркая коробком по приставленной к запальному отверстию спичке, но Саша сомневался, оправдает ли себя на границе такое самодельное оружие. Если бы пистолет увидела Нюра, она без всяких разговоров зашвырнула бы его подальше.

К обеду Аграфена Петровна переоделась и села за стол в новом темно-синем платье с воротником, застегнутым белой костяной брошью: в продолговатом овале во всю прыть бежала упряжка оленей, каюр, откинувшись назад, погонял ее, размахивая длинным хореем.

— А ведь я знаю эту брошку! — с удивлением глядя на Аграфену Петровну, сказал старший лейтенант.

— Да, делал ее Петенька. Пуще жизни берегу! ответила Аграфена Петровна.

Саша с большим интересом стал рассматривать брошку, сделанную здесь вот, на заставе, сыном Аграфены Петровны, ефрейтором Макашиным. Он спросил себя, смог бы он так искусно вырезать из кости оленей и каюра? И признался, что, пожалуй, не смог бы.

Саше захотелось угодить Аграфене Петровне, и он подвигал ей то хлеб, то горчицу, то заливное из судака.

После обеда Саша отправился во двор. Походил возле гимнастического городка на спортплощадке, прошел по дорожке, обсаженной кустами смородины, забрел в беседку, затянутую плющом. Во дворе по-прежнему никого не было, только на дальнем пригорке, где тропка выходила на открытое место, Саша заметил двух пограничников в плащах и с винтовками, возвращавшихся из наряда.

— Саша! Сашенька! — раздался Нюрин голос.

Нюра в клетчатом переднике стояла возле крыльца с плетенкой в руках.

— Саша, помоги нам корову напоить, а ты, сынок, набери шишек для самовара.

Алька взял плетенку и отправился за шишками.

Аграфена Петровна стояла возле конюшни и о чем-то разговаривала с Цюрой. Корова была привязана к старой березе и уплетала свежескошенное сено, которое бросил перед ней Цюра.

— Давайте я корову напою,- предложил Саша.

— Ну вот и хорошо, напои Милушку,- внимательно посмотрев на него, сказала Макашина.

«А может, эта Милушка бодается?» — подумал Саша.

— Милка, Милка! — позвал он, протянув руку.

Неожиданно для Саши Милка насторожила уши и двинулась ему навстречу. Саша остановился. Корова замычала и, облизывая ноздри, потянулась к его руке.

Саша отвязал веревку и повел Милку к озеру, где был построен из бревен причал. Рядом с причалом далеко в озеро вдавались деревянные мостки.

Когда Милка вошла в озеро и стала пить, Саша побежал по мосткам, лег на них и стал смотреть в воду. Со дна поднимались длинные тонкие стебли с зелеными листьями. В прозрачной воде были отлично видны круглые, покрытые мохом камни, ползающие по дну раки и Темные спинки окуньков, проплывавших между водорослями.

Корова напилась, шевельнула ушами и, подняв голову, протяжно замычала. Вода струйками стекала с ее морды.

Саша поднялся и посмотрел на озеро. Остров был виден отсюда во всей своей красе. Высокая тонкая ель на его каменистой вершине и массивная, утвердившаяся на гранитном наволоке огромной зеленой пирамидой сосна стояли друг против друга, как часовые, отражаясь в сверкающей под солнцем спокойной глади озера.

Саша подумал, что на эту ель и на этот наволок смотрел его отец, когда шел отбивать остров. А он, Сашка, из этого же озера корову поит…

Булькнув прямо перед ним, в воду шлепнулся камешек. Саша обернулся-. Поджав под себя ноги, опираясь о траву рукой, на берегу сидела Айно.

— А я знаю! — сказала она.- Ваша Петровна в немецком концлагере была, а когда их в другой лагерь перевозили она и убежала…

— А может, ты опять врешь? — спросил Саша.

— Честное слово, она нам сама рассказывала,- мотнула косичками Айно,- в настоящем концлагере! Страшно-то как! Их целую неделю искали, из автоматов, из ружей стреляли…

— Из винтовок! — поправил ее Саша.

«А ведь за обедом она ничего про концлагерь не говорила»,- подумал Саша.

Он знал, какие ужасы творили фашисты в Освенциме и Майданеке. Убежать из гитлеровского лагеря не каждый сможет!

— А что она еще рассказывала? — спросил Саша.

— Больше ничего. Она ведь только приехала. А ты б убежал? — спустившись к воде и усаживаясь на мостки рядом с Сашей, спросила Айно.

— Я бы не только убежал,- сказал Саша,- я бы всех своих освободил, а фашистов вместе с лагерем взорвал!

Саша покосился на Айно, подумав, что уж слишком горячо он все это выпалил.

— Я тоже, как ты…- вздохнув и глядя перед собой на воду, сказала Айно.- Вот приезжай к нам в деревню,- глянув на него большими зеленоватыми глазами, предложила она,- я тебе старые партизанские землянки покажу. Дедушка мой партизаном был, в лесу жил Они с капитаном Рязановым и твоим дядей Андреем еще тогда друг друга знали…

— И ты к нам на заставу обязательно еще приезжай,- сказал Саша.

— Я приеду,- сказала Айно,- меня Сережа всегда с собой берет…

— Какой Сережа?

— А старшина Лавров,- он нас каждое воскресенье навещает. Если б я была вместо нашей Кати, я бы сразу за него замуж вышла и не выдумывала бы! — Айно вздохнула и, болтнув ногой, подняла фонтанчик брызг Камни на дне, сваи мостков, уходящие в глубину, водоросли и окуньки — все закачалось, покрылось рябью и исчезло.

Саша еще раз покосился на Айно, удивляясь, чем только у девчонок забиты головы.

— Что там за совещание? — донесся чей-то голос. По другую сторону причала, раздевшись по пояс, умывался дядя Андрей.

— Мы корову поим,- ответила Айно.

— Сюда идите! Отведете Милку и приходите! — крикнул им старший лейтенант.

— Пошли, Милка, домой! -Айно потащила корову за веревку к огромному сеновалу. Подобрав хворостину, Саша пошел вслед, решив обязательно расспросить Мака-шину о концлагере.

Он накрепко привязал корову к березе морским узлом — двойной восьмеркой — и, проверив узел, вернулся вместе с Айно к озеру. Дядя Андрей ждал их у причала с полотенцем в руках. Поднявшись к большому валуну вместе с ребятами, он два раза крепко ударил каблуком о землю.

— Слышите?

— Гудит…

— То-то, гудит! Тут загудит — в Москве слышно. Пустота в камне, подземная пещера.

Саша прижался к камню ухом и действительно услышал какой-то очень далекий, но отчетливый гул, как будто где-то глубоко под гранитной скалой кузнецы били кувалдами.

— На Волге плотины строят, Жигули взрывают — у нас слышно,- почти серьезно сказал дядя Андрей.

Саша покрепче топнул ногой. Снова послышался неясный гул, и даже можно было ощутить легкую дрожь под ногами.

— И за кордоном слышно? — спросил Саша.

— Главное, здесь вовремя услышать,- заметил дядя Андрей.- Возьми сейчас газеты, пойдем комнату полит-просветработы смотреть.

Они пошли вверх по склону. Айно, вышагивая рядом с Сашей, что-то тоненько напевала.

Под сосной, недалеко от ограды, сидел Алька и с увлечением отковыривал палочкой чешуйки коры. Пустая плетенка стояла рядом.

— Жучок сюда забежал, черненький…- не отрываясь от своего занятия, сообщил Алька.

Айно опустилась рядом с ним и, все так же напевая, быстро набрала шишек в плетенку.

Когда старший лейтенант вышел из дому с пачкой газет, раздался цокот подков на каменистой тропинке. Капитан Рязанов, боком сидя в седле, птицей взлетел вверх по склону и у самого дома осадил Буяна. Перебирая стройными сухими ногами и запрокидывая назад оскаленную, с прижатыми ушами морду, Буян заплясал на месте. Капитан ловко соскочил на землю, дежурный принял приседавшего на задние ноги коня.

— Зайдем, Андрей Григорьевич,- доставая из сумки пакет, сказал Рязанов,- почитаем, что нам прислали.

Старший лейтенант посмотрел на свои газеты, свернул их толстой трубкой, подал Саше.

— Ну вот что, иди тогда в казарму один. Вон она, рядом с вышкой, там есть комната политпросветработы. Положишь газеты, посмотришь фотографии…

Капитан и старший лейтенант вошли на половину начальника заставы, где до обеда так старательно убирала Айно. Саша направился к дому у вышки. Поднявшись по крепким широким ступенькам, он открыл дверь в тамбур. Дальше — еще две двери. На одной надпись: «Общежитие», на второй — «Комната политпросветработы».

Саша открыл эту дверь и зажмурился от яркого света. Солнце светило в окна, под его лучами алел кумач на столах.

Против окон висел портрет Ленина, а на стене справа в черной рамке, обвитой красными лентами,- большая фотография Сашиного отца.

Так вот почему дядя Андрей послал его сюда!

Саша подошел ближе.

Отец смотрел прямо на него светлыми спокойными глазами. У отца действительно была огромная воля. Об этом говорил честный и открытый взгляд, даже как будто с легкой смешинкой. Казалось, отец был уверен: все, что он сделает, будет сделано хорошо, все, что он решит, будет решено совершенно правильно.

Под портретом на красном полотне написано золотом:

Ты с нами жив, чтоб снова сердцем чистым

К фашистским бандам ненависть будить.

Ты доказал, что значит быть чекистом,

Как даже смертью можно победить…


Вокруг портрета были размещены заметки, вырезки из газет, воспоминания пограничников.

«…Панкратов интересовался всем: новыми открытиями в науке и технике, занимался живописью и литературой. Особенно любил литературу. Она помогала ему разбираться в людях, понимать чувства и поступки окружающих. Знание людей он считал первым делом командира…»

«…20-го июля мл. сержант Панкратов со своей служебной собакой Азой пробежал по следу 36 километров и задержал двух нарушителей…»

Нет, тридцать шесть километров Саша никак не пробежит, лучше и не пробовать.

Над выписками и заметками Саша прочитал:

«Как львы, дрались советские пограничники, принявшие на себя первый, внезапный удар подлого врага. Бессмертной славой покрыли себя бойцы-чекисты, мужественные сыны Советской Родины. Они дрались врукопашную, и только через мертвые их тела враг мог продвинуться на пядь вперед…»

Открылась дверь, и в комнату, наклонив голову, чтобы не задеть за притолоку, вошел высокий пограничник.

— Старшина Лавров,- коротко представился он Саше, как взрослому, вскинув к фуражке крепкую, загорелую руку.

Саша принял положение «смирно» и тоже хотел отдать честь, но, вспомнив, что на голове у него нет фуражки, смутился и задержал руку, Лавров и бровью не повел, как будто ничего не заметил.

— Здравствуй, Панкратов,- сказал он низким голосом, неторопливо шагнув навстречу и крепко пожимая Сашину руку.- Мне сказали — ты газеты принес,- добавил он, помолчав.- Ну вот, газетами мы и займемся…

Лавров говорил с ним так, как будто Саше было не двенадцать, а по крайней мере двадцать лет и встретились они не впервые, а уж давным-давно знали друг друга. Старшина сразу же понравился Саше своей спокойной уверенностью и какой-то скрытой, сдержанной силой. Военная форма так ловко облегала его фигуру, что Саша невольно выпрямился и украдкой одернул свою рубашку.

— Давай газеты,- сказал Лавров,- свежие номера подошьем…- и Саша стащил с тумбочки целую кипу подшивок.

Старшина разложил на столе толстые пачки «Красной звезды», «Правды», «Ленинского знамени», «Пограничника Карелии», достал шило и стал прокалывать в принесенных газетах дырочки для шнурков. Саша помогал ему разбирать газеты по числам и номерам.

Обычно Саша вел себя, как все мальчишки его возраста. Он мог сказать: «Суп не хочу!», или: «Я пошел гулять». Совсем не так было сейчас. Старшина ни о чем его не спрашивал, ни о чем они не поговорили,- просто сидели и работали, но Саша чувствовал, что Лавров относится к нему, как к равному, будто бы Саша уже взрослый, опытный пограничник.

— Ты меня извини,- положив перед собой «Правду», сказал Лавров,- мне надо кое-что к политинформации записать. Посмотри вот журналы, а потом мы с тобой потолкуем.

Дома в Петрозаводске Саша любил читать четвертую страницу газеты, где всегда можно было узнать в каком кинотеатре какой идет фильм. Но здесь газеты были особенные.

— Я подожду, товарищ старшина,- согласился Саша, заметив, что в «Пограничнике Карелии» на последней странице нарисованы военные корабли.

Старшина стал читать «Правду», время от времени выписывая что-то в тетрадь. Саша подвинул к себе «Пограничника Карелии» и занялся военным кораблем с флажками, вокруг которого улиткой свернулась цепочка квадратиков. Это был морской чайнворд. Тут, конечно, и решать было нечего. Например, «Высший чин в военно-морском флоте», или вот: «Место разгрома турецкого флота адмиралом Нахимовым». Саша в несколько минут решил чайнворд и незаметно глянул на Лаврова. Тот все так же сидел, углубившись в чтение.

Теперь Саша почувствовал себя спокойнее и увереннее, как будто они и в самом деле были знакомы очень давно. Развернув газету, он посмотрел, нет ли чего-нибудь интересного.

Вверху, выше черты, мелкими буквами стояло число их отъезда из Петрозаводска: тринадцатое июля

1951 года. На последней странице слева было написано крупными буквами: «Случай», а в квадратной рамочке: «Рассказы о Дзержинском».

«…- Стой! — крикнул красноармеец тонким голосом.- Стой! Эй, граждане-товарищи, лови шпионку! — И все, кто до сих пор шел спокойно, побежали и закричали каждый свое…»

Вот оно! Наконец-то Саша нашел то, что искал. Каждый знает, что на границе — да и не только на границе — ловят шпионов, а вот как их ловят, этого никто еще в точности не описал.

Саша прочитал, как какая-то разодетая дамочка уронила пакет, а красноармеец поднял его и обнаружил там шпионские бумаги.

…«Глаза у нее светились, как у кошки, и красивое лицо было совсем белым. А на руке сверкало кольцо с бриллиантом…»

— Ясное дело — гадюка: и глаза и бриллиант.

«…Она выстрелила еще два раза. «Не умеет стрелять!» — решил он и ударил ее по руке с пистолетом. Пистолет выстрелил в воздух и упал. Красноармеец сунул ствол нагана ей в лицо и велел поднять руки вверх…»

Оказывается, ничего тут сложного не было. Надо только здорово стрелять да самому не лезть под пули. Саша пропустил несколько строчек и стал читать, как красноармейца пригласили в кабинет Дзержинского.

«…Я должен объявить вам благодарность,- сказал Дзержинский.- Вы раскрыли большой контрреволюционный заговор… Один очень ответственный работник, которому мы доверяли, как своему человеку, изменил нам, предался Юденичу и стал шпионом у врагов Советской власти.

— Безобразие какое,- не сдержавшись, сказал красноармеец,- прямо-таки нахальство, я извиняюсь!

Через несколько минут отворилась дверь, и два красноармейца ввели в кабинет старика с подстриженными белыми усами и в таком высоком воротничке, что старик едва поворачивал голову. Дзержинский разговаривал с ним довольно долго. Потом старик поднялся и очень громко на весь кабинет сказал: «Это случай, вы меня поймали случайно!..»

— Ошибаетесь,- очень спокойно ответил Дзержинский,- мы поймали вас далеко не случайно. Если бы нас не поддерживали рабочие, крестьяне, красноармейцы и все трудящиеся, мы бы вас, конечно, не поймали…»

Теперь все! Саша знал, что ему делать. Везет же другим, хотя бы этому красноармейцу! А почему ему не повезет? Может быть, и на его долю достанется шпион? Но на заставе Саша пробудет недолго,- вдруг не успеет?.. И он еще раз перечитал те места в рассказе, где красноармеец и шпионка стреляли друг в друга, ловко уклоняясь от пуль.

— Что там такое интересное? — заметив, с каким вниманием читает Саша, спросил Лавров.

— Шпионку поймали. Здорово написано! — похвалил Саша.

Лавров взял газету и бегло просмотрел рассказ.

— Здорово, да не очень,- сказал он,- а по сути — про заговор Локкарта. Вот этот самый дед с белыми усами и есть шпион англо-американского империализма- Локкарт. В восемнадцатом году они хотели все Советское правительство убить. Ну, Чека им показала, где раки зимуют!.. Дзержинский их раскрыл. В самое трудное для нас время стальной рукой отражал он удары врагов революции.- Лавров даже ладонью пристукнул по столу.- А ребят любил… ЦК партии поручил ему тогда комиссию организовать по улучшению жизни детей. Благодаря Дзержинскому тысячи беспризорников настоящими советскими людьми стали… Маяковский, знаешь, как о нем писал?

Юноше обдумывающему житье,
решающему — сделать бы жизнь с кого,
скажу, не задумываясь: — Делай ее
с товарища Дзержинского.
Это у нас каждый пограничник знает…

— Товарищ старшина,- спросил Саша,- а у вас на заставе бывают шпионы?

— Бывают и у нас… В прошлом году два нарушения, в этом — одно. Живем мы по мирному варианту, а в сопредельной Финляндии «туристов» да «охотников» американских — хоть пруд пруди. Как зазеваешься, так р жди, что здесь будут.

— Через границу ходят?..

— Ясно, через границу. Только ходят, да не выходят, а в общем смотри в оба, ушами не хлопай.

— А где граница? — спросил Саша.

— А там,- неопределенно махнул рукой Лавров.

Саша посмотрел в окно. Серая полоска дороги проходила мимо двух высоких сосен и терялась в темной зелени лесной опушки.

— Можно и по дороге?

— Можно и по дороге, только зачем тебе? Ты пока к заставе привыкай, на границу успеешь.

— Да я просто так…- сказал Саша.

Распахнулась дверь, и на пороге остановилась тоненькая, светловолосая, вся пронизанная светом Айно.

— Саша,- выпалила она,- идем скорей! Капитан зовет! Корова убежала!

— Товарищ старшина, разрешите идти?

— Разрешаю.

Саша сорвался с места и побежал за Айно, удивляясь, как могла отвязаться корова, привязанная морским узлом.

— А знаешь,- сказала Айно,- это наша корова, заставская, зажирела, дедушка и обменял ее на Милку. Она и у нас в колхозе в лес уходила…

В комнате у дяди Андрея сидел капитан Рязанов.

— Так что там у вас с молочным скотом? — спросил он Сашу.

— Не знаю, товарищ капитан.

— Корову-то Цюра у самых погранзнаков поймал! И Аграфена Петровна сколько за ней гонялась!

— Товарищ капитан, дядя Андрей, не могла она отвязаться! — Саша даже задохнулся.- Я ее двойной восьмеркой — «удавкой» привязал! — Саша достал из кармана веревочку и в одну минуту затянул ее вперехлест на спинке кровати.

— Так вот и привязал, говоришь?- спросил капитан и подергал шнурок.- Ну, ладно,- сказал он,- наверное, оборвалась веревка. Я же знаю,- тяп да ляп не будешь делать: на границе живем…

— А то как раз попьем молочка,- добавил дядя Андрей.

— Что?

— Молочка попьем, говорю.

— Ну да, конечно. Забежит корова,- канителься с соседями, выручай ее из-за кордона… Ладно,- сказал капитан ребятам,- можете идти.

Саша и Айно вышли на крыльцо.

Как же так? Саша отлично помнил, что накрепко привязал корову к березе «удавкой», или, как он называл этот узел, «двойной восьмеркой». Может быть, Айно? И вдруг ему показалось, что возле березы он не два раза веревку перевил, а всего один раз, и петлю-то затянул как будто совсем не на ту сторону. Сашу даже в пот ударило. Войдя в сени, он еще раз проверил себя, захлестнув веревочкой дверную ручку. Узел получился аккуратный и надежный, ошибки быть не могло. А может быть, и в самом деле ошибся? Выходило, что на заставе корову — и ту надо знать, как привязывать.

— Саш!..- тронула его за плечо Айно.- А Петровна ни вот столько никому не пожаловалась. Она сама хотела поймать Милку и привязать. Понимаешь?.. Никто б и не узнал, что мы ее плохо привязали.

— Я хорошо ее привязал. Ты не знаешь! -сказал Саша.

— Ну, ладно, может, и не знаю,- согласилась Айно.

Они сели на бревно возле сарая. Саша принес чемодан и стал показывать свои богатства: планшетку, в которой отец носил боевую карту, а потом вместе с картой отдал дяде Андрею; полевую сумку, что подарила Нюра, в сумке — бронзовые якоря и пуговицы; конверт с «колорадским жуком»; кусок чугунной сковороды — пилить опилки для бенгальских огней; трубки для пистолетов и расклепанные в виде кинжалов огромные строительные гвозди.

Но все это не особенно нравилось Айно. Она вдруг быстро наклонилась и вытащила из сумки толстую тетрадку в картонном переплете. На обложке тетрадки был нарисован крейсер «Варяг», а под «Варягом» красовалась надпись: «Бортовой журнал».

Саша покраснел, как вареный рак, у него даже уши загорелись. Он хотел было схватить свой журнал, но Айно спасая добычу, села к нему боком и уже открыла первую страницу.

На первой странице была переписана песня «Варяг», а немного ниже собственное Сашино стихотворение:

…Плывет храбрый крейсер на море просторном,
Плывет он, качаясь на синих волнах.
На палубе мрачной стоит капитан наш,
Последний парад начинает.
Айно, конечно, поняла, кто был этот капитан. Послюнявив пальцы, она уже хотела перевернуть страницу.

— Там ничего нет! — поспешно выкрикнул Саша и, схватив тетрадь, сунул ее в полевую сумку.

Видно было, что Айно так и подмывало выхватить у Саши дневник и удрать с ним куда-нибудь подальше.

В это время во двор вышел Лузгин. Не мешая ребятам, он прошел к летней кухне и позвал Зозулю.

— Ну что, Степан, пойдем на сеновал спать? — предложил он.- Часика два отдохнем, потом всю ночь будем ходить…

— По заставе соскучились, товарищ старший лейтенант? — спросил Зозуля.

— Соскучился, брат, честное слово, соскучился,- ответил дядя Андрей.

Саша вскочил и, захватив сумку, побежал за ним.

— А мне можно на сеновал?- спросил он, боясь, что ему откажут.

— Ну что же, ради приезда можно,- согласился Лузгин.- С Нюрой договорись.

— Айно, я сейчас! — крикнул Саша и с разбегу влетел в комнату.

У САМОЙ ГРАНИЦЫ

Огромный сеновал. Прямо над головой двускатная крыша, очертания которой теряются в полумраке. Под коньком крыши в углу отверстие,- виднеется белесое небо, узкой полоской блестит край черепицы.

Когда Нюра стелила им здесь постели, в это отверстие с тревожным писком вылетели две ласточки. Одна из них, как тень, проскользнула обратно, сделала круг, села на выступ балки и завертела головой, рассматривая пришельцев. Сейчас ни гнезда, ни ласточек не было видно. Саша прислушался. Темно и тихо. Внизу вздыхает и жует корова. Как будто мышь под сеном шуршит, поскрипывает флюгер ветродвигателя на бугре. Заскрипит и утихнет, потом опять заскрипит — жалобно, протяжно… Наверное, он так же скрипел, когда здесь были бои, когда столб, срубило снарядом и расщепленный пропеллер, зацепившись за железку, болтался на ветру.

— Каким ты был, таким остался…-
донеслось снизу.

Видно, Цюра и ночует с лошадьми, все он там поет да с ними возится. Вот опять негромко:

— Но, пошел!..

Фырканье, топот ног. Ушли.

«Лошадей Цюра, наверное, погнал пастись, потому что днем их овода едят».

Отбросив полушубок и наполовину раскрывшись, Саша закинул руку под голову и лежал так несколько минут, прислушиваясь и неотступно глядя на светлый край черепицы, блестевший под коньком крыши.

Тихо…

С вечера он уснул, а когда дядя Андрей поднимался проверять наряды, проснулся, но через несколько минут задремал снова.

— Каким ты был, таким остался…-
опять донеслось снизу.

«Цюра вернулся. Куда это он отвел лошадей?»

Темное пятно надвинулось на Сашу — это же старая сосна на гранитном наволоке! «Жав-жав-жав-жав»,- зашумело колесо машины по укатанной дороге, словно кто-то вертел китайскую вертушку вокруг насургученной палочки. Саша стал все глубже и глубже погружаться в теплую, пахнущую овчиной темноту.

«Кук-каре-ку-у-у!» — раздался оглушительный крик. Саша заворочался и перевернулся на другой бок. Петух подождал, не откликнется ли какой-нибудь пернатый сородич, и снова заорал во всю мочь, перехватывая от усердия лишку и даже подавая голосом обратный ход.

Теперь уже Саша окончательно проснулся. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами в надежде, что петух больше не будет кричать. Но тот продолжал кукарекать, как заведенный, с каждым разом все больше и больше входя во вкус. Присмотревшись, Саша разглядел у стенки хворостину, подкрался к сидевшему на жерди петуху и, только тот начал орать, хлопнул его хворостиной по спине. Испустив тревожный крик, петух с опаской переступил по жерди. Сонно завозились куры. Саша притаился внизу и, только петух попытался заорать еще раз, стегнул его хворостиной. Подавившись криком, петух замолчал и, вытянув шею, стал прислушиваться, определяя, что замышляет его таинственный враг. Так они и просидели несколько минут, карауля друг друга.

Раздался частый топот, кто-то смаху подлетел к конюшне.

— Тю, Шакирзян скаженный, наметом гнал! Что тебе конь — железный, что ли? — донесся расстроенный голос Цюры.

— Ладно, Цюра. Коней жалеешь… Надо собаку: след!

Саша затаил дыхание.

Раздались удаляющиеся шаги. Слышно было, как Цюра, похлопывая лошадь по шее, ругал кого-то «бисовой дитыной».

Кое-как натянув бушлат и брюки, Саша сунул ноги в ботинки и осторожно подошел к двери сеновала. Дверь была такая огромная, что по бревенчатому настилу свободно въехал бы на сеновал целый воз. Саша нажал плечом и приоткрыл ее. Острый холодный воздух ударил в лицо,- сон прошел окончательно. Было совсем светло, из тумана выступали силуэты деревьев. По росистой белой траве уже пролегли темные дорожки следов. И не понять было отсюда, где кончается белесый берег, а где начинается покрытая туманом поверхность озера.

С бугра покатились камешки, зашуршал песок, из-за конюшни, опустив голову к земле и натягивая поводок, выскочила громадная овчарка. За ней пробежал мокрый до пояса пограничник в темном, бесформенном маскхалате с надвинутым капюшоном. Оба скрылись в кустах.

— Вперед, Рекс, вперед! — донесся низкий приглушенный голос.

«Лавров… Старшина Лавров — его голос!..»

В белую ночь все предметы были как будто больше и ближе, и Лавров показался Саше почти великаном. Тем удивительнее были его бесшумные кошачьи движения.

До слуха донесся какой-то неясный звук, как будто где-то далеко и неразборчиво говорил репродуктор: «Чу-ффы!» Еще раз: «Чу-ффы! Квох, квох, квох!» — как курица, и снова заливистое бормотание.

«Кажется, косач поет. А может, и не косач?..»

Саша вспомнил, как дядя Андрей один-единственный раз брал его на тетеревиный ток посмотреть бой краснобровых красавцев. Нет, косач… Ишь, заливается! Крылья, небось, распустил, хвост веером, собственное пение нравится, как Цюре.

Значит, день будет хорош.

По бугру крупными шагами прошел капитан Рязанов. Саша узнал его походку и длинный брезентовый плащ с откинутым капюшоном. Два пограничника с винтовками сбежали с бугра и скрылись в том месте, где исчез Лавров с Рексом. Какой-то всадник проскакал, да кажется, не один: удаляясь, топот раздвоился, пошел с перебоями. Далекий телефонный звонок просверлил росистый воздух.

Застава жила напряженной, скрытой жизнью. Днем никого не было видно, а сейчас так и казалось, что за каждым кустом — пограничник.

Возле конюшни опять послышались шаги. Саша метнулся к постели и, как был одетый, юркнул под полушубок. Шурша плащом, вошел дядя Андрей. Он немного постоял прислушиваясь. Саша задышал глубоко и спокойно.

— Спит…- негромко сказал Лузгин и, стараясь не шуметь, повернулся к выходу.

Саша приоткрыл глаза. Серый свет из двери скользнул змейкой по мокрым, словно лакированным, сапогам дяди Андрея. Дверь затворилась.

У стены Саша заметил поставленные на бок сани — волокушу. Как раз над санями была прорублена в полтора бревна отдушина, похожая на амбрузуру,- настоящий наблюдательный пункт. Необходимо было выяснить, в каком направлении уходили наряды к границе. Саша поднялся к отдушине и стал смотреть на дорогу, что вела к лесу мимо высоких сосен.

Старшина Лавров сказал правду: именно по этой дороге возвращались двое пограничников с собакой. Лаврова с ними не было… Но если итти по дороге, сразу же заметят. И Саша наметил путь вдоль полосы кустов, рассчитывая за кустарником выйти к соснам. Он только хотел спрыгнуть на сено, как послышались голоса и к сараю подошел капитан Рязанов с Карпом Яковлевичем.

Карп Яковлевич был чуть ли не вполовину меньше Рязанова, но так свободно и широко шагал, что нисколько не отставал от капитана. Помахивая рукой, то и дело поворачиваясь к Рязанову, он убедительно что-то говорил.

Навстречу им вышел дядя Андрей. За конюшней Цюра запрягал лошадь.

— …Надо отпустить, начальник,- донесся высокий, немного скрипучий голос Карпа Яковлевича.- Сам знаешь,- геологи! Человек им нужен стоящий…

— Хитришь, дед, хитришь! — погрозил ему капитан.- Знаю твоих геологов,- уж не Катей ли зовут? Скоро со своей дочкой совсем у меня Лаврова отобьете.

— Так ведь он ее отбивает! Хитрить нечего…- возразил Карп Яковлевич.

— Вот, Андрей Григорьевич, рассуди нас,- обратился капитан к старшему лейтенанту.

Саша высунулся, чтобы лучше слышать, не понимая, о чем идет спор.

— Геологи к нему в Хаукилахти пришли,- продолжал капитан.- Командование дает им проводника — в погранзоне работать. Проводник должен от нас пойти. Так вот, подавай ему Лаврова — и шабаш!

— Конечно, Лаврова! — не сдавался Карп Яковлевич.

— Скажите, Карп Яковлевич,- спросил дядя Андрей,- а что, корова и в колхозе такая же была? Почему к ней подойти нельзя?

— Какая корова?

— Ну да ваша, однорогая.

— Я им про геологов, они — про корову! Корова, как корова, обыкновенная — поживает и привыкнет.

— С геологами Шакирзянов пойдет,- сказал капитан,- а Лаврова отпущу, если он захочет на твою рыбалку выходной свой ухлопать. Небось, скажешь, и судак тебя одолел, и ряпушка пошла?

— Очень даже захочет,- заверил Карп Яковлевич.- А судак, и впрямь, одолел. Обратно же и ряпушка пошла…

— Вот, вот! — подхватил капитан.- Насквозь тебя вижу: двести процентов плана жмешь! Вот и выходит, что ты и есть самый злостный куркуль и эксплуататор. Ходишь тут у нас, задарма работников ищешь! Лавров у тебя без пяти минут зять, а ты его в выходной рыбачить гонишь!

Саша видел, что Карп Яковлевич только посмеивается, нисколько не огорчаясь, что он «и есть самый злостный куркуль и эксплуататор».

— А что. Карп Яковлевич,- спросил старший лейтенант,- примете вы как следует Макашину? Может, в сельсовет ей документы какие нужны?

— Документы? А что документы? Документы у нее все есть. Примем ее в самом лучшем виде. У себя определю, лучшую горницу отдам. Насчет Макашиной вот что я думаю, Андрей Григорьевич…- и, взяв старшего лейтенанта под руку, бригадир пошел с ним к телеге. Саша так и не расслышал, что думал Карп Яковлевич насчет Макашиной.

Только сейчас он увидел, что на телеге, нахохлившись и засунув руки в рукава телогрейки, сидит обвязанная крест-накрест шалью Айно. Саша чуть было не крикнул Айно, чтобы она посмотрела в его сторону, но вовремя спохватился.

Бросив охапку сена на телегу, Карп Яковлевич уложил внучку и стал укрывать ее своей тужуркой. Недолго думая, Айно свернулась калачиком и зарылась в сено.

Лошадь тронулась, выгоревшая кепка бригадира еще раз мелькнула и скрылась за домом. Некоторое время в Сашину амбразуру доносился стук окованных железом колес. Потом все смолкло. Куда-то ушли и капитан с дядей Андреем.

Пора!

Возле стены в углу было квадратное отверстие, в которое сбрасывали скоту сено. Протиснувшись в дыру, Саша повис на руках. Сверху донесся победный крик петуха.

Саша разжал руки и спрыгнул на мягкую соломенную подстилку. В лицо пахнуло теплым запахом хлева. В полутьме прямо перед ним замерла, тревожно насторожив уши, рябая морда однорогой коровы. Саша прижался к стене.

— Милка, Милка! — позвал он шепотом.

Корова дернула ухом и шумно вздохнула.

— Милка, это я! Пусти…

Корова беспокойно переступила ногами, вытянула морду и оглушительно замычала. Схватив охапку сена и кое-как им прикрывшись, Саша залез под ясли.

Все теперь пропало из-за дурацкой коровы! Недоставало, чтобы вошел Цюра и вытащил его на свет!

Но никто не входил. Милка потянулась к сену и отправила себе в рот целый клок Сашиной «маскировки».

«Ешь, чтоб ты провалилась, только не мычи!» — мысленно ругнул ее Саша. Но пора было выбираться. Саша осторожно протиснулся к противоположной стене. Люк, в который зимой выбрасывали из хлева навоз, был открыт. Саша не без труда вылез на свет. Как будто никто его не заметил.

Еще раз глянув на открытую дверь конюшни, откуда каждую минуту мог выйти Цюра, Саша шмыгнул в кустарник. Наспех подтянув шнурки ботинок, он нахлобучил кепку и во весь дух помчался по росистой траве к высоким соснам.

Ботинки сразу промокли, холодок пополз за воротник бушлата, но Саша не обращал на это никакого внимания. Где-то здесь мог быть нарушитель, и Саша бежал изо всех сил, пока Лавров с пограничниками еще не поймали шпиона. Наконец, выскочив на бугор, Саша остановился у подножья векового дерева.

Было совсем светло, небо стало молочно-белым, и на востоке уже розовело. Дальше от сосны шли две тропинки. В это время Саша увидел, что часовой на вышке, указав в его сторону, что-то крикнул проходившему по двору пограничнику.

«Заметили! Но по какой тропке бежать?..» И наугад побежал по правой.

С деревьев дождем сыпалась роса. Возле черемухового куста все лицо его и руки залепила влажная вязкая паутина. Споткнувшись, он упал в мокрую траву и вдруг совсем недалеко от себя, в каких-нибудь пяти-десяти метрах на просеке увидел помятую, пробитую осколками каску.

«Может быть, эта просека и есть граница? А может, где-нибудь здесь пробирается нарушитель?»

Саша не знал, что до границы было еще далеко, что вышел он на старую просеку, которую вырубили в сорок первом году, подготавливая круговую оборону заставы. Ему казалось, что лес на той стороне какой-то особенный, какой бывает только на границе, и окопы с накатами из бревен — как на фронте, а помятая каска на пеньке, определенно не наша — немецкая, в виде котелка и с рогами.

Сердце стучало так сильно, что Саша еле переводил дух. Он сам не знал, то ли он запыхался от быстрого бега, то ли испугался, только руки и ноги так отяжелели, что он не мог ими шевельнуть.

С соседней елки сорвалась сорока, застрекотала на весь лес и с криком полетела через просеку. От неожиданности Саша вздрогнул и, прижавшись к земле, проследил за ее полетом, пока сорока не скрылась за деревьями.

«Была здесь и вдруг улетела за кордон! Значит, сорока теперь заграничная? А что она видит за кордоном, за просекой?»

Лежа ничком, он старался хоть что-нибудь рассмотреть сквозь редкие стебли травы. Все было тихо. Темнели стволы елок да краснела кора высоких сосен на опушке. Покачивались на ветру розовые гроздья иван-чая.

Саша вскочил и, отбежав в сторону от тропинки, замаскировался в густой высокой траве. Прячась за поваленным стволом старой березы, он выставил вперед самодельный пистолет и стал ждать. Но одно дело — обдумывать свои действия на сухом сеновале под теплым полушубком, а другое — вот здесь, одному в лесу, озябшему от росы, лежать в сырой траве, чувствуя коленками острые камни и влажный мох, лежать, не шевелясь, и каждую минуту ждать нарушителя. Саша, конечно, понимал, что нарушитель мог здесь и не пройти, но главное было не в этом,- главное было в том, сможет ли он выйти к границе, где, как он знал, ловит шпиона Лавров. Но раз он дал себе слово пойти,- слово он выполнил.

Готовый ко всему, лежал Саша в своей засаде и ждал.

— Ну-ка, вставай! — раздался совсем рядом властный окрик.

Вздрогнув, Саша выглянул из своего укрытия и увидел крупную матерую овчарку с оскаленной пастью. Собака, напрягшись, стояла перед ним, но смотрела скорее удивленно, чем враждебно. Вывалив язык, она тяжело дышала и, насторожив уши, наклоняла голову то на одну, то на другую сторону.

— Поднимайся, Саша, промокнешь!

Возле черемухового куста, вытирая платком пот со лба, стоял Лавров.

— Ну, что тут у тебя? — спокойно спросил он, словно проверял, как он сделал уроки.

Саша молчал. Лавров подошел к нему, отобрал пистолет, осмотрел его и сунул в карман.

— Так,- сказал он.- Маскировка — ничего, а пистолет отсырел, и сам весь мокрый. Давай на заставу!

— А шпиона поймали?

— Какого шпиона?

— Шакирзянов сказал: «Надо собаку: след!»

— Ну, таких следов у нас двадцать на день,- лоси прошли…

— А может быть, не лоси?..

— Ладно уж,- сказал старшина,- задержанным сопеть положено, а рассуждать не положено. Идем на заставу!

Саша обиженно замолчал.

Рекс, не обращая на них никакого внимания, отыскивал и жевал спелые ягоды земляники: он отлично разбирался в нарушителях.

Только когда они подошли к заставе, Лавров вернул Саше пистолет.

— Спрячь и больше не трогай,- приказал старшина.- С такими штуками у нас ходить не положено.

Саша сунул пистолет в карман, решив потом все-таки попробовать, стрельнет он или не стрельнет.

Капитан Рязанов и старший лейтенант были в комнате службы, в том самом домике, откуда вчера выходил дежурный открывать им ворота. Когда Лавров и Саша вошли в комнату, оба они стояли над широким и плоским ящиком — макетом участка заставы. Здесь было и озеро из стекла, и лес из зеленого мха, и тонкий стеклянный ручей среди камней и деревьев. По макету были расставлены сделанные из спичек пограничные вышки. Возле озера рассыпались игрушечные домики заставы, и через весь макет красным шнуром пролегла граница.

— Товарищ капитан,- доложил Лавров,- привел самовольщика — сидел в лесу, шпионов ловил…

— Как ловил? — не понял капитан.

— Ну, как ловил! — ответил Лавров.- Обыкновенно, как их ловят…

— А…- сказал капитан.- Ну, вот что,- повернулся он к Саше,- бегом переодеваться, а за самовольную отлучку- один наряд вне очереди. Так и запишете, старшина,- один вне очереди.

— Иди домой! — приказал дядя Андрей.

Саша, ни слова не говоря, вышел из комнаты. И капитан и старший лейтенант так на него смотрели,- хоть сквозь землю провалиться!

Из-за двери донесся голос старшего лейтенанта:

— Товарищи, никому ни слова — дело серьезное!

«Какой он хороший, дядя Андрей!» — подумал

Саша.

— Ну, наряд получить, я думаю, совсем серьезное дело,- отозвался капитан, и все трое неожиданно расхохотались.

— Какой же наряд ему давать? Вроде у нас это и не заведено,- спросил Лавров.

— А ты поставь его с Шакирзяновым сушилку топить. Наших солдат послушает, поймет, что к чему.

— Я, кажется, придумал,- сказал дядя Андрей.- Старшина, где у тебя…- дальше Саша уже не расслышал.

Переодевшись, он взял пистолет, убежал в сарай и чиркнул коробком по запальной спичке.

Старшина был прав. Заряд, действительно, отсырел. Из прорези с шипением пошел белый дым,- пистолет дал осечку.

В приоткрытую дверь Саша увидел Лаврова возле причала на берегу. Тот помахал рукой. Саша подбежал.

— Сдай пистолет,- приказал Лавров, и, когда Саша передал ему свое оружие, размахнулся и забросил его далеко в озеро.- Приказы у нас выполняют с первого раза,- заметил он спокойно.- А это вот замполит велел тебе передать.

Старшина достал из нагрудного кармана запечатанную варом винтовочную гильзу и передал ее Саше.

— Твой отец,- сказал он,- на остров ее брал. Тогда же и мне отдал, чтоб сберег.

СЛАВКА ПРИЕХАЛ

В руках у Саши была потемневшая винтовочная гильза. Зачем хранил ее Лавров? Почему старший лейтенант велел передать гильзу ему, Сашке? И почему именно сейчас, когда он самовольно пошел к границе?

В первую минуту Саша не заметил, что гильза запечатана варом, но потом стал ковырять вар карманным ножом и неожиданно легко вскрыл гильзу. Внутри была небольшая туго скатанная трубочкой бумага. Саша вытряхнул ее и осторожно развернул. От времени бумажка стала хрупкой и на сгибах местами прорвалась. Вдоль края ее сохранился ряд мелких пожелтевших зубчиков,- листок был когда-то вырван из блокнота. На одной стороне листка была очерчена маленькая детская пятерня, растопыренные пальцы которой выходили за края бумажки. Под пятерней стояла подпись: «Папе от Саши». Саша не сразу понял, кто это писал, но потом вспомнил, что дядя Андрей рассказывал об этом блокнотном листке. Надпись сделала мама, обведя Сашину руку, когда ему было всего только два года. И вот листок сохранился в винтовочной гильзе, как живой свидетель того времени, когда война еще не ворвалась в Сашину жизнь, когда отец и мать были живы и отец хотел забрать их на границу.

На обратной стороне бумажки была набросана полу-стершаяся схема. Сначала он не обратил особого внимания на эту схему, но потом заметил знакомые названия: «Наволок», «Большие бугры», «Сосна», «Остров». Присмотревшись, он увидел, что на линии, соединяющей точку «Сосны» с «Большими буграми», цифры: «1 460 шагов». От сосны к обрыву наволока вела коротенькая стрелка с пометкой: «Грот», «Выход источника».

Саша только подумал, что бы это могло быть, как увидел в противоположных концах бумажки два продолговатых, наполовину зачерненных ромбика, похожих на стрелки компаса. Ромбики были направлены под углом друг к другу, а идущие от них линии сходились где-то возле Больших бугров.

Объясняя, как чертят карты, старший лейтенант говорил, что обычно на карте ставят где-нибудь сбоку одну стрелку, указывающую север и юг. И действительно, на этой схеме была такая еле заметная стрелка с пометками «С» и «10». Зачем же тогда еще две стрелки, указывающие на Большие бугры? Саша попробовал разгладить листок на коленке, чтобы лучше разобрать, что было написано рядом со стрелкой, и нечаянно прорвал бумагу. Он хотел было ее соединить, но листок, разорвавшись наполовину, стал рваться еще дальше, и Саша решил пойти домой и перерисовать схему в свой «Бортовой журнал».

Нюра и Аграфена Петровна были чем-то заняты возле сарая, там же вертелся и Алька. Саша осторожно прошмыгнул в комнату. Разложив перед собой схему на столе, он открыл дневник и быстро его перелистал. В глаза ему бросилась недавняя запись: «Полководец Суворов с самого детства тренировал свою волю, обливался холодной водой и спал на жесткой постели».

Ниже было записано: «С завтрашнего дня собирать семена».

Саша вспомнил, как на совете отряда дал слово привезти пять килограммов семян разных деревьев. Эти семена они хотели отправить сталинградским ребятам для питомника, а он даже и не начинал их собирать.

Саша перевернул страничку, чтобы на чистой ее стороне нарисовать схему. Что такое? Почти вся страница была заполнена размашистым почерком. Над буквами «т» стояли черточки, чего Саша никогда не делал, «з» и «ч» были подрисованы.

«…У того, кто занят большой и любимой работой, не может быть плохого настроения. Ошибки исправляют делом…» — бросились в глаза первые строчки.

Саша стал читать дальше:

«Если ты поставил перед собой задачу и выполнил ее, это значит, что ты преодолел трудности, и твоя воля стала крепче. Будешь настойчивым и смелым — любое дело доведешь до конца».

Кто мог это написать? Дядя Андрей? Конечно, он! Ошибка — это его, Сашкин, выход на границу. А какое же дело до конца доводить?..

Вот насчет силы воли дядя Андрей был прав. Хуже всего получилось у Саши, когда он не выучил по-английскому числительные. Он откладывал, откладывал и мучился, и ходил, как больной,- настроение было самое противное. А потом — хлоп! — за числительными в учебнике параграф: «Уот тайм из ит?» («Который час?»). А какой тут может быть «тайм», когда он толком и не запомнил, как по-английски восемь или там двенадцать. Ну, конечно, «схватил» он двойку. А потом обозлился и два дня долбил и часы, и числительные: решил умереть, а не сойти с места, пока не выучит. Оказалось, совсем нетрудно. Зато когда выучил, честное слово, был самым счастливым человеком на свете. Пожалуй, с этого дня он и начал по-настоящему воспитывать свою волю.

Саша перерисовал в «Бортовой журнал» схему и подумал, что схему эту отец рисовал прямо с участка заставы, а дядя Андрей весь участок знает. Саша сунул дневник в полевую сумку, запрятал бумажку в гильзу и распахнул окно. Неподалеку верхом на заборе сидел Алька.

— Ты не знаешь, где папа? — крикнул Саша.

— Там…- неопределенно махнул рукой Алька.

«В комнате политпросветработы»,- выходя во двор, подумал Саша. Он прямо с разбегу распахнул знакомую дверь и, держа в руке свою сумку, остановился.

— …Для всех нас большая честь служить на заставе имени Героя старшины Панкратова…- У накрытого кумачом стола стоял старший лейтенант Лузгин.

Саша понял, что дядя Андрей проводит беседу с пограничниками.

Саша не знал, уйти ему или остаться. Старший лейтенант посмотрел на него и ничего не сказал. Председательствовавший Лавров молча указал на стул возле стенки. Саша потоптался у порога, прошел к стулу и сел,- спрашивать сейчас о записи в дневнике было не время.

— …Панкратов отбил у противника остров, парализовал батарею, сковал движение противника по единственной на нашем участке дороге и этим создал серьезный перелом в ходе боев…- Говоря о переломе в ходе боев, старший лейтенант ни полслова не упомянул о том, как он со своим взводом шел через горящий лес, ни о Лаврове, который вместе с Панкратовым целых два дня удерживал остров и, когда остался один, держался еще сутки, прикрывая отход заставы.

Саша знал: дядя Андрей никогда не говорил о своих заслугах. Как видно, не любил говорить о себе и Лавров.

— …Шестого июля сорок первого года противник силою двух батальонов перешел государственную границу и окружил нашу заставу,- продолжал старший лейтенант.- Двадцать шестого июля мы по приказу командования прорвали кольцо окружения и с боями начали отход, без продуктов, со всем вооружением и ранеными. Мы прошли сто шестьдесят километров по территории, занятой врагом, в условиях резко пересеченной местности, и только тридцатого июля соединились с основными силами…

Слушая дядю Андрея, Саша читал тексты лозунгов вокруг портрета отца. Сверху было написано: «Никакое численное превосходство противника не может заставить пограничника отказаться от боя с проникшим на нашу территорию врагом».

Рядом с портретом, на полосках кумача висели короткие надписи:

«Бдительность — сильнейшее оружие пограничника».

«Принял присягу — от нее ни шагу».

«Беспечность допустил — врага пропустил».

И слева от портрета крупными буквами:

«Всегда и везде будь таким, каким был Панкратов».

— …С каждым днем,- продолжал старший лейтенант, — все больше наглеют враги мира и демократии, все больше активизируется иностранная разведка. Встречая десятую годовщину героической обороны заставы, мы помним имена тех, кто отдал свою жизнь за Родину, помним славное имя нашего героя — старшины Константина Панкратова. Мы всегда и везде должны твердо помнить, что все иностранные разведки стремятся заслать к нам в Советский Союз больше шпионов, чем в любое другое государство. И мы с вами обязаны не допустить ни одной провокации, ни одного нарушения советской границы!

— Кто просит слова? — поднялся Лавров.

— Я! Разрешите мне! — крикнул, поднимая руку, сидевший в первом ряду шофер Зябрин.

Саша заметил, как недовольно поморщился Лавров, а старший лейтенант принял спокойно-невозмутимый вид.

— Слово имеет Зябрин,- сказал старшина.

— Весело и радостно на душе каждого из нас, когда мы готовимся к нашему празднику! — без передышки выпалил Зябрин.

Начало у него вышло гладко, но, сообщив о своей радости, он запнулся и, нахмурив брови, уставился глазами в стол, обдумывая следующую фразу. Потом, не поднимая глаз, как бы между прочим, полез в карман гимнастерки, но, ничего там не отыскав, стал лихорадочно шарить по всем карманам. Наконец, выудив откуда-то клочок бумажки, Зябрин откашлялся и продолжал:.

— Вдохновляет меня великая честь,- читал он по бумажке,- быть воином нашей славной Советской Армии, воином нашей Родины, великая честь доблестно и мужественно защищать границы на заставе имени Героя Советского Союза старшины Панкратова. Я, Зябрин Роман Сергеевич, хорошо занимался на учебном пункте, получил две благодарности, взысканий пока не имею и в дальнейшем обещаю быть бдительным…

Зябрин сел. Саше стало как-то неловко за него, но все. держались так, будто Зябрин сказал то самое, что и полагалось. Только старшина Лавров иронически улыбнулся, да как будто чего-то ждал старший лейтенант.

— А ну, давайте я скажу,- раздался густой и низкий голос.

— Ага, Зозуля,- обрадовался старшина.- Слово имеет сержант Зозуля.

Высокий, внушительного вида Зозуля поднялся и заслонил собой окно. В день приезда Саши был он в поварской куртке, а сейчас в гимнастерке с двумя орденскими планками на левой стороне груди.

— Я так думаю,- начал Зозуля,- от скромности наш Зябрин не помрет…

По рядам пробежал легкий смешок.

— Вот ему и радостно, и счастье его великое вдохновляет, дохать ему не дает, а вот я спрошу, что ж тебя вдохновило в казарме стрельнуть? Тоже от успехов или как?.. А вчера ходит Зябрин по заставе и хвалится: «От я каже, Гали письмо напысав, так напысав!..» (Зозуля, когда хотел сказать особенно выразительно, говорил по-украински.) «Ты, каже, Галя, пытаешь, як тут у наряды ходють? Так от я тоби и отповидаю: иду я до граныци з балалайкою, лизу на стину, ногы до финнов звишу и граю им «Пидгорну», а воны, каже, мене слухають…» Нет, чтоб растолковать той же Гале, что на границу, мол, ходить не баранку крутить,- того и гляди, ненароком из своих кого поймаешь да километров за восемь на заставу приведешь…

Хохот покрыл слова Зозули.

— А потом говорит: «Взысканий не имею и в дальнейшем обещаю быть бдительным». Так ты, значит, свою бдительность настрополил, чтоб взысканий не дали?.. Ну, а с политподготовкой,- продолжал Зозуля,- дело у Зябрина швах?

— Верно! Слабовато еще,-поддержал его старший лейтенант.

— Я ж и говорю — слабовато. Книжки он не читает, радио не слушает. «Я, говорит, человек технический, мне, говорит, обратно машину давай, тогда я покажу». Ну вот, взял бы Зябрин да сам бы про себя все чисто и рассказал, а то людям приходится…- Зозуля с обиженным видом не спеша сел на место.

Саша хохотал громче всех. Он понимал, что совсем нечего было Зозуле обижаться. Здорово он разделал Зябрина! Так и надо, чтоб не хвастался.

— Неверно все это: я книжки читаю,- выкрикнул Зябрин,- и политподготовкой занимаюсь!

— Нет, верно! — припечатал Лавров.- Политподготовка у Зябрина самая что ни есть тормозная часть. И выстрел он произвел по несерьезности. А в казарме стрелять не положено. Болтает много,- болтать тоже не положено! Кто еще просит слова?

Саша не видел, кто попросил слова: в окне за марлевой занавеской торчала Алькина голова. Гримасничая, Алька подавал ему знаки. Он не мог пустить в ход руки, потому что руками держался за подоконник. Надо было уходить.

— Разрешите выйти? — спросил Саша.

Старший лейтенант и Лавров, конечно, заметили Алькину сигнализацию и, молча кивнув, разрешили.

Саша выбежал во двор.

— Чего ты?

— Во! — сказал Алька.- Осколок нашел…

На ладони у Альки лежал продолговатый кусочек ржавого, зазубренного металла, но из-за этого вовсе не стоило вызывать с собрания. Саша молчал.

— А я еще зеленого кузнеца поймал, — сказал Алька,- здорового! Хочешь послушать, как он в коробке шуршит?

— Но ты понимаешь, что я был на собрании?

— Я понимаю,- согласился Алька.- Саша, давай на саблях сражнемся,- попросил он,- а то я все один да один…

Саша хотел было отругать Альку, но последнее время он действительно почти не занимался с ним. А один попробуй-ка, серый волк — и тот взвоет.

— Когда плохое настроение, надо работать,- сказал Саша.

«Пожалуй, и правда, надо поработать. На собрание пойдешь — скажут: «Что за беготня?» И Саша решил поработать так, чтоб как говорил дядя Андрей, каждая жилочка заиграла.

— Тетя Нюра! — крикнул он, подходя к дому.- Давай дров наколю или бочку поставим, воды натаскаю. Мы с Алькой живо!

— Дрова у нас есть. Вот разве картошку окучивать? — ответила Нюра.

— Давай! — с радостью согласился Саша.- Пошли, Алька!

— Я знаю, где огород, я видел! — не меньше, чем Саша, обрадовался Алька.

Размахивая сумкой, Саша отправился в сарай, взял тяпку с отполированной рукояткой и перелез через изгородь. На огороде он решил поработать и хорошенько подумать, что ему делать со схемой и как узнать, для чего начертил ее отец. Саше все больше хотелось посмотреть, что же там, на гребне Больших бугров и в гроте под сосной, там, где отец пометил выход источника? Сбивая пушистые шапки одуванчиков, Саша и Алька шли по тропинке между грядками.

Среди темно-зеленых рядов картошки, усыпанных белыми и сиреневыми цветами, как флаги, алели маки. Ветер отворачивал в сторону их красные с фиолетовыми полосками лепестки, шевелил точно покрытую изморосью тугую листву. Издали доносился рокот мотора.

Саша прошел туда, где были сложены, как ограда, вывороченные с поля камни. Прямо перед ним в белый, качающийся на ветру цветок впился толстый мохнатый шмель. Саша согнал шмеля и принялся за работу.

— Капустницы, капустницы! — крикнул Алька и, сорвав с головы тюбетейку, побежал за бабочками.

Конечно, окучивать картошку совсем не героическое дело, но, как и в любой работе, здесь тоже есть трудности. Преодолеешь их, и сам станешь крепче волей Саша решил одним махом пройти целых пять длинных рядов картошки и до тех пор не отвлекаться и не делать перерыва, пока все не закончит. Если он выдержит, значит у него есть воля.

Ритмично и размеренно взрыхляет тяпка землю, осыпаются комья, вздрагивает темная бархатистая зелень. И так куст за кустом один ряд, второй, третий… Наконец все пять.

Ну, вот и выдержал, и ничего с ним не случилось. Саша с удовлетворением разогнул спину и, закрываясь рукой от солнца, посмотрел на озеро. Рокот мотора стал как будто ближе. Отойдя к камням, Саша открыл свою полевую сумку, прилег возле березы на траву и достал «Бортовой журнал».

Схема была перечерчена добросовестно. Саша даже полюбовался четкостью линий. Но по-прежнему непонятно было, что означали компасные стрелки, поставленные под углом друг к другу. Саша повернулся на спину и, подложив руки под голову, стал смотреть в голубое небо, светившееся сквозь листья березы. Белое мохнатое облако наползало на ее крону. Саша подумал, что сейчас оно еще не подошло к березе, но наступит момент, когда оно подойдет и пройдет над деревом, и сквозь листья снова будет светиться голубое небо. А самый этот момент, когда облако пройдет над березой, никогда уже не вернется и никогда не повторится…

«Люблю таинственные ночи… таинственные ночи…» — дальше пока не сочинялось. Саша прикрыл один глаз и заметил, что облако, за которым он наблюдал, сразу почти вплотную приблизилось к березе. Саша закрыл правый глаз и глянул на облако левым. Облако стало на место, продолжая медленно надвигаться на листву. Саша стал попеременно закрывать то один, то другой глаз, и облако запрыгало взад и вперед, наскакивая на березу.

«…Там чародей, здесь леший бродит…» — придумалась еще одна строчка, а дальше пошло как-то само собой.

Саша перевернулся на живот, достал из сумки дневник и записал целое стихотворение:

Люблю таинственные ночи
Под летним небом голубым…
Там чародей, здесь леший бродит,
Медведь прошелся вдалеке,
Ворона, сук сломав, на ель уселась,
И кажется, что выйдет еж
И скажет: «Здравствуй, молодежь!»
Чей-то холодный мокрый нос коснулся щеки. Подняв черные шелковистые уши, во все глаза смотрел на него Тобик. Из рыжих бровей-пятнышек, из бородавок по обеим сторонам его морды торчали жесткие щетинки. Тобик внимательно принюхивался к своему хозяину, дергая влажным черным носом и виляя обрубком хвоста.

— Ах ты, барбосина! — Саша схватил его в охапку, перевернулся вместе с ним через голову и угодил ногами прямо в березу.

Вдруг Тобик вырвался и с лаем помчался к озеру. Саша влез на камни и стал смотреть на берег, закрываясь рукой от солнца.

Распахав по озеру широкую, расходящуюся клином дорогу, к пристани подходил катер. Когда он причалил, первым на пристань соскочил мальчишка в голубой майке. За ним, опираясь о раму ветрового стекла, начали высаживаться пограничники. Невысокий полный начальник сошел вслед за Славкой.

Капитан Рязанов, приложив руку к фуражке, отдал ему рапорт.

— Ура! Славка приехал! Ура!..- крикнул Саша и пробежал между грядками до самой изгороди. Но тут он остановился: «А наряд? Капитан увидит и скажет: «Вот, познакомьтесь, сидел в лесу и шпионов ловил. Старшина его задержал». Нет, уж лучше пока окучивать картошку. Славка и сам прибежит».

Издали Саша рассмотрел, что голова у Славки совсем белая, а сам Славка тощий и загорелый, как головешка.

Вернувшись на огород, Саша принялся деловито возиться вокруг куста картошки, поглядывая по сторонам в ожидании, что вот-вот появится Славка. Но вместо Славы прибежал Алька и чуть было не испортил все дело. Он забрался на изгородь и завопил на всю заставу:

— Саша! Иди! Мама зовет! Пойдем, Саша! Слава приехал!

Саша сделал вид, что не слышит, и еще прилежней заработал тяпкой. Алька не унимался.

— Ага, а я тебя вижу! — закричал он.- Вон ты где копаешь! Иди, мама зовет!

— Сейчас приду! — наконец откликнулся Саша. Он знал, что от Альки так просто не отвяжешься: Алька всегда добросовестно и с удовольствием выполнял поручения.

В ту же минуту за березами, что росли, возле сарая, Саша заметил Славку. Опустив белобрысую голову и подбоченясь, Славка стоял у гимнастического городка с таким видом, как будто обдумывал что-то очень важное. Потом посмотрел на балку, к которой был подвешен канат, махнул рукой, словно говоря: «Ах, все равно!» — и быстро полез по канату вверх.

Но это было еще не все.

У самых крючьев, ввинченных в балку, Славка дотянулся до соседнего шеста, обхватил его и, наверное сильно обжигая ладони, соскользнул вниз.

Саша и так уже догадывался, в чем дело: едва ли Славка на сенокосе соскучился по гимнастике, а когда Славка метнул быстрый взгляд на огород, все стало ясно — Славка форсил. Опять подбоченясь, он рассматривал что-то на дорожке, потом быстро разбежался и, едва коснувшись земли руками, перевернулся в воздухе.

Тут уж Сашу задело. Тоже мне «птичка»! На земле всякий может, а ты на камнях попробуй!

На камнях и вообще на возвышенности Саша никогда, не делал «птичек», но тут решился. Он взобрался на каменную гряду, попробовал руками, крепко ли держатся два шершавых, теплых от солнца голыша, и, зажмурившись, оттолкнулся ногами. Сначала ноги удачно пошли вверх, он даже задержался на секунду, встав на руки «свечкой», но в следующий момент Саша почувствовал, что ноги уходят куда-то назад, а сам он летит головой вниз.

«Бац!» — хотел он сказать, но даже «бац» не получилось, а вышло «ав-ва-ва», как у Тобика. С минуту Саша никак не мог перевести дух и лежал за камнями, словно рыба, хватая ртом воздух.

Над оградой показалась белая Славкина голова.

— А думаешь, я так не могу? — закричал он.

Саша знал: настоящий волевой человек никогда не покажет, что ему больно.

— Я и сальто могу,- сам не зная зачем, сказал он.

— И я могу, думаешь — нет? Да? А у нас Цюра, знаешь, как сальто в воду делает? Вот, пошли купаться! — Славкина голубая майка с одной стороны вылезла из трусов, локти были оттопырены в стороны, «чтоб не мешали мускулы», челка льняного цвета торчала ершом вперед.

— Нет, не пойду, мне наряд дали,- неожиданно для себя сказал Саша.

— Какой наряд?

— В самовольную отлучку ходил, вот и дали! — Саша сам еще толком не знал, какой бывает наряд.

— Врешь ты все…- с завистью сказал Славка.

— Нет, не вру.

— Ну да, «не вру»! А почему мне до сих пор не давали, а? Ну, скажи, почему? Ага, не скажешь?

— Тебе не давали, а мне дали.- Саша и сам не знал — хорошо или плохо, что ему дали наряд.

— Подумаешь!..- ловко сплюнул Славка.- Я, когда на Кавказе был, тоже в наряд ходил. В настоящий, не так, как ты.

— Может, и шпионов ловил?

— «Шпионов»! Ха-ха! «Ловил»… Не «ловил», а «задерживал», и не «шпионов», а «нарушителей».- Славка с чувством превосходства посмотрел на Сашу.- Когда я на Кавказе был,- сказал он,- наша застава поиск преступника производила. Знаешь, какой там бандит был? Мустафа Ибрагим-оглы Бараев! Вот какой! В Турцию хотел удрать. По пересеченной местности двигался и плавучие средства применял, а местное население его и обнаружило. — Славка отставил ногу, посмотрел на Сашу и сплюнул.- Я, как увидел его, сразу произвел окрик: «Стой!» А потом произвел задержание и конвоирование.- Славка еще раз лихо сплюнул.- Весь личный состав,- сказал он,- был в обстановке огромного воодушевления и творческой инициативы…

— Может быть, не ты, а отец твой произвел? — съязвил Саша. Здорово Славка говорил, прямо как в газетах пишут.

— Ну да, отец, я ж и говорю, что отец,- сразу согласился Славка.- Чудак ты, как же я тогда мог? Сейчас я могу, а тогда мне полгода было…- он даже засмеялся.

— Ничего, нас мало, но мы в тельняшках…- загадочно сказал Саша, который уже понял, что сам он говорит слишком обычно, а вот Славка такие словечки выдумывает — самые настоящие!

— Вперед до бляхи, назад до отказа… — добавил Саша, но и этой фразой все равно Славку было не перещеголять.

— Чур! — крикнул Славка. — Чья пропажа, моя находка! — В руках у Славки была Сашина сумка. На траву выпал дневник. Саша хотел было подобрать его и спрятать в сумку, но Славка уже подхватил «Бортовой журнал» и рассматривал обложку.

— «Варяг»! — сказал Славка.- Ты рисовал?

— Это так, это ничего,- поспешил Саша, боясь, что Славка прочтет стихи.

— Держи! — независимо ответил Славка, отдавая журнал. «Сказать или не сказать про схему?» — подумал

Саша. С помощью Славки он мог бы разобраться во всех этих непонятных значках: Славка-то уж должен был знать участок. Но с первой же минуты он показался несерьезным человеком, и Саша решил повременить, чтобы узнать, можно ли ему доверять такие дела.

— А ну,- сказал Славка,- скажи, как правильно: «У рыбей нет зубей, у рыбов нет зубов или у рыб нет зуб?»

— А у щуки, что не зубы, да? — парировал Саша.

Нет, как-то надо было сбить спесь со Славки, и Саша

достал из сумки свой желтый конверт.

— А вот колорадского жука видал? — спросил он.- Американцы с самолетов кидают…

— Будто не знаю! — Славкина рука сама уже тянулась к конверту.

— Не выпусти! — крикнул Саша.- Всю картошку пожрет!

— У меня не пожрет! — Славка, затаив дыхание, стал осторожно разворачивать конверт, было слышно, как шелестит жесткая лощеная бумага. Вдруг жук с громким жужжанием забился в конверте, Славка испуганно отшвырнул его в сторону Саша не выдержал и рассмеялся, подобрав конверт, вытащил из него проволочную дужку, на которой была натянута двойная резинка с пуговицей.

— Чего смеешься? — обиделся Славка.- А если б жук настоящий был. Ага? Была б у тебя картошечка?

— Сам ты жук!

— Я?

— Ты!

— Ложись! — крикнул вдруг Славка, и Саша от неожиданности присел. Славка в восторге запрыгал на одной ноге.

— Дать бы тебе сейчас…- сказал Саша.

Правильно он сделал, что ничего не сказал Славке о схеме.

— Я тоже могу дать,- ответил Славка,- только сейчас не хочу. А раз я одному так дал, что он на дерево залетел…

— А я хочу! — сказал Саша и двинул Славку.

В это время зазевавшийся Алька с грохотом свалился с забора и, лежа на спине, испуганно запыхтел, соображая, реветь ему или не реветь. Еще несколько мгновений ребята постояли друг против друга.

— Вот растяпа! — сказал Славка и засмеялся.

Саша стоял, все так же готовый к бою.

Алька знал, что он растяпа, поэтому, поднимаясь на ноги, не возражал, а только повторил еще раз:

— Иди домой, Саша, мама зовет, Слава приехал…

— Пошли домой! — поддержал его Славка.- По берегу пойдем, там посмотришь, как старшина Лавров Рекса учит. Во собачище!

— Ладно,- согласился наконец Саша,- пошли!

Спускаясь по тропинке, он увидел во дворе заставы

Аграфену Петровну, дядю Андрея, Нюру, капитана Рязанова и невысокого полного начальника, которому на пристани отдавал рапорт капитан. Саша рассмотрел на его плечах погоны подполковника. Подполковник держал под руку Аграфену Петровну и что-то оживленно говорил ей, широко поводя свободной рукой, указывая то на остров, то на заставу, то на молодую зеленую поросль, поднимавшуюся на старой кольцевой просеке. Дядя Андрей, капитан Рязанов и Нюра слушали его со вниманием и временами смеялись. Наверное, подполковник рассказывал что-то интересное и веселое. Саше очень хотелось подойти к ним и послушать, но из-за своего наряда он не хотел попадаться на глаза и поэтому как можно скорее спустился на берег озера, где неподалеку от прачечной бесновались на цепях сильные, свирепые псы. Славка не стал здесь останавливаться, а подошел к какой-то длинной высокой загородке, пристроенной к склону холма.

За высоким забором ничего не было видно. Ребятам пришлось, помогая друг другу, влезть наверх. Альку на забор не взяли. Лежа на животе, он заглядывал снизу, ковыряя землю палочкой. Прибежал Тобик и, недовольно ворча, начал ему помогать, отбрасывая назад лапами мелкий песок и камешки.

На огороженной площадке старшина Лавров показывал тому самому Зябрину, что выступал на собрании, приемы дрессировки. Лавров учил команде «апорт» толстолапого щенка Джека. За обучением наблюдал Рекс.

Когда над забором показалась белая Славкина голова и темная Сашина, Рекс вздыбил шерсть на загривке и угрожающе зарычал. Джек затявкал по-щенячьи, припадая к земле и прыгая из стороны в сторону.

Славка и Саша на всякий случай опустились на руках, и Лаврову были видны только их стриженые макушки.

— Что скажете? — спросил их Лавров.

— Можно посмотреть на вашего Рекса? — отозвался Славка.

Старшина взглянул так, будто что-то видел за их спинами, но позади никого не было, только от домика капитана Рязанова и дяди Андрея по-прежнему доносился голос подполковника.

— Можно посмотреть! — ответил наконец старшина, и Саша со Славкой уселись на заборе поудобнее.

— У Зябрина,- сказал Саша,- политподготовка — самая что ни есть тормозная часть.

— Давно знаю,- отозвался Славка.- Ты на Рекса смотри — сейчас он даст духу.

Саша стал смотреть на Рекса.

Рекс был крупный и матерый. Острые уши, длинная морда, свободно свисающий хвост и серая расцветка шерсти делали его похожим на очень большого волка. Он стоял у противоположной стенки загородки и, подавшись вперед, внимательно следил за старшиной.

Лавров, держа Джека за ошейник, хлопнул себя ладонью по ноге.

— Ко мне, Рекс! — приказал он.

Рекс послушно сел рядом.

Старая, растрепанная рукавица полетела в угол. Рекс оставался на месте.

— Апорт! — крикнул Лавров, и Рекс стремглав бросился за рукавицей. Вернувшись, он подал ее Лаврову и снова сел на место.

Старшина взял рукавицу и дал ее понюхать Джеку.

— Апорт, Джек! — крикнул он, и рукавица снова полетела в угол.

Джек, смешно подпрыгивая на толстых длинных лапах, бросился вслед. Схватив рукавицу, он вытряхнул из нее пыль и принялся раздирать в клочья.

— Апорт, Джек, ко мне! — кричал Лавров, но Джек с рукавицей в зубах помчался в дальний угол загородки.

— Фас, Рекс! — крикнул Лавров, и Рекс громадными скачками бросился вслед за Джеком. В углу загородки поднялась пыль.

Джек завизжал и кувыркнулся, растопырив свои неуклюжие лапы, но в самый последний момент все-таки подхватил рукавицу и попытался удрать. Одним прыжком настиг его Рекс, схватил за шиворот и вместе с рукавицей потащил к Лаврову Не разжимая челюстей и так и не выпустив рукавицу, Джек висел у Рекса в зубах и негодующе визжал.

— Смотри-ка, Тобик! — крикнул Славка.

Из-под забора лез взъерошенный Тобик. Он торопился и не успел прорыть достаточно просторный лаз.

— Ой! Разорвет его Рекс! Товарищ старшина, держите Рекса, это наш Тобик! — закричал Саша.

Но было поздно: Тобик, задрав обрубок хвоста, уже подскочил к Рексу и боком обходил его, скаля мелкие зубы. Не отпуская Джека, Рекс с недоумением смотрел на задиру. В следующую секунду Джек отлетел в сторону, Тобик покатился по земле.

— Фу, Рекс, фу! — крикнул Лавров.

Рекс лязгнул зубами и отскочил. Тобик поднялся на ноги и снова со злобным воплем бросился на него.

— Вот чортов кутюк! — проговорил Лавров, хлестнув Тобика арапником.

Ребята спрыгнули вниз и лежали на земле, заглядывая в щель под забором.

— Тобик! Тобик! Тобик! — кричали все трое на разные голоса, и Тобик пулей вылетел в прорытый лаз, не жалея хребта и ребер.

Ребята побежали вверх по склону, Тобик скакал на трех лапах впереди всех. Рекс с ревом бросался на забор. Придерживая сумку, Саша нарочно немного отставал, чтобы не показаться трусом и не бежать первым. Славка добежал до сарая и по лестнице взлетел на чердак. Алька и Саша проскочили вслед.

Никто за ними не гнался. Подойдя к слуховому окну, Славка осторожно открыл его и выглянул.

— Свистун твой Тобик,- пробурчал он недовольно.

Саша тоже выглянул и вдруг заметил, что Нюра и старший лейтенант, и Аграфена Петровна, и приехавший на катере подполковник — все смотрят в их сторону, а дядя Андрей, приложив руки ко рту, что-то кричит.

— Саша, Слава, ребята! — крикнул дядя Андрей.

Конечно, их заметили, когда они во все лопатки бежали по огороду, спасаясь от Рекса. Помогая Альке, Саша спустился вниз и вышел во двор.

— Бегом сюда! — крикнул им дядя Андрей.

Саша, а за ним и Славка с Алькой подошли и поздоровались с подполковником.

— Я уж думал, ты от меня прячешься,- прищурившись, сказал подполковник, и Саша увидел, какое у него было веселое лицо и как много орденских планок на груди.

— Это тот самый подполковник Костомаров,- успел шепнуть ему Славка, но Саша не помнил, чтобы ему приходилось слышать о подполковнике Костомарове.

— Вот что, ребята,- сказал Костомаров и вопросительно посмотрел на Альку. Алька, боясь, что его не возьмут, молча вытаращил глаза, и подполковник, отойдя в сторону, позвал их всех, решив, что Альке тоже можно доверить секрет.- Вот какое дело,- сказал он.- Мы говорили с капитаном и старшим лейтенантом о проведении нашего праздника — десятой годовщины обороны заставы. Вам надо подумать и подготовиться к этому дню так, чтобы нашим участникам обороны было интересно.

Саша не успел ответить: подошел какой-то моряк в матросской форме.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить,- отрапортовал он: — катер готов.

— Поехали, Лузгин! -сказал подполковник и, попрощавшись, пошел вместе с дядей Андреем к причалу.

— Так вы подумайте о том, что я вам сказал! — крикнул он ребятам.

— А кто он такой, Костомаров? — спросил Саша.

— Да как же ты не знаешь? Наш начальник! — ответил Славка.- В сорок первом году обороной заставы руководил, капитаном был, разве не слыхал?

«Капитан Костомаров! Ну как же не знать! Сколько раз о нем дядя Андрей говорил. Подполковник, конечно, все про отца знает!»

Саша сорвался с места и побежал к пристани. Но Костомаров и старший лейтенант уже стояли в катере. Зашумел мотор. Катер отошел от берега и, развернувшись, взял курс к дальнему берегу озера.

— Дядя Андрей! Товарищ подполковник! — крикнул Саша.

Старший лейтенант помахал Саше рукой, помахал И подполковник.

К берегу подошла косая волна от катера и с шумом стала накатывать на песок.

Далеко раскинулось озеро. Остров Панкратова словно плыл по зеркальной воде, а на берегу против острова поднимался гранитный кряж с огромной сосной. Саша подумал, что хорошо бы найти все, что есть там, в гроте и на Больших буграх, и преподнести заставе, как сказал подполковник, в день годовщины.

— Славка, дай честное слово, что никому не скажешь!

— Вот честное слово, чтоб мне лопнуть, чтоб мне заставы не видать! — с готовностью выпалил Славка.

Саша чуть было не открыл ему свою тайну, но вовремя спохватился: пожалуй, нельзя было Славке такие вещи доверять.

— Я барабан изобрел,- на ходу сочинил Саша,- белье стирать, понимаешь? От озера водопровод, а под трубами длинный костер. Ну, краник открыл, насос покачал,- и, пожалуйста, горяченькая… А барабан,- продолжал он врать»- из прутьев. Белье заложил, барабан на ось и в корыто — сам будет стирать.

Какой барабан? Какое белье? И зачем он только все это говорил? Еще минуту назад ни о каком барабане не думал.

Славка даже по коленке себя хлопнул.

— Не надо делать барабан!-сказал он.- Я придумал! Я тебе готовый барабан покажу. Вот вставай завтра пораньше и пойдем — сам увидишь. Мы туда с Айно за черникой ходили. Если я сказал, значит точно!

Саша подумал, что, может быть, Славкин барабан окажется где-нибудь возле Больших бугров,- на худой конец, он хоть участок посмотрит. Не особенно понравилось Саше, что Айно ходила со Славкой за черникой, но насчет Айно Саша почему-то промолчал.

— Ладно,- сказал он,- пойдем посмотрим твой барабан…

Но как глупо он насочинял Славке про какой-то дурацкий барабан, совсем ни к чему!

Когда Саша остался один, он открыл дневник и записал: «Дядя Андрей, я наврал Славке про барабан, и теперь надо идти со Славкой».

Немного успокоившись, Саша спрятал дневник в сумку.

ОДИН НАРЯД ВНЕ ОЧЕРЕДИ

— Туда пойдем, — сказал Славка и махнул рукой в сторону большого песчаного бугра.

Ребята остановились перед длинной лощиной, сжатой с двух сторон каменистыми откосами, поросшими лесом.

В конце лощины, в том направлении, куда указывал Славка, возвышался природный вал — высокий земляной бугор, обращенный в сторону границы.

Было светло, но с озера еще тянуло утренней сыростью. Саша зябко поежился и поднял воротник тужурки. Славка поглубже запустил руки в карманы штанов. Посиневший Алька откровенно дрожал, стуча зубами. Неподалеку Тобик обнюхивал кусты.

— Становись, Алька, на пост,- распорядился Славка.- Вон под сосной на горушке. Станешь и смотри кругом. А мы по тропке к блиндажу пойдем.

Алька, съежившись и вобрав голову в плечи так, что руки спрятались в рукава курточки, вприпрыжку побежал на пост. Саша и Слава спустились в лощину и пошли к блиндажу по извилистой тропинке. Сколько Саша ни смотрел, отсюда не было видно ни наволока, ни Больших бугров. Прошли они на стрельбище по тропинкам, известным, наверное, одному Славке, и только раз пересекли шоссейную дорогу. Славка напустил на себя важный вид, разыгрывая пограничника, а ему, Сашке, приходилось теперь идти за ним и слушать его объяснения.

Наконец они подошли к песчаному валу, на котором стояли два метровых фанерных щита с наклеенными на них зелеными мишенями. Вдоль насыпи ходила на рельсах тележка, от которой тянулись тросы через блоки в блиндаж.

— Во!-сказал Славка.- Здесь барабан. Теперь тебе и делать ничего не надо…

Славка спрыгнул в блиндаж. Саша тоже спрыгнул и осмотрелся.

Длинная скамейка из доски и чурбанов стояла у земляной стены. Над головой вдоль бревенчатого наката проложены жерди, подпертые столбами. Между жердями и землей виднелось небо и две зеленые мишени на насыпи. Из блиндажа было удобно смотреть во время стрельбы, как пули с щелканием пробивают мишень: поднимешь голову, и сразу видно, кто куда попал.

Рядом с мишенями — уголок тележки, от которой проходили тросы к барабану в блиндаж.

Саша определил сразу, что для стирки белья Славкин барабан никак не подходил. Был он размером с хороший бочонок, сколочен из толстых досок и насажен на самую настоящую заводную ручку от автомашины. Ручка вращалась в петлях, наглухо прибитых к двум стойкам. Хоть барабан был совершенно не нужен ни Саше, ни Славке, но все же интересно было испробовать его в действии.

Саша уперся ногами в боковую стенку блиндажа и, толкая ручку вверх, еле-еле повернул ее всего на пол-оборота. Трос натянулся, с одной стороны пополз на барабан, а с другой стал разматываться, блоки завизжали, тележка отъехала немного вправо. Саша поджал ноги и повис на ручке. Ручка повернулась вниз, тележка отъехала на прежнее место.

— Ну как, Саш, ведь здорово? А, Саш? — спросил Славка.- Наши сюда фанерного перебежчика или танк ставят, чтоб двигались, а потом, знаешь, как по ним из пулемета бьют? А хочешь, я тебе расскажу, как старшина Лавров сто очков из ста возможных выбил?

Саша смотрел на Славку и никак не мог понять, серьезно он говорит или просто морочит ему голову? Но Славка как будто и на самом деле старался что-то изобрести. Он даже повисел немного на ручке и, выпучив глаза, попробовал ее расшатать посильнее.

— Здорово прибито,- сказал Славка.- А если оторвем, пожалуй, и не донесем.

— Его и не покрутишь,- заметил Саша. «И зачем только пошли сюда? Попробуй уйди теперь от Славки».

— Правильно, Саша, чтоб мне лопнуть,- не покрутишь! У нас его только Мишуня, как швейную машинку, крутит. А больше никто так и не крутит. И отец снимать этот барабан не разрешит.

— Какой Мишуня? — спросил Саша.

— А Цюра, что Аграфену Петровну привез. Здоровый он, как медведь, машину из канавы один вытаскивает.

— Это который поет?

— Ну да,- подтвердил Славка,- он и в складе и в конюшне все поет: «Каким ты был, таким остался…»

А хочешь, я тебе расскажу, как Цюра на баяне у Зозули учился?

Славка определенно вилял и шел на попятную. Он, наверное, не раз пожалел, что привел сюда Сашу показывать барабан.

— Если ты мне наврал, Славка, так я тебе сейчас…- начал было Саша, но в это время донесся Алькин голос:

— Са-ша! Слава! Мне можно с поста уходить?

Все это время Алька ковырял песок, отыскивая в промоинах дождя смятые, с продольными полосами от нарезов винтовочные пули. Ему уже надоело стоять на посту и не было видно, что делают ребята.

— Иди сюда, Аля, иди, уже не нужно стоять,- поднявшись по лесенке, разрешил Славка.

У Славки был такой добренький голос, что Алька даже удивился. Он дошел почти до блиндажа, потом остановился и прислушался.

— Са-ша, выходи! — крикнул он.- Тобик чего-то лает!

— Пошли! — заторопился Славка.- Тобик кого-то нашел!

Ничего другого не оставалось, пришлось уходить. Выбираясь из блиндажа, Саша еще раз выругал и себя и Славку, который так некстати вспомнил про барабан.

Когда Алька остался один на горке, Тобик побежал знакомиться с местностью. Выскочив на опушку березовой рощи, он остановился: громадный рябой зверь с одним рогом смотрел на него выпуклыми глазами и двигал челюстями. У Тобика была крепкая грудь, короткие кривые лапы и довольно нахальный вид, но рябой зверь, по-видимому, не испугался. Тобик угрожающе заворчал. Зверь махнул хвостом и отвернулся. По тропинке неторопливо шла Аграфена Петровна. Увидев ее, Тобик залаял. Этот лай и услыхал Алька.

Ребята выбрались из лощины и вошли в березовую рощу.

— Стой! — приказал Славка.

— Чего?

— Вот… Лавров проходил… с Рексом… Недавно…

— Где? — Саша ровным счетом ничего не видел.

Славка боязливо огляделся вокруг.

— Вот следы,- сказал он,- тут они, в роще..,

Саша и Алька вовсю таращили глаза: куст вереска, камень, мох,- никаких отпечатков, в одном месте примятый черничник.

Славка молча указал на согнувшуюся дугой ветку куста: в мелкой жесткой хвое вереска держалось несколько серых волосков.

— Может быть, другая собака или волк,- предположил Саша.

— Какой там волк! До этой ветки один только Рекс спиной достанет. Его волоски. Росы на них нет, ветром не сдуло… Говорю, сейчас прошли. Зря Лавров не пойдет, есть тут кто-то,- добавил Славка шепотом и еще раз боязливо осмотрелся вокруг.

Сзади них по росистой траве тянулись три темных извилистых следа — два широких, третий — Алькин — поуже. Никакого четвертого следа, а тем более следа Рекса, не было. Ребята осторожно пошли через рощу, оглядываясь и прислушиваясь. Алька плелся позади всех, перебирая пульки, которые приятным грузом оттягивали карман.

На лугу паслась однорогая Милка. По дороге от наволока шла Аграфена Петровна. Саша знал, что она ходила иногда к большой сосне, садилась там и смотрела на остров, где был похоронен старшина Панкратов.

Ребята вышли к дороге, и Саша хотел уже ее окликнуть.

— Ложись! — крикнул вдруг Славка и в один миг распластался на земле. Саша не понял, зачем надо было ложиться, но тоже так и упал рядом со Славкой.

— Зачем ложиться? — спросил он шепотом.

— Бодается здорово…- ответил Славка.- Я вчера ее гипнотизировал, а она на меня рогом, хвост кверху, да как мукнет! Так я и перелетел через забор. После хотел перелезть — без коровы не смог…

— Наврал ты мне все! — поднимаясь с земли, сказал Саша.- «Ложись!», «Лавров», «Не зря тут…»

— А думаешь, не Лавров? Думаешь, наврал? Да? Честное слово, здесь они с Рексом. Верно говорю — здесь!..

Ясно было, что Славка врет, но у него было такое лицо, что сразу и не поймешь — притворяется он или испугался всерьез. А если всерьез, тогда за кем тут следит Лавров?

Кусты вереска неподалеку от ребят раздвинулись, показалась морда Тобика. Он с лаем бросился к корове.

— Нельзя, Тобик, пошел! — крикнул Саша.- Аграфена Петровна, давайте мы вам будем корову пасти.

— Ах ты, батюшки! — всполошилась Аграфена Петровна.- Да куда же вы запропастились? Сейчас же домой! Там уж и начальник солдат посылал, и Нюра сама не своя!

Саша и Славка молча переглянулись.

— Пасти будем…- не успев перестроиться, сказал Алька, далеко обходя корову.

— Мурлышечка ты моя, беги домой скорей, там мамка, небось, с ног сбилась! — И Аграфена Петровна сунула Альке в карман тужурки целый букетик земляничных ягод. Алька засопел и отвернулся. Он, как и Саша, не любил нежностей.

— Тогда мы пойдем…- сказал Саша.

— Бегите, бегите! Там и Нюра и капитан вас ждут. А я подойду.

В этот миг в кустах на опушке как будто показалась темная морда и волчьи уши Рекса. В следующую секунду никого там не было. Саша подумал, что это только почудилось ему, но Тобик, недовольно ворча, обежал вокруг и злобно тявкнул в сторону рощи. Определенно там кто-то был!

— Славка, ты ничего не видал? — спросил Саша.

— Все видал! — ответил Славка.- Я всегда все вижу…

И опять непонятно было, врет он или говорит правду.

Оглядываясь, ребята пересекли луг, на котором паслись две лошади, и вышли к заставе. С мягким шорохом крутился на столбе пропеллер ветряной электростанции. Из-под навеса, где стояли котлы, поднимался дымок. Саша, Славка и Алька вышли к кухне.

Зозуля, стоя возле стола в белой куртке и колпаке, резал мясо огромным, как сабля, ножом, мурлыкая себе что-то под нос. Природа наградила его ростом Петра Великого, густыми широкими бровями и внушительным носом. Можно было подумать, что он сердитый и необщительный. Но это только казалось. На самом деле все знали, что жить на заставе без Зозули — плясуна и баяниста — просто невозможно.

Возле стола сидел громадный черный кот Арап, известный своей ленью и наглостью. Весной был у Зозули ручной вороненок, которого подбил и принес ему Шакирзянов. Зозуля выкормил его, вылечил и бывало как крикнет: «Черныш!» — ворон летит и садится к нему на плечо.

В одно прекрасное утро вороненок исчез. Арап пропадал около двух часов, а когда вернулся, сел спиной ко всему миру и умывался до вечера. Совести у него не было. Но зато Арап каждый день провожал наряд до контрольной тропы и возвращался слушать Зозулин баян. Он и сейчас с видимым удовольствием водил ушами, сидя под столом и слушая пение Зозули.

— Эгей, Зозуля!

— А-а-а! Шакирзянчик! Как улов?

Маленький смуглый и крепкий пограничник, тот самый, что дежурил в день Сашиного приезда, подошел к столу и поставил перед Зозулей полную корзинку рыбы. Тут были и зеленые полосатые окуни, и серебристые сиги, и даже щука, все еще разевавшая зубастую пасть.

— Ай, какой ты молодец, Асан! — Зозуля отставил свою стряпню и обе руки запустил в корзину. Потом спохватился, наскоро ополоснул руки под умывальником и бросился усаживать Шакирзянова за стол.

— Чай не пьешь, какая сила будет! — приговаривал он, наливая Асану полную кружку душистого чаю. На столе мигом появилось масло, сахар и даже земляника.

Зарумянившийся от удовольствия Шакирзянов начал было отговариваться, но Зозуля не дал ему и слова сказать:

— Ешь, Асан. За твою рыбалку полкухни отдам. Наши катерники лодыри и дармоеды. А если бы ты на катере работал? Ты бы пудами рыбу таскал. Ведь правильно?

— Конечно правильно,- ответил Шакирзянов, принимаясь за чай.

Из-под стола донеслось грозное ворчание и треск рыбьих костей. Шакирзянов прислушался и посмотрел на Зозулю.

— Арап треклятый! Окуня стащил,- догадался Зозуля.

Он полез было под стол отнимать рыбу, но Арап, не собираясь расставаться с добычей, выставил усы и зашипел, хватая когтистой лапой пол возле морды.

— Пес с ним! — махнул рукой Зозуля.- Сколько раз говорил: «Ешь молча, никто б и не знал…»

В это время к кухне подошли ребята.

— Держи Тобика,- сказал Славка,- Арап глаза ему выдерет.

— Моему Тобику не выдерет,- возразил Саша, но все-таки придержал пса за ошейник.

Арап широко открыл желтые глазищи, выгнул спину и, ощетинившись, как сапожная щетка, скрылся за кухней.

— А-а, следопыты,- приветствовал их Зозуля.- Садитесь, гости дорогие, чай будем пить. А что это у тебя в руках? — спросил он Альку.

— Пульки! — ответил Алька.

— Где ж ты их взял?

— Там!-Алька махнул рукой в сторону стрельбища.- Эго мы нашли.

— Раньше,- сказал Зозуля,- здесь прямо во дворе заставы всякого добра было полно; только сейчас уже все из ям повытащили — искать нечего..

— Из каких ям? — Саша не помнил, говорил ли о ямах дядя Андрей.

— Ну что вы в самом деле,- на заставе живете и ничего не знаете! Мы тут в сорок первом, как из окружения. выходили, все имущество закопали. А потом опять все достали.

— И вы тоже на заставе были? — спросил Алька,

— А как же…- Зозуля подвинул к ним котелок с земляникой и показал в сторону леса.- Вон окоп: старший лейтенант с Петром Макашиным из станкача лупили. А в крайнем дзоте — Панкратов и я. Лавров разведчиком был — все время под огнем, а если к белофиннам в тыл, тоже его,- таежник он, охотник. Тут, брат ты мой, камни горели, живого места не было…

— А капитан Рязанов и тогда начальником был? — спросил Саша.

— Нет, тогда еще сержантом… А начальником у нас Костомаров был.

Саша посмотрел на Славку: как же он ему ничего не сказал?

— Дядя Степан,- спросил Алька,- а вы тогда и наганы закапывали?

— Ну нет, наганы мы с собой забрали. А хотите, можно пойти и на ямы посмотреть.

— Мы сегодня с Сашей в наряд идем,- сказал Шакирзянов.

— Нам надо в наряд, Степан Антонович,- подтвердил Славка.- А после мы придем.

— Уже в наряд? Так в наряд еще рано,- заметил Зозуля.- Ну, ладно, собирайтесь в наряд. Капитан и то про вас спрашивал… Скажи, пожалуйста, в наряд они идут, наганы им подавай! Надо капитану сказать,- глядя вслед ребятам, пробормотал Зозуля.

Алька шел за Сашей, двигал бровями и морщил нос, как это только что делал дядя Степан.

Возле обвитой плющом беседки Славка остановился.

— Теперь наверняка дадут! -сказал он.

— Что дадут?

— Наряд дадут. Думаешь, тебе дали, а мне не надо?

Саша оторопел.

— Так ты, значит, про барабан выдумал все, чтоб наряд получить?

— Ну да.- сказал Славка,- просто для интереса. Чудак ты какой! Кто ж тебе барабан со стрельбища отдаст? А мы сами еще лучше сделаем, ведь правда, Саша?

— Зачем же ты мне все наврал? — спросил Саша.- Если тебе в наряд захотелось, шел бы ты на границу…

Славке стало как будто не по себе.

— А думаешь, ты на границе был? — нашелся он.- Это же старая просека, триста метров от заставы. А до границы-то тю-тю! Так просто не дойдешь! Это тебе повезло, а если бы я — на границу, знаешь, как всыпали?

— Ну ты бы так попросил отца дать наряд,- сказал Саша.

— Так не даст! Я уж знаю… А чего теперь ныть, все равно попадет, вечером вдвоем заступим,- тебе же веселей!

— Дал бы я тебе — веселей…

— Я тоже могу дать, только сейчас не хочу,- начал было Славка.

— А я с тобой разговаривать не хочу! — Саша решительно взял Альку за руку и пошел с ним к дому. «Ну подожди, узнаешь у меня!.. Правильно сделал, что ничего не сказал о схеме Славке. Врунам разве можно что-нибудь доверять? Вруны да болтуны — самые последние люди…- Саша удобнее перехватил Алькину руку.- Да, но про барабан-то я тоже наврал? Если бы сам не выдумал всю эту историю, никуда б Славка и не потащил. Все-таки вдвоем веселее, особенно с таким бывалым человеком, как Славка,- решил Саша.- Но сегодня к Большим буграм уже не успеть, а идти завтра — значит, еще одна самоволка. А что теперь Нюре скажешь?»

Саша только подумал о Нюре, как увидел ее.

— Где вы были?!-со слезами в голосе сказала Нюра.- Всю заставу обыскала, думала — на границу ушли, в колодец свалились!..- Она схватила Альку на руки и стала целовать его и шлепать в одно и то же время. Алька испуганно заревел. Славка моментально исчез. Саша, опустив голову, вошел в комнату. Он знал по опыту, что в таких случаях лучше молчать.

— Ну, Александр, приедет дядя Андрей — честное слово, все ему расскажу! И чтоб вы мне больше ни на шаг не отходили! — Нюра даже дверью хлопнула и загремела посудой, собирая им завтрак.

Саша постоял перед открытым окном, наблюдая, как во двор заставы входила Аграфена Петровна. Потом открыл сумку и достал дневник. Что за чудеса? Дядя Андрей уехал вчера, а в дневнике опять свежая запись: «Ничто не может остановить пограничника, когда он идет на задержание нарушителя». И немного ниже совсем другим почерком: «Настоящий человек не боится правды. Врут только слабые духом, а героям врать не положено».

Кто же все это написал? Саша решил подальше прятать свой дневник, но в глубине души был согласен, что написали ему правильно. И все это как будто бы к тому, чтобы он пошел и разведал наволок и Большие бугры. А Нюра сказала, чтоб они и на шаг от дома не отходили. Как же быть с Нюрой?

После завтрака, когда Славка с Аграфеной Петровной ушли на огород, Сашу и Альку в наказание Нюра оставила дома. Саша сидел и очищал от грязи свои ботинки. Алька томился в углу. Нюра называла его безжалостным и несознательным, но Саша понимал, что все это относится вовсе не к Альке. Начинать сейчас с нею разговор о наволоке было, конечно, бесполезно.

В дверь постучали, вошел Шакирзянов.

— Ну, солдат Саша, пора в наряд,- сказал он,- будем сушилку топить…

Саша вытер ботинки тряпкой, обулся и вышел за Шакирзяновым.

Нюра продолжала уборку на кухне. Алька опустился в углу на корточки, прислонился к стене и незаметно для себя задремал. Все-таки встали они сегодня слишком рано…


На севере даже в конце июля темнеет поздно. Скроется солнце за лесом, а на небе долго еще не потухают отблески заката, раскрашивая горизонт алыми полосами.

Сосны и ели на светлом фоне кажутся темными силуэтами, вырезанными искусным мастером, и в прозрачном полумраке видна каждая ветка, каждая иголка хвои, застывшая в вечернем небе.

А над сухими каменистыми пригорками, покрытыми красными гроздьями спеющей брусники, над мхами и густым черничником ходит волнами теплый воздух, и только кое-где потянет струйка вечернего холодка да зашелестят листья на березах…

И долго стоят северные летние сумерки, когда до полуночи горит за лесом янтарная заря, а высокие раскидистые сосны темной стеной отражаются в пунцовом зеркале озера…

— Слушай, Рекс! — Лавров предостерегающе поднял руку.

Рекс повернул голову к старшине, потянул носом воздух, фыркнул так, что задрожали его плотные черные губы. Лобастая, с настороженными ушами голова Рекса приходилась на уровне плеча сидящего в окопе Лаврова.

Время от времени Рекс настораживался и, как бы проверяя себя, внимательно смотрел на хозяина своими умными темными глазами.

Вчера на рассвете они с Рексом были на этом же месте. Перед самым восходом солнца старшина заметил, что Рекс прикрыл глаза и покачнулся. В следующий момент он вскочил на ноги и беспокойно завертел головой: не пропустил ли чего?

Вспомнив его вчерашнюю оплошность, старшина притворно зевнул и стал клевать носом. Можно, было подумать, что Лавров вот-вот уснет. Рекс забеспокоился, завозился, толкая мордой под руку старшину, царапая гимнастерку лапой.

Лавров усмехнулся, потрепал Рекса по крепкой шее, и снова человек и собака, скрытые в листве, замерли, слушая границу.

Все предметы окутывал легкий сумрак. Шелестел ветер в листве, медленно раскачивались сосны, тихо прошуршала в траве то ли змея, то ли ящерица.

Тихо на границе.

Вдруг донесся шорох песка на дорожке, торопливое шлепание собачьих лап и негодующее ворчание.

Рекс, приготовившись к прыжку, подался вперед, посмотрел на хозяина.

По дорожке, опустив голову и нюхая землю, бежал Тобик. Перед окопчиком он остановился и, поведя носом, внимательно понюхал воздух: безусловно, Рекс и Лавров были здесь.

Тобик отступил шага на два и залился вызывающим лаем, лихо отбрасывая комья земли задними лапами. Наконец-то он нашел своих врагов!

Причмокивая губами, старшина протянул руку и позвал тихим, спокойным голосом:

— Поди сюда, песик, поди, хороший, кутю, кутю…

Но Тобик не поддался на уговоры. Забежав с другой стороны, он продолжал звонко лаять, вызывая Рекса на поединок. Тобик пришел сюда сражаться и не признавал никаких нежностей.

Пошарив вокруг себя, Лавров запустил в него камнем. Пес увернулся, камень пролетел мимо. Тобик залаял нахальнее прежнего.

— Ну, подожди ж ты, все-таки я уберу тебя отсюда! — пробормотал Лавров, рассердившись не на шутку.

Подобрав увесистую палку, старшина присел на дно окопчика, а Рекса заставил лечь рядом. Тобик, потеряв из виду противников, обнаглел и неосторожно приблизился к Лаврову. Здоровенный удар отбросил его в сторону. Отчаянный визг разнесся далеко по лесу.

Негодующе ворча и тявкая, Тобик стремглав летел по тропинке к заставе.

Рекс глухо и прерывисто рычал, порываясь броситься вслед — он готов был разорвать на части этого зловредного кутюка.. А. старшине теперь нужно было докладывать о случившемся начальнику заставы.

НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ

Это был самый первый наряд в Сашиной жизни. Саша думал, что ему надо будет стоять на боевом расчете, слушать и выполнять команды, повторять приказ на охрану границы Но ничего подобного не произошло. Шакирзянов повел его к казарме, возле которой была пристроена сушилка с высоко поднимавшейся над крышей кирпичной трубой, вынес из сенец пилу, топор и колун, и они вдвоем направились к сложенным у сушилки дровам. На толстых сосновых бревнах, там, где видны были обрубленные сучья, янтарным блеском желтели наплывы засохшей смолы. Шакирзянов постучал обухом по верхнему бревну, сухое дерево зазвенело под ударами, ответив чистым и высоким звуком.

— Хороши дрова! — глянув на Сашу, сказал Шакирзянов и, к Сашиному удивлению, легко развернул и уложил на козлы длинное и объемистое бревно.

Подтянутый, чисто выбритый Шакирзянов с таким видом прошел вдоль козел, как будто не бревно размечал, а, по крайней мере, принимал военный парад. Ему, наверное, нравилось быть пограничником, служить на заставе и стоять в наряде, несмотря на то, что наряд был не боевой, а всего-навсего хозяйственный.

Казалось бы, самое простое дело — пилить дрова Но когда Саша нажал на пилу, Шакирзянов его остановил.

Пожалуйста, не спеши,- вежливо сказал он.- Нажимать не надо. Пускай она сама ходит, а ты ей показывай…

И действительно, как только Саша не стал нажимать, пила начала вдруг «ходить сама», и из-под ее зубьев с мягким шорохом легко и свободно полетели то в одну, то в другую сторону широкие струйки желтоватых опилок.

Саша вспомнил, как еще в Петрозаводске ходил он со своим другом Колей Молчановым к его отцу на лесопилку Что-то Колька там делает?.. А на лесопилке хорошо! С шумом и лязгом ползут по цепному конвейеру тяжелые бревна, воют циркульные пилы, шуршат пилорамы и замечательно пахнет свежераспиленными душистыми досками, словно в смолистом сосновом лесу после дождя. Хорошо там и по гибким пружинистым доскам побегать, и на транспортере покататься, пока не прогонят, и с крыши склада прыгать в опилки: разбежишься, ухнешь вниз — и нисколько не больно.

А опилок там — горы! Набьются тебе и в волосы, и за рубашку, отряхнешься, и опять чистый, не то что песок!.. А как заберешься на склад,- всю Петрозаводскую губу, и даже Большое Онего видно: и лесную биржу, и пристань, и Бараний берег на той стороне, и скалу «Чортов стул», и даже далеко вправо, где виден выход в открытое озеро,- Ивановские острова. Сколько лет прошло, как окончилась гражданская война, а на островах этих до сих пор еще сохранились старые партизанские землянки и траншеи.

Когда они распилили всё бревно, Шакирзянов дал Саше топор, взял себе колун, и они начали колоть низенькие и толстые сосновые чурки. Но как колоть! Саша украдкой наблюдал за Шакирзяновым, который, словно играя, помахивал колуном, держа его в одной правой руке, левой подставляя и поворачивая поленья. Дрова так и сыпались под его точными ударами и каким-то непонятным образом сами укладывались аккуратной горкой. Саша хотел было схитрить и стал кругом обкалывать чурку, но топор, наткнувшись на сучок, сразу же увяз, и Саша никак не мог его вытащить. Шакирзяноз, не торопясь, освободил топор и, вонзив его в середину чурки, так хватил обухом по колоде, что толстая чурка только кракнула и расскочилась напополам.

— Дрова с сучьями колешь — топор должен в середину полена смотреть,- сказал Шакирзянов.

И действительно, только Саша усвоил это правило, сразу дело пошло на лад. У него тоже, как и у Шакирзянова, с одного удара стали разлетаться самые толстые поленья, и он даже не заметил, как выросла горка наколотых дров. Наконец все дрова были перенесены и уложены. Шакирзянов, растапливая печь, поджег сухую бересту, и сразу ожила и стала уютной темноватая сушилка с небольшими вентиляционными окнами, широкой лежанкой, полками для обуви и веревками для одежды. Шакирзянов свернул папироску и протянул Саше кисет.

— Кури, пожалуйста,-затянувшись и пуская дым в топку, сказал он.

Саша хотел было тоже закурить, но вовремя одумался:

— Да нет, не хочу. Я сейчас не буду…

— Правильно,- одобрил Шакирзянов.- Я тоже бросаю. Мне замполит сказал: «Бросишь курить, Шакирзянов, богатырь будешь».

Саша не знал, как поддержать разговор, и молча сидел на высоком пороге сушилки, прислонившись спиной к открытой двери. Хорошо было вот так отдыхать после работы и смотреть во двор. Саша чувствовал небольшую усталость, но это была приятная усталость, К тому же Шакирзянов считал его своим товарищем, настоящим солдатом, даже вот табачком угощал,- и Саша улыбнулся от этой приятной мысли.

— Когда я на заставу вернусь, мы с тобой опять в наряд пойдем,- пообещал Шакирзянов.

Очевидно, ему хотелось, чтобы Саша спросил, откуда он думает вернуться. Но Саша не сразу это понял.

— Ну, сушилку топить,- отозвался Саша,- разве это наряд? Если бы в настоящий наряд, на границу!

— Вот человек! — возразил Шакирзянов.- Да сушилка, знаешь, что такое? Без сушилки и на границу не пойдешь. У нас пограничники — морская пехота, лыжная кавалерия: на дворе — лето, солнышко светит, а пойди утром — роса по шею, в траве, как морской десант, плывешь. Старшина Лавров сейчас в наряде сидит и думает: «Наверно, Шакирзянов сушилку натопил, хорошо бы переодеться, все мокрое высушить…» Понимать надо!..- Шакирзянов задымил, как паровоз, затянулся несколько раз и бросил окурок в печку.- Вот с геологами пойду, у костра буду сохнуть,- не один раз сушилку вспомню…

Саша сначала подумал, что, действительно, не такое уж простое дело сушилку топить. И тут только его осенила догадка:

— Товарищ Шакирзянов, вас проводником посылают?

— А как же! — усаживаясь рядом, сказал Шакирзянов.- Меня и посылают. Начальник вчера вызывает и говорит: «Ты, Шакирзянов, и наш участок и всех соседей знаешь,- думаю, говорит, для ученых полезным человеком будешь. А мы, говорит, тебе доверяем: представителем от всего отряда пойдешь».

— Вы и на соседних заставах служили? — спросил Саша.

— И на седьмой, и на восьмой, еще когда в академии был,- добавил Шакирзянов и немного помолчал, но Саша обдумывал что-то свое и ни о чем. не спросил.

— Живот у меня шибко болел,- не дождавшись вопроса, пояснил Шакирзянов,- как раз я на восьмой заставе служил. А замполит там хороший человек, лейтенант Каипов, вызвал меня и говорит: «Отправляем тебя, Шакирзянов, прямо в Ленинград в академию. Там тебе все кишки по порядку номеров рассчитают и на место пришьют».

— Ну и пришили? — поинтересовался Саша.

— А как же,- сказал Шакирзянов — В академии все сделали точно. Месяц лежал, а потом еще на месяц в отпуск отправили. Теперь вот опять к ученым посылают.

Несмотря на то, что Шакирзянов явно хвастался, Саше нравилось, что на его широком загорелом лице не было и тени самодовольства. Шакирзянов просто очень уважал себя, академию, геологов, пограничников и всех, кто его окружал. Взять хотя бы Сашку. Что ему Сашка? Пацан, да и только! А с ним Шакирзянов говорил так, как будто это был не Сашка, а сам капитан Рязанов или даже подполковник.

— Значит, вы будете с геологами работать? — еще раз спросил Саша.

— Конечно, с геологами. Железо будем искать. Еще твой отец, Константин Сергеевич, хотел заявку делать, какую-то руду на нашем наволоке нашел…

Если бы перед Сашей разорвался снаряд, это бы его не так поразило, как последние слова Шакирзянова. В одну секунду ему вдруг стало ясно, что бумажка в винтовочной гильзе, которую передал ему Лавров, не просто блокнотный листок, а настоящая геологическая схема. Еще до войны отец сделал какое-то важное открытие и набросал карту, отметив углы и ориентиры наволока, а заявку сделать не успел. Вот бы эту схему да геологам показать!

Саша сидел, не шевелясь, затаив дыхание и часто моргая, чтобы скрыть волнение.

— Товарищ Шакирзянов!

Шакирзянов молча покосился на Сашу.

— Увидите главного геолога,- попросил Саша,- передайте ему, чтоб он за мной послал: у меня к нему есть очень важное дело.

— А ты про это дело начальнику или замполиту говорил? — спросил Шакирзянов.

— Нет, не говорил! Я и сам не знал! Только мы со Славкой проверим… Я проверю! Если все выйдет правильно, тогда передадите…

Шакирзянов молча пожал плечами и полез в карман за кисетом.

— Ладно,- согласился он,- проверить, конечно, лучше всего. А то я наболтаю начальнику, а он скажет: «Вот человек! Говорил — важное дело, а ничего нет. Какой такой Саша, какой Панкратов? Ничего не знаю!» Только я с геологами в лес уйду,- заметил Шакирзянов,- и сообщить тебе не смогу.

— Верно, не сможете,- растерянно повторил Саша. Он заметно приуныл, но, вспомнив, что пойдет по маршруту отца, снова оживился. Ничего, пусть Шакирзянов идет в лес, он тогда дяде Андрею или капитану скажет.

— А я придумал! — неожиданно сказал Шакирзянов.- Геологи еще денька три в деревне побудут, и я с ними. Как только кто-нибудь из наших поедет в деревню, ты письмо мне и передай. Вот старшина Лавров должен на воскресенье ехать. У него там свой почтальон- девчушка эта, Айно, что с Карпом Яковлевичем была. Она своей сестре Кате от Лаврова письма носит, вот и мне принесет. А ты так и напиши: «Деревня Хаукилахти, Шакирзянову». Не будет Айно, другой кто передаст. Ну как, хорошо? — и Шакирзянов протянул Саше смуглую широкую ладонь.

— Хорошо! Очень хорошо! Спасибо, товарищ Шакирзянов! — Саша со всего размаху хлопнул его по ладони. «Если можно передать через Айно письмо для Шакирзянова,- подумал он,- то почему не написать самой Айно?»

Надо было срочно приниматься за дело: проверить схему, почитать, как ищут минералы, как ориентируются на местности. Но из наряда самовольно не уйдешь. Как быть?

Саша вспомнил, что на схеме около сосны стояла пометка: «Грот» и «Выход источника». Грот — это пещера. А какой же там источник? Не пошел бы он вчера со Славкой на стрельбище, давно бы уж сидел в этом гроте. Да, но если итти в пещеру, надо брать фонарь, веревки, продукты. А может быть, там лабиринт? Значит, нужен длинный шнур, чтоб по нему обратно выйти. Придется, наверное, Славку позвать: все-таки одному опасно. А если подземные воды пойдут, нужны непромокаемые костюмы. Костюмов, пожалуй, не достать, водолазов на заставе нет, зато фонари и веревки нужны обязательно. И все это опять-таки надо просить у Нюры. А попробуй подступись теперь к Нюре…

Шакирзянов положил в печку дров и вышел, а Саша сидел на порожке и думал,- хоть лопни, ничего не придумывалось.

В это время со двора донесся громкий голос Шакирзянова:

— Товарищ капитан, производим хозяйственные работы, топим сушилку. Старший наряда Шакирзянов.

Саша выскочил во двор и тоже собрался было отрапортовать, но капитан остановил его.

— Как работал Саша? — спросил он Шакирзянова.

— Отлично, товарищ капитан!

— Дрова заготовили?

— Заготовили полностью.

— Ну вот что, Саша,- сказал капитан,- будем считать, что с работой ты справился и наряд отстоял. Иди домой, там тебя Аграфена Петровна ждет.

В другое время Саша запротестовал бы. Он знал, что в наряд назначают, по крайней мере, на сутки. Но сейчас спорить не стоило: дорога была каждая минута. Приложив руку к фуражке и коротко сказав: «Слушаюсь!» — Саша помчался домой.

В комнате никого не было. Саша достал свой дневник, вытащил из полевой сумки гильзу с блокнотным листком и, развернув схему, принялся внимательно сличать ее с копией. Все было срисовано точно. В двух местах только немного стерлись цифры, но пометки «Выход источника» к «Грот» были видны совершенно ясно. Ромбики, похожие на стрелки компаса, указывали в сторону Больших бугров.

Надо было завтра же как-то уйти к наволоку. Но как уйдешь?

Скрипнула дверь, Саша быстро захлопнул дневник и перевернул листок. Не оборачиваясь, он почувствовал, что вошла Аграфена Петровна.

— Нюра спрашивала, когда ты в деревню поедешь: в воскресенье или сегодня?

— А старшина Лавров поедет с тетей Нюрой?

— Как будто с нею…

— Я еще не знаю,- сказал Саша и подумал, что, если бы Аграфена Петровна поехала на день позже Шакирзянова, он успел бы проверить свою схему и передать письмо. А вдруг действительно есть что-нибудь под сосной или у Больших бугров? Тогда Шакирзянов получит его письмо и может смело сказать: «Товарищ главный геолог, есть у нас на заставе Александр Панкратов, потребуйте его сюда!» Саша посмотрел на Макашину.

— Аграфена Петровна,- сказал он,- мне завтра очень нужно пойти к наволоку. Понимаете? Мы со Славкой обязательно вернемся к вечеру. Только, если Нюра будет беспокоиться, скажите ей, что вы знаете, где мы, чтоб она не искала, и капитану скажите,- нам очень нужно…

— Ой, да что ж вы на целый день? — испугалась Аграфена Петровна.- Опять будет переполох. Вы бы играли здесь где-нибудь, на глазах. Ну как я буду говорить?

— Это не игра, понимаете? Это очень важное дело, только вы никому не говорите. Вот смотрите…- и Саша показал Аграфене Петровне свою карту, коротко объяснив ей, зачем ему надо пойти к наволоку и Большим буграм.

— Мы только проверить! Понимаете? А если сказать Нюре, она не пустит, а нам очень нужно…

— Ну, я в этой бумажке ничего не понимаю,- внимательно рассматривая схему, проговорила Макашина.- А хочешь к наволоку пойти — что-нибудь придумаем. Да вот вам и дело: возьмите какую-нибудь сумку и там возле ручья наберите торфа. Нюра хотела цветы пересаживать, вот вы ей и притащите торфа для цветов.

— Нам еще надо к Большим буграм!

— Ну что ж, пойдите и к Большим буграм, только возвращайтесь пораньше. А Нюре я так и скажу, что сама вас отправила,- ничего в этом и нет такого.

— Только не забудьте! — попросил Саша, решив поскорее привести в исполнение свой план.

Надо сейчас же найти Славку и готовиться в путь. Саша выскочил во двор и вдруг вспомнил, что со Славкой они не разговаривают. Все-таки Славка поступил с ним бессовестно, и раз он решил его проучить, он его и проучит, а чтобы все было справедливо, с этой минуты и сам никогда не будет врать.

Вернувшись в комнату, Саша сел за стол и склонился над схемой, не заметив, как, проходя мимо окна, внимательно осмотрел комнату и его самого капитан Рязанов.

ГОЛУБЫЕ ИСКРЫ

Славка не был совсем бессовестным. Совесть у него, конечно, была. Он и сам не знал, почему так получалось: пока что-нибудь придумываешь — все выходит очень даже здорово, а как сделаешь, так лучше бы и не придумывал.

Вчера, когда вернулись они со стрельбища и поругались с Сашкой, Славка никуда не ходил, а сразу после ужина завалился на диван и от огорчения уснул. Но нельзя же спать целые сутки! Накрывшись с головой и уже как следует выспавшись, Славка лежал и решал вопрос: хотелось ему или не хотелось вставать? Вставать не хотелось.

Свежий утренний воздух коснулся подушки, донес

тонкий запах цветов и спелой земляники. Сбросив одеяло, Славка открыл глаза. Целый поток солнечного света хлынул в комнату. Он сразу зажмурился, на миг увидев вздувшуюся парусом занавеску, белую тарелку на подоконнике и голубое небо в верхнем переплете окна.

Теперь уж Славка нарочно стал ловить прохладную струю воздуха: определенно пахло земляникой. «Кто ж это принес целую тарелку ягод?» Скосив глаза, он увидел склонившегося над столом отца,- капитан Рязанов занимался.

Славка знал уже наизусть, что объем шара, например, равен четырем третьим пи эр куб, а тангенс на котангенс умножить — будет единица. Славка даже стихи сочинил: «Тангенс-котангенс-по лбу хлоп!» А что это были за «тангенсы», он не задумывался. Зато когда отец просил последить по книжке, как он выучил стихи Маяковского, Славка был беспощаден и не прощал ему ни одного слова.

А по русскому отец занимался с мамой. Она с пограничниками разные правила учила и отцу помогала. Но насчет русского Славка, правду сказать, слабоват: обязательно накатает то «ещо», то «карова». Уж тут отец не дает ему пощады. Станет перед ним, упрется в грудь пальцем и прогремит прямо как Маяковский:

Да будь я
и негром преклонных годов,
и то
без унынья и лени
я русский бы выучил
только за то,
что им
разговаривал Ленин.
А что? Славка учит… Если негру преклонные годы не мешают, так что же он, Славка, не выучит? Зимой у него, как диктант, так восемь ошибок, а весной на экзамене — только три.

Славка вздохнул и потер коврик пальнем. Прямо над головой висели портреты матери и сестренки, а рядом старинная гитара с перламутровыми кольцами на ладах и потемневшими струнами. Последние дни отец совсем не берет гитару, а бывало тронет струны, пройдет перебором по всем ладам и начнет негромко петь густым таким, низким голосом. Споет «Бродягу», «Священный Байкал» или «Замучен тяжелой неволей», а мама и Оля подпевают ему Славка все свои дела бросает и садится слушать, а отец дернет его за челку и скажет: «Что невесел — нос повесил?» Это значит, что можно налетать на него бороться. Славка отчаянный, ничего, что всегда его на лопатки кладут, а борется здорово — отец сам говорил. Да… С отцом или с дядей Андреем всегда можно поладить Совсем другое дело женщины…

Как-то принес Славка двойку по арифметике. Отец только и сказал, чтоб он все задачи на простые дроби из задачника перерешал, старшина Лавров даже фотокарточки проявлять пригласил, а мама целую неделю смотрела на него такими жалостливыми глазами, как будто он, Славка, человек конченый, и нет у него ни стыда, ни совести. Славка даже эти карточки — будь они неладны — не пошел проявлять и в шахматы перестал играть с Лавровым… Или вот вчера, например, когда они со стрельбища пришли: шлепает Нюра Альку, а сама целует его и плачет. Алька хитрый: ревел, чтоб не так попало, а Нюра на самом деле плакала. Ну, а если дерется, так зачем тогда целовать?

С мужчинами, конечно, все гораздо понятнее. И ничего, что вчера вместо наряда отец заставил его штаны чистить. Правду сказать, обидно было таким глупым делом заниматься, когда Саша с Шакирзяновым дрова пилил. Шакирзянов, наверное, рассказывал про щуку, что весной острогой в протоке заколол, а он, Славка, в это время, как каторжный, штаны свои щеткой тер. Сколько ни просил отца, никакого наряда не получил.

— Ну и пусть! А я могу и сегодня их почистить,- решил Славка.

— Что пыхтишь?- откинувшись на спинку стула, спросил капитан.- Вставай, Аграфена Петровна ягод тебе принесла.

— Я, пап, штаны не дочистил, я дочищу,- сказал Славка и, как был в трусах, схватил брюки в охапку и выскочил на крыльцо.

Когда он открывал дверь, на полу что-то зашуршало. Славка оглянулся: из-под двери выглядывал сложенный вчетверо листок бумажки. Сверху было написано: «Кто посмотрит, у того глаз лопнет». Славка сейчас же развернул бумажку, решив, что, на худой конец, можно и без глаза прожить.

На бумажке, вырванной из какой-то тетрадки, был нарисован тощий головастик с голубыми глазами, торчащей, как веник, челкой и оттопыренными локтями, «чтоб не мешали мускулы». Но это было еще не все. Уши у головастика топорщились, точь-в-точь как у Славки, а высунутый на два метра язык был зверски приколочен гвоздем к дереву. Внизу красовалась надпись: «Это Славка — барон Врунгель и Мюнхаузен».

Уж, конечно, было ясно, кто это нарисовал. Славка скомкал бумажку и оглянулся. Как будто никто еще не видел его позора. Распалившись, он решил сейчас же найти Сашку и хорошенько с ним подраться. Но потом подумал: «А что, если сделать вид, что никто ничего и не находил? Раз написано: «не смотреть» — никто и не смотрел». Но что-то внутри Славки, в том месте, где, по всей вероятности, была печенка, неприятно пощипывало.

Славка надел в сенцах штаны и взбежал на крыльцо квартиры старшего лейтенанта Лузгина. Из открытой двери доносился громкий голос Нюры и тихий, успокаивающий — Аграфены Петровны:

— …Все-таки вы не должны вмешиваться в эти дела,- раздраженно говорила Нюра.

— Анечка, ну ведь ему же хочется побегать. Вы же сами говорили, цветы сажать, я ему и загадала…

— Аграфена Петровна, как вы не понимаете, что вся ответственность…- Тут Нюра подошла к двери и увидела Славку

— Что тебе, Слава? — спросила она строго.

— Як Саше,- внезапно оробев, пробормотал Славка.

— Тоже за торфом?

— Ну да,- неуверенно подтвердил Славка.

— Ничего я не знаю и знать не хочу! Идите, куда хотите, делайте, что хотите! С вашим мужским воспитанием у меня уже голова кругом идет. А ты куда собрался?..- и совсем было готовый в путь-дорогу Алька задним ходом въехал обратно в комнату.

Славка поспешил выскочить во двор. «Не по-товарищески это,- подумал он,- куда-то собрался идти, а мне не сказал». И тут же в глубине двора за березками увидел самого Сашу. Славка перебежал открытое пространство и выглянул из-за смородинного куста.

Саша вынес из сарая круг веревки, фонарь «летучая мышь», кирку и маленькую пехотинскую лопатку. Больше Славка не мог выдержать. Он перелез через изгородь и побежал к сараю, сбивая с высокой травы прохладную, щекочущую босые ноги утреннюю росу.

Не обращая на него внимания, Саша закрыл сарай и все свое снаряжение сложил в вещевой мешок.

— Ты куда? — крикнул Славка.- Я сейчас домой к тебе ходил, знаешь, что там? Ой-ой-ой! Нюра с Аграфеной Петровной поссорились, Альке попало, мне тоже! И тебе попадет! Не ходи!..

— А это дело мое, куда идти,- пробурчал Саша.

— Да? — оторопело спросил Славка.- А куда пойдем? — добавил он совсем другим тоном.

— Никуда не пойдем.

— Саш!..- сказал Славка.- Я ведь просто так! Я про наряд просто так, и наврал я тебе зря… Если бы знал, лучше б и не врал… Хочешь, все тебе на заставе покажу, а, Саш?..

— Что про меня Нюра говорила?

— Ничего не говорила… Сказала: «Идите, куда хотите, делайте, что хотите», а у нее от нашего воспитания голова кругом идет.

Саша на какое-то мгновенье заколебался: идти ли ему к наволоку, но, подумав, все-таки решил идти. Был бы на заставе дядя Андрей, он бы помог. А к Славкиному отцу разве пойдешь? Из-за Славки он и его, Сашку, не пустит, и Саша решил на собственный страх и риск разведать наволок и Большие бугры.

— Ладно,- со вздохом сказал Саша,- пойдем… Бери кирку.

— А мешок зачем? — ковырнув землю киркой, спросил Славка.

— Для торфа. Потом узнаешь, зачем.

Было совершенно ясно, что дело вовсе не в торфе: веревка, фонарь, кирка,- при чем тут торф?

Ребята спустились к озеру, прошли кустарником до изгороди, подлезли под проволоку и зашагали по тропинке вдоль дороги, идущей к наволоку. Впереди бодрой трусцой бежал Тобик.

Дорога шла по берегу озера. За прибрежной зеленью возвышался серый бок гранитной скалы, на гребне которой раскинула свои могучие ветви старая сосна.

Ребята подошли к мосту через ручей. Нагретые солнцем бревна пахли смолой, под мостом, прыгая с камня на камень, сбегал к озеру мелкий и быстрый ручей. Темно-коричневая от торфа прозрачная вода прокладывала себе путь в дернистых берегах, журчала в корягах, разбрызгивалась каскадами на мелководье, растекалась по плоской поверхности упавших в воду каменных плит. Славка лег грудью на край моста, свесил голову и крикнул.

— О-о-ой! — гулко, как в трубе, отозвалось под мостом. Славка крикнул еще раз и посмотрел на Сашу. Саша как ни в чем не бывало подрезал лопаткой рыхлый, немного влажный пласт торфа и осторожно положил его в мешок.

— Иди сюда, здесь самый хороший торф! — крикнул Славка.- Вот подожди, я тебе принесу! — Он спрыгнул к ручью и прямо руками отодрал целый кусок рыхлой темно-коричневой земли.

В пять минут вещевой мешок был набит до отказа. Теперь должно было начаться самое интересное. Славка решил выдержать характер до конца и ни о чем не спрашивать.

— Обещай мне,- сказал Саша,- что никому не скажешь то, что сейчас узнаешь.

— Честное слово не скажу! — с готовностью выпалил Славка.

— Вот читай здесь,- и Саша передал ему свой дневник.

«С завтрашнего дня собирать семена»,- прочитал Славка, не понимая, зачем это надо было читать.

— Это я обещал для лесопосадок семян привезти,- пояснил Саша — Ты дальше читай!

«Все-таки проныра Сашка,- подумал Славка. — Неделю на заставе, а уже и на границу ходил, и наряд ему дали, и дневник пишет. Если бы он, Славка, захотел, и он бы завел дневник…»

— Ого-го-го-го!..- завопил Славка и, как ужаленный, вскочил на ноги.- Тоже мне «правильный человек»! Меня рисовал, а сам?! Ага! Сам наврал?! А еще сын Героя! Ска-жи-те!

Славка ликовал Отпереться было невозможно. В дневнике Сашиным почерком было написано: «Дядя Андрей, я наврал Славке про барабан, и теперь надо идти со Славкой…»

— Не ори! — сказал Саша.

— Ну да, «не ори»!..- заартачился Славка, но, глянув на Сашу, замолчал. Вид у Сашки был самый отчаянный: тронь его,- так за «здорово живешь» и шею намнет.

— Ничего я тебе не скажу, а сам — вот посмотришь!- не буду врать.

— Все равно не получится,- примирительно сказал Славка.- Я уже двадцать раз и себе и другим обещал,- оно само врется…

— У меня получится. Настоящий человек не боится правды.

— Настоящий, настоящий! — обозлился Славка.- А я что, не настоящий, что ли? Захочу, не хуже тебя зарок дам… Я вот, когда на Кавказе был…- начал было он, но осекся и с досады рукой махнул.

— Слыхали,..

Саша открыл страницу, где была перерисована геологическая схема.

— Знаешь пещеру?

— Ух ты!.. Пошли, все покажу!

— Сначала послушай,- и Саша коротко рассказал историю своей схемы и объяснил, зачем они должны были исследовать выход источника и Большие бугры.

Ребята оставили вещевой мешок с торфом возле моста, захватили инструменты и, все так же стараясь не выходить на открытые места, поднялись к. сосне, на наволок.

Чешуйчатые корни сосны уходили в глубокие расщелины камня; бугристый ствол в затвердевших янтарно-желтых наплывах смолы раздавался книзу, открывая выгоревшее дупло; над головой, как крыша, нависла хвоя.

Усевшись на шершавый корень, Саша стал привязывать к коленкам Нюрины ватные плечики, что подкладывают для красоты в жакеты и разные кофточки. Сколько ни видел Славка женщин, у всех плечи торчат до ушей, и ничего красивого, а вот у Сашки эти штуки были прямо-таки на месте. Здорово Сашка придумал!

— Ты, что ж, утащил их, что ли? — с завистью спросил Славка.

— Для футбола выпросил, вратарем стоять. Тут и тебе есть… — Саша передал ему вторую пару плечиков, и Славка тоже уселся на корень и стал привязывать их к коленкам. В самом деле, голова у Сашки что надо! А в пещере — там не то что на коленках, и по-пластунски поползешь.

Но все-таки Славку задевало, что не он, а Сашка все это придумал. И вдруг его осенило.

— Держи Тобика! — сказал он.- В Италии есть пещера — все собаки дохнут: три минуты — и всё… Здесь тоже углекислый газ!

Тобик Тобиком, а если углекислый газ, по-пластунски не очень-то поползешь!

Саша привязал Тобика к сосне. Видно было, что Славкина мысль его озадачила. Обмотав веревку вокруг пояса,

Саша подумал, что сейчас они еще наверху, и озеро блестит, и солнце светит, и остров будто плывет на голубоватой ряби озера, а через несколько минут вокруг будет только мрак, плесень на каменных стенах и атаки летучих мышей.

Славка, захватив фонарь и лопатку, пошел к обрыву, придерживаясь за жесткие кусты вереска и прыгая по уступам.

— Давай сюда! — крикнул он и махнул Саше рукой.

Саша отправился за ним.

Глубокая расщелина в скале преградила им путь. Над расщелиной свесился куст вереска и неизвестно каким чудом укрепившаяся здесь вся скрученная ветрами березка.

Саша лег на камень, заглянул вниз и прислушался. Где-то, как будто очень далеко, журчала вода, из пещеры веяло прохладой.

— Держи веревку, — приказал он Славке, — буду спускаться! — И хотя вниз можно было сойти по уступам, Саша размотал с пояса веревку, захлестнул вокруг валуна и, придерживаясь за кусты, повис над «пропастью». Славка, выпучив глаза, изо всех сил держал веревку, чтоб она не сорвалась с камня. Сашина голова исчезла в расщелине, потом, как из колодца, донесся его голос и мягкий глухой удар.

— Давай сюда! — крикнул Саша.- Тут невысоко.

Опустив на веревке кирку, фонарь и лопатку, Славка по уступам сбежал вниз.

Огромная глыба гранита, отколовшись от скалы, сдвинулась с места, открывая пещеру. Пол пещеры был усыпан крупным заохренным песком, под грядой покрытых металлической пленкой камней журчала вода. Это был «Выход источника», который отметил на схеме Сашин отец.

Ребята пошли вперед. Саша зажег фонарь, поднял его над головой. Стены пещеры, сводом сходящиеся вверху, заблестели каплями влаги, зеркальными кристаллами кварца, заиграли вдруг какими-то удивительными голубыми и зелеными искрами.

Стоило передвинуть фонарь, как стена оживала, и по темному камню, полосой уходящему в недра горы, начинали перебегать синие и зеленоватые отблески.

Саша поставил фонарь на обломок скалы и медленно пошел вдоль стенки. Огоньки двинулись за ним, навстречу ему, вспыхивая и угасая, словно по стене бесшумно пробегали электрические разряды.

— Железный… — хриплым топотом сказал Славка, и Саше показалось, что в самом деле валун, на котором стоял фонарь, был вовсе не валун, а кусок какого-то обточенного водой ржаво-коричневого металла. Круг света «летучей мыши» отражался от блестящей лиловатой поверхности-, бросая синие отсветы на стену и одежду ребят.

— Иди за мной! — приказал Саша и, захватив фонарь, двинулся вперед, стараясь не поскользнуться на мокрых, словно покрытых порошком охры и той же лиловатой металлической пленкой, камнях.

Над головой уже не было голубого неба и повисшей над расщелиной березки. Под сводами становилось все темнее и сумрачнее, ярче вспыхивали, отражая свет фонаря, синие искры, все уже становился проход, громче журчал родник. В тупике над россыпью гальки вспыхнули гранями засевшие в каменном гнезде кристаллы горного хрусталя. Здесь был конец пещеры.

— Держи фонарь,- сказал Саша и стал карабкаться по осыпи. Возле кристаллов на карнизе лежал какой-то плоский шероховатый камень желтовато-золотистого цвета. Саша отколол киркой кристаллик хрусталя и, шурша влажной галькой, съехал вниз. Уже вернувшись к Славке, он подумал, что можно было бы взять и тот плоский, словно посыпанный желтой бронзой, камень. Но потом решил, что таких камней можно и наверху набрать.

— Теперь возьмем образцы,- сказал Саша.- А потом под сосной и шишек для семян наберем.

Славка поднял фонарь повыше; Саша отколол киркой кусок темного, с искрами камня; Славка набил один карман лиловой галькой, а в другой насыпал красновато-желтого песку.

Саша помнил, что на схеме стояла пометка: «Выход источника». Очевидно, надо было найти то место, где этот источник уходит под землю,- наверное, где-нибудь у Больших бугров. Странный был на камнях налет: лиловатая пленка отливала металлическим блеском, как будто это были, не камни, а ржавые, обкатанные водой куски железа. Источник определенно проходил где-то возле железной руды. Возможно, там, где берет он начало, и залегала главная жила.

Скользя по мокрым камням, ребята направились к выходу. Глаза теперь уже привыкли к полумраку. В пещере было не так темно, как показалось сразу после яркого солнца. За гранитным выступом видно было большое светлое пятно, и вскоре впереди засверкал окаймленный зеленью узкий треугольник голубого неба. Ослепленные ярким светом солнечного дня, ребята выбрались на поверхность и уселись отдохнуть возле сосны. Саша отвязал скулившего Тобика и еще раз посмотрел свою схему. Он не знал, как нужно засечь направление и что означают цифры на схеме.

— Эх,- рассмотрев цифры и стрелки, сказал Славка,- а компас-то мы и не захватили? Ведь это же азимут! Если б у нас компас был, мы бы с тобой прямо по компасу угол бы и взяли. Только я забыл, как его берут. Раньше знал, а сейчас вот забыл… А ничего,- оживился вдруг Славка,- мы и без компаса возьмем!

Славка сел лицом к Большим буграм, поднял открытый Сашин дневник со схемой на уровень глаз и, сориентировав его по берегу озера, стал смотреть по направлению стрелки, указывающей на Большие бугры.

— Видишь, — сказал он, — вот тут нарисованный носок наволока должен смотреть на настоящий носок наволока. Линия берега — по линии настоящего берега. А теперь смотрим по стрелке. Во-он вроде там валун на Больших буграх, как раз туда нам и надо идти.

Саша хотел было сказать, что отсюда валун, может быть, и отличается от других валунов, а подойдешь, так и потеряешь его из виду, и тогда ищи, который из всех этих камней твой. Он уже встал, чтобы взять у Славки схему и самому проверить его способ, но тут же так и припал к стволу сосны. Славка оглянулся и тоже спрятался, хотя и помедлил немного.

Вдоль дороги, мелькая среди кустов, бежал какой-то человек в долгополом балахоне, с торчащими из прорех клочьями ваты и свисающими до колен рукавами. На голове у него была старенькая кепка, как у Карпа Яковлевича, за спиной болтался тоже подбитый ватой плотный капюшон. Если это был нарушитель, почему он так странно вырядился?

— Давай на заставу, — приказал Саша. — Я иду за ним!

— Не… Не надо на заставу, — спокойно возразил Славка, — вместе за ним пойдем.

Саша, прячась за кустами, побежал вдоль дороги, стараясь не упустить из виду неизвестного. Славка, захватив веревку, кирку и фонарь, отправился вслед.

Нарушитель еще раз мелькнул впереди и скрылся. Саша сбежал по откосу наволока к дороге и остановился. Славка и не думал спешить. Саша махнул ему рукой. Славка пригнулся, нагруженный инструментами, про-бежал немного и, оглянувшись, снова пошел шагом. Точно по следу нарушителя бежала на длинном поводке собака, а за нею знакомый уже Саше Зябрин, и рядом по дороге — старшина Лавров. Саша хотел крикнуть, но сдержался. Еще раз махнув рукой Славке, он сбежал вниз и во всю прыть понесся за нарушителем.

Теперь уже не могло быть никакой ошибки. Настал тот самый момент, в который, как говорил дядя Андрей, проявляется сразу весь характер ^человека.

Саша только хотел перепрыгнуть канаву, как услыхал громкий голос Лаврова:

— Стой! С дороги не сходи! Стой!

Саша остановился. Мимо по кустам пронеслась овчарка, за нею Зябрин.

— Фас, Грифа, фас! -донеслась отрывистая команда. Собака прямо с ходу прыгнула на плечи нарушителя, повалила его и стала трепать балахон. Нарушитель, вскочив на ноги, отбивался и махал руками так, что над придорожными кустами взлетали длинные стеганые рукава.

Лавров спокойно подошел и остановился рядом с Сашей. На дорогу вышел нарушитель, а за ним, сдерживая возбужденную собаку, Зябрин. Из-под ватного капюшона выглядывало темное широкоскулое лицо старого знакомого Шакирзянова. Сразу все стало ясно. Это была учеба. Хорошо, что Саша сдержался и ничего не крикнул Лаврову. Но почему тогда Славка тоже пригибался и бежал с таким таинственным видом, как будто и вправду шпиона ловил? Он и сейчас подходил, будто подкрадывался, так что кирка и фонарь в его руках чуть не касались земли.

— Славка, ты знал, кто в этом пальто бежит? — спросил Саша.

— Ну да,- сказал Славка.- Одному мне уже неинтересно, когда по следу учат, а с тобой вроде интересно. Только это не пальто, а тренировочный халат.

Саша промолчал. Чуть было он опять не осрамился, как тогда с Карпом Яковлевичем.

— Давайте команду,- приказал Лавров.

— Ложись! — крикнул Зябрин, и Шакирзянов лег ничком, подложив под себя полы халата.

— Охраняй, Грифа! — крикнул Зябрин, и Грифа, ощетинившись, стала над «нарушителем».

В это время откуда-то из-под кустов вывернулся Тобик и, очевидно, стараясь показать себя перед Грифой, с громким лаем бросился к Лаврову.

— Уберите этого болвана,- приказал старшина.- Пора его совсем с заставы прогнать!

Саша схватил Тобика за ошейник и взял его на поводок. Тобик старался вырваться и догавкать. Не обращая на него внимания, старшина молча разминал папироску и серьезно смотрел на ребят. Солнце сбоку освещало его высокую сильную фигуру, и как будто золотым кантом были обведены его плечи, пушистый чуб, козырек фуражки и мягкие хромовые сапоги. Он, конечно, давно уже заметил их ватные наколенники, оттопыренные карманы с камнями, вымазанные красноватым песком ноги, но, по своему обыкновению, и вида не подал.

— Ну, где были, что делали? — закурив, спросил он у ребят.

— В грот ходили, камни нашли,- ответил Славка.

— Давно надо было,- заметил Лавров.- Раньше пошли бы — больше нашли.

— Да мы со Славкой один другому наврали и поссорились, из-за этого и время пропало,- ответил Саша.

— И часто это с вами бывает? — спросил Лавров.

— Что бывает?

— Да вот насчет вранья…

— Бывает…- подтвердил Саша.

— Постой-ка… Нет, не припомню! — в раздумье сказал Лавров.

— Что, товарищ старшина?

— Не помню такого случая, чтобы отец твой врал…

— Он и не мог врать! — горячо сказал Саша.

— А почему вы врете?.. И время потеряли, и дружбу. Дружбу-то наладите, а время — штука строгая.

— Товарищ старшина, мы и время наладим,- заявил Славка.

— Не так просто… Плохо, если основным делам мешают второстепенные. Значит, соображайте, что у вас главное. И нечего растрачивать время по пустякам. Поняли?

— Поняли…- не слишком охотно пробурчал Славка.

— А теперь показывайте, что нашли.

Саша и Славка, перебивая друг друга, рассказали обо всем, что видели в пещере. Саша показал обломок хрусталя, а Славка — даже песок и гальку в карманах.

— А самого главного, и не увидели…- сказал Лавров и повел их на наволок.

Спустившись к входу в пещеру, он взял у Саши фонарь и прошел в глубь гранитной расщелины.

Ребята проводили его до каменного выступа и остановились. По прежнему тихо журчал в камнях источник, слышны были удаляющиеся шаги Лаврова.

Через несколько минут старшина вернулся, держа в руках тот самый, будто посыпанный бронзой, камень, который лежал на карнизе в конце насыпи. Саша занялся горным хрусталем и не взял его, а получилось так, что в первую очередь надо было взять именно этот камень.

— Перед войной, — сказал старшина, — твой отец показывал мне участок заставы. Этот кусок серного колчедана он нашел за гребнем Больших бугров, а когда мы осматривали пещеру, оставил его здесь.

Саша взял тяжелый обломок руды, который когда-то держал в руках отец, поднес к фонарю и посмотрел на Лаврова.

— Я стоял там, где вы, а он вот здесь,- сказал старшина.- Отец твой взвесил на руке этот осколок и сказал мне: «Напишем, Лавров, геологам, пришлют они разведывательную партию, а потом железо и вот этот камень — лабрадорит — будут у нас вагонами добывать.

Лабрадорит — это вот этот — на стенках, с искрами?- спросил Саша.

— С искрами,- ответил Лавров,- это ценный отделочный камень. Лабрадором отделаны стены внутри Мавзолея. Отец твой так и сказал: «Смотри, Лавров, в глубине нашей скалы горят такие же искры, как и в Мавзолее…»

Саша стал на то место, где когда-то стоял его отец, и поднял над головой фонарь: на стенах, отражая свет «летучей мыши», вспыхивали и переливались голубым огнем искры лабрадорита.

— А теперь, — сказал Лавров, — пойдемте наверх; покажу вам, как делать съемку местности, потому что минералы не так просто собирают, а обязательно отмечают по карте маршрут.

Они поднялись к сосне и некоторое время молча смотрели на скалистую, затянутую голубоватой дымкой карельскую тайгу.

Справа сверкающим зеркалом расстилалось озеро, слева до самого горизонта шли волнами лесистые сопки, и прямо перед ними, за широкой лощиной, где до сих пор еще виднелись остатки траншей и землянок белофиннов, раскинулась застава. А за лощиной поднимался зубчатый, покрытый редколесьем и усеянный круглыми серыми валунами гребень Больших бугров.

Все было хорошо, но одно обстоятельство смущало Сашу. Если Лавров нисколько не удивился, увидев их возле пещеры, значит не только ему, а, может быть, и другим пограничникам, может быть, и геологам хорошо известно, где Сашин отец нашел этот кусок руды.

— Товарищ старшина,- спросил Саша,- вы были тогда с моим отцом у Больших бугров или он сам нашел?

— Нет, он один был, а мне уже возле пещеры показал,- ответил старшина.- Геологи вот придут, они уж знают, где искать. А если вам удастся что-нибудь найти, значит облегчите задачу геологам.- И все это он сказал таким тоном, как будто не было никакой разницы, ребята или геологи первые найдут железо. А для Саши и Славки,- Саша видел это по Славкиному лицу,- очень даже важно было первыми найти серный колчедан.

— Вот вам компас,- сказал Лавров,- за ориентир возьмите сосну и от нее проложите по азимуту направление к Большим буграм. Расстояние промеряйте шагами, в масштабе отметьте на бумаге. Берите только интересные камни и сразу отмечайте место на схеме.- Старшина положил на планшетку лист бумаги, точкой отметил сосну, сверху на бумагу положил компас и, подняв визир компаса к глазу, засек азимут. Гимнастерка мелкими морщинками собралась на его плечах и возле локтей, под материей обозначились сильные мускулы рук и груди.

— На это дело даю вам два часа,- сказал он,- а нужно будет, позовете меня, я буду здесь.- Говорил он спокойно и негромко, как будто был уверен в том, что никто и никогда не осмелится нарушить его приказание.

Легким и сильным движением старшина выпрямился иг, передав планшетку и компас Саше, спустился на дорогу. Больше он не сказал им ни слова, ни полслова. Можно было подумать, что Лавров нарочно оставил их одних, чтобы они сами решали все трудные и непонятные вопросы.

Саша только сейчас заметил: стояли они со Славкой, вытянув руки по швам, по стойке «смирно» и смотрели вслед старшине, задрав головы и выпячивая подбородки.

Не очень широкий в плечах, но весь ладный и собранный, шел Лавров по дороге, мягко и бесшумно ступая, как будто здесь была не дорога, а лесная тропа. И если бы вдруг на тропу вышел враг — один огромный прыжок, и враг уже бился бы в железных руках старшины.

— Видал, какой у нас Лавров? — опомнился, наконец, Славка.- Он, говорят, на медведя один на один с кинжалом ходил, А думаешь, если бы я такой был, не пошел бы на медведя, да? Ну скажи, не пошел?

— Идем лучше к Большим буграм,- сказал Саша.

— Идем…- вздохнув, согласился Славка.

Еще раз проверив по компасу направление, ребята спустились вниз, углубились в лес и, вслух отсчитывая шаги, направились к Большим буграм.

НЕНАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО

Чтобы собрать коллекцию минералов, надо прежде всего составить карту,- так им сказал вчера Лавров.

Саша стоял возле сарая и вертел в руках компас. Славка отмеривал шаги от сарая до дома. Алька, устроившись на фанерке, выколачивал палкой семена из рассохшихся сосновых шишек, которые вчера принесли они с наволока.

Саша и Слава учились засекать направление по компасу и проверяли длину своего шага.

«Азимут — это угол между основным направлением на Северный полюс и нашим заданным направлением»,- повторил про себя Саша и освободил рычажком стрелку. Визир компаса, если приложить его к глазу, был такой же, как мушка винтовки в прорези. Саша направил его на дверь сарая и засек угол. Сегодня надо было закончить съемку своего участка и по-настоящему обследовать Большие бугры.

Они могли бы попросить карту у капитана или перерисовать макет участка заставы. Но весь участок им не нужен, и, конечно, лучше будет, если самим сделать карту.

Саша достал из своей сумки листок бумаги с коричневыми следами пальцев и еще раз проверил вчерашнюю схему. Вчера они засекли и прошли только первое направление.

Значит, ориентир — старая сосна, потом крайний срез Больших бугров — одна граница участка… От Больших бугров до старой ламбы — второе направление, от ламбы до озера-третье, и четвертое — по дороге вдоль озера, обратно к сосне.

Там, где на схеме кончалось первое направление, стояла жирная точка. В этом месте Саша нашел удивительный камень. По обнажившемуся откосу бугров проходила кварцевая Жила с углублениями, похожими на раковины. В одном таком углублении блестел замечательно красивый крупный кристалл, совершенно прозрачный, золотистого цвета, сверкающий на солнце, как алмаз.

Славка как увидел, что в руках у Саши настоящий минерал, стал собирать все, что попадалось под руку. Саша нес домой торф и несколько образчиков пород в сумке, а Славка, кроме полных карманов гальки и песку, тащил целую майку булыжников. Он и сам знал, что камни в майке обыкновенные и тащить их домой вовсе не к чему. Но, может быть, он дал зарок и тренировал свою волю,- тогда совсем другое дело. Нюра и сегодня еще удивлялась, как только Славкина майка такую тяжесть выдержала. Но ведь и сам Славка выдержал.

А с Нюрой вчера произошла удивительная перемена. Саша до сих пор не мог понять, почему она не ругала их и ни о чем не расспрашивала. Больше того: вчера она встретила их такой веселой, какой не была с самого первого дня приезда на заставу.

Бродили они, бродили вчера, кое-как добрели до Больших бугров и никакого серного колчедана не нашли. И все потому, что никак они не могли засечь азимут. От наволока направление взяли правильно, а когда стали подходить к буграм, забрели совсем в другую сторону, хотя по компасу все у них как будто было правильно.

Саша до сих пор не мог понять, почему же так получилось?

Ходили они, ходили, к вечеру добрели до ручья, проголодались — просто ужас! Тобик, и тот все отставал и из каждой лужи воду лакал.

Подходят они к ручью, где оставили мешок с торфом, смотрят, а на опушке леса возле наволока Аграфена Петровна и Нюра с Алькой землянику собирают и, по всему видно, их ждут.

— Ну, сейчас будет нам! -только и сказал Славка.- Знаешь, как она утром?..

Саша и сам подумал, что серьезных неприятностей не миновать. Но ничуть не бывало! Когда они подошли к мостику и сели рядышком на бревно, Нюра посмотрела на них и совсем неожиданно расхохоталась. Саша и Славка глянули друг на друга и тоже как будто улыбнулись. Действительно, вид у них был довольно смешной. Славка, например, казался совсем измученным: на блестевшем от пота лице темнели полосы грязи, ноги и руки у него были покрыты ссадинами и вымазаны глиной, штаны в двух или трех местах продраны. Хорош, наверно, был и Саша.

— Ох, горе мне с вами! — все еще смеясь, сказала Нюра.- А голодные, небось, голодные-то!.. Как еще Тобика не съели! Аля,- крикнула она,- принеси корзиночку, вон там около тебя под кустом.

Когда Саша и Славка увидели, что Алька тащит в корзинке пирожки и целый горшок простокваши, у обоих стали вдруг такие физиономии, что Нюра не выдержала и снова расхохоталась. Улыбалась и Аграфена Петровна. Не смеялся один только Алька, потому что старшие ребята его сегодня не взяли с собой. Он стоял, объедая варенье с лепешки, и наблюдал, как с поразительной быстротой исчезали пирожки и простокваша.

Справившись с едой, Саша и Славка стали наперебой рассказывать о всех приключениях сегодняшнего дня. Нюра подробно расспрашивала у них обо всем и как будто совсем на них не сердилась. Только когда она спросила, почему же Саша не предупредил ее, куда хочет идти, он понял, что Нюра немного обиделась за то, что Петровне он о своем походе сказал, а ей нет. И Саша, чтобы загладить свою вину, очень подробно рассказал о пещере, лабрадоре, о том, как Зябрин и Шакирзянов под руководством старшины Лаврова тренировали Грифу.

А потом, когда они вымылись в ручье и пришли на заставу и Нюра усадила их обедать, Аграфена Петровна стала расспрашивать, где и какой камень они нашли, и тоже удивлялась, как только Славкина майка такую тяжесть выдержала.

Но насчет Нюры Саша все-таки не ошибся. Позже он узнал, что Нюра серьезно обижалась и на него и на Аграфену Петровну. Ночью приезжал дядя Андрей, Саша проснулся и слыхал, как в то время, пока он ужинал на кухне, Нюра говорила: «Андрей, почему ты ничего не скажешь этой Макашиной? Вмешивается, куда не просят, детям разрешает уходить, скоро уже в доме командовать начнет!..» — Нюра помолчала и с горечью в голосе сказала: «И откуда только взялось такое на мою голову!»

Саша слыхал, как дядя Андрей поднялся со стула и, подойдя к Нюре, тихо проговорил: «Анюта, поверь мне, так надо. А Сашке не запрещай. Понимаешь, надо…» Потом они стали говорить совсем тихо, вернее, говорила Нюра, а дядя Андрей слушал ее да изредка переспрашивал. Саша кое-что улавливал и понял, что она рассказывала про их геологические поиски и коллекцию камней. Раза два дядя Андрей тихо рассмеялся.

В дверь постучали, вошел дежурный и доложил, что лошадь оседлана.

Саше очень хотелось встать и сказать, что он готов сделать все, что угодно, только бы Нюра не расстраивалась, но он сдержал себя и остался лежать, как будто ничего и не слышал.

Дядя Андрей уехал, из соседней комнаты доносилось ровное дыхание спящей Аграфены Петровны, из кухни — осторожное позвякивание посуды. Потом Саша уснул, а когда проснулся, долго вспоминал: приснилось ему, что приезжал дядя Андрей, или это было на самом деле?

Утром пришел старшина Лавров, и они со Славкой показали ему всю свою коллекцию, а главное — золотисто-прозрачный кристалл. И не то что Славка, даже Лавров не знал, кварц это, хрусталь или, может быть, настоящий драгоценный камень. Старшина только сказал, что раз кристалл тяжелый и гвоздем его не поцарапаешь, значит самоцвет этот ценный и редкий. Славка тут же показал все, что притащил в своей майке. Оказалось, что в Славкиной майке — гранит, полевой шпат, кварц да песчаник. Никаких руд у него и не было. Один только Сашкин камень, да еще лабрадор, да серный колчедан и были настоящими.

Вот потому-то сегодня они и решили сначала научиться как следует засекать азимут, а потом идти прямо к Большим буграм. Уж сегодня они обязательно что-нибудь найдут!

Но совсем неожиданно появилось новое препятствие в виде Альки: утром он заявил, что ни за что в жизни один не останется.

Алька уже выколотил шишки и ссыпал семена в газетный кулек. Стоя возле колодца, он грыз морковку и между прочим учился плевать струйкой сквозь зубы, как это здорово умел делать Славка.

— Кисуня ты моя, колосочек мой золотой, кто же тебе морковку такую дал? — проходя с ведрами к колодцу, спросила Аграфена Петровна.

— Мама дала морковку,- подумав, ответил Алька.

— Ах, какая вкусная… А папа что тебе дал?

— Папа паровоз купил.

— Хороший папа, паровоз Алеше купил.

— Он давно купил,- уточнил Алька.

— А где твой папа, кисанька, скажи бабушке? — Она даже наклонилась и погладила Альку по голове.

Алька засопел, молча отошел в сторону и, удачно пустив дугой струйку слюны, с хрустом отхватил кусок морковки. Пора было знать, что он пограничник, а не какая-нибудь «кисуня», и вообще он терпеть не может все эти «ахи» и нежные слова.

— Ну что ты, котик,- обиделась Аграфена Петровна,- я уезжаю, а ты и не разговариваешь? Ну, скажи, приедешь в деревню? А? Приедешь? Калиток напечем, за ягодами пойдем, рыбу будем ловить.

«Ура! — мысленно сказал Саша.- Есть выход!» Саша сорвался с места и побежал к дому.

— Тетя Нюра! -закричал он еще издали.- Пока мы колчедан будем искать, уговори Альку рыбу удить, а то нам его жалко!

Нюре и самой было жаль Альку. Но разве отпустишь его в такую даль… Поэтому она согласилась уговорить Альку и вышла вместе с Сашей.

— Аля,- сказала она,- все равно я не могу тебя отпустить. Если хочешь, я посижу с книжкой, а ты наловишь нам окуней на обед.

— А раков у нас сколько! — поддержал Славка. — А хочешь, мы тебе и червяков покажем где копать — самые лучшие, первый сорт!

Все ждали, что скажет Алька. Алька подумал и согласился.

Это, конечно, была идея: завтра-послезавтра они тоже поедут в деревню, им и самим нужны будут черви для рыбалки. Но Саша все-таки колебался. Старшина им ясно сказал: «Если есть главная задача, никакими второстепенными делами отвлекаться нельзя». Но ведь накопать для Альки червей — это ж всего пять минут.

— Пошли! — сказал Саша.- Давай, Славка, говори, где черви?

— В старую конюшню пойдем,- скомандовал Славка.- Оттуда во какую гору навоза убрали, ремонтировать будут. А мы удочку быстро наладим, пускай- ловит, тогда и пойдем.- Как видно, ему тоже было жаль оставлять Альку.

Саша, захватив в сарае лопату, перелез через изгородь и отправился вслед за Славкой. Алька шел сзади и тащил консервную банку.

Низкая длинная конюшня, сложенная из красного кирпича, стояла недалеко от прачечной, в стороне от заставы. Дверь конюшни была открыта. Ребята вошли внутрь.

На том месте, где еще недавно лежал навоз, земля была сырая и жирная. Здесь и начали копать.

Славка понимал толк в рыбной ловле. Червяки в конюшне были стоящие, не такие, что попадаются в земле — длинные, белые, вялые, а бойкие и вертлявые, среднего размера, красненькие, с желтым пояском. На такого червя особенно жадно бросается окунь.

Славка ковырял лопатой землю, Саша разгребал ее руками и выбирал добычу, Алька, присев на корточки, следил, чтобы червяки не удирали из коробки.

В углу, где стена была разрушена снарядом, ребята нашли самое удачное место. Славка решил копнуть поглубже. Нажав ногой на лопату, он почувствовал под нею что-то твердое.

— Стой, ребята, тут что-то есть! — сказал Славка и нажал еще раз. Лопата звякнула и уперлась в какой-то предмет. Повозившись с ним некоторое время, Славка вытащил ржавую коробку странной формы. Из коробки тянулась цепь, звенья которой были составлены из согнутых колечками пластинок железа. Славка потянул за конец необыкновенную цепочку,- показался ровный ряд позеленевших пулеметных патронов.

Алька хотел пролезть под рукой у Славки, чтобы посмотреть поближе находку, но Славка задел его ручкой лопаты и выругал.

Вдруг у самой стенки комья осыпались, и из-под щебня выглянула черная эбонитовая ручка со спусковой скобой.

— Пулемет!.. Финский пулемет!

В кровь обдирая руки, ребята разбросали кирпичи и вытащили пулемет. Кожух с дырочками весь был побит и помят осколками, деревянный приклад разнесло вдребезги, но пистолетная ручка под спусковой скобой выглядела как новая и блестела черной эбонитовой поверхностью. Даже лента была в приемнике — с одной стороны пустая, а с другой с патронами…

— Тут, наверное, фашист из конюшни строчил, а наши его снарядом долбанули,- проговорил Славка.

Саша попытался оттянуть рукоятку затвора — затвор заклинило; на ствольной коробке тоже видны были следы осколков.

— Давай кирпичиной стукну, враз отойдет, — Славка сгоряча стукнул себя по пальцам. Затвор как будто сдвинулся с места.

— Ага! Я же говорил! Теперь ты тащи. Алька, держи приклад!

Саша изо всех сил дернул рукоятку назад, затвор отошел и заскочил за боевой взвод. Из приемника вылетела потемневшая стреляная гильза.

— Теперь будет стрелять,- сказал Славка и нажал спуск.

— Не трогай, Славка! — закричал Саша.- Хорошо, что патрон заело, а то так бы и дал очередь!

— Я знал, как его заряжают,- ответил Славка.- Только забыл, а раньше я знал…

— Придумал! — Саша вскочил на ноги и с размаху опять уселся на битый кирпич.- Славка! Ведь у Цюры есть пулеметы в складе, пойдем и посмотрим!

— Нет,- сказал Славка,- не посмотрим, а спросим. Вот. Так спрошу, что ты и не заметишь. А Цюра добрый: он мне сам противогаз подарил и лук-самострел сделал.

Цюра-то добрый, но теперь уж они карту не сделают, коллекцию не соберут, по маршруту не пойдут. А с пулеметом определенно что-то надо было придумать.

Едва успели ребята забросать свою находку щебнем, как где-то поблизости раздался отчаянный визг Тобика.

Саша выскочил из конюшни. За дверью стоял Зозуля и ругался:

— От безжалостный народ! Да разве ж можно так живую тварь шпарить? Аж шкурка полезла.

— Здравствуйте, дядя Степа! — пробормотал Саша.

— Здорово, Сашко! — Зозуля подчеркнуто серьезно протянул ему руку. — Видал, какие люди! Ваш Тобик заглянул в хату, а Петровна его кипятком, — аж дым пошел… А что вы тут делаете? — Зозуля подвинулся к двери в конюшню и заглянул через голову Саши. Славка, услыхав его голос, сделал вид, что усиленно ищет червей.

— Здравствуйте, дядя Степа!-вскочил Славка на ноги.

Алька набрал воздуху и хотел что-то сказать, но Славка показал ему кулак, и Алька закрыл рот.

— Эге-е! Та то ж рыбаки!.. Добре, добре… А я до кухни иду и чую, вроде кутюка кто-то дрючком по горбу потянул,- опять начал свое Зозуля.

Саша посмотрел на Славку. Славка сделал страшные глаза. Саша решил пока не говорить.

«Что-то искали, бисови хлопцы»,- подумал Зозуля.

— А у меня Арап удрал,- сказал он вслух.- Хожу, ищу,- нет Арапа! Вот и до вас зашел — може, бачылы?

— Нет, мы не бачили,- сказал Алька.- Мы тут…

— Мы червей копаем,- перебил его Славка.

Алька вдруг сморщился и замычал,- Славка больно ущипнул его сзади.

— Пойдем Арапа искать,- сказал он, как-то странно поглядев на Сашу.- Алька, неси червяков домой, мы сейчас придем.

— Я тоже хочу Арапа искать! — заявил Алька.

— Ну вот и правильно, неси червяков,- там и Арап возле дома гуляет…

Довод показался Альке неубедительным, но он все-таки пошел.

— Дядя Степан,- проговорил Саша,- я сбегаю посмотрю на Тобика: может, его лечить надо.

Искать Арапа отправился один Славка.

Арап, вытянувшись во всю длину, лежал за кухней в тени кустов и, откинув хвост, отдыхал, никуда не собираясь удирать.

— Вот треклятый Арап,- удивился Зозуля,- а я всю заставу облазил… Вставай, Арап, пошли, молока дам!

Славка побежал к Саше.

Алька поставил банку с червяками у сарая и тоже отправился к своему дому, где Саша лечил Тобика. В это время петух нашел в банке червей и заквохтал на весь двор, потряхивая гребнем перед пеструшкой. На такое неожиданное угощение прибежали все куры и в один миг растащили добычу, давясь и гоняясь друг за другом.

Ребятам было не до червей.

Спину Тобика действительно ошпарили, в двух местах под короткой шерстью просвечивала покрасневшая кожа.

— Ах ты, господи! Да как же это я не посмотрела,- расстроилась Аграфена Петровна.- Собачечка миленький… Соды надо, деточки, соды!..

«Собачечка» лежал на боку и, блестя белками глаз, скалил мелкие зубы на Петровну. Саша попросил у Нюры соды и высыпал на спину Тобика целый пакетик. Конечно, Аграфена Петровна нечаянно обварила Тобика. Если бы она видела, что он возле крыльца, разве плеснула бы кипятком?

В это время из-за дома выскочил Славка со свертком каких-то тряпок в руках и со всего разбега плюхнулся рядом с Сашей.

— Дядя Андрей приехал,- выпалил он,- в комнату службы пошел, дело у них срочное!

Саша оглянулся. Возле комнаты службы дежурный Зябрин держал под уздцы белую Осу — лошадь дяди Андрея. На заставе были две кавалерийские лошади. Хоть Буян был настоящим буяном — и породистый, и горячий,- но Саше больше нравилась Оса. Роя копытом землю и натягивая повод, она вскинула сухую, словно точеную голову с темными глазами и протяжно заржала.

Из конюшни откликнулся Буян. Да, совершенно верно,- дядя Андрей приехал. Значит, он и на самом деле ночью был дома и опять куда-то уезжал.

Саша вскочил на ноги.

— Куда ты?! — вцепился в него Славка.

— Надо сказать…

— Нельзя! Что ты!. -Славка даже захлебнулся.- Что мы, пулемет в земле, в навозе покажем? Наладим, тогда и подарим! Наряд ты получил, все и думают, что ты растяпа, а как наладим пулемет, верное слово, чтоб мне лопнуть,- благодарность объявят…

Саша вспомнил, как подполковник сказал: «Вам надо подумать и подготовиться к этому дню так, чтобы участникам обороны было интересно». Действительно, вычистить бы этот пулемет, наладить его и заряженный преподнести заставе. Уж это был бы настоящий подарок.

Славка ждал, что скажет Саша.

— А тряпки зачем?- спросил Саша.

— Как зачем? Чистить! Сейчас и пойдем. Только в конюшне нельзя: Зозуля враз догадается!-Славка даже раскраснелся весь.- А ты смотри, только проболтайся!- пригрозил он Альке.

«Да, не мешало бы почистить… Сам старший лейтенант не терпит, если хоть какая-нибудь даже ерундовая вещица не в порядке. А тут пулемет… В самом деле, что ж его ржавый да поломанный дарить?»

— Ладно,- сказал Саша,- подержи Тобика, я только к дежурке сбегаю.

— Зачем к дежурке? — насторожился Славка.

— Я сейчас! — уже на ходу отозвался Саша.

«Выйдет на крыльцо дядя Андрей, скажу, а не выйдет, наладим и завтра скажем». И Саша побежал к дому службы.

Алька побаивался, как бы ему и в самом деле не попало: и так уж два раза чуть было не проболтался, а если еще в третий раз что-нибудь ляпнет, Славка, чего доброго, и щелчок даст. Чтобы выслужиться перед Славкой, он решил тоже пойти раздобыть тряпок.

Нюра готовила в комнате завтрак и заметила, как в сени прошмыгнул Алька. Она ждала, что он войдет в комнату, но Алька молча сопел и возился за дверью.

Подойдя к двери, она увидела в сенцах загорелые, исцарапанные Алькины ноги, перепачканные известкой и тертым кирпичом трусы, которые только утром надела ему. Сам Алька, перевесившись через край ящика, где лежало грязное белье, что-то искал.

Остановившись на пороге, Нюра стала за надо наблюдать.

Алька торопился. Выбравшись из ящика, он стал шарить рукой между ящиком и стенкой. Свет из открытой двери упал на Альку, Нюре виден был его расцарапанный нос и стриженая белобрысая голова, вся в земле и мусоре.

— Аля! — позвала Нюра.

Алька замер и притаился около ящика.

— Ну-ка, иди сюда! — негромко сказала Нюра.- Иди, иди, не прячься.

Алька медленно вышел к двери. В руках у него были отцовские носки и старая наволочка.

Славка в ожидании, когда вернется Саша, сидел у боковой стенки дома и гладил повизгивавшего Тобика. Заметив, что Алька куда-то исчез, Славка забеспокоился, как бы он не попался кому-нибудь на глаза, и выглянул из-за угла. На крыльце стоял Алька перед Нюрой и держал в руке скомканную наволочку.

— Мазилка бессовестный! — сказала Нюра.- Говори, зачем наволочку взял?

Алька вздохнул и опустил голову.

Славка насторожился и прислушался, что ответит Алька.

Алька молчал.

— Я тебя спрашиваю. Сейчас же отвечай!

— Пулемет чистить…- сказал Алька и подумал, что Саша и Слава никогда уж больше не будут с ним водиться.

Услыхав Алькин ответ, Славка дернулся вперед, прищемив Тобику лапу Тобик с визгом отскочил в сторону.

— Подойди ко мне, Слава,- сказала Нюра.- Что там у вас за пулемет?

«Все!» — подумал Славка. Глядя в землю, он медленно шел к Нюре, держа в руке свои тряпки.

— Тетя Нюра,- вскинул он голову,- мы в складе помогаем товарищу Цюре, а его,- указал он на Альку,- я не посылал, он сам пошел.

— Сам пошел,- подтвердил Алька, глядя широко открытыми глазами на Славку, который так бессовестно врал про Цюру и про склад.

— Положи-ка наволочку! — приказала Нюра.- И чтоб я вас такими чумазыми больше не видела…

Алька присел на корточки и положил наволочку прямо на ступеньки. Нюра подняла ее и пошла в сенцы.

— Звонок несчастный! — зашипел Славка.

— Алексей, стань в угол! — послышался Нюрин голос, и Алька, еще раз вздохнув, поплелся в комнату.

На дорожке из-за дома показался Саша. «Не вышел дядя Андрей,- будем ремонтировать…»

— Пошли к Мишуне,- сказал Славка,- а то выходит, что я Нюре наврал.

— Старшину Лаврова к начальнику!-крикнул дежурный, выскочив из комнаты службы, и, придерживая противогаз, побежал к казарме. У капитана и старшего лейтенанта определенно были какие-то важные дела. Дядя Андрей даже завтракать не пошел.

Саша постоял у дома и направился вслед за Славкой к складу, где был сейчас Цюра.

На первый взгляд Цюра ничем не отличался от других пограничников — роста он был среднего, но в кости широк, и сила у него была непомерная. Стоило только посмотреть, как он воевал с лошадьми, особенно с Буяном! Выведет Осу или Буяна, или своего Серого на прогулку, упрется короткими ногами в землю, повод на кисть намотает, а руки согнет так, что на плечах гимнастерка чуть не лопается. Буян — и на дыбы, и задом бьет, или, оскалив морду и развевая хвост по ветру, струной натягивает повод и носится по кругу — толку никакого! Стоит Цюра, словно вкопанный, и с самим Буяном, как с малым жеребенком, управляется.

«Настоящий медведь,- говорили пограничники.- Попробуй свяжись с ним — в дугу согнет!» Так и окрестили его Мишуней.

Особенно укрепилось за Цюрой это прозвище, когда он один задержал вооруженного нарушителя и чуть было не задушил его голыми руками. По борьбе Цюра. был первым в отряде. Правда, Лавров иногда клал его на лопатки: Лавров брал не только силой, но и ловкостью.

Открытую дверь склада наполовину загораживал стол с привинченными на углу слесарными тисками. За столом сидел Цюра и что-то записывал в разграфленную книжечку. В глубине виднелась пирамида с оружием, вдоль стен — какие-то ящики, катушки кабеля, железные бидоны и другое имущество.

— А знаешь, как товарищ Цюра лошадь спас? — остановившись за дверью так, чтобы Цюра мог его слышать, спросил Славка.- На шоссе противотанковые шурфы были вырыты для фугасов, это когда война была,- полтора метра глубины, метр ширины. Дождь пошел и налил в те ямы воды. Ну вот, ночью обоз проходил. Самая лучшая лошадь и упала в шурф. Тут — бомбежка! Обозник постромки обрубил, снял хомут и ускакал на пристяжной…- Славка вытянул шею и посмотрел, слушает ли его Цюра.- Лошадь стояла в шурфе и всю ночь ржала…- у Славки даже голос задрожал.- А Иван Афанасьевич нашел себе двух помощников, оглоблю подложил и вытащил ее. Знаешь, какая лошадь была? Кровный дончак! На конный завод забрали! — Славка даже языком прищелкнул и еще раз посмотрел за дверь.

— Истинная правда! Все как есть точно, все правильно! — раздался прямо над ними густой и благожелательный бас. К складу подошел неизвестно откуда взявшийся Зозуля и присел на ящик возле стенки.- Цюра у нас,- продолжал он,- по конячим делам — первое лицо, самый что ни есть специалист, за лошадей и душу отдаст. И скажу я вам по секрету…- тут Зозуля приложил палец к губам и жестом поманил к себе ребят.

Саша и Славка подошли. Как видно, Зозуля не зря затеял этот разговор, и Саша решил выждать, чтобы разобраться, к чему он клонит.

— Так вот. Цюра-то наш,- сказал Зозуля и, оттопырив большой палец, указал им через плечо на дверь,- хитрое дело задумал!..

Саша посмотрел на Славку, но тот, по видимому, тоже впервые слышал про это дело.

— Не ест, не пьет,- продолжал Зозуля,- Серого кормит, гулять водит, на баяне ему играет, кино показывает, сам в конюшню жить перешел: скачки затевает!

Из склада донеслось легкое покашливание.

— …А только,- тут Зозуля вскинул брови и с сомнением поджал губы,- вес у нашего Цюры никак не жокейский, наверняка раза в два больше. Один Серый его, пожалуй, и сдюжит, потому всю жизнь телегу таскает, а как другой конь поделикатнее, так, не дай бог, и копыта откинет!

Цюра, очевидно, слыхавший весь разговор, кашлянул громче, отодвинул табуретку, но промолчал.

— А правда, он лошадь оглоблей вытащил? — спросил Саша.

— Точно. Все правильно! Я вам скажу: не только лошадь, он и Бобика одного спас. Хотя он в натуре и куркуль — душа у него добрая…

Цюра еще раз покашлял в складе, но Зозуля, казалось, не обратил на это никакого внимания.

— Эх, и пушка у нас на фронте была! — продолжал он.- Зда-а-ровая… Как гакнет, аж земля трусится! А под той пушкой такой масенький Бобик жил,- на фрицев брехал… А чтоб та пушка стреляла, пушкари ее салом мазали. Ну вот, залез той Бобик сало лизать, а пушкари и выстрелили. Смотрю: что такое? По небу собака летит, хвостом крутит, туды-сюды окусывается и гавкает…

— Вот и я сижу и думаю,- донесся из склада громкий голос Цюры: — «Что там за собака такая брехливая, что там за Бобик гавкает?..» А-а-а! Степан Григорьевич?! Мое почтеньице. Просим, просим…- Цюра вышел и, уперев руки в бока, стал против Зозули.

— Здравствуйте, здравствуйте, Иван Афанасьевич, как поживаете? — благосклонно отозвался Зозуля.- А я вот тут с хлопцами на разные предметы балакаю…

— Балакайте, балакайте,- разрешил Цюра,- то-то, я думаю: «Что ж оно на всю заставу горелой кашей несет?»

Зозуля мигом вскочил, сосредоточенно потянул носом воздух и, горестно вскрикнув, побежал к своей кухне.

У Саши немного отлегло от сердца. Он сразу понял, что не зря к ним Зозуля подсел: начнет про Бобика, а кончит как раз про пулемет.

— Ну, а вы что скажете? — спросил у ребят Цюра. Глаза у него были узенькие, зоркие. Как посмотрит — сразу определит, чего ты стоишь.

— Мы помогать пришли,- нашелся Славка.- Давайте мы вам что-нибудь делать будем.

— А что ж вы мне будете делать? — все еще подозрительно глядя на них, спросил Цюра.

— Давайте мы вам винтовки или пулеметы почистим…

— Пулеметы уже почищены,- спокойно заметил Цюра.

— Ну, тогда так что-нибудь почистим,- неопределенно сказал Славка.

Саша подошел к тискам и заложил палец между стальными губками. Неожиданно ему в голову пришла мысль, что если он зажмет палец и вытерпит боль, тогда он снова будет иметь право считать себя и волевым и честным человеком. Саша незаметно потянул винт и, побледнев от боли, зажал тиски.

— Один дурень папироску к руке приложил и терпел, пока не выкурил,- спокойно сказал Цюра,- а потом целый месяц руку лечил…

Цюра не знал, что Саша потерял сегодня внутреннюю точку опоры.

Человек уверен в себе только в том случае, если совесть у него чиста, а вот они со Славкой растеряли сегодня то хорошее настроение, которое совсем уже налаживалось, когда ходили за минералами.

— Как ты думаешь,- спросил Цюра,- кому-нибудь интересно, что он папироской руку сжег?

Саша молча ослабил тиски. Палец побелел и весь был покрыт следами стальной насечки.

— И я говорю,- подтвердил Цюра,- вовсе неинтересно. А что ты палец давил, тоже никому не нужно…

Славка, выпучив глаза, с уважением смотрел на Сашу. На такую штуку сам он едва ли решился бы. И хотя Цюра Сашку не одобрял, все-таки вышло все как будто на пользу дела. Сразу видно, что доверять им можно.

— Да нет, дядя Ваня,- сказал Славка,- это он просто так. А мы пришли вам помогать, работать…

— Хм…- сказал в раздумье Цюра.-Ну что ж, раз помогать — работа найдется. Вот тут у меня списанного кабеля катушек двадцать. Если его перемотать да проверить, еще за милую душу в дело пойдет.

Славка испуганно глянул на Сашу: двадцать катушек — не меньше, как на неделю!

— А где мотать? — спросил он.- В складе или во дворе?

— Зачем в складе? Конечно, во дворе. Тут надо каждый метр проверить: нет ли барашков, изоляцию посмотреть, может, там провод порвался, катушки-то из кусков намотаны, концы надо зачистить, связать как положено да произолировать как следует.

Цюра встал из-за стола и повел ребят вглубь склада.

— Тут у нас в котле озокерит есть,- сказал он, указывая на большой темно-коричневый кусок не то воска, не то смолы.- Перемотаете кабель, озокеритом его горячим пропитаем, а потом опять будем перематывать.

— Дядя Ваня,- спросил Славка,- а может, их не надо перематывать, может, вы дадите нам что-нибудь почистить?

— Нет уж, ребятки,- ответил Цюра.- Он, кабель-то, хоть списанный, а денег стоит. Что ж вы, то работать просились, то отказываетесь?

— Это мы так,- поспешил Славка.- Мы хотим перематывать, мы будем работать!

Цюра указал место, где расставить катушки, дал круг изоляционной ленты и нож, показал, как надо связывать концы восьмеркой, и снова сел за стол подсчитывать что-то в своей книжечке.

Славка, скроив кислую физиономию, взял туго намотанную катушку и потащил ее на лужайку.

Из-за угла склада выбежал Алька.

— Уже спросил, как заряжать? — закричал он бодрым голосом.

— Я тебе заряжу! — погрозил кулаком Славка.- Чего разорался? Иди-ка пустые катушки таскай.

Алька, сообразив, что опять сболтнул лишнее, безропотно отправился в склад. В дверях показался Саша, нагруженный кабелем.

— Ты куда бегал? — спросил он подозрительно.

— Я не бегал, я стоял,- шмыгнув носом, ответил Алька.- В углу!-добавил он для верности, а руки его уже сами тянулись к катушкам: Алька любил познавать мир только через собственный опыт.

Расставив все хозяйство, как показал Мишуня, ребята принялись за работу. Алька, присев на корточки, держал катушку с кабелем. Метрах в пятнадцати от него Саша сосредоточенно крутил ручку другой катушки, на которую наматывался провод.

«Скоро вся, скоро вся, скоро вся, скоро вся…» — повизгивала катушка при каждом повороте ручки, но Саша видел, что катушка врет, провода еще много, а работа только начинается. Теперь уж безнадежно пропали на сегодня и карта, и Большие бугры, и минералы…

Славка бегал от одного к другому и подавал советы. Время от времени он останавливал Сашу, принимаясь изолировать поврежденное место.

Цюра, не выходя из склада, поглядел, как идет дело.

— Смотри ты, какой народ,- пожал он плечами,- можно сказать, нуднейшее дело, а им удовольствие…

Убедившись, что помощники трудятся на совесть, он опять вернулся к столу и занялся своей ведомостью.

— Дядя Ваня,- подошел к нему Славка,- папа говорил: как только будут соревнования по стрельбе, Цюра займет первое место.

— Что-то подвираешь ты, Славка,- сказал Цюра.- Так уж сразу и первое?

— Нет, правда, дядя Ваня, отец говорит, что нет ни одного человека на заставе, кто так знает оружие, как Цюра… И потом говорит: «У него на складе всякие системы есть, и из всех он бьет одинаково…»

Цюра молча глянул на Славку.

— Одинаково здорово! — поправился Славка.- Дядя Ваня, а вы, правда, все системы знаете?

— Правда, знаю,- ответил Цюра.

— И даже финский пулемет знаете?

— Знаю…

— А это финский?

На большом плакате, прибитом под потолком, был нарисован родной брат найденного в конюшне пулемета.

— Нет, не финский,- отрезал Цюра и добавил несколько мягче: — «Немецкий «МГ-34». В сорок первом наши две штуки таких отбили.

— Конечно,- сказал Славка,- знать системы можно, а вот как заряжать, это не каждый знает.

— Что? — переспросил Цюра.

— Заряжать, говорю,- повторил Славка,- это уж не каждый знает.

— Ерунда…- заметил Цюра.- Бери табуретку!

Славка, затаив дух, подъехал на табуретке к столу.

— Тут только на цифрах надо прикинуть,- сказал Цюра. — Считать-то ты мастер? Может, и браться нечего?

— Я постараюсь…- пообещал Славка.

— Ну вот, значит,- подошел Цюра к плакату.- Тут на прицеле разные цифры есть, чтобы стрелять там на сто или на двести метров. Вот ты их и пиши столбиком, ну, скажем, от ста до восьмисот… А теперь сложи их все вместе…

— Три тысячи шестьсот.

— Ну вот,- сказал Цюра,- раз мы стреляем из пулемета со станка и как из ручного, значит, три тысячи шестьсот надо помножить на два…

Славка и с этим делом справился довольно быстро. Он все еще не понимал, для чего все это надо было перемножать.

— Ишь ты!..- немного разочарованно сказал Цюра.- Ну ладно… В затворе у нас, скажем, семнадцать частей. Чтобы узнать, сколько будет выстрелов в минуту, надо семь тысяч двести разделить на семнадцать…

Тут уж Славка заподозрил что-то неладное: почему это метры надо на затвор делить? И при чем тут семнадцать частей? Он считал, считал, никак не делились эти тысячи на семнадцать. То полвыстрела в минуту недоставало, то на полвыстрела выходило больше. Может, этот самый выстрел получался, когда одна минута кончалась, а другая начиналась?.. Славка покраснел от напряжения и украдкой смахнул мелкие росинки с верхней губы: Цюра даже в пот его вогнал своими вычислениями.

— Ну, что там? — спросил Цюра.- Может, что не так вышло? Тогда давай сначала…- Глаза у него стали совсем узенькими и откровенно смеялись.

Саша, наматывая провод, слышал все: и Славкино вранье и дипломатию Цюры. Наклонив голову так, что видны были его загоревшиеся уши, он тщательно связывал восьмеркой два конца провода и обматывал соединение лентой. Выходило, что он тоже вместе со Славкой из одной брехни в другую, как свинья из грязи в грязь, влезал. А еще слово дал…

— Сла-ва, выходи! — крикнул Алька.- Катушка не держится!

Из двери склада показался обескураженный неудачей Славка.

— Не держится, не держится!-окрысился он вдруг на Альку.- Всегда у тебя не держится. Вот как тресну по затылку, будет держаться.

Не успел Славка опомниться, как Саша подскочил к нему и на самом деле, кажется, треснул его по затылку:

— Только тронь Альку, я тебе так тресну!..

Славка обомлел. Он даже не мог себе поверить.

— Ага, ты драться?! — свирепея, заорал он.- Я только так сказал, а ты драться?!

— Ты сказал?! Ты и Лаврову так сказал, а сам врешь, врешь!!!

Сашка влепил ему еще подзатыльник.

— А ты не врешь, не врешь? — вцепившись в него, завопил Славка.

Перепуганный Алька видел, что Славка, сопя от злости, коварно целит Саше кулаком в нос, но Алька от страха не мог двинуться с места и только молча таращил глаза.

— Эй, орлы! — крикнул Цюра.- Капитан Рязанов идет, потом додеретесь!

Взъерошенные «орлы» постояли друг перед другом и неохотно разошлись, оглядываясь по сторонам. Капитана нигде не было видно.

— Саша! Слава!-донесся Нюрин голос.- Бегом сюда! Дядя Андрей зовет, Аграфена Петровна уезжает!

— Мы идем! -стараясь сохранить достоинство, крикнул Славка.

— Приходите еще,- пригласил их Цюра и с невозмутимым видом потащил катушки обратно в склад.

За домом стояла телега, на которую укладывала вещи Аграфена Петровна.

— Давайте я вам помогу! — крикнул Саша и, подбежав, помог уложить узел с постелью. Вместе с узлами и корзинками Аграфены Петровны на телеге лежал чемодан дяди Андрея. Нюра вышла из дома, положила рядом с чемоданом его вещевой мешок и вернулась в комнаты.

— Ну, какой мне будет наказ? — улыбнулась Аграфена Петровна. Она, конечно, знала, что Саше обязательно надо было встретиться с геологами. Письма Шакирзянову он не написал: не о чем было писать. Хотел написать Айно — тоже не успел.

— Если увидите геологов,- вполголоса попросил Саша,- скажите им, что нам только немного осталось проверить и чтоб они взяли нас железо искать!

— А если я попрошу? Не возражаешь? Может быть, поможет? — На крыльце с брезентовым плащом на руке стоял дядя Андрей.

— Ты едешь? Правда, скажешь? — невольно вырвалось у Саши. Хотя никакой тайны из его схемы не получилось, зато поддержка старшего лейтенанта могла очень даже помочь делу.

— А это мы посмотрим,- сказал дядя Андрей.- Ну, а вы-то что надутые? Не нашли ничего?

Славка, действительно надутый, подошел к Саше и стал рядом с ним.

— Нашли,- ответила за них Нюра.- И сегодня собирались, да что-то дома застряли.

Славка незаметно подтолкнул Сашу: возле склада стоял Зозуля и, смеясь, что-то рассказывал Цюре. Цюра посмотрел на них, потом в сторону конюшни.

— Ну, а если нашли,- сказал дядя Андрей,- тогда показывайте!

Саша принес свою сумку и показал дяде Андрею кусок серного колчедана, который когда-то оставил в пещере его отец, показал камень с голубыми искрами и свой удивительный минерал, сверкающий на ладони, как алмаз.

— Вот это, наверное, ценная штука,- заметил дядя Андрей, рассматривая блестящие, с золотистым отливом прозрачные грани.- Теперь и я вижу, что нашли.- Но камней у вас что-то маловато.

— Целую майку притащили,- смеясь, отозвалась Нюра.- Только почему-то вся коллекция у сарая лежит.

— Ну, ничего,- отдавая Сашин камень, сказал дядя Андрей,- еще найдут! А геологам я скажу. Пусть они вас поучат, как эти дела делать. Буду в деревне проводить беседы о нашей годовщине, увижу их и скажу.

На крыльце стоял капитан Рязанов и серьезно слушал их разговор.

Подошел Цюра, снял с головы Серого торбу с овсом, повернулся к ребятам.

— Давайте вашего Тобика,- сказал он,- капитан приказал его в деревню забрать.

— Папа, не надо Тобика в деревню, он хороший,- попросил Алька.

— Оставьте его…- заикнулся было и Славка.

— Рекс будет службу нести,- ответил капитан,- а Тобик бегать и лаять на него?.. Отправляйте!

— Раз он больной, пусть едет в карете,- сказала Нюра и протянула Саше плетенку с крышкой. Саша молча вытащил Тобика из-под крыльца. Славка схватил с телеги клок сена и стал намащивать его в плетенку.

Алька держал крышку. Тобик хотел было выпрыгнуть из корзинки, но Аграфена Петровна погладила его и прикрыла крышку. Хорошо, что она во-время отдернула руку: в ответ на ласку Тобик чуть было не цапнул ее. Как видно, у него была хорошая память.

— Аграфена Петровна! Карпу Яковлевичу привет передавайте! — крикнул капитан.- Послезавтра наши приедут с Лавровым — пусть встречает…

— Передам, товарищ начальник, передам! Пусть только наши скорей едут!

— В воскресенье и поедут,- сказал капитан.- Ну, Андрей Григорьевич,- подошел он к старшему лейтенанту,- поезжай! Ни пуха тебе, ни пера…-Они крепко пожали друг другу руки, как будто расставались надолго и от результатов поездки старшего лейтенанта зависело что-то очень важное.

Дядя Андрей снял с телеги Альку, расцеловал его в обе щеки, попрощался с Нюрой и ребятами и сам взял в руки вожжи. Телега тронулась, выехала за ворота, еще раз мелькнули и скрылись в лесу пограничная фуражка старшего лейтенанта и коричневый с белым горошком платок Аграфены Петровны. Саша и Славка стояли рядом с Нюрой и смотрели вслед.

— Ну вот что, ребята,- сказал капитан,- ваши походы придется пока отложить. Сегодня пойдете с Анной Федоровной за цветами, а завтра нам не до коллекций.

— А что завтра, товарищ капитан? — спросил Саша.

— Завтра у нас большой и ответственный день,- ответил капитан: — Прошло ровно десять лет, как, защищая заставу, погиб твой отец.

ОТЕЦ

Ночью Саша просыпался, видел, что Нюра, сидя у стола, перелистывает какие-то книги, что-то пишет. Саша поворачивался и на правый и на левый бок,- только задремлет, вдруг как вздрогнет весь, будто в яму проваливается, и опять не спит.

Перед вечером приехал на заставу подполковник Костомаров. Слышно было, как он ходил за стенкой и разговаривал с капитаном. Славка остался ночевать у Лузгиных и сейчас все упирался коленками в спинку дивана, выталкивая Сашу на край. Один Алька спал в своей кровати сном праведника.

Саша никак не мог дождаться утра. Утром они поедут на остров. Саша подумал, что капитан еще вернет Аграфену Петровну на заставу. Странно, почему ей никто ничего не сказал?

Молочный свет настольной лампы освещал руки и пушистые волосы Нюры, золотистый чай в стакане с будто переломившейся ложечкой. Круг света падал на стол, комната была в полутьме, и знакомые предметы — шкаф, этажерка, цветы на окнах — казались совсем другими, даже как будто чужими.

Наконец Нюра кончила работу и ушла спать. Уснул и Саша.

Проснулся он от толчка. Над ним стоял капитан Рязанов. В углу дивана, протирая глаза, сидел Славка.

— Одна минута — умыться, пять — позавтракать, через десять минут быть на берегу,- сказал капитан.- Едем на восьмую заставу.

Ребята во весь дух побежали умываться.

— С восьмой заставы,- сказал Славка,- сегодня лучших бойцов к нам отпустят,- катером за ними поедем…

Через десять минут в белых рубашках и пионерских галстуках, которые выгладила им Нюра, ребята были на берегу.

У бревенчатого причала, как дремлющая на воде белая птица, застыл, отражаясь в озере, длинный, устремленный вперед катер.

Желтые зайчики горели на ярко надраенной сигнальной кнопке руля, на меди щитка управления, зеркальные отсветы воды дрожали и переливались, двигались по белым, чисто вымытым бортам, от кормы на поверхности озера расползались масляные радужные пятна.

Возле мотора возился рулевой Макаров. Из-за борта виден был синий рабочий берет и линялый матросский воротник на плечах, обтянутых форменкой.

Подойдя ближе, Саша увидел на поясе у Макарова замечательный нож с наборной цветной ручкой и бронзовой оправой на чехле. Этот нож и надраенная пряжка флотского ремня Макарова, словно магнит, потянули его.

— А видал якорь? — спросил Славка.- С немецкого гидросамолета! Мой отец сам разведчика сбил, а потом, когда наши в лес пошли, Макаров и принес якорь…

Белый дюралюминиевый якорь со сложенными шарнирными лапами серебристой рыбой застыл на носу катера. Рядом с якорем перед ветровым стеклом лежал широкий плоский сверток брезента. В брезент был завернут перевитый красной и черной материей тяжелый венок из свежей хвои и цветы, которые вчера они весь вечер собирали с Нюрой.

К причалу подошли капитан Рязанов, Зозуля и Зябрин. Макаров, уже сменивший берет на мичманку, доложил о готовности.

— Отдать концы! — Капитан жестом указал ребятам место в катере. Саша и Слава спрыгнули на решетку вниз, где вдоль бортов во всю длину были откинуты боковые скамейки.

Капитан сошел на корму и стал рядом с Зозулей у шевелившегося на легком ветру военно-пограничного флага.

— Ну-ка, моряки,- сказал он ребятам,- садитесь на командирское место — вперед будете смотреть.

Саша и Слава уселись на кожаную подушку перед ветровым стеклом.

Макаров включил мотор. Катер задрожал, медленно разворачиваясь, отчалил от причала, винт зашумел, забурлил, и вот уже с шипением побежала назад и в стороны клином разрезанная гладь воды, и волна, высокая и пенистая у катера, пошла к берегу пологими переливами, отражая темную зелень леса, желтые отсветы песчаной косы и глубокую, ясную синеву неба.

А на середине озера белыми, идущими друг за другом широкими столбами опрокинулись в воде кучевые облака, уходя в прозрачную глубину, перехлестнутую серебристыми полосами ряби.

Простор озера, зеленые берега, небо, окаймленное по всему горизонту застывшими в красноватой дымке куполами и башнями,- все это было так привольно, что Саша бессознательно почувствовал себя как бы частицей этой необъятной шири, этого прозрачного воздуха, скользящего по воде катера и лучистых, словно осколки зеркал, отблесков солнца.

Свесив локоть за борт и ощущая всем телом ритмичную дрожь мотора, полузакрыв глаза, смотрел он, как бежала по упругому отвалу тень катера, как белый пенистый бурун, с шипением поднимаясь у форштевня, все гнался и гнался за краем тени и никак не мог его догнать. Приглушенно стучал мотор, брызги летели на ветровое стекло, из закопченного отверстия в борту катера била струйка водяного охлаждения.

Десять лет назад в такой же июльский день не было этого голубого неба, не было чистого воздуха, прозрачных сосен, рассыпанных по зеленому берегу домиков заставы. Была изрытая воронками и траншеями земля, горящий лес, горящие постройки, задымленное озеро и смерть, всюду смерть в плотном кольце штурмующих заставу врагов.

Саша думал об отце, о том, что рассказывал ему старший лейтенант о заставе, и, все так же прикрывая глаза от яркого света, смотрел на бегущую навстречу тяжелую гладь воды.

Аграфена Петровна, наверное, и не знала, что он, Сашка, сейчас едет на катере за отличниками боевой подготовки на соседнюю заставу.

— «Чертовы зубы»! — коротко бросил Макаров, и Саша понял, что сказано это ему, потому что Славка давно уже знал все эти места.

Убавив ход, катер входил в извилистый пролив между островами, весь загроможденный острыми обломками скал. Название, как нельзя больше, подходило к этому проливу. Загорелое лицо Макарова стало серьезным и сосредоточенным. Мотор работал на самых малых оборотах, но катер, медленно лавируя между камнями, уверенно шел вперед. Только опытный и смелый рулевой мог провести судно в этих скалах, а Макаров проходил здесь и ночью и днем, иногда по нескольку раз в сутки.

Саша посмотрел влево поверх его мичманки и вдруг увидел совсем недалеко на каменистой вершине острова два пограничных столба, которые, как часовые, стояли друг против друга. Между столбами из земли поднимался белый колышек — через этот колышек и проходила самая граница.

Саша почувствовал, как быстро забилось сердце: ему показалось, что кто-то невидимый следит за ними из кустов с той стороны. Как будто десятки глаз ощупывали его всего, и сейчас вот эта тишина взорвется громом выстрелов и криками нападающих.

Саша быстро оглянулся на капитана, на Зозулю и Зябрина. Все сидели молча и спокойно. Славка глазел по сторонам и временами деловито посматривал на щиток приборов. Саша теперь уже спокойнее посмотрел на остров, где, как часовые, стояли друг против друга пограничные столбы.

Там вот, между столбами, за маленьким белым колышком уже не Советский Союз, а чужая, совсем не такая, как наша, земля. А камни, кусты и деревья были точно такие же, как и здесь, по эту сторону пролива.

Катер развернулся, и теперь Саша увидел на столбах государственные эмблемы. На финском — белом с голубыми полосами — был укреплен красный щиток с ярко-желтым львом посредине. Лев стоял на задних лапах на кривой сабле, с такой же широкой саблей в поднятой передней лапе. Эмблема на нашем столбе — красном с широкими зелеными полосами — видна была Саше только сбоку. Солнце ослепительно блестело на ярко отполированном металле, и Саша ничего не мог разобрать.

Макаров, все так же глядя вперед, тронул его за руку и молча указал вправо. Саша повернулся вправо — на берегу второго острова, с другой стороны пролива, стоял еще один красный с зелеными полосами столб, и катер медленно приближался прямо к нему.

На нашем пограничном столбе, сверкая на солнце отполированной нержавеющей сталью, искрился государственный герб СССР. А далеко справа виднелся горбатый наволок с вековой сосной на хребте и против него — остров с темной зубчатой елью, как маяк поднимавшейся над озером.

Катер выбрался из пролива и пошел вдоль крутого берега. Звук мотора, отражаясь от каменистого склона, стал резче и громче. Скрылся за мысом остров Панкратова и гранитный наволок. Впереди на бугристом, усеянном валунами берегу стояли ожидавшие пограничники, из-за увала видны были незнакомые строения и высокая пограничная вышка.

За кормой поднялся бурун, мотор затих. Коснувшись причала, катер мягко ткнулся в берег.

Капитан Рязанов соскочил на мостик, поздоровался с лейтенантом, похожим на Шакирзянова, и солдатами. Когда уложили венки и цветы и все разместились в катере, капитан с лейтенантом прошли к командирскому месту и остановились возле ребят.

— Познакомьтесь,- сказал он,- лейтенант Каипов — Саша Панкратов.

И снова Саша почувствовал, что взрослые люди, пограничники, здороваясь с ним за руку, видят в нем Панкратова, сына героя, а вовсе не того Сашку, что возился вчера с пулеметом, мотал катушки и дрался со Славкой.

На приветствие лейтенанта он отдал пионерский салют и молча ответил на рукопожатие, по лицу капитана поняв, что все вышло правильно.

Для всех Саша был сыном Панкратова, а это значило, что как только капитан называл его фамилию, он, обыкновенный мальчишка, становился не просто Сашкой, а какой-то частью того большого и значительного, что было неотделимо от имени отца. А вот как стать таким, как отец, Саша не знал. Он даже не мог точно сказать, какой он сейчас. Когда он тайком побежал с сеновала ловить шпиона, он был одним, а когда сидел на собрании или лазил со Славкой в пещеру, и Славка слушался его,- совсем другим. Вчера, например, обозлившись, что Славка так нахально врет, Саша на какую-то минуту сделался таким, каким надо,- сильным и справедливым. Но разве легко быть всегда справедливым и сильным? Совсем нелегко…

Катер выбрался из пролива и пошел прямо к острову. Справа на зеленом, изрезанном тропинками и усеянном валунами берегу раскинулись знакомые домики, сараи, ветродвигатель на бугре и сторожевая вышка заставы Рязанова. Возле причала у самого озера выстроились пограничники. Перед строем что-то говорил подполковник Костомаров,- Саша узнал его плотную невысокую фигуру. На правом фланге стоял Лавров.

Через несколько минут от причала отвалил второй такой же катер и пошел параллельным курсом.

Уже видна была простая дощатая ограда под елью, на острове. В катерах все встали и молча сняли фуражки.

Макаров выключил мотор. Слышно было, как, расходясь от носа двумя струями, шелестела и плескалась под бортами вода. Зашуршав по гравию днищем, тихо причалили.

Подполковник, капитан, Лавров, Зозуля, Зябрин, а за ними и остальные поднялись по камням к ограде и положили венки и цветы на могилу.

Тускло блеснула металлическая звезда на простом, обтянутом красной материей столбике:

«Константин Сергеевич Панкратов родился пятого мая 1917 года, пал смертью храбрых в бою с немецко-финскими захватчиками 23 июля 1941 года».

И немного ниже — выгравировано на медной дощечке: «Вечная память героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!»

Подполковник, капитан Рязанов и Лавров остались с ребятами в ограде, остальные, выстроившись на уступах, застыли молчаливыми рядами.

Саша и Слава стояли рядом с дядей Андреем перед могилой, укрытой венками и ворохом цветов. Обрызганные водой ромашки и васильки казались только что сорванными — свежими и росистыми, и от этого ярче горел кумач на столбике в изголовье могилы.

Луч солнца зеркальным блеском отразился от приклада автомата Лаврова. Саша увидел на автомате металлическую пластинку и машинально прочитал: «Изготовлено на личные средства воинов подразделения Киселева и Ракова…» Такие же поблескивающие пластинки виднелись на автоматах многих бойцов. Но Саша только вскользь обратил внимание на эти пластинки, как будто не он, а кто-то другой видел все это: и автоматы, и пограничников, и высокую ель у самой ограды,- здесь, под обложенным камнями холмиком, под венками из хвои и полевых цветов, лежал его отец…

— Товарищи бойцы! — негромко начал подполковник.- Мы собрались сюда, чтобы почтить память нашего героя — старшины Константина Сергеевича Панкратова. После выхода из окружения, когда наш отряд шел рейдом по тылам белофиннов… пришли мы сюда на остров…

Подполковник смотрел на могилу, на камни и уступы так, как будто видел гораздо больше, чем мог видеть Саша, чем могли видеть другие. В глухую зимнюю ночь сорок третьего года Костомаров пришел сюда с Лавровым, чтобы оставить на острове пулеметные расчеты, которые должны были нести боевое охранение отряда.

Он мог бы тогда просто послать Лаврова, чтобы тот со своей группой занял остров, но ему самому хотелось посетить те места, где насмерть бился Панкратов. Рассказывая, подполковник снова видел перед собой завьюженный остров, вал из камней, оставшийся от первых дней войны пулеметный окоп. Ветер метался над окопом снежными вихрями, схватывал ледяной коркой влажный от дыхания край подшлемника, гудел и гнусавил в торчавших из-под снега верхушках кустов. Ночь придавила к земле укрытую снегом хвою, дула и шуршала по камням сухой и колючей поземкой. А в пустом и холодном небе, усеянном слабыми блестками стынущих звезд, переливались зелеными и багровыми полосами, гасли и снова разгорались сполохи северного сияния. Словно далекие лучи прожекторов, собирались они шатром к морозному зениту, расходились веером по горизонту, и неяркий пульсирующий свет разливался волнами по небу, озарял гранитный уступ, кольцо завьюженных камней вокруг него и сверкающие шапки снега на темных ветках ели.

Подполковник рассказывал о том, как жестокий холод жег лицо, руки, заползал под полушубок, покрывал инеем серебристый от дыхания казенник пулемета. Но мысль, что в тяжелые дни сорок первого года здесь бился Панкратов, согревала солдат, как будто воля Панкратова сделала неприступными эти скалы, как будто каждый, кто хоть раз ступил на этот остров, навсегда становился таким, как Панкратов.

Подполковник рассказывал о том, как они приняли бой с целым отрядом белофиннов, как оставшаяся на острове группа пропустила их к берегу, а потом ударила в тыл из пулеметов, и в самые тяжелые минуты, когда белофинны ринулись на остров, пограничники мужественно отбили атаку, потому что защищали они остров Панкратова.

Саша слушал подполковника, смотрел на его широкое волевое лицо, на четыре ряда разноцветных орденских планок, украшавших его грудь, и тоже видел и переживал все, о чем он рассказывал, словно сам в эту холодную зимнюю ночь защищал остров.

После подполковника выступил капитан Рязанов, за ним — пограничники с других застав. Наконец слово взял старшина Лавров.

— Здесь был наш окоп…- медленно, как бы в раздумье, начал он.- Здесь Панкратова в первый раз ранило, а здесь я его перевязывал — кровь его на этих камнях была… Трофейный пулемет у нас заклинило, в «максиме» кожух пробило — вода стала вытекать…

Лавров говорил сдержанно, но что-то в его суровом лице было совсем новое, незнакомое Саше, какая-то необычная для Лаврова мягкость: рассказывал он не просто о боевом товарище, а о близком и дорогом ему человеке.

— Покорежило у нас бомбой пулеметы, смотрим, на мыс егеря лезут, за пушку берутся и в лощину цепью идут… Мы насухую бьем с перерывами, «максиму» передышку даем,- ствол все равно греется — вот-вот откажет… Разбежались они от пушек, дали серию мин. Старшину в руку ранило. Потрогал он — пулемет — горячий. «Давай,- говорит,- за водой». Я схватил каску, спустился к озеру, поднимаюсь, а он последний бинт достал, на рану свою и не смотрит, пробоины в кожухе глиной замазывает, листья прикладывает, пулемет бинтует… Потом этот кожух до самого конца мне служил.

Лавров помолчал и продолжал, как будто не рассказывал, а просто думал вслух:

— Обмотал он кожух, а сам на пулемет лег — дрожь его бьет. Ну, думаю, кончается… Перепугался, белье на полосы разорвал, кое-как перевязал его. А старшина очнулся и давай меня последними словами ругать: почему я в кожух воды не налил. Слава тебе, господи, думаю, жив старшина,- ругань эта мне лучше песни была…

— …Потом меня осколком задело,- как будто издалека доходил до Саши голос Лаврова.- Сутки без памяти лежал. Нет-нет, в сознание приду, все вижу, все понимаю, а двинуться не могу. Ну и за старшиной наблюдал. Удивлялся, что за сила в нем: на вид и худощавый, и невысокий, и грудь пробита — вот-вот конец, а целые сутки один за пулеметом пролежал. Финны выползут на исходный, к атаке готовятся, а он им в спины даст очередь и разгонит всех. Ну, они со злости огонь на нас переносят — из минометов лупят. Весь остров исковыряли… Когда продукты кончились,- я уже в память пришел,- старшина ползком добрался до елки и начал какие-то корешки выкапывать. «Это,- говорит,- троюродный брат жень-шеня, в нем жизни нам на тысячу лет хватит». А сам желтый,- одни глаза да борода, в лице ни кровинки, знает, что ему и двух дней не прожить…

Я сказал ему: «Ничего, мол, мы и без жень-шеня выдержим — умрем, а не сдадим остров…» — «Нельзя,- говорит,- умирать, умереть проще всего. Жить, драться надо! Ешь!»… — и бросил мне корешок. «Калорий,- говорит,- в нем немного, а питаться надо,- долго еще нам воевать!..»

Двадцать третьего вечером финские самолеты нас бомбили, старшину волной о камни ударило. На мыс егеря опять к батарее полезли; он все приказывал мне смотреть получше, сам уж и видел плохо, а стрелял. Отогнал их от пушек, упал на казенник лицом…

Взял я его партбилет, и тут же, у его могилы, поклялся жить. Во что бы то ни стало — жить! Чтобы ни одного шюцкора не подпустить к дороге, не пустить к батарее. А если и сейчас сунутся, за двоих буду бить гадов, так буду бить, как бил их сам Панкратов!..

Лавров замолчал. Стояла такая тишина, что слышно было, как шелестел камыш, плескалась вода у камней да ветер посвистывал в траве и тихо шумел в ветках ели. И только откуда-то издалека доносился протяжный крик гагар и звонкое курлыкание журавлей. А над островом без конца и края раскинулось огромное голубое небо с неторопливо плывущими облаками.

— Товарищи бойцы!-так же, как и подполковник, сказал капитан Рязанов.- Пусть всегда и во всем будет для вас примером Панкратов. Помните, что мы с вами отвечаем вот перед ними,- положил он руки на плечи Саше и Славке,- перед всеми советскими людьми за все наше будущее. Помните, что мы с вами и есть та сила, которая не допустит взорвать, отравить и заселить чумными бактериями землю. Чем лучше мы будем знать свое дело^ тем неприступнее будет наша граница, тем увереннее будет идти мирная работа в нашем тылу. За это и отдал свою жизнь Панкратов!

Саша чувствовал, как рука капитана сжимает его плечо, чувствовал, как какое-то смутное волнение все больше и больше передается ему.

Как хотел сейчас Саша быть таким, каким был его отец!

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Когда вернулись с острова, Нюра нашла ребятам сразу десять дел. Сначала они вчетвером пересадили цветы на клумбу. Потом опрыскали парижской зеленью кусты смородины и плющ, который, как лозы дикого винограда, сплошь укрывал беседку. После этого пошли в лес собирать землянику и на обратном пути набрали целую сумку шишек. Когда вернулись, Нюра поручила им ставить самовар. Ни минуты не оставалось свободной, чтобы пойти посмотреть на пулемет. Правду сказать, после того, что было у склада, Саше не то что смотреть — и думать не хотелось про этот пулемет…

— Панкратов и Рязанов, к начальнику! — крикнул дежурный, выходя из комнаты службы.

Саша не сразу сообразил, что Панкратов и Рязанов — это они со Славкой. Но почему назвали их так официально? И зачем они понадобились капитану?

Постучавшись, Слава и Саша вошли в комнату службы. Капитан был один.

— Ваша работа? — спросил он, кивнув в сторону двери.

Ребята оглянулись. У стенки на полу стоял, покосившись на согнутой сошке, тот самый исковерканный пулемет, который нашли они в конюшне.

— Папа,- заторопился Славка,- мы только нашли, мы хотели ремонтировать…

— Что делали в складе? — спросил капитан.

— Катушки мотали..

— Цюру обжуливали?

Славка опустил голову, молчал и Саша. Сейчас уж нечего было оправдываться и доказывать, что он с самого начала не одобрял Славку, который наплел вокруг этого дела миллион хитростей,- раз они были вместе, теперь уж и отвечать надо вместе.

— А пулемет, — сказал капитан, — мы отправим в Москву в музей пограничных войск. Если бы доложили сразу, я бы так и написал: «Пулемет найден пионерами Владиславом Рязановым и Александром Панкратовым на территории заставы имени старшины Панкратова». А теперь выходит, что Зозуля его нашел.

— Честное слово, мы нашли! — ревниво возразил Славка.- Мы только хотели почистить его и наладить, а потом и отдать.

— Налаживать нечего, а за то, что врали,- два часа домашнего ареста. Идите в комнату политпросветработы, доложите Зозуле.

— Папа, напиши про нас в Москву, мы хотели для заставы…- начал было Славка.

— Марш! — приказал капитан.- Каждый солдат у нас — государственный человек, а вы кустари-одиночки, брехуны бессовестные.

Капитан указал им на дверь.

Понурив головы, Саша и Славка вышли.

Ничего не поделаешь: приказ есть приказ, приходилось расплачиваться, да еще в такой день…

Но насчет кустарей-одиночек — это уж было совсем обидно. И тем более обидно, что, как ни поворачивай дело, капитан был прав.

Но разве могли они знать, что вот такой заржавленный пулемет, да еще с надписью, кто его нашел,- могут послать в Москву?

В комнате политпросветработы за длинным столом расположился Зозуля с большим листом белой бумаги. Сверху на бумаге было написано крупными буквами «За Родину», а всю левую сторону газеты занимало большое алое знамя. На знамени в овальной рамке — портрет В. И. Ленина, под портретом Зозуля рисовал эмблему мира-белого голубя. Голубь получился, как настоящий: с маленьким хохолком, с перьями на лапках, белыми крыльями взмах делает.

Саша постоял, наклонив голову набок, потом взял табуретку, отставил немного в сторону и сел так, чтобы можно было следить за работой Зозули. Тот молча продолжал водить кисточкой, как будто ребят вовсе и не было в комнате.

Сашин отец смотрел с фотографии светлыми, немного насмешливыми глазами. Саша не мог выдержать этого взгляда и повернулся к карте Советского Союза, рядом с которой висел алый шелковый вымпел с вышитым лыжником- это Лавров и Шакирзянов взяли на зимних соревнованиях первое место в отряде.

«Каждый солдат у нас — государственный человек».- сказал капитан. Сам-то он, конечно, государственный. А Зозуля? Зозуля — тоже… А вот они со Славкой под арестом сидят…

— Степан Антонович, что такое государственный человек? — спросил Саша.

— О? — удивился Зозуля, как будто только сейчас заметил ребят.-А чего вы здесь сидите?

Саша и Славка сидели спиной друг к другу возле окна. Славка отдирал от табуретки какую-то щепку.

Саша смотрел на Зозулю темно-серыми, широко открытыми глазами.

— Ну, так что ж вы понадулись, как квочки? — снова спросил Зозуля.- Интересно мне, чего вы тут сидите?

— За пулемет…- угрюмо пробурчал Славка.

Дверь отворилась, и через порог осторожно переступил Алька. Когда он узнал, что Саша и Славка сидят арестованные, он, не задумываясь, решил разделить с ними наказание, потому что он тоже участвовал во всей этой истории.

— А за какой пулемет? — еще больше удивился Зозуля.- Ничего не знаю. Может быть, ты знаешь? — спросил он у Альки.

— Знаю,- ответил Алька,- за пулемет…

— А ты тоже арестованный или добровольцем?.- спросил Зозуля.

— Добровольцем,- сказал Алька и, подвинув скамейку, сел рядом с Сашей.

— Дядя Степан, скажите нам, что такое государственный человек? — снова спросил Саша.

— А у нас все государственные,- ответил Зозуля.- Вот ты, я, Славка, Алька, например…

Зозуля говорил с ними полушутя, но что-то в Сашином лице заставило его оставить шутки и даже отложить кисточку.

— Старшина Панкратов, Саша, был государственным человеком,- сказал он очень серьезно.

— А капитан говорит, что у нас каждый солдат — государственный,- заметил Саша.

— Ну, конечно же, каждый солдат, каждый советский человек,- ответил Зозуля.- Возьми хотя бы нашу заставу, твой Петрозаводск, например, да весь наш Советский Союз! Если нет тебе ничего дороже родной земли,- тогда ты и есть государственный человек, может быть, даже такой, как твой отец, Константин Сергеевич…

— Нас-то ведь воевать не пускают! — заметил Славка.

— Что ты, брат, без войны жить куда интереснее! — отозвался Зозуля.- Только работай!

Слушая Зозулю, Славка отдирал, отдирал щепку и, наконец, отодрал ее от табуретки.

— Одно «государственное дело» готово! — взял его за руку Зозуля.- Все люди делятся на две категории,- сказал он,- одни щепку бы на место прибили, а другие — с мясом рвут. А если б все от табуреток щепки драли* тогда и сидеть было б не на чем.

Зозуля не ругался и не донимал Славку, а просто и спокойно говорил, но возразить опять-таки было нечего. Славка даже на щепку поплевал и попробовал прилепить ее на место.

— Степан Антонович,- спросил Саша,- а почему капитан сказал, что у нас каждый солдат — государственный?

— А это я вам лучше покажу,- охотно согласился Зозуля.- Вот, например, видали, когда строй стоял,- на всех автоматах пластинки привинчены а на пластинках — надписи. Это в сорок третьем году мы тридцать восемь тысяч двести сорок рублей собрали и написали письмо коллективу одного из военных заводов. Да вот оно и письмо, а вот и ответ.

Зозуля подошел к висевшей на стене бронзовой рамке.

«Воодушевленные успехами нашей Красной Армии,- начал он читать,- мы, бойцы, командиры и политработники подразделения Киселева и Ракова, вносим все свои сбережения — тридцать восемь тысяч двести сорок рублей на изготовление автоматов, которые желаем получить в наше подразделение».

— Ну, тут, значит, подписи,- сказал Зозуля.- А вот это, видите, ответ,- продолжал он: «Дорогие товарищи! Коллектив нашего завода с большим воодушевлением принял заказ на изготовление автоматов на средства бойцов, командиров и политработников вашего подразделения. Обещаем заказ выполнить досрочно. Мы шлем вам свой горячий привет и пожелание скорой победы. Коллектив Н-ского завода».

Письмо мы написали зимой, а в конце лета уже и автоматы получили, и на каждом надпись: «Изготовлено на личные средства воинов подразделения Киселева и Ракова». Вот это дело вышло у нас по-государственному, а автоматы начальник самым лучшим бойцам, сержантам и офицерам вручил…

— Рравняйсь!.. Смирно!..- раздалось за окном.

Саша и Славка выглянули во двор. Возле казармы строился боевой расчет. Саша не первый раз видел, как строятся в наряд, заряжают винтовки. Сейчас же главное для него было то, что в наряд на охрану границы шел Зябрин, которого Саша до сих пор считал хвастуном и несерьезным человеком. Но Зябрин прямо так и доложил капитану, что в составе наряда готов нести службу по охране границы, и капитан, стоя против него, как будто специально Зябрину отдавал приказ.

Саша стал внимательно слушать, что говорил Рязанов.

— По данным комендатуры и войскового наблюдения,- продолжал капитан,- на сопредельной стороне жителями производится работа вблизи границы: сенокошение, заготовка дров, обработка огородов и ловля рыбы. Кажется все спокойно. Но нельзя забывать, что империалистические государства всегда проявляют особый интерес к пограничным с нами странам. Вывод из обстановки: возможно нарушение границы агентурой иностранной разведки…

Зозуля и ребята слышали, что Зябрин, когда капитан кончил говорить, в точности повторил весь приказ.

— Ну вот,- сказал Зозуля,- и Зябрин у нас государственный человек… А теперь смотрите сюда,- сказал он и подошел к карте.- От Балтики и до Тихого океана — шестьдесят тысяч километров границы. А чтоб врагу пролезть — и полметра хватит… Вот хотя бы я, например, сержант Зозуля, в наряде стою. Иду я в дозор и знаю, что за мной сейчас вся страна, а я, как часовой, как боевое охранение на переднем крае,- вот тут уж ни одного гада не пропустишь: в землю зароется, и из земли его выдерешь!

Никогда еще Зозуля не говорил с ними так серьезно. Сейчас он был как будто другим человеком: не усмехался, не поднимал с нарочитым удивлением свои широкие брови. Положив на карту крепкую руку с умелыми гибкими пальцами, он стоял перед ними, как будто и сейчас был на самой границе и охранял свою Родину от врагов.

— Ну, ладно,- сказал он,- раз вы все равно здесь сидите, давайте заниматься делом…

Под заголовком «За Родину» Зозуля написал: «За мир во всем мире» и в центре приклеил фотографию Сашиного отца. Под фотографией, украсив ее алой рамкой с траурной лентой, он аккуратно переписал стихотворение:

Это утро только начиналось
На границе Родины моей,
Над заставой солнце поднималось
Исчезал туман и дым с полей,
Пролетали птицы над болотом,
Воздух был по-утреннему чист…
Ты остался здесь, у пулемета,
Константин Панкратов — большевик, чекист,
Но враги не смяли нашу силу,
Знали мы, что вновь сюда придем.
Мы нашли, герой, твою могилу,
И над нею клятву мы даем.
Спи в цветах с росою серебристой!
Спи среди озер, лесов, полей!
Неусыпные стоят чекисты На границе Родины твоей!

Зозуля немного смущенно взглянул на ребят и подписал внизу мелкими буквами: «Сержант Зозуля».

Тут только Саша догадался, что четверостишие под портретом отца, написанное золотыми буквами на красном полотне, сочинил тоже Зозуля:

Ты с нами жив, чтоб снова сердцем чистым
К фашистским бандам ненависть будить.
Ты доказал, что значит быть чекистом,
Как даже смертью можно победить…
— Дядя Степан,- спросил Саша,- а можно и мне что-нибудь в газету написать?

— Для того и газета, чтобы в нее писать,- ответил Зозуля,- только дашь мне, редактору, проверить.

Саша взял листок бумаги и, помусолив карандаш, тоже написал стихотворение:

Никто и никогда не смеет
Стать с кинжалами в руках
На землю независимую нашу.
Долой тому голову с плеч,
Кто принесет свой меч!..
Саша еще немного помусолил карандаш и приписал внизу:

Долой войну!
Долой всех ее помощников!
Долой всех, кто против нас идет!
— Здорово! — похвалил Зозуля.- Стихи твои прямо что надо: и войну долой и ее помощников… Вот мы их здесь и напечатаем.

Под словами «За мир во всем мире» Зозуля нарисовал Спасскую башню и зубчатую кремлевскую стену. Оставив место для Сашиного стихотворения, он начал столбиками размещать заметки. Саша мазал их клеем, Славка подавал Зозуле, а тот, приложив заметку к листу, накрывал ее газетой и разглаживал руками. Алька вместо пресса держал заметки ладошками, чтобы они не вздумали отклеиться.

Когда капитан Рязанов вошел в комнату, Зозуля разрисовывал заголовки заметок; Славка, высунув язык и сопя от усердия, красил красной тушью кремлевскую башню; Алька добросовестно держал заметки руками; Саша переписывал в газету свои стихи.

Капитан, молча наблюдая, остановился у порога. Алька подошел к нему и, заглядывая снизу в лицо, спросил:

— Теперь нам можно играть?

Капитан, не отвечая, машинально положил ему руку на голову. На один короткий миг перед ним встала врезавшаяся в память картина: затянутое дымом небо, горящие дома, на раскисшей дороге толпа беженцев, обломки стула, разбитая тачка. Старуха с узлом за плечами, с козой на веревке. Рядом — мальчик, такой же, как Алька, нет, гораздо меньше Альки…

Почерневшие, смертельно уставшие солдаты в темных от пота гимнастерках тянут по грязи пушку. Короткая остановка. Мальчик подошел к нему, лейтенанту Рязанову, присевшему на сруб колодца, доверчиво поднял чумазую мордашку и грустно сообщил:

— Меня коза укусила…

— Ах, ты, беда какая,- только и сказал Рязанов. Он поднялся и пошел к зарядному ящику, чтобы отдать новому другу оставшиеся галеты. Вдруг вой моторов, столб огня, грохот и частые разрывы обрушились на дорогу. И на том месте, где только что стоял мальчик, задымилась черная воронка от бомбы…

— Теперь вам можно играть…- сказал капитан.- Теперь играйте..

ХАУКИЛАХТИ

На другой день ребята со старшиной Лавровым и Нюрой собирались в деревню Хаукилахти в гости к Карпу Яковлевичу.

Саша уложил в сумку найденные минералы, захватил дневник, компас и свою неоконченную геологическую схему. Из-за этой истории с пулеметом они так и не успели разведать Большие бугры. Но все равно поход в деревню через лес, да еще с Лавровым,- это же настоящее путешествие!

Вчера старшина сказал им, что «Хаукилахти», если перевести на русский язык, означает «Щучья губа», то-есть залив, в котором много щук. И еще он сказал, что геологи скоро должны вернуться в деревню, и потому ребятам надо спешить.

Саша и Славка совсем уж подготовились к походу, а Лавров все не приходил. Или он решил не ехать, или, чего доброго, капитан, вместо того чтобы дать выходной, взял да и послал его в наряд.

Надо было выяснить все это как можно скорее, и ребята отправились узнавать об отъезде у самого старшины.

Лаврова они нашли возле собачьих будок. Перед тем как уехать с заставы, он сегодня утром обошел с Рексом весь участок и сейчас наблюдал, как вожатые кормили своих собак.

Рекса Лавров кормил всегда сам. Будку Рекса он приказал поставить отдельно после того, как чем-то раздраженный Рекс чуть было не загрыз своего соседа.

— Осторожнее, — сказал Лавров, когда подошли ребята,- может броситься…

Рекс с чувством собственного достоинства, как будто зная, что честно заработал свой обед, с треском разгрызал кости в руку толщиной и неторопливо хлебал суп.

Неподалеку, возле небольшого вольера с проволочной дверцей, доедали завтрак неуклюжие толстые щенки Барс и Дозор. Вылизав бачок, они побежали к Рексу, торопясь и обгоняя друг друга.

Саша чуть было не крикнул: вот-вот бросится на них Рекс, и от щенков только клочья полетят.

Ничуть не бывало. Ворча и толкаясь, оба бессовестно влезли в его бачок, а Рекс, огромный свирепый Рекс, только показал им для порядка свои страшные белые клыки и продолжал есть, не мешая прожорливым и бесцеремонным щенкам поглощать суп.

— Ну-ка, пошли отсюда,- оттащил их Лавров и запер в вольер.- У этих ребят,- сказал он,- если бы не отчаянный аппетит, жизнь была бы очень даже сносной…

Саша понимал: Лавров занимался сейчас служебными делами,-спрашивать его о поездке в деревню просто неудобно. А старшина как будто никак не мог расстаться со своими собаками и стоял, словно обдумывая, что еще надо сделать.

Рекс лег возле бачка и стал подремывать, изредка щелкая зубами, чтобы отогнать комаров.

— Его и в наряде комары донимают,- сказал стар-шина,- плащ для него беру… Первый раз одевал,- рычал на меня: не положено, мол, а потом сообразил, что так-то лучше,- сам забирается.

По голосу и улыбке Лаврова чувствовалось, какая крепкая дружба была у него с Рексом.

— Цюра идет! — негромко сказал Лавров, и Рекс моментально вскочил, чтобы не пропустить идущего по двору Цюру.

— Эй, Рекс! — крикнул Цюра.- Дай!

Злобно рявкнув, Рекс бросился к бачку и доел суп, потому что совершенно не переносил слова «дай».

— Эго Зозуля придумал, чтобы он доедал суп,- сказал Славка.- А если он с цепи сорвется, так он даст!

— Ну, вы, наверное, меня ждете? — обняв ребят за плечи, сказал старшина, и Саша со Славкой наконец-то зашагали рядом с ним к дому, возле которого стоял запряженный в телегу Серый.

Ребята с самого утра были готовы в дорогу,- отъезд теперь задерживался из-за Альки.

Альке давно хотелось носить настоящие длинные брюки с поясом. Саша знал, как много значат эти, казалось бы, мелочи. Он и сам, когда только приехал на заставу, в самую жару не снимал свою флотскую тельняшку и внутренне был согласен, что для поездки в деревню Альке просто необходим настоящий костюм.

Нюра сшила ему все по форме, как у дяди Андрея, но эти несчастные брюки никак не держались на Алькиной фигуре и катастрофически ехали вниз. Вокруг Альки совещались и Нюра, и старшина Лавров, и капитан Рязанов. Даже Цюра, глубокомысленно сдвинув брови, посоветовал Альке ходить и, пока привыкнет, держать штаны руками. Все равно ничего не получалось. Алька ходил, ходил, но не будешь же их все время руками держать? Так и пришлось опять пришить помочи.

Чтобы утешить Альку, Нюра достала из стоявшей на телеге плетенки бутылку с морсом. Перед отъездом она надавила в кружке земляники с сахаром и залила ее кипяченой водой.

Алька попробовал и даже задумался.

— Знаешь, мама,- сказал он,- бутылка нам будет мешать,- давай я лучше сейчас выпью…

Наконец сборы закончились, Альку посадили на телегу рядом с Цюрой, капитан помахал им на прощанье рукой, и телега тронулась.

Саша и Славка зашагали с Лавровым и Нюрой по неизвестной и таинственной лесной дороге, где за каждым бугром и поворотом ожидало их что-то новое, где даже деревья, обступившие извивавшуюся двойную колею, были необычные, старые, замшелые, с узлами сучьев и натеками смолы, с протянутыми к дороге хвойными лапами.

Пофыркивает Серый, колеса с шорохом уминают глубокие борозды в песке, стучат по камням, катятся по плотному дерну, и тянется, тянется от поворота к повороту, поднимается на бугры, спускается в ложбины, тарахтит бревенчатыми мостками бесконечная лесная дорога.

Никто, кроме пограничников, не ездил по ней, никто не ходил в лес смотреть, как целые семейства грибов поднимают на клейких шапках сосновые иглы, как наливается сизым налетом ягод черничник и по набухшему мху заболоченных ламб рассыпаются белые ягоды клюквы. На этих звериных тропах, камнях и болотах, на этих деревьях шла особая, скрытая от глаз человека жизнь.

Может быть, здесь, где они шли, стлался по заячьему следу огненно-рыжий лис, и, увидев его, взлетели на деревья тетерки. Кто-то тяжелый ступил на бревно, вдавил его в мох, оставил на коре следы мощных когтей…

Может быть, здесь, где они шли, насмерть бился с волком лось-великан и умчалась сквозь чащу лосиха с теленком; а наутро, когда разгоралась заря, токовал на суку осторожный и чуткий глухарь.

Вереницей проплыли над просекой гуси, частой дробью ударил по дереву дятел, засосало у ручья след волчьей лапы, где-то далеко возле деревни заблеял ягненок.

Справа и слева подступал дикий лес с буреломом и завалами, каменными грядами и болотами, где годы и десятки лет, проходя над тайгой, настилали на озера и ламбы подушки мха, по которым наверное никогда еще не ступала нога человека…

— Ну-ка, бегом сюда! — наклонившись над чем-то, позвал их Лавров.- Кто прошел,- спросил он,- медведь или лошадь?

Ясно было, что медведь никак не походил па лошадь, но даже Славка — опытный пограничник — ничего не мог разобрать: на узенькой тропке лежали срезанные чем-то острым стебли травы, и больше ничего.

— А что это? — спросил Лавров и показал на кочку рыхлого мха.

Мох… Обыкновенная кочка мха, больше ничего…

— А ну-ка посмотрим,- сказал старшина и ощупал рукой вмятину подо мхом.- Лось прошел,- сказал он.- Лошадь переставляет ногу низко и стебли вырывает, а у лося копыта острые, он хоть и высоко поднимает ноги, зато траву, как косой, режет…

Вдруг Лавров сделал испуганное лицо и уставился на тропинку:

— Стойте! — шепотом сказал он.- Смотрите!..

Возле кочки мха поперек тропинки был не очень ясно отпечатан след сапога. Кто-то пересек тропинку и ушел в лес.

— Хорошенько смотрите! — приказал Лавров.

Славка даже на корточки присел и прямо носом водил по мху, Саша тоже присел и запустил руку под кочку, как это только что делал Лавров.

— Так не смотрят,- сказал старшина.- Если у вас малозаметный след, надо смотреть против солнца, тогда каждая впадина бросает тень и сразу видно — свежий след или старый, нормально шел нарушитель или вперед пятками… Сюда идите…

Ребята зашли на место старшины, опустились на корточки и, стараясь ничего не пропустить, уставились на отпечаток ног.

Старшина неожиданно подтолкнул их сзади, и они оба так и ткнулись носами прямо в мох. Ни Саша, ни Славка не ожидали, что он сыграет с ними такую штуку. Пока они поднимались на ноги, Лавров был уже на дороге и догонял телегу.

— Получше смотрите! — крикнул он.- Что другое, а след собственного старшины каждому солдату знать положено!

Саша ни разу еще не видел, чтоб Лавров был таким веселым.

— Ура! — крикнул Славка и бросился вдогонку, Саша за ним, оба прямо с ходу налетели на Лаврова.

— Ай-ай, что вы делаете?.. Ой!..- отбивался старшина.- Стойте! Не щекочите! Из пистолета дам стрельнуть!..

Альке страшно надоело сидеть на телеге,- Нюра не пускала его на землю потому, что в лесу было сыро. Высовываясь из-за узла с постелью, Алька кричал «ура» прямо с телеги.

— Давайте пистолет! — потребовал Славка.- А то опять защекочем!

— Что ж ты — возле границы будешь стрелять? — сказал Лавров.- Отъедем, тогда и стрельнем.

Опять он их перехитрил!

Цюра подождал на горке старшину и ребят: впереди был длинный пологий спуск. Все, даже Лавров, сели на телегу и покатили вниз к бревенчатому мосту через ручей, поблескивавший сквозь зелень кустов. И снова потянулись по сторонам укрытые мохом и черничником скалы, сосны, елки, молодой березняк и озера, озера, через каждые полкилометра.

— Теперь можно стрельнуть! — сказал, наконец, Лавров и спрыгнул с телеги.- Кто собьет коробок,- предложил он,- тот будет молодец, кто промажет, тот — мазила. А на мазиле молодец будет верхом ездить.

Ребята запротестовали. Надо было выговорить хоть какие-нибудь льготы. Ясно, что Лавров их обстреляет. В конце концов условились, что ребята будут стрелять по два раза, а Лавров — раз.

Коробок поставили на пенек перед березой, Лавров отсчитал двадцать шагов и вытащил из кобуры настоящий боевой пистолет «ТТ». Он стал, заложив левую руку в карман, расставив ноги на ширину плеч и несколько раз поднял руку с пистолетом, слегка разворачиваясь всем корпусом, чтобы проверить, правильно ли он стоит.

— Большой палец надо вытянуть,- начал он объяснять,- рукоятку не зажимать, мушка должна быть все время в центре и на высоте прорези. Пусть себе пистолет тихонько круги выписывает, лишь бы не дрожал, как заячий хвост.

Первым стрелял Славка. Он пристраивался, пристраивался, а потом сгоряча трахнул оба раза мимо и, сунув пистолет Лаврову, побежал смотреть: может быть, попал? Но коробка не шелохнулась и, как ни крутил ее Славка в руках, была целехонька.

Когда Славка вернулся, Саша встал, как показывал Лавров, взял пистолет двумя руками и, стараясь удержать мушку в прорези, начал подводить ее под коробку.

Только коробка села на мушку, Саша дернул спуск. Грохнул выстрел, пистолет рвануло кверху и чуть совсем не вырвало из рук.

— Ого-го-гой! — обрадовался Славка, который со страшными мучениями ждал, попадет или не попадет Саша. Коробка не шелохнулась.

— Спуск не дергай! — сказал Лавров.

Саша прицелился еще раз. Мушка была в прорези, он тянул спуск, но не успел еще подвести мушку к коробке, как снова грохнул выстрел.

— Ого-гой! — крикнул Славка и осекся: коробки на пеньке не было.

Лавров взял пистолет, ребята помчались к березе. Целая коробка лежала в траве, но самый уголок ее был как будто обожжен — Саша все-таки задел его пулей.

Лавров достал четыре спички, сложил заборчиком и до половины задвинул под крышку. Отойдя на двадцать пять шагов и приказав ребятам стоять у него за спиной, он, как показалось Саше, почти не целясь, выстрелил. Когда ребята подняли коробку, все четыре спички были срезаны начисто.

— Ну-ка, мазилы, — сказал старшина, — давай на седловку: молодец кататься хочет!

Ничего не поделаешь, пришлось Славке, а за компанию и Саше, становиться на четвереньки.

Лавров их выравнивал и так и этак, требовал, чтобы они не ржали и не брыкались, делал вид, что собирается усесться на них верхом, а потом шлепнул обоих и убежал по дороге. Ребята гнались, гнались за ним — никак не могли догнать. А когда у самой телеги догнали, возиться уж никаких сил не осталось. Хорошо, что впереди опять был спуск, и все трое, запыхавшись, взгромоздились на телегу.

Нет, просто удивительно, до чего веселым был сегодня старшина!

Цюра уже битый час толковал с Нюрой о лошадях и этим лошадиным разговором совсем ее замучил. Когда ребята и Лавров догнали их, Нюра даже решила пройтись немного с Алькой пешком, чтоб поразмяться и порассеяться.

Спустившись с бугра, телега выехала к мосту. Цюра остановился возле запруды.

Под мостом, сбегая по желобу, журчала вода. Внизу, в глухих зарослях крапивы и малины примостилась потемневшая от времени старая мельница, срубленная из толстых бревен, крытая прогнившими, тесанными когда-то прямо топором досками.

Ребята спрыгнули с телеги и по тропке спустились вниз. Нюра даже Альку отпустила смотреть мельницу.

Сбежав по дорожке к невысокому входу, Саша попал в верхний этаж. Все здесь было старым и запущенным. На жерновах лежали какие-то деревянные короба, внизу — самодельные деревянные шестерни — короткие колья, вбитые по краю одного колеса, цеплялись за такие же колья другого. От шестерен расходились два вала: один к жерновам, а другой, сквозь наружную стенку, к теперь уже несуществующему водоналивному колесу. Такое устройство, наверное, и с места трудно было сдвинуть, не то что все время крутить. На оставшихся от пола досках лежали высохшие ветки, крепко пахло сухим березовым листом.

— Ту-у-у-у!-донеслось снизу. Алька сидел верхом на колесе и гудел, очевидно воображая, что он пароход.

— Эй, ребята, давайте сюда! — услыхали они голос Лаврова. Саша и Славка, а за ними и Алька по другому ходу, в который когда-то выносили муку, выбрались на свет. Здесь была нижняя часть плотины. Над каменистым руслом, поднимаясь над обветшалой крышей мельницы, густой зеленой сенью нависали деревья.

Продравшись через кусты малины, Саша и Славка выбрались на дорогу. Альку снова усадили на телегу, а Нюра с Лавровым и Саша со Славкой опять зашагали вслед между крутыми склонами, усеянными гранитными валунами.

Мерно помахивая хвостом, неторопливо шел Серый. На дороге то камень, то выбоина, то корень вывернется из земли, колеса наезжают на него, подскакивают, встряхивают пассажиров. Снова подъем, снова спуск, идет, идет от поворота к повороту дорога, веет в низинах сыростью, поднимается на гору — над нагретыми камнями струится легкое марево, и до самого горизонта видны уходящие вдаль сизые волны лесистых сопок.

Серый рысцой, как сказал Лавров,- «на тормозах» съехал в низину, вытащил телегу на высокий бугор и остановился. Саша и Слава вскочили на телегу.

Какой замечательный вид раскинулся перед ними! Вокруг широкого залива стояли огромные, как корабли, сложенные из темных бревен двухэтажные карельские дома. Словно братья-богатыри выступили они из леса и застыли у воды, красуясь высокими резными фронтонами, балкончиками и наличниками окон.

За домами поднимался зеленеющий овсом косогор. На косогоре росла целая роща высоких столетних сосен. Над ними вытянулась к небу сквозившая чистой голубизной прозрачная треугольная вершина самой высокой сосны, а внизу среди темных стволов и зарослей вереска виднелась замшелая часовня и покосившиеся, с покатыми истлевшими крышами кресты на погосте. Это и была деревня Хаукилахти, где жили Айно и ее сестра Катя — невеста Лаврова, где работал бригадиром рыбколхоза

Карп Яковлевич, где Саша обязательно должен был встретить геологов.

Через весь залив тянулись жерди с развешанными на них сетями. На берегу всюду мостки, лодки, свернутые рыбачьи паруса, веревки и якоря и какие-то огромные обручи, такие большие, что, пожалуй, и Серый вместе с телегой проедет в них и не зацепится.

А под горой на перепаде двух голубеющих озер, одно из которых было выше другого, стояло высокое, срубленное из свежих бревен строение с белыми изоляторами на стене. От изоляторов по столбам в сторону заставы и к деревне Хаукилахти уходили электрические, провода.

— Вот вам и Куйбышевская электростанция!-сказал Лавров.- Анна Федоровна! — крикнул он Нюре.- Не хотите ли нашу станцию посмотреть?

Лавров остался ждать Нюру, ребята побежали к электростанции.

В машинном зале никого не было. Посредине стоял генератор со шкивом, ременный привод от него уходил через пол куда-то вниз. На стене был укреплен большой мраморный щит с приборами и рубильниками

Саша опустился на колени и заглянул в разрез в полу, куда уходил привод. Алька лег прямо на живот, чтобы как-нибудь не свалиться, и тоже заглянул.

Вниз уходила крутая лестница. Там, где кончался привод, поблескивал в темноте шкив возле какой-то бомбы или бочки. Это была турбина.

— Вы чего здесь лазите? — раздался строгий мальчишеский голос.

В машинный зал вошел парень лет шестнадцати в форме ремесленного училища. Как видно, он собирался их отсюда прогнать.

— А что,- сразу занесся Славка,- хотим и смотрим, тебя не спросим!

— Давайте отсюда, моряки нашлись,- сказал парень.

Это уж было по адресу Сашиной тельняшки. Саша хотел начать миролюбивый разговор, но дело пахло дракой. На Альку надежды было мало, на Славку тоже,- кто его знает, каков он в бою?

— Федя, не надо ругаться, лучше нам станцию покажи,- послышался голос Лаврова.

— Товарищ старшина! — обрадованно крикнул Федя.- Вы к нам? А это, значит, ваши?

Сашу задело, что он говорит о них все-таки пренебрежительно.

— Пожалуйста, смотрите,- сказал Федя,- сейчас, правда, мы не светим,- так только, когда лес пилим или новую мельницу пустим…

— А воды хватает? — спросил Лавров.- Да вы познакомьтесь,- подтолкнул он Сашу.- Со Славкой, наверное, уже знакомы, а это Саша Панкратов.

Выражение лица у неприступного Феди стало как будто мягче, он даже первый протянул Саше руку. Но здоровался он не слишком долго и сразу стал объяснять Нюре и Лаврову устройство станции.

— Ну вот,- сказал он,- тут у нас щит управления. Это вот генератор, там турбина его крутит. Это медные шины — три фазы идут, это изоляторы, а это ведро стоит…

Саша и сам видел, что «это изоляторы, а это ведро стоит». Ясно было, что Федя задавался.

— А геологи уже у вас? — спросил Саша.

— Работают, чего им сделается! Сейчас куда-то ушли,- не сразу ответил Федя.

Саша хотел было спросить, где Айно, но сдержался и не спросил.

— А-а! Вот они где! Сергей Владимирыч! Анна Федоровна! Да что же вы застряли-то здесь?

В дверях стоял в своем пиджачке, высоких сапогах и выгоревшей кепке Карп Яковлевич.

— А помощников, помощников сколько! — обрадовался он, увидев ребят.- Ну, поехали, там и хозяйка моя и Аграфена Петровна ждут не дождутся…

— А Тобик живой? — спросил Алька и, вдруг сорвавшись с места, помчался к двери.

— Папа! — крикнул он и, завизжав от восторга, прямо с порога прыгнул на руки старшему лейтенанту.

Дядя Андрей подбросил его несколько раз над головой. Алька таращил от страха глаза и визжал так, что даже Нюра закрыла уши.

— Папа, а Тобик живой? — снова спросил Алька.

— Живой, все живы-здоровы,- ответил за него Карп Яковлевич.- Феденька,- обратился он к парню,- кончишь дела, приходи на беседу, гости-то у нас какие?- — Лицо у Карпа Яковлевича блестело от пота, из-под кепки выбились пряди волос.

— По коням!-скомандовал дядя Андрей.

Альку усадили на телегу. Все, кроме Феди, зашагали по дороге вдоль берега, и вот она — новая и незнакомая деревня Щучья губа — Хаукилахти выступила из-за деревьев.

— Смотрите, Тобик! — крикнул Алька и, вскочив на ноги, прямо с телеги закричал и замахал руками.

По мелководью бродил Тобик и, окунаясь по уши, охотился за мелкой рыбешкой.

— Это он у наших собачек перенял,- сказал Карп Яковлевич.- У нас все собаки рыбачат.

— Тобик! Тобик!-закричали Саша и Славка.

Тобик, не сразу сообразив, откуда слышит милые голоса, выбрался на берег, завертелся на месте и с визгливым щенячьим тявканьем во всю прыть помчался к ним навстречу.

В одну минуту все стали мокрыми и грязными от летевших с Тобика брызг и песка.

У дома на берегу, возле которого росла одинокая елка, гостей встречала Аграфена Петровна и вся семья Карпа Яковлевича.

Саша смотрел, смотрел, но нигде не видел Айно. А он-то думал, что она обязательно их встретит.

Как интересно бывает прийти в совсем незнакомое место и в первый раз видеть незнакомых людей, какие-то новые вещи, открывать совсем новые уголки и закоулки. Здесь все было необычно: и щеколда со шнурком из кожи, и дверь, такая низенькая, что Лаврову приходилось сгибаться чуть ли не вдвое, и широкая лестница из сенец на второй этаж, и огромный сеновал над конюшней, хлевом и сараями, пристроенными прямо к дому. На сеновал, так же как на заставе, вел бревенчатый настил, по которому можно было въезжать с возом сена на лошади. Саша все это успел заметить, пока Карп Яковлевич провожал их в верхние комнаты, которые он полностью освободил для гостей. В первой комнате у двери стояла широкая русская печь, кровать с постелью Аграфены Петровны, вдоль стен — лавки, еще кровать и даже приемник на тумбочке.

Нюра сбросила плащ и прошла в другую комнату. Саша и Славка — за ней. Здесь в углу висели иконы. Под образами — яркий табель-календарь и открытка «16 декабря — день выборов». Карп Яковлевич даже зеркала повесил здесь для Нюры, которое, пока Саша проходил мимо, отразило его длинным и тоненьким, низеньким и пузатеньким. Саша даже вернулся и еще раз прошел. Но вид из окна открывался замечательный. В окно смотрела ель, чуть не касаясь стекол своими темными хвойными лапами, и прямо от дома начинался залив, уставленный кольями и увешанный сетями. На другой стороне залива над задымленной, похожей на башню из закопченных бревен ригой поднималась высокая лесистая сопка.

В комнату вошел Лавров.

— Анна Федоровна, ребятам можно купаться? — спросил он.

В следующую минуту Саша и Славка, прыгая через три ступеньки, чтобы поспеть за Лавровым, мчались вниз по лестнице. Навстречу с самоваром в руках, отворачивая, раскрасневшееся лицо от жаркой трубы, входила в дверь крепкая русая девушка.

Саша не понял, как все получилось, только увидел, что Лавров, словно жонглер, на лету подхватил кипящий самовар и даже успел плечом поддержать споткнувшуюся девушку.

— Сережа!..- вскрикнула она и, наверное от испуга, не сразу отстранилась.

— Идите, ребята, я только самовар занесу,- крикнул Лавров.- Ну, что ты, Катя, как неосторожно…- донесся его голос. Но такого голоса ребята никогда еще не слыхали у старшины.

— Глупости!-сказала Катя и еще что-то добавила, как-будто про Лаврова, чтобы он не задавался. Но Саше это было неинтересно. Саша бежал купаться.

Широко раскинулось прохладное озеро. У мостков стояли лодки, на другой стороне залива желтел возле камней чистый и влажный песок.

Что за наслажденье после утомительной дороги бултыхнуться в прохладное озеро! Когда они с Лавровым отъехали на лодке к другому берегу и старшина, сбросив форму, остался в одних плавках, Саша невольно залюбовался его сильной, словно литой, фигурой, а Славка, сам того не замечая, выпятил грудь и больше, чем всегда, оттопырил локти. Но «фигура» у Славки не получилась.

Старшина прямо с лодки бросился в воду и поплыл кролем, мерно и с силой выбрасывая вперед руки, разрезая головой воду и, как винтом, вспенивая ее ногами. Волна косым клином шла от него в обе стороны. Сзади, как от моторки, пузыристой дорожкой стлался пенистый след.

Саша и Славка причалили к камням и, вскочив на ноги, следили за старшиной. Саше не терпелось тоже прыгнуть в воду. Еще в прошлое лето он научился немного плавать кролем, и теперь было бы очень кстати показать свое искусство перед Лавровым. В глубине души Саша надеялся, что Айно откуда-нибудь увидит, как они будут нырять с лодки. А что Катя из окна смотрит на старшину, это он знал точно. Наверное, знал об этом и сам Лавров.

Доплыв до средины залива, старшина резко повернулся на спину, потом нырнул и, вынырнув метрах в двадцати от лодки, разрешил им, наконец, лезть в воду.

Ребята попрыгали в озеро, и Саша, подражая Лаврову, с силой забил ногами по воде, выбрасывая руки вперед и вытаскивая их для заноса «как из кармана», делая вдох открытым ртом и выдыхая прямо в воду.

— Не спеши, получается! Наплыв, наплыв больше! — крикнул ему Лавров и начал показывать, как надо разучивать самый быстрый и красивый стиль плавания — «кроль».

Когда ребята с Лавровым отправились купаться, Тобик бросился вслед, но, пробегая мимо кладовки, остановился. От кладовки мощной струей шел восхитительный запах пшенной каши. Тобик очень любил кашу. Он даже стойку сделал, как порядочный пес, вытянув в струнку обрубок хвоста и приподняв согнутую лапу.

Аграфена Петровна к приезду дорогих гостей отварила на молоке пшена для калиток и, чтобы остудить его, поставила горшочек в кладовку. Тобик решил умереть на посту, а никого не подпустить к горшочку.

Когда Саша и Славка после купанья подъезжали к мосткам, они увидели в верхнем окне перепуганную Алькину физиономию, мелькнувший платок Аграфены Петровны и кофточку Нюры. Из двери дома с горшочком в зубах показался Тобик. Задрав голову и спотыкаясь всеми четырьмя лапами, он кое-как перевалился через порог и заковылял по ступенькам крыльца, торопясь убраться с глаз долой. Горшок ему здорово мешал. Хоть Тобик ловко подцепил его изнутри нижней челюстью, все же приходилось расставлять лапы колесом и толкать горшок грудью, да и со ступенек, того и гляди, вниз головой загремишь.

С грехом пополам Тобик все-таки спустился на землю и благополучно убрался под крыльцо в свою конуру.

Со второго этажа с кочергой в руках мелкой рысью бежала по лестнице Аграфена Петровна.

— Ну, Анна Федоровна,- крикнула она и запустила кочергу под ступеньки,- как привезла я этого дьявола,- жизни мне нету: дочиста обворовал, проклятый! — Ее коричневый платок съехал назад, юбка запуталась в ногах, кочерга упиралась под крыльцом в какой-то столбик и никак не доставала до убежища Тобика.

Нюра спустилась вслед за Петровной и, посмеиваясь, послала Альку отбирать кашу.

— Ой, мама, что тут есть! — крикнул из-под крыльца Алька. На свет выехала синяя кружка, кастрюлька, масленка, блюдце, кусок бараньей шкуры и штук пять обглоданных костей. Алька даже и не подумал, что, не вытащи он все это из-под крыльца, не так бы выдал своего верного друга.

Тобик забился в угол и, блестя белками глаз, злобно ворчал, все же не решаясь его цапнуть: как-никак, Алька был свой. Улучив момент, он с визгом проскочил между

Алькой и стенкой дома, уселся в стороне и, насторожив уши, широко облизнулся: в суматохе Тобик все-таки успел попробовать кашу.

Аграфена Петровна прошла через всю деревню за молоком, чтобы снова сварить кашу для калиток. Следуя за ней в нескольких шагах и назойливо тявкая, Тобик проводил ее до крайнего дома, подождал, пока она выйдет, и таким же порядком проводил ее обратно.

Саша видел, что дядя Андрей и Нюра прячут улыбки и не смотрят друг другу в глаза, но Аграфена Петровна, кажется, рассердилась не на шутку.

По приказу Нюры Саша схватил Тобика за ошейник, потащил его за дом и привязал у соседней изгороди.

Во время обеда Карп Яковлевич рассказывал, как ловится рыба, как растет рожь в поле.

Айно по прежнему нигде не было видно.

Саша сидел рядом с Лавровым и недовольно посматривал на ту самую Катю, что чуть не уронила самовар. Странно: Лавров все время говорил только с нею. Катя вскакивала из-за стола, подавала то стеклянные кувшины с брагой, то рыбники, то заливное и, смеясь так, что блестели ее белые зубы, все подкладывала целые горы каждого кушанья на тарелку Лаврову.

По Славкиному лицу Саша видел, что он тоже, не одобрял эту Катю. Удивительно, что в ней нашел Лавров!

— А ну, Катя,- сказал Карп Яковлевич,- достань-ка документы, покажем нашим гостям… Все-таки, Андрей Григорьевич, за двести процентов я перебрался,- обращаясь к старшему лейтенанту, прихвастнул бригадир.

Катя показала квитанции. В это время Саша увидел в окно сидящих кружком возле ледника деревенских ребят, а среди них — Айно. Саша не мог рассмотреть со своего места, что они делали, но, по видимому, Айно и ребята были заняты чем-то серьезным.

Наконец обед кончился.

— Я думаю, нам пора готовиться,- сказал Лавров.

Саша, а за ним Славка вышли во двор.

Айно и ее товарищи сидели вокруг широких и низеньких ящиков с продольниками недалеко от того места, где Саша привязал Тобика. В ящиках лежал распущенный рыболовный шнур. Ребята насаживали на крючки мелкую ряпушку. Конечно, они, а в том числе и Айно, отлично знали, что с заставы приехали гости, но делали вид, что это их не касается, и занимались своим делом.

Алька был уже здесь.

— Здравствуй, Айно! — подходя, сказал Саша.

Айно кивнула в ответ, продолжая наживлять ряпушку.

Саша замолчал, не зная, о чем говорить дальше.

— Ты не так, Айно, наживляешь! — выручил его Славка и, присев рядом с нею, показал, как надо насаживать ряпушку.

Славка неумело зацепил наживку крючком и положил леску в пропил на бортике ящика. Все остальные крючки были наживлены гораздо лучше, чем это сделал Славка.

Наблюдавшие за ним ребята засмеялись.

— А чего смеетесь? — нисколько не смутившись, огрызнулся Славка,- думаете, я продольники не наживлял?

— Где у вас геологи живут? — спросил Саша.

— Они уже ушли,- ответила Айно.

Славка сделал большие глаза и посмотрел на Сашу.

— Знаете, кто это такой? — спросил он у ребят.

Саша вовсе не понимал, с чего это Славка вздумал выставлять его напоказ.

— Это Александр Панкратов,- сказал Славка,- поняли? Он у нас уже в наряде стоял…

— Правда, в наряде? — удивилась Айно и как будто с насмешкой посмотрела на Сашу.

— И нарушителя чуть не задержал,- добавил Славка.

Саше стало неудобно.

— Да нет, ничего, я просто так, думал задержать…- пробормотал он смущенно, не зная, как осадить Славку.

Но Славку уже понесло.

— И на заставу чуть не привел…- добавил он по инерции.

— Ну и что ж,- с откровенной завистью сказала Айно,- на заставе, конечно, нарушители могут быть, а в деревню они разве пойдут?

— И ты ведь задержала,- великодушно заметил Славка.

— Разве то я? — Айно вздохнула и откинула тыльной стороной руки прядку волос.- Один раз только какой-то дядька в деревню к нам забрел,- сказала она. Заметив, что Саша слушает ее с интересом, Айно продолжала:- Заходит к нам. «Где,- говорит,- дочка, хозяйка?» А я говорю: «В поле все, никого нет».- «Ну, тогда дай чего-нибудь поесть, я заплачу…» Я ему целый кувшин молока поставила, а сама и говорю: «Я вам, дяденька, с погреба холодца принесу», а сама бегом на поле и давай всех звать. Наши его уже возле электростанции задержали. Потом говорили — за границу хотел уйти.

Саша был посрамлен. Он, сын Панкратова, жил на заставе у самой границы, а нарушителя еще и в глаза не видал, а деревенская девочка Айно не то что видала, а даже чуть было не задержала его. И дернуло же Славку хвастаться!

— Я тоже в наряде стоял,- неожиданно громко заявил Алька.- Правда, Саша? Мы на стрельбище убежали, нам и дали наряд,- боясь, что не успеет рассказать, заспешил Алька,- Саша дрова пилил, а я в углу стоял. А потом сидел, заснул нечаянно,- добавил Алька, чтоб все до конца было ясно и совесть его была чиста.

Кто-то из ребят ехидно хихикнул. В зеленоватых глазах Айно запрыгали насмешливые огоньки. Сашу даже в жар бросило. И откуда только взялся этот Алька!

— Федя! — вдруг обрадованно крикнул Саша.- Федя, подожди, у меня к тебе дело…

Милый Федя, тот самый Федя, который чуть было не погнал их с электростанции, как ты кстати оказался рядом!

Саша быстрым деловым шагом пошел к соседнему дому, где в окне видна была подстриженная «под бокс» светлая голова Феди. В это время кто-то за спиной весело игогокнул. Ребята рассмеялись. Кажется, смеялась и Айно. В деревне Айно казалась совсем другой, не такой, как на заставе, но если б Славка не затеял этот дурацкий разговор, все было бы хорошо. И про геологов бы поговорили, и ребятам помогли, и партизанские землянки пошли бы смотреть… На заставе Айно сама находила его, и видно было, что ей интересно с ним дружить, а теперь прямо хоть на глаза никому не показывайся!

— Федя! — подходя к окошку, еще раз крикнул Саша.

По видневшемуся в окно лозунгу на красной материи

Саша понял, что это комната политпросветработы или, по-граждански, изба-читальня. Из окна послышалась музыка, обрывки речи, шипение и свист. Федя сосредоточенно ковырялся в приемнике; видно было, что каждого, кто не понимал в трудном монтерском деле, он и за человека не считал. Но Саша все-таки нажал щеколду и вошел в дом.

Дернуло же за язык этого Альку!

Поднявшись на второй этаж, Саша прочитал над входом широкую надпись: «Клуб». В первой комнате были только лавки, стоявшие под окнами, как и в доме Карпа Яковлевича. В углу — приемник, возле которого возился Федя. Сняв заднюю картонную крышку в круглых дырочках и схемах, Федя щупал все лампы по очереди.

— Ты и здесь работаешь? — спросил Саша.

— Да вот что-то кенотрон шалит, и «6К7» вроде эмиссию потеряла…

Федя снова полез в приемник, как будто ожидая еще вопросов. Но Саша в приемнике ничего не понимал и, чтобы не мешать Феде, заглянул в соседнюю комнату.

Там на столах лежали газеты и журналы, в углу стоял книжный шкаф, на стенах висели мандолины и гитары.

Саша взял со стенки мандолину, проверил, настроена ли она, и начал играть «Прощай, любимый город».

В дверях показалась взъерошенная голова Феди. Видно, он хотел запретить Саше играть, но Саша играл хорошо.

— Здорово у тебя выходит,- послушав, сказал Федя.- Кончу приемник, покажешь мне, а то я только учусь,- и Федя первый раз за все это время улыбнулся.

Саша сел поближе к открытому окну, так, чтобы его можно было слышать на улице, и начал играть двойными нотами по всем струнам «Скажите, девушки, подружке вашей». Втайне ему хотелось, чтобы Айно, с которой Славка, как ни в чем не бывало, стал наживлять ряпушку, услыхала бы, как он играет. Саша увлекся, перешел в третью и четвертую позиции, мандолина тоненьким голосом выпевала: «Очей прекрасных огонь я обожаю». Вдруг какой-то посторонний звук фальшивой нотой резанул слух. Саша оборвал игру и выглянул. Прямо под окном, задрав морду кверху, сидел привязанный к забору Тобик и, мерно перебирая лапами, скулил и подвывал: музыку он понимал по-своему.

Саша высунулся из окна и посмотрел в сторону ледника. Ни Айно, ни других ребят возле ледника не было, все они, вместе с Алькой и Славкой, помогали рыбакам на берегу.

— Саша, бегом сюда! — крикнул Лавров. Старшина стоял в высоких болотных сапогах прямо в воде и укладывал в лодку мережи — огромные обручи с сеткой.

— Никак ты в гости приехал? — спросил он.

Именно потому у Саши и было плохое настроение, что чувствовал он себя как будто гостем. Лавров это понял.

— Вот вам задание,- сказал он.- Здесь крючки, леска и ящик. Надо починить еще один продольник, на северной луде бросим. А насчет гостей я пошутил. В жизни надо быть не гостем, а хозяином, и ты тоже хозяин!

Крючки привязывать Саша был мастер,- не зря он изучал морские узлы.

— Слава, Айно,- приказал Лавров,- ну-ка в бригаду! Бригадир — Айно. Где нет крючков или поводок оборвался, надо привязать и наладить. А потом — наживить… Да повеселей!

Хоть Айно и была бригадиром, но теперь уже Саша показывал ей и Славке, какие бывают морские узлы, как лучше привязывать поводки и захлестывать надежной петелькой крючок. Алька разматывал шнур, Славка проверял привязанные через каждые три-четыре метра поводки, Саша там, где это нужно было, затягивал удавкой крючок, Айно, успевая за всеми, быстро наживляла кусочки ряпушки. Работа у них сама спорилась. Только успевай, чтобы не отстать друг от друга. Попробуй скажи теперь, что они в гости приехали! Саша и Славка работали, как самые настоящие коренные рыбаки.

Когда часа через два подошел к ним Карп Яковлевич, продольник был связан и наживлен. Целых двести крючков были выложены по бортам плоского ящика. Если на каждый крючок попадется по рыбе,- это же сразу двести судаков или окуней!

— Ну, ребята, будет вам премия,- похвалил их Карп Яковлевич.- Рыбу с вашего продольника класть буду отдельно, а сдавать повезу, так и скажу: «пионерская».

У Саши немного ныли натруженные шнуром пальцы, а на душе было спокойно и хорошо. Ребята уже в десятый раз проверили: вдруг какой-нибудь, крючок или поводок плохо привязан? Но нет, новый продольник был сделан прочно и на совесть, вдоль бортов ящика свисали умело и с толком наживленные кусочки серебристой ряпушки.

Наконец приготовления закончились. Рыбаки, а с ними и Лавров, погрузили в лодки вороты, которыми тянут невод, уложили просмоленные паруса и — в широких низких корзинах — сети. На весла в первую лодку Лавров сел рядом с Катей» и вот уже отошли лодки от мостков и с каждым взмахом ритмично опускающихся весел стали уходить все дальше и дальше к темнеющей на другом берегу полоске леса, к которой все ниже опускалось солнце.

Айно столкнула с мостков камешек и посмотрела вниз. Саша тоже посмотрел. Посмотрел и Славка. Все дно было усеяно рыбьей чешуей. Под голышами, распустив усы, сидели раки. Некоторые из них путешествовали по дну или, вытянув клешни, хвостом вперед проносились между водорослями.

Саша смотрел на расходящиеся от камешка круги и вспоминал, что вот так же, когда Айно была на заставе, сидел он на мостках и поил корову, а она подошла, бросила камешек и села рядом. Они стали говорить о войне и концлагере, и она очень просто рассказывала все, что придется, о своей сестре Кате, Лаврове и Аграфене Петровне. Сейчас Айно смотрела на него почти так же, как тогда, без прыгающих огоньков в глазах, без насмешки, как-то очень хорошо и доверчиво.

— А давайте еще раков наловим! — предложил Славка, и они до самого ужина, пока Нюра не позвала их домой, бродили по заливу с длинными расщепленными на концах палками и ловили раков. Целая плетенка шевелившихся зеленых раков стояла на берегу. Около плетенки дежурил Алька, наблюдая, чтобы добыча не расползлась.

По дороге к лесистой сопке прошла Аграфена Петровна, и опять, как сегодня днем, через всю деревню проводил ее до самой околицы Тобик, скучно и назойливо тявкая вслед, время от времени останавливаясь, чтобы погонять надоевших блох. Отстав от Макашиной, он снова догонял ее и наскакивал сзади, как бы собираясь укусить ее за ногу или просто показать свою храбрость.

Сколько Саша ни звал его, Тобик не обратил никакого внимания на угрозы. Пришлось Саше побежать за ним и насильно увести домой за ошейник.

Вскоре, набрав к чаю спеющей малины, вернулась и Аграфена Петровна.

За день Саша, Славка и особенно Алька так устали, что, поужинав, едва-едва добрались до подушек. Ребятам постелили на полу в большой комнате. С вечера Саша крепко уснул и только перед утром, когда стало светать, неожиданно проснулся.

Он и сам не знал, что его встревожило. Глаза еще трудно было раскрыть, но сон уже прошел. Саша увидел лампу на столе, поблескивающие в углу иконы и Аграфену Петровну под пестрым одеялом на широкой деревянной кровати.

Она не спала и, как показалось Саше, смотрела прямо на него внимательным и настороженным взглядом.

Всегда ласковая, очень спокойная, сейчас она о чем-то сосредоточенно думала, и от этого у нее было какое-то незнакомое, совсем чужое лицо.

Саша крепко закрыл глаза, полежал так несколько минут и незаметно для себя уснул.

Когда дядя Андрей разбудил их утром, чтобы они поудили с Цюрой у берега, Саша так и не мог вспомнить — приснилось ему или он на самом деле видел такое тревожное и настороженное лицо Макашиной.

МЕСТО В СТРОЮ

Лодка стояла возле редкой полоски подходившего к берегу камыша. От каждой камышинки, извиваясь на легкой пологой ряби, бежала зеленая змейка отражения с дрожащими, меняющими свои очертания остроконечными листьями.

И стройная ель у дома Карпа Яковлевича, и большой дом с резным балкончиком на фронтоне, и мостки, и жерди на кольях — все это, слегка колеблясь, отражалось в молочно-белой глади воды, словно опрокинувшись в широком и мелком заливе.

Глянешь с борта в прозрачную глубину, а на светлой поверхности с черной полоской у лодки шевелится приплюснутая с оттопыренными ушами тень головы. Присмотришься, и видно, как проплывают полосатые окуньки и поблескивает серебряными боками плотва.

— Клюет! — шепнул Слава.- Дядя Ваня, клюет! Поплавок утащило…

— У тебя тоже клюет,- сказал Цюра.

Поплавок Славкиной удочки ушел на полметра в воду и тихонько гулял из стороны в сторону. Схватив удилище двумя руками, Славка потащил добычу. Из воды, как пробка из бутылки, вылетел рак.

— Крючок на дно ложится,- сказал Цюра,- опусти поплавок.

Алька зевнул, переменил червяка и забросил удочку рядом с удочкой Цюры: сам обязательно ошибешься, а Цюра — тот уж наверняка знает, где рыба.

На решетчатом настиле шлепали хвостами десятка два окуней — клев был в разгаре.

Славка насадил на крючок самого бойкого червяка и тоже забросил удочку возле поплавка Цюры.

Славкин поплавок сразу нырнул под воду. На этот раз сомнений быть не могло: самого бойкого червяка схватил окунь.

— Тащи! — крикнул Саша, и Славка рванул удочку. Леска зигзагом резанула воду, удочка выгнулась дугой: из воды, трепеща в воздухе и сверкая чешуйками на солнце, вылетел зеленый окунь. Ударившись о борт, окунь сорвался с крючка, перевернулся в воздухе и упал в воду. Славка бросился за ним, опрокинув банку с червями.

— Всю рыбу распугаешь,- недовольно сказал Цюра, удержав его за рубашку.

Шмыгнув носом, Славка полез было за червяком, но банка упала на дно лодки, черви плавали в воде под решеткой. Недовольно крякнув, Цюра начал их вылавливать.

У Саши было и терпение и выдержка, но сейчас он никак не мог сосредоточиться. Когда они утром садились в лодку, разбудивший их дядя Андрей вышел умываться и сказал:

— Получена телефонограмма. Сегодня утром геологи заедут в деревню за продуктами. Шакирзянов велел вам быть дома: приедет петрограф, хочет ваши образцы посмотреть. Может быть, сразу и договоримся о походе,- добавил дядя Андрей.

Рыбалка — рыбалкой, а геологов никак нельзя было прозевать.

В трех-четырех метрах от лодки на поверхности озера покачивались верхушки «окуневой травы». В воде были видны длинные стебли водорослей с темно-зелеными листьями. Пока Саша смотрел, не едут ли геологи, крючок его зацепился за эту траву, и вот уже несколько минут Саша никак не мог его отцепить. Саша посидит, посидит, глянет на Цюру и Славку — не видят ли они? — и начнет дергать удочку. Леска натянется, поплавок уйдет под воду,- Саша опять сидит.

Наконец, зажмурившись, он изо всех сил дернул удочку вверх: из воды с плеском вырвался пук темно-зеленых водорослей и упал на Алькин поплавок. Как раз у Альки только-только начало клевать.

— Эх, горе-рыболовы! — рассердился Цюра.- Толку с вами не будет.

На берегу послышался шум мотора. Из-за лесистой сопки выехал открытый «газик» и остановился у крайнего дома. В машине рядом с шофером сидел Шакирзянов, на заднем сиденье — еще один человек в широкополой шляпе с накомарником.

Ребята с Цюрой причалили к мосткам, человек в шляпе остановился с шофером возле дома, к берегу подошел Шакирзянов.

— Идите, наш Сухотеплый хотел вас видеть,- крикнул он,- а я пока раза два удочку закину.

Шакирзянов достал из кармана намотанную на дощечку леску и стал прилаживать ее к вырезанному по пути березовому удилищу.

— Товарищ Шакирзянов, а вы с начальником экспедиции говорили? — спросил Саша.

— А как же! — ответил Шакирзянов.- Вот Аркаша, петрограф, и приехал вас повидать.

— И железо нашли?

— И железо нашли… Сухомлинов вам об этих делах все как есть и расскажет… Привет рыбаку! — поздоровался Шакирзянов с Алькой.

Алька, положив голову на руки, слабо реагировал на приветствие и не вылез из лодки: удить он готов был хоть круглые сутки.

Саша захватил свою сумку, и они со Славкой побежали к дому, куда ушел геолог.

— «Комары, вы меня не кусайте…» — напевал кто-то вполголоса за окном.

Потом другой громкий голос спросил:

— Аркадий, а куда мы хлеб уложим? В мешке крупа…

— Давай его в палатку,- ответил Аркадий.

Ребята заглянули в окно.

— Ага,- сказал человек в шляпе,- вы с заставы? Нутка, идите сюда.

Ребята поднялись на крыльцо и вошли в комнату.

— Зовут меня Аркадий Павлович Сухомлинов,- представился геолог.- Не слыхали? Ну, ничего, что не слыхали. Показывайте, что у вас есть.

Аркадий Павлович выглядел совсем еще молодо, немного постарше Феди, но держался, как старый опытный путешественник. Он отодвинул в сторону свертки и освободил часть стола. Саша достал из сумки кусок серного колчедана, лунный камень и свой замечательный кристалл.

— Вот это где нашли? — указал на кристалл Аркадий Павлович.

Саша развернул свою вымазанную глиной схему и показал отмеченное жирной точкой место, где он нашел кварцевую жилу.

— Ну, я тут не совсем разбираюсь, давайте смотреть по моей схеме,- сказал Сухомлинов и достал из планшетки карту, расчерченную стрелками и значками.

Саша сразу увидел маленький носок гранитного наволока, вдающийся в озеро. Примерно здесь была большая сосна.

— Вот здесь,- сказал Саша.- От этой сосны азимут 36, и в этом направлении на тысяча шестьдесят втором шагу и нашли.

— Ну-ну,- только и сказал Аркадий Павлович.- А шаг-то у тебя какой?

— Пятьдесят два сантиметра.

— Ну, молодцы! А серный колчедан где взяли?

— А серный колчедан еще до войны мой отец на Больших буграх нашел.

— Подожди-ка,- сказал Сухомлинов и придвинул к себе Сашину схему.- Так это и есть схема Панкратова?

Несколько минут он молча изучал копию, которую Саша перечертил в дневник, потом стал что-то сверять со своей маршрутной картой.

— Так где, говоришь, твой отец руду нашел?

— Вот здесь, у Больших бугров,- ответил Саша.- От сосны на наволоке азимут 240.

— И топаз у Больших бугров? — Сухомлинов взял прозрачно-золотистый кристалл.

Саша кивнул:

— Здесь, азимут примерно 243…- Он не сказал Сухомлинову, что никак они со Славкой не могли взять этот азимут и сколько ни ходили, так и не попали на то место, где Сашин отец нашел серный колчедан.

— Кто же научил-то вас? — удивился Сухомлинов.- Когда Шакирзянов сказал, что у ребят образцы, я думал — просто камней набрали, а тут на тебе: колчедан, лабрадор, топаз!

Саша заметил, что геологу понравился его прозрачный, играющий золотистыми гранями камень. Сухомлинов взвесил его на руке.

— Отличный образчик!-сказал он.- Мы его прямо в Ленинград, в минералогический музей доставим… Ну-ка давайте разберемся, где вы его нашли,- и Аркадий Павлович, сориентировав карту по компасу, засек направление, приложил небольшую линейку, отметив по масштабу место, где был найден топаз.

— Очень интересно,- сказал он.- А это откуда? — В руках у него был отбитый кусок заохренного кварца.

Саша и Славка, перебивая друг друга, рассказали все, что они видели в гранитном гроте.

— Вот,- показал Саша камень, который тоже ему нравился,- там целая стена из лабрадорита и голубые искры горят.

— Ну, а как там лабрадор оказался? Не знаете? И что это за породы, тоже не знаете? — По лицам ребят можно было понять, что в геологии они не слишком сильны.- Когда-то,- сказал Аркадий Павлович,- здесь были очень большие горы, потом они стали разрушаться и выветриваться. Из Скандинавии поползли на них огромные ледники в километр толщиной, натащили с собой валунов, песку, глины… А если снять этот покров, снять торф, песчаные отложения рек, озер, тогда откроется каменное основание самых древних на земле кристаллических пород. Вот эти древние породы мы и видим,- сказал Сухомлинов.- Всем этим скалам около двух миллиардов лет,- посчитайте, сколько это человеческих жизней! И в эти горы,- продолжал он,- из неведомых глубин под огромным давлением проникали расплавленные массы магмы, такой же, как лава вулканов. Лабрадор — это та же магма, проникшая в граниты и остывавшая медленно и постепенно. От такого остывания и растут большие кристаллы, и на гранях этих кристаллов наблюдается иризация, в лабрадоре, например, игра синего и зеленого цвета… Ну, а железистых источников в Карелии много, может быть, и у вас железо найдем.

— Обязательно найдем,- заверил его Славка.

— Аркадий Павлович, — спросил Саша, — а ваша фамилия Сухомлинов или Сухотеплый?

— Это кто ж вам сказал? — насторожился Аркадий Павлович.

— А Шакирзянов…

— Так… А что он еще про меня говорил? Как медведь на меня посмотрел и сдох?

— А медведь и правда сдох? — спросил Славка.

— Не знаю… а дело было…- Аркадий Павлович даже в затылке почесал.- В общем, иду я лесом, смотрю — медведь! — расширил он глаза, наверно, для того, чтоб ребятам было понятнее, какой медведь.- Громадный, лохматый, муравейник разорил и до муравьиного масла добирается… А меня еще не учуял. Что мне делать? Схватил я дубину, да по колоде как хлопну, да как крикну! Он — бежать, и медвежья болезнь на него напала. Ну, думаю, спасся! К муравейнику подхожу, а там целый ком масла лежит — это очень ценное лекарство и от ревматизма и от всяких болезней… Как, думаю, взять его? Котелка у меня нет, и муравьи перебесились: бегают, грызут меня, вроде я медведь. Нарвал я листьев папоротника, кое-как донес это масло до бивака, в кружку сложил, потом на станции в аптеку сдал — штука эта редкая.

— А медведь сдох? — еще раз спросил Славка.

— А кто его знает? От медведей, ребята, лучше подальше: оглянуться не успеешь, как благословит.

— Аркадий Павлович, а какую вы песню пели? — спросил Саша. Ему понравился куплет про комаров.

— Песню? Так это наша песня, геологов. Комар, ребята, самая проклятая штука: на тебе же в хату приедет, тебя же и грызет… Если хотите, у нас и получше песни есть.

— У нас Зозуля тоже песни сочиняет,- сказал Славка.- Знаете какие?

— Ну тогда другое дело, тогда спою вам песню,- и Аркадий Павлович негромко запел, следя за тем, чтобы Саша успевал записывать:

Нашу кожу сожгло солнце южное,
Душу — север немой закалил.
Страх развеяли ночи вьюжные.
Ветер Азии петь научил.
И в предгорьях седого Урала,
На Камчатке, у дальних морей.
Где бы наша нога ни ступала,-
Мы повсюду найдем друзей…
— Сами ребята-геологи сочинили! — сказал он. — А без друзей, ясное дело, ничего не выйдет,

Сухомлинов, наверное, был еще студентом, и хотя Саша и Славка называли его Аркадием Павловичем, пожалуй, с ним можно и на рыбалку поехать, и на лыжах побегать, и в поход, как с товарищем, хоть на край света уйти.

— Эх, Аркадий Павлович,- сказал Саша,- зря мы тогда с пулеметом связались,- и серый колчедан бы нашли, и еще что-нибудь…

— Ну, не знаю, с каким вы там пулеметом связались,- ответил Аркадий Павлович.

— …А потом думаем, как же его ржавый и незаряженный дарить?

— Ну да, я тоже думал,- вмешался Славка,- может, групповой переход будет или провокация на границе, а у нас своя огневая точка! Сунутся фашисты, а мы давай чесать, давай чесать, ведь здорово?

— Кто там без приказа из пулемета чешет? — раздался голос дяди Андрея. У порога, наклонив голову и держась руками за притолоку, стоял Лузгин. По его лицу видно было, что большую часть разговора он слышал.

— Старший лейтенант Лузгин,- войдя в комнату, представился он Сухомлинову.

Тот поднялся и невольно принял стойку «смирно».

— В армии служили? — улыбнувшись, спросил дядя Андрей.

— Да нет, на учебном пункте, в лагерях. Смотрите-ка, уже в привычку вошло,- рассмеялся Аркадий Павлович.

— Значит, хорошо учили,- заметил старший лейтенант.- Так что ты, Слава, насчет пулемета сказал? — садясь за стол и ставя перед собой в ряд их образцы, спросил он у Славки.

Саша заметил, что старший лейтенант, разглядывая топаз и серный колчедан, молча посмотрел на Сухомлинова, как бы спрашивая — стоящие это или не стоящие камни.

Сухомлинов, уже оправившись от смущения, едва заметно серьезно кивнул головой.

— А что,- храбро повторил Славка -Думаете, если б у нас пулемет был, не смогли бы стрелять, да?

— Эх, вы, люди военные,- засмеялся дядя Андрей.- Ну-ка, скажи мне, что такое строй?

— Строй, это святое место,- с готовностью выпалил Славка.

— А если подробнее сказать: строй — это самый строгий порядок, а в строгом порядке у каждого свое святое место,- поправил его Лузгин.- Вот и было бы дело: открыли бы вы огонь из пулемета, а капитан Рязанов посмотрел бы в бинокль и сказал: «Что такое? Что там еще за точка? Своих никого я туда не посылал, значит, противник. А ну-ка всыпьте туда пару мин!» И остались бы от вас рожки да ножки… А насчет места в строю, взять хотя бы тебя,- обращаясь к Саше, продолжал дядя Андрей.- В капитаны метишь, а на капитанский мостик — сто ступенек. На первую не станешь, на мостик не попадешь. Пулемет — на десятой, а первая — русский с арифметикой. Вот здесь оно и есть, ваше святое место.

— Так ведь долго ждать до десятой! — возразил Славка.

Саша ничего не сказал. Последнее время он сомневался, готовиться ли ему в морскую школу или стать пограничником. Хорошо бы моряком-пограничником!

— Я, собственно, к вам вот зачем,- обратился старший лейтенант к Сухомлинову.- Вот эти молодые люди, если поручить их дельному человеку, могут оказать экспедиции серьезную помощь, хотя бы в районе нашей заставы… Ну, а для них это была бы огромная школа.

— Что ж,- подумав, ответил Аркадий Павлович.- Возьму ребят. Послезавтра станем недалеко от деревни, поговорю с главным геологом, если разрешит, быть по-вашему.

В комнату вошел шофер, как и полагается шоферу, в кожаной куртке с «молниями» и замасленных штанах.

— Аркаша, ехать пора,- сказал он, козырнув Луз-гину.- Один рыбу ловит, другой митингует…

— Молчи, Кузя, молчи! — живо отозвался Аркадий.- Тут серьезные дела делаем. Вот какие у нас хлопцы будут работать, настоящие геологи!

Кузя скептически посмотрел на «геологов», еще раз молча козырнул старшему лейтенанту и вышел.

— Дела они делают… Машину надо грузить, а не дела делать…- донесся его ворчливый голос.

— Сейчас погрузим,- крикнул ему вслед Аркадий,- зови там Шакирзянова! Ну, товарищи,- сказал он,- предложение ваше принимаю. Только бы начальник разрешил.

Когда продукты были уложены в машину, мрачный Кузя нажал на стартер. Шакирзянов и Аркадий Павлович помахали на прощанье рукой и скрылись за лесистой сопкой. Ребята и старший лейтенант долго еще стояли и смотрели им вслед.

Что-то хорошее и радостное только что было с ними, и хорошее это не ушло, оно осталось, осталось ощущение, что работа твоя нужна другим, что не зря ты живешь на земле.

А сколько таких вот людей, как этот Аркаша, шагали сейчас по лесам, степям и пустыням, заглядывали в потайные уголки, разведывая недра, и шаг за шагом отвоевывали у природы несметные богатства, раскрывали самые сокровенные тайны.

Досадно было, что они со Славкой так мало поработали над коллекцией,- могли бы и еще что-нибудь найти. Но все-таки их топаз, кусок лабрадора и серный колчедан уже пошли в общее большое и настоящее дело.

— А теперь будем книжки читать,- сказал старший лейтенант.- Что смотрите? Да, книжки. По минералогии. Раз уж я за вас поручился, извольте заниматься, чтоб от вас настоящий толк был.- И Лузгин с ребятами направился к дому.

На порог вышел Алька с кусочком хлеба в руках,

— Тобик! Тобик!-позвал Алька.

Саша только сейчас вспомнил, что целое утро нигде не видел Тобика.

— Тобик! Тобик!-закричали все трое.

Тобика не было.

— Аграфена Петровна, вы не видели нашего Тобика? — крикнул Саша в окно.

— За тетей Нюрой побежал, а больше я его не видала,- ответила Аграфена Петровна.

— Дядя Андрей, ты не знаешь, куда Нюра пошла?

— Я знаю,- сказал Славка,- тетя Нюра сегодня в медпункте больных принимает. Пошли спросим!

— Районного врача куда-то вызвали,- пояснил дядя Андрей,- вот ее и попросили больных принять. Ладно, поищите пока Тобика, а я вам кое-что подберу.

Медпункт помещался в том же доме, где и клуб, только первый раз Саша проскочил мимо него, не заметив на двери таблички с красным крестом.

Ребята вошли в большую комнату, где вчера Федя возился с приемником. На лавке, ожидая своей очереди, сидела старушка с живыми, быстрыми глазами. В открытую дверь справа видно было, как Нюра в белом халате с очень серьезным лицом выслушивала через трубочку веснушчатого загорелого мальчишку. Рядом с мальчишкой стояла женщина с его рубашкой в руках.

Нюра увидела Сашу, но продолжала прием.

Саша сложил руки коробочкой, отставил большие пальцы, чтобы они были похожи на собачьи уши, и похлопал ладонями: дескать, не знаешь ли, где Тобик?

Нюра вопросительно и сердито подняла брови. Конечно, она ничего не поняла. Тогда Славка присел на корточки, прыгнул и сделал вид, что лает. Если б у Славки был хвост, он бы и хвостом завертел.

Теперь Нюра поняла, еще больше рассердилась и энергично махнула рукой: никакого, мол, Тобика не знаю, убирайтесь отсюда.

Старушка, ожидавшая приема, посмотрела на них неодобрительно, но смолчала, чтобы не забыть, где и что у нее болит.

— Может быть, он опять в кладовке дежурит? — предположил Саша.- Или в сарай его заперли?

Ребята вернулись в дом Карпа Яковлевича и заглянули в кладовку. Тобика здесь тоже не было.

— Тобик! Тобик! — кричал на улице Алька.

— Тобик! — позвал Саша, но никто не завозился, не откликнулся.

— Славка, смотри, что тут есть,- сказал Саша.

В углу стоял запыленный ткацкий станок. На нем еще сохранились нити основы, крашенные луком или корой ольхи. Рядом — большая деревянная ступа, и — самое интересное — ручная мельница. Два круглых камня лежали друг на друге, к верхнему была приделана палка, другим концом укрепленная на раме. Саша потянул за эту палку — жернов тяжело и со скрипом немного повернулся. На всем: и на ткацком станке и на мельнице лежал толстый слой пыли. В это время Славка нашел какой-то обожженный кол с острым четырехгранным стержнем на конце. Он взял этот кол, как пику, наперевес и пошел в атаку на висевшие под потолком сетки.

— Стой, Славка,- крикнул Саша,- это рогатина! Наверное, с нею и на медведя ходили!

Славка дал и Саше подержать рогатину, потом они осмотрели целую гору железок у стенки, покрутили самодельную ручную крупорушку и вышли в коридор. Тобика нигде не было. Не было его и в сарае.

— Тобик! Тобик! — надрывался Алька на улице.- Саша, иди скорей! — крикнул он.- Старшкна Лавров едет…

Над озером, отдаваясь эхом от склонов сопки, разносилась песня «Славное море, священный Байкал!» Пел старшина, несколько голосов не совсем стройно вторило ему.

Из-за мыса показались лодки. Лавров неторопливо греб, толчками продвигая вперед груженую лодку. С весел блестящей пленкой стекала вода, все ближе и ближе подходили высоко поднятые осмоленные носы лодок. В них не видно было обручей и сеток, только в одной лежал темной массой невод, а в широких корзинах и прямо под скамейками везде была рыба — крупная, отборная и столько, сколько за один раз Саше никогда еще не приходилось видеть.

— Эй, пионерия! — крикнул Карп Яковлевич.- Вот она, добыча! На ваш продольник самая большая щука попала — двадцать фунтов!

Подцепив крупную щуку под жабры, Карп Яковлевич поднял ее из лодки. Пасть щуки была раскрыта; пожалуй, Алька влез бы в нее прямо «с ручками».

Лодки, шурша по песку, причалили к мосткам. На берег пришли деревенские ребята, с ними — Айно. Карп Яковлевич дал еще немного полюбоваться зубастой щукой, темными полосками и пятнами на ее спине и бросил ее в лодку.

— А как вы узнали, что двадцать фунтов? — спросил Саша.

— А вот они, весы-то, еще дед мой вешал ..- В руках у Карпа Яковлевича была большая деревянная колотушка — палка в метр длиной с деревянным шаром на конце. По всей палке чернели зарубки, возле шара болталась подвижная веревочная петля.

— Самый точный безмен! — спрыгнув в воду и вытаскивая лодку на берег, сказал Лавров.- Карп Яковлевич больше употребляет его как булаву, а тут не утерпел и щуку взвесил.

— Ну-ка, ребята,- удерживая лодку с неводом, сказал Карп Яковлевич,- просушите пока невод. Айно, покажи, где его развешивать.

Саша прыгнул в лодку, Славка за ним. Айно села на весла и оттолкнулась от мостков.

— Давай я буду грести!- предложил Саша. Он занес весло и целым дождем брызг окатил Славку. Славка взвизгнул, но Саша и не думал баловаться — грести ему приходилось не так уж часто, а тут, как и во всяком деле, требовалась сноровка.

— Давайте, ребята, я буду грести,- предложила Айно,- вы сильные, вам и развешивать будет удобнее.

Айно тихонько гребла вдоль жердей, которые тянулись через весь, залив на вбитых в дно крестовинах кольев, Саша и Славка развешивали сетку так, чтобы она не скручивалась жгутом и равномерно свисала по обе стороны — грузилами к лодке, а «кярбышками» от лодки. Кярбышками сам Лавров назвал легкие, скрученные и сплетенные из бересты поплавки, на которых очень хорошо держится верх невода.

Несколько корзин с рыбой Карп Яковлевич велел поставить в ледник, а остальную, и главное — двадцатифунтовую щуку, что попалась на «пионерский» продольник, отправил лодкой на сдаточный пункт.

Если бы они не сделали вчера вечером продольник, может быть, не было бы и этой щуки, а теперь, пожалуйста, никто не скажет, что в деревне они — только гости.

Когда невод был развешан, ребята снова отправились искать Тобика.

— Тобик! Тобик! — кричали и Саша со Славкой, и Алька, и Айно, и даже Нюра.

Но ни один человек не видел ёго сегодня,- Тобик пропал, как в воду канул.

ДОМОЙ НА ЗАСТАВУ

В откинутую дверь палатки Саша наблюдал, как Шакирзянов, опустившись на колени, с красным от натуги лицом раздувает костер.

За костром, метрах в пятнадцати, виднелась излучина Черного ручья. Через ручей, прыгая с камня на камень, перебирался Слава с охапкой сучьев в руках.

У входа в палатку на освещенном солнцем полотне покачивалась игольчатая тень сосновой ветки. Сухомлинов сказал, что, как только эта тень вырастет и дотянется до другого угла палатки, он придет и потребует завтрака.

Саша с утра вычистил котелок, Шакирзянов успел где-то наловить рыбы и сейчас, никому не доверяя, варил уху. Славка подтаскивал ему дрова.

Выполнив свою долю хозяйственных работ, Саша занялся образцами минералов, которые были грудой навалены в углу палатки. Ему нравилось с видом настоящего геолога сидеть на сложенных у входа спальных мешках, заносить в тетрадь названия минералов, слушать, как потрескивают сучья в костре да, колдуя над ухой, напевает что-то протяжное и незнакомое Шакирзянов.

Третий день они работали у геологов. Сначала все здесь было ново и непривычно, а сейчас как будто уже целый месяц прошел, так знакома и понятна стала каждая вещь в палатке.

За непромокаемыми плащами, висящими на центральном столбе, там, где в углу были сложены рюкзаки и фонари для ночной работы, отдельно лежали большие и маленькие куски бурой руды — магнитного железняка, того самого, который ребята никак не могли найти. Потому-то у них со Славкой ничего не вышло с азимутами, что руда была не простая, а магнитная. Когда они засекали направление от сосны, компас показывал правильно, а как только подошли к буграм, стал показывать на главное месторождение.

— У старшины Панкратова,- сказал им Сухомлинов,- в районе Больших бугров, очевидно, «задурил» компас. Поэтому он и догадался о руде.

А насчет схемы и азимутов Сухомлинов сказал, что отец, наверное, как нашел кусок руды, так и поставил на гребень бугров веху и только потом от наволока засек по ней азимут.

Саша приблизил компас к бурому железняку,- стрелка сейчас же повернулась по направлению к руде, как будто ей и дела не было до магнитного поля земли.

То, что казалось трудным для Саши и Славки, было совсем простым для геологов. Никакие углы они не засекали, а пошли прямо к Большим буграм и по геологическому строению сопок определили, где было железо. Теперь эта магнитная руда, разгаданная и найденная, лежала перед Сашей в палатке.

За палаткой послышались сдержанные восклицания, потом громкое «тссс!..», и на освещенную стенку внизу у входа легла тень чьей-то головы. Голова повернулась в профиль, показался хвостик изогнутой кверху косички.

— Айно! — крикнул Саша и выскочил из палатки.

Действительно, у входа стояла Айно, с любопытством заглядывая в откинутую дверь. Сегодня она опять была какая-то новая.

— Айно! — Саша и сам не знал, почему он так обрадовался.

В тихом утреннем воздухе послышалось фырканье лошади, стук колес и бодрая, лихая песня.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,-
Пощады никто не желает…-
пел Алька, и по его голосу было слышно, что он тоже не желал пощады и готов был отправиться на дно океана, только бы не сдаться врагу.

С той стороны ручья по дороге неторопливо и легко тащил знакомую телегу Серый. На телеге сидели Аграфена Петровна, Нюра и Алька, рядом шагали старшина Лавров и Цюра. Старшего лейтенанта с ними не было: оставив ребят у геологов, он в тот же день вернулся на заставу.

— А тебе хочется домой? — перебираясь вслед за Сашей через ручей, спросила Айно.

— К юбилею-то надо готовиться,- отозвался Саша.

Айно посмотрела на него так, как будто хотела еще что-то сказать, но ничего не сказала. Саша никак не мог понять, что с ней такое. Он только собрался ее об этом спросить, как их догнал Славка, и Саша решил пока не спрашивать.

— Уха готова, товарищ старшина,- сняв котелок с костра, отрапортовал Шакирзянов.

— Проверим уху, заодно и повара! — отозвался Лавров.

— А мы чайку поставим,- предложила Аграфена Петровна.- Ну-ка, ребятки, подкиньте в костер веток, а ты, Айночка, сбегай за водой!

В одну минуту Саша и Славка развели такой костер, что дым повалил столбом, а пламя поднялось с палатку высотой.

— Зачем большой огонь? Нельзя: дым далеко видно! — крикнул Шакирзянов.

— Тушите его, детки, тушите! — подхватила Аграфена Петровна и сама накрыла костер мохнатой еловой веткой. Но от сырой хвои дым повалил еще сильнее.

Перебежав вброд ручей, Лавров плеснул в огонь целое ведро воды, и только после этого костер погас.

— Господи, наделали-то чего! — испуганно проговорила Аграфена Петровна.- Что ж теперь будет?

— Кто шумит? — раздался молодой, задорный голос. Из леса вышел Сухомлинов. Был он в болотных сапогах, в своей шляпе с накомарником, с рюкзаком за спиной и походной сумкой на поясе. Карманы, битком набитые образцами пород, оттопыривались, в руках — неизменный молоток.

Лавров, ничего не ответив, отошел от палатки. Шакирзянов развел в стороне новый костер и повесил на рогульку чайник.

Саше стало неловко, что по их вине получилось нарушение пограничных правил. Хорошо еще, что Лавров вовремя залил костер, а так вышла бы прямо-таки сигнализация. И на заставе, наверное, видели этот дым.

— О! Да здесь уха!-увидев котелок, обрадовался Аркадий.- Ну, за уху все грехи прощаю, даже дымовую завесу. А поскольку сегодня я единственный представитель всей нашей команды, буду есть за троих! — И Сухомлинов полез в палатку, чтобы достать миски и хлеб.

После завтрака Саша остался с Аграфеной Петровной убирать возле палатки.

— Ну, Сашок,- спросила Макашина,- нашли вы тут что-нибудь для геологов?

— Нашли,- ответил Саша,- только они все это уже сами знали. Нам бы самим найти, понимаете? Где никто еще не искал…

— Ну, я в этих делах не разбираюсь,- сказала Аграфена Петровна,- а так своим умом думаю: раз ты кругом ученых ходишь, хорошо бы тебе эту науку к делу приложить. Вон у молодого начальника какая бумага,- покосилась она в сторону палатки. У входа сидел Сухомлинов и что-то выверял по карте.- Вот бы и тебе, Сашенька, посмотреть у них все, а потом пойти самому и найти, что требуется.

— Они, Аграфена Петровна, все, что им надо, нашли,- ответил Саша.- Сухомлинов и донесение и карты приготовил, скоро уже своему начальнику понесет.

Это сообщение, казалось, заставило Аграфену Петровну призадуматься.

— Ну, как знаешь,- зевая, сказала она.- И то правда, обойдутся и без тебя. Беспокойство одно…

Аграфена Петровна поднялась и пошла к ручью мыть посуду. Саша отошел от палатки и сел на камень.

«Если так просто карту попросить, — думал Саша, — Аркадий Павлович ни за что свои схемы не даст: каждый раз прячет их в сейф, а когда уходит, строго-настрого приказывает Шакирзянову не спускать с этого сейфа глаз. Но, с другой стороны, уедут геологи, найдешь без них что-нибудь, сделаешь свою схему, а потом и окажется, что этот же минерал они давно уже сами нашли…»

— О чем думу думаешь?

Саша оглянулся. Позади стоял Лавров.

— Так,- сказал Саша,- просто сижу…- «Спросить или не спросить?» — И он решил спросить.

— Товарищ старшина, а что, если, и правда, взять и переснять у Сухомлинова на свою карту значки? А потом, когда геологи уедут, искать там, где они еще не искали…

— Это как же «переснять» — воровским манером? — уточнил Лавров. Он быстро взглянул в сторону ручья на Аграфену Петровну и, отходя от Саши, сказал с усмешкой:

— Что ж тут думать? Взял да и переснял!

Саша хотел было спросить у него, как это лучше сделать, но Лавров уже переходил через ручей и был далеко. Захватив свою сумку, Саша направился к палатке. Сухомлинов, разложив на походном столике карту, что-то по ней выверял.

Саша хотел было подойти к нему и спросить, какие он ставит значки, но вдруг понял: «воровским манером» схему переснимать нельзя. Лавров ему сказал: «Что ж тут думать…», а это надо было понимать так: «Подумай, на какой поступок идешь?» И Саша вдруг осознал, что ни в коем случае не надо переснимать эти значки, не надо смотреть схему, не надо самому потихоньку от геологов искать минералы.

Саша перебрался через ручей, подошел к телеге и сунул свою сумку под тюк с постелью Аграфены Петровны. С легким сердцем вернулся он к палатке, чувствуя, что сам, почти без посторонней помощи, ответил на важный вопрос и ответил на него правильно.

Аграфена Петровна наблюдала за ним некоторое время, потом отвернулась и стала смотреть в ручей.

Перед тем как ехать дальше, Цюра и старшина Лавров взяли с Сухомлинова слово, что все геологи обязательно придут к ним на заставу отметить праздник.

Когда телега уже тронулась, Айно отозвала Сашу а сторону.

— Саша, — сказала она, — мне Сережа, старшина Лавров, приказал никому не говорить. Я только тебе скажу,- и опять у Айно было такое выражение лица, как тогда возле палатки.- Вашего Тобика,- сказала Айно,- Аграфена Петровна в озере утопила…

Саша был просто поражен словами Айно. Неужели это была правда? Но почему? Только из-за того, что Тобик все ходил вслед за Петровной и лаял?..

— Когда вы ушли,- продолжала Айно,- Федя наш утиные выводки смотрел, он за деревней возле ламбушки в тресте сидел и слыхал — вроде кто по тропке идет и собака лает. Это ваш Тобик лаял. Потом завизжал, и что-то в воду упало… Федя — туда! Видит, Аграфена Петровна к деревне идет, а на воде пузыри, и Тобик возле берега на дне бьется, выплыть не может… Федя вытащил вашего Тобика, а у него на шее веревка и камень привязан. Федя веревку отвязал, а Тобика в пиджак завернул и на электростанцию отнес. Мне потом сказал, а я — Сереже. А Сережа приказал никому ни слова и Тобика с электростанции не отпускать.

— Ну, а мне ты все же сказала? — заметил Саша.

— Так то тебе… Только ты никому не говори: Сережа велел…

— Ладно, не скажу.

— Я тоже не скажу,- пообещала Айно.

Саше вдруг захотелось, чтобы она не уходила в деревню, но Айно заторопилась и никак не хотела оставаться.

— У наших соседей,- сказала она,- волки овцу зарезали, так мы теперь стадо в другую сторону гоняем и встречать ходим. Я пойду.

Саша с удивлением посмотрел на Айно. В первый день, когда они встретились на заставе, он невольно отнесся к ней немного свысока, как и должен был, по его мнению, отнестись сын героя-пограничника к деревенской девчонке. А сейчас Саша даже постеснялся у нее про волков спросить, чтобы она не подумала, будто он сам трусит. Айно не придавала никакого значения тому, что здесь вот, в лесу, могут быть волки, и смелость у нее была не какая-нибудь показная, как, например, у Славки, а самая настоящая.

— Я тебя провожу,- сказал Саша. И он целый километр шел с нею к деревне, пока не показались дома.

КЯРБЫШЕК

Прошло несколько дней с тех пор, как ребята вернулись на заставу.

Милая застава! Все теперь здесь было родным и знакомым: комната политпросветработы, склад, сеновал над конюшней, летняя кухня Зозули, ветродвигатель и даже гранитный наволок с пещерой и сосной на хребте.

Вернувшись, они заглянули во все любимые уголки, постарались встретиться и поговорить со всеми знакомыми солдатами, обошли двор и решили обязательно сделать что-нибудь для пограничников. Но в деревне было просто включиться в работу взрослых, а попробуй здесь, когда тебя и за километр к границе не пускают. Надо было придумать себе дело на самой заставе.

Ребята расчистили клумбы с цветами, выровняли и посыпали песком дорожки, покрасили белой краской ограду вокруг братской могилы. Саша даже скамейку починил, а вчера они со Славкой целый день проводили радио в сушилку.

Как-то так получилось, что, узнав о геологах, они увлеклись минералами, бродили по лесу, собирали коллекции. А теперь на заставе им хотелось заняться чем-то военным, чтоб, как Лавров или Цюра, на постах стоять или дозором обходить участок. Думали они, думали и, наконец, придумали — сделать наблюдательную вышку на той самой сосне, мимо которой тропинка вела к границе.

Собрав инструмент, ребята с раннего утра занялись делом.

Сидя верхом на ветке, Саша прибил к сосне еще одну планку и посмотрел вниз. Планки торчали, как ребра, по всему стволу — лестница была готова. За пояс Саша заткнул топор, карман оттягивали гвозди. Под сосной лежали пила, клещи и моток веревки.

— Давай, Славка, настил! — закричал Саша сверху.

Славка, привязав к спине сбитые вместе дощечки, полез к нему. Добравшись до толстых сучьев, он сел верхом на ветку, Саша поднялся еще выше и, как в кресле, уселся в развилке под самой кроной Отсюда хорошо были видны два белых ролика, надежно укрепленных над дверью сушилки. От казармы к роликам тянулись провода. Пойдут Шакирзянов или Цюра сушилку топить, включат радио и будут слушать. Хорошо!

Славка подтянулся на руках и перебрался к Саше. Работать на такой высоте было немного страшновато. Сосну покачивало. Ветер шумел в иголках хвои. Лес, озеро, застава внизу видны были отсюда замечательно ясно. Ребята, как птицы, смотрели на все сверху, чувствуя под собой только воздух.

— Вон дядя Андрей с твоим отцом разговаривает…

Капитан Рязанов и старший лейтенант стояли у дома, смотрели в их сторону и о чем-то спорили. Потом капитан пошел в комнату службы, а старший лейтенант направился к ним.

— Ты говорил отцу, что мы вышку строим? — спросил Саша.

— Нет, не говорил, а ты?

— И я не говорил. Вот и кончай работу! — Саша уселся на площадку, прислонившись спиной к стволу. Славка молча сел рядом.

Старший лейтенант медленно поднимался к ним, пробуя прочность каждой ступеньки. Саша и Слава потрудились на совесть — ступеньки выдержали испытание.

Над краем площадки сначала показалась фуражка, потом худощавое лицо дяди Андрея.

— Здравствуйте, дядя Андрей! — на всякий случай сказал Славка.

— «Здравствуйте», «дядя»! — недовольно повторил старший лейтенант.- Что ж у вас тут, «племянники», детский сад или наблюдательный пункт? Ну-ка, доложить как следует!

Саша и Славка переглянулись: выходило, что никто их отсюда и не думает гнать.

— Вот что,- сказал старший лейтенант,- я спущусь немного и поднимусь к вам еще раз, а вы мне доложите: «Пост номер один, сектор наблюдения от озера до горизонта, на границе замечено то-то».

Когда он снова поднялся, Саша и Слава сбивчиво отрапортовали:

— Товарищ старший лейтенаит! Пост номер один От озера до горизонта ничего не замечено.

— Вольно! — скомандовал старший лейтенант и, подтянувшись на руках, ловко перебросил свое сильное тело к ребятам на площадку.

— А у вас хорошо,- проговорил он,- только сидишь, как петух на жердочке. Видали картину «Богдан Хмельницкий»?

— Видали, товарищ старший лейтенант.

— Ну вот, там запорожский казак прямо на сторожевой вышке с панами рубился. А у вас тут и саблей махнуть негде!

Ребята осмотрели свое сооружение и подумали, что действительно рубиться с панами здесь было бы тесно.

— Так вот,- сказал дядя Андрей,-около конюшни возьмете доски, сделаем площадку и перила. Пограничник все должен строить надежно, чтобы и здесь можно было воевать. Кстати, где у вас Алька?

— Альке на дерево нельзя, — пояснил Саша, — он внизу где-то ходит.

Саша свесил голову вниз. Альки под сосной не было.

В то время, когда Лузгин подходил к сосне, на которой ребята делали вышку, Алька вспомнил, что видел в печке гвоздь, и побежал домой. Но в печке гвоздя не оказалось. Алька искал, искал его,- никак не мог найти. Заметив, что такой же гвоздь торчит из стенки, Алька подставил стул и попробовал его расшатать.

В окно он увидел, как из леса показалась подвода, на которой сидел Шакирзянов. Подвода въехала во двор и остановилась недалеко от дома. На подводе из вещевого мешка Шакирзянова осторожно выглядывала черная с рыжими бровями-пятнышками, с торчащими ушами, кончики которых все-таки свисали вниз, морда Тобика.

— Тобик, Тобик! — чуть не плача от радости, закричал Алька.

Увидев своего старого верного друга, Тобик завизжал тоненько и пронзительно. Он суетливо завозился в мешке, выбрался на телегу и прямо сверху кубарем свалился на землю.

— Тобинька, кутенька, ты живой? Иди сюда, песенька, иди, мой хороший…- приговаривал Алька, протягивая к нему руки.

Тобик совсем расстроился и, нервно икая, цеплялся передними лапами за стенку под окном.

Алька впустил его в комнату и, отыскав банку с простоквашей, налил целую миску. От радости Тобик одним духом вылакал простоквашу и даже вылизал миску Алька забеспокоился, как бы у него не разболелся живот Действительно, живот у Тобика стал тугой, как барабан, и мешал ему двигаться, а сам Тобик от холодной простокваши замерз и, согнувшись, вздрагивал, сонливо прикрывая глаза.

Алька по собственному опыту знал, как бывает неприятно, когда болит живот. Он достал из шкафчика грелку, наполнил теплой водой и привязал ее полотенцем к животу Тобика. Тобик вяло сопротивлялся. Почувствовав тепло, он вытянул лапы, вздохнул и так и остался лежать под кроватью с грелкой на животе. Прикрыв его концом половика, Алька на цыпочках пошел к двери.

Дверь открылась, на пороге остановилась Нюра. Она ни слова не сказала Альке, только отобрала грелку, а полотенце бросила в ящик с грязным бельем. Поправив половик, Нюра погладила Тобика и вместе с Алькой вышла из комнаты.

Недалеко от дома Шакирзянов распрягал лошадь Карпа Яковлевича. Наверное, Нюра уже успела с ним поговорить. Но Саша и Славка еще не видели, что наконец-то приехал Шакирзянов, который столько времени был у геологов.

Пока Алька возился с Тобиком, Саша и Слава, как обезьяны, лазали то вверх, то вниз по стволу сосны, поднося старшему лейтенанту инструменты и доски.

Просторная и удобная площадка с перилами была надежно укреплена между ветками и даже замаскирована хвоей. Старший лейтенант делал все быстро и уверенно, как будто всю жизнь работал плотником.

— Ну вот и готово,- сказал он.- Теперь посмотрим, какие нам взять ориентиры. Так…- дядя Андрей сдвинул фуражку на затылок.- Вот видите, на просеке елка,- сказал он,- это пограничный знак, будет у вас ориентир номер один. Как раз через нее проходит линия границы…

Старший лейтенант говорил ребятам о елке, а сам смотрел не на елку, а куда-то дальше и все в одну точку.

— Дядя Андрей,- спросил вдруг Славка,- во-о-он, смотрите, там, где желтый бугор, люди ходят, это уже за кордоном?

— А вот мы посмотрим, что за люди там ходят,- сказал старший лейтенант.- Ну-ка, Саша, принеси бинокль.

Саша в один миг слетал домой за биноклем, передал его дяде Андрею и опять устроился в развилке. Теперь и он рассмотрел далеко на песчаном бугре фигурки людей. Они расположились группой, а перед ними стоял какой-то человек в длинной черной одежде и, наверное, что-то говорил: Саша даже без бинокля, видел, как он то поднимал, то опускал руки.

— Кажется, священник с рабочими беседует,- не отрываясь от бинокля, проговорил старший лейтенант.- Соседи тут железную дорогу строят…- Все это он сказал безразличным тоном, но еще некоторое время не опускал бинокля, а потом повернулся и уже без бинокля посмотрел на вышку, поднимавшуюся над заставой. Часовой на вышке, обеими руками направляя стереотрубу, смотрел тоже в сторону песчаного бугра.

— Можно и мне взглянуть? — спросил Саша.

— Посмотри,- передал ему бинокль старший лейтенант,- ничего особенного, тут этих проповедников да туристов разных хоть пруд пруди: по всему свету «Ноев ковчег» ищут.

Саша навел бинокль сначала на часового и увидел совсем рядом стереотрубу, похожую на большую серую рогатку с двумя стеклышками на верхних концах. Возле трубы — часовой, так близко — хоть дотрагивайся до него. Потом Саша повернулся и навел бинокль на бугор за кордоном. Черный человек все говорил, рядом с ним стояли еще трое.

Саша дал посмотреть Славке. Потом дядя Андрей снова взял у них бинокль и с минуту осматривал лес, границу и заставу. Ничего интересного Саша не заметил, только на зеленом пригорке между сосной, где они сидели, и границей паслась однорогая рябая Милка. Сквозь листву хорошо был виден ее бок — белый с черными пятнами. Но Саше показалось, что дядя Андрей смотрел именно на корову.

— Ну, вы пока наблюдайте,- сказал старший лейтенант, — а у меня дела… — и, заметно торопясь, стал спускаться вниз.

— Да, чуть не забыл,- остановился он.- На торжественном вечере в день праздника мы будем чествовать участников обороны заставы-Лаврова и Зозулю. Надо и вам подумать, что им подарить…

Старший лейтенант ушел, ребята остались на своей вышке. Эта последняя новость застала их совсем врасплох. В самом деле, что можно подарить Лаврову? Пистолет у него есть, автомат есть, пулемет тоже есть, Рекс у него есть, катер есть, да целая застава у него! А друзей, наверное, по всей границе полным-полно. Обязательно кто-нибудь лучше их придумает. А Зозуля? Да если сделать что-нибудь Зозуле не очень хорошо, он так усмехнется,- от стыда сгоришь! И дядя Андрей — тоже ведь участник обороны заставы. Как же они забыли? Нет, очень трудно делать подарки таким людям…

— Знаешь что, Славка,- предложил Саша,- давай разведаем, что они больше всего любят, — то и подарим.

Славка ничего лучшего придумать не мог, пришлось остановиться пока на этом.

Саша уже знал, что подарить дяде Андрею. Оставались Лавров и Зозуля.

— Эй! Товарищи! Новости есть!

Ребята не сразу сообразили, кто это крикнул. Глянув вниз, они увидели, что под сосной стоит Шакирзянов и, улыбаясь, держит в руке два письма.

— Товарищ Шакирзянов! — крикнул Саша.

— Ура! — завопил Славка, и оба в одну минуту очутились на земле рядом с Шакирзяновым.

— Это вам от Айно, а это от Аркадия Павловича,- сказал Шакирзянов и передал Саше два запечатанных конверта.- И еще одно дело: Тобик ваш прибежал вчера к палатке, никого не слушает, бегает кругом и вас ищет. Зачем, говорю, пешком ходишь? Садись, поехали!

— Ура! — еще раз крикнул Славка.

Саша вскрыл письмо от Аркадия Павловича.

«Дорогие ребята! — писал им Сухомлинов.- Работу мы заканчиваем, побудем у вас на празднике и поедем домой. Привет вам и самые наилучшие пожелания!»

Подпись — «Аркадий».

Письмо от Айно было тщательно запечатано и крест-накрест заклеено белыми зубчатыми бумажками. На конверте — красивая марка «Девятый вал» без почтового штампа и аккуратно выписанный адрес.

«Здравствуйте, Саша, Слава, Алик, тетя Нюра, Сережа, дядя Ваня и все, все на заставе!

Мы шлем вам приветы. Мама шлет вам привет, Федя шлет вам привет,- он работает на электростанции, и ему самому некогда писать. Дедушка передает вам привет…»

— Ты давай дальше, тут еще восемь приветов,- сказал Славка.

«Сообщаю вам,- писала Айно,- что ваш Тобик опять убежал, и мы теперь не знаем, где он есть. Судак у нас только когда в мережи попадет, на продольник не ловится, а так рыба есть. На нашей сопке малина уже поспела, приезжайте собирать, и брусники много…»-Саша сложил письмо, сунул его в карман и задумался.

Как бы убрать Тобика с заставы, чтобы он никому не мешал? Запереть его нельзя — выть начнет.

И Саша решил.отвести Тобика к геологам.

Подходя к заставе, они увидели, что возле кухни рядом с Зозулей стоит расстроенный Алька, перед ним на узком высоком столбике, выгнув спину, шипит и отплевывается Арап, а на Арапа с яростным лаем наскакивает Тобик. Оказалось, что Алька прямо с мостков поймал большого окуня и, пока совещался с Зозулей, что с ним сделать, Арап стащил окуня и отъел ему голову. За это Алька всерьез обиделся на Арапа.

Саша обнял Альку и что-то пошептал ему на ухо.

— Что там у вас за секреты? — спросил Зозуля.

Но Саша только глянул на Зозулю и продолжал уговаривать Альку. Алька с серьезным лицом слушал, потом отстранился и заявил, что он тоже хочет сделать подарок папе и старшине Лаврову.

— Дядя Степан,- спросил Славка,- а вы что будете старшине дарить?

— Э-э, хлопчики,- хитро подмигнул Зозуля,- я такое придумал, всем понравится, и вам тоже понравится.

— Ну что, Степан Антонович,- мы никому не скажем…

— Нет и не просите! Какой же это будет подарок, если все будут знать?

— Ну, тогда хоть нам посоветуйте, а то мы не знаем еще, и Алька вот тоже не знает.

Действительно, по Алькиному лицу было видно, что он еще меньше, чем Саша и Славка, представлял, какой подарок можно сделать Лаврову.

— Я так понимаю,- сказал Степан,- дарить всегда нужно то, что у тебя есть самое хорошее, особенно таким людям, как Лавров… Что у тебя, Аля, самое хорошее? — спросил он и посмотрел на Тобика, который продолжал осаждать Арапа.

Алька тоже посмотрел на Тобика и подумал: действительно, из всего, принадлежавшего ему, самым дорогим был Тобик. Но ведь это же Тобик! Как же его так вот просто взять и отдать?

— Тобик — самый хороший…- дрогнувшим голосом сказал Алька.

Зозуля двинул бровями и состроил невинную физиономию.

— Я тоже так думаю,- сказал он,- раз старшина — инструктор службы собак, лучше всего подарить ему Тобика.

— Да нет,- сказал Славка,- у него Рекс вон какой! Если еще и Тобика туда, они только драться будут!

Но мысль эта уже засела в голове у Альки.

Когда Лузгин вышел из дому, он увидел, что возле сарая сидит с заплаканными глазами Алька, гладит Тобика и кормит его сахаром. Некоторое время старший лейтенант никак не мог добиться от Альки, что же произошло, а когда узнал, даже рассердился.

— Позовите Зозулю! — приказал он дежурному.

— Товарищ Зозуля,- спросил он строго,- вы серьезно думаете, что Тобик нужен старшине, или вам это только показалось?

Зозуля сразу понял, что он наделал.

— Товарищ старший лейтенант,- сказал он,- даю вам честное слово,- это мне только показалось! Да если ему Тобика подарить,- они же с Рексом перегрызутся, и никакой работы не будет. Уж лучше пусть его ребята сами воспитывают!

Старший лейтенант отвел Зозулю в сторону и еще что-то долго и серьезно ему говорил. Алька наблюдал за ними и видел, как Зозуля смущенно кашлял и разводил руками. На душе у Альки стало немного спокойнее. Но вопрос оставался нерешенным. Если Тобик старшине не нужен, что же ему все-таки подарить? И Алька, увидев, что старшина Лавров со Славкой и Сашей пошел к себе в комнату, отправился посоветоваться с самим Лавровым.

Саша из-за целого леса цветов на окне старшины видел, как Алька угощал Тобика сахаром, как о чем-то говорил с ним дядя Андрей, а потом подошел Зозуля. Они сидели со Славкой в комнате у Лаврова и рассматривали его фотоальбомы. Правда, один альбом Лавров отложил в сторону и смотреть им не дал, но и других альбомов было достаточно.

Каких только фотографий у него не было! И довоенные, и военные, и послевоенные! Например, где он сфотографировался на фоне Выборгской крепости, или другая, где он в маскхалате разведчика смотрел в стереотрубу на наблюдательном пункте, сделанном в скале. Кругом камни, камни, накаты из бревен, расщепленные стволы деревьев… Были и спортивные: старшина прыгает с трамплина на лыжах, старшина делает стойку на параллельных брусьях, старшина делает сальто в воду. Много было и пограничных фотографий, особенно с собаками. Здесь, наверное, Лавров хранил память о всех сборах инструкторов службы собак и всех соревнованиях разведчиков.

Сам старшина, пока они просматривали альбомы, перебирал на полке книги и брошюры, отбирая нужные для политзанятий. Саша посмотрел на отложенную в сторону пачку журналов и увидел, что это вовсе не журналы, а ноты для аккордеона. На верхнем сборнике была нарисована танцующая женщина и по-немецки написано: «Мелодия Легара. Фюр аккордеон».

— Товарищ старшина,- спросил Саша,- а вы играете на аккордеоне?

— Когда время есть, играю,- думая о своем, ответил Лавров.- Да уж давно не играл — некогда…

И вдруг Саша совершенно ясно представил себе, что можно сделать для Лаврова. И до чего же это было просто и хорошо, а главное, очень нужно старшине.

Саша наклонился к альбому и шепотом рассказал Славке, что он придумал. Славка даже на месте подпрыгнул.

В это время послышался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — сказал старшина.

Через порог переступил Алька.

— Дядя Сережа,- спросил он без предисловий,- а вам, правда, не нужен Тобик? А скажите, что вам лучше…

Алька не успел договорить: Саша подхватил его подмышки и вместе с ним выскочил во двор. Еще секунда, и Алька опять рассказал бы все.

Лавров, пожав плечами, усмехнулся и испытующе посмотрел на Славку. Славка молча попятился к двери и тоже выскочил во двор.

Алька скандалил и вырывался, но когда Саша сказал ему, что они подарят старшине, Алька подумал и согласился.

Ребята спросили разрешения у Нюры увести с заставы Тобика и, обсуждая проекты подарков, зашагали по тропинке напрямик к Черному ручью, туда, где на старом месте стояли биваком геологи.

Когда они отошли от заставы уже больше километра, Алька погнался за кузнечиком и убежал куда-то в сто-рону. Саша лаже не заметил, куда он исчез, а когда спохватился, Альки уже не было.

— Аля! — позвал Саша, но никто не отозвался. Неподалеку как будто зашелестели кусты, шумел ветер в хвое сосен, да с озера доносился крик гагар.

— Алька! — снова позвал Саша.

— Идите! Скорее!..- раздался громкий шепот. В кустах стоял Алька и с таинственным видом махал им рукой.

— Чего ты? — спросил Саша, но Алька зашипел и замахал руками сильнее прежнего. Саша понял,- случилось что-то важное.

В один миг оба были в кустах возле Альки.

— Аграфена…- сказал Алька, и глаза у него стали совсем круглыми.

— Что Аграфена? — спросил Саша, но про себя отметил, что Алька назвал ее без всякого отчества.

— Аграфена,- повторил Алька,- комаров в лесу душит!

Саша и Слава посмотрели друг на друга. Как это бабка могла душить комаров? Но раз она такая душегубка,- ясное дело, ей лишь бы что живое было,- и комара петлей удавит…

Алька, ни слова больше не говоря, пригнулся и побежал к густому ельнику. Саша и Славка — за ним.

— Тише!-подняв руку, сказал Алька,- он сознавал, какая ответственность лежит на проводнике.

Ребята, словно ящерицы, поползли в черничнике, усыпанном спелыми ягодами. Алька подал знак, и они остановились перед небольшой прогалиной.

Солнце пробивалось сквозь густые заросли елок тонкими, как блестящие металлические спицы, лучиками. На прогалине среди кустов черники возвышались две высокие муравьиные кучи. Ветра здесь не было,- звенели комары, как бомбардировщики, гудели оводы.

Разрыв сухие сосновые иглы, Аграфена Петровна стояла босиком в муравейнике. Встревоженные муравьи сотнями покрывали ее щиколотки. Кряхтя и охая, она собирала их пригоршнями и растирала узловатые ноги.

— Во,- сказал Алька шепотом,- душит…

Саша и Славка молча смотрели на бабку.

— О-хо-хо-хо-хо! — заохала Аграфена Петровна и села на пенек, поставив обе ноги в муравьиную кучу.

— Сейчас они ее обгладывать будут! — сказал Славка.- У нас в школе скелет гадюки есть, обглоданный муравьями. Весной змею положили — к осени одни кости остались…

Саша промолчал, Алька, выпучив глаза, пытался представить себе обглоданную бабку на муравейнике.

Но Аграфена Петровна, как ни в чем не бывало, продолжала растирать ноги. Саша видел по ее лицу, что ей как будто даже приятно.

Поблизости раздался шорох: Тобик, милый и хороший Тобик, очутился возле них и, прижав уши, лизнул Сашу в лицо. Саша погладил его по черной шелковистой шерстке, в следующую минуту Тобик злобно заворчал и, обежав муравейник, бросился в лес.

Деревья на пригорке затрещали, неподалеку от ребят, гремя колоколом, пробежала корова. Затаив дыхание, Саша и Славка упали в черничник, ожидая, что будет дальше.

Но все было тихо. Перед глазами застыли усыпанные сизыми ягодами кусты черники. Среди стеблей, возле самого Сашиного локтя, по узенькой, как веревочка, дорожке торопливо бежали муравьи, где-то вверху постукивал дятел, и только Тобик вдруг вылетел из кустов и сломя голову бросился к Саше.

Странно, чего испугался Тобик? И почему он не залаял на своего врага — бабку, которая его топила, а бегал куда-то в лес?

— Милка, Милка! — позвала Аграфена Петровна.

Ребята видели, как она, на ходу отряхивая руками муравьев, прошла к корове и повела ее на заставу.

Все это получилось настолько неожиданно, что Саша никак не мог разобраться, что же тут в самцом деле произошло? Но одна мысль не давала ему покоя: если Аграфена Петровна может вытерпеть в муравейнике, так неужели он не вытерпит? Уж у него-то воля будет, пожалуй, покрепче, чем у Аграфены.

— Считай, Славка, до тысячи!-приказал он и сбросил с себя штаны и рубашку. Закатав трусы, Саша решительно шагнул в муравейник.

Казалось, миллионы муравьиных лапок зашевелились на его ногах. Вдруг, как раскаленной иголкой, кольнуло под коленкой, потом на щиколотке, подмышкой,- у Саши даже мороз пробежал по коже. Теперь покалывало не только ноги, но и живот, и спину, а один неизвестно откуда взявшийся муравей, скрючась от злости, вцепился своими острыми челюстями прямо в Сашину верхнюю губу.

Славка никогда бы не отважился влезть в муравейник.

— Двести шестнадцать, двести семнадцать…- считал он все медленнее, но Саша терпел и даже не говорил, что Славка жульничает и нарочно растягивает счет.

Алька сидел и молча смотрел на них: целый день он только и делал, что удивлялся.

— Триста шестьдесят, триста шестьдесят один,- считал Славка, и, странное дело, хотя жаркий зуд сверлил все тело, а ноги, как напаренные, покрылись красными пятнами, Саша понял, что простоит и десять и двадцать минут, а может быть и целых полчаса. Он даже переступил немного в муравейнике и почувствовал под ногами что-то твердое и гладкое. Наклонившись так, чтобы не стряхнуть муравьев, Саша вытащил из кучи сосновых иголок и комочков земли точь-в-точь такой же кярбышек из бересты, какие были на неводе в деревне у Карпа Яковлевича. Славка даже считать на секунду перестал, но потом спохватился и честно перескочил с четырехсот двадцати трех на четыреста двадцать пять.

Саша стал рассматривать круглый и гладкий свиток бересты и ничего не заметил — обыкновенный поплавок от сетки. Но как он попал сюда и зачем понадобился муравьям,- было совершенно непонятно.

На прогалину, словно гуляя, похлопывая себя хлыстиком по сапогу, вышел Лавров. Это было совсем неожиданно. Полчаса назад он вернулся с занятий, а сейчас был уже здесь, в полутора километрах от заставы.

— Куда путь держите? — спросил Лавров.

— К Сухомлинову. Тобика хотим отвести,- ответил Саша.

— А-а…- сказал Лавров. — Ну, вот что, бегите-ка на заставу да скажите Шакирзянову, чтобы он скорее к геологам шел.

— А Тобика тоже на заставу? — спросил Саша.

— Можно и Тобика…- внимательно посмотрев на Сашу, ответил Лавров. Ничего не объясняя, он взял у Саши из рук кярбышек и стал подбрасывать его на ладони, как бы собираясь запустить им в какую-нибудь елку.

— Ну, вы бегите,- сказал старшина,- а я леском пройдусь…

Шакирзянова ребята встретили на полпути к заставе. Увидев их, он еще издали крикнул, что капитан Рязанов приказал им быть дома.

Когда они пришли на заставу, Аграфена Петровна все еще не вернулась. Обедать сели без нее.

За обедом Нюра вдруг испуганно схватила Альку за ногу.

— Андрюша, у Альки сыпь! Что это, корь, ветрянка?

Дядя Андрей взял Альку на руки и, осматривая его, глубокомысленно молчал.

— Это я о крапиву обжегся,- неуверенно сказал Алька,- или овода накусали… В лесу и комары есть…

— А ты подумай, сынок,- сказал дядя Андрей,- может быть, и не комары?

Из Алькиных трусов выбежал помятый и взъерошенный муравей и, подогнув брюшко, принял оборонительную позу.

— Нет,- сказал Алька,- комары… Опять бежит! — Второй муравей бежал по руке дяди Андрея.

Саша прыснул и захохотал, стукнувшись головой о стол.

— Честное слово,- едва проговорил он,- мы уже к заставе подходим, а он отстал и на опушке в муравейник залез: будут они его обгладывать или нет? А потом бежит и кричит, а они знай кусают!

— Да зачем же ты туда полез? — расстроенным голосом спросила Нюра и выдернула Алькину рубашку из трусов. Весь живот его был покрыт пятнышками укусов и измазан синими полосами.

— Это я по черничнику лез,- сообщил Алька.

Дядя Андрей не выдержал и тоже расхохотался. Смеялись и Нюра и Саша со Славкой.

— Значит, и ты, сынок, ревматизм лечил? — сказал дядя Андрей.- Моя бабушка тоже в лес ходила: в муравейник заберется и вяжет чулок, часами сидела!

Нюра увела Альку мыться на кухню. Старший лейтенант замолчал и внимательно посмотрел на ребят.

— -Так что ж мы будем участникам обороны дарить — муравьев или черничник? — спросил он.

«И правда, пора заняться подарками!» — подумал Саша. Он попробовал сосредоточиться на мысли о празднике, но что-то его беспокоило и отвлекало, и Саша не сразу понял, что причина этого непонятного беспокойства — найденный сегодня кярбышек. Просто удивительно, как он попал в муравейник?

После обеда Славка куда-то убегал, а когда вернулся, с таинственным видом вызвал его во двор.

— Пойдем,- сказал Славка,- Лавров занятия проводит, может, что узнаем.

Возле сосны, на которой ребята строили вышку, стояла группа пограничников, перед ними — старшина Лавров.

Славка и Саша рысью побежали к ним и осторожно вышли из кустов, прячась за широкой спиной Зябрина.

Старшина Лавров, словно к чему-то прислушиваясь, стоял перед группой.

— Слышите? — спросил он, покосившись на ребят.

Все прислушались. Саша тоже стал напрягать слух, но ничего особенного не услышал: назойливо кричала какая-то птица, где-то рядом гудел шмель. В лесу было тихо и свежо. На золотистых под солнцем чешуйках сосновой коры покачивались голубоватые тени веток.

— Метров за триста по просеке Цюра идет,- сказал Лавров.

Это уж было совсем непонятно. Саша видел по лицу Зябрина, что и он не слыхал никакого Цюры. Да и Славка, ясно, не очень-то разбирался в этой науке.

— Слышите, сойка кричит: «Человек идет!» — продолжал старшина.- А какой человек? А вот какой.- Лавров указал на небольшой островок зеленой травы, осыпанной вокруг влажной галькой.

Какие-то радужные пятна темнели на гальке, по росистой траве тянулась узкая дорожка следов.

— После дождя или росы,- сказал старшина,- след можно различить и на камнях по таким вот темным и радужным пятнам. Ну, а песок и гальку у нас так каблуками выворачивает только Цюра… С влажной травы он прошел по гальке, след еще не просох, направление движения к просеке, на просеке над человеком сойка кричит,- значит, там и есть Цюра.

Все равно Саша ничего толком, не разобрал. Слишком много мелочей надо было знать и учитывать, чтобы читать следы так,,как читал их старшина Лавров.

— Еще пример,- сказал старшина.- Лежим мы с подполковником в боевом охранении на острове. Север-ное сияние играет. Видно, как через озеро волки бегут. Остановился один, оглянулся, глаза зеленым огнем блеснули, морду поднял и завыл. Слышим, второй откликается… Зябрин, какой можно сделать вывод?

— Ну, голодные волки были, на охоту пошли,- неуверенно ответил Зябрин.

— Или кто-то вспугнул их,- добавил старшина.- Минут через пять за волками заяц бежит,- продолжал он.- Вот и рассуждайте. На волков зайцы не охотятся, а этот прямо за ними смалит. Кто вспугнул? Наши на берегу, других отрядов не должно быть, значит — финны…

Старшина скомандовал следовать за ним и зашагал через камни и кочки мха, остановившись только на просеке возле небольшого муравейника. Но этот муравейник был далеко в стороне от того, в котором лечилась Петровна.

— Зябрин,- спросил Лавров,- где любят селиться муравьи?

— В лесу под деревьями,- ответил Зябрин.

— На пригорках и в сухих местах,- добавил Лавров,- чтобы их водой не заливало, ельник от ветра защищал да солнышко грело…

Старшина достал из кармана носовой платок и натянул его над кишащим муравейником. На солнце блеснули тоненькие пущенные муравьями струйки кислоты, в нескольких местах платок стал влажным.

— Муравьиная кислота,- сказал Лавров,- для собаки очень острый запах. Могут быть ожоги на слизистой анализатора.

Саша не сразу понял, что старшина назвал анализатором собачий нос. Действительно, если у Саши от муравьев ноги горели, как от крапивы, то что же было бы с таким чувствительным органом, как анализатор? Но к чему все это объяснял старшина?

— Вот что…- посмотрев на ребят, сказал Лавров.- Бегите на заставу, поможете Зозуле боевой листок выпускать,- капитан ему приказал.

— Разрешите идти? — уже на бегу крикнул Славка.

— Катите! — ответил старшина, и ребята под дружный смех солдат припустили по тропинке.

Только отбежав немного, Саша сообразил, что Лавров просто отослал их домой. Зозуля прекрасно мог и без них выпустить боевой листок. И капитан поручил это дело не им, а Зозуле. Вот всегда так: дойдет дело до разбора каких-нибудь действий наряда или самых интересных занятий, так их со Славкой в два счета с этих занятий и выставят.

И Саша замедлил шаг, с неудовольствием окликнув убежавшего вперед Славку.

ПРАЗДНИК

Наконец-то настал этот день! Пожалуй, сами участники обороны, которых должны были чествовать на празднике, не ждали его так, как ждали ребята.

С самого утра вся застава и гости — пограничники с других застав — выстроились на линейке.

— Товарищи,- сказал подполковник,- в день десятой годовщины героической обороны заставы поздравляю вас с высокими показателями в боевой и политической подготовке и благодарю за отличную службу.

— Служим Советскому Союзу! — дружно ответил строй.

Подполковник зачитал приветственные телеграммы, адресованные капитану Рязанову, старшему лейтенанту Лузгину, Лаврову и Зозуле.

— Пусть этот день,- сказал подполковник,- будет не только праздником, но и днем поверки нашего мастерства в боевой подготовке, а результаты соревнования — лучшим подарком нашим юбилярам.

— Объявляю порядок дня,- вышел вперед капитан: — с десяти до пятнадцати ноль-ноль — соревнования по стрельбе и физподготовке, после обеда торжественная часть… Дежурный, ведите на стрельбище!

Саша и Славка только и ждали момента, когда «юбиляры», как назвал их подполковник, уйдут с заставы.

Еще не смолкла песня, а они уже бежали к своей мастерской, устроенной в сарае. Возле конюшни дядя

Андрей кормил хлебом и сахаром белую лошадь, красавицу Осу. Цюра тут же прогуливал Серого.

— Посмотришь,- сказал Славка,- Цюра обязательно скачки устроит! Помнишь, еще Зозуля говорил? Цюра своего Серого все лето тренирует.

Дядя Андрей и Цюра легко вскочили в седла и шагом поехали по дороге.

А на Буяне Шакирзянов поскачет,- сказал Славка.- Буян всех обставит!

Буян, конечно, конь знаменитый, но Саше хотелось, чтобы выиграла Оса дяди Андрея. Она и в самом деле была похожа на осу — длинный поджарый корпус, небольшая с темными горячими глазами голова на изогнутой шее и, словно точеные, ноги с крепкими сухими мускулами, играющими под белой шелковистой кожей.

— Пожалуй, Оса обскачет Буяна,- сказал Саша. Он от души желал, чтобы дядя Андрей пришел на Осе первым.

— Ой, ты-ы! — презрительно протянул Славка.- Буяна обскачет?!

— Обскачет! — сказал Саша.

— Обскачет?!

— Посмотришь!

— А давай спорить,- предложил Славка,- если Оса обскачет Буяна, я тебе противогаз отдаю.

— А если Буян первый, я тебе якоря и «колорадского жука» отдам!

Саша и Славка ударили по рукам.

Наконец-то двор опустел, и можно было приниматься за дело. Саша побежал к дому и заглянул в окно.

— Тетя Нюра, можно? — крикнул он.

Ребята втащили в комнату и на видном месте поставили настоящую этажерку, которую они сами выстрогали, сколотили и покрасили.

Нюра расстелила на верхней полке этажерки салфетку, связанную специально к этому дню, а на салфетку поставила цветы. Дядя Андрей давно собирался сделать себе этажерку для книг, да последнее время все ему было некогда. Теперь вот придет домой, а этажерка уже готова.

Для Зозули Нюра приготовила целую пачку нот. Тут были и песни советских композиторов, и сборник танцевальной музыки, и вальсы Штрауса, и даже ноктюрны и полонезы Шопена.

Но пора было идти к Лаврову, и ребята, перебежав двор, осторожно пробрались в его комнату. Там Саша прибил полку, Нюра поставила на полку цветы и фотографию Кати. Рядом с цветами ребята положили все альбомы старшины. Когда они были здесь на разведке, Славка заметил, что один альбом Лавров отложил в сторону и не дал им смотреть. Ну, раз не дал, значит и не надо. Но все-таки сейчас Славка, мимоходом заглянув в него, позвал Сашу, и они увидели, что в этом альбоме, куда ни повернись, всюду была Катя. Катя и сидит, Катя и стоит, Катя сетку тянет, Катя улыбается, Катя цветы нюхает, Катя домой пошла — все Катя да Катя! И что он нашел в этой Кате!? Сколько бумаги перепортил! Славка даже смотреть больше не стал.

Нюра отобрала у них альбом, дернула их за носы и сказала, чтоб они не лезли в дела, которых не понимают. А разве они не понимают? Они понимают…

Но полка — это был еще не самый главный подарок. Предоставив Нюре хозяйничать в комнате, Саша и Славка занялись делом.

Рядом с комнатой у Лаврова была небольшая каморка, оборудованная старшиной под фотолабораторию. Здесь ребята поставили в углу на высокую подставку бочонок, который опять-таки дала им Нюра, налили его доверху водой и повесили длинную резиновую трубку, чтоб устроить сифон, потому что для промывки пластинок обязательно нужна была проточная вода. Опустишь конец трубки в бочонок, а другой перевесишь через край, воду потянешь в себя — и побежит струйка, пока вся вода из бочонка не вытечет.

Когда они совещались с Зозулей насчет подарка Лаврову, тот им прямо так и сказал, что фотография — «темное и мокрое дело», и умывальная раковина в лаборатории обязательно нужна.

Раковину помог им сделать Цюра, впаяв жестяной патрубок в оцинкованный таз.

На складе у него оказалась покореженная выхлопная труба от какой-то подорвавшейся на мине автомашины. Цюра подобрал ее возле дороги и приберегал до случая. Вот случай и подвернулся! Он сам опилил ножовкой и выровнял край трубы, потихоньку от Лаврова прикинул, как ее нужно было изогнуть, теперь только оставалось вывести трубу через пол в фотокомнате Лаврова.

Вот тут-то уж пришлось им помучиться как следует. Саша и стамеской половицу долбил, и ножовкой пилил, и топором ее тюкал. Славка раз двадцать выбегал во двор и лез под дом.

— Еще давай! — как из-под земли кричал он, и Саша опять долбил, пилил и тюкал. Наконец в отверстии показался свет, и от земли потянуло свежим сыроватым воздухом. Вдвинув трубу, они укрепили ее чурками и битым кирпичом, дырку в полу замазали глиной, а из-под дома прорыли канавку, чтоб вода стекала за казармой по склону,

И вот настал долгожданный момент. Саша, Алька и Нюра вышли из дому. Славка остался в комнате лить воду.

— Давай! — крикнул Саша.

Наступила тишина. Вдруг из-под дома побежал ручеек, растекся по пригорку и скрылся в зелени.

— Хватит! Идет! — крикнул Саша, но Славка, наверное, расстарался, включил сифон и налил целый таз: ручеек все бежал, Нюре даже пришлось постучать в стенку.

Ребята стояли и любовались своей работой. Особенно был доволен Алька: с матерью он дарил ноты, а со Славкой и Сашей — водопровод. Пожалуй, это было не меньше, чем один Тобик.

— Теперь к Зозуле пошли! — сказал Славка, и ребята, захватив ноты и главный подарок Зозуле — подставку для нот, отправились к кухне.

В это утро Зозуля перебрался из-под навеса в только что отремонтированную большую и светлую столовую.

На кухне от новой плиты тянуло дымком, кое-где на полу виднелись не отмывшиеся брызги известки, но Зозуля был счастлив. Ради праздника, ради целого взвода приехавших на катере гостей он решил отличиться и приготовить к ужину сдобных булочек.

Поставив перед столом длинную широкую скамейку, Зозуля взгромоздил на нее деревянную бадью и принялся месить тесто, посыпая его толчеными орехами.

Арап, выставив усы вперед и распушив хвост, на цыпочках обошел помещение. Все оказалось в порядке, все как следует, и он уселся под скамейкой у ног Зозули, подвернув лапы и недовольно шевеля ушами: скамейка ходила ходуном, бадья ездила на месте, тесто пыхтело под руками Степана.

Когда Саша, Славка и Алька подошли к новой столовой, раскрасневшийся Зозуля с засученными рукавами выбежал на крыльцо и на десять шагов не подпустил к кухне.

— Вечером приходите, а сейчас и не просите — не пущу,- сказал он и, растопырив руки, грудью загородил дверь.

— Да нет, дядя Степан, мы в кухню не пойдем,- заверил его Славка.- Мы пришли поздравить вас с годовщиной обороны заставы,- и Славка передал ему Нюрины ноты, а Саша — покрашенный той же краской, что и этажерка дяди Андрея, новенький пюпитр.

Услышав, что его поздравляют с праздником да еще и подарки принесли, Зозуля сразу переменил тактику. Он в один миг просмотрел ноты и принялся на все лады расхваливать пюпитр. Уж он и ножку пальцами проверил, не остался ли какой сучок или задоринка, и крестовину, в которой была укреплена ножка, и дощечку с планочкой, на которую ставят ноты,- все было сделано хорошо, и ребята видели, что Зозуля и в самом деле доволен.

— Постойте, я сейчас,- крикнул Степан, скрываясь в кухне. Он вынес тарелку с орехами, за которыми специально ездил в город. Как ребята ни отнекивались, Зозуля и слушать ничего не хотел и насовал им полные карманы орехов, заявляя, что, если они не возьмут, он на всю свою жизнь на них обидится.

Из-за леса со стороны стрельбища раздались частые винтовочные выстрелы.

— Стреляют! — крикнул Славка.

Приказав Альке идти домой, ребята помчались по дороге к стрельбищу. Вскоре выстрелов не стало слышно. Пограничник, стоявший на посту, чтоб не подходили к стрельбищу во время огня, погрозил им пальцем, потом дал знак: бегите, мол, скорей, пока не стреляют.

Саша и Славка спустились по откосу и соскочили в блиндаж.

Перед блиндажом выстроился ряд одинаковых мишеней. На двухметровом фанерном щите зеленый фашист целился прямо в ребят. Щит был продырявлен, как решето. Каждую пробоину старшина Лавров обводил красным кружочком.

Ребята хотели незаметно проскочить в блиндаж и наткнулись на подполковника. В кожаной куртке и хромовых сапогах стоял он возле барабана и заносил результаты в записную книжку.

— Разрешите, товарищ подполковник? — спросил Саша.

— А вот мы наведем справки,- ответил подполковник и позвонил капитану на линию огня. Хоть Костомаров и был старшим по званию, но насчет Славки и Саши считал себя обязанным спросить у капитана.

— Внимание! — подал он команду телефонисту.- Огонь! — и молча указал ребятам место рядом с собой.

Загремели выстрелы. Раздался щелчок пули о щит. На том месте, где у фашиста был нарисован подбородок, образовалась маленькая дырочка. Следующая пуля попала фашисту прямо в глаз. Снова и снова щелкали пули, все пробоины не выходили из фигуры, а до стрелявших пограничников было целых триста метров.

— Приготовить мишень перебежчика! — скомандовал подполковник.

Запищала ручка барабана, слышно было, как, повизгивая колесами, катилась по рельсам тележка с «перебежчиком».

Сверху ударило частым градом по фанере мишени. «Так-так-так-так!» — простучала пулеметная очередь.

Старшина Лавров, сидя на патронном ящике с телефонной трубкой в руке, передавал результаты на линию огня. Стреляли все новые и новые пулеметчики, трещали сухие короткие очереди.

— Товарищ подполковник,- сказал Лавров,- капитан просит разрешения вызвать ребят.

— Ну что ж, пойдем и мы стрельнем!-сказал им подполковник. Видно было, что настроение у него хорошее: на стрельбах пограничники не подкачали.

— Старшина,- сказал подполковник Лаврову,- оружие после стрельбы чистить по очереди: не больше чем по десять человек одновременно.

— Слушаю, товарищ подполковник,- коротко сказал Лавров.

Саше показалось странным такое приказание. Каждый день в специально отведенное для этого время все свободные от наряда пограничники выходили к столам и чистили винтовки. Может быть, всегда в праздники на заставах чистят винтовки не больше чем по десять человек?

Старшина остался в блиндаже, а Саша и Слава пошли за подполковником по узенькой тропинке, извивавшейся между валунами и зарослями низкорослого, усыпанного сиреневыми цветами вереска. Толстые мохнатые шмели покачивались на цветах, собирая нектар.

На линии огня, возле хвойных веток, уложенных на земле, стоял у пулемета капитан Рязанов. Пахло пороховым дымком. Отстрелявшие пограничники построились и с песней ушли к заставе. Но на высокой мачте над линией огня все еще трепетал алый флажок.

— Ложись, стрелять будешь! — сказал капитан Саше.

С сильно бьющимся сердцем Саша лег за пулемет.

Десять лет назад из такого же «максима» стрелял на

острове его отец. Но бил он не по мишени, а по рвущимся к заставе врагам. Ни один выстрел, ни одна пуля не могла пройти у него мимо, потому что отец сражался за жизнь товарищей, за родную, окруженную врагами заставу.

Саша обхватил ручки «максима» и попробовал целиться. Впереди на насыпи показался перебежчик. Был он желто-зеленый, такой же, как фон, и Саша не сразу его разглядел.

— Прицелься в одну точку на блиндаже и, как только подойдет мишень, нажимай спуск,- сказал капитан.

Саша так и сделал. Он выждал несколько секунд и, когда перебежчик еще не дошел до камешка на блиндаже, куда он целился, нажал спуск.

Сашу затрясло. Грохнула очередь. От удара воздуха перед пулеметом вздрогнула трава.

Такую же дрожь пулемета ощущал Сашин отец. Но он был опытный пулеметчик, а Саша стрелял первый раз в жизни и поэтому не попал: слышно было, как пули, срикошетив на камнях, с пением ушли вверх. Саша хотел бы еще разок стрельнуть, но Славка уже лежал рядом и тащил ручки к себе.

— Папа, я готов, можно огонь? — спросил он и начал целиться. Видно было, что Славка собирался «утереть Саше нос», — не в первый раз он стрелял из пулемета.

— Огонь! — скомандовал капитан.

Славка, как всегда, поторопился, дал очередь и тоже промазал.

— Пулеметчики вы лихие,- сказал капитан,- отправляйтесь-ка домой, мазилы.

Славка поднялся и смущенно отряхнул с коленок песок. Много еще надо было им с Сашкой учиться, чтобы стрелять так, как стрелял Лавров или капитан Рязанов, как стрелял Сашин отец, старшина Панкратов.

Ребята отправились к дороге, где Цюра давно уже надеялся устроить скачки. Он никому ничего не говорил, но знали об этом все. Особенно Зозуля усердно распространял в столовой слухи, будто бы Цюра стал нервным и подозрительным, не ест, не пьет, Серого все кормит, на прогулки водит, тренирует его,- хочет лучших скакунов обставить. Из-за этих скачек Цюра даже стихи бросил писать, а бывало тоже, как и Степан, напишет что-нибудь и Зозуле покажет. Например: «Доволен я службой, с уставом согласен» или «Какой овес, какая красота! Наелся конь до самого сыта»…

Как бы там ни было, но ребята, и те знали, что за лошадей, а особенно за своего Серого, Цюра готов и душу отдать.

Сквозь деревья уже виднелось озеро, небо было затянуто красноватой мглой, по горизонту плыли темные тяжелые облака.

— Парит, как в бане,- сказал Саша, отмахиваясь от комаров букетом черники. Действительно, воздух был жаркий и душный. В лесу сильнее пахло прелым листом и молодой смолистой хвоей.

— Скачут! — крикнул Славка.

С дороги донесся частый конский топот. Из-за поворота показались всадники. Впереди, вытянув морду и раздувая ноздри, летела белая Оса, рядом, почти не уступая ей, мчались Буян и Серый. Дядя Андрей, Шакирзянов и Цюра в зеленых фуражках с опущенными на подбородки ремешками, низко пригнувшись к лошадям, подгоняя их криком и шпорами, неслись прямо на ребят.

Вдруг Саша увидел, как Буян не вытерпел и, изогнув шею, на всем скаку грызанул Серого за плечо. Серый возмущенно заржал, толкнув Буяна. Получилась маленькая заминка, всего на одну секунду, но эта секунда решила все. Легко и плавно вынеслась вперед Оса и пошла отхватывать сажени на целый корпус впереди драчунов.

— Ура, дядя Андрей! Ура! — завопил Саша. Букет черники полетел кверху, Саша отплясывал под елкой дикий танец.

Вытянутый вперед храп Осы, оскаленные морды Буяна и Серого, взлетающие к бугристым грудным мускулам колени лошадей и частые гулкие удары копыт о дорогу — все это вихрем пронеслось мимо ребят.

— Ура! — закричал Славка.- Обходит Буян, обходит! Ура-а-а! — Но «ура» у него получилось довольно кислое, потому что Буян вовсе никого не обходил, и разрыв между ним и Осой становился все больше и больше.

— Обошел Буян, обошел! — орал Славка в тайной надежде, что к финишу Буян все-таки придет первым.

— Как же обошел Буян, что ж ты врешь, Славка! — возмутился Саша.

— Все равно обошел!-кричал Славка.- Обошел!..

— Брехун ты, Славка! — бледнея, сказал Саша.

— Сам брехун!

— Брехун ты бессовестный!

— Кто бессовестный?

— Ты!

Славка, как баран, нагнул голову и вслепую ринулся на Сашу. Тот увернулся, и Славка со всего размаха растянулся на дороге, но в ту же секунду вскочил и вцепился в Сашину тельняшку.

— Брехун! Брехун! — кричал Саша, щедро награждая Славку тумаками.

— Обошел Буян! — вопил Славка, не отпуская Сашу и стараясь лягнуть его ногой. Саша ловко поймал Славку за ногу, и Славке пришлось пропрыгать на одной ноге через всю дорогу. Наконец Саша оттолкнул его и сам отскочил в сторону.

— Будешь врать,- сказал он,- я к тебе в жизни не подойду!

— Не попадайся теперь! — закричал, отбегая в сторону, ободранный и вывалянный в пыли Славка.

Саша сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, пошел по дороге к заставе.

«Кри-кри-кри-кри-кри!» — пролетая над дорогой, закричал дятел. Большая стрекоза, треща крыльями, села на Сашино плечо. Над застывшими по сторонам дороги деревьями повисло душное и мглистое небо.

Уходя к озеру, дорога поворачивала к заставе, за поворотом стоял Славка,- он, наверное, пробежал по тропинке напрямик, и Саша на всякий случай приготовился к обороне. Но Славка подождал его и молча пошел рядом, глядя в землю и часто шмыгая носом. Так они и дошли до заставы, не говоря ни слова.

У конюшни Цюра прогуливал лошадей; дяди Андрея и Шакирзянова нигде не было видно.

— Что такое? Что с вами? — встретила их Нюра.- Да где ж это вас так угораздило?!

— Подрались…- буркнул Славка.

— Да из-за чего же подрались?

— Из-за Буяна… Понимаете? Буян Серого за плечо укусил, а Оса их обошла — вот мы и подрались.

Нюра, конечно, все поняла. Из стеклянного шкафчика с хирургическими инструментами она достала ватку, намотала ее на спичку, обмакнула в иод и разрисовала Славку так, что он стал похож на уссурийского тигра. Морщась, Славка потихоньку тянул в себя воздух сквозь сжатые зубы, но терпел.

— Слава,- сказал Саша,- бери мои пуговицы и якоря, и «колорадского жука» бери…- Он передал свое богатство и даже прибавил кусок чугунной сковороды.

Славка принял подарок и через минуту принес почти новый противогаз. Правда, коробка была помята, но противогаз все же был настоящий, с гофрированной трубкой, с маской и даже в брезентовой сумке.

— Возьми,- сказал Славка.- Мне его Цюра подарил, а я тебе дарю.

В комнату вбежал Алька, вслед за ним с «фотокором» в руках вошел старшина Лавров.

— Ну, Анна Федоровна,- еще с порога сказал он,- спасибо! И вам, ребята, спасибо! Честное слово, мне просто неловко, красоту какую у меня навели… И подарки замечательные, главное — к делу: не просто любоваться, а работать можно! — По своему обыкновению, он и глазом не моргнул, увидев ободранного Славку.

— Сегодня ваш день, Сергей Владимирович,- ответила Нюра.

Ребята не сводили глаз с фотоаппарата.

— Это вам в вечную собственность,- сказал старшина и открыл свой «фотокор».- Здесь двенадцать кассет, для начала можете хоть все заснять, пластинок хватит. А проявлять и печатать будем в нашей лаборатории.- Старшина так и сказал: «в нашей лаборатории».

— Сергей Владимирович,- взглянув в окно, улыбнулась Нюра.- Необходимо ваше присутствие.

Саша подбежал к окну и увидел, что возле кухни остановилась подвода Карпа Яковлевича. Сам Карп Яковлевич вместе с Зозулей снимал на землю большую корзину, наверное с рыбой, а рядом стояли, осматриваясь, Катя и Айно.

— Айно! Айно! — Ребята выскочили во двор вслед за старшиной, не успев рассмотреть фотоаппарат.

— Айно, смотри, что нам старшина подарил! Здравствуйте, Катя! Здравствуйте, Карп Яковлевич!

Старший лейтенант и Нюра пригласили гостей в дом отдохнуть после дороги, Саша и Славка, рассказывая Айно, как они мастерили подарки, отправились всей компанией фотографироваться. Сначала полосатый Славка сфотографировал Айно вместе с Сашей, потом Айно одну, потом Саша — Айно со Славкой, Айно с Алькой, Айно с Тобиком, а потом Айно просто так — опять одну. А чтоб карточки получились наверняка, каждый снимок делали по два раза.

Когда захотели фотографироваться Нюра и Катя, оказалось, что кассеты кончились и надо срочно их перезаряжать.

— Ладно, ребята,- отговорила их Нюра,- пока провозитесь, будет поздно. Завтра сфотографируемся. А для сегодняшних снимков я вам специальный альбом подарю.

На что намекала Нюра? Уж не на тот ли альбом, где у старшины Лаврова кругом была Катя?

Тучи все наползали. За лесом погромыхивало, стало темнее и сумрачнее. Только на западе пробивались красноватые лучи солнца, и этот вечерний отсвет золотом зажигал верхушки берез.

— Пошли на вышку, посмотрим, как гроза подходит,- предложил Славка.

Ребята направились к своей сосне прямо через ягодник. Кусты малины и смородины шелестели, как будто дождь уже шел, плющ на веревочках вокруг беседки шевелился от ветра, казалось, что беседка дышит.

— За мной! — крикнул Славка и в один миг поднялся на площадку.

— Теперь я,- сказала Айно и, к удовольствию ребят, бесстрашно забралась вслед за Славкой.

Только один Алька остался внизу, потому что на заборы Альке можно было лазать, а на деревья нельзя. А он и на дерево мог, только боялся спускаться вниз и всегда орал, чтоб его сняли.

Держась за перила и чувствуя локтями друг друга, Айно, Саша и Славка смотрели на раскинувшуюся перед ними скалистую и дикую карельскую тайгу.

Ветер налетал порывами. На средине потемневшего озера проносились быстрые полосы свинцово-серой ряби, Ярко зеленели кусты и камыш возле берега. И низко надвинув мохнатые шапки, ползли с трех сторон грозовые тучи.

Славка сложил губы трубочкой и подставил их ветру.

Э-э-э-эээ… О-ооо-о-о… Уу…у…у…у…- гудел ветер на Славкиных губах. Айно встряхивала своими короткими косичками. Саша, не отрываясь, смотрел туда, где между тучами раскаленным диском повисло солнце. Что-то тревожное было во всей природе, и эта тревога невольно передавалась ему.

— Эх, мы,- спохватился вдруг Славка.- А как же Сухомлинов? Так мы их сегодня и не пригласили?

И верно, геологи до сих пор еще не пришли, а уж скоро должна была начаться торжественная часть.

— Вы, когда ехали, не видели палатку? — спросил Саша у Айно.

— Они там у ручья стоят,- ответила Айно.- А давайте пойдем сейчас и пригласим!

— Давайте!

Они быстро спустились на землю и побежали к лесу.

На тропинке у Черного ручья Саше показалось, что кто-то их зовет. Айно и Славка тоже остановились и прислушались. Никого вокруг не было, но Саша мог сказать совершенно точно: кто-то за ними шел.

ЭТО ВРАГ!

Впереди уже завиднелась палатка геологов, когда Саша опять, теперь уже совершенно ясно, услыхал голос Аграфены Петровны.

— Айнюшка, Слава, детки! Да куда же вы так быстро? Слышите? Айно!..

По тропинке чуть ли не бегом догоняла их Аграфена Петровна.

Ребята остановились.

— Ну что ж вы, на грозу-то глядя? Домой, сейчас же домой! Фу… Всю дорогу гналась! Да если только Нюра узнает! — Аграфена Петровна неожиданно споткнулась и, не договорив, опустилась на землю. Ребята оторопело смотрели на нее. Саша первым опомнился и стал неловко помогать ей подняться. Айно и Славка подскочили с другой стороны и, поддерживая Петровну, попробовали поставить ее на ноги. Саша видел, что Славке, так же как и ему, не очень-то нравилось появление Аграфены Петровны.

Сделав шаг с помощью ребят, Петровна громко охнула и снова села на землю.

— Нет, не дойду, нога подвернулась…- забормотала она.- Бегите, ребятки, бегите…

— Аграфена Петровна, мы вам Сухомлинова позовем,- сказал Саша.

— Идите, дети, идите, я сама ему покричу…

— Нам его надо на праздник позвать!

— Ну вот я его и позову.

— Эх, Славка, вот мы дураки! — вспомнил вдруг Саша,- как же он на праздник пойдет, когда ему сегодня к начальнику надо.

— А может, он из-за грозы не пойдет к начальнику?- предположил Славка.

— Бегите, а то на вечер опоздаете. Пусть телегу за мной пришлют,- снова сказала Аграфена Петровна.

«Откуда она взялась на нашу голову?» — недружелюбно подумал Саша. Но ничего не поделаешь, надо было игти. Скорым шагом они направились к заставе, так и не пригласив геологов.

Отойдя немного, Саша подумал,, что не годится бросать Аграфену Петровну одну. «А что, если Сухомлинов уже ушел и в палатке никого нет?»

— Идите, я вас догоню! — крикнул Саша и повернул обратно.

Славка хотел было воспротивиться, но, увидев, что Айно, не останавливаясь, бежит к заставе, припустил вслед за ней.

Саша вернулся на старое место и в удивлении замер: там, где они оставили Аграфену Петровну, никого не было. Если бы его не озадачило это открытие, он бы заметил, как быстро сомкнулись за чьей-то спиной ветки черемухового куста и сквозь листву мелькнула защитная гимнастерка. Но Саша был. слишком занят своим открытием. Свернув с тропинки, он быстро пошел напрямик через лес к палатке геологов.

— Аркашенька, Аркаша…- послышался голос Аграфены Петровны,

Саша хотел было уже броситься к ней, но тут увидел, что Аграфена Петровна без всякого усилия подошла к дереву и опустилась на мох. В ту же минуту со стороны палатки показался Сухомлинов.

— Кто меня зовет? Аграфена Петровна, что с вами? — испуганно спросил он, выходя на прогалину.

В ту же минуту Саше показалось, что кто-то перебежал от дерева к дереву позади Сухомлинова. Но Саша не успел об этом подумать. Сухомлинов наклонился над Макашиной, бабка что-то прижала к своему рту и направила ему в лицо короткую, блеснувшую никелем трубку.

Раздался негромкий хлопок. Сухомлинов резко выпрямился, шагнул вперед, но тут же, судорожно хватая воротник руками, свалился на траву. Поспешно закрепив на своем лице какой-то намордник, бабка стала вытаскивать из его сумки все схемы и документы, которые он носил с собой. Саша едва удержался, чтобы не крикнуть. За спиной его треснула ветка. Бабка вскинула голову и настороженно посмотрела в его сторону. Саша похолодел и замер, притаившись за деревом.

Сложив схемы и карты в мешок из тонкой черной резины, бабка быстро пошла с полянки, пряча мешок в складках одежды.

Саша осторожно вышел и наклонился над Сухомлиновым. Сильный незнакомый запах ударил ему в нос, в горле запершило, на глазах выступили слезы.

Сухомлинов был в глубоком обмороке. Его загорелое лицо побледнело, около глаз проступили белые морщинки, стали заметнее волоски небритой бороды и усов.

Саше вдруг показалось, что геолог мертв, и ему стало так жутко, что он готов был вскочить и бежать как можно дальше от этого страшного места. Но, странное дело, Саша перестал чувствовать удушливый запах. Все тело его налилось какой-то непонятной тяжестью, голова закружилась, перед глазами быстро замелькали маленькие светлячки. Поняв вдруг, что он тоже вот-вот упадет, Саша рванулся и, шатаясь, придерживаясь за стволы деревьев, шаг за шагом пошел прочь с поляны Выбравшись на тропинку, он опустился на землю, откинулся назад и, прислонившись спиной к дереву, стал глубоко и часто дышать. И снова ему показалось, что кто-то промелькнул за кустами. В ту же минуту он увидел поднимавшуюся на каменистый пригорок бабку. Прихрамывая и опираясь на суковатую палку, она шла довольно быстро и, перевалив через каменистую вершину, скрывалась уже по ту сторону сопки.

Саша вскочил на ноги, спотыкаясь и пошатываясь, быстро пошел за нею, поднялся на бугор и совсем рядом увидел ее коричневый платок.

Саша узнал это место. Где-то здесь был муравейник, в котором она лечила свой ревматизм. Вот и три валуна на пригорке, и журчащий неподалеку ручей. Осторожно пройдя вперед, он увидел, что бабка опять стояла в муравейнике и, как будто ничего не произошло, растирала ноги. Выпрямившись, она отряхнула муравьев и вышла на дорогу. Саша перебежал расстояние до валуна возле дороги, подобрал тяжелый шершавый камень и, до боли сжав его в руке, стал ждать.

С громким шумом, как показалось ему, упал с валуна маленький камешек, где-то недалеко затарахтела телега, в ту же минуту чьи-то сильные горячие руки зажали ему рот и утащили за густой и широкий куст. Перед ним был дядя Андрей.

Саша чуть было не вскрикнул, но старший лейтенант быстрым движением снова закрыл ему рот и, кивнув кому-то в сторону муравейника, быстро и все так же бесшумно отвел Сашу в глубину леса.

— Дядя Андрей… Сухомлинов…- начал было Саша.

— Все знаю…- перебил его старший лейтенант и на мгновение прислушался, очевидно ожидая каких-то сигналов.

— Иди по этой тропинке,- сказал он Саше,- никуда не сворачивай, выйдешь на заставу. Смотри, никому ничего не говори. Пойдешь в комнату политпросветработы, сядешь с ребятами, как будто ничего не было. Спросят — скажешь, что Аграфену Петровну повезут в больницу. Все понял?

— Понял, дядя Андрей…

— Беги, до грозы успеешь,- сказал ему Лузгин и добавил: — Помни, Саша, никому ни слова…

Саша молча кивнул и быстро, стараясь не наступать на сучья, пошел по тропинке к заставе. Отойдя метров двести, он побежал, боясь, что гроза застанет его в лесу.

Странное и сложное чувство овладело им. Как будто с появлением дяди Андрея гора свалилась с плеч: теперь уж командиры знали все. Сухомлинова спасут, и никакой шпионке не удастся сделать свое черное дело. Но вместе с тем чувство пустоты и усталости все больше и больше охватывало его. Он шел, постепенно замедляя шаг, потом остановился, прислонился к дереву и, сдерживая слезы, несколько раз глубоко и тяжело вздохнул.

Он и сам не знал, что его так взволновало: то ли ему было жаль Сухомлинова, то ли он понимал, что своим присутствием едва не помешал пограничникам, которым надо было знать, куда Макашина спрячет прорезиненный мешок и где надо будет ждать нарушителя.

Саша недолюбливал Аграфену Петровну, но все-таки считал, что она по-настоящему свой человек. А оказалось, что рядом с ним ходила не Макашина — мать погибшего на заставе пограничника, а настоящая шпионка, которая не остановилась бы и перед убийством, лишь бы раздобыть карты и схемы. Теперь стало понятным, почему ее не взяли на остров, почему она решила убрать Тобика, который своим лаем опо