КулЛиб электронная библиотека 

Семья вампиров [Рэй Брэдбери] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Семья вампиров (Антология)

Л.И.Зданович Неизвестный Дракула


В 1897 году в свет вышел роман Брэма Стокера «Граф Дракула (Вампир)», принесший писателю всемирную заслуженную славу и сразу же переведенный на многие языки.

Замысел своего мистического романа Стокер вынашивал довольно долго — интерес к «таинственному» был обусловлен не только литературной модой. Модная тогда теософия привлекала английскую литературную молодежь ко всему оккультному, мистическому, непознаваемому. Вспомним, что одним из основателей спиритизма в Англии был А. Конан-Дойл. Вот и Стокер вместе с У. Б. Йитсом, А. Макеном и многими другими постоянно посещал заседания Ордена Золотой Зари, одного из основных центров оккультного возрождения рубежа XIX и XX веков.

В качестве квинтэссенции злодейства Стокера привлек образ средневекового румынского (валашского) господаря Влада по прозвищу Цепеш (слово, переводимое буквально как «На-кол-сажатель»), Наделив своего героя самыми чудовищными пороками, писатель не многим погрешил против правды. Исторический Цепеш был омерзительной личностью, кровавым тираном, садистом и людоедом. Правда, он успешно воевал против турецкого нашествия, однако сопровождал свои победы такими деяниями, что в итоге его же придворные сочли за лучшее заколоть своего господаря, а голову засоленной отправить туркам.

Взяв за основу труды венгерского ориенталиста Вамбери, Стокер затем, подобно своему герою, собирал сведения об историческом Дракуле в Британском музее.

Рассказывают, что побудительной причиной для написания романа явился приснившийся писателю встающий из гроба мертвец, в котором писатель «опознал» легендарного Цепеша. Утвердившись во мнении, что валашский господарь был упырем, Стокер наделил его чертами, которые уже стали необходимыми атрибутами вампиров в романтической литературе: бессмертием, нелюбовью к чесноку, ненавистью ко всему христианскому, патологической страстью к крови невинных жертв (особенно невинных девушек) и т. п.

В начале XX века роман Б.Стокера «Граф Дракула» достиг России. До октябрьской революции «Дракулу» переводили на русский неоднократно. Думается, что не одно поколение институток и смолянок ночами зачитывалось стокеровским романом, заливаясь слезами и пробиваемое холодным потом под одеялами. Вероятно, не желая вступать в конфликт с заграничным автором, в одном из переводов 1902 года авторство «Дракулы» было приписано Мэри Корелли, известной русским читателям в качестве автора ряда мистико-приключенческих романов, а в 1912–1913 годах роман появился в серии приложений к еженедельнику «Синий журнал».

М. Г. Корнфельд, издатель этого еженедельника, решив наряду с прочими средствами привлечения читателей прибегнуть к выпуску библиотеки-приложения, включил в серию не только авантюрные романы (К. Фаррера, А. Конан-Дойла), но и, как гласила реклама, «литературу из области таинственных и неизвестных миров и необыкновенных событий». Своего рода жемчужиной серии, опять же согласно рекламе, надлежало стать «самой страшной книге мировой литературы» — «Граф Дракула (Вампир)» Стокера.

В качестве феномена псевдомистической разновидности паралитературы воспринимала «Дракулу» работавшая для «Синего журнала» переводчица Нина Сандрова (псевдоним Надежды Яковлевны Гольдберг).

Появились в русской прозе тех времен и подражания Стокеру, одним из которых стал роман «Вампиры», принадлежащий перу некоего «барона Олшеври». Он выпущен в 1912 г. московской типографией В. М. Саблина. Непривычный ни русскому, ни английскому уху псевдоним автора легко расшифровывается, если сократить титул «барона» до буквы Б. Таким образом, аналог немецкого Мюнхгаузена «барон Большеври» вошел в литературу российского серебряного века, блеснув на ее небосклоне, подобно метеору, одним-единственным романом, который мог бы стать (но увы, не стал) родоначальником мистического жанра в нашей прозе.

Можно предположить, что автором этого романа была либо сама Нина Сандрова либо не менее популярный автор мистических рассказов Сергей Соломин (Сергей Яковлевич Стечкин), который также опубликовал в 1912 году ряд произведений похожего жанра.

Однако вскоре пришли времена, когда человечество познало ужасы мировой войны и социальной революции и поняло, что самый обычный «революцьонный» матросик «с Лениным в башке и с наганом в руке» — явление во сто крат более кошмарное, чем любой вампир. Во всяком случае, невинного народу он способен уморить гораздо больше, чем любая эпидемия. Да и предпочтение в литературе стало отдаваться произведениям, отвечающим лишь рамкам «социалистического реализма». Все это обусловило то, что повторное издание этого романа было предпринято лишь спустя добрых 75 лет, в конце 80-х годов.

За истекший со дня публикации стокеровского «Дракулы» век, человечество не стояло на месте. К Стокеровскому герою подтянулись новые писатели готического жанра. Шеридан Ле Фенью, Роберт Блох, Рэй Бредбери, из новейших Клайв Баркер, Стивен Кинг и Роберт Маккаммон развили и углубили этот жанр, дали ему новый толчок, открыли новые сюжеты. На Западе тематике «хоррор» придается очень большое значение. Этому жанру поссвящены литературные и киножурналы, альманахи, проводятся конкурсы, выпускается масса литературы огромными тиражами. И вряд ли это можно списать на врожденную порочность пресловутого «американского образа жизни».

Кроме того, что произведения в жанре «хоррор» пугают, они же еще и закаляют человеческую психику, они же еще и воспитывают стойкость и непреклонность в борьбе с самым отвратительным злом, они же еще и проповедуют (очень часто) христианскую мораль. Не обходится, естественно, и без огрехов. Есть произведения, от которых буквально с души воротит, но и они выполнены талантливо, с юмором, с обязательным присутствием «моралитэ».

В отличие от героев Стокера и вампиров, известных нам по многочисленной западной кинопродукции, вампиры Олшеври — герои страдающие, втянутые в кровавый круговорот кошмарных событий во многом против своей воли, вынужденные прибегать к убийствам лишь для того, чтобы продлить собственное существование. Семейство Дракула-Карди предстает перед нами не столько кровавыми чудовищами, сколько жертвами ужасного стечения обстоятельств.

У романа есть явные достоинства, к которым можно отнести поэтичность повествования, драматизм нагнетаемых событий, интригующую развязку, явно требующую продолжения. Однако, готовя книгу к переизданию, стало ясно и то, что роман явно «морально» устарел, стали очевидными просчеты неизвестного автора. К недостаткам архаичной лексики, рваной ткани повествования прибавились и огрехи чисто логические. Не все сюжетные линии были связаны и имели завершение. В связи с этим было решено сделать литературную обработку романа и представить его читателю в более удобочитаемом виде.

Надеемся, что современный читатель по достоинству оценит труд редакции, приложившей немало стараний, для того чтобы роман отвечал требованиям современной прозы.

Б.Олшеври. Вампиры Роман ужасов из семейной хроники графов Дракула-Карди

Посвящается Е.Л.Х

Пролог

«Не любо, не слушай, а врать не мешай».


Большая комната деревенской гостиницы «У старого замка» была ярко освещена и убрана по-праздничному. Там собралось большое и богатое общество. Блестящие мужчины во фраках курили трубки и сигары, собравшись в кружок возле джентльмена в китайском халате и с сигарой в зубах.

Уже прошла почти неделя, как вся гостиница была снята в качестве апартаментов для американского миллионера мистера Гарри Карди.

Его приезду предшествовали целая эпопея. Вначале явился стряпчий с ворохом бумаг, и по деревеньке поползли слухи, что у старого полуразвалившегося фамильного замка графов Дракула появился новый хозяин. Затем, убедившись, что старый замок для житья действительно не приспособлен, стряпчий арендовал гостиницу и дал даже денег вперед, чтобы ее хозяин заделал щели в окнах и купил новую мебель.

А между тем в деревне, что раскинулась у отрогов Карпатских гор, появлялись все новые и новые слухи. И все они роились, разумеется, вокруг личности нового хозяина замка. Говорили, что он несметно богат, что его плантации хлопка огромны, как целое королевство. Уверяли, что в его происхождении много таинственного, некоторые любители почесать языком уверяли, что он прямой потомок мексиканского императора Монтесумы и тайно поклоняется кровавому богу Вацли-Пуцли.

Вымысла в рассказах, конечно, было больше, чем правды. В этом жители деревеньки убедились, когда вышли встречать грандиозный кортеж мистера Карди. Он явился в сопровождении целой свиты на шести здоровенных американских автомобилях, чадящих дымом, от одного вида которых чуть было не перебесилось встретившееся им по дороге коровье стадо. Сказать по правде, ничего индейского в облике самого мистера Карди не оказалось. Одно оставалось неоспоримо: он был богат, молод, страстный охотник, и страсть эта заставила его побывать и в Африке, и в Индии.

В Европу его привело любопытство путешественника и внезапное желание приобрести замок графов Дракула.

Замок этот последние лет сорок, если не больше, простоял покинутым. Все владельцы его вымерли, а последний потомок графов, как говорят, бросил мир и отрекся от жизни, похоронив себя в монастыре, где и умер.

Кто-то полагал, что мистер Гарри купил замок ради титула, другие же считали, что замок перешел ему по наследству. Ходили слухи, что какой-то из графов лет сто назад уехал в Индию, чтобы изучить там черную магию под наблюдением браминов, и что уже оттуда его наследники попали в Америку. Но правда это или нет — один Бог знает. Каких еще сплетен не наслушаешься от деревенских кумушек?

Мистера Гарри сопровождал целый штат служащих, друзей и прихлебателей. Самыми близкими людьми к миллионеру были era вечные спутники: доктор Вейс, небольшого роста полный господин, весельчак и милый собеседник, и капитан Райт — англичанин, доведший сдое хладнокровие до апогея. Про него говорили, что, находясь в плену, в подземельях храма кровожадной богини Бовами, где его ожидала неминуемая смерть, он не изменил своему обычаю и даже на эшафоте не выпускал сигары изо рта, а при почти чудесном освобождении попросил стакан рому и выпил его так же спокойно и безмятежно, словно находился на дружеской пирушке. К этому неразлучному трио присоединился также некий американец мистер Джеймс, в жилах которого несомненно текла живая кровь француза. Это был живой, весьма подвижный молодой человек, вечно жаждущий до всего допытаться и прикоснуться руками ко всему, его занимающему. Как-то раз за свое невинное желание потрогать золотой лотос на груди какого-то индийского истукана он чуть не заплатил всей рукой. И до сих пор красный шрам от ножа какого-то фанатика, как змея, обвивал его руку. За страсть Джеймса к наблюдениям и выводам доктор Вейс называл его Шерлоком Холмсом.

Делами мистера Карди занимался его управляющий Юджин Смит; вещами и гардеробом — личный камердинер Сабо; лекарствами, аптекой и всеми перевязочными средствами, так нужными при опасных охотах, занимался слуга и помощник доктора Джо, едой и напитками занимались повар и лакей.

Остальной же штат (носильщики, погонщики мулов, егеря, загонщики) нанимался из местных жителей и при отъезде распускался. Общество друзей-прихлебателей тоже менялось по месту его очередного пребывания. Порою стол с мистером Карди делили африканские царьки и индийские раджи, иногда забредали охотники на слонов и бродячие браконьеры.

В нынешней поездке мистера Гарри сопровождала больше молодежь — любители путешествий и охоты или же люди, любившие вообще пожить на чужой счет.

Надо отдать справедливость, его управляющий Смит не давал скучать хозяину и его гостям. Вскоре выяснилось, что густые леса Прикарпатья по обилию дичи не уступают африканским саваннам, а вепри, медведи и волки — звери не менее опасные, чем львы и крокодилы. Убедившись, что замок мало приспособлен для жилья, мистер Карди не торопился вселяться и предпочитал пожить в благоустроенной гостинице дядюшки Дупо. Потекли дни, когда одна охота сменяла другую, одна лучше другой, а по вечерам утомленных охотников развлекал обильный ужин со множеством бутылок самого лучшего вина, которое ежедневно подвозили фурами из ближайшего городка.

Вино развязывало языки, и после ужина начинались разговоры. Вначале говорили о скачках и женщинах, но чем дальше в горы забирались охотники, тем чаще прежние темы сменялись охотничьими рассказами и леденящими душу историями о приключениях в лесах Америки и джунглях Индии.

Впрочем, в Европе у мистера Карди появилась новая страсть — книги, он стал скупать ветхие и дорогие инкунабулы, и вскоре пришлось нанимать еще и библиотекаря. В поездке он взял к себе некоего разговорчивого русского старичка, Карла Ивановича Шмидта, владеющего местным наречием и еще с полдюжиной языков. Его использовали для разборки нужных бумаг, а главным образом для отыскания в местном церковном архиве документа о смерти или погребении последнего из графов. Это потребовалось для оформления бумаг по передаче титула. Каждый вечер библиотекарь давал отчет, что им найдено за день, и нынешним вечером он принес хозяину бумаги, вернее, дневники или записки, взятые им из церковного архива. Записки эти показались мистеру Карди довольно любопытными, и он попросил Карла Ивановича прочесть их вслух, после ужина, для развлечения гостей.

Старичок поправил очки, начал читать — и гости заслушались…

Часть 1 Дневник учителя (начало)

1


«10 сентября 1881 года. С этой ночи никто из жителей не видел его… Что это, случайность или новая жертва?

Я сказал “жертва”, но жертва чего?..

11 марта 1882 года. Вот уже полгода, как я не брал в руки эту тетрадь. Все было спокойно.

Мое подозрение, что между «случайностями» есть связь, что-то роковое, что заставило меня вести эту летопись несчастий, улеглось. Мне даже было стыдно, что я поддался такому суеверию…

Вчера мои сомнения вспыхнули вновь. Пропал Генрих-охотник — красивый юноша, предмет тайных мечтаний всех деревенских невест.

Он был молод, силен, всегда весел. Первый танцор и первый храбрец. Про него говорили, что он не знает страха, черта не боится, а перед Божьей Матерью, покровительницей нашей деревни, почтительно склоняется и носит ее образок на груди на зеленом шнурочке. В пятницу утром Генрих ушел на охоту, обещав вернуться к началу службы в костеле. Но ни в воскресенье, ни в понедельник его не было.

Сестра его, Мария, очень беспокоится: не случилось ли с ним несчастья. Она пришла к нам на кухню, плакала и просила совета.

Среда — Генриха нет. По деревне уже идет слух, что он погиб и искать его надо не иначе как в Долине ведьм… Но что его туда занесло?

Если кузнеца Михеля и нашли там, то ведь он был пьян, а Генрих не пьет, да и промысел его лежит не близ проезжей дороги, а по другую сторону, в горах…»

— Здесь, видимо, вырвано несколько листов, — сказал библиотекарь, сдвигая очки на лоб.

— Вот и отлично, перерыв, мы можем выпить по стакану вина! Эй, Сабо… — вскричал веселый хозяин. — Кстати, господа, — продолжал Гарри, — по расписанию мы завтра после охоты ночуем в охотничьем домике, который как раз лежит на холме, при въезде в Долину ведьм. Капитан Райт, вот вам и случай показать свою храбрость.

— Пока что я ровным счетом ничего не понимаю, — пробурчал Райт, попыхивая своей неизменной сигарой.

— Поймешь, когда ведьма запустит в тебя когти.

— Какая еще ведьма? Мы что, завтра собираемся охотиться на ведьм? И много их в этой долине?

— На самом деле Долина ведьм — прекрасное и очень живописное место, — вмешался один из гостей, почтмейстер Янош Кубичек, местный уроженец. — Правда, местные жители избегают туда заходить. Говорят, что там частенько собирается нечистая сила и ведьмы со всего мира слетаются туда, чтобы справлять там свои богомерзкие праздники. Кто дорожит спасением своей души, не должен на них смотреть.

— Самый богомерзкий праздник мы, по-моему, видели в Тибете, — заявил доктор Вейс. — И, кажется, именно в честь какого-то божества.

— Видите ли, друзья мои, — заявил мистер Карди, — Долина ведьм — это небольшая и совершенно прелестная ложбинка среди скал. Лежит она у подножия скалы, на которой стоит мой замок. Но скала настолько крута, что из долины выезда на нее нет. С другой же стороны лежит цепь лесистых гор. В одном конце долины стоит наш охотничий домик, а недалеко от другого конца проходит дорога на Будапешт. На самом же дне долины лежит небольшое очаровательное озеро, сплошь заросшее мертвыми розами-ненюфарами. Берега его болотисты, и на закате солнца на нем клубится туман.

— Вот этот-то туман подал, наверное, местным аборигенам пищу к созданию всех легенд о долине, — вставил свои слова доктор.

— Не слушайте его, у него нет ни капельки поэзии в душе, — смеясь, перебил его хозяин. — Туман, особенно при свете месяца, принимает образы прекрасных молодых женщин, на головах у них венки из мертвых роз, а по плечам вьются белые легкие покрывала… Глаза их горят, как звезды, а тело светится розоватым оттенком…

— Недурно, — промычал Райт. — Но примерно то же самое мы видели в парижском варьете «Фоли-Бержер».

— Уверяю вас, — сказал Кубичек, — среди местных жителей немного найдется желающих испытать эту любовь. Особенно в полнолуние. Всякого, кто волей или неволей попадал в полнолуние в долину ведьм, находили мертвым, а если он и умудрялся вернуться, то все равно умирал через месяц — в следующее полнолуние. Женщины озера зацеловывают своих жертв насмерть и вместе с поцелуями выпивают их жизнь. Несчастные мужчины слабеют, бледнеют и умирают…

— Смерть в объятиях женщины — самая прекрасная в мире! — объявил мистер Джеймс Лерой, раскуривая трубку.

— Еще бы не умереть, когда вода в озере стоячая, гнилая, и туман несет Бог знает какие ядовитые испарения, — прибавил доктор.

— Смотрите, доктор, как бы вам не поплатиться за свое неверие, — смеясь, сказал Гарри.

— Напротив, я самый верующий среди вас. Нет ничего удивительного в том, что если пьяный зайдет на болото, то он или утонет, или, проспав на сырой земле, схватит лихорадку. А болотная малярия, доложу я вам, шутить не любит.

— Вам вольно смеяться сколько угодно, — волнуясь, сказал почтмейстер, — но я сам присутствовал при осмотре полицией тела одного несчастного, найденного на озере. У него были небольшие ранки вот здесь, — он указал на шею с правой стороны, — и здесь! — указал он на противоположную сторону. — Этих ранок было несколько…

— Открытые зияющие раны в артериях? — переспросил доктор. — Тогда это обычное убийство.

— Нет, эти ранки были крошечными, едва заметными.

— Ну, это же совсем просто, укус змеи или пиявки. Ведь вы и сами говорили, что ранки едва заметны. И давно это было?

— Лет тридцать тому назад, я тогда еще служил в армии.

— Так что, господа, праздники у ведьм бывают крайне редко, — с печальной миной констатировал хозяин. — И нашему храброму капитану Райту не придется отличиться в охоте на эту дичь. Нам остается только пожалеть, что мы живем в век, когда нет ни спящих красавиц, ни драконов, ни даже самых завалященьких упырей. И нам остается слушать рассказы о чужих подвигах. Однако мы не дослушали, что же дальше произошло с автором дневника. Поэтому предлагаю еще по стакану вина и — внимание! — объявил Гарри.

Библиотекарь надвинул очки и начал снова:

«…Только когда он пришел в себя, нам удалось разжать его судорожно сведенные пальцы. В них оказался образок Божьей Матери, что он носил всегда на себе.

15 марта. Сегодня Генрих заговорил. Он говорит сбивчиво, неясно, но если хорошо обдумать, то, видимо, дело было так: он заблудился, что довольно странно для Генриха, и к ночи попал к озеру Долины ведьм. Чувствуя, как и все простолюдины, страх к озеру, он решил бежать и взобрался на высокую скалу, куда не достигает туман, и решил не спать. Сев на выступ скалы, недалеко от куста боярышника, он, как хороший католик, прочел “Аве Мария” и задумался.

Луна ярко сияла. На озере клубился туман, воздух был прорван серебристыми нитями, и цветы боярышника странно благоухали. «Точно вонзались мне в голову», — говорил Генрих. Было жарко. Небывалая, приятная истома напала на него… Вдруг порыв ветра качнул куст боярышника, и ветка ударила его в грудь… В ту же минуту он был осыпан белыми цветами боярышника. «Точно белое покрывало окружило меня», — говорил он. Луна померкла.

Покрывало засветилось, и он ясно увидел перед собой прекрасное женское лицо, бледное и чудное, с большими зеленоватыми глазами и розовыми губами. «Оно все приближалось — я не мог от него оторвать глаз, — сбивчиво говорил Генрих. — Хотел молиться, но слова путались в голове. Хотел схватить свой образок, но представьте себе мой ужас, — с дрожью прибавляет Генрих, — образка и шнурка не было на мне. “Оно” сорвало его покрывалом! Наконец, “оно” прильнуло к моим губам… все перед моими глазами зашаталось и пошло кругом… Я потерял сознание», — добавляет он.

Очнулся он от сильной боли в шее. Не успел открыть глаза, как в голову ударил пряный, одуряющий запах свежей крови…

«У меня вновь закружилась голова, и я упал», — говорил Генрих. Падая, он рукою ухватился за что-то и — дальше он не помнит ничего.

Генрих убежден, что сама Божья Матерь спустилась, чтобы спасти его от вампира. Он уверяет, что видел сияние вокруг ее лица и слышал злобный вопль побежденной дьяволицы. Ведь то, что, падая, он схватил рукою, был его заветный образок!

16 марта. Мне, сельскому учителю, представителю просвещения, не подобает верить в вампиров. Если спокойно разобрать историю Генриха, то в ней нет, ничего сверхъестественного. Он просто заблудился. Ночь на воскресенье была очень темная. Увидав себя в Долине ведьм, он, как всякий крестьянин нашей деревни, испугался и, вместо того чтобы быстро пересечь долину и идти в деревню, бросился в горы.

Поскольку, пересекая долину, надо пройти мимо озера, это оказалось выше его храбрости. Усевшись на камень, он задремал и все остальное видел во сне. Приснившийся кошмар настолько потряс его, что он упал и ударился головой, отчего и потерял сознание. Одно непонятно: почему только за один день он так ослаб?

Фельдшер говорит, что подобная слабость бывает от сильной потери крови. Ран на теле у него нет, и фельдшер предполагает, что просто от волнения у него пошла носом кровь, так как рубашка его спереди вся была в кровавых пятнах. Фельдшера удивляет только то, что, судя по пятнам, крови вышло не так много, а Генрих, молодой и здоровый парень, настолько ослабел от такого пустяка. Когда я обратил внимание фельдшера на две ранки на шее Генриха, тот заявил, что это больше похоже на расчесанные комариные укусы и через такие ранки много крови потерять невозможно.

17 марта. Сегодня я был в Долине ведьм и нашел место, где заснул Генрих. Это было нетрудно: ружье его все еще стояло прислоненным к скале, и шляпа валялась рядом. Сев на камень, я тут же понял, как порывом ветра наклонило боярышник и как его ветка своей колючкой сорвала шнурок с образка. Ею же боярышник мог уколоть и шею Генриха. Кстати, и шнурок висел тут же на ветке. Осмотрев подножие камня, я нашел на земле следы колен и рук Генриха. Падая, он рукой нечаянно уперся ладонью в оборванный образок и стиснул его пальцами. Если б я нашел на земле признаки того, куда вылилась кровь из его носа, все было бы ясно окончательно. К сожалению, следов крови на земле я не нашел.

Кругом все было тихо. Решив возвращаться домой, я увидел под ногами цветок ненюфара. Откуда он взялся?

Немного увядший, но все еще прекрасный, на длинном стебле, он был сорван, словно срезан у самой воды и отброшен далеко в сторону. Генрих не говорил, чтобы он срывал его, да он и не подходил к озеру.

Я поднял цветок и принес его домой.

Сейчас он стоит передо мной в стакане воды. Как прекрасен! Нет и следа увядания, лепестки прозрачно-белы и точно дышат, а внутри сверкают капли воды, как дорогие камни, нет, как милые глазки…

Что это, аромат? Нет, игра воображения, ненюфар, мертвый розан, ничем не пахнет.

Пора спать. Слава Богу, дело с вампирами окончено: все оказалось так просто и естественно.

21 марта…Три дня я не брал пера в руки… Такая творилась со мной чепуха. Обдумав хладнокровно все приключения Генриха, я успокоился и лег спать. По-видимому, тотчас же я и заснул…

Сколько прошло времени — не знаю, но мне показалось, что я не сплю.

Комнату наполнял серебристый свет: он переливался и мерцал. Это не был холодный свет луны, а, напротив, полный желаний и трепета… Откуда он?.. Он точно родился в моей комнате. Следя за волнами, я увидел, что он идет от моего письменного стола.

Смотрю, ненюфар уже не плавает беспомощно в стакане воды, а гордо качается на высоком стебле, да это уже не стебель, а стройное, женское тело, а на месте цветка чудная головка. Бледное лицо с большими печальными глазами и чуть-чуть розовыми губами, золотистые волосы падают красивыми волнами на грудь.

Фигура тихо качается и с каждым движением растет и становится нормальной женщиной, только тело ее прозрачно, точно соткано из серебряных нитей.

Вот она двинулась от стола, и комната наполнилась ароматом и неуловимыми звуками. Движения я не улавливаю; фигура точно плывет в воздухе…

Она все ближе и ближе; вот она уже качается около моей кровати, что-то шепчет мне, но я не могу разобрать слова…

Она склоняется ко мне, я холодею; она хочет припасть ко мне на грудь, но страх придает мне силы; дико вскрикнув, я отталкиваю видение…

Раздается грохот и звон разбитого стекла…

В комнату вбежала испуганная Мина, и я вскоре смог разобрать ее ворчание:

— Кричат тут, столы со сна роняют… Вон и графин разбили, а купили-то его всего два года назад, стоял тут как новенький.

Итак, все это оказалось сном!

Я недоверчиво покосился на письменный стол: там беспомощно увядал бедный ненюфар… Всего лишь сон!

Мне стало смешно и стыдно.

22 марта. День прошел, как всегда.

Однако к ночи мне показалось, что ненюфар ожил. Улегшись в постель, я взял книгу и начал читать, невольно время от времени посматривая на цветок.

Положительно я не ошибаюсь: он становится все нежнее и светлее. Еще немного, и он закачался на высоком стебле.

Я сел на кровати и понял, что не сплю.

И вновь это уже не цветок, а женщина… Опять звенит воздух, опять наполняется ароматом…

Но она не подходит ко мне, а смотрит, смотрит… точно молит о чем-то…

Чего она хочет?

Мне вдруг пришло на ум, не душа ли это какой-либо самоубийцы, просящей молитвы за себя?

Призрак застонал и исчез…

Как я заснул — не помню.

23 марта. Утро. Ненюфар почти завял. Что же, это опять был сон? Нет и нет!

Целый день меня преследует мысль, чего она от меня хотела, о чем просила?

Сегодня я ее спрошу.

Вечером, после ужина, я хотел взглянуть на ненюфар, но его не, оказалось на столе. Мина на мой вопрос ответила, что выбросила увядший цветок. Жаль, я привык к нему.

Ночью сон бежал от меня. Я ждал.

Но все было тихо. Стол стоял пустой и темный. Воздух был спертый. Я ждал.

Но все напрасно…

Наконец, больше не в силах выдержать, я встал и открыл окно. Луна сияла. Далеко по направлению Долины ведьм вился туман, принимая различные очертания. Мне казалось, она там, она ждет меня. Чего же она хочет?

Как я ни всматривался в туман, ее не было. А между тем я ясно чувствовал, что она там и ждет.

Не пойти ли? А если правда все то, что говорят о Долине ведьм? Пока я колебался, выглянуло солнце и туман рассеялся, вместе с ним ушли и мои желания и сомнения.

Все-таки попрошу у фельдшера успокоительных капель.

24 марта. Был в деревне у фельдшера, сказал ему, что у меня болит голова, и попросил капель.

Фельдшер посмеялся: «Уж не снятся ли и вам, как Генриху, девы, сотканные из тумана, с ненюфарами в волосах?»

Кстати, Генрих поступает в помощники к церковному сторожу. Он говорит, что не может больше видеть свежей крови и должен отмолить свою душу. Его сильно подстрекает старик сторож, да и не мудрено, старик страшно дряхл, говорят, ему больше ста лет и он нуждается в молодом помощнике.

Он уверил Генриха, что если вампир попробовал крови человека, то тому очень трудно от него спастись. А в церкви, кроме защиты Божьей Матери, старик предлагает и свою помощь.

— Я умею возиться с этими паскудами! — утверждает он.

25 марта. Пью капли и сплю отлично, не лучшее ли это доказательство, что дело не в вампирах, а в нервах.

И чего я струсил? Интересно было бы посмотреть, что бы случилось дальше. Все идет своим порядком, только Генрих усердно кладет поклоны и звонит на колокольне.

Попробовал расспрашивать его. Молчит. Сознался только, что ранка на шее плохо заживает.

— И не заживет, пока она не укусит кого другого, — буркнул старик-сторож, слышавший наш разговор.

У этого старика, видимо, «не все дома», как говорится. В домике его над окнами, над дверями, на подоконниках — повсюду нарисованы кресты. Щелки, замочные скважины забиты чесноком; около кровати Генриха висят венки из омелы и цветов чеснока. Сад полон этим же вонючим растением.

На мой вопрос:

— Что это?

— Она этого не любит! — ответил старик.

Когда же я стал объяснять ему, что наука не признает существования вампиров и что мертвые не встают из гробов, он-только покрсился на меня и прошамкал:

— Молод еще, поживи с мое!

Мина говорит, что старик знавал лучшую жизнь. Он был дядькой одного из молодых графов Дракула и жил в замке. Но семью графов постигло какое-то несчастье, которое и свело в могилу почти всех членов семьи. Замок забросили, и он пришел в упадок. Говорят, есть у графов дальние родственники, где-то в Америке, но никто в точности не знает, где они…»

2


— Стойте, — прервал чтение один из молодых людей. — Гарри, да уж не вы ли этот американский наследник? Я, кажется, слышал что-то подобное.

— Пожалуй, вы правы, — сказал молодой хозяин, — похоже, что речь действительно идет обо мне, вернее, о моем дяде. Дядя, со стороны матери, оставил мне, умирая, свои хлопковые плантации и какие-то права на замок и титул. Первое время мне было недосуг думать о замке и титуле: наступил кризис в торговле хлопком — надо было спасать доллары.

И только полгода назад я решил ехать в Европу. Оказалось, что и мой замок и земли существуют, но все страшно запущено.

Замок с виду представляет руину, и я даже не был в нем, тем более что не могу поучить ввода во владение — не хватает акта похорон двоюродного деда или хотя бы указания места, где находится его могила. Вот я и попросил Карла Ивановича разобрать церковный архив. Нужной мне бумаги здесь он не нашел, зато выудил записки какого-то сумасшедшего о здешних вампирах. По правде говоря, мне некогда было его выслушать, тем более что местный священник все объясняет старинными легендами, а деревенский староста уверяет, что вот уже тридцать лет, как у них в деревне не было ни одного случая убийства или загадочной смерти. Раз только и случилось, что пьяный столяр зарубил свою жену, да и та после этого жила целый год. Всю зиму, как вы знаете, я провел в Париже. А весной меня потянуло на охоту. Вот я и предложил вам поехать в мое, хотя еще и не утвержденное, поместье в Карпатских горах. Замок выглядит сумрачно, и я велел пока отделать Охотничий домик. Карл Иванович забрался сюда гораздо раньше и вдоволь наглотался архивной пыли.

— Если бы мистер Гарри разрешил посмотреть архив замка… — предложил старый библиотекарь.

— Хорошо, хорошо. Это от вас не уйдет, завтра мы все пойдем осматривать замок. Друзья, по последней сигаре, — предложил хозяин. — Продолжайте, Карл Иваныч.

«27 марта.

Ночи стали темнее, сплю хорошо, и нервы совершенно успокоились.

Вчера заходил к Генриху. Он бледен, но, видимо, тоже успокоился. Старик усердно подмалевывает крестики и разводит чеснок.

На мои насмешки по поводу чеснока он ответил:

— Эх, связываться с тобой только не хочу, а то уж порассказал бы!

Надо бы подпоить старика, авось ракия развяжет ему язычок.

28 марта. Жизнь течет спокойно и скучно. По ночам запах чеснока из церковного сада проникает даже в мою комнату.

29 марта. Сегодня зашел к нам церковный сторож, принес Мине в чистку какие-то церковные вещи. Я его зазвал в кабинет и угостил чаем, куда успел влить ложки две рому. Старика живо развезло, и он начал ораторствовать: говорил о замке, о порядках в нем, о гончих, о прекрасной бедной графине.

— А вот поди ж ты, — развел он руками, — чуть она меня не загрызла!

— Кто, гончая сука? — спрашиваю я.

— Какая там сука, графиня! Умерла она как порядочная, ан нет, ведьмой оказалась, как полнолуние, так и начинает ходить. Как пристанет к кому — пиши пропало, погиб человек! Иной протянет после этого месяца два, а иной и сразу ноги протянет. Выпивает она у человека жизнь, как солдат рюмку водки, — единым махом! Много тогда народу из замка разбежалось… А вот однажды идем это мы опушкой, а матерый-то волк и прысь на меня… повалил, клыки к горлу тянет; я уже Богу душу представил! А она-то, моя голубка Нетти, красавица, как разъярится да как ему, паскуде, вопьется в загривок…

— Кто, мертвая графиня? — удивился я.

— Ну тебя, путаешь все только! Моя гончая звалась Нетти, я сам ее вынянчил; и ни за что пропала собака! В ту же ночь и погибла, когда змея укусила молодую графиню. Знаешь, та, с зелеными глазами…

Чем дальше, тем рассказ его путался все больше и больше, и окончательно нельзя было уже отличить, о ком идет речь: о суке Нетти, о графине или о змее. Кто кого укусил и у кого были зеленые глаза?

— Я ее утопил в старом колодце! — с гордостью закончил старик.

Он пошел домой, я его не удерживал. На пороге он оглянулся и, смеясь, спросил:

— Что, помогает?

3


5 апреля. Наступило полнолуние. Я тоскую, меня гнетет неведомое желание, кругом какая-то пустота. Чего она от меня хотела, о чем просила?

Теперь каждую ночь, помимо своей воли, я жду ее и прислушиваюсь…

Тихо.

Только противный чесночный запах стоит в комнате. При открытом окне он легче, несмотря на свободный доступ воздуха.

Чего я жду? Сна… видения?..

Днем я совершенно спокоен, но к ночи становлюсь раздражительным, не могу найти себе места. Меня тянет куда-то, что-то надо сделать, но все неясно, неопределенно, а потому еще мучительнее. Состояние становится невыносимым.

Завтра пойду и сорву у озера ненюфар.

6 апреля. День я был сам не свой, к вечеру пробрался за деревню, сбежал в долину, к озеру, и сорвал прекрасный ненюфар. Причем угодил по колено в болото. Крадучись, точно вор, принес его в свою комнату.

Сижу у стола и жду. Ничего! Надо лечь.

Всю ночь не мог спать, ждал и ждал — ничего!

Ненюфар недвижим, и только запах чеснока царит в комнате.

Что делать? Как добиться ее возвращения?

Чувствую, она страдает, но как и за что?!

11 апреля. Был на озере несколько раз, но, кроме промоченных ног и испачканных сапог, ничего не добился.

Тоска моя нарастает… она для меня не видение, не призрак, а любимая, желанная…

13 апреля. Был у Генриха. Старик хитро улыбается. На мой вопрос о суке Нетти довольно обстоятельно объяснил, что у графов в замке была отличная стая гончих, а Нетти была любимицей самой графини и имела привилегию лежать у ее ног.

— Уж не иначе как старый, американский дьявол уходил ее, — говорил старик. — С первого же дня она его невзлюбила! Чуяла. Как завидит, ощетинится, оскалит зубы… а в ночь, как захворала графиня, на Нетти смотреть было страшно. Когда я вбежал в комнату, гляжу, Нетти стоит и трясется, шерсть на ней вся дыбом, изо рта пена, а глаза дикие, зубы щелкают. Некогда было тогда заниматься ею, а помню, это я хорошо помню, как открыл я дверь на террасу, а собачка-то как бешеная бросилась вон и скрылась по направлению к старой капелле… Больше ее и не видели.

— Ты думаешь, что ее укусила змея? — спросил я.

— Нет, змея укусила графиню.

— Откуда же взялась змея в замке? — удивился я.

— Из футляра, старый дьявол привез…

Когда я уходил, старик спросил меня: хорошо ли я сплю и перестал ли ходить на озеро.

— Кто тебе сказал, что я был на озере?

— Да где же вы сапоги-то пачкаете, ведь все в тине, не ототрешь. Ничего, будете спать хорошо, — прибавил он и засмеялся.

Придя домой, я все раздумывал, почему старик интересуется, хожу ли я на озеро, и почему он уверен, что я буду спать хорошо.

Раздумывая, я ходил по комнате и нечаянно задел занавес у окна: из-под него что-то скользнуло и упало на пол, поднимаю — и что же!.. Гирлянда из засохших цветов и луковиц чеснока! Так вот откуда этот противный запах, а я-то думал, что из церковного сада. Не иначе как сумасшедший старик подкинул мне ее…»

— Здесь опять перерыв, — сказал старик-библиотекарь.

— И отлично. Пора спать, а то половина наших гостей дремлет. Капитан Райт так и похрапывает, — заявил хозяин. — Доброй ночи и побольше прекрасных сновидений.

Все охотно разошлись по комнатам деревенской гостиницы — усталость охотничьего дня давала себя знать.

4


Утром за чаем веселый хозяин спросил:

— Господа, кого посетили ночью здешние девы? Неужели никого!

— Меня, — робко заявил молодой человек из местных, по имени Жорж К., временно принятый на работу в качестве егеря. Это был даже скорее мальчик лет шестнадцати, болезненный, нервный.

— Что, как, расскажите? — посыпались вопросы.

— Она пришла и просила открыть дверь, где она давно томится, и сказала, что берет меня в свои рыцари, — конфузясь, сообщил мальчик.

— Какую дверь, где? — спросил Гарри.

— Не знаю. Она сказала «ищи».

— Ну, и конечно, она была с распущенными волосами и с букетом ненюфаров в руке? — смеясь, сказал доктор.

— Совсем нет, — ответил юноша, — я хорошо рассмотрел ее и узнаю из тысячи. У нее темные волосы, и большой черепаховый гребень держит их на затылке.

— Галлюцинация, — пробормотал доктор.

— Лошади готовы! — доложил слуга.

Все бросились к ружьям, сумкам, патронташам, и все женщины и вампиры мира были забыты.

5


Вечером охотники собрались вместе. Результат охоты был великолепен, гончими затравили двух косуль, а потому и состояние духа у всех было повышенное. После хорошего ужина и многих стаканов вина разговор с охотничьих приключений снова перешел на вурдалаков. Вытребовали из его комнатки старика-библиотекаря и стали донимать расспросами, не нашел ли он продолжения дневника учителя.

— Нет, господа, в церкви идут приготовления к празднику Богородицы, а потому ризница и архив возле нее замкнуты. Но если мистер Гарри позволит, то я могу прочесть письма, найденные сегодня в Охотничьем домике. Мы были там с управляющим, и домик, как уже известно, не успели приготовить к сегодняшнему вечеру. Он оказался очень запущенным. Даже к завтрашнему дню будет готова только часть дома: столовая и несколько спален, — говорил библиотекарь. — Убирая одну из спален, управляющий нашел в столе пачку писем и передал ее мне. Я просмотрел их, мне кажется, что письма эти имеют связь с дневником учителя, и если господа пожелают, я их прочту, — предложил Карл Иванович.

— Просим, просим!

— Я предполагаю, — продолжал Карл Иванович, — что это пишет один товарищ другому; место отправления, судя по пометке, Венеция.

Письма к Альфу

Письмо первое.

«Милый Альф!

Ты не можешь себе представить, как я счастлив. Мне разрешено, вернее, наконец-то я могу вернуться на родину, которую оставил семилетним мальчиком. До сих пор для меня остается тайной, за что и почему я был отослан из родительского дома.

Я много раз тебе рассказывал, как богато и весело жилось мне в родовом замке отца, но я как-то стеснялся рассказать тебе последние мои впечатления. Сегодня мне хочется это сделать. Не знаю сам, что побуждает меня к тому.

Начинаю я с прекрасного, весеннего вечера. Солнце еще не закатилось, сад благоухал запахом цветов; все домашние после обеда собрались на террасе. Я и малютка Люси, моя сестренка, также присутствовали там. Любимая собака мамы лежала около нас.

Вдруг вошел слуга и доложил отцу, что какой-то незнакомый господин просит разрешения переговорить с отцом. Тот согласился, и на террасе предстал пожилой, совершенно седой господин, одетый в длинное полумонашеское платье. Мне врезались в память его красноватые на выкате глаза и пунцовые губы на бледном лице.

При первых звуках его голоса Нетти, любимая собака матери, вскочила и, ощетинившись, бросилась на него. Она хотела вцепиться в его ноги, но страх перед палкой, которую держал незнакомец, заставил ее отступить.

— Поразительно, что это с нашей Нетти, сказала моя мать. — Извините, — обратилась она к незнакомцу, — это первый раз, чтобы она бросалась на чужих.

— Петро, выведи собаку, — велел отец лакею.

Незнакомец, казалось, не обратил никакого внимания на выходку собаки и с низким поклоном подал отцу большой запечатанный конверт.

Пробежав глазами несколько строк, отец обратился к матери, и начал излагать ей содержание письма. Я, конечно, не понял, о чем шла речь, да и не все слышал. Дело кончилось тем, что отец и мать предложили незнакомцу сесть и изъявили свое согласие на его просьбу. Пропустив первое мимо ушей, незнакомец спросил:

— Когда же вы позволите мне привезти гроб?

— Завтра, если хотите, — ответила мать.

Поклонившись, незнакомец удалился.

О чем говорили отец с матерью, я не разобрал; поминали капеллу, деда, старый портрет, но какую все это имело связь, я тогда не понял.

Вчера мне не удалось закончить письма: пришел Сильвио и уговорил меня ехать прокатиться на Лидо. Вечер был чудесный. Гондола наша тихо скользила по воде. Отблеск заходившего солнца золотил облака. Вокруг нас раздавались пение и музыка с соседних гондол.

Я, настроенный на воспоминание о прошлом, думал о моей матери и ее преждевременной кончине. Она умерла, когда я уже был в Нюрнберге. Как прекрасна она была и как быстро увяла. До сих пор я не знаю, что за болезнь свела ее в могилу. На мои вопросы отец не отвечал, так же как не объяснил мне причин, по которым я был отослан из замка.

— Это желание твоей матери, — был его ответ.

Но почему? — мучился я вопросом. — Она ведь так любила меня?

Я ясно представлял себе мою мать: высокая, стройная, с тяжелыми русыми косами. Голубые глаза любовно и нежно смотрят на меня… Я точно чувствую их… и что же… два глаза смотрят на меня, но это не голубые глаза матери, а жгучие, черные, чьи-то дикие глаза.

Они промелькнули и исчезли… А я не могу их забыть!.. Мне необходимо еще раз увидеть их!..

Пока прощай.

Твой Д.»

Письмо второе.

«Милый Альф!

Вот уже две недели, как я не писал тебе. Представь, я даже не заметил, что прошло так много времени!.. Ты простишь мне, если я скажу, что совершенно безумно, безмерно счастлив!!

Я нашел ее, нашел обладательницу тех черных глаз, что смотрели на меня на Лидо. Глаза эти при свете солнца еще прекраснее. Да и вся она хороша! Возьми любые описания красавиц Венеции, взгляни на картины венецианских мастеров — и ты будешь иметь полное представление, но не о ней, а только о ее тени…

Она знатного рода, но сирота и небогата. Живет под присмотром своей кормилицы; вот и все, что я пока о ней знаю.

Я уже тебе сообщал, что мое невольное изгнание с родины закончилось, и что я теперь могу вернуться в родительский дом. Возвращение мое невесело, так как возможность вернуться я получил только благодаря смерти отца. Много лет я уже не имел известий из родного дома. Отец, под угрозой своего проклятия, запретил мне самовольно явиться в замок: «Когда придет время, я позову тебя».

И вот старый слуга Петре написал мне, что отец скоропостижно скончался от разрыва сердца, как определил врач. Петро в детстве был моим дядькой и отвозил меня в Нюрнберг. Он просил прислать нотариуса для продажи замка и прибавляет, что таково желание отца. О моем возвращении он не говорит ни слова. Точно этого и быть не может…

Нет и нет! Я еду домой, хотя бы это стоило мне жизни! Я хочу наконец знать тайну, что окружает смерть моей матери.

Да и сказать ли тебе, я мечтаю, что поеду туда не один…

Прощай!

Твой Д.»

Письмо третье.

«Милый Альф!

Может ли быть кто-либо несчастнее меня? С семи лет у меня не было матери, и я не знал ее забот и ласк; не было родины; никто меня не любил; ты скажешь, что я жил в довольстве, окруженный достатком. Да, но это не то! Я все же чужой; вот и она прошла вчера мимо меня и даже не взглянула! А я знаю, знаю, что она видела, знала, что я стою за колонной и жду ее взгляда. А прошла мимо. Несчастный я, ты можешь плакать на могиле матери, дя… Я еду, еду домой!

Ты спрашиваешь, о каком гробе я писал тебе в первом письме. Да речь шла о гробе дедушки, который его верный слуга привез на родину из Америки. Как и отчего дед мой попал в Америку и что с ним там было — сказать тебе не смогу. Есть какое-то предание, но детская моя память его не удержала. Совершенно точно знаю только одно: что дед завещал перевезти себя в родовой замок из страны ацтеков…»

— Как ацтеков? — вскричал молодой хозяин. — Но ведь и я родом из Мексики — страны ацтеков, я прямой потомок их, хотя один Бог знает в каком колене.

— Быть может, это тот самый родственник, документов о погребении которого и недостает, чтобы быть введенным в права наследства, — предположил доктор.

— Жаль, что нет здесь нашего нотариуса. Но дальше, дальше, — торопил Гарри.

«На другой день, — опять читал Карл Иванович, — после посещения старика с красными глазами перед вечером в ворота нашего замка въехали дроги, а на них большой черный гроб.

Отец и мать весь день были заняты хлопотами к его принятию. Открыли двери склепа, что выходили из капеллы. Капеллу всю убрали зеленью и свечами, решили пригласить священника. Склеп также очистили от пыли и паутины и на одном из запасных каменных гробов отец приказал высечь надпись с пометкой «Привезен из Америки».

Долго ожидали старика, и только к вечеру он явился со своей печальной кладью.

Г роб оказался страшно тяжел.

Старик с красными глазами выразил сомнение, пройдет ли гроб по узкой и крутой лестнице, что вела из капеллы в склеп.

— Не лучше ли открыть западные двери склепа, выходящие в сад, — сказал он.

— Откуда вы можете все это знать? — удивился отец.

— По рассказам графа, — сумрачно ответил старик.

Пришлось отказаться от внесения тела в капеллу и от похоронной службы, что очень огорчило мою мать. Наскоро открыли западные двери склепа и через них внесли гроб и опустили в назначенное место.

Когда хотели снова запереть двери замком, который изображал крест и, по словам стариков слуг, был прислан самим папою из Рима, к нему не оказалось ключа. Поднялись суматоха и спор — кто последний держал ключ, но ключ не находился.

Красноглазый старик попросил у отца разрешения поселиться в полуразвалившейся сторожке, близ дверей склепа, обещая их охранять, как собака.

— Да ведь сторожка непригодна для жилья, — сказал отец.

— Ничего, я ее починю, а для меня на этом свете осталось одно утешение — посещать могилу моего господина.

— В таком случае я согласен.

Старик низко поклонился и, вынув из кармана большой темный футляр, подошел к моей матери.

— По приказанию моего умершего господина, графа, на память о нем, — сказал он, передавая ей футляр.

Она открыла его. На нежно-голубом бархате лежало чудное колье из жемчуга. Застежкой к нему служила голова змеи художественной работы, с двумя большими зелеными глазами. Изумруды, их изображавшие, были большой стоимости и как-то загадочно мерцали. Все колье было чудесной работы и стоило немало денег, конечно».

Вдруг мистер Гарри прервал чтение.

— Не знаю, известно ли вам, но в древности в древней ацтекской столице был храм бога Вацли-Пуцли. Там была статуя этого древнего бога войны. Предание гласит, что на груди у Вацли-Пуцли было ожерелье из жемчуга, вернее, из жемчужной змеи с зелеными глазами, и оно имело какую-то таинственную силу. Ожерелье пропало, когда испанцы разорили храм.

Подождав минуту, но видя, что Гарри молчит, Карл Иванович продолжал:

«Мать взглянула на отца, тот утвердительно кивнул. Мать приняла подарок. Лучше бы она отказалась от него!..

Но прощай, «она» послала за мной… о, я счастливейший из людей!

Д.»

Письмо четвертое.

«Альф, милый Альф, дорогой Альф, она меня любит, любит… мы объяснились! Она меня любит. В прошлый раз она нарочно прошла мимо. Ей просто захотелось, чтобы я пошел за ней. Как я счастлив! «Она» и родина, что еще нужно человеку?

Прощай. Бегу за розами.

Д.»

Письмо пятое.

«Как я уже писал тебе, все шло по-старому, и если смерть дочери садовника и огорчила мать, все же она была совершенно здорова…»

— Какая смерть, когда? — раздались вопросы.

— Видимо, одно письмо пропущено, — ответил Карл Иванович.

— Ну дальше, — сказал хозяин.

«… совершенно здорова, вплоть до роковой ночи. Происшествия этой ночи крепко врезались мне в память, хотя до сих пор во многом они для меня загадочны.

Мы, Люси и я, спали через комнату от нашей матери, под надзором Катерины.

Среди ночи меня разбудил страшный крик: откуда он, я не знал. Сев на кровати, я стал слушать: в доме была суматоха, хлопали двери, слышались шаги и голоса.

Окликнув Катерину, я убедился, что ее нет в комнате. На меня Напал страх. Босиком, в одной рубашке, я бросился в спальню матери. Там было много народу.

Мать лежала без чувств на высоко приподнятых подушках, бледная, как ее белые наволочки и ночная кофта. На груди, на белом полотне, я заметил кровавые пятна. Отец наклонился над больной, а наш старый доктор вливал ей лекарство в рот.

Кругом толпились испуганные слуги.

Через несколько минут мать очнулась и боязливо осмотрела комнату.

— Фреди, это ты? — Она безумными глазами смотрела на отца, не узнавая его. — Фреди, ты прогнал его?

— Кого его, моя дорогая?

— Его, дедушку, не пускай его, не пускай!

— Успокойся, милая, там никого нет, дедушка умер, а ты видела сон.

— Сон, да, сон, но как ясно, — пробормотала мать. — Нет, это не сон!.. — снова заговорила она. — Правда, я уснула, но вдруг почувствовала, что кто-то вошел в комнату, лампада перед образом зашипела и погасла.

— Нет. Быть может, она и раньше погасла, а это шипела змея. Не знаю… В комнате был полумрак, — продолжала больная после короткого перерыва, — но я ясно узнала его, деда. То же бархатное платье и золотая цепь, а главное, те же злые глаза, чуть-чуть отливающие кровью. Горбатый нос и сухие губы. Это был он и не он!

— Полно, успокойся, — прервал ее отец.

— Нет, слушай. Он наклонился ко мне. «Почему ты не хочешь носить моего подарка? — тихо спросил он. — Попробуй». — В руках его было ожерелье с головою змеи. Он надел его на меня и поцеловал в губы. — При этих словах мать вытерла рот. — Губы его были холодные, точно рот лягушки, и от него скверно пахло: гнилью, сыростью… Вместо ожерелья на моей шее висела змея, которая тотчас же меня и укусила… Тут я потеряла сознание и ничего больше не помню… — закончила мать.

— Где же змея, мама? — не вытерпел я.

Тотчас же две хорошо знакомые руки подхватили меня и быстро унесли из комнаты.

— Где это видано, бегать ночью босиком, — ворчала Катерина.

— Да где же змея, няня? — не унимался я.

— Какая еще змея, просто мадам увидела дурной сон и закричала.

— А кровь на кофте, ведь я видел кровь?

— Ну, это не знаю. Надо спросить доктора. Да спи ты, спи, — ворчала няня, укрывая меня.

На другое утро солнце так ярко светило в нашу комнату, Люси так звонко смеялась и болтала, что я совершенно забыл и о ночном страхе и о змее.

Когда мы были готовы, Катерина, как всегда, повела нас здороваться с родителями. При входе в столовую она просила нас не очень шуметь, так как мама наша не совсем здорова.

На кушетке, обложенная подушками, полулежала наша мать. Даже мой детский взгляд заметил, как она побледнела и осунулась за ночь.

Почти не обратив на нас внимания, она обратилась к лакею:

— Где же Нетти, почему вы не приведете ее сюда? Вот уже полчаса, как я ее жду.

— Нетти нет дома, — отвечал заикаясь лакей. — Все утро мы ищем ее и не знаем, куда она делась.

— Но где же она, что это значит? — волновалась мать.

Лакей молчал.

— Разыщите, узнайте, кто видел ее последним, — распорядилась мать.

Лакей вышел.

Отсутствие собаки удивило и меня; я так привык ее видеть у ног матери, но все же судьба змеи интересовала меня больше, и с несдержанностью избалованного ребенка я спросил:

— Мама, ты нашла змею?

В ту же минуту отец сердито дернул меня за руку и прошептал: «Молчи».

С недоумением я посмотрел на него и на мать. Брови отца были грозно сдвинуты, а мать с легким стоном откинулась на подушки.

Прежде чем я опомнился, отец спокойным тоном спросил меня, не хочу ли я верхом съездить в деревню, что давно уже было мне обещано.

Удовольствие от предстоящей верховой поездки заслонило все. С криком радости я бросился на щею отца.

— Прикажи оседлать тебе Карего и пусть с тобой поедет Петро. Когда лошади будут готовы, зайдите сказать, я дам ему поручение. Только поезжай осторожно, не скачи особенно под гору, — кончил отец.

Через час мы уже выезжали из ворот замка. Пропуская нас, привратник просил Петро узнать, нет ли в деревне Нетти.

— До сих пор мы не можем ее найти, а мадам изволят сердиться.

Петро проворчал что-то вроде «старого дьявола», и мы осторожно начали спускаться под гору.

Я устал, Альф, до завтра.

Твой Д.»

Письмо шестое.

«Воспоминания, как рои потревоженных пчел, осаждают меня, и мне остается одно — писать и писать.

Итак, мы с Петро отправились в деревню.

Старый слуга нашего дома, Петро, обожал отца и меня, да и вообще любил всю нашу семью. Это был добрый, веселый старик, всегда готовый помогать мне во всех шалостях, достать ли птичье гнездо, смастерить ли удочку, принести ли живого зайца… В Петро я всегда находил усердного помощника.

Но за последнее время Петро очень переменился: его уже не интересовали больше ни наши зайцы, ни ловля рыбы, ни даже молодой ворон с перебитым крылом что подарил мне кучер.

Он молчал по целым часам, и только глаза его страшно бегали и как-то загорались злобой, когда он хотя бы издали видел проходившего по двору старого слугу, привезшего гроб из Америки.

Он что-то бормотал, и слова «старый дьявол» частенько срывались с его губ.

Вся дворня знала ненависть старика к приезжему американцу, и всех это удивляло, так как человека добрее и обходительнее, чем Петро, не было в замке.

Чем вызвал у него американец такую к себе ненависть — трудно сказать. Он был так тих и так непритязателен. Все время он проводил или в своей сторожке, которую починил, или в склепе, у гроба своего господина. Реже он тихо бродил в той части сада, где было его жилье.

Ни в людской, ни в кухне он никогда не появлялся. От общего содержания он тоже отказался.

— Мой господин оставил мне достаточно денег, чтобы не умереть с голода, — объяснил он отцу.

Кое-Кто из наших привилегированных слуг думали свести знакомство с новым жильцом, но живо отстали, обиженные его гордыми и холодными ответами.

Отказ от общего стола тоже многих задел за самолюбие, а над выражением «не умру с голоду» слышались шутки.

— Ишь ты, приехал сухой да серый, а теперь так растолстел, что в дверь не войдет, да и губы красные, что твоя кровь! — смеялась Марианна, молодая веселая горничная.

— Не верещи! — крикнул на нее Петро. — Вот заест тебя — не так еще потолстеет.

— Подавится, — заливалась смехом Марианна.

Пока довольно на сегодня, Альф.

Ты спросишь, какие дела с Ритой? Великолепно. Бросая перо, я сбрасываю и все прошлое и принадлежу только моей чудесной невесте.

Иногда мне приходит на ум — время ли теперь заниматься воспоминаниями, не лучше ли наслаждаться настоящим?

Но в тиши ночи, после горячих поцелуев меня тянет к воспоминаниям, а следовательно, и ft перу. Что это? Видимо, за долгую жизнь изгнанника назрела потребность высказаться… и даже сама любовь не в силах заглушить ее.

И так до следующего раза. Завтра иду отыскивать подарок, достойный моей милой.

Д.»

— Господа, я продолжаю разговор о снах, — сказал хозяин, как только Карл Иванович прервал чтение.

— Что! Спать! Рано еще, — раздались голоса.

— Ну, кто как, а я ухожу, — встал первым капитан Райт.

Молодежи ничего не оставалось, как только покориться решению старших.

Библиотекарь аккуратно сложил старые, пожелтевшие листки и, поклонясь, вышел из комнаты.

— Продолжим завтра в Охотничьем домике, — кричали ему вслед.

— Хорошо, господа, как прикажете, — отвечал он.

Охотничий домик

Назавтра за час до захода солнца вся компания собралась к Охотничьему домику.

Дом был невелик, но странной архитектуры; видимо, его построили не сразу, а надстраивали и пристраивали понемногу. Стены из серого камня облупились, выветрились, но все это скрадывалось сильно разросшимся диким хмелем и вьющимися розами. Окна нижнего этажа до половины были закрыты боярышником и жасмином. Да и вообще растительность, никем не задерживаемая, развилась во всей красе и часто являлась почти непроходимой.

На высокой башенке развевался звездно-полосатый флаг Америки. — это была своего рода лесть управляющего перед владетельным хозяином.

У крыльца общество было встречено самим управляющим Смитом и его помощником, местным уроженцем, Гейнцем Миллером. Из довольно темной прихожей с допотопными колоннами гости прошли в ярко освещенную столовую.

Комната оказалась большой, но узкой, видимо, она всегда имела это назначение: большой камин, несколько вделанных в стену шкафов, украшения из рогов и голов убитых зверей подтверждали это предположение. Охотничьи картины по своей аляповатости ясно говорили о своем местном происхождении и невольно наводили на мысль, что изображенные на них сцены взяты из жизни владельцев.

Вот седой старик наступил на голову убитого медведя. Рядом висит картина, изображающая прекрасную породистую собаку, впившуюся зубами в загривок волка. Ноги хищного животного упираются в лежащего на земле человека: судя по одежде — егеря. Молодой человек в бархатном плаще держит наготове ружье, чтобы прийти на помощь своей собаке. А вот у ног прекрасной охотницы лежит благородный олень.

Когда-то дорогие тисненные золотом обои отстали и потемнели, но хитрый янки в самых ободранных местах повесил флаги в честь гостей, а так как гости были разной национальности, то флаги своим разнообразием напоминали ярмарку. На стене против камина висел красивый бархатный ковер и еще больше усиливал пестроту комнаты. Мебель была тяжелая, орехового дерева. Слуги торопливо бегали, приготовляя ужин. В ожидании его хозяин предложил осмотреть дом. Все охотно согласились.

Из столовой шел узкий с несколькими поворотами коридор. В конце его было круглое окно, с разноцветными стеклами, часть стекол была выбита и заменена белыми. При таком скудном освещении даже днем коридор был темен.

По коридору шли небольшие комнаты, видимо, спальни. Каждая из них имела одну или две кровати.

Кровати были все старинные — деревянные, но с новыми тюфяками, набитыми свежим сеном.

На одном из поворотов коридора управляющий открыл дверь в противоположную сторону от расположения спален.

Общество весело вошло в открытую дверь. Новая комната была большая, с широкими окнами, выходившими к озеру.

Обстановка ее отличалась богатством и роскошью. Высокая резная кровать под парчовым балдахином, с золотыми амурами в головах, конечно, не могла служить ложем для мужчины; да и вся остальная меблировка напоминала о прекрасной, избалованной женщине.

Изящный туалет с дорогим венецианским стеклом, зеркала, трельяж, шкафчики, этажерки, столики — все это могло удовлетворить самую прихотливую кокетку.

— Э, Гарри, да мы никак попали в замок фей, — вскричал всегда спокойный Райт.

Все с интересом принялись осматривать комнату.

— Да, несомненно, это жилище женщины, смотрите, — сказал доктор, открывая один из столиков.

Там, припорошенные легким слоем пыли, лежали принадлежности дамского рукоделия: шелка, еще сохранившие свой яркий цвет, шерсть, немного истлевшая, а особенно много бисера и мелкого жемчуга. Крошечный золотой наперсток со вставленным опалом, красивые ножницы, иголки и прочие безделушки, без чего не может обойтись женщина.

— Мы ничего здесь не трогали, — как бы извиняясь, сказал управляющий, посматривая на пыль.

— И правильно сделали, — ответил хозяин. — Осмотр жилища феи доставит удовольствие мне и моим друзьям.

И в подтверждение своих слов он открыл дверцу одной из шифоньерок.

Тонкая ароматная струя лаванды наполнила комнату. На полках лежало прекрасное белье, отделанное настоящими брабантскими кружевами; вороха лент, бантов, цветов. Тут же стояли изящные маленькие туфельки.

— А вот это, наверное, ларец с драгоценностями, — указал доктор на довольно большую шкатулку. Шкатулка неоспоримо японской работы была украшена золотом и перламутром.

— Посмотрим, что прятала в нем красавица, — прибавил Гарри, беря ящик в руки.

Но все старания открыть крышку не привели ни к чему. Ларец имел свой секрет! А то, что он не был пуст, доказывала его тяжесть.

— Придется оставить ее до другого раза, — сказал Гарри, ставя на прежнее место и закрывая шкаф.

— Идите сюда, на это стоит посмотреть! — раздался голос Райта.

Он стоял на балконе, колонны и перила которого оплели лианы хмеля, спелые шишки с сильным запахом свешивались целыми гирляндами.

Все столпились на балконе. Зрелище в самом деле было чудесное!

Последние лучи солнца скользили по долине. От озера поднимался туман и, пронизанный лучами, отливал то нежно-розовым, то золотистым цветом. А там, где туман несколько расходился, проглядывала голубая вода и зеленый берег. Слева его обрамляла темная зелень сосен, а справа поднималась мрачная скала, увенчанная угрюмым замком.

— Недурно, чудесно, восхитительно, — слышалось со всех сторон.

— Как хотите, а теперь я еще меньше, чем прежде, соглашусь видеть здесь злобных дев с гусиными лапами, — громко заявил доктор.

— Это и понятно, все вампиры при заходе и восходе солнца прикованы к своим гробам, — сказал старик немец, староста деревни, приглашенный хозяином на ужин в виде любезности за разрешение осмотреть школьно-церковный архив.

Вдруг в комнате раздался раздраженный голос хозяина:

— Вы с ума сошли, Смит, если воображаете, что я соглашусь спать на этих старых тюфяках, да еще под пыльными занавесями. Нет, и нет. Свежее сено и никаких тряпок.

— Извините, мистер, но я полагал, что это лучшая комната в доме, — отвечал сконфуженный управляющий.

— Предложите ее кому угодно, а мои вещи прикажите отнести в одну из маленьких спален.

Управляющий и его помощник Миллер начали быстро переговариваться и, видимо, оказались в большом затруднении.

— В чем еще дело? — спросил хозяин.

— Мы не знаем, как быть, кому из господ предложить эту комнату, так как число кроватей заготовлено по числу гостей, — с низким поклоном сказал Миллер.

— В наказание за вашу непредусмотрительность ложитесь сами в это пыльное гнездо, — смеясь, ответил Гарри.

— Я? Мне… спать здесь?.. Остаться тут?.. — забормотал бледный как полотно растерявшийся помощник управляющего. — Нет-нет, я не могу… Пощадите!..

— Да что с вами? Говорите толком.

— Да ведь здесь жила эта невеста… Здесь она и умерла, и люди на деревне говорят, что она ходит здесь, стонет и плачет по ночам, — говорил, боязливо оглядываясь, Миллер.

— Ну вот, господа, дело дошло уже и до привидений. Жаль, я не знал этого раньше, непременно бы поселился в этой комнате. Но мое правило — не брать назад раз отданного приказания. Кто желает свести знакомство с невестой с того света? Не ты ли, Райт? — предложил, улыбаясь, Гарри.

— Что ж, я не прочь, если мне дадут стакан рома и десяток сигар.

— При десятке сигар да еще с примесью опиума, как ты любишь, ручаюсь, ты увидишь не только невесту-привидение, но и белого слона с зеленым змеем, — пробормотал доктор.

— Итак, решено, капитан Райт ночует здесь. Показывайте дальше, Смит.

— Но, мистер Карди, это все.

— Как все? Дом выглядит гораздо больше.

— Я хочу сказать: это все, нами приготовленное; другую половину, быть может, даже большую, мы почти не осматривали.

— Все равно, проведите нас туда.

— Вам придется идти через сад, так как два хода из этой половины мы заколотили и завесили коврами.

Все шумно прошли через столовую, прихожую и вышли на крыльцо.

6

Солнце закатилось, и начало быстро темнеть.

Пройдя густо разросшийся сад, гости подошли к большой крытой веранде. Управляющий открыл дверь, из нее пахнуло запахом плесени и затхлости, как из нежилого помещения.

Было темно. Пришлось позвать лакеев со свечами. Первая комната не представляла интереса, да и трудно было определить ее назначение: в нее поставили лишние вещи и мебель из приготовленных к приему гостей комнат, и она походила на лавку старьевщика. Тут же, прислоненный к окну, стоял большой письменный стол с подогнувшейся ножкой.

— Вот в этом столе Карл Иванович нашел пачку писем, — указал на стол управляющий, — но там еще есть бумаги.

— Не трогайте их до его прихода, — распорядился Гарри.

Пошли дальше.

Комнаты не представляли из себя ничего особенного, но были довольно выдержаны. Там, где мебель была черная, там и рамы картин были черные.

Комнаты, отделанные дубом, имели и мебель дубовую. Все массивное и мрачное.

В одной из комнат общее внимание обратил на себя портрет. При темной обстановке богатая золотая рама невольно бросалась в глаза. Казалось, что портрет этот попал сюда случайно, тем более что и висел-то он как-то сбоку, около двери. Так и чувствовалось, что его повесили наскоро, на первое попавшееся место.

По желанию Гарри портрет хорошо осветили двумя канделябрами. Высокий, сухой старик в богатом бархатном платье, с золотой цепью на шее и в высокой по моде того времени шляпе гордо глядел из рамы. Большой нос и тонкие губы говорили о породе и злом характере, а глаза…

— Э, да он в самом деле смотрит, — вскричал один из юношей.

При неверном, мигающем свете свечей глаза портрета блестели злобным красноватым отливом. Все согласились, что живопись великолепна. Глаза буквально жили какой-то своей тайной и очень недоброй жизнью. Доктор, большой любитель старинной живописи, заходил то с одной, то с другой стороны, весьма живо выражая свое восхищение. При одном из поворотов он нечаянно толкнул неловкого старосту деревни, а тот, чтобы не упасть, сильно оперся рукою о стену. В ту же минуту он с криком полетел в темное пространство.

Портрет был забыт. Все бросились на помощь старику..

Оказалось, что староста, думая опереться на крепкую стену, оперся на потайную дверь. Дверь сдала, и старик упал.

К счастью, Он отделался только испугом. Все с большим интересом вошли в новую комнату, так неожиданно открытую.

Управляющий и его помощник уверяли, что не видели этой комнаты при осмотре дома. Им можно было поверить, так как комната имела совершенно иной характер и заметить ее было невозможно.

По своим большим венецианским окнам, по изяществу и дороговизне обстановки она подходила к спальне невесты-привидения. Если бы не слой пыли, то можно было бы подумать, что комната не так давно оставлена своей обитательницей.

На столах лежали книги, гравюры, какое-то женское рукоделие. Около кушетки, стоявшей почти посредине комнаты, на изящном столике, в дорогой серебряной вазе стоял давно увядший букет полевых цветов. В головах кушетки — шелковая подушка, еще сохранившая следы женской головки, покоившейся на ней.

Рядом покоился стул с брошенной на него лютней.

Подойдя ближе, доктор на что-то наступил. И обнаружил под ногой небольшую книгу в черном переплете и с золотым обрезом. Католический молитвенник! На заглавном листе красивым женским почерком, но, видимо, слабеющей рукой, написано: «Помолитесь о несчастной!»

В ногах кушетки прекрасная плюшевая дамская накидка ярко-пунцового цвета и несколько засохших розанов.

После того, как доктор прочел просьбу умершей: «Помолитесь о несчастной!» — смех и разговоры смолкли, все сдерживались, точно труп был тут же в комнате. Этому чувству способствовала никем не нарушенная обстановка помещения. Даже стакан и графин с открытой пробкой свидетельствовали, что комнату оставили неожиданно. Видимо, какое-то большое несчастье выгнало ее обитателей, и назад никто уже не вернулся.

Такое предположение было еще более подтверждено найденной на окне птичьей клеткой. На дне раззолоченной клетки лежал полуистлевший скелет птички. Бедняжка погибла от голода: в кормушке, сделанной в виде раковины, не было ни одного зерна.

Было тихо, свечи тускло горели, а белые кружевные занавесы на окнах, выглядывая из-под тяжелых шелковых портьер, казались крыльями улетевших ангелов.

— Черт, возьми, Гарри, да это точь-в-точь декорация из «Спящей красавицы». Вот только где она сама, чтобы ты мог разбудить ее поцелуем, — не выдержал наконец Райт.

Очарование было снято: мужчины зашумели, заговорили; посыпались догадки, предположения.

Управляющий, подойдя к последнему окну и раздвинув портьеры, увидел, что это дверь. Она оказалась запертой, но ключ торчал в замке.

С неприятным скрипом, точно со стоном, замок поддался, и дверь открылась. Ночной свежий воздух ворвался в комнату. Свечи замигали, занавески и сухой букет задвигались, точно дух усопшей ворвался в комнату, озлобленный нарушением покоя.

— Так я и думал, эта комната примыкает к большой дамской спальне, — заявил Смит. — Отсюда это нетрудно определить: эта сторона дома выходит к замковой горе и вида на озеро отсюда нет, а за углом будет большой балкон.

Гарри убедился, что Смит прав. Правда, балкон, на который он сейчас вышел, был крошечный, точно гнездо ласточки.

Тотчас же нашли и дверь, ведущую в спальню; ее не заметили сразу только потому, что она представляла собой художественное произведение и могла быть принята за картину. Дверь не была заперта, но тем не менее открыть ее не могли.

— Да это потому, что с той стороны стоит тяжелый шифоньер, тот самый, в котором мы видели столько вещей. Недаром мне показалось, что он стоит как-то не на своем месте: занимает лучший простенок, тогда как его место скорее в углу, — сказал Гарри. — Завтра это разберем, а теперь ужинать. Все эти открытия прибавили мне аппетита.

Все повиновались хозяину и пошли обратно. Возвращаться пришлось через сад.

7

После усталости охотничьего дня и новых впечатлений от осмотра старинных комнат компания весело и охотно принялась за роскошный ужин и дорогие вина.

Вначале все были заняты закусками, заливными, паштетами и т. д. и, только утолив голод, а тем более жажду, начали разговаривать. Против обычая, об охоте не было и речи, а весь разговор вертелся около таинственных комнат и их обитателей. Слышались разные мнения: одни предполагали, что обитательница комнат умерла, вернее, погибла внезапно; другие, что она была похищена, но все сходились на том, что в таинственных комнатах произошла трагедия.

Также мужчин очень занимал вопрос, почему в таком специфическом здании, как Охотничий домик, оказались жилые покои, да еще прекрасной молодой женщины. В том, что она была молода и прекрасна, как-то никто не сомневался. Это казалось очевидным!

— Эта дама была родом из чужой земли, — вмешался староста.

— А вы откуда это знаете? Кто вам сказал?

— Моя бабушка говорила, что заморская красавица умерла от тоски по родине. Что она была очень красива, но не нашей веры и умерла без покаяния, оттого ее душа и бродит по дому, не зная покоя, и просит от людей молитв своему Богу.

— Но отчего она жила здесь, а не в городе или не в замке?

— Этого бабушка не говорила.

— Карл Иванович, быть может, вы сможете что-либо сказать на этот счет. Вы разбирали сегодня церковный архив?

Оба управляющих и Карл Иванович сидели на дальнем конце стола и не вмешивались в разговоры почетных гостей.

— Нет, мистер Гарри, ризница еще закрыта, и только завтра я получу от нее ключ.

— Это верно, — подтвердил и староста.

— Вот, если вам угодно, я приготовил к чтению письма, — предложил Карл Иванович.

— Да, да, пожалуйста! — вскричала молодежь.

— Вина и сигар, — распорядился лакеям хозяин.

Когда приказание было исполнено, слушатели разместились Поудобнее и закурили. Карл Иванович начал.

Письмо восьмое.

«Извини, Альф, что после последнего письма я сделал такой большой перерыв. Все эти дни я был сильно занят, так как искал подарок, достойный моей милой невесты. Ты, конечно, думаешь, что это нетрудно сделать в таком городе, как Венеция. Да, найти достойную оправу для такого бриллианта, как Рита, трудно, но, возможно, я нашел.

Один старый еврей, торговец старинными вещами, предложил мне шкатулку, по его словам, принадлежавшую какой-то римской императрице. Он клянется мне богом Адонаем в верности своих слов. Это, понятно, не важно, но вещь и правда из ряда вон выходящая…

Уже сама шкатулка — чудо искусства. Ее перламутровые цветы и золотые птицы напоминают что-то сказочное. Наружного замка нет, а внутренние застежки делают честь своему изобретателю.

На крышке с левой стороны есть птица, готовая схватить яблоко. Нужно вдвинуть это яблоко ей в клюв, и застежки откроются.

В шкатулке несколько отделений, и все они заполнены дамскими украшениями. Почти все великолепной старинной работы, но главную красоту представляет большой черепаховый гребень, украшенный золотом и желтым жемчугом. Как бы он был красив в черных кудрях Риты.

Хороша была также булавка из родового сердолика с острым золотым концом, но что рассказывать! Купить этого сокровища я не смог… Средства, посылаемые мне из дома, казались мне вполне достаточными для одинокого студента, а теперь я чувствую всю их мизерность.

Вместо шкатулки императрицы пришлось купить тряпки: кружева, — материи, ленты и т. д.

Рита, когда открыли сундуки, была в неописуемом восторге. Она то разбирала вещи, то примеряла их на себя, то бросалась мне на шею, мечтала сшить себе такие платья, как видала на старинных портретах в галерее.

Радость ее порадовала и меня, но все же я чувствовал себя уязвленным, что оказался забыт ради атласа и бархата!

«О женщины, кокетство имя вам», — сказал поэт.

Мне ничего не оставалось, как проститься с ней и пораньше отправляться домой. А потому займусь окончанием моих воспоминаний.

Итак, до сих пор, если не считать ночного припадка матери и исчезновения собаки, все было просто и естественно. Теперь же наступает какой-то сумбур. Но слушай.

Жизнь в замке после того случая текла мирно. Мать почти совершенно поправилась, только боялась оставаться одна. Первые ночи после припадка в ногах ее кровати всю ночь сидел отец, теперь его место заняла наша старая служанка Пепа, которая с давних пор занимала должность экономки в нашем замке.

Днем мать также не оставалась одна: отец, мы — дети, старик доктор и посетители не давали ей времени тосковать и задумываться. После обеда она выходила на площадку в саду и там ложилась на кушетку.

Площадка — лучшее место в нашем саду. Она лежит над обрывом, и вид с нее превосходный, от людских взглядов и заходящего солнца она защищена непроницаемой стеной зеленого душистого хмеля.

Тут же мы с Люси играли в разбойников и строили песчаные пирамиды.

Мать порозовела, но прежняя живость к ней так и не вернулась. Она по большей части лежала тихо, устремив глаза вдаль. Первые дни она скучала о Нетти, судьба которой так и осталась неизвестна, но взять себе другую собаку мать наотрез отказалась.

Однажды, играя с Люси в разбойники, я спрятался в хмеле и подслушал часть разговора отца с доктором, конечно, относившуюся к ночному приключению.

— …У малокровных, а тем более нервных людей это часто бывает, — говорил врач. — Наверное, она положила футляр на ночной столик и ночью, не отдавая себе отчета, вздумала надеть ожерелье и, конечно, со сна сильно уколола шею острой застежкой. А уже от боли ей явилась вся эта галлюцинация, змеи и все такое. Единственное, что меня беспокоит, — то, что раны на шее заживают с большим трудом, — прибавил задумчиво доктор.

— Все это так, доктор, но как попало ожерелье в постель? Мы нашли его на складках одеяла?

— Да говорю вам, она сама его надела!

— Так-то оно так, только странно, что футляр оказался на туалете в соседней комнате…

Доктор молчал.

— Теперь я принял меры, — продолжал отец, — больше она не увидит этого проклятого ожерелья, я запер его к себе в бюро.

— Поймала, поймала, — залепетала Люси, таща меня из хмеля, и окончания разговора я не слышал.

Однако насколько у нас на горе в эти дни было тихо, настолько же в долине, в деревне, нарастала тревога. Там объявилась какая-то невиданная эпидемия, которая уносила молодых девушек и девочек. Не проходило недели, чтобы смерть не забрала одну или даже две жертвы. Все девушки умирали скоропостижно. Накануне веселые, жизнерадостные, наутро они были холодными трупами. Внешних знаков насилия на них не было, и трупы не вскрывали.

Вначале на случаи смерти не обращали особого внимания, но частая их повторяемость при одинаковых условиях взволновала умы. Всюду зажигались лампадки и загорались ночники, а те, у кого были девочки-подростки, ложились спать в их комнатах или же девочек клали с собою в кровать.

И как ни странно, болезнь приутихла, точно испугалась. Но вот пропала дочка старосты, девочка лет тринадцати, и в деревне поднялась тревога. Подруги сказали, что она пошла в соседнее поле за васильками. Бросились туда — и у самой межи нашли труп ребенка. Васильки были еще зажаты в ее ручке. Лицо ее было испуганным, а на шее заметили две небольшие ранки. По просьбе отца труп также не вскрывали.

Дня через три погибла дочь зажиточного крестьянина — веселая восьмилетняя девочка, общая любимица семьи! Она всегда находилась вблизи от матери, а с наступлением неведомой опасности мать, что называется, не спускала с нее глаз. В роковой день мать работала на огороде, а рядом, в кустах смородины, резвился ребенок, перекликаясь с нею. Не слыша некоторое время смеха ребенка, женщина его окликнула и, не получив ответа, бросилась в кусты. Там все было тихо. Побежав в сад, который примыкал к огороду, несчастная мать наткнулась на свою девочку.

Ребенок был еще жив — мать поймала ее последний вздох. Ручки ее были еще теплыми, и глазки два раза широко открылись и затем сомкнулись навеки. На шее ребенка зияло две ранки, и кровь обильно залила платье.

На этот раз вмешались уже власти. Труп вскрывали, но ничего не нашли, кроме ранок на шее. Однако врачи полагали, что эти ранки могли появиться от укола о сук или шип, когда ребенок падал. Опросы и допросы не повели ни к чему, разве только затемнили дело.

Появились свидетели, которые говорили, что видели большую черную кошку, которая шмыгнула в рожь, когда поднимали с поля дочь старосты. Находились и такие, что уверяли, что это была не кошка, а большая зеленая ящерица.

Но общим мнением было то, что во ржи кто-то скрылся. При последнем же случае даже этого не могли сказать. Домик был крайний с конца деревни, и сбежавшиеся люди не видели ни одного живого существа. Только старуха-нищенка, сидевшая у ворот деревенской околицы, видела какого-то незнакомого, пожилого, хорошо одетого господина, который прошел из деревни по направлению к замку.

Загадка осталась неразгаданной. Тревога все росла; девочек-подростков оберегали; но, несмотря на это, ужас охватывал даже самых спокойных и уравновешенных, так как в то же время не знали, откуда может прийти беда. А все это еще усугублялось тем, что время в деревне было рабочее, тяжелое.

Понемногу тревога перешла и в замок. Среди дворни были люди, имевшие в деревне и родню, и знакомства. По приказу отца от матери скрывали появление эпидемии. Иногда, когда ветер был со стороны деревни, к нам ясно доносились удары погребального колокола. Мать вздрагивала и бледнела.

Всем, даже нам, детям, становилось жутко. Все крестились. Разговоры на минуту смолкали. Но тотчас же отец, доктор и другие домашние старались отвлечь внимание матери от печальных звуков. Многие заметили, что при первом же ударе колокола старый американец как-то съеживался и не шел, а прямо бежал в свою сторожку.

Прошла неделя, и разразилась новая беда.

У одной вдовы крестьянки была дочь восемнадцати лет. Красавица, хохотунья, кумир всех деревенских женихов. Домик их был окружен садом, одна сторона которого выходила на большую дорогу. Мать послала девушку и молодую работницу собирать в саду крыжовник, чем обе и занимались, когда со стороны дороги подошел пожилой, высокий господин и попросил у них глоток воды. Просьбу свою он сопровождал серебряной монетой в руку служанки.

Ничего не подозревая, та бросилась в ледник за квасом. Возвратившись через несколько минут, она нашла свою госпожу лежавшей без чувств на садовой дорожке. Незнакомца нигде не было.

Служанка подняла страшный крик. Сбежались соседи, мать, работники, а когда приподняли новую жертву, то на песке дорожки осталось темное кровавое пятно.

С большими усилиями девушку привели в чувство, но она была так слаба, что доктор запретил всякие расспросы.

О появлении незнакомца и его исчезновении сообщила, заикаясь и путая, испуганная служанка. Главное, на чем она крепко стояла, это, что при ее возвращении с ледника на дороге никого не было, а дорога на Будапешт в обе стороны прямая и открытая.

— Когда я подходила, мне было видно всю дорогу, и я подумала, что «он» вошел в сад, — твердила она.

Обыскали дом и сад. И не нашли никого и ничего. Все-таки рассказу служанки пришлось поверить: на заборе на солнышке нежился большой черный кот, и, пройди здесь чужой человек, кот, конечно, неминуемо бы убежал.

Известие о новом несчастье дошло до замка и стало известно моей матери. Она заволновалась и послала нашего старика доктора на помощь молодому деревенскому врачу. Целую ночь провели доктора у постели больной, и к утру она начала говорить. Но рассказ ее был так фантастичен, что его приписали бреду.

Она бормотала, что черный господин прыгнул на забор, а потом в сад, запрокинул ей голову руками и впился в шею, но это уже был не господин, а большая черная кошка… все это она говорила бессвязно и со стонами, все время боязливо озираясь по сторонам.

Молодой врач эти фантастические рассказы объяснил нервностью, галлюцинациями, а слабость — малокровием.

Наш старый эскулап молчал у постели больной.

— Не могу же я допустить у молодой деревенской красотки дворянские нервы и малокровие! — признался он отцу.

Больше всего его занимали ранки на шее.

— Несомненно, это укус! — бормотал он. — Но чей?

Опять прошло несколько дней. Девушка оправилась, но была слаба и бледна. На расспросы матери о состоянии больной доктор отвечал:

— Должен признаться, правда, что у нее малокровие и в сильной степени. Ей нужно хорошее питание, молоко, вино, — добавлял он.

Мать распорядилась все это послать в дом вдовы.

Наконец беда разразилась и над нашим замком. Умерла одна из служанок, веселая хохотунья Марианна, та самая, которую Петро пугал американцем.

Накануне она, по обыкновению, работала за троих и шутила, хохотала при каждом удобном случае. Утром, не видя ее на работе, пошли в ее комнату. Комната, где она жила, была под самой крышей, и туда вела маленькая крутая лесенка. Дверь оказалась незапертой.

На кровати лежала Марианна, поза и лицо ее были совершенно спокойны, никакого беспорядка в комнате также не было, и только ветер, врываясь в открытое окно, путал волосы покойницы. В первую минуту думали, что она спит, но потом убедились, что она несомненно была мертва, и даже начала уже остывать. На шее зловеще алело пятно ранки с белыми, как бы обсосанными краями.

Весть об этой смерти поразила всех, как громом. Жуткое, незнакомое чудовище вошло в наш дом!.. На женщин напала паника, мужчины угрюмо молчали. Покойницу обрядили и положили в притворе капеллы. В этот притвор-прихожую был ход не только из зала замка, но и со двора. Старее слуги замка взялись по очереди читать положенные молитвы. Ночь от 12 часов до утра досталась конюху. И он уверял, что покойница не иначе как самоубийца, так как ее душа всю ночь билась за окном, скреблась, выла и мяукала. Одни верили, другие смеялись, потому что в кармане рассказчика нашли пустой штоф из-под водки.

Наутро Марианну похоронили. Колокол капеллы печально вторил колоколу на деревенской церкви.

Родители и мы, дети, проводили гроб до ворот замка, большинство же дворни отправилось на деревенское кладбище.

Ни на прощании, ни на похоронах не было американца, а когда приходили мимо его сторожки, ставни и дверь ее были плотно заперты.

— А старик-то боится смерти, — заметил отец.

Вскоре умерла девочка лет трех, круглая сиротка, жившая в замке среди дворни из милости. Ее нашли на краю обрыва между камнями. Плакать по ней было некому, и ее живо похоронили.

Но так как труп нашли недалеко от площадки, где моя мать проводила время после обеда, то отец вздумал переменить место ее отдыха хотя бы на несколько дней.

Он выбрал большой балкон, с которого был прекрасный вид на долину и на заходящее солнце.

Балкон примыкал к парадным, вернее, к нежилым комнатам замка, и находился на втором этаже. Комнаты эти служили прежним владельцам для шумных пиров, при отце они совсем не открывались, но сохраняли всю свою богатую и старинную обстановку.

Балкон очистили и убрали цветущими растениями, коврами и легкой мебелью.

Несколько прекрасных дней мы провели на нем. Но из-за глупой случайности опять все пошло вверх дном.

Как-то раз, кончив беседу, мать встала, чтобы под руку с отцом идти вниз в свои комнаты. Мы и гости двинулись следом. Лакей распахнул дверь.

Мать сделала два или три шага по зале, вдруг страшно, дико вскрикнула и, протягивая руки в соседний зал, проговорила:

— Он смотрит, смотрит… это смерть моя! — и упала в обморок на руки отца.

Все невольно взглянули по указанному ею направлению и у многих мороз пробежал по коже.

В соседней комнате, как раз напротив двери, висел портрет одного из предков нашего рода.

Высокий, сухощавый старик, в бархатном колете и в большой шляпе точно живой смотрел из рамы. Тонкие губы его были сжаты, а злые, с красными белками глаза прямо-таки наводили ужас своей реальностью. Они словно жили.

Общество было поражено. В комнате царило молчание. К счастью, один из молодых гостей сообразил, в чем дело; он бросился к большому готическому окну и силой открыл его.

И сразу же глаза портрета потухли. Перед нами висел обычный, заурядный портрет — правда, мастерской кисти, но и только. Теперь в лучах заходящего солнца блестела и сверкала дорогая золоченая рама.

Весь эффект произошел оттого, что луч солнца, падая на разноцветное готическое окно, прошел как раз через красную мантию изображенного на нем короля и придал адскую жизнь глазам портрета.

— Чей это-портрет? — спросил один из гостей.

— Предполагают, что это портрет того самого родственника, чей труп недавно привезли в гробу из Америки, — ответил доктор.

— Чтобы он провалился в преисподнюю! — сказал Петро, грозя портрету кулаком. — Ну, чего рты разинули, убирайте отсюда все! — крикнул он на лакеев. — Больше мы сюда не придем!

Мать, против всякого ожидания, скоро успокоилась, когда ей объяснили причину столь магического взгляда с холста. Однако, несмотря на видимое спокойствие, с этого дня ей часто казалось, что злые, с красным оттенком глаза смотрят на нее. В комнатах они не появлялись, но все чаще и чаще преследовали ее в саду; то они смотрели из-за выступа обрыва, то сверкали между листьями хмеля.

Когда она рассказала это отцу, он засмеялся и сказал:

— Полно, милая, даже портрета-то, тебя напугавшего, нет больше в замке; я отправил его в ссылку.

А все же, милый Альф, мать была права: глаза на нее смотрели и смотрели с жадностью… Я сам видел их, но не один, между листьями хмеля мелькали и нос, и губы, а все вместе напоминало американского слугу.

Я не догадался тотчас же броситься к стене хмеля, а когда сообразил, то там никого уже не было. Американец сидел на крыльце своей сторожки.

Теперь мне предстоит перейти к заключительным ужасным дням, но я прямо чувствую себя не в силах сделать этого сегодня, итак, до завтра или, вернее, до следующего раза.

Твой Д.»

Письмо девятое.

«Вот видишь, милый Альф, я становлюсь аккуратным и пишу тебе на другой же день. Это оттого, что радость моя так велика, что один я не могу ее вместить в себя!

Представь, я богат, несметно богат!

Сегодня утром ко мне явился Петро, старый слуга отца и бывший мой дядька: он передал мне книгу вкладов в банки. Оказывается, последние годы отец жил совсем отшельником, и вклады сильно возросли. Более миллиона флоринов лежит в Венеции! Как это тебе покажется!

Кроме того, он принес шкатулку с драгоценностями моей матери. Если не считать особенного гребня, то по красоте и стоимости эти вещи не уступают знаменитой шкатулке римской императрицы. Жемчуга и камни наилучшего качества. Перебирая их, я вспомнил об ожерелье со змеиной головой и спросил о нем у Петро.

Он сильно побледнел, странно покосился на меня и ответил, что такого ожерелья не было.

Когда я стал настаивать и вспоминать, он резко меня оборвал и спросил:

— Что же вы думаете, что я его украл?

Пришлось замолчать.

Сам Петро сильно состарился, хотя лет ему не так много: выглядит он угрюмо и страшно молчалив. Часто делает вид, что не слышит вопроса, а на настоятельные повторения отвечает: «да» и «нет». Где можно добиться от него толку, так это лишь в вопросе наследства.

Деньги и драгоценности он привез сам: замок и принадлежащую к нему лесную дачу запер и оставил караульных. Земли и другие доходные статьи сданы на прежних условиях арендаторам. Деньги и отчеты будут присылаться, куда я прикажу.

Сам он просится отпустить его на поклонение какому-то святому для замаливания грехов. Обещает через полгода вернуться обратно в замок.

Я ему сказал, что в память матери назначаю ему приличную пенсию и право жить в замке. От паломничества не отговариваю, а даю деньги на путевые расходы.

— Не надо, я пойду пешком! — сурово оборвал он меня.

Когда же я сказал ему, что женюсь и поеду в свой замок, старик точно сошел с ума. Он вскочил, как молодой, глаза его засверкали; он замахал руками и закричал:

— Туда, туда… нет и нет… никогда… ты не смеешь. — (Раньше он почтительно говорил мне «вы».) Лицо его горело, а волосы беспорядочно торчали.

На мои вопросы и заявление, что я так решил, он понес такую чушь, что и не разберешь: тут было и обещание, и клятва, и проклятие, и смерть, и любовь — одним словом, бред сумасшедшего.

Я напоил его вином, дал ему успокоиться и хотел обстоятельно все выспросить. Но это было невозможно. При первых же словах старик бросился передо мной на колени, — целовал мор руки и умолял не ездить в замок.

Тут я понял, что во всем этом есть какая-то тайна, но он под страхом проклятия не смеет мне ее открыть.

— Ваша мать отослала вас, и вы должны ее слушаться, — кончил он с усилием.

Я говорил ему, как всю жизнь рвался на родину, как тосковал и что теперь я чувствую, что должен, прямо-таки обязан поклониться могилам отца и матери. Пусть даже для этого я должен загубить и свою, и его душу.

Конечно, это я говорил для красоты слога, но с Петро снова сделался припадок исступления; он катался по полу и рвал свои седые волосы; пена шла у него изо рта… Наконец он ослаб и притих.

— Тогда подождите меня, мы вместе поедем туда, — попросил он меня.

Желая его успокоить и отвязаться от сумасшедшего, я пообещал:

— Поторопись вернуться в замок, а через полгода и я приеду туда.

Он поклонился и вышел.

Вечером, когда я спросил о нем, то мне сказали, что, придя от меня, он живо собрал свою котомку и, никому не отвечая на вопросы и не говоря ни слова, ушел из дому. Видимо, он торопился. Ясное дело, ждать его я не буду, выясню все обстоятельства дела и поеду.

Но странно. Альф, после старика у меня точно камень на сердце… нервы натянулись, как струны. Прощай.

Твой Д.»

Карл Иванович замолчал. Он аккуратно сложил письма и перевязал их старым шнурком.

— Это всё? — сказал он.

— Как всё?

— А где же конец?

— Где разгадка тайны?

— Читайте дальше, — слышались голоса.

— Я говорю: это всё, — повторил Карл Иванович. — В пачке нет больше писем.

— Какая жалость!

— Это так интересно, неужели нет конца?

По-видимому, больше всех был опечален сам хозяин.

— Карл Иванович, мистер Смит уверяет, что в столе есть еще бумаги. Разберите их поутру, нет ли там окончания, — сказал Гарри.

— Хорошо, сэр, завтра я посмотрю.

— Ну а сегодня нам ничего не остается, как идти спать, — сказал доктор.

Все распрощались и разбрелись по спальням.

8

Ночь прошла спокойно.

Утром за кофе хозяин обратился к капитану Райту, к которому, видимо, чувствовал симпатию, и спросил смеясь:

— Ну что, милый капитан, как ты почивал, не беспокоила ли тебя хозяйка комнаты?

Капитан Райт угрюмо посасывал свою утреннюю сигару и не сказал еще никому ни слова.

— Что ж, ты полагаешь, что и я верю всем этим бредням… и трясусь от страха по ночам, — пробурчал он сердито.

— Не бойся, никто не заподозрит тебя ни в суеверии, ни в трусости, — поспешил успокоить его Гарри.

— Ну а я бы не решился лечь в той комнате, — с дрожью в голосе заговорил Жорж, молодой мальчик-егерь, тот самый, что один раз уже видел привидение. — Ляжешь так на ее постель, под ее занавески, — продолжал он, — а вдруг ночью она вздумает их открыть! Бр-р-р!.. Благодарю…

— Что за чушь вы городите! — вскричал Райт, с треском отодвигая стул.

Все взглянули на него с изумлением: отчего это спокойный, холодный Райт так рассердился на безобидную болтовню мальчика. Это было что-то новое.

Наступило неловкое молчание.

— Господа, — поспешил на помощь хозяин, — охоты на сегодня нет, и я предлагаю отправиться в замок. Ввода во владение я все никак не дождусь, но местные власти в лице нашего милого гостя, деревенского старосты, — говорил Гарри, кланяясь в сторону старосты, — ничего не имеют против осмотра. Конечно, ни один камень не будет оттуда взят.

От любезного поклона будущего владельца замка лицо старосты просияло, и он предложил себя в проводники.

— Итак, после завтрака мы отправляемся в замок, — решил Гарри, — а вы, Карл Иванович, займитесь бумагами и постарайтесь найти нам что-либо для вечернего чтения.

За завтраком ни Карла Ивановича, ни старосты не было, поскольку оба они ушли в деревню. Один — разбирать архив, а другой — взять ключи от замковых ворот из церковной ризницы.

Место встречи было назначено у ворот замка, куда общество из Охотничьего домика, а староста из деревни должны были прийти разными дорогами.

Замок лежал недалеко от Охотничьего домика, он как бы царил над окрестностями, но подняться на скалу со стороны долины было невозможно. Крутая и отвесная скала не привлекала пешехода.

Пришлось идти через лес с противоположной стороны от деревни. Здесь подъем был не так крут и почти не заметен. Выйдя из кустов, которыми кончался вековой лес, охотники тотчас же очутились под стенами замка. Серые мрачные стены, без украшений, без зубцов и даже бойниц, они производили тяжелое впечатление.

Обогнув угол замка, дошли до ворот. Здесь пришлось немного обождать. Ворота были массивные, дубовые, обитые железными полосами. Как на них, так и на маленькой калитке висели замки и печати.

Вскоре по дороге из деревни в замок показался быстро идущий староста. Он запыхался от ходьбы. Дорога эта была короче, но много круче и страшно запущена. По знаку Гарри староста, сняв печати, оттолкнул калитку; и она с тяжелым скрипом открылась.

Все вошли во двор.

Когда-то этот двор был замощен, но теперь зарос бурьяном; всюду по углам валялся мусор, снесенный туда ветром; стояли лужи бывшего ночью дождя — одним словом, картина запустения была полная.

Сад тоже заглох. Здесь рука времени сказалась еще сильнее: все перемешалось, перепуталось, дорожки исчезли. О цветочных куртинах не было и помину, бассейны предстали в виде заглохших мусорных ям. Площадки сохранились лучше. Так, с одной из них, с самого обрыва, открывался чудный вид на долину. В глубине виднелось голубое озеро, а направо вдали белела деревенская колокольня. По ясному воздуху сюда отчетливо долетали удары вечернего колокола.

— А эта площадка походит на ту, что описана в письмах к Альфу, — заявил молодой охотник по имени Джеймс. Несмотря на свойственную ему подвижность и впечатлительность, он был серьезен не по годам, любил до всего додуматься и все знать. Это был самый внимательный слушатель Карла Ивановича.

— Вот и обрыв с камнями по краю, здесь, вероятно, была стена из хмеля — ведь это западная сторона, отсюда виден заход солнца, — продолжал он, — тут же неподалеку мы найдем и сторожку американца.

— А пожалуй, ты, Джемми, и прав! — вскричал Гарри. — Если сторожка найдется, то и место действия будет определено. Ура нашему Шерлоку Холмсу!

Все начали оглядываться, а потом и искать; решив, что разросшиеся деревья скрывают сторожку. Но все было тщетно — нигде не обнаружилось ни единого признака постройки.

— Господа, пожалуйста, подъезд открыт! — крикнул торжественно староста.

Он до сих пор возился с замком, в чем помогал ему его рабочий.

Прекрасные входные двери из темного дуба были открыты, и ветер, врываясь в мрачную и холодную переднюю, поднял такую массу пыли, что вошедшим ничего не было видно, особенно после яркого дневного света. Поэтому общество поспешило в соседнюю залу. По знаку Гарри открыли окна. Повторилась та же история: с солнечным лучом ворвался и ветер, пыль поднялась как туман, охватывая всех и каждого.

— Точно серое покрывало привидения! — уверял Жорж.

Окно поспешили закрыть и второй раз решили этого не делать. Пришлось осматривать залы в полутьме. Окна были до того запылены и загрязнены, что пропускали только сероватый свет, а иные при этом были еще сделаны из цветных стекол.

Все же можно было разглядеть, что комнаты полны мебелью, картинами и прочим домашним скарбом. Большинство вещей было закрыто чехлами. Ни книг, ни других мелких обиходных предметов нигде не валялось. Все было аккуратно прибрано. Видимо, жильцы покинули замок спокойно, не торопясь, а не бежали впопыхах, как из Охотничьего дома.

Комнат было много, и, судя по мебели, тут были спальни, гостиные и прочие помещения, но при тусклом освещении они ничем не привлекали внимания общества.

Поднялись на второй этаж. Здесь обстановка была более жилой, этот этаж был покинут позднее, чем нижний. Здесь можно было натолкнуться на много неубранных, обыденных вещей. Вот лежит забытый хлыст и пара перчаток, вот на полу роскошный голубой бант: несомненно, от дамского туалета, а вот и раскрытая книга.

Джеймс не преминул в нее заглянуть.

— Латынь. «Сказание о ламиях и выходцах с того света», — объявил он. — Гарри, когда ты получишь замок, позволь мне прочесть эту книгу.

— Конечно, Джемми, тогда ты сможешь даже взять ее насовсем.

— Что это, разбитое зеркало? — обратил кто-то внимание гостей.

И правда, гладкая черная рама была пуста.

Прошли еще несколько комнат. Там их глазам предстала большая зала, стены которой были сплошь завешаны портретами: семейная портретная галерея.

Гарри, доктор Вейс и Джеймс, отделившись от общества, задержались в соседней комнате.

— Смотри, Гарри, это дверь, и она, ясное дело, ведет на балкон. Значит, отсюда через дверь висел страшный портрет. Теперь его место должно быть пусто.

— Да будет тебе, неудачный сыщик, — смеялся все слышавший доктор. — Как ни смотри, а пустого места на стенах нет. Не эту ли красавицу ты считаешь за «страшный портрет». Да и рассуди логично: если местом действия истории, описанной в письмах, является здешний замок, то письма писал его владелец. Так? А каким же образом они попали обратно сюда? Не писал же он их сам себе. А раз они здесь, то, значит, он их не писал, а получал.

— Но замок стоит на горе и в народе рассказывают о нем разные чудеса, — не унимался Джеймс.

— Замков на горах много, а легенд про них еще того больше! — отрезал доктор.

Говоря так, они подошли к портрету красавицы. Высокая, стройная, с чудным цветом лица и лучистыми, черными глазами, она вполне заслуживала быть названной красавицей. Черные волосы были высоко подобраны под жемчужную сетку, и красивый большой гребень удерживал их на макушке. Его резной край, тоже с жемчугом, как корона, поднимался над передними волнами волос. Белое шелковое, затканное серебром платье, фасона Екатерины Медичи, подчеркивало стройность фигуры, а большой воротник из настоящих кружев, с драгоценными камнями, был хорошей оправой для белоснежной шеи. В руках ее был букет роз. Напротив висел портрет мужчины. Белокурый, прекрасно одетый, он, казалось, даже с портрета любовался своей соседкой и обожал ее.

— Какая дивная, прекрасная пара, — восхищался доктор, — но поспешим, нас ждут.

Тем временем все общество остановилось у запертых дверей.

Двери были массивные, чугунные, но покрыты золоченым орнаментом такого тонкого и изящного рисунка, что казались легкими. Главным украшением были кресты на обеих половинках.

Это украшение прямо указывало, что двери ведут в капеллу.

Попробовали их открыть и убедились, что они не только замкнуты, но заделаны. Как щели, так и замочная скважина были залиты каким-то металлом.

На ручке дверей висел венок из каких-то однородных цветов, но что за цветы составляли этот венок, сказать было нельзя, до того он истлел. От одного прикосновения венок разлетелся прахом.

9

На третьем этаже были помещения для прислуги. Из них по наружной веранде можно было спуститься прямо в сад, что гости и сделали.

Восточная сторона сада представляла ту же картину запустения, как и западная, и посетители прошли в самый его конец. Оказалось, что общий массив скалы здесь еще приподнимается и образует высокий красивый выступ, по гребню которого и проходит замковая стена.

Скала под стеной, видимо, была отделана рукой человека. Оставив красивую площадку у подножия стены, она отвесно опускалась в сад и вся сплошь была закрыта вьющимися растениями, точно занавешена дорогой портьерой.

Скоро между растениями рассмотрели две пары колонн: они были из темного порфира и поддерживали небольшой фриз. Когда отодвинули лишние ветки, то образовался как бы вход в маленький храм. К нему вели несколько совершенно расшатанных ступеней. Двери не оказалось, а была ниша и в ней недюжинной работы мраморная статуя.

Доктор, поклонник монументального искусства, рискуя свернуть себе шею, взобрался по шатким ступеням и принялся осматривать статую.

— Великолепный мрамор, итальянская работа, — сообщал он. — Постойте, да тут что-то написано: «Покойся твое тело, а мятежный дух…» — начал он читать, но вдруг вскрикнул и полетел со ступеней. Желая получше разобрать полустертую надпись, он оперся о статую, а та, точно только и ждала этого, рухнула с пьедестала и, падая, ударила управляющего Юджина Смита по голове, да так сильно, что и он, в свою очередь, упал, а статуя разбилась на куски. Только мраморная чудной работы голова упала на мох и не очень пострадала. С яростным ругательством Смит поднялся и грубо ногой толкнул прекрасную голову богини.

Гарри остался недоволен этим инцидентом и приказал отнести голову в Охотничий домик. Сказав: «Будет исполнено!» — Смит незаметно это распоряжение переадресовал рабочему.

На доктора тем временем посыпались насмешки и шутки. Раздосадованный падением и зная по опыту, что теперь не так-то скоро отделается от насмешек, он решил до известной степени восстановить свое реноме и прочесть надпись, которая стоила ему синяков.

Снова взобравшись на ступени, он наклонился к пьедесталу и через минуту торжественно объявил:

— Не смейтесь, я раскрыл тайну статуи. Пьедестал под ней пуст, а в нем плита с кольцом. Ясно, что где-то рядом подъемная дверь. Смотри же, Гарри, третья часть найденного клада моя. Посмотрю, как-то вы засмеетесь, господа, когда я получу мешок золота или пригоршню бриллиантов, — шутил доктор.

Двое рабочих довольно легко подняли плиту.

— Конечно, ход в подземелье, — сообщал доктор стоявшим внизу. — Дайте веревку, я спущу сначала Джо, он посмотрит, крепка ли лестница.

— А, да вы, доктор, боитесь синяков! — кричали голоса снизу, но веревку все-таки подали.

Джо, молодой и ловкий слуга и помощник доктора, обвязался веревкой и охотно начал спускаться по лестнице.

— Лестница превосходная, — сообщал Джо, — здесь целая комната, только темно, плохо видать. Подождите, у меня есть спички, — продолжал он.

Через мгновение раздался крик ужаса, и Джо одним прыжком очутился не только наверху лестницы, но и спрыгнул в сад. Он был бледен, и губы его дрожали.

— Что, что такое, что там? — засыпали его вопросами.

— Черт меня побери совсем, но я туда больше не ходок! Там сидит мертвец.

— Какой мертвец, что ты мелешь, трус, говори толком, — прикрикнул на него доктор Вейс.

— Господин доктор, я и говорю толком, там сидит мертвец. Мне ли не узнать человеческого черепа, — прибавил он.

— Тогда так и говори, — проворчал доктор, — скелет, а не мертвец. Дурья ты голова. Скажи-ка лучше — ступени крепкие?

— Да, господин доктор, такие крепкие, что не только вас, а самого слона выдержат.

— Ну помолчи. — И доктор, кряхтя и охая, полез по узкой лесенке.

Наступило молчание. Всем было жутковато.

Гарри не выдержал и, поднявшись на ступени, крикнул в отверстие:

— Живы ли вы, доктор?!

— Ну конечно, жив. Сейчас вернусь и расскажу.

Немного погодя он и сам показался из люка, и Гарри помог ему выбраться.

— Прикажите закрыть люк, ничего особенного там нет, то есть я хочу сказать, что там нет ни золота, ни бриллиантов и от своей трети находки я отказываюсь в пользу деревенского кладбища.

Потом доктор не торопясь принялся готовить себе сигару.

— Да говорите же, что там? — посыпались вопросы. — Правда ли, что там скелет? Где он лежит? — спрашивала любопытная молодежь.

— Подождете; вам бы только смеяться над пожилыми людьми, а небось к мертвецу никто не пошел, струсили поди, — бурчал доктор.

— Не будем больше, не будем, вы доказали свою храбрость, и падайте теперь хоть вверх тормашками, не будем смеяться, — уверяли его молодые люди.

— Ну то-то! — сказал наконец удовлетворенный доктор и, закурив, начал свой рассказ: — Слушайте же. Там небольшая комната, ну, скажем, сажень в квадрате, пустая. На стене, что упирается в гору, мраморная плита с надписью: «Здесь покоятся Фредерик и Мария, из древнего и знаменитого рода графов Дракула».

— Ну а где же мертвец? — не унимались любопытные.

— Погодите, будет и мертвец! — отвечал доктор. — С той стороны, что, по моему расчету, выходит на озеро, на обрыв, в стене есть щель; через нее проникает свет. Щель или расщелина настолько широка, что через нее может протиснуться человек, конечно, не такой, как я или капитан Райт. Вот возле этой-то щели на полу и сидит мертвец — точнее, скелет, приложив голову к выступу скалы. Кожа на лице почти не сохранилась, а судя по зубам, покойник не старый человек. Волос на голове тоже нет, они или были обриты или же их съела какая-нибудь порода моли. Одежда настолько истлела, что определить материал или покрой невозможно. Какой-то плащ или халат. Вот и все! — закончил доктор, затягиваясь приготовленной сигарой.

— Но как он туда попал? — спросил Жорж К.

— Это вопрос трудный. Быть может, добровольно, быть может, и нет. Он мог сойти через люк, и тот по чьей-то злой воле неожиданно закрылся. Наконец, мог прийти через расщелину и не имел сил выйти обратно, но последнее предположение трудно. Расщелина должна прийтись как раз посередине утеса, на котором стоит замок. Так что добраться до нее нелегко. Но если предположить даже, что кто-либо ради любопытства и проник в нее, то почему он не пошел обратно и уже на дороге не завяз и не умер, а остался ждать смерти у входа, на пороге спасения, так сказать. Все это очень темно. Одно несомненно: расщелина образовалась уже после постройки склепа, не мог же строитель оставить незаделанной такую огромную щель.

— Так какой же смысл этой загадки? — закончил свой рассказ доктор.

Предположения, догадки посыпались градом. Но ни одна не выдерживала логических возражений.

— Странно, что склеп сделан не под капеллой, как принято, а в стороне, — заметил Джеймс.

— Да это скорее не склеп, а одиночная могила, так как других надписей нет, — добавил доктор.

Находка трупа удручающе подействовала на общество, и было решено дальнейший осмотр прекратить.

Вышли во двор. Прошли мимо конюшен, людских, кухонь и прочих построек прямо к воротам. Староста аккуратно замкнул калитку и повесил новую печать.

До заката солнца оставалось еще часа два, а потому решили идти по новой дороге в деревню, навестить Карла Ивановича в его архиве.

Дорога была крутая и очень испорчена временем. Шли тихо. Никто не заметил, что староста по дороге исчез.

Каково же было удивление всех, когда при входе в деревню он встретил Гарри низкими поклонами, прося удостоить чести его дом.

— У меня в саду приготовлено пиво, его варили мои дочери, — говорил он.

Ничего не оставалось, как зайти, да и после жаркой и пыльной дороги глоток пива должен быть не лишним. Когда общество разместилось под тенью цветущей липы и две хорошенькие дочери хозяина принесли холодное вкусное и хмельное пиво, стаканы начали быстро пустеть и вновь наполняться. Один доктор отказался от пива и попросил стакан колодезной воды. А на насмешки товарищей он ответил:

— Не люблю я деревенского пива, в нем всегда есть примесь дурмана. А вы, Жорж, не очень-то налегайте, вам и без дурмана снятся красавицы.

Юноша в ответ осушил огромную кружку пива.

— За здоровье здешних красавиц! — воскликнул он задорно, кланяясь дочкам старосты.

— За здоровье наших милых хозяек! — подхватила молодежь, весело смеясь.

Дочки старосты даже вспыхнули от удовольствия и стеснительности. Это были девушки шестнадцати-восемнадцати лет, здоровые; свежие, а при опрятности костюма и роскошных косах даже привлекательные и не для таких скучающих шалопаев, как наши охотники. Так что, когда Гарри в сопровождении доктора и старосты вышел из сада, компания и не сдвинулась с места.

— Оставьте их! — сказал Гарри доктор. — Пусть отдохнут от нашего строгого присмотра.

Они пошли к церкви.

Ризница была открыта, и сторож беспрекословно пропустил старосту и его спутников. В ризнице хранилось запасное облачение священника, хоругви, кресты и прочая церковная утварь.

Гарри обратил внимание на большой крест, весь точно сделанный из мозаики.

— Что это за дерево? — обратился он к сторожу.

— Это омела, — отвечал сторож. — Крест из нее сплел один из моих предшественников.

— Мне бабушка говорила, что этот сторож был весьма древним стариком и имел много странностей, — добавил староста. — Он целые дни делал кресты разных размеров и дарил их всем жителям деревни. У меня в доме тоже есть один. Сторожка, где он жил, была наполнена крестами, но главное, что он делал их только из омелы. Летом старик также разводил чеснок, до которого был большой охотник, и остролист. Когда его спрашивали, почему он не сделает креста из дуба или березы, а все плетет из омелы, он хитро улыбался и шамкал: «Не любит, боится!» — рассказывал староста, польщенный вниманием Гарри.

Они прошли в церковный архив.

На полу небольшой Полутемной комнаты с крошечным пыльным окном сидел Карл Иванович. Кругом лежали целые вороха бумаг. Карл Иванович только тогда заметил гостей, когда его окликнули. Увидав Гарри, он быстро вскочил, точно ему было не 65, а 25 лет, и с сияющим лицом подал ему церковную выпись.

Там значилось, что родоначальник линии графов Дракула-Карди был привезен в гробу и опущен в семейный склеп такого-то числа и года. В чем и свидетельствуют такие-то.

— Теперь вас можно поздравить со вступлением во владение замком, — сказал Карл Иванович, увидев, что Гарри кончил чтение.

Посыпались поздравления. Гарри снял дорогой перстень и, подав его Карлу Ивановичу, сказал:

— В память о сегодняшнем дне!

Когда умолкли поздравления и пожелания и случайный свидетель, церковный сторож, получил золотой на чай, Гарри спросил Карла Ивановича: не нашел ли он что-либо об учителе?

— Дневника я еще не нашел, но не теряю надежды, — ответил старик, — а вот все эти связки еще мною не просмотрены. — И он указал на целый ворох бумаг. Затем, подавая Гарри толстую синюю тетрадь, он добавил: — Посмотрите, это так называемые «скорбные листы» из больницы. Тут есть записи о больном, вернее, сумасшедшем, записанном под именем Петера Дорича, сельского учителя. У меня есть предположение, что автор дневника и Петер Дорич одно и то же лицо. На эту мысль наводит то, что в дневнике много раз встречаются сплетенные монограммы из букв П. и Д. Затем звание сельского учителя да и многие другие мелочи.

Гарри отошел к окну и прочел «Скорбные листы из больницы».

«25 мая 1882 года по приказу доктора Брасе открывается запись для сельского учителя Петера Дорича, несмотря на то, что в больницу он не поступал.

Третьего дня доктор Брасе и я были приглашены госпожой Дорич, сестрой учителя, для осмотра ее брата Петера, которого она считает сумасшедшим.

По ее словам, она уже давно замечала странности в поведении брата, но не придавала им значения. Тем более что порядок дня ничем не нарушался и только к заходу солнца и по вечерам, в особенности когда светит луна, он становится беспокойным, не слышит, что ему говорят, и запирается в своей комнате.

Она также заметила, что он стал часто уходить гулять вечерами, чего прежде никогда не делал.

За последние дни странности усилились, но все же большей частью они проявляются по ночам.

При закате солнца учитель запирается в своей комнате и не выходит до следующего утра.

Сестра пробовала смотреть в замочную скважину и видела, что он ходит по комнате, раскинув руки, точно летит; на голове что-то вроде короны, а на плечах дамская распущенная шаль. Затем все смолкает, точно его нет больше в комнате.

Часто сапоги его бывают в грязи, но когда он уходит, она не может уследить. Дверь все время закрыта.

Ее больше всего заботит то, что брат худеет и бледнеет не по дням, а по часам. Он ничего не ест и превратился в ходячий скелет.

Все это она сообщила доктору в больнице и просила его зайти к ним как бы случайно, посмотреть и поговорить с братом.

По приказу доктора я сопровождал его в этом визите и должен вести «скорбный листок».

27 мая. Мы зашли к Доричу перед вечером. Учитель был дома и принял нас радушно, он, правда, худ, а главное, как-то истощен. Нас угощали чаем в саду. Все шло мило.

К закату солнца хозяин становился беспокойным: вставал, ходил, не отвечал на вопросы, точно их и не слышал, глаза как-то бегали по сторонам.

Наконец, схватил шляпу и палку и, что-то пробормотав, ушел из сада.

Доктор прописал бром и посоветовал выследить, куда ходит больной.

28 мая. Бром больной пьет беспрекословно, не спрашивая, что и зачем ему дают.

1 июня. Он день ото дня становится все апатичнее. Где он бывает, узнать не удалось, но установлено, что он вылезает из окна.

3 июня. Сегодня его доставили в больницу. Сестра хотела его задержать при выходе из сада, но он набросился на нее в исступлении и Бог знает, чем бы это кончилось; но, к счастью, больной запутался в распущенной шали, накинутой на его плечи, и упал.

Его связали и привезли к нам. Дан морфий.

Днем состояние спокойное, полное отсутствие аппетита и слабый пульс.

Вечером припадок бешенства и опять морфий.

4 июня. Утром — спокойно. Стащил чернила и бумагу, что-то пишет и прячет. Приказано не трогать.

Вечером заблаговременно морфий.

Спит.

Неделя под тем же режимом.

Больной прибавил в весе.

12 июня. Начал становиться беспокойнее. Доктор предполагает влияние наступающего полнолуния, хотя окна хорошо закрыты.

Приемы морфия увеличены.

Беспокойство усиливается, и морфий уже действует не сразу, а с промежутком времени после приема.

18 июня. Начинается бурный период. Обрили голову и надели смирительную рубашку.

При борьбе ему нечаянно оцарапали шею, не знаю только чем; ранка небольшая, но сочится кровь. Приказано мазать цинковой мазью. Больной дает прикасаться к ранке, не сопротивляясь, но при этом хитро улыбается.

Припадки по-прежнему падают на вечер и первую половину ночи.

Днем спокоен.

Кормим почти силой.

Сестра и доктор хлопочут о перевозе больного в город. Здесь нет никаких приспособлений, даже удобной комнаты. А на действие морфия все меньше и меньше надежды.

20 мая. Полнолуние.

Ночной прием морфия.

Спит.

21 мая. Наутро больной исчез. Окно открыто, а железный крест, наколоченный на него по приказу доктора, отогнут с одной стороны. Гвозди вытащены.

Поиски по всей деревне не привели ни к чему.

Следы, которые видны благодаря выпавшему с вечера дождю, ведут к озеру. Озеро обыскали. Оно мелко, и трупа нет.

С восходом солнца начнут поиски в лесу.

22 мая. Ничего, ни малейших признаков. Дали знать по окрестностям, сообщили в полицию.

При очистке палаты нашли в печной трубе листки, писанные рукой учителя. От сажи и небрежного письма многое прочесть нельзя; вот лишь несколько отрывков, которые я сумел восстановить.

Записки учителя

«…Темные силы на меня ополчаются… бороться… дракон силою своих чар опутал меня, и я упал… Но, будь покойна, я приду. Приду… говорят мне: вы в больнице, вот это господин доктор; ладно, я понимаю отлично обман… Это твой муж заключил меня, он думает, можно заключить дух!

Ха-ха-ха, ведь я дух, дух… и… я чувствую, наступает час, золотые нити тянутся ко мне, впиваются в голову, в сердце… тяжело. Боже, как тяжело… Приду, при…

Место на шее, куда ты любишь меня целовать, горит, а они мажут его мазью, думают обмануть меня!.. Твой принц, твой милый скоро придет…

46 брундурза. Я был прав, что сижу в тюрьме. Теперь это больше не скрывают, приколотили железную решетку на окно… Ха-ха… я все понял… это не твой муж, а Вельзевул. Он колет меня жалом, а потом уносит мой ум и сердце. И я их должен всюду искать…

70 теофоля… Сегодня нашел в трубе.

…Ну да ладно, все рыцари страдали за своих дам…

…Меня хотят купить. Одели тогу римского императора и остригли волосы для короны.

…Глупые, не видят, что гвозди уже вынуты… Ни корона, ни порфира меня не удержат… Я знаю путь к тебе и приду…

20 трумеля… Вчера он опять воровал мое сердце… Но я догадался и спрячу его сегодня под подушку, а сам прикинусь спящим!.. Жди.

…Близко счастье… Тихо… все спят…»

Учителя не нашли. Доктор предполагает, что он зашел далеко в лес и под влиянием морфия уснул. А затем погиб от зубов волков или лисиц. Одежды его тоже не нашли. Сегодня по нему панихида. Мир его праху.

Фельдшер Фриц руку приложил».

— Странно, все очень странно, — пробормотал Гарри, передавая книгу доктору.

Когда доктор кончил чтение, Карл Иванович, сказал:

— В церковной книге тоже есть запись о смерти сельского учителя Петера Дорича с пометкой: «Причина неизвестна».

— Вообще некоторые здешние церковные книги в своем роде раритет, — продолжал Карл Иванович. — Так, в том году, когда был похоронен ваш родственник, в них значится много умерших, все больше молодежь и все с пометкою «причина неизвестна» или «от сердца», что, собственно, означает то же самое, то есть причина неизвестна. Видимо, была эпидемия, но так и не определено какая. А через пятнадцать лет эта эпидемия повторилась и опять не была определена, — докончил Карл Иванович, снимая очки.

10


Вечером, по обычаю, все собрались вместе. Известие, что документ найден и препятствий по вводу во владение больше нет, на всех подействовало возбуждающе.

Гарри поздравляли, пили за его здоровье, строили планы новоселья и прочих торжеств и празднеств по этому случаю.

Молодежь уже справлялась о красотках из числа молодых девушек и женщин из ближайших окрестностей, поскольку намечался большой праздник с танцами и угощением.

— Господин Смит, вы прежде всего позаботьтесь о похоронах того несчастного, что мы нашли сегодня в склепе, — сказал Гарри. — Прикажите также исследовать трещину в скале и заделать ее. Мне этот труп, найденный в первый же день моего владения замком, кажется грустным предзнаменованием, — закончил хозяин.

От этих слов на минуту всем стало не по себе.

— Похороните беднягу под именем Петера Дорича, — прибавил Гарри.

Все удивленно переглянулись, и только доктор и Карл Иванович поняли желание Гарри, но оба промолчали.

Скоро в Охотничьем домике вновь воцарилось веселое настроение. Когда шумные порывы чувств стихли и количество пустых бутылок составило целую батарею в углу комнаты, Гарри попросил библиотекаря дочитать Дневник учителя, если он, конечно, таковой разыскал.

Карл Иванович тотчас приступил к выполнению желания хозяина, надел очки и развернул старую тетрадь.

Дневник учителя (продолжение)

«Сознаюсь, это мучительно, но составляет сущность моей жизни. Целый день я не живу, а жду, страстно жду ночи, а день тянется такой бесконечный… Сестра и Мина стряпают пироги с морковью и уверяют, что я их люблю. Не знаю. Не помню. Должно быть, правда.

Но вот наступает ночь, желанная, долгожданная; и восходит луна! Воздух делается ароматным, от луны бегут серебристые волны.

Тихо. Тихо. Лист не шелохнется… Но слушайте, слушайте… Вот шелестит, звенит… Это она, моя милая. Как ты хороша, как прекрасна! Ты надела сегодня ненюфары, они идут к тебе. Но входи же, входи… Окно открыто, я убрал чеснок, его нет больше.

Но все напрасно.

Она протягивает руки, покрывало бьется около нее, как крылья; глаза горят желанием, но она не входит, точно невидимая сетка протянута через окно и не пускает ее.

Со стоном она исчезает… и так каждый вечер… С голубого неба по серебряным волнам месяца спускается она ко мне…

20 июня. Я решил. Сегодня я сяду на окно и схвачу ее.

Ах, эта сестра, как она мне надоедает!..

«Ты бледен, что с тобой, покушай то того, то этого». Прямо несносно, ходит по пятам. А старик, церковный сторож, кажется, вместо своей церкви сторожит меня.

Придется запирать комнату.

Да что они, наконец, за сумасшедшего, что ли, меня считают!

Я просто ради науки хочу исследовать это явление природы.

Скоро ночь.

21 июня. Вчера я исполнил свое намерение, сел на окно, схватил ее за руку и привлек к себе. Она не сопротивлялась, прильнула ко мне, покрывало обвилось вокруг меня, я потерял равновесие и через окно упал в сад.

К счастью, падать было невысоко, и я отделался пустяками: порядком только оцарапал щеку и шею.

Все-таки от падения я потерял сознание, а когда очнулся, то ее уже не было, и луна померкла.

Был сегодня на деревне. Старик на меня косится, а Генрих совсем оправился, даже ранка на шее затянулась.

Что делать сегодня? Падать с окна мне вовсе не хочется, а видеть ее я должен. Вывод прост — вылезу в окно и буду ждать в саду.

25 июня. Провел несколько чудесных ночей! Сидел на скамейке, и она припадала ко мне… Закинет голову и так целует, что больно делается.

Но проклятый старикашка тут как тут. Пришел, и милая моя исчезла. От злости я так ослабел, что только с его помощью дотащился до кровати.

Три дня я вылежал. За это время старик навесил чесноку, наставил крестов.

Смех да и только. Уверяет, что иначе бы я погиб, что вампир уже присосался ко мне.

Конечно, это вздор. Но что со мной было? Сон или видение? Для сна слишком ясно. А видение? Ну, оно не целуется и не кусается. Значит, действительность? Вампир. Пустяки, что я, старая баба?!

Темнеет, скоро вечер, взойдет луна. Засветится и зазвенит воздух, цветы раскроют чашечки, ночные бабочки полетят высоко, высоко… Почему бы и мне не полететь? Стоит только захотеть, и я буду царем бабочек, их принцем. Глупая Мина закрывает мне ноги и думает, Ото шаль. Как бы не так, я отлично вижу, что это царская мантия, даже больше, волшебный плащ.

Сегодня я отправлюсь на озеро…

26 июня. Ловко я провел вчера старого дурака церковного сторожа. Он уселся на «нашу» скамью не то с колом, не то с крестом, а я потихоньку прополз сзади него, плащ-невидимка помог мне, а может быть, и глухота старика, да и был таков.

Сегодня опять проделаю то же самое…

27 июня. Вчера я выбрался на озеро рано, в саду у нас развели чай, угощали доктора и фельдшера, я их приветствовал, а потом и исчез незаметно.

Маленькое разочарование: я думал, что моя милая спускается с луны по серебряной лестнице, и ступеньки звенят, звенят под нею, а вчера видел, что она выходит из замка, даже правильнее — из горы, на которой стоит замок. Должно быть, там есть подземный ход — во всех замках бывают подземные ходы.

Надо посмотреть днем. Иду…

Ну конечно, я прав. В половине горы есть коридор, только такой узкий, как щель, и я едва ли в него пролезу.

Слаб я страшно. Это, конечно, усталость. Шутка ли подняться почти по отвесной скале. Поднимаясь, я не замечал ни трудности, ни опасности, а только спустившись обратно к озеру, сообразил, до какой же степени это было нелегко.

И вот она спускается каждый вечер, и это для меня, для простого учителя… Да что я говорю, какой я учитель, я принц. Недаром же она любит меня…

И как она хорошеет! Не только губы, но и щеки у нее стали розовые.

Одного я не люблю, когда она целует меня в шею и так крепко, что не дает зажить моим царапинам… они горят и кровоточат…

Сегодня я опять пойду на озеро…»

— Дальше идут чистые страницы, — сказал Карл Иванович, — и продолжения, наверное, нет, — прибавил он, смотря на Гарри.

— Жаль, что не выяснилось, был это в самом деле вампир или мы имеем дело только с сумасшедшим, — заметил Джеймс.

— А вы верите в существование вампиров? — спросил Жорж.

— Я не имею обычая отрицать то, чего не знаю в точности, — ответил Джеймс.

— Наука говорит: «их нет», а народное верование: «да»… Кто прав?

— На свете так много еще нерешенных истин, — подтвердил Гарри. — Что такое наши сны, наши предчувствия? Наконец, даже галлюцинации?

— Но это ужасно, если «они», существуют, — прошептал, бледнея, Жорж.

— Не бойтесь, у нас в горах их больше нет. Бабушка говорила, что прежде, правда, «они» шлялись, но стоит забить им в спину осиновый кол, то они уже не встанут. Моя бабушка сама видела, как забивали… — болтал подвыпивший староста.

— А я слышал, что «их» можно удержать заклинанием, — скромно вмешался помощник управляющего Миллер.

— Я это тоже знаю, — перебил староста, — но бабушка говорит, что кол лучше. Заклинание или случайно или нарочно можно снять…

Гарри и еще несколько человек вышли на террасу освежиться. Остальные же продолжали свой спор о вампирах.

Ночь была чудная, тихая, яркий свет луны делал ее еще фантастичнее. Тумана в долине не было, озеро блестело, как металл, а за ним белела деревенская колокольня.

Для полноты картины налево чернел лес, а направо стояла мрачная скала, точно с заколдованным замком.

Мечтательный Жорж залюбовался им, и вот ему кажется, что из сада замка по горе тихо спускается облако. Странно, откуда оно? — подумал он. Высокая ель загораживала ему вид; не долго думая юноша спускается с террасы и идет к калитке сада.

Ничего. Облако исчезло. Постояв немного, он внезапно почувствовал холод и точно присутствие кого-то рядом… Жорж оглянулся и обмер.

Около него стояла прозрачная женская фигура, золотистые волосы распущены, лицо бледное-бледное и в руках ненюфар.

С криком ужаса в три прыжка юноша взлетел на террасу и, влетев в столовую, со стоном упал на кушетку. Все вскочили. Жорж молча указывал на сад. Доктор налил стакан воды и поднес ему.

Тот послушно выпил.

— Ну, говорите теперь, что вы видели? — сказал врач.

— Чары сняты, она в саду.

— Что за черт, кто она?

— Женщина-вампир! С золотыми волосами, — заявил молодой егерь.

Доктор в ответ только присвистнул.

— Обыщите сад, — приказал Гарри слугам.

— Напрасно, Гарри, — остановил его доктор. — Скажите-ка лучше, молодой человек, сколько кружек пива вы выпили в деревне? — спросил он.

Жорж с недоумением смотрел на врача.

— Много? — допрашивал тот.

— Да.

— А потом шампанское?

— Пару-тройку бокалов, — виновато прошептал Жорж.

— Так вот, если вы сейчас наденете простыни и, вообразив себя царем бабочек, вздумаете полететь, я нисколько не буду удивлен. Знаю я это деревенское пиво! Дурман! — продолжал доктор. — Вообще, господа, я советовал бы всем вам пойти и лечь спать. Тем более что едва ли ночь пройдет тихо. Я боюсь, что наши храбрые молодые люди будут под влиянием дурмана сражаться во сне если не с вампирами, то с волками или другими чудовищами, — закончил доктор.

Совет его был принят и, распрощавшись, все разошлись по спальням.

Последним оставил столовую капитан Райт.

11


Предсказание доктора сбылось.

Среди ночи раздался дикий крик ужаса. Все выскочили в коридор.

— Что случилось, кто кричал? — спрашивали друг у друга испуганные, полуодетые гости. И никто не получал ответа. Никто ничего не знал.

Нельзя даже было решить, из какой именно спальни раздался крик.

— Я предполагаю, что из спальни номер два, если считать от окна, — сказал Джеймс. — Я первый был в коридоре и видел, как из этой спальни вышла фигура и направилась к окну, а потом повернула налево по коридору. Пойдемте туда.

Вошли в спальню номер два. Там на кровати лежал виконт Рено, тихий и как правило незаметный член компании. Руки его были вытянуты, а на лице застыл ужас. Он был без чувств.

После растираний и приема лекарства он очнулся, но на все расспросы конфузливо отвечал, что ничего не помнит, ничего не видел и не кричал.

— Ну а твоя фигура, конечно, была с золотистыми волосами и ненюфарами? — насмешливо спрашивал доктор у Джеймса.

— Это был лунный свет, что падает прямо на пестрое окно, а остальное дополнила тень от рамы, — спокойно ответил Джеймс на его насмешку.

Понемногу все успокоились и вновь разошлись по спальням.

До утра тишина ничем не нарушалась.

Утром Смит сообщил Гарри, что ночью случилось несчастье. Внезапно умер один из молодых рабочих.

— Что с ним?

— Неизвестно еще. Доктор со слугою находятся у трупа, — отвечал почтительно Смит.

— Как звали рабочего?

— Блено.

— Блено? Я что-то не помню такого имени, — сказал Гарри.

— Это не тот ли молодой парень, которому вы, Смит, велели отнести отломленную голову статуи, — спросил Джеймс.

— Да, сударь, это он. Голова и сейчас лежит на окне в ногах его кровати.

— Как же он умер?

— Во время сна в постели. Он спал в общей людской, налево по коридору. В комнате спало пять человек, и никто ничего не слыхал ночью. Он умер тихо, — докладывал почтительно Смит.

В это время вошел доктор и на общий немой вопрос ответил:

— Ну конечно, паралич сердца.

— Похороните как следует да справьтесь, есть ли у него родня в деревне, — приказал Гарри.

— У Блено старая тетка, — почтительно сообщил один из лакеев.

— Выдайте ей сто долларов, — прибавил Гарри.

Вокруг послышались похвалы его доброму сердцу и отзывчивости. Желая их поскорее прекратить.

Гарри обратился к Джо, слуге доктора, и спросил:

— Что с вами, вы хромаете?

— Пустяки, мистер, поскользнулся и растянул связку. И угораздило же этого Блено бросить ненюфар около своей кровати, а я впопыхах недосмотрел и поскользнулся. Право слово, не помри он так некстати, я бы ему выдал по первое число…


День обещал быть скучным.

Гарри получил большую почту из Америки и заперся в своем кабинете.

Управляющий занялся похоронами, и гости были предоставлены самим себе. Все скучали, хотя лошади, собаки, слуги и все угощение было в их распоряжении.

Одни поехали в город, другие занялись письмами и книгами. Многие болтали.

Только капитан Райт угрюмо молчал: он забрался в угол террасы и курил сигару за сигарой. На вопросы и предложения товарищей он только сопел и мычал.

Его оставили в покое.

— Это на него действует воздух Европы, — смеялся Джеймс.

— Ну нет, отсутствие женщин, — заспорил Жорж.

— То или другое, но капитан Райт сильно изменился за эти последние три дня, — заявил доктор Вейс. — Он осунулся, похудел. Сейчас он напоминает мне то время, когда нам пришлось выдержать осаду диких индейцев, — рассказывал доктор. — Тогда нам приходилось не спать по три, четыре ночи кряду. Да это бы еще ничего, но надо было быть все время начеку и ждать опасности, не зная, с которой стороны и в каком виде она придет. Это страшно действует на нервы.

— Доктор, и вы сами испытали это? — посыпались вопросы любопытной молодежи.

— Ну конечно, Райт, Гарри, Джеймс и я в числе других охотников попали в ловушку, ну и досталось нам. До смерти не забудем. Зато с тех пор мы почти не расстаемся. Опасность сдружила нас, — закончил он.

К доктору пристали с расспросами, и он долго рассказывал свои охотничьи приключения не только в Америке, но и в Индии.

12


Вечером все собрались в столовой. Последними пришли доктор и капитан Райт. Райт хмурился, а доктор озабоченно на него поглядывал. Ужин прошел оживленно.

За пуншем все окружили Карла Ивановича, прося что-либо почитать.

— Очень рад, я нашел между бумагами и книгами вторую пачку писем. Несомненно, это продолжение, хотя и с большим перерывом во времени, — говорил Карл Иванович, видимо, довольный, что может услужить обществу.

— Читайте, читайте! — заторопила молодежь.

— Тише. Я начинаю.

«Ты, наверное, считаешь меня изменившим нашей дружбе, милый Альф, считаешь, что я наслаждаюсь семейным счастьем и оттого не пишу тебе.

Ошибаешься. Семейное мое счастье еще в далеком будущем, а сейчас, кроме работы и забот, ничего.

Как видишь, пишу тебе с нового места жительства. Я на родине.

По милости моего старого дядьки, которому взбрело в голову отправиться на богомолье, мне пришлось изменить весь план моей жизни.

Раньше я предполагал, обвенчавшись с Ритой, ехать в замок, старый Петро должен был его к тому приготовить, а теперь готовить замок пришлось мне самому.

Не мог же я тащить Риту неведомо куда. Пришлось на время расстаться. Я здесь, а Рита приедет на днях со старой кормилицей и двумя служанками. Наряды ее готовы, и она ими довольна. Каюсь, не утерпел и купил ей шкатулку императрицы.

Замок оказался запущен гораздо более, чем я ожидал. По словам сторожа, отец уже давно не жил в замке, даже не входил в него. Он ютился в комнатах, предназначенных для прислуги, что лежат близ конюшен и кухонь.

Прислуга частью сама разошлась, частью была уволена отцом. Ни лошадей, ни коров, ни даже собак я в замке не нашел. Отец жил отшельником. В лице одного Петро совмещалось и общество и весь штат прислуги.

Из-за такого порядка вещей даже сад страшно запущен: он весь зарос чесноком. Противный запах так и стоит в воздухе.

Чистим и жжем чеснок не, покладая рук.

Старый колодезь пришлось бросить: решил выкопать новый.

Ни куртин, ни цветов еще нет. И куда все это делось. Прежде, при матери, сад тонул в цветах.

Старой сторожки, где жил американец, тоже нет, на ее месте стоит большой крест.

Надо думать, старик умер.

Пришли работники с расчетом, пока прощай.

Твой Д.»

Письмо одиннадцатое.

«Уф! И устал же я!

Встаю в шесть часов утра, прямо на лошадь и в замок на работу.

Впрочем, я забыл сказать тебе, что живу в домике, прозванном отцом Охотничьим, недалеко от замка. Мне здесь очень нравится, и я охотно привез бы сюда Риту.

Даже, признаюсь, эта мысль так меня занимала одно время, что я почти приготовил для нее здесь две комнаты.

Пришлось кое-что переменить и пристроить, но меня постигло разочарование. Рита непременно хочет въехать прямо в замок, «как владелица», пишет она. Прощай, мечта и несколько тысяч дукатов!

Работы в замке идут тихо; все приходится выписывать из города.

Сегодня весь день жарился на солнце; распланировывали с садовником куртины и клумбы.

Безобразный крест мы уничтожили и предполагаем разбить тут маленький розарий.

Ведь Рита обожает розы.

Оранжерея для роз уже готова. Сад представляет много работы. Все дубы заражены омелой, точно кто-то нарочно разводил здесь этого паразита.

Несколько лучше сохранилась восточная часть сада. Там, в скале, стоит мраморная богиня — при мне ее еще не было. Не поставил ли ее отец в память о матери; на эту мысль наводит то, что кругом лежит много старых засохших венков. За неимением других цветов они сделаны из цветов чеснока.

Приказал сжечь.

Еще странность: в склепе не нашел гробов ни отца, ни матери.

Впрочем, я очень спешил. До завтра, засыпаю от усталости.

Твой Д.»

Письмо двенадцатое.

«Сегодня ко мне явился молодой человек в каком-то фантастическом костюме и с церемонными поклонами передал мне сверток, сопровождая его вычурными приветствиями, от моей невесты.

Моя малютка вошла в роль «владелицы замка». Первое мое желание было спустить с лестницы средневекового посла, но, развернув сверток, я все забыл… передо мной была Рита! Моя умница прислала свой портрет для семейной галереи.

Она одета в тот наряд, что готовит ко дню венчания. Знаменитый гребень украшает ее волосы.

Милая, милая. Я так засмотрелся на дорогие черты, что забыл и о посланном. И только при его вопросе: «Когда же могу начать?» — я очнулся.

Оказывается, он художник. Недаром он отрастил такую гриву и оделся чучелом. По желанию Риты, он должен написать и мой портрет.

Пришлось согласиться.

Твой Д.»

Письмо тринадцатое.

«И надоел же мне этот художник! Изволь надевать рыцарский костюм — Рита же его и прислала. Видите ли, иначе не будет ансамбля с ее портретом!

Оденешься каким-то попугаем и сиди как истукан. Пишу урывками. Дел куча, а тут сиди позируй.

Утешаюсь тем, что повешу наши портреты в зале, там, как нарочно, есть пустое место.

Сад почти готов.

Сегодня чуть не вздул «косматого».

— Не делайте хмурых глаз, я их рисую! — говорит он.

О, чтоб тебя! Затем догадался, велел повесить портрет Риты и смотрю на мою голубку, любуюсь ею.

Молчит, чучело, значит, «мрачных глаз» нет.

Твой Д.»

«Ура! Рита завтра приезжает.

Почти все готово. Только мой портрет запоздал. Художник уверяет, что я так мало и так плохо позирую, что это не его вина и что принчипесса», это Рита-то принчипесса, не может на него сердиться за это.

Как жаль, милый Альф, что ты далеко и не можешь радоваться со мной.

Твой Д.»

Письмо пятнадцатое.

«Вот уже неделя, как Рита здесь. Как и было условлено, Рита приехала в сопровождении своей кормилицы, старой Цицилии, и двух молодых девушек. Только девушки эти не наемные служанки, а дальние бедные родственницы Риты.

Моя голубка очень извинялась, что привезла их без моего разрешения. А я, напротив, очень доволен: у Риты будет женское общество и она не будет оставаться одна в те часы, когда мне по делу придется отлучаться из замка.

Да и при этом Франческа и Лючия милые, здоровые девушки, и их веселая болтовня оживляет наши обеды и вечера.

Кроме того, Рита говорит, что они так ее любят, что отдадут свою жизнь за нее.

Общество наше совсем маленькое. Кроме нас с Ритой и двух кузин его составляют: косматый художник, архитектор и его помощник.

Утро, хочешь не хочешь, мне приходится посвящать работе. В это время Рита и кузины усердно вышивают. Я это знаю, но что вышивается, от меня тщательно скрывают. Это мне подарок.

— Потерпи, — говорит Рита, — за это мы весь бордюр сделаем из настоящего жемчуга.

За обедом нам служат два лакея итальянца, также привезенные Ритой.

Вечер проходит в болтовне и шутках. Лючия превосходно играет на лютне; впрочем, и Рита, и Франческа также играют и поют.

Через две недели наша свадьба; мне бы так хотелось, чтобы ты приехал… Приезжай! Когда я сообщил Рите это свое желание, она пришла в восторг и от себя очень и очень просит тебя приехать.

Постарайся, Альф, доставь нам обоим это удовольствие.

Твой Д.»

Письмо шестнадцатое.

«Милый Альф, меня твой отказ сильно огорчил, но еще больше он опечалил Риту. Она даже выразилась так: «Нет на свете истинной дружбы».

И как я ей ни доказывал, что отказ приехать на свадьбу — вовсе не мерило дружбы, что, если бы нас постигло горе и мы позвали тебя на помощь, ты немедленно бы явился, она только покачивает в ответ своей хорошенькой головкой.

Ты этим не огорчайся; Рита в последние дни мрачно настроена. Она побледнела и вся зябнет, уверяет, что «немецкое солнце» не так греет, как итальянское.

А по-моему, у нас сейчас не только дни, но и ночи стоят небывало жаркие.

Этот «нервный озноб», иначе я его и назвать не могу, начался у Риты с того дня, как я по своей глупости сводил ее в склеп.

Склеп, конечно, был вычищен и проветрен.

Кстати, знаешь ли, я так и не нашел гробов ни отца, ни матери! Мне это показалось странно и даже очень.

Рита с любопытством осматривала гробницы и читала надписи: одни прекрасны по своей наивности, другие дышат тщеславием и гордостью.

Устав, она оперлась об огромную каменную гробницу, ту самую, в которую был поставлен гроб деда, привезенного из Америки.

— Как холодно здесь! — с дрожью в голосе сказала Рита, отходя от гробницы.

На ней было легкое кружевное платье с открытой шеей и руками. Только при этом восклицании Риты я сообразил, какую глупость я наделал! В жаркий день, в одних кружевах, позволил ей спуститься в склеп, где холодно и сыро.

Осел я, дурак!

Вечер прошел по обыкновению. Рита играла на лютне и пела: «guella fiamma shik…»

Она, видимо, забыла о своем неприятном ощущении. Когда все разошлись, я еще долго стоял в саду под открытым окном Риты, беседуя с ней.

Назавтра она встала бледная и утомленная, отказалась от работы и все грелась на солнышке.

На другой день повторилось то же самое.

Я хотел послать за доктором в деревню, но она категорически запретила мне это делать.

Даже кормилица, советов которой она обыкновенно слушается, на этот раз не могла ее убедить.

— Вот синьорина отказывается от доктора, а сегодня ночью я сама слышала из соседней комнаты, как она жалобно стонала, — докончила старуха.

— Что тут особенного, с неудовольствием ответила Рита, — я ночью уколола себя булавкой и от боли застонала.

И она показала мне небольшую ранку под подбородком, на шее. Ранка была совсем крошечная, почти незаметная, но на меня подействовала как удар грома. В первые минуты я даже не мог понять, почему вид этого красного пятнышка так взволновал меня.

Позже я уже сообразил причину: такое пятнышко я видел на шее моей матери!

Умерла она не от него, конечно, но тем не менее вид его на белой шейке Риты пронзил мне сердце.

Я стал расспрашивать.

— Все очень просто, — ответила Рита, — заснула я с открытым окном и ночью почувствовала, как из него дует холодом и сыростью.

— Рита, помилуй, ночь была жаркая и душная, — вскричала Лючия.

— А я тебе говорю, подуло холодом, прямо-таки могильным холодом, — упрямо ответила моя невеста. — Я закуталась в теплый платок, — продолжала она. — И чтобы не разогнать сна, не открывая глаз, взяла с ночного столика булавку. На мое несчастье, попалась розовая, сердоликовая, та, которую ты мне подарил; я ее так люблю! А у ней, ты сам заметил, какая длинная и острая игла. Во всяком случае, это сущие пустяки и завтра ничего не будет, — закончила Рита.

Сам отлично понимаю пустячность этой ранки, а все же мне не по себе: вспоминается умершая мать… и все с этим связанное…

Я почти забыл, что недосказал тебе своей истории; извини, и сегодня этого не сделаю. Нет времени: решил тотчас же отправиться в город и завтра к утру привезти оттуда врача.

Рита наотрез отказалась от медицинской помощи, придется прибегнуть к хитрости.

Я уже знаю, что в городе живет старый домашний доктор моего отца и матери. Он очень стар, но не дряхл. Практику он совсем оставил, а живет на ренту, полученную от отца, и весь погрузился в науку.

Попрошу его приехать в замок не как доктора, а как старого друга.

Пока прощай; письмо в одну сторону, а я в другую.

13

— Не довольно ли на сегодня, — сказал Гарри, — я вижу, у Карла Ивановича такая толстая пачка, что хватит еще на целый вечер.

Гости не могли не согласиться с желанием хозяина, и, прощаясь, один за другим стали выходить из столовой. Скоро остались только Джеймс и капитан Райт.

Райт молча курил; он точно тянул время пребывания в столовой. Джеймс, весь вечер за ним наблюдавший, был поражен серым цветом его лица.

— Райт, что с тобой? Ты болен? — спросил озабоченно Джеймс.

Капитан вздрогнул и сердито взглянул на говорившего, но, увидев дружеское лицо Джеймса, тяжело вздохнул и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Джемми, ты, кажется, прав: я болен, я схожу с ума.

— Райт, что за идея, что с тобой? — вскричал Джеймс.

— Хорошо, Джемми, я скажу тебе, но ты никому ничего не должен говорить. Согласен?

— Ну конечно же, говори.

Капитан закурил новую сигару и после небольшого молчания начал:

— Это началось недавно. Вернее, с той ночи, как я согласился лечь в комнату привидений. Нечего тебе и говорить, что в привидения я не верил и ничего не боялся.

— Ну еще бы, — искренне вставил Джеймс.

— В комнате было душно; я открыл окно и вскоре задремал. Сколько прошло времени, не знаю, но внезапно, точно от толчка, я очнулся: в комнате слышался шелест, ну точь-в-точь как от женского шелкового платья; пряный запах лаванды ударил в нос. «Наверное, это запах из шифоньера, что открывал давеча Гарри, и шелестят от ветра занавесы на окне», — подумал я и совершенно спокойно взял сигару и зажег спичку. При свете спички между складок кроватных занавесей я ясно увидел прекрасную женскую ручку, на пальце которой сверкал дорогой бриллиант.

Занавески тихо шелохнулись, и в образовавшуюся щель заглянуло женское личико. Страшно бледное, с большими черными глазами. Черные локоны были украшены чем-то вроде короны, а на шее лежала нитка розовых кораллов.

Я остолбенел. Догоравшая спичка обожгла мнё пальцы и заставила очнуться. Все погрузилось во мрак.

Вскочить, зажечь свечу было делом одной минуты. Занавески на окне тихо колебались, хотя на воздухе не было ни малейшего ветерка; в этом я вполне убедился, поднеся зажженную свечу к открытому окну.

Осмотрев еще раз двери и замки, я снова лег. Сон бежал от меня.

С сигарой во рту, вспоминая все мелочи, я старался дать себе отчет в виденном, невольно, время от времени, посматривая на то место, где явилось видение.

Ты, конечно, знаешь свойство лучших бриллиантов Индии, быть мертвыми при хорошем освещении и, напротив, в темноте, при малейшем луче света, играть и блестеть, как звезды.

— Ты вспоминаешь об ожерелье индийской богини Дурги? — спросил Джеймс.

— Ну да. Такой же точно свет, вернее, игру света я видел при вспышках моей сигары между складок постельных занавесей. Докурив сигару, я снова встал, снова все осмотрел — и опять тщетно.

Больше я уже не ложился.

На другой день Гарри приказал сдвинуть шифоньер в угол, и за ним, как и предполагали, оказалась дверь в таинственную комнату.

Воспользовавшись присутствием слуг, я распорядился подобрать занавес у кровати, объясняя это невыносимой жарой.

Днем я совершенно забыл о ночном приключении и, ложась спать, не вспомнил даже о нем.

Среди ночи чувствую струю холодного затхлого воздуха. Открываю глаза.

Широкая полоса лунного света тянется от окна, где осталась щель между занавесками через мою кровать, прямо к тому месту на стене, где стоял шифоньер.

Смотрю. Дверь в таинственную комнату открыта, и на дороге стоит женская фигура.

То же самое лицо, что я видел накануне; только теперь я вижу ее всю. Это чудная, сказочная красавица: высокая, стройная фигура, голубое шелковое платье не скрывает роскошных форм, его складки, в лучах месяца, как-то особенно мерцают и переливаются. Розовые кораллы покачиваются от дыхания груди. То, что я принял за корону на голове, край красивой высокой гребенки.

Через минуту она тихо приблизилась к моей кровати и остановилась.

Ощущение холода стало сильнее, также и смешанный запах лаванды и затхлости. Большие черные глаза были устремлены на меня; я не выдержал и поднялся. В тот же миг она исчезла.

Ушла ли она назад в комнату, скрылась ли за оконными занавесами — не знаю. Она точно растаяла. Целую ночь я не спал, снова поджидая ее. Что это, по-вашему, могло быть, Джемми? — закончил Райт.

— Галлюцинация.

— Помилуй, Джемми, у меня, капитана Райта, и галлюцинация! Но слушай, я жду ночи, как любовник свидания и… и боюсь, ведь это путь в сумасшедший дом.

— Почему ты ничего не сказал доктору?

— Что доктор? Я или сам должен с этим справиться или погибнуть.

— Хочешь, Райт, я посижу сегодня с тобой, — предложил Джеймс.

— Хорошо, Джемми.

Приказали подать рому и сигар в спальню Райта и отпустили слуг. Долго беседовали друзья. В открытое окно лился лунный свет и аромат сада. Вспоминали прошлое, говорили о будущем, но мало-помалу разговор становился вялым, одолевала дремота…

В полной тишине вдруг раздался нежный звук, точно кто тихо коснулся лютни, еще и еще аккорд…

Друзья насторожились… И вот таинственная дверь плавно открылась, и в ней показалась женщина.

Джеймс должен был сознаться, что Райт, не преувеличивая, назвал ее сказочной красавицей. Но в то же время ему показалось, что где-то когда-то он уже видел ее. Быть может, наяву, быть может, во сне, но видел, видел.

Царственная, но в то же время нежная осанка, черные локоны, мраморная шея, и как красиво покоятся на ней розовые кораллы. А глаза, Эти черные звезды?!

— Ты видишь? — тихо спросил Райт.

— Да, — прошептал Джеймс.

Но как только они заговорили, призрак точно испугался и мгновенно пропал.

До утра молодые люди просидели, не проронив ни слова.

14


Утром за кофе Гарри опять извинился перед гостями: «Охоты сегодня не будет».

— Ввод во владение окончен, — сказал он. — И Смит приготовил рабочих, чтобы открыть капеллу. Представьте, он говорит, что дверь в нее из сада не только заперта и замкнута, но так же заделана, как и та, что ведет из второго этажа замка. Меня это интригует, и я сам хочу все увидеть.

Некоторые из гостей попросили у Гарри разрешения сопровождать его. Доктор, Райт и Джеймс также отправились с ним.

Райт свирепо молчал. Всегда веселый, Джеймс также был не в духе.

Дорога от Охотничьего дома к замку была уже очищена, и обществу подали охотничьи экипажи. Поездка через густой зеленый лес, пересекаемый кое-где веселыми солнечными лужайками, была прелестна. Вскоре все общество прибыло к большим воротам замка.

Ворота сегодня были широко открыты для приема владельца. Ни печатей, ни замков больше не было.

Двор успели уже очистить от мусора и сорной травы. Когда-то он был прекрасно вымощен, но неумолимое время и на камни наложило свою печать.

В углу двора близ замка лежали две доски крест-накрест, и на вопрос Гарри: «Что это?» — Смит ответил:

— Тут старый колодец, каменная стенка обвалилась, и я боюсь, чтобы кто-нибудь не оступился.

— А сколько у нас колодцев? — осведомился хозяин.

— Не считая тех, что близ конюшен, два. Этот и второй, более новый, в саду, — ответил Миллер.

— Приведите оба в порядок, — кончил Гарри.

Пока шли разговоры о колодцах, рабочие усердно трудились над большими чугунными дверями капеллы. Отпаять олово, которым были залиты створки и притвор, было не так просто.

Наконец все щели и замок были очищены. Но двери по-прежнему были замкнуты. Из всех ключей, что были переданы старостой управляющему Смиту, не подошел ни один.

Пришлось слесарю, приглашенному предусмотрительным Смитом, приняться за отмычки. Долго он возился, но вот замок щелкнул, и в ту же минуту двери сами собой распахнулись, точно кто силой изнутри толкнул их.

Слесарь с порядочной шишкой на лбу отлетел прочь.

Из раскрытой двери вылетело огромное облако пыли, и на минуту все невольно закрыли глаза.

Райт и Джеймс, все еще находившиеся под впечатлением ночного приключения, стояли в стороне. Они видели, что с клубом пыли вылетело нечто живое.

Этим нечто была большая серая летучая мышь.

Она, против обычая своих сородичей, которые любят ночь и не видят ничего при дневном свете, весело и радостно поднялась на воздух и «потянула», как говорят охотники, к лесу, по направлению к Охотничьему домику и скоро пропала из виду, утонув в синеве ясного неба.

— Можно подумать, что она вылетела из капеллы, — сказал Райт.

— Ну этого быть не может, — возразил Джеймс, — капелла давно закрыта, просто у нее гнездо за карнизом двери, и напор воздуха заставил ее покинуть свое убежище.

— Знаешь, Джемми, — сказал Райт, — я ненавижу летучих мышей; представь, я их боюсь, не смешно ли это? Как многие не могут видеть змей, так я не могу без содрогания видеть этих отвратительных нетопырей…

Пыль улеглась. Все вошли в капеллу… и были поражены видом разрушений.

Стены, когда-то покрытые черным сукном, были оголены, Сукно висело печальными лохмотьями, серебряные подсвечники и кадки с засохшими лавровыми деревьями лежали на полу.

Барельефы из жизни Авраама и Исаака, покрывавшие кое-где простенки, были разбиты и исцарапаны; тут не хватало носа, а здесь — благословляющей руки.

В окна были вставлены деревянные решетки.

Над окнами и с хор, куда выходила дверь из второго этажа замка, висели венки и гирлянды, видимо, из цветов. Странно было видеть, что ни то ни другое не было тронуто рукою времени.

Посредине капеллы, на возвышении, стоял белый парчовый гроб. Три ступени, ведущие к нему, были усыпаны, высохшими розами, а гроб на ножках прикрыт вышитым покровом. Темный бархат почти сплошь был зашит цветными шелками и бисером. По краю шла широкая кайма.

— Художественная работа, — сказал Жорж.

— И настоящий жемчуг, — прибавил доктор, рассматривая покров. Под его пальцами истлевшая ткань лопнула, и жемчужинки посыпались на пол. — Интересно, для кого приготовлен был этот гроб или, вернее, кто в нем лежит, — продолжал он.

Слесарь, по знаку Гарри, попробовал приподнять крышку гроба, и она тотчас же соскользнула со своего места.

Гроб был пуст.

Белый атлас, тонкие кружева и ленты придавали ему вид дорогой, красивой бонбоньерки.

Вся внутренность гроба прекрасно сохранилась, только чуть-чуть пожелтела.

Являлся странный контраст: полное разрушение снаружи и странный уютный уголок внутри.

Вошедшие терялись в догадках. Что тут произошло? Какая драма разыгралась? Легкие венки и гирлянды висят нетронутые, кружева и ленты на них даже не помяты, а тяжелые подсвечники, кадки с цветами опрокинуты, сукно висит лохмотьями, штукатурка отбита. Что за загадка?

— Ну, Шерлок Холмс, объясняй, — прервал наконец Гарри тяжелое молчание, обращаясь к Джеймсу.

— Не знаю! — отрезал тот сурово.

— В деревне есть предание, — вмешался староста, — что давно, очень давно была страшная гроза. Казалось, вся нечистая сила спустилась на землю и напала на замок. Чуть его совсем не снесло тогда с горы!.. Земля тряслась, как живая… Только молитвы старого капеллана и спасли жителей… Если бы замок снесло ветром, то засыпало бы всю деревню… Бабушка говорила, что даже крестный ход был учрежден по этому случаю. Вскоре после грозы замок и бросили… — закончил староста.

— Что ж, вполне вероятно, что землетрясением повалило тяжелые предметы, а легкие остались нетронутыми, это обычное явление, — сказал доктор.

— По вашему объяснению выходит, что нигде в замке, кроме капеллы, не было тяжелых предметов. Медь погрома нигде больше нет, — сказал один старик.

— Что тут особенного, там привели все в порядок, — заметил доктор.

— Странно, почему же капеллу оставили в беспорядке? — не отставал старик.

— Ну, потому что она была заделана, — не сдавался доктор.

— Кстати, чем ты объясняешь этот факт, — обратился Гарри к доктору.

— Ну знаешь, недаром есть поговорка: «У всякого барона своя причуда», а у графов и подавно, — развел тот руками.

Сколько ни говорили и ни спорили, так и не пришли ни к какому выводу.

Разгром капеллы, заделанные двери, пустой гроб так и остались загадками, да и молодежь, занятая радостями жизни, скоро забыла об этом.

— А вот и еще дверь, — обратил внимание Гарри все видящий и все знающий Смит.

И правда, из капеллы крутая лестница вела в самый склеп. Оттуда пахло затхлостью и гнилью, и охотников спуститься туда не нашлось.

— Очистите капеллу, снимите решетки с окон, а гроб опустите в склеп, — отдал распоряжение хозяин.

Замок вновь наполнился движением и шумом. Двери и окна были открыты, и десятки рабочих чистили, мыли, снимали паутину.

Смит как ветер носился из комнаты в комнату, с одного этажа на другой. Где грозным окриком, где обещанием хорошей платы он умело подгоняет рабочих. То же самое проделывал Миллер в отделении служб. Конюшни и сараи быстро приготовлялись к приему новых постояльцев: лошадей, коров, собак…

Гарри, довольный деятельностью своих ставленников, не вмешивался в их распоряжения.

Он с частью общества прошел в дом, в комнату, которую выбрал себе в качестве рабочего кабинета. По-видимому, и при прежнем владельце она имела то же назначение.

Большой рабочий стол стоял прямо против окна; несколько шкафов с книгами ютилось по углам, удобные кресла, курительные столики и т. д. Все говорило о назначении этой комнаты.

Она настолько была в порядке, что стоило ее вычистить, хорошо проветрить и протопить, и она была бы готова принять нового хозяина.

Все портило разбитое зеркало: пустая рама некрасиво обращала на себя внимание.

— Позаботьтесь вставить другое, — заметил Гарри, указывая на раму тут же вертевшемуся Смиту.

— Уже выписано, мистер Карде, правда, в здешнем городке не нашлось подходящего, — ответил тот.

— Джеймс, — снова заговорил хозяин, внимательно рассматривая старую книгу в кожаном переплете, — ты хотел иметь эту старинную книгу. Она твоя, только едва ли ты найдешь в ней что-либо интересное, это, кажется, страшное старье. Вот кожаный переплет иное дело: если я не ошибаюсь, он сделан из человеческой кожи.

Со словами благодарности взял Джеймс книгу и на первой странице прочел: «По приказу высокочтимого барона Фредерика Зун сия книга переплетена в кожу конюха Андриса».

— Ты прав, Гарри, это человеческая кожа и принадлежит какому-то конюху Андрису и, наверное, снята с него с живого.

Староста набожно перекрестился.

— И несмотря на это, вы, мистер Джеймс, все же берете себе эту книгу, — не утерпел Жорж. — А если конюх придет за своей собственностью?

— Да, милый Жорж, несмотря ни на что, беру и уж, конечно, конюх не получит назад своей собственности. А вот эта обновка для вас, — добавил Джеймс, подавая Жоржу пышный голубой шелковый бант.

— Что ж, я не прочь быть рыцарем этой дамы, — смеялся Жорж, стараясь приколоть бант к груди.

— Даже если эта дама привидение? — заметил доктор.

Бант выпал из рук Жоржа, и он побледнел как полотно.

— Полно шутить, доктор, — вмешался Гарри. — Наш молодой товарищ и так стонет по ночам.

Побродив по саду, общество разошлось по своим делам и только уже вечером все были опять в сборе.

15

Весело сели за стол. Один прибор был никем не занят.

— Где же виконт Рено? — спросил внимательный хозяин.

— Они изволили уехать верхом в город и еще не возвращались, — доложил почтительно лакей.

— Позаботьтесь, чтобы к приезду господина виконта ужин был подогрет, — тихонько отдал приказание лакею Смит.

— Слушаю-с!

По обыкновению, за ужином много ели, а еще больше пили. Разговоры не смолкали: капелла и ее загадки были неистощимой темой. Да и, правда, было над чем поломать голову. Находка гроба не подействовала удручающе на общество, напротив, присутствие его придавало больше романтичности и пикантности случаю. Так что в связи с таинственными комнатами Охотничьего дома гипотезы сыпались со всех сторон. Но все они рушились одна за другой при холодном рассуждении и логических выводах.

Доктор являлся самым рьяным скептиком и разрушителем фантазий.

Ни до чего не договорились, зато шум и веселье были полные. Лакеи не успевали наполнять осушаемые бокалы.

Уже к концу ужина дверь со стороны террасы шумно открылась, и в нее быстро вошел, скорее, даже вбежал один из слуг.

Видно было, что бедный парень пережил страшный испуг. В комнате воцарилась тишина.

— Да говорите же, черт вас возьми! — не выдержал наконец Смит.

— Я не виноват, право, не виноват, что господин виконт умерли!

— Как умер?

— Кто умер?

— Виконт Рено умер? — раздались голоса. Все шумно поднялись из-за стола..

— Выпейте и расскажите толком, — сказал доктор, подавая испуганному слуге стакан крепкого вина.

Тот с жадностью его выпил и сразу, видимо, пришел в себя.

— Сегодня, при заходе солнца, — начал он, — господин управляющий велели мне съездить в город и заказать на завтра бочку пива. Я оседлал Ленивого и поехал. Справив поручение, я… я…

— Ну конечно, заехал в трактир и напился, — подсказал Смит.

— Виноват, господин Смит, я заехал, но только, вот вам Бог свидетель, не напивался.

— Знаю, знаю.

— Уверяю, господин Смит, только одну кружку, да и то…

— Довольно, — крикнул Джеймс.

— К делу, — строго потребовал Гарри.

— Ну, я отправился домой, луна хорошо светила. Ехал я шагом, ведь кучер, сами знаете, не позволяет нам гонять лошадей, да и Ленивого трудно заставить скакать. Благополучно проехал мимо озера и поднялся на горку. Самая прямая дорога идет около ограды сада. Не доезжая до калитки, что выходит на озеро, Ленивый вдруг остановился, уперся передними ногами и весь затрясся. Я взглянул и обмер. В калитке стояла женщина, вся такая белая… длинные золотые волосы были распущены, зеленые глаза горели, и адский дым клубился вокруг нее.

Ленивый встал на дыбы и бросился в сторону. Я, мистер, не кавалерист и не учился ездить верхом да еще на лошади, которая встает на дыбы… ну я и упал, а Ленивый убежал.

— Дальше, — коротко сказал Гарри.

— Шляпа с меня слетела, да и шишку на голову я посадил хорошую, — продолжал парень, щупая голову. — Пока я еще лежал, «оно» прошло мимо меня. От страха и холода зубы мои начали стучать. Как я вскочил, как бросился в калитку… не помню. У меня на ногах точно крылья выросли. Пробегая по площадке, мне показалось, что «оно» стоит в кустах. Я бросился к дому. Подбежав к террасе, я увидел, что господин виконт сидит на перилах. Я его сразу узнал, да и как было не узнать, когда я сам помогал ему одеваться утром. «Господин виконт, господин виконт!» — кричал я, но он оставался неподвижен… Поднявшись на террасу, я притронулся к его плечу, вижу: глаза стеклянные, руки холодные… Тут только я и понял, что он… того… то бишь готов. Вернее — совсем готов…

Гарри, а за ним и другие, не слушая больше рассказчика, высыпали на террасу.

Там на перилах, прислонив голову к колонне, сидел виконт Рено, он точно отдыхал. Поза его выражала полное спокойствие. Шляпа, сдвинутая на затылок, открывала молодое страшно бледное лицо с остановившимися холодными глазами. На нем были рейт-фрак и высокие сапоги. За пуговицу фрака был прикреплен цветок ненюфара. Сомнений в его смерти быть не могло, и все грустно молчали.

Слуга, первый увидевший мертвеца, все еще был страшно возбужден и продолжал рассказывать своим товарищам лакеям, как он испугался русалки. Теперь он уже прибавлял, что видел у нее гусиные лапы из-под платья, а вместо адского дыма ее окружало покрывало из тумана.

Также он клялся, что она вся белая и легкая и даже летела с ним рядом, когда он бежал, и только не посмела выйти на освещенную площадку перед террасой, а осталась там, в тени, в кустах, и он показал в глубь сада.

— Да смотрите, смотрите, она еще там белеет в кустах, — взвизгнул он не своим голосом.

Толпа шарахнулась. В кустах и правда что-то белело.

В минуту Гарри и капитан Райт были там.

— Опомнитесь, идиоты, это же всего лишь белая лошадь, наш Павлин, — раздался властный голос Гарри, и тотчас же он вывел из кустов на площадку прекрасную белую верховую лошадь.

Страх прошел. Все ободрились, Павлина знали и гости и слуги, это была одна из лучших лошадей конюшни миллионера. Она была под мужским седлом и тяжело дышала, белая пена клочьями покрывала удила и потник.

— Хорошо же тебя отделал господин виконт, — ворчал старик кучер, лаская лошадь, — а еще обещал поберечь!

— Теперь это не уместно, Матэус, — строго прервал кучера Гарри.

— А знаете, ваш слуга прав, — заявил доктор Вейс. — Я к тому, что если бы бедный месье Рено поберег лошадку, то и сам бы он был цел и невредим. Разве можно с пороком сердца пить столько портвейна, а потом скакать сломя голову? — закончил доктор.

— Откуда он достал ненюфар, он свеж, как только что сорванный, — заметил Джеймс.

— Ну, этого добра на озере сколько хочешь, — отозвался Жорж.

— Но для этого надо останавливаться, а не скакать, — не унимался Джеймс. Но ответа ни от кого не получил.

По знаку хозяина слуги взяли труп и отнесли в дом. Об окончании ужина, конечно, не было и речи. Все рано разошлись по комнатам, с условием утром отправиться в город дня на три, чтобы отдать последний долг усопшему.

Капитан Райт и Джеймс, не уговариваясь, отправились в комнату Райта.

Молча закурив сигары, они уселись в кресла. Часы шли медленно. Друзья курили и молчали. В комнате был полумрак. К полуночи луна высоко поднялась на небо и комната наполнилась волнами света. Еще немного, и волны начали мерцать и переливаться.

Молодые люди ждали, но дверь оставалась закрытой. Там, за дверью, слышались легкие шаги, шуршало шелковое платье, звякали струны лютни, точно от нечаянного прикосновения… Вот скрипнула дверь балкона, и все стихло.

Часы шли. На обоих напало какое-то оцепенение. Неожиданно Райт и Джеймс очнулись от стука. Они встрепенулись и огляделись.

Был ясный день. Комната была ярко освещена солнцем, лучи его играли на гранях безделушек флаконов на туалетном столике и бегали «зайчиками» по потолку и стенам. Они оба сидели в креслах, их сигары давно потухли. Вне всякого сомнения, они спали и крепко спали.

Стук повторился.

— Войдите.

Вошел молодой лакей и доложил:

— Господ ожидают к утреннему кофе, и похоронный кортеж уже готов. Пожалуйте завтракать.

Джеймс и Райт не сразу поняли, в чем дело, но все же поспешили привести себя в порядок и отправились в столовую.

16


Прошло три дня.

Гарри вернулся в свой Охотничий домик, с ним вернулись и его верные друзья: Джеймс, доктор и капитан Райт.

Из числа гостей из городка, где проходили похороны, в замок вернулись очень немногие. Смерть виконта Рено, молодого и полного сил человека, неприятно повлияла на нервных и впечатлительных, и многие из них уехали: кто совсем, а кто с обещанием вернуться в замок к праздникам новоселья..

Райт и Джеймс хорошо выспались в городе, их нервы слегка успокоились, и они подсмеивались друг над другом. Джеймс свое приключение с привидениями называл «галлюцинацией скопом».

— Что нового? — спросил Гарри по возвращении из города.

— Все, слава Богу, хорошо! — ответил помощник управляющего Миллер. За отъездом в город Гарри и Смита Миллер оставался в замке полновластным и ответственным лицом. — Замок совершенно очищен; с садом дело идет тише, но все же та часть сада, которая примыкает к замку, уже в порядке, и садовый колодец вычищен. На днях очистят и тот, что на дворе, но, кажется, в нем не будет воды, — докладывал он.

— Извините, мистер, вы, быть может, будете мною недовольны, — продолжал Миллер нерешительно, — я не знаю, но я был в затруднении, жена его плакала, а бедность, правда, очень большая, ну я и дал от вашего имени 25 таллеров на похороны, — закончил он свой доклад.

— Опять похороны, чьи похороны? — вскричал нетерпеливо Гарри.

— Конечно, мистер, он не был нашим постоянным рабочим, ему платили за каждый раз отдельно, но жили они очень уж бедно… — бормотал сильно смутившийся Миллер.

— Постойте, вы меня не поняли, дело не в деньгах, а я хочу знать, кто умер, — сказал Гарри.

— Слесарь, мистер, тот самый, что открывал нашу капеллу.

— Он показался мне не старым и вполне здоровым парнем.

— Да, и он заболел в тот же день, нет, вернее, в ту же ночь. С ним случился обморок; долго он продолжался, никому не известно, так как жена заметила это только утром. Затем у него вроде как отлегло. Целый день работал вроде бы как нормально, но молчал и был невеселый, как она говорит. А ночью обморок с ним повторился. Жена спала в соседней комнате и, заслышав шорох и стоны, прошла к больному. Он опять был без памяти. Утром он уже встать не мог и весь день пролежал в постели. А ночью он тихо скончался. Жена страшно плачет, она потеряла своего единственного кормильца. Но глупая крестьянка утешается тем, что ангел взял душу ее мужа, — рассказывал Миллер.

— При чем тут ангел? — спросил Джеймс.

— Видите ли, — продолжал Миллер, — жена слесаря решила последнюю ночь не спать, а стеречь больного мужа. Ну и, ясное дело, после тяжелого рабочего дня уснула и видела сон.

— Где же тут ангел, какой сон? — допытывался Джеймс.

— Глупая баба, сударь, уверяет, что она не спала, а нашел на нее столбняк, по-ихнему это, если человек не может пошевелиться, а все видит и слышит.

И вот явилась прекрасная женщина в небесном платье и с короной на голове. Наклонилась над больным и поцеловала его. Потом в луче месяца она улетела в небо и унесла его душу, — кончил Миллер.

— А чем объяснил смерть деревенский доктор? — спросил Гарри.

— Доктора, мистер, и не было. Его и не звали. Я уже вам докладывал, что у них страшная бедность. Недавно они погорели и теперь ютятся как попало.

— Ладно, Смит, завтра вы позаботитесь о вдове, а на сегодня довольно, — решил Гарри.

Потом он откланялся гостям и друзьям и пошел со Смитом работать в кабинет. Он даже отказался от ужина, прося доктора занять председательское место.

Ужин прошел вяло, несмотря на шутки и анекдоты доктора. Сказывалось отсутствие хозяина. Чтения тоже не было. От пунша отказались и рано разошлись по своим спальням.

17


К утреннему кофе Райт вышел последним. Он был страшно зол, и губы его нервно подергивались.

Подойдя к столу, вместо обычного поклона он бросил на пол большую пунцовую розу и, наступив на нее, сказал:

— Господа, я не женщина, и бросать мне розы в окно по меньшей мере глупо. Считаю это для себя оскорблением и на очередной букет отвечу острием моей шпаги или пулей, кому как нравится.

Все удивленно смотрели на Райта и переглядывались между собою. Хорошо вышколенный лакей быстро подобрал бедную растоптанную розу.

— Откуда он ее взял, в нашем саду нет таких, — сказал он, показывая розу камердинеру Сабо.

— На горе в замке уже есть, вчера привезли, — заметил Миллер.

День тянулся скучно и бесконечно.

Вечером в столовую собралось все оставшееся общество, оно сильно поубавилось. Все хмурились.

Хозяин, желая развлечь гостей, да и сам отдохнуть от пережитых неприятностей, попросил Карла Ивановича дочитать письма. Старичок заметно поколебался, замялся, хотел что-то сказать, но потом махнул рукой и надел очки.

— Итак, я начинаю, — сказал он.

Письмо семнадцатое.

«Альф, между моим последним письмом и сегодняшним прошли только сутки, но в эти сутки я пережил целую жизнь, и она сломала во мне все светлое и дорогое. Личное счастье погибло. А Рита? Чем же она виновата? Нет, с камнем на душе я должен, если не быть, то казаться счастливым! Это для Риты.

Но слушай по порядку. Поручив Риту заботам кормилицы и кузин, сделав распоряжения по хозяйству, я отправился в город искать старого доктора. Искать, собственно, мне не пришлось, так как в гостинице, где я остановился, на первый же мой вопрос ответили, что знают, и указали его адрес.

— Только напрасно вы к нему поедете, — прибавил коридорный, — доктор давно никого не лечит да и редко кого пускает к себе. Он чудной. Позвольте, сударь, я лучше проведу вас к другому доктору, Фришу. Он врач и держит кабинет в нашей гостинице.

Я поблагодарил и отказался от Фриша…

— А почему вы зовете старика чудным? — поинтересовался я.

— Да как же, сударь, все его так зовут. Говорят, он не в своем уме.

Я отправился. Извозчик свез меня на окраину города, к небольшому деревянному дому.

Во дворе меня встретила пожилая женщина и угрюмо сказала, что доктор не лечит и никого не принимает.

Проводите меня к нему, сказал я, и сунул золотой в ее руку.

Меня тотчас же провели в сени, а затем и в комнаты.

Первая комната ничего особенного не представляла, самая обыденная мещанская обстановка. Зато следующая была совершенно иного характера.

Это какой-то кабинет алхимика или ученого: темные шкафы, полные книг, банки, реторты, несколько чучел и в конце концов человеческий скелет.

У окна в большом кресле сидел старик. В первую минуту я думал, что ошибся и попал не по адресу. Так трудно было узнать в высохшем, худом человеке когда-то полного и веселого доктора. Он был совершенно лыс и в огромных очках.

Если я, зная, к кому иду, с трудом уловил знакомые черты, то он, конечно, совершенно меня не узнал.

— Что вам нужно? Я не практикую, — сказал он резко, вставая с кресла.

Я назвал себя. Минуту он стоял неподвижно, точно не понимая меня, потом странно вытянул шею и спросил — голос его дрожал:

— Кто вы?

Я повторил.

Альф, нужно было видеть его ужас, он побелел как бумага, очки упали на пол, и он этого даже не заметил. Протянув вперед руки, точно защищаясь, он бормотал:

— Нет, не может быть! — Ноги его тряслись, и он, не выдержав, со стоном упал в кресло.

Я подал ему стакан воды и, взяв за руку, стал говорить:

— Доктор, милый доктор, разве вы забыли своего любимца, маленького Карло?

Я старался припомнить разные памятные случаи из своего детства, всякие мелочи, его шутки, подарки. Понемногу старик успокоился и начал улыбаться.

— Так это в самом деле ты, Карло, ты живой и здоровый. Как же ты вырос и какой красавец. Эх, не судил Бог моему другу, твоему отцу, и полюбоваться тобой.

— Да, доктор, с семи лет я был лишен и отца, и матери, а почему, и до сих пор не знаю.

Старик как-то отодвинулся от меня и замолчал.

— Зачем и надолго ли ты приехал в наш город?

— Приехал я сегодня, а сколько проживу, зависит от вас, доктор. Если вы согласитесь на мою просьбу, то завтра же утром мы выедем в замок.

Старик снова весь затрясся:

— Что? Ехать в замок, в твой родовой замок? Зачем? Что тебе там делать? — закричал он сердито.

— Как — что? Вот уже два месяца, как я живу в нем, — смеясь, заявил я.

— Ты живешь в этом замке… Уже целых два месяца… — пробормотал он. Челюсть его отвисла, руки старика дрожали. — И ты жив, здоров, совершенно здоров? Поклянись Божьей Матерью, что ты говоришь правду, — и он повелительно указал на угол.

Весь угол был занят образами, большими и маленькими; перед ними горела лампада, стоял аналой с открытой книгой. Войдя в комнату, я не заметил этого угла, и теперь он поразил меня диссонансом: лампада и человеческий скелет?!

— Клянись, говорю тебе, крестись! — настаивал грозно старик.

Думая, что имею дело с сумасшедшим, и не желая его сердить, я перекрестился и сказал торжественно:

— Клянусь Божьей Матерью, я жив и вполне здоров.

Старик заплакал, вернее, как-то захныкал и, вытаскивая из кармана огромный платок, все повторял:

— Зачем ты приехал, зачем ты приехал? Чего ты хочешь?

Когда он совершенно успокоился, я ему рассказал, что с детства скучал по родине, но не смел ослушаться приказания отца и жил в чужих краях. Внезапная смерть отца сняла с меня запрет, и я явился поклониться гробам отца и матери.

— И представьте, доктор, я не нашел их в склепе, — закончил я.

— Не нашел. В склепе не нашел! — радостно шептал старик. — А новый склеп ты не трогал?

— А разве есть новый склеп? Где же он?

— Хорошо, очень хорошо, — потирал старикашка свои руки.

Я ничего не понимал и страшно раскаивался, что связался с полоумным. Соображая, как бы поудобнее выбраться из глуйого положения, я молчал. Молчал и старик.

— Когда ты едешь обратно в свою Италию? — наконец спросил он.

— Обратно? Я и не собираюсь никуда ехать! — возразил я с удивлением. — Замок вычищен, отремонтирован заново, и через две недели в нем состоится моя свадьба.

Глаза старика опять выразили ужас.

— Ты намерен навсегда поселиться в замке и хочешь жениться, быть может, уже наметил невесту. Безумец, безумец, разве старый Петро не был у тебя, разве он не сказал тебе, что, по завету отца, ты не должен был приезжать в замок, а не то что жить тут, да еще с молодой женой, — кричал, весь трясясь, старик.

Все эти глупые охи и крики окончательно мне надоели, и я резко сказал:

— Отец ни разу не писал мне ничего подобного, да и теперь поздно об этом говорить; невеста моя уже приехала и находится сейчас в замке.

— Пресвятая Матерь Божия, помилуй ее и спаси! — горестно прошептал старик. — Ну, Карло, не думал я, что судьба заставит выпить меня и эту горькую чашу. А видно, ничего не поделаешь! Мы оберегали тебя от этого ужаса, но ты сам дерзко срываешь благодетельный покров неведения. Твой отец взял с меня и Петре странную клятву, что тайна эта умрет с нами… но теперь я должен, я обязан открыть ее тебе… Да, прости меня Пресвятая Заступница… дорогой друг, ты говорил: «Смотри, ни на духу, ни во сне ты не должен говорить, из могилы я буду следить за тобой», — а сейчас, если ты можешь слышать, пойми и прости: но ведь Карло надо спасти, избавить, хотя бы ценой моей души — души клятвопреступника! — печально и торжественно проговорил старик.

Он замолчал и скорбно поник головою.

Хотя все его слова представляли для меня какой-то бред, я не считал его больше сумасшедшим, что-то говорило мне о его правдивости и об ужасе, что ждет меня.

Я молчал, боясь нарушить думы доктора, и в то же время старался догадаться, что за тайну должен он мне открыть. Первая моя мысль была насчет моего большого состояния: честно ли оно нажито, нет ли крови на нем? — и я давал себе слово исправить что можно.

Нет, невероятно.

Смерть матери, неповинен ли в ней отец?

Тоже нет. Он обожал ее и пятнадцать лет хранил верность ей и чтил ее память.

Что же, наконец?

Доктор все молчал… потом спросил меня:

— Карло, что помнишь ты из своего детства?

Я стал рассказывать, вспоминая то то, то другое.

— Ну а что ты думаешь о смерти своей матери?

Холод пробежал по мне — неужели?

Я рассказал ему о том, что ты уже знаешь, то есть что мать видела во сне змею, которая ее укусила, закричала ночью и от страха заболела. Потом ей было лучше, но после обморока в зале болезнь ее усилилась. Затем, этого Ты еще не знаешь, она начала вдруг слабеть день ото дня, и все жаловалась, что по ночам чувствует тяжесть на груди: не может ни сбросить ее и ни крикнуть.

Отец начал вновь дежурить у ее постели, и ей опять стало легче. Устав за несколько ночей, отец решил выспаться и передал дежурство Пепе.

В ту же ночь матери сделалось много хуже.

Утром, когда стали спрашивать Пепу, в котором часу начался припадок, она ответила, что не знает, так как ее в комнате не было.

— Господин граф пришел, и я не смела остаться, — сказала она.

— Я пришел? Куда? Что ты выдумываешь, Пепа, — возмутился отец.

— Да как же, барин, вы открыли дверь на террасу, оттуда так и подуло холодом, и хоть вы и укутались в плащ, но я сразу вас узнала, — настаивала служанка.

— Ну дальше, — сказал,’ бледнея, отец.

— Вы встали на колени возле кровати графини, ну я и ушла, — кончила Пепа.

— Хорошо, можете идти, — сказал отец и, поворачивая к доктору свое бледное лицо, прошептал: — Меня там не было!

Я замолчал на минуту.

— Так, — качнул старик головой, — так.

— Чем кончилось это дело, кто входил в комнату матери, я не знаю и до сих пор, — закончил я.

— Дальше, дальше, — бормотал старик.

— Дальше, через три дня Люси, мою маленькую сестренку Люси, — продолжал я свой рассказ, — нашли мертвой в кроватке. С вечера она была здорова, щебетала, как птичка, и просила разбудить ее рано… рано — смотреть солнышко. Утром, удивленная долгим сном ребенка, Катерина подошла к кроватке, но Люси была не только мертва, но и застыла ужо.

— Все так, все действительно так и было! — снова подтвердил доктор.

Люси похоронили, и в тот же день мать подозвала меня к своей кушетке и, благословляя, сказала:

— Завтра рано утром ты едешь с Петро в Нюрнберг учиться. Прощай. — И она крепко, со слезами на глазах меня расцеловала. Ни мои просьбы, ни слезы, ни отчаяние — ничего не помогло… меня увезли.

Даже через столько лет старое горе охватило меня, голос дрогнул, и я замолчал.

— Так, — опять качнул головой старик, — так. А не помнишь ли ты еще чьей-нибудь смерти, кроме Люси? — спросил он.

— Еще бы, тогда умирало так много народу: все больше дети и молодежь, — ответил я, — а ежедневный похоронный звон из деревни хорошо было слышно у нас в саду, и я отлично его помню. Да и у нас на горе было несколько случаев смерти, — закончил я.

Опять длинное молчание. Точно старик собирал все свои силы. Он тяжело дышал, вытащил свой платок и отер лысину.

— А теперь слушай, как все было на самом деле, Карло. После твоего отъезда смертность не прекращалась. Она то вспыхивала, тр затихала. Я с ума сходил, доискиваясь причин. Перечитывал свои медицинские книги, осматривал и вскрывал покойников, расспрашивал окружающих… Ни одна из болезней не подходила к данному случаю. Одно только сходство мне удалось уловить: в тех трупах, которые мне разрешили вскрыть, был недостаток крови. Да что на шее, реже на груди — у сердца, я находил маленькие красные ранки, даже, вернее, пятнышки. Вот и все.

Странная эпидемия в народе меня очень занимала, но я не мог вполне ей отдаться, так как болезнь твоей матери выбила меня из колеи.

Она чахла и вяла у меня на руках. Вся моя латинская кухня была бессильна вернуть ей румянец на щеки и губы.

Она явно умирала, но глаза ее блестели и жили усиленно, точно все жизненные силы ушли в них.

Эпизод с господином в плаще пока остался неразъясненным. Только с тех пор ни одной ночи она не проводила одна: отец или я; мы чередовались у ее постели. Лекарства ей я тоже давал сам… но все было тщетно… Она слабела и слабела.

Однажды днем меня позвали к новому покойнику; твой отец был занят с управляющим. Графиня, которая лежала в саду, осталась на попечении Катерины.

Через два часа я вернулся и заметил страшную перемену к худшему.

— Что случилось? — шепнул я Катерине.

— Ровным счетом ничего, доктор, — отвечала Катерина, — графиня лежит спокойно, так спокойно, что к ней на грудь села какая-то черная, невиданная птица. Ну, я хотела ее согнать, но графиня махнула рукой «не трогать». Вот и все.

Что за птица? — удивился я. — Не выдумывает ли чего Катерина?

Расспрашивать больную я не решался, боялся взволновать. Прошло три дня.

Мы, твой отец и я, сидели на площадке; графиня, по своему обыкновению, лежала на кушетке, лицом к деревне.

Солнце закатилось. Но она просила Дать ей еще немного полежать на воздухе. Вечер был чудный. Мы курили и тихо разговаривали. От замка через площадку тихо-тихо пролетела огромная летучая мышь. Совершенно черная: таких я раньше в наших краях не видывал.

Вдруг больная приподнялась и с криком: «Ко мне, ко мне» протянула руки. Через минуту она упала на подушки. Мы бросились к ней — она была мертва.

Как ни готовы мы были к такому исходу, но когда наступил конец, мы стояли как громом пораженные. Первым опомнился твой отец.

— Надо позвать людей, — сказал он глухо и пошел прочь. Он шел, покачиваясь, точно под непосильной тяжестью.

Я опустился на колени в ногах покойницы. Сколько прошло времени, не знаю, не отдаю себе отчета. Но вот послышались голоса, замелькали огни, и в ту же минуту с груди графини поднялась черная летучая мышь, та самая, что мы видели несколько минут назад.

Описав круг над площадкой, она пропала в темноте.

О вскрытии трупа графини я не думал. Твой отец никогда бы этого не допустил. Меня, как врача, поражало то, что члены трупа, холодные, как лед, оставались достаточно гибкими.

Покойницу поставили в капеллу.

Читать над нею явился монах соседнего монастыря. Мне он сразу не понравился: толстый, с заплывшими глазками и красным носом. Хриплый голос и пунцовый нос с первого же раза выдавали его, как поклонника Бахуса.

После первой же ночи он потребовал прибавления платы и вино, так как «покойница — неспокойная». Его требования удовлетворили.

На другую ночь мне не спалось: какая-то необыкновенная тяжесть давила мне сердце. Я решил встать и пройти к гробу.

Попасть в капеллу можно было через хоры: так я и сделал. Подойдя к перилам, взглянул вниз. Там царил полумрак. Свечи в высоких подсвечниках, окружающие гроб, едва мерцали и давали мало света. А свеча у аналоя, где читал монах, оплыла и трещала.

Хорошо всмотревшись, я увидел, что сам монах лежит на полу, раскинув руки и ноги, и на груди его была накинута точно белая простыня.

Нечаянно взглянув на гроб, я остолбенел…

Гроб был пуст!.. Дорогой покров, свесившись, лежал на ступенях катафалка.

Я старался очнуться, думая, что сплю; протер глаза, нет, как ни неверен свет свечей, как ни перебегают по стенам тени… гроб все же был пуст…

Не помня себя от радости, я бросился к маленькой темной лесенке, что вела с хор в капеллу. Недаром, убеждал я себя, я заметил у покойницы странную подвижность членов; это оказалась не смерть, а только сон, летаргический сон… мелькало у меня в уме. «Слава Богу, слава Богу», — повторял я.

Кое-как, в полной темноте, я скорее скатился, чем спустился с лестницы. Врываюсь в капеллу, бросаюсь к гробу… Боже… что же это!.. Покойница лежит на месте, руки скрещены, и глаза плотно закрыты. Даже розаны, которые я вечером положил на подушку, тут же, только скатились набок.

Снова протираю глаза, Снова стараюсь очнуться ото сна… Обхожу гроб. На полу лежит монах; руки и ноги раскинуты, голова запрокинулась. Мелькает мысль: где же простыня и… исчезает.

Я не доверяю своим глазам… в висках стучит…

Нет, это стучат во входные двери со двора. Машинально подхожу, снимаю крючок. Свежий ночной воздух сразу освежает мне голову.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Входит ночной сторож в сопровождении двух рабочих.

— Ах, это вы, доктор! — говорит сторож и облегченно вздыхает. — А я-то напугался. Иду это по двору, а за окнами капеллы точно кто движется; ну, думаю, не воры ли? Боже избави, долго ли до греха. На графине бриллиантов этих самых много-много: люди говорят, на сто тысяч крон! Подхожу к окнам, слышу — шелестит подлый, ходит да как вдруг заохает, застонет… Ну, я побежал, позвал парней, одному-то жутко, — закончил сторож.

— Вы пришли очень кстати, с монахом дурно, надо его вынести на воздух, — велел я.

— Ишь, как накурил ладаном, прямо голова идет кругом, — сказал один из парней, поднимая чтеца. — Ну и тяжел же ты, божий человек! — прибавил он.

В это время из рукава монаха выпала пустая винная бутылка и покатилась по полу. Парни засмеялись.

— Отче-то упился, да и начадил без меры. Недаром же он и стонал тут, ребятушки, страсть как страшно! — ораторствовал сторож.

Вынеся монаха во двор и положив на скамью, мы стали приводить его в чувство. Это удалось не сразу. Угар и опьянение тяжело подействовали на полного человека. Наконец он открыл глаза: они дико бегали по сторонам.

Я приказал дать ему стакан крепкого вина. Он жадно выпил, крякнул и прошептал:

— Неспокойная, ох, неспокойная ваша графинюшка…

Начало рассветать: послышался звон церковного колокола к ранней службе.

Я пошел к себе, желая все обдумать, но едва прилег на кровать, как моментально заснул.

День прошел обычно. Мойах, как ни странно, совершенно оправился и просил только двойную порцию вина «за беспокойство». Я увидел, как экономка Пепа подавала ему жбан с вином, и шутя сказал ей:

— Смотрите, Пепа, возьмете грех на душу, обопьется ваш монах.

— Что вы, доктор, да разве они по стольку выпивают в монастыре! А небось только жира нагуливают, — ответила Пепа.

Ночью я часто просыпался, но решил не вставать. Рано поутру слышу нетерпеливый стук в мою дверь. «Несчастье!» — эта мысль сразу же пришла мне в голову. В один момент я был готов. Отворил дверь.

Передо мной стояла Пепа; на ней, что говорится, лица не было.

— Доктор, доктор, монах… монах умер… — заикаясь, произнесла наконец она и тяжело опустилась на стул.

Я поспешил в капеллу. На той же лавке, что и вчера, лежал монах. Он был мертв. Глаза его были широко открыты, и все лицо выражало смертельный ужас. Кругом собралась вся дворня, охали, крестились.

— Кто и где его нашел? — спросил я.

Выдвинулся комнатный лакей.

— Господин граф приказали вставить новые свечи ко гробу графини, я и вошел в капеллу, глядь, а он лежит у самых дверей.

— Верно выйти хотел, смерть почуял, — раздались голоса.

— Да не иначе как почуял, через всю капеллу притащился к дверям.

— В руке у него было два цветка, мертвые розы. Вчера ребята из деревни целую корзину их принесли, весь катафалк засыпали.

— Верно, беднягу покачивало; он и оперся и зацепил их.

— Хорошо еще, что покойницу-графинюшку не столкнул, — рассказывали мне наперебой слуги.

Я слушал, и в голове у меня гудело, и в первый раз в душе моей проснулся какой-то неопределенный ужас. Смерть была налицо, и делать мне, собственно говоря, было нечего.

Но все-таки я велел перенести труп в комнату и раздеть: Первое, что я осмотрел, была шея, и на ней я без труда нашел маленькие кровяные пятнышки — ранки. Тут у меня впервые зародилась мысль, что ранки эти имеют какую-то связь со смертью. До сих пор я не придавал им значения, я их почти не осматривал, хотя подобные же были и на всех без исключения других виденных мною за это время трупах. Однако медицина учит нас, что от таких мелких ссадин не умирают… Теперь дело было другое. Ранки были небольшие, но глубокие, до самой вены. Кто же и чем наносил их?

Пока я решил молчать.

Монаха похоронили.

Графиню спустили в склеп. Для большей торжественности ее спустили не по маленькой внутренней лестнице, а пронесли через двор и сад.

И в день похорон члены ее оставались мягкими и мне даже показалось, что щеки и губы у ней порозовели. Не было ли это вызвано влиянием света яркого солнца сквозь разноцветные стекла витражей капеллы?

На похоронах было много народу. После погребения, как полагается, было, как принято в наших краях, большое угощение как в замке, так и в людских. Когда прислуга подняла рюмки «за упокой графини», некоторые начали шуметь и выражать неудовольствие по адресу старого американца. Он ни разу не пришел поклониться покойнице. И утром, на выносе тела, его также никто не видел. Напротив, многие заметили, что дверь и окно сторожки были плотно заперты. Под влиянием вина посыпались упреки, а затем и угрозы в адрес американца.

Смельчаки тут же решили проучить его. Толпа под предводительством крикунов направилась в сад к сторожке. Американец, по обыкновению, сидел на крылечке. С ругательствами, потрясая кулаками, толпа окружила его.

Он вскочил, глаза его злобно загорелись, и, прежде чем наступающие опомнились, он заскочил в сторожку и захлопнул дверь.

— А так-то ты, иноземная морда, — вскричал молодой конюх Герман. Он вскочил на крылечко и могучим ударом ноги вышиб дверь.

Ворвались в сторожку, но она была пуста. Даже искать было негде, так как в единственной комнате только и было, что кровать, стол и два стула.

— Наваждение, — сказал Герман, пугливо оглядываясь.

Всем стало жутко. Все так и шарахнулись от сторожки. Выбитую дверь поставили на место и молча один за другим выбрались из сада.

В людской шум возобновился.

Обсуждали вопрос, куда мог деться старик. Предположениям и догадкам не было конца. Многие заметили, что комната в сторожке имела нежилой вид. Стол и стулья в ней были покрыты толстым слоем пыли, кровать не тронута. Где-же жил американец, и как, и куда он потом исчез?

И опять слово «наваждение» раздалось в толпе. Чем больше говорили, промачивая в то же время горло вином и пивом, тем запутаннее становился вопрос. И скоро слово «оборотень» пошло Гулять из уст в уста.

Прошла неделя. Отец твой почти безвыходно находился в склепе, часто даже в часы обеда не выходил оттуда. Смертность же как в замке, так и в окрестностях прекратилась.

Дверь сторожки стояла по-прежнему прислоненной — видимо, жилец ее назад не явился.

Из города поступило какое-то заявление, и отец твой должен был, хочешь не хочешь, уехать туда дня на три, на четыре.

На другой день после его отъезда снова разразилась беда. После опросов дело выяснилось в таком виде: после людского завтрака кучер прилег на солнышко отдохнуть и приказал конюху Герману напоить и почистить лошадей.

К обеду конюх не пришел в людскую, на это не обратили внимания. К концу обеда одна из служанок сказала, что, проходя мимо конюшен, слышала топот и ржание лошадей.

— Чего он там балует, черт, — проворчал кучер и пошел в конюшню.

Вскоре оттуда раздался его крик: «Помогите, помогите». Слуги бросились в конюшню. Во втором стойле, с краю, стоял кучер с бичом в руках, а в ногах его, ничком, лежал Герман.

Кучер рассказал, что, придя в конюшню, он увидел, что Герман развалился на куче соломы и спит.

— Ну я его и вдарил, а он упал мне в ноги да, кажись, мертвый!

Германа вынесли.

С приходом людей лошади успокоились: только та, в стойле которой нашли покойника, дрожала всеми членами, точно от сильного испуга..

Позвали меня. Я тотчас отворотил ворот рубашки и осмотрел шею. Красные свежие ранки были налицо! В том, что Герман был мертв, я был уверен; но ради успокоения прислуги проделал все манипуляции по искусственному дыханию и приведению его в чувство. Затем я приказал раздеть его и внимательно осмотрел труп. Ничего. Атлетические формы Геркулеса! Так как никто не заявлял претензий — я сделал вскрытие трупа.

Прежние мои наблюдения подтвердились: крови у здоровенного Геркулеса было очень мало. Не успел я покончить возню с мертвецом, как из деревни пришла весть, что и там опять неблагополучно.

Умерла девочка, пасшая стадо гусей. Мать принесла ей обедать и нашла ее лежащей под кустом уже без признаков жизни. Тут в определении смерти не сомневались, так как мать ясно видела на груди ребенка зеленую змею. При криках матери гадина быстро исчезла в кустах.

Все-таки я пошел взглянуть на покойницу под благовидным предлогом помочь семье деньгами.

Покойница, уже убранная, лежала на столе. Выслав мать, я быстро откинул шейную косынку и приподнял голову.

Зловещие ранки были на детской шейке!

Ужас холодной дрожью прошел по моей спине… Не схожу ли я с ума?! Или это и впрямь «наваждение»!

Всю ночь я проходил из угла в угол. Сон и аппетит меня оставили. При звуке шагов или голосов я ждал известия о новой беде…

И она не замедлила объявиться. Умер мальчишка-поваренок. Его послали в сад за яблоками, да назад не дождались…

И опять я проделал с трупом все, что полагалось, проделал, как манекен, видя только одни ранки на шее.

Наконец вернулся твой отец. Ему рассказали о случившемся; но он, к моему удивлению, отнесся ко всему совершенно холодно и безразлично. Тогда я осторожно ему рассказал мои наблюдения о роковых ранках на шее покойников. Он только проронил:

— А, такие же, как у покойницы жены… — и ушел на свое дежурство в склеп.

Я опять остался один перед ужасной загадкой.

Вероятно, я недолго бы выдержал, но, на мое счастье, вернулся Пстро, хотя ранее и предполагалось, что он останется с тобою в Нюрнберге. За недолгое время отсутствия он сильно постарел с виду, а еще больше переменился нравственно: из веселого и добродушного балагура он стал угрюм и нелюдим.

В людской ему рассказали про все наши злоключения и радостно прибавили, что американец исчез и что он был совсем и не американец, а оборотень. Один говорил, что видел собственными глазами, как старик исчез перед дверью склепа, а двери и не открывались. Другой тоже собственными глазами видел, как американец, как летучая мышь, полз по отвесной скале, а третий уверял, что на его глазах на месте американца сидела черная кошка.

Были такие, что видели дракона. Только тут возник спор. По мнению одних, у дракона хвост, по мнению других — большие уши; кто говорил, что это змея, кто, что это птица. И после многих споров и криков решили:

— Дракон так дракон и есть!..

Петро обозвал всех дураками, ушел в свою комнату.

18

На другое утро Петро долго разговаривал с твоим отцом, о чем — никто не знает. Только после разговора он вышел из кабинета, кликнул двух рабочих и именем графа приказал разбирать сторожку американца. Люди повиновались неохотно.

Сняли крышу и начали разбирать стены. При ярком дневном свете еще яснее выступило, что сторожка была необитаема. Скоро от сторожки остались небольшая печь и труба. Доски и бревна, достаточно еще крепкие, Петро распорядился пилить на дрова и укладывать на телеги.

Печь и трубу он приказал каменщику ломать, не жалея кирпича. Когда повалили трубы, мы с твоим отцом стояли в дверях склепа.

Из трубы вылетела большая черная летучая мышь и метнулась к нам. Я замахнулся палкой, тогда она, круто повернув, исчезла за стеной замка.

— Ишь, паскуда, гнездо завела, — проворчал каменщик.

Теперь мне стало ясно, откуда взялась черная летучая мышь на груди твоей матери в день ее смерти. Всем известно, что летучие мыши любят садиться на белое; вот ее и привлекло белое платье покойницы.

А что мышь была черная, а не серая, как обыкновенно, и что бросилось мне тогда же в глаза, объяснялось теперь тем, что она пачкалась об сажу в трубе.

Телеги с дровами Петро отправил в церковный двор для отопления церкви, как дар от графа. Кирпич вывезли далеко в поле.

Площадку Петро сам вычистил и сровнял, ходя как-то по кругу и все что-то шепча.

На другой день из деревни привезли большой крест, сделанный из осины, конец его был заострен колом.

Крест вколотили посредине площадки. Петро кругом старательно разбил цветник, но, к удивлению и смеху слуг, засадил его чесноком.

На мой вопрос, что все это значит, твой отец махнул рукой и сказал:

— Оставьте его.

В один из следующих дней отец твой, спускаясь по лестнице, оступился и зашиб ногу. Повреждение было пустячное, но постоянное сидение в затхлом, сыром склепе и неправильное питание привели к тому, что пришлось его уложить в постель на несколько дней.

В тот же день, после обеда, когда я читал ему газеты, прибежал посыльный мальчик и просил меня спуститься вниз.

Сдав больного на руки Пепе, я спустился в сад. Там был полный переполох!

В саду нашли лежавшего без памяти молодого садовника Пауля. Он тихо и жалобно стонал, и казалось, вот-вот замолкнет навеки.

Я приказал перенести его в мою аптеку. Все слуги, кроме моего помощника, были удалены. Смотрю, роковые ранки еще сочатся свежей кровью! Тут для оживления умирающего, хотя бы на час, я решил употребить такие средства, какие обыкновенно не дозволены ни наукой, ни законом. Я хотел во что бы то ни стало приподнять завесу тайны.

Влив в рот больного сильное возбуждающее средство, и посадил его, прислонив к подушкам. Наконец он открыл глаза. При первых же проблесках сознания я начал его расспрашивать.

Вначале невнятно, а потом все яснее и последовательнее он сообщил мне следующее:

— По раз заведенному обычаю, после обеда все рабочие имеют час отдыха. Он лег под акацию, спать ему не хотелось, и он стал смотреть на облака, вспоминая свою деревню. Ему показалось, что одно облако, легкое и белое, прикрыло ему солнце. Повеяло приятным холодком… смотрит, а это не облако уже, а женщина в белом платье, точь-в-точь умершая графиня! И волосы распущены и цветы на голове.

Парень хотел вскочить. Но она сделала знак рукой не шевелиться и сама к нему наклонилась, да так близко-близко, стала на колени возле, одну руку положила на голову, а другую на шею… «И так-то мне стало чудно, хорошо! — улыбнулся больной. — Руки-то маленькие да холодненькие! А сама так и смотрит прямо в глаза… глазищи-то, что твое озеро — пучина без дна… Потом стало тяжело. Шея заболела, а глаз открыть не могу, — рассказывал больной, — потом все завертелось и куда-то поплыло. Только слышу голос старшого: «Пауль, Пауль». Хочу проснуться и не могу, — продолжал Пауль. — На груди, что доска гробовая, давит, не вздохнуть! — и опять слышу: «Рассчитаю, лентяй!» Тут я уже открыл глаза. А графиня-то тут надо мной, только не такая добрая и ласковая, как бывало, а злая, глаза, что уголья, губы красные. Смотрит, глаз не спускает, а сама все пятится, пятится и… исчезла… а… — Голос его все слабел, выражения путались, и тут он снова впал в обморок.

Употребить второй раз наркотик я не решился, да и зачем? Я теперь знал достаточно. Сдав больного своему помощнику, я поспешил в сад, к обрыву: мне нужен был воздух и простор…

Немного погодя туда же пришел Петро.

Помолчали.

— Это не иначе как опять «его» дело! — сказал Петро как бы в пространство.

— Кого «его», о ком ты говоришь? — обрадовался я, чувствуя в Петро себе помощника.

— Известно, об этом дьяволе, об американце.

— Слушай, Петро, дело нешуточное, расскажи, что ты об этом думаешь?

— Ага, небось сами тоже думаете… А ранки-то у Пауля на шее есть? — пытливо спросил он меня.

— Есть.

— Ладно, тогда расскажу, слушайте.

Как приехал американец в первый-то раз да Нетти, бедняга, на него бросилась, — начал Петро, — так у меня сердце и екнуло: «не быть добру», что это, с покойником приехал, а лба, прости Господи, не перекрестит, глаза все бегают, да и красные такие. И стал я за ним следить… и все что-то неладно. Ни в церковь, ни в капеллу он не заглянет, значит. Живет в сторожке один, ни с кем не знается, а свету никогда там не бывает. Да и дым оттуда не идет: не топит, значит. Как будто и не ест ничего, а сам полнеет да краснеет. Что за оказия? А тут все смерти да смерти начались… и доктора в растерянности… Вот и вы тоже… Говорят, крови в покойниках мало. Тут мне и пришло на ум — а не оборотень ли он, ваш американец, а говоря по-нашему — вурдалак. Это значит, мертвец, который из могилы выходит да кровь у живых людей сосет. Принялся я следить пуще прежнего… — Петро замолчал.

— Ну и что же ты нашел?

— Да тут-то и беда, батюшка-доктор. Ничего больше-то не нашел, на месте, с поличным ни разу не поймал. Хитер он был! А так всяких мелочей много, да что толку, сунься рассказывать, не поверят, на смех подымут, — горестно говорил Петро. — Одна графинюшка, покойница, смекала кое-что, недаром же она просила и потребовала, чтобы увезли мальчонку да подальше. Какое такое ученье в семь-то годков! — закончил он. Снова наступило молчание. — Вернулся я, а графини уже и в живых нет! Может, и тут без «него» не обошлось? Вы, доктор, не уезжали, так как думаете?

Я предпочел промолчать.

— Знаю я от старух, — продолжал Петро, — что «он» не любит осинового кола и чесночного запаха. Колом можно его к земле прибить, не будет вставать и ходить. А чесночный запах, что ладан, гонит нечистую силу назад, в свое место. Говорят еще старухи, что каждый вурдалак имеет свое укромное место, где и должен каждый день полежать мертвецом, — это ему так от Бога положено, вроде как запрет. А остальное время он может прикинуться чем хочет, животным ли, птицей ли. На то он и оборотень, — ораторствовал Петро. — Сторожку-то я его уничтожил, свез на дрова, в церковь; кол забил, чеснок скоро зацветет, а «он»… все озорничает… — печально окончил старик. — Что делать? Привез дьявол из Америки старого графа да проклятое ожерелье, с которого и болезнь к нашей графинюшке перекинулась. Вот я и думаю, а нет ли тут закорюки? Как, по-вашему, доктор? — и Петро пытливо посмотрел на меня.

— Не знаю! — пожал я плечами.

— Вот что я надумал, — продолжал Петро. — На каменный гроб старого графа положу-ка я крест из омелы, говорят, это хорошо, да кругом понавешу чесноку, а вот вы, от имени графа, скажите всем слугам, что склеп будет убирать один Петро и ходить туда запрещено-де, а то озорники все поснимают, да и разговоров не оберешься. А надо все хранить в тайне, чтобы «он» не догадался да не улизнул.

Я обещал хранить молчание. Петро усиленно принялся за изготовление креста. За те дни, пока он возился, на деревне умерло двое детей и у нас на горе мужик-поденщик. Наконец все было готово.

На закате солнца, когда все слуги замка сильнее заняты уборкой на ночь, мы с Петро спустились в склеп, и он все сделал, как говорил: положил крест, развесил чеснок. Сверху же гроб мы закрыли черным сукном, чтобы не обратить на него внимания графа.

— А слышите, как воет и стонет, — обратился ко мне Петро.

Я прислушался, правда, что-то выло, но трудно было определить, что и где. Скорее всего, это был ветер в трубе или в одной из отдушин склепа.

Петро был весел, он верил в успех! А у меня были основания очень и очень бояться за будущее.

И надо же — в эту же ночь погиб личный лакей графа. Его нации умирающим в постели, и он мог только прошептать: графиня, гра… Пока слуги судили и рядили, подошел Петро, поднял голову покойника и со стоном без чувств опустился на пол. Он был бледен как мел.

Испуг и обморок Петро были последней каплей в неспокойном настроении наших слуг. Большинство, вместо того чтобы помочь старику, бросились вон из комнаты, и через час несколько человек попросили расчета. К вечеру ушли и поденщики.

Смех и песни в замке прекратились. Слуги шептались и сговаривались о чем-то, однако ясно чувствовалось: еще один смертельный случай, и мы останемся одни. К вечеру…»

— Господа, — вдруг прервал свое чтение доктор, — как ни интересны все эти чудеса в решете, а все же спать-то когда-то надо. Скоро два часа ночи. Я полагаю, что все наши вампиры и оборотни тоже уже нагулялись и завалились спать. Итак, я ухожу. — И доктор решительно встал с места.

— Делать нечего, подождем до завтра, — сказал один из гостей.

— Не бойтесь, ни Карл Иванович, ни его «сказки» от нас не сбегут, — шутил доктор.

— А разве вы думаете, что все это сказки? — спросил удивленно Жорж.

— Какое вы еще дитя, Жорж, если могли в этом сомневаться, — заметил один старик.

19


День прошел очень оживленно. Катались верхом, много гуляли по лесу, молодежь занималась гимнастикой и борьбой. Никто ни разу и не вспомнил о вчерашнем чтении.

Вечером усталые, голодные, но в хорошем расположении духа все были в сборе. Сытно поужинав, пристали к Карлу Ивановичу с просьбой дочитать «сказки». Тот, против обыкновения, очень неохотно взял свой портфель и долго в нем разбирался.

— Ну-с, какой ерундой вы нас сегодня угостите? — спросил доктор.

— Быть может, можно сегодня и не читать? — точно обрадовался Карл Иванович, закрывая портфель.

— О нет, нет, мы хотим знать конец, — запротестовала молодежь.

— Вы кончили на том, Карл Иванович, что все слуги из замка убежали от страха, — напомнил Жорж.

Карл Иванович вздохнул и начал.

Продолжение письма к Альфу.

«К вечеру Петро объявил, что не отойдет от двери склепа, пока не выследит «проклятого дьявола»… Ночь прошла тихо. Даже утром и днем Петро отказался сойти со своего поста. Он взял у меня только кусочек хлеба. И день прошел хорошо.

Так минули еще сутки. Что делать с добровольным сторожем? Он ест один хлеб и совсем не спит. Долго ли он выдержит? Еще сутки прошли.

Никакие уговоры, никакие доводы не помогали. Я решился оставить упрямца еще на ночь, а утром подсыпать сонного порошка в вино и заставить его выпить. Приготовив покрепче снотворное, я сидел у себя в комнате. Пробило два часа.

Вдруг в комнату, пошатываясь, вошел Петро. Он весь был иссиня-бледен, точно утопленник, волосы всклокочены, сам весь дрожит. Беспомощно опустившись на стул, он залился слезами. Первых слов его разобрать было невозможно, до того стучали его зубы.

Наконец я уловил:

— Графинюшка… ужас… наша графинюшка ходит… мертвец…

— Успокойся, Петро, расскажи все по порядку, я и сам думаю, что виноват не американец, а графиня, — сказал я, стараясь казаться спокойным.

— Наша графинюшка, этот ангел-то во плоти и она же — вурдалак, вампир… — И он снова зарыдал.

Когда припадок прошел, Петро сообщил мне, что в эту ночь, как и в предыдущие, он сидел на скамейке против входа в склеп и не спускал глаз с двери. Ключ от нее лежал у него в кармане.

Ночь была лунная, и все происходящее было видно совершенно отчетливо.

— Смотрю, — говорил он, — перед дверью стоит графиня. Белое нарядное платье, локоны по плечам и на голове цветы и бриллианты. Ну точь-в-точь как она наряжалась, когда ехала на бал. На минуту я забыл, что она умерла, и бросился к ней со словами «Графинюшка, милая!» — Она ласково посмотрела да и говорит: «Петро, за что ты меня преследуешь?» Тут я вспомнил, что она мертвая, отскочил, а она за мной. «Оставь меня в покое, и я тебя не трону», — и голосок у ней такой нежный. «Бог с вами, — говорю, — графиня, ведь вы же умерли… и похоронены». «Умерла… и все-таки живу, — отвечает она. — Не мешай же мне». — И сама отстраняет это меня с дороги рукой. Я хотел было перекрестить ее, а она как бросится да как схватит меня за плечи. Сильная такая, глаза злые и лицо совсем как чужое. Хочу вырваться и не могу, вот-вот повалит… Так мы все пятились, пятились и дошли до грядки с чесноком. Я запнулся и упал к подножию креста. Она тоже повалилась… Ну, думаю, загрызет!.. Да Бог помиловал. Почуяла она чеснок, соскочила, застонала тяжко, тяжко и исчезла. Долго я лежал: боялся пошевелиться. Ну а потом и к вам, доктор. Что же нам теперь делать-то? Ведь графинюшку-то я не могу колом, рука не подымется… — прошептал верный слуга и опять заплакал.

До утра мы сидели с ним, обдумывая, как поступить. Надо обезопасить замок и деревню от вампира, а в то же время, ради Карло и старого графа, пощадить имя графини в народе.

Мы еще ничего не решили, как пришли мне сказать, что умер сынишка кучера, мальчик лет десяти. А затем потянулись один за другим слуги, прося расчета. Причина была одна: «У вас в замке нечисто».

Пришлось всех отпустить. Осталось два-три человека, которым абсолютно некуда и не к кому было идти. Надо было волей-неволей посвятить в дело и твоего отца. С большими предосторожностями и понемногу я сообщил ему все. К моему удивлению, и на этот раз он остался почти спокоен. И только спросил, кто, кроме меня и Петро, знает про «то». И когда узнал, что никто, остался очень доволен. Видимо, он уже знал страшную тайну покойницы. Не оттого ли он и сидел целыми днями в склепе?

Немедленно граф распорядился продать лошадей, коров и прочую живность — одним словом, все, что требовало ухода, заперев почти все комнаты замка, и отпустил слуг с наградою. Затем по его приказу поденщики из города живо приготовили новый склеп в скале, на два гроба.

Не решаясь пригласить священника, на восходе солнца, когда по чистому воздуху так хорошо доносится колокольный звон из деревни, перенесли мы сами гроб с графиней из старого склепа в новое помещение и с разными предосторожностями заделали его в стену. После того отец твой взял с меня и Петро страшную клятву молчать обо всем случившемся. Он щедро обеспечил нас. Петро как милости выпросил позволения остаться с ним в замке, где и прожил пятнадцать лет.

Как твой отец намерен был поступить с тобой и замком — он нас не посвятил. Смерть унесла его неожиданно для него самого. Мы похоронили его в новом склепе, в том месте, которое он себе приготовил. Петро, по обещанию, пошел пешком в Рим, а я вернулся домой.

А теперь, Карло, — уходи! Я нарушил ради тебя клятву, оставь же меня и дай мне отдохнуть, — и старик скорбно, тяжело поник головою. Я вышел.

Где и как я провел эту ночь, не могу вспомнить… — ходил и ходил… И вот на заре пишу тебе, Альф. Это последнее средство хоть немного разобраться в своих ощущениях и попробовать успокоиться и обсудить. Что это?

Не сошел ли я с ума? А все слышанное, да и сам старик доктор в придачу — не что иное, как один бред больного мозга.

Или доктор существует и он сошел с ума от старости?.. или же… или это все страшная правда?

Какая правда?.. Правда то, что… я — сын вампира! Нет, я сумасшедший… Впрочем, что лучше? — Реши сам. Ах, почему ты не здесь, ты бы со стороны вернее это определил. Альф, спаси меня!

Сознаю все безумие верить рассказам старика и… верю. Почему? Как опровергнуть его слова? Где кончается действительность и начинается вымысел? Все так логично и так неправдоподобно!.. Господи, а Рита! Я и забыл о ней!

Что же с ней будет? Могу ли я жениться теперь?

Имею ли я право вовлечь ее в свое несчастье? Нет, надо отослать ее на родину. Но как? Что ей скажу, что объясню!.. Это убьет, обесславит ее! Нет, это невозможно... Но что же делать… где выход… Альф! Помоги, приезжай!

Д.»

Письмо восемнадцатое.

«Уже прошло три дня, как я отослал тебе роковое письмо, Альф. А я все еще в городе — нет сил вернуться и взглянуть на Риту.

Если бы ты был рядом, мне было бы легче… Знаешь ли, у меня есть небольшой, вполне приличный Охотничий домик, он далеко от деревни и хоть лежит у подножия замка, но попасть в него можно, только сделав порядочный крюк.

Не кажется ли тебе, что это было бы прекрасное место для такого ученого, как ты?

Никто мешать тебе не будет. Я строго запрещу слугам ходить туда, а для тебя там будет смирная, хорошая верховая лошадь. Что ты на это скажешь?

Ты сможешь целыми днями рыться в своих книгах; я даже сам не буду к тебе ходить, а только писать. Но сознание, что ты близко, для меня уже утешение и большая поддержка… Альф, Альф, сжалься надо мной. Кроме тебя, у меня нет никого.

Приезжай.

Д.»

Письмо девятнадцатое.

«Весть, сообщенная мне доктором, так страшна и так меня выбила из колеи, что я даже забыл, зачем сюда приехал.

Сейчас я опять был у него и вот теперь-то знаю, что значит ужас, невыносимый ужас. Все прежнее пустяки в сравнении с этими! Но слушай.

Сегодня, придя к старику я рассказал ему о первоначальной причине моего приезда сюда, то есть о том, что невеста моя, Рита, не то что хворает, а бледнеет и скучает.

Он вскочил как укушенный.

— Твоя невеста хворает, она слабеет, бледнеет; есть у нее рана на шее? — вскричал он.

Ноги у меня подкосились… Я не мог выговорить ни слова…

— Отвечай, есть ли рана? Как же ты мне сказал, что не нашел гробов отца и матери, ты солгал мне, ты выпустил «его»! — кричал старик, бешено тряся меня за плечи. Откуда у него только сила взялась?

Тут я очнулся.

— Доктор, погодите, но со дня моего приезда никто не только не умер в замке, но и не хворал, — наконец мог я выговорить.

— А в деревне?

— И там не было покойников. Повторяю, клянусь, я не видел нового склепа, — сказал я серьезно и веско.

Доктор несколько успокоился и пробормотал:

— Слава Богу, я ошибся. Быть может, правда, что здешний горный воздух не годится для здоровья такой южанки, как твоя Рита. Поезжай. Через день я приеду в замок как друг твоего отца. Но только ты устрой так, чтобы я мог видеть шею твоей невесты.

— Это не трудно, доктор; Рита любит и всегда носит открытые платья. Она отлично знает, что шея ее прелестна.

И вот, только придя домой, я вспомнил эпизод с розовой, сердоликовой булавкой… А что, если?! Господи, спаси и помилуй! Альф, а если… боюсь выговорить… если все правда… если Рита… Альф, ради всего святого приезжай.

Спешу домой, что-то там? Ах я дурень, сидел здесь, а что там теперь, что…

Жду тебя.

Д.»

Письмо двадцатое.

«Не нахожу слов, благодарю тебя, ты приедешь, да! Теперь мне не страшно, ты будешь со мной.

Спешу тебя порадовать, у нас все спокойно. Правда, Рита слаба и бледна, но она ни на что не жалуется. Доктор сдержал слово и приехал.

Рита приняла его ласково и дружественно.

Он ловко выспрашивает Риту, как она проводит ночи, не чувствует ли тяжести, удушья и т. д., а также какие она видит сны.

На все он получает самые спокойные ответы. Единственное, что до сих пор мне не удалось, — показать доктору шею Риты.

Она выдумала носить кружевные косынки, на шею навязывает какие-то фантастические банты и ленты. А когда я стал просить снять это и позволить любоваться ее шеей, она грустно проговорила:

— У меня до сих пор не было кружев и лент, позвольте мне их поносить…

Ну как тут не отступиться! А когда я спросил, зажил ли укол булавкой, она нервно передернула плечами и нехотя ответила:

— Ну конечно, что об этом говорить.

Свадьбу нашу Рита отложила. Охотничий домик был готов для приема дорогого гостя. До свидания и скорого.

Твой Д.»

На этом чтение было окончено. Карл Иваныч сложил последнее письмо и спрятал в папку. Все молчали, всем было не по себе, у многих залегла тяжелая дума. Что это?

— И больше ничего нет, Карл Иваныч? — осведомился хозяин, — никаких объяснений?

— В связке нет больше писем, — отвечал Карл Иванович.

— Господа, что же это, по-вашему, сказка, бред сумасшедшего? Или, наконец, истинное происшествие? — спросил в недоумении один из гостей. — По некоторым признакам можно предположить, что место действия — твой замок, Гарри. Неужели в твоих апартаментах водились вампиры? — продолжал он.

Гарри молчал.

— А почему бы им и не водиться здесь, даже и теперь, раз вы признаете возможности и верите в их существование, — насмешливо вместо Гарри отвечал другой гость.

— Хватили, «даже и теперь»; за кого вы меня считаете, сударь.

Их ссора готова была вспыхнуть. Зная вспыльчивый характер заспоривших, капитан Райт быстро вмешался и заявил:

— Достойте, сам я не был в склепе, но ты, Джеймс, спускался и ты, Гарри, тоже. Есть там большой каменный гроб графа, привезенного из Америки?

— Нет, его там, — ответил Гарри. — У нас есть только церковная, запись, что старый граф привезен из Америки и похоронен в фамильном склепе.

— Мало ли графов привезено и похоронено в фамильных склепах, нынче это не редкость, — вмешался доктор. — И что за идея предполагать, что все эти россказни приурочены к здешнему замку. Во всех письмах ни разу не говорится, что дело идет именно о замке Дракулы. Подпись Д. может означать и «Друг» и первую букву от имени «Джеронимо», а это имя часто уменьшается в Карло. Да, наконец, отсутствие в склепе «знаменитого гроба» не лучшее ли доказательство вашей ошибки, — продолжал доктор.

— Жаль, нет больше писем, а то, быть может, мы бы и нашли ключ ко всей этой загадке, — промолвил Гарри.

— Вот пустяки, какая там загадка, я скорее склонен думать, что все эти письма — просто ловкая шутка заманить друга к себе на свадьбу, — не унимался доктор.

— Что-то не похоже на шутку, — заметил Джеймс.

— А, по-твоему, надо верить, хотя бы и в давно прошедшее время, в существование вампиров? Нет, слуга покорный, — раскланялся доктор перед Джеймсом.

— А теперь прощайте, желаю каждому из вас увидеть графиню-вампира. Я же иду спать. — И доктор, забрав сегодня привезенные газеты, ушел в свою комнату.

Часть 2

Я покончила с ним,

Я пойду к другим,

Чтоб на свете жить,

Должна кровь людей пить.

«Невеста вампира»

1


Время шло. Наступили темные вечера. Гарри со своими друзьями и гостями давно перебрался из Охотничьего домика в свой замок.

Там все было в порядке. Деньги миллионера преобразили запущенное графское жилище. На дверях и окнах вместо пыли и паутины повисли дорогие кружевные занавесы и шелковые портьеры.

Паркет в зале и картинной галерее блестел как зеркало, и в мечтах молодые ноги наших охотников уже не раз кружились в вихре вальса с воображаемой дамой в объятиях.

В других комнатах пол исчез под мягкими восточными коврами.

На столах, столиках, этажерках появилась масса дорогих и красивых вещей, в большинстве случаев совершенно бесполезных, но необходимых как принадлежность богатой обстановки.

В залах появились растения, цветы.

С подвала и до чердаков зажглось электричество. Всюду было светло, уютно, весело. Даже старинные фамильные портреты, покрытые свежим лаком, ожили и смотрели приветливее из своих старых рам.

Красавица в платье с воротником а la Екатерины Медичи, казалось, была готова не отставать от молодежи в упражнении в танцах. Она как живая улыбалась со стены.

Прекрасный рояль, отличный бильярд, масса самых разнообразных игр и занятий наполняли день.

Книги и журналы всего мира, доставляемые вездесущей почтой, не успевали просматриваться. Жизнь веселая и беззаботная била ключом. Каждый вечер замок горел огнями, вина лились рекой.

Разбежавшиеся было гости вновь начали съезжаться. Смерть виконта Рено была забыта.

Неприятное впечатление от чтения писем неизвестного Д. отошло в область сказок, и никто о них не вспоминал. Все оживились.

Даже капитан Райт, перебравшись в замок, перестал хмуриться и молчать. Напротив, он показал себя интересным собеседником и отличным рассказчиком. Его охотничьи и любовные приключения могли заинтриговать кого угодно. Хозяин был весел и обещал все новые и новые удовольствия.

Всем очень понравилась мысль устроить бал-маскарад. Надо было только заручиться согласием соседей и представителей города.

Это оказалось совсем нетрудно, тем более что Гарри обещал после обеда сделать визиты, и просить соседей на настоящее новоселье.

Бал-маскараду придавался вид шутки. Новая затея внесла и новое оживление в общество. Обсуждались проекты костюмов, выписали портных, материалы. Ежедневно почта и телеграф несли все новые и новые приказания.

Балу предполагали придать индийский колорит. Конечно, раджой, индийским набобом, должен был быть сам Гарри.

Доктор собрался быть брамином, «дважды рожденным». И как знак своего достоинства требовал толстый золотой шнур.

Джеймс соглашался изображать одного из сказочных героев Рамаяны.

— А кем будет капитан Райт? — спросил Жорж.

— Да ему больше всего подходит быть служителем богини Бовами, — сказал доктор.

Большинство в первый раз слышало имя богини Бовами.

Начались расспросы. Доктор объяснил, что Бовами (она же Кали) считается супругой бога Шивы. Шива — это третье лицо индусской троицы (тримутри). Шива — бог-разрушитель, и на алтарях, посвященных его супруге, всегда должна быть свежая человеческая кровь. Поставкой жертв для алтарей занимается секта тугов или душителей.

— Что? Как? Богиня, на алтаре которой никогда не высыхает человеческая кровь! Да это сказки. Вы смеетесь над нами! — слышались голоса.

— Да, но эти сказки многим стоили головы, — ответил серьезно доктор. — Спросите Райта; они с Джемми могут кое-что на этот счет рассказать.

— Как, капитан Райт, у вас было приключение, которое чуть не стоило вам жизни, и вы молчите…

— У меня было много подобных приключений. Что ж, я не прочь рассказать, — отозвался Райт. — Только одно условие: не просите объяснения, что это было… сон, гипноз, галлюцинация… Я и сам толком не знаю.

— Что тут не знать! Все это была чистая правда, — вмешался Джеймс.

Райт начал рассказ.

«В начале 18… года наш полк стоял недалеко от Дели; как видите, дело происходит в Индии. Нам для постоя отвели заброшенный храм и сад какого-то местного бога.

Сад был чудесный, полный тени и роскошных цветов. Тропические деревья: пальмы, музы, чинары — все это переплеталось вьющимися лианами и представляло собой густую чащу, где змеи и обезьяны преспокойно от нас укрывались.

Полковник жил в небольшом бунгало, а нам, офицерам, отвели для помещения самый храм. Что ж, это было недурно.

Толстые каменные стены умеряли жар, а узкие окна давали достаточный приток свежего воздуха.

Мягкие маты и кисейные пологи обещали спокойные ночи. Изысканный стол с обилием дорогого вина дополнил наше благополучие.

Но мы были недовольны; скука, томящая скука пожирала нас. Полное отсутствие общества, книг, а главное — женщин.

Дели с его городскими удовольствиями хотя и был недалеко оттуда, но ездить туда, ввиду неспокойного времени, было почти невозможно: требовалось разрешение командира, и отпуск давался неохотно и на срок. Мы сильно скучали..

Крупная картежная игра, излишество в вине, соединенные с непривычной жарой, расстраивали наши нервы и воображение. Рассказы достигли такой фантастичности, что оставалось только молчать и верить.

В самый разгар скуки нас посетил один из старожилов Индии, бывший офицер, теперь богатый плантатор и зять одного из раджей.

Он приехал по делу к командиру полка, но общество офицеров так его просило остаться на сутки и принять от него товарищеский ужин, что он наконец согласился.

К вечеру главный зал храма был приспособлен для пиршества. Пусть стол и не ломился под тяжестью хрусталя и серебра, зато вся окружающая обстановка имела сказочно-поэтический характер.

Стены помещения были разрисованы фантастическими чудовищами: огромные слоны, пестрые тигры, зеленые змеи и между ними прелестные женщины в самых сладострастных позах. А вокруг всех фигур буйствовала тропическая растительность, где первое место занимали цветы лотоса.

Краски были яркие, свежие, так что при мерцающем, неровном свете свечей весь сказочный мир жил и двигался.

Впечатление еще усиливалось тем, что изображения были нарисованы не на гладких стенах. Одни прятались в глубокие ниши, другие ярко выступали на огромных колоннах, поддерживающих потолок храма.

У северной Стены находился мраморный пьедестал — тут когда-то стояла статуя бога; теперь пьедестал пуст.

Пиршество началось обильной выпивкой. Ужин, начавшийся как скромное офицерское застолье, подходил к концу как разнузданная пирушка. Неожиданно гость наш, до сих пор занятый паштетами, маринадами и вином, в первый раз внимательно взглянул на стены. Он вдруг побледнел и замолчал.

— А у вас, полковник, не пропадают люди? — спросил он внезапно.

Вопрос этот всем показался странным.

— За все время мы потеряли трех человек. Двух унесли тигры, а один, как думают, утонул, — ответил полковник.

— Ну, это еще милостиво! — как бы про себя сказал гость.

Ужин, или вернее попойка, продолжался дальше.

Скоро языки окончательно развязались.

— Господа, знаете ли вы, где мы пируем? — неожиданно сказал гость. Мы переглянулись. — Это храм богини Бовами, — продолжал он, — самой кровожадной богини Индии. Она самая прекрасная из женщин, но алтарь ее должен всегда дымиться свежей человеческой кровью: будь то кровь иноземца или своего фанатического поклонника. Не так давно здесь происходили чудовищные оргии. В то время, когда у ног богини, истекая кровью, лежала принесенная жертва, баядерки, служительницы храма, прикрытые только собственными волосами да цветами лотоса, образовывали живой венок вокруг пьедестала. Они тихо двигались, принимая различные позы; то свивали, то развивали живую гирлянду голых тел. Тихая, страстная музыка неслась откуда-то из пространства… Она не заглушала стонов умирающего, а, напротив, аккомпанировала им. Одуряющий запах курений обволакивал все сизыми облаками. Наконец страдалец испускал последний вздох, музыка гремела торжественно и победно. Танец баядерок переходил в беснование. Огни гасли. Все смешивалось в хаосе… Хотел бы я на это посмотреть…

Все это приезжий говорил почти беззвучно, смотря в одну точку, точно в забытьи. Затем он замолк. Наступила тишина. Точно кровавые тени жертв, здесь замученных, пронеслись над пирующими…

Затем посыпались вопросы:

— Откуда вы знаете, что этот храм был посвящен Бовами? Разве вы присутствовали на ее мистериях? И т. д.

Гость выпил стакан сельтерской воды и как-то сразу отрезвел. Натянуто улыбаясь, он ответил всем одновременно:

— Господа, не забывайте, что после вашего прекрасного вина остается только пропеть: «Ври, ври, да знай меру!»

В ответ раздался дружный хохот. Разговор перешел на культ Вовами. Нашелся еще один старожил Индии, подтвердивший существование кровавого культа.

— Я только слыхал, — сказал он, — что главное служение происходит в подземельях храмов, а жертв доставляет секта тугов или душителей. Говорят еще, что в храмовых подземельях есть особые помещения, в которых держат живыми запасные жертвы, и по мере надобности закалывают их у ног идола.

— Да, в Индии все храмы имеют свои подземелья, известные только жрецам, и нет ничего удивительного, если там существуют и тюрьмы, — сказал кто-то из офицеров.

— Что подземелья, что кровавая богиня, вот бы сюда десяток-другой молодых баядерок, да еще в костюмах из лотоса! — мечтал молодой прапорщик.

— Ну, этого-то добра всегда довольно, было бы золото, — возразил старожил.

— Вот капитан Райт у нас самый богатый, за деньгами бы он не постоял! — кричал прапорщик.

Я вынул полный кошелек золота, только вчера мною выигранный, и, помахивая им, смеясь, проговорил:

— За пару баядерок: кто больше!

Вид золота Напомнил о картах. Живо составились партии, и игра началась.

Мы с Джеймсом отказались и вышли под колоннаду храма в сад. Бронзовый слуга-индус принес нам сигары. Мы стояли и курили.

— Знаете, Райт, не иначе как в эти сигары что-то подмешано, — сказал вдруг Джеймс.

Я и сам почувствовал какой-то особенно приятный вкус. А главное, после каждой затяжки в голове шумело и куда-то тянуло; чего-то хотелось, а чего — и сам не знаешь. Любви, страсти, приключений. Кровь толчками приливала к сердцу.

Мы сидели в глубоких креслах. В двух шагах от нас начиналась непролазная стена деревьев. В темноте блестели два глаза… Они смотрели на меня… Не тигр ли? — пронеслось в мыслях.

Нет. Это человек. Вернее, скелет, обтянутый темно-бронзовой кожей, вся одежда которого состоит из лоскута бумажной материи вокруг бедра. Лицо окаменелое, только глаза блестят и живут.

— Кошелек, баядерки, тайна… — зашептал он, наклоняясь близко ко мне.

Тем не менее Джеймс услышал, соскочил с места, схватил меня за руку и воскликнул:

— Идем, идем!..

Кошелек в ту же минуту оказался в руках соблазнителя. Он приложил палец к губам и сделал знак следовать за ним. Мы нырнули в узкий проход между стеной храма и кустарником. Затем вошли в храм по боковому входу. Отсюда нам были слышны голоса наших друзей и при плохом освещении можно было разобрать, что мы позади внутренней колоннады.

Таинственный спутник нажал невидимую пружину, и большой хобот слона тихо-тихо стал подниматься, а под ним обнаружилась узкая дверь и крутая лестница вниз.

Лестница вилась все ниже и ниже… Мы оказались в темном коридоре. Где-то вдали мерцала светлая точка.

— Тише, — зашептал проводник, и мы скользили как привидения.

— Ждите, — вновь прошептал он, и мы остались одни. Воздух подземелья, пропитанный запахом пряностей, еще больше кружил нам головы. Время шло, мы теряли терпение.

А свет впереди так заманчиво мерцал. Затем вновь раздался шепот:

— Вперед, вперед.

Коридор тянулся бесконечно, но вот и зал. Огромное, темное пространство, сколько ни всматриваешься направо и налево — видишь только лес колонн, высеченных из черного гранита, украшенных золотым рисунком. Мы прошли дальше.

Перед нами оказался занавес, тяжелая золотая парча стояла как стена. Наверху обнаружилось круглое отверстие, из которого и тек свет, видимый из коридора и который чуть-чуть освещал зал.

— Вперед!

Мы оказались за занавесом и стояли ослепленные. Вокруг нас высились стены из розового, прозрачного сердолика, из них, или через них, лились волны розовато-желтого света; с потолка текли голубые волны эфира и, смешиваясь с розовыми, давали небывалый эффект.

Это было что-то волшебное. На полу стлался пушистый шелковый ковер, усыпанный белыми свежими цветами лотоса.

Перед нами было устроено небольшое возвышение, пьедестал, и на нем стояла женщина, неземной красоты. Она была совершенно голая. Черные густые волосы ее были подобраны сначала кверху, а потом заплетены в четыре толстые косы. На голове ее красовалась корона в виде сияния из самоцветных камней. Две косы висели по обе стороны лица, как рама, и спускались на пышную грудь; две другие косы висели вдоль спины. Ожерелье и пояс на бедрах также были из самоцветных камней. Лодыжки ног обвивали изумрудно-сапфировые змейки, положив головы на ступни.

В руке у нее был бесценный голубой лотос из цельного сапфира.

Драгоценные камни ее наряда блестели и переливались, но лучше их блестели черные большие глаза, как чудные, огромные агатовые звезды! Коралловые губки были плотно сжаты. Линии лица ее и тела были так чисты, так безукоризненны, так прекрасны!

— Кто ты, прекрасная из прекрасных! — воскликнул я. — Будь ты небожительница или исчадие ада — мы твои верные рабы. — И под влиянием опьянения стали на колени.

Неожиданно чудное видение, сначала принятое нами за статую, улыбнулось и, тихо скользя, приблизилось к нам. Белая ручка поднялась, и голубой лотос прикоснулся к левому плечу каждого из нас. В ту же минуту мы потеряли сознание.

Нас привел в себя адский шум, визг, стоны, завывания. Мы обнаружили, что лежим связанные посреди зала с черными колоннами, а вокруг нас беснуются желтые дьяволы. В них мы без труда узнали индийских фанатиков, факиров. Их нечесаные, всклокоченные волосы, испитые лица, тощие тела в клубах черного дыма нельзя было ни с чем спутать, они казались истинными представителями ада.

— Богиня оскорблена! Жертву, жертву, да прольется кровь нечестивцев! — Можно было разобрать среди визга и стона.

Нас понесли куда-то. Наступила полная тьма. Опять замелькали факелы, и скоро свет их позволил разглядеть другую картину. Ужас сковал нас! Перед нами высился алтарь страшной богини Бовами… Сомневаться мы не могли.

На алтаре стояла исполинская, грубо высеченная из темного мрамора женщина. На черной шее у нее красовалось ожерелье из белых человеческих черепов; пояс состоял из бахромы человеческих ступней — тут были черные, желтые и белые отсеченные ноги, большие и маленькие, видимо, ноги детей и женщин. И все это свежее, не успевшее еще разложиться!

Огромная ступня богини попирала человеческую голову, и в этой голове мы узнали голову одного нашего солдатика, якобы унесенного тигром, из израненного тела бежали струйки крови, омывая подножие кровожадного идола. Тело еще содрогалось в последних судорогах.

— Жертву, жертву, — кричали кругом, и через мгновение мы с Джеймсом оказались совершенно обнажены.

Смерть наша казалась неизбежной. Но какая смерть! Бесславная, постыдная, у ног омерзительного истукана, от ножа фанатика! Вот уж судьба…

Мы лежали рядом: я грыз потухшую сигару. Джемми молчал. К нам подошел высокий худой брамин. На голове его красовался золотой обруч, белая одежда в виде хитона была подпоясана шнурком, в руках он держал обоюдоострый широкий жертвенный нож.

Я закрыл глаза.

Вдруг наступила мертвая тишина. Жрец, с высоко поднятой рукой, в которой был зажат страшный нож, отшатнулся назад, на лице изумление и страх. Еще минуту, и нож со звоном покатился по полу.

Жрец, а за ним и все остальные пали перед нами на колени с криком: «Избранники, избранники!»

Нас осторожно подняли, развязали, завернули в мягкие шелковые одежды и понесли прочь.

И мы оказались на ложе из душистых лепестков роз, вокруг нас носились волны душистых курений. Музыка звучала сладостно и томно.

Перед нами вновь оказалась прежняя красавица, но при блеске огней это оказалась не живая женщина, а статуя.

Но вокруг нее вился целый хоровод живых, прекрасных молодых женщин: это были баядерки храма. Ноги и руки их были обнажены и украшены браслетами, звон которых мелодично звучал в ушах. Одежда их состояла из одних лишь тонких цветных покрывал, что еще больше усиливало впечатление наготы.

Одни плясали перед нами, другие подходили к нам и подавали янтарные кубки с питьем. Как вкусно, как освежительно оно было! Это был поистине напиток богов.

Нас окружали негой, ласкали, увлекали в танцы. Нам вновь подавали вино, дарили поцелуями…

— Господин капитан, господин капитан!

Я открыл глаза. Передо мной стоял вестовой.

— Господин капитан, вам приказ от командира, — и он подал мне пакет.

Не в силах опомниться, я сел на кровати. На дворе был белый день. Вот моя спальня. Вот и гамак Джеймса: он спит спокойно. Я открыл пакет: командир направил мне приказ о выступлении через несколько часов.

Наконец я начал что-то соображать и понял, что видел сон.

— Джеймс, Джеймс, выступление, вставайте, пора, — бужу я товарища.

Он вскочил и в изумлении воззрился на меня.

— Фу ты, черт, да ведь это сон! — наконец произнес он. — Наверное, сигары вчера были с опиумом, они и сыграли со мной злую шутку! Ах, но какой был сон…

Я начал расспрашивать, и Джеймс подробно рассказал мне «мой» сон. А когда в середине рассказа я его перебил и продолжил рассказ, он открыл рот от удивления и спросил, откуда я знаю «его» сон. Мало-помалу выяснилось, что мы видели один и тот же сон до мельчайших подробностей.

Вопрос: возможно ли это?

Наскоро отдав приказание солдатам готовиться к походу, мы бросились осматривать стену храма, ища боковой ход. Но стена была совершенно гладкая, в ней не только хода, даже трещины не было. Мы осмотрели храм изнутри и за колоннами.

— Ну а ваш кошелек? — вспомнил Джеймс.

Я поискал в карманах, на столе, осмотрел всюду: его нигде не было. Спросили денщика, и он подал пустой кошелек, поднятый в зале пиршества одним из слуг. Вскоре забил барабан, и нам пришлось оставить храм, сделавшийся для нас очень и очень интересным».

Капитан Райт замолчал, сосредоточенно раскуривая свою сигару.

— И это все? — спросил кто-то из гостей разочарованно.

— Все или почти все, — ответил Райт. — Только через месяц, купаясь в море, мы с Джеймсом увидели друг у друга вот это. — И он, сбросив тужурку, отворотил рукав рубашки.

И все присутствующие увидели на белом плече превосходно вытатуированный рисунок лотоса. Рисунок был безукоризненно изящен и прекрасного голубого цвета.

— Вы нас мистифицируете, капитан? — спросил старый гость.

— Помните условие: не просить никаких объяснений, — сухо отрезал Райт и этим прекратил всякие расспросы.

2

Наступил день маскарада. С утра все, и гости и слуги, пребывали в хлопотах и волнении.

Хотя ночь предвиделась светлая, так как наступило полнолуние, все же в саду были развешаны фонари и расставлены светильники. Залы, и без того блестящие и нарядные, были украшены зелеными гирляндами. Темная зелень дубов и елей еще ярче оттеняла электрическое освещение.

Во многих комнатах под тенью тропических пальм и магнолий были устроены укромные поэтические уголки. Буфеты ломились под тяжестью изысканных закусок и вин… Маленькие киоски в виде индийских пагод, с шампанским, фруктами и прохладительными напитками, были разбросаны всюду.

Над главным дамским буфетом красиво плескался флаг Америки. Его голубое шелковое поле было заткано серебряными звездами.

Зимний сад по приказу Гарри был лишь полуосвещен, и для прохлады в нем были открыты окна.

Управляющий Смит и его помощник Миллер летали вверх и вниз по лестницам, обустраивая банкетную залу и отдавая последние приказания прислуге и музыкантам. Кухни были полны поваров и их помощников.

Гости тоже пребывали в волнении; каждый был занят своим нарядом. Оказывается, одному все еще не был доставлен костюм из города; у другого оказались узкими сапоги; доктор ворчал, что золотой шнурок «дважды рожденного» недостаточно толст. Парикмахеры и портной были завалены просьбами, их рвали на части…

Гарри тоже озабоченно примерял свой костюм набоба. Райт сидел перед ним в кресле с сигарой в зубах, а Джеймс с усердием хлопотал возле Гарри.

— Отлично, отлично, теперь ты настоящий раджа! Сейчас бы вокруг тебя штук десять «нотчей», индусских танцовщиц, — восклицает он.

— А, по-моему, не мешало бы побольше бриллиантов и вообще самоцветных камней на тюрбан и на грудь, — говорит Райт.

— Это правда, — соглашается Гарри, — но где их взять теперь?

— Постой, Гарри, ты не открывал шкатулку, что стояла на шифоньере в комнате умершей невесты, помнишь, ту, что мы видели в первый день приезда в Охотничий домик? — спросил Джеймс. — Она была тяжела, и в ней, вероятно, хранились дамские украшения.

— А ведь ты, пожалуй, прав, Джемми, пошли сейчас же за нею Смита.

Смит был тут же отряжен за шкатулкой, и через полчаса она была привезена. Что за чудная, тонкая работа! Но молодым людям не до красот шкатулки: они спешили открыть ее. Но открыть ее было невозможно: крышка крепко сидела на своем месте, без каких-либо признаков замка.

Гарри беспомощно вертел ее из стороны в сторону.

— Какая досада, что я раньше не подумал о ней и не пригласил мастера, — с сожалением сказал он.

— Но мастер едва ли бы тут что-либо сделал: замка ведь нет, — заметил Райт, в свою очередь, вертя шкатулку в руках.

— Постой, постой, дай-ка мне! — перебил его Джеймс и взял в руки ящик.

Он нажал что-то, и крышка с мелодичным звоном открылась.

Увлеченные костюмом, ни Гарри, ни Райт не обратили внимания на то, как легко Джеймс открыл шкатулку. Им и в голову не пришло спросить его, откуда он знает секрет замка. Сам же Джеймс только слегка сдвинул брови, что у него было признаком крайней озабоченности.

В шкатулке было несколько отделений-этажей, и все они оказались наполненными дамскими украшениями старинной художественной работы: тут были кольца, браслеты, серьги, ожерелья и прочие предметы бижутерии, и все лежало на своих местах-выемках. Порядок тут царил образцовый.

Правда, в одном из средних отделений явно не хватало ожерелья из каких-то кораллов или бус. Для него осталась пустая ложбинка с ямочками. Да в нижнем этаже зияла такая обширная выемка. Трудно определить, что тут лежало… Скорее всего, большой дамский гребень. На месте его оказалась тоненькая тетрадка, исписанная бисерным женским почерком.

Друзья ее раскрыли и обнаружили, что не понимают языка, на каком она написана.

— Должно быть, по-итальянски, — решил Джеймс.

— Это дадим перевести Карлу Ивановичу, а теперь пора выбирать для себя подходящие украшения, — поторопил друзей Гарри и бросил тетрадку на место.

Украшения были выбраны, и наряд набоба сразу выиграл вдвое. Теперь хозяин и впрямь походил на набоба, увешанный драгоценностями, как индусский идол.

3

Вечер плавно перетек в ночь. Близилась полночь. Бал удался на славу! Залы были переполнены гостями и пестрели множеством дорогих и интересных костюмов. Повсюду были шелк и бархат всех цветов и оттенков. Кружева, ленты, бриллианты…

Вот гордая венецианская догаресса в жемчужной шапочке и с длинным парадным шлейфом, который несет за ней паж в голубом камзоле.

Вот благородная испанка в черных кружевах и с огромным красным веером.

А вот маленькая японская гейша в расшитом цветами и птицами халатике.

Кружится в танце турчанка в шелковых шальварах и белой воздушной чадре. А сколько оказалось русских боярынь и боярышен, польских паненок, румынок и даже китаянок!

Кажется, все нации мира прислали своих лучших представительниц на этот пир.

Среди костюмов мужчин преобладают «домино». Абиссинский негус, арабский шейх, турецкий падишах и русский боярин мирно соседствовали с английским пиратом, венецианским дожем и испанским грандом.

Оркестр на хорах гремел модными мелодиями. Один танец сменялся другим.

Хозяин, хотя и под маской, но всеми узнанный по богатству костюма раджи, был внимателен и приветлив со всеми.

Разбросанные повсюду буфеты-пагоды с шампанским, дорогими винами и фруктами не успевали удовлетворять желающих.

Уютные уголки под тенью пальм и муз, где розоватый или голубоватый свет фонарика располагали к излияниям любви, скрывали счастливые парочки. Джеймс, Райт и даже сам доктор ухаживали за своими дамами вовсю. Каждый выбрал красавицу по своему вкусу.

Вскоре после полуночи хозяин вошел в главный зал под руку с новой гостьей. Среди публики пробежал шепоток одобрения. И правда, более красивой пары не найти. Но кто она, эта прелестная незнакомка? Раньше ее не видели, не заметить же ее было невозможно. И до чего же она была хороша!

Высокая стройная фигура, маленькая головка с пышными черными локонами, подобранными под большой гребень. Тонкое венецианское кружево, заложенное за гребень, прикрывало собою лицо, вместо маски, до самых глаз.

Глаза ее были широко открыты, большие томные, черные очи, полные неги и страсти. Под кружевом можно рассмотреть правильные черты лица, коралловый ротик с белыми острыми зубками.

Незнакомка одета в голубое шелковое платье: материя явно старинная, пошитое по фасону средних веков. На шее у нее красовалась нитка розовых кораллов. У корсажа был прицеплен небольшой букетик пунцовых роз. На пальцах переливались дорогие кольца.

Она шла по зале с видом владелицы замка, едва отвечая на поклоны публики. В глазах ее была властная, притягательная сила. Гарри был совершенно очарован своей дамой. Он прошел с ней все бальные залы и подвел к главному буфету.

Но на все предложения любезного хозяина незнакомка отрицательно качала головкой. Умоляя ее отпить из бокала шампанского, Гарри взял ее за руку и тут же сказал:

— Боже, какая холодная ручка. Вам холодно! — И он торопливо отдал приказание затопить камин у себя в кабинете.

Кабинет, спальня и уборная хозяина были чуть ли не единственными комнатами на этом этаже, закрытыми для гостей. Музыка грянула веселый венский вальс.

Гарри сделал несколько туров со своей дамой, отметив, что танцует она превосходно, точно скользит по полу, отдаваясь в объятия своего кавалера.

— Довольно, — чуть слышно прошептала она, и Гарри тотчас же остановился.

Джеймс Лерой на другом конце зала в это время был занят усиленным флиртом с маленькой испанкой в желтой шелковой юбке. Однако случайно он в это время поднял голову, и взгляд его упал на красавицу рядом с Гарри.

Он слегка вскрикнул, и веер, который он выпросил у своей дамы, со стуком пал к ее ногам.

Кое-как проговорив «извините», Джеймс бросился через зал к Гарри, но пока он пробирался между танцующими, пара исчезла.

Он хотел бежать дальше, но рука Райта его остановила.

— Джемми, что с тобой, ты бледен, как мертвец? — спросил капитан.

— Но это она, она, я узнал ее, пусти меня, — вырывался Джеймс.

Нет. Кто «она», говори, — властно приказал Райт.

Та женщина, в голубом платье, из Охотничьего домика.

Райт вздрогнул и побледнел, в свою очередь.

— Где она? — тревожно спросил он.

Она с Гарри, под руку с Гарри! О, его надо предупредить. Я чувствую сердцем, ему грозит опасность, взволнованно твердил Джеймс, порываясь бежать.

Да, ты прав; надо их найти, надо узнать, кто она? — решает Райт.

Вдвоем они обегали все залы, невежливо толкая танцующих, нахально заглядывали в уютные уголки, прерывая жаркие признания. И уже готовы были спуститься в сад, как вдруг Райту пришло в голову спросить камердинера: «Где хозяин?»

— Сахиб приказал затопить камин в кабинете; вероятно, он там, — ответил Сибо, чрезвычайно хорошо себя чувствовавший в одежде служителя сераля с опахалом в руке.

— Идем туда быстрее!

4

Между тем Гарри, окончив вальс, повел свою даму к двери кабинета.

— Я сейчас вас согрею, — шептал он, — там топится камин, и никто туда не войдет.

Его тешила мысль остаться наедине с красавицей и (для начала) упросить ее снять кружево с лица.

Лакей распахнул перед ними двери кабинета.

«Сейчас я увижу ее рядом — с собою, — подумал Гарри, — зеркало висит как раз против двери».

Они вошли. Что за странность: Гарри увидел в зеркале себя, но совершенно одного; рядом с ним не было никого и ничего; видно было лишь только, как лакей закрывает дверь.

Прежде чем ошеломленный Гарри смог что-либо сообразить, спутница увлекла его на низенький диван. Она положила себе под руку мягкую подушку, делая это с таким видом, точно не раз бывала в этой комнате. Глядя на Гарри своим дивным испытующим взором, она грациозным движением вытащила из кружев розовую сердоликовую булавку и откинула черную пену кружев.

Если даже сквозь кружевную сеть она казалась красавицей, то теперь она была еще лучше.

Гарри позабыл весь мир: он соскользнул с дивана на кодер к ногам красавицы и положил голову на ручку дивана. Дама наклонилась к нему низко-низко; Гарри почувствовал одуряющий запах лаванды и неизъяснимую сладкую истому. Глаза его сами собой закрылись.

Он сознавал, словно сквозь сон, что холодные пальчики с острыми ноготками ищут крючок, чтобы расстегнуть ворот его костюма…

Вдруг дверь с шумом раскрылась: это Райт и Джеймс, вопреки причитаниям лакея, отбросили его в сторону и ворвались в кабинет.

Женщина подняла голову от шеи Гарри, и ее взгляд, полный злобы и ненависти, на мгновение остановил молодых людей.

Затем она поднялась, а Гарри безжизненно упал на ковер, будучи в глубоком обмороке.

Райт бросился к незнакомке, чтобы задержать ее; но было поздно. Она внезапно оказалась в метре от него, затем переместилась к самой двери, затем портьера скрыла ее.

Друзья, не прибегая к помощи слуг, осветили и обыскали все апартаменты: спальню, уборную — и никого не нашли. Все двери были заперты и заложены изнутри.

Гарри положили на диван и привели в чувство. Первые его слова были о давешней красавице.

— Где она? Куда вы ее прогнали?

Райт постарался заверить его, что он ошибся и что душный воздух зала был причиной его обморока.

— Полноте, я отлично все помню! — отрезал Гарри. — Она была здесь, со мной; вот и подушка, на которую она опиралась; вот и ямочка от ее локтя… — Затем он быстро нагнулся, что-то поднял и с торжеством, показав им сердоликовую булавку, воскликнул: — А это что? Вы и теперь будете отрицать ее существование! И какая у вас цель? — И ревность, горячая ревность загорелась у него во взгляде.

— Полно, Гарри, только не это! — вскрикнул Райт.

— Мне одно странно, — продолжал Гарри, — когда мы вошли, я не увидел ее в этом зеркале, хотя она и была рядом со мной.

При этих словах Джеймс вздрогнул и испуганно посмотрел на Райта.

— Все это мы разберем после, а теперь нельзя оставлять гостей одних, — благоразумно заметил капитан.

Гарри послушно поднялся, и все вышли из кабинета. Джеймс доверительно взял капитана под руку и зашептал ему:

— А мне вся эта история совершенно не нравится. Тут что-то неладно… И скажи ты мне, где же я ее до этого видел? А то, что я уже однажды видел ее, это несомненно…

— А заметил ли ты одну странность, — продолжал Джеймс, — в спальне Гарри, на обеих стенках его кровати, есть знак пентаграммы? Видел ты его?

— Пентаграммы? Ты хочешь сказать о том каббалистическом знаке пятигранной звезды, что, по преданию, в средние века употребляли как заклинание против злых духов?

— Ну да, — подтвердил Джеймс.

— Неужели Гарри сам велел их приделать к спинкам? Я их ясно рассмотрел; они не входят в рисунок кровати, а помещены сверху.

— Не вижу тут ничего особенного, — спокойно отвечал Райт. — Знак пентаграммы, видимо, почему-то был любим бывшим владельцем замка. В вещах, перешедших к Гарри по наследству, он часто встречается, и я видел золотую цепь, на которой висит знак пентаграммы из чистого золота, усыпанный бриллиантами. Вещь в высшей степени художественная, и Гарри сказал, что она нравится ему больше всех остальных вещей и что носить ее он будет охотно.

— Райт, мне необходимо сегодня же поговорить с тобой, — заявил Джеймс.

— Хорошо, но только когда проводим гостей. Смотри, к тебе идет твоя испанка.

— А ну ее к черту, не до того теперь! — проворчал Джеймс.

Веселье, ничем не нарушаемое, царило в залах; гости по-прежнему танцевали, пили, любезничали. Только хозяин стал холоднее; он не замечал ни страстных взглядов, ни вздохов, ни милых улыбок, которыми щедро дарили его молодые и красивые (и не очень красивые и совсем не молодые) особы женского пола.

Он молча бродил по комнатам.

Красавица в голубом платье, очаровавшая его, исчезла так же внезапно, как и появилась, унеся с собой и веселье хозяина. Джеймс тоже потерял охоту к флирту. Он хотя и ходил под руку со своей дамой в наряде испанской грандессы, и говорил ей любезности, но, видимо, думал о другом и был сильно озабочен.

Испанка, не, зная, как вернуть к себе внимание своего кавалера, предложила ему пройтись по саду.

Они спустились. Сад был красиво освещен, но на улице было довольно свежо, и публики оказалось немного.

Гуляя, они подошли к обрыву. Долина ведьм была залита лунным светом, внизу под ногами блестело озеро.

— Как странно, — сказала испанка, — погода ясная, а по скале тянется полоса тумана.

И правда: с середины горы, кверху, поднимался столб белого светящегося тумана: он полз все выше и выше и пропадал в соседних кустах.

— Если бы я не была с вами, — прошептала нежно испанка, прижимаясь к Джеймсу, — я бы испугалась этого тумана: в нем точно кто-то есть.

И как будто в подтверждение ее слов из кустов вышла женщина в белом платье и легкой походкой направилась в замок.

Джеймс и слегка упирающаяся испанка последовали за ней.

«Кажется, я еще не видел этой маски, — думал Джеймс, — и похоже, она хороша собой, ничуть не хуже “той”».

В зале белую фигуру тотчас же окружил рой кавалеров и увлек в танцы. В вихре вальса дама в белом оказалась в своей стихии.

Белое легкое платье, как облачко, носилось по залу, переходя от одного кавалера к другому. Золотистые локоны дамы рассыпались по плечам, и их едва сдерживал венок из мертвых роз-ненюфаров. Лицо дамы было плотно укутано, газом, и только большие голубые глаза ее ясно и ласково осматривали всех.

Новая маска имела большой успех у мужчин. Но больше всех за ней ухаживал молодой корнет Визе, одетый карпатским гуцулом; он как тень следовал за ней всюду. Да и она сама, видимо, выказывала ему предпочтение.

Так что понемногу все прочие кавалеры отстали от нее, и гуцула с белой дамой предоставили друг другу.

5


В четвертом часу начался разъезд гостей.

Гарри стоял наверху лестницы, откланиваясь и благодаря визитеров. Он был уже без маски и крайне утомлен, но не уставал пожимать руки и благодарить за визит.

Залы мало-помалу пустели. Огни гасли. По комнатам быстро пробежался молодой человек в костюме пажа и стал опрашивать лакеев, не видели ли его товарища, корнета Визе, такого черненького, в костюме гуцула, — белая, широкая, с открытым воротом рубашка.

Одни его не видели, другие заметили, как он проходил с дамой в белом платье, с цветами в волосах, но где сейчас, никто не знал. Паж еще раз пробежался по темным уже залам, окликая товарища. Визе нигде не было.

А может, он амурничает в зимнем саду!» — промелькнуло в голове товарища, и он поспешил туда.

В оранжерее все было погашено, и он был освещен только светом луны, проникающим сквозь огромные зеркальные стекла.

При изменчивом и неверном лунном свете предметы принимали какие-то неясные и сказочные очертания. Листья пальмы образовывали хитрый узор; темный кактус выглядел чудовищем; филодендрон протягивал к нему свои лапы-листья, точно желал схватить; вот там в углу, под тенью большой музы, точно раскинулось белое, легкое платье; а здесь от окна, по песку, протянулась белая полоса, точно вода.

— Визе, тут ли ты? — окликнул паж.

Тихо. «Фу ты, как тут сыро», — подумал паж и в самом деле, из темного угла к дальнему открытому окну плыла полоса тумана. Она колебалась, и от ветра и лунного света странно меняла свои очертания; в ней его взору чудились то золотистые локоны, то голубые глаза. Туман уплыл в окно.

— Визе! — еще раз окликнул паж.

Из-под листьев большого фикуса раздался стон. И то, что паж принял за белое дамское платье, оказалось белой рубахой гуцула.

Визе лежал на полу и болезненно стонал.

— Что с тобой! — воскликнул паж, но ответа не получил.

Испуганный паж бросился в комнаты за помощью и возвратился в сопровождении доктора Вейса, Райта и слуг. Принесли свечи. Визе подняли и посадили на садовую скамейку. Он был бледен и слаб.

На участливые расспросы товарища он вначале молчал, а потом рассказал какую-то сказку. Дескать, он много танцевал, много пил, затем устал и предложил даме в белок платье пойти отдохнуть в зимний сад вместе с ним. Она тут же согласилась. Тут он объяснился ей в любви, и она дала согласие на поцелуй. Спустя мгновение газовый шарф ее был снят. Но когда он наклонился к ее лицу, она так пристально смотрела ему в глаза, что он растерялся и не мог сдвинуться с места. Затем дама закинула назад его голову и укусила его в горло. Но ему не было больно, а напротив, такого наслаждения он никогда еще не испытывал! Затем он очнулся, лежа на полу…

С помощью товарища Визе поднялся и, раскланявшись, уехал в город.

— Накачался-то паренек изрядно! — пошутил доктор.

Когда отъехал последний экипаж, на востоке уже показались первые лучи солнца.

Все были так утомлены, что через час замок спал так же крепко и повсюду, как в сказке о Спящей красавице.

Джеймс, желавший немедленно поговорить о чем-то с Райтом, похрапывал так же исправно, как и сам Райт.

6

На другой день вечером все общество собралось в столовой. Гарри был угрюм, несмотря на целую кучу писем и визитных карточек, выражавших ему благодарность и восхищение за вчерашний роскошный праздник.

Несколько более знакомых лиц явилось лично благодарить его.

— А слышали новость? — спросил вновь вошедший деревенский аптекарь, не успев даже толком и поздороваться. — Умер скоропостижно корнет Визе. Я только что был у него.

— Как, что, расскажите! — послышались вопросы.

Довольный всеобщим вниманием, аптекарь начал свой рассказ:

— Вчера на балу с Визе приключился обморок.

— Обморок? А я и не знал, — сказал Гарри.

— Да, его товарищ корнет Давинсон нашел его без чувств в вашем зимнем саду, — продолжал аптекарь. — Визе был выпивши, и бормотал какую-то чушь. Но потом он оправился, и они прямо с бала поехали в лагерь в офицерскую столовую. Там они обильно позавтракали. Визе был здоров, хотя и очень бледен. Собирались к часу ехать в город с визитами, но вдруг в 12 часов Визе объявил, что он так устал и так хочет спать, что не в силах держаться на ногах. И правда, он очень ослабел, так что только с помощью Давинсона добрался до своей палатки и упал на постель. Больше ему не суждено было с нее встать. Перед вечером денщик нашел его мертвым. Лицо молодого человека было спокойным, даже радостным, а в кулаке зажата поблекшая мертвая роза-ненюфар. Надо думать, дорогое воспоминание о прошедшем бале… — с азартом ораторствовал аптекарь, чувствуя, что в кои-то веки попал в центр внимания.

Все жалели покойного: корнет Визе был еще так молод! Многие, в том числе и Гарри, спрашивали, когда похороны, и тут же условились поехать отдать последний долг усопшему. Только Джеймс и Райт угрюмо молчали…

Затем, закурив сигары, они откланялись обществу и вышли в сад, к обрыву.

— Ну что? — первым прервал молчание Джеймс. Райт молчал. — Не прав ли я, что дело тут неладно. Я едва ли ошибусь, если скажу, что участь Визе, грозила вчера и Гарри.

Райт не отвечал ему.

— Что ты молчишь как истукан! — вспылил Джеймс.

— А что ты пристал ко мне?! Разве я что-нибудь понимаю во всей этой чертовщине? — огрызнулся Райт.

— Не сердись, голубчик, лучше подумай, что нам теперь делать, — просил взволнованно Джеймс.

— О, если бы перед нами были индейцы-команчи или индийские туги, или на худой конец полк африканских зулусов — дело другое: сабли наголо, пулеметы справа, пехота в штыки слева. Но тут, когда речь заходит о вампирах, духах, призраках, должен признаться, что я в этой стратегии ровным счетом ни черта не понимаю, — хмурясь, ответил Райт. — С этими тварями я воевать не обучен.

— Но я ведь помню, что ее видел, но где, когда? А ведь видел, видел… — не унимался Джеймс’.

— Ты говоришь «она», а кто она? И «она» ли это вообще или же «оно»? Дама в голубом платье, а что мы можем о ней сказать?.. Видение в Охотничьем домике и вчерашняя маска. Да, быть может, это совпадение! А если предположить, что мы видели ее призрак прежде, чем увидели ее самое. Разве ты не знаешь выражение: «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам!» — задумчиво говорил Райт. — Но где тут опасность? — как бы про себя продолжал он.

— Где опасность? Вот в том-то и вопрос! А что опасность есть, это я чувствую, чувствую, — горячо убеждал его Джеймс.

— Да еще бы тебе не чувствовать опасности или преступления, на то ты и Шерлок Холмс, — засмеялся Райт.

— Ладно, посмотрим, кто будет смеяться последним! — сердито проворчал Джеймс и, круто повернувшись, ушел в дом.

Райт еще долго сидел на краю обрыва, куря сигару за сигарой, машинально следя за колечками дыма, и тяжелое предчувствие томило его сердце.

7


После бала прошла неделя. Веселая жизнь в замке налаживалась плохо. Гарри с утра до вечера делал обещанные визиты, что очень утомляло и раздражало его. Райт молчал как истукан, а Джеймс, всегда веселый и живой, просто переродился. Целые дни он сидел у себя в комнате, обложенный книгами и словарями. Причем он тщательно скрывал от всех характер своей работы.

Только один Карл Иванович имел доступ в его комнату. Да и вообще за последнее время Джеймс очень сдружился со стариком и много ему помогал в разборке архива и библиотеки.

Таким образом, на доктора и Смита упала вся забота о развлечении гостей, проживавших в замке. Они усердно устраивали облавы на коз и зайцев; ездили с гостями на вечерние перелеты уток; травили лисиц… и все, по обыкновению, кончалось обильными ужинами и вином, но все это было уже не то, не прежнее. Рассеянность и какая-то нервозность хозяина давали себя чувствовать.

Доктор Вейс частенько ворчал себе под нос:

— И что это с нашим Гарри, влюбился, что ли, он на балу? Да в кого? Говорят, была какая-то красавица в голубом платье. Не она ли? — соображал толстяк.

Был у доктора и пациент — молодой поденщик, но он не доставил доктору много хлопот: захворал ночью, а к закату солнца и умер. На вопрос Гарри о причине смерти доктор ответил:

— А черт его знает, точно угас!

В деревне также было два случая смерти и также почти внезапной. Но так как умирали люди бедные, то никто на это и не обратил внимания. В обоих случаях Джеймс и Карл Иванович лично вызвались отнести помощь, пожертвованную Гарри.

Угнетенное состояние духа хозяина замка заразило наконец и гостей. От охоты и поездок понемногу начали отказываться или уклоняться. Доктор выходил из себя, не зная, как развлечь общество. Он предлагал то одно, то другое; устраивал кавалькады, карты, игру на бильярде и зорко следил за малейшими желаниями и нуждами гостей.

— Что с вами, — обратился он однажды к молоденькому егерю Жоржу, — я вижу, что вы тут не в своей тарелке, если вам что-то нужно, то скажите мне, не стесняйтесь.

— Я бы хотел другую спальню, — стыдливо сказал мальчик.

— Почему? — осведомился доктор.

— Видите ли, моя… моя очень холодна, — сказал, краснея, Жорж.

— Холодна летом? — удивился доктор, но, видя, что юноша покраснел еще более, проговорил: — Хорошо!

Вечером он увел его к себе в комнаты и начал расспрашивать.

— Вы не стыдитесь, мой милый, доктору, что духовнику, можно рассказывать все.

— Ах, доктор, как я вам благодарен, но мне, право, неловко, — бормотал мальчик.

— Смелее, смелее, вот видите, я курю и на вас не смотрю, — шутил доктор.

— Еще там, в деревне, в гостинице, она приходила ко мне, — начал Жорж.

— Кто она?

— Она… Красавица, с черными локонами и большим гребнем в волосах.

— Ну дальше, — поощрял доктор.

— В Охотничьем домике она опять была у меня и оставила голубой бант, вот этот. — И Жорж вынул из кармана голубой шелковый бант.

Доктор взял его и, рассмотрев, весело захохотал:

— Жорж, милый, да ведь это же тот самый бант, который наш повеса Джемми преподнес вам в день осмотра замка. Припомните!

— Но я же бросил его, — пробормотал мальчик.

— Что из этого, кто-нибудь из слуг видел шутку Джемми и отнес бант в вашу комнату. У нас очень строго следят за чужими вещами, — проговорил доктор. — Мистер Гарри в этих случаях неумолим.

— Не знаю… быть может… вы и правы, доктор, но… — и Жорж замолчал.

— Ну а еще видели вы ее?

— Да, видел.

— Как, где, когда? — торопил его доктор.

— Вчера, в моей спальне. Она еще похорошела и говорит, что любит меня и подарит мне счастье, — совсем зардевшись, проговорил Жорж.

Доктор молчал.

— Она даже обняла меня и хотела поцеловать, но потом раздумала и спросила, зачем я ношу на шее вот это. — При этих словах Жорж показал черные мелкие четки с крестиком. — Это благословение моей бабушки: она привезла их из Рима, они освящены самим папой, — пояснил он. — А еще она пообещала подарить мне розу.

— А потом что было? — спросил заинтересованный доктор.

— А потом… потом я уснул, — сказал конфузливо Жорж. — Мы в этот день так много играли в лаун-теннис, и я был очень уставшим, — прибавил он.

— Знаете, Жорж, ложитесь сегодня у меня в кабинете на кушетку, вот на эту самую, на которой вы сейчас сидите. Спальня у меня рядом и дверей нет, а одна лишь портьера. Так что мы, не стесняя один другого, будем спать как Бы в одной комнате.

Жорж с радостью согласился. Приготовили постель. Доктор, по обыкновению, запер дверь на ключ и ушел в свою спальню.

Благодаря кочевой, полной приключений жизни он привык спать чутко, и среди ночи ему послышались шаги и подергивание двери, ключ от которой лежал на его письменном столе.

Доктор живо встал и заглянул за портьеру.

Жорж стоял у двери и старался ее открыть. Глаза его были плотно закрыты.

— Э, да ты, голубчик, лунатик, — прошептал доктор. — Это интересно.

Жорж между тем вернулся к кушетке и лег на нее. Доктор подошел к окну, отдернул занавеску и открыл одну половинку. Лунный свет наполнил комнату.

— Понаблюдаем! — решил доктор и уселся в кресло в своей комнате так, чтобы видеть кушетку и окно. Жорж спал спокойно. Незаметно для себя уснул и доктор.

Рассвет застал доктора Вейса в кресле. Протерев глаза, он вспомнил приключения ночи и первым делом подошел к кушетке. Жорж спал тихо и спокойно, на груди у него лежала свежая пунцовая роза.

Доктор взял ее, повертел и поставил в вазочку на свой письменный стол.

— Досадно, что я не видел, как он ухитрился вылезти в окно и спуститься в сад, а тому, что он лунатик и ходит ночью, — доказательства на лицо, — бормотал доктор.

Доктор оделся и тогда уже начал будить Жоржа.

— А, это вы, доктор, как я рад! — заулыбался молодой человек. Потом, поискав вокруг себя, Жорж спросил: — А где же роза?

— Какая роза?.. — Доктор притворился непонимающим.

— Она была здесь, говорила со мной и дала мне розу, вот такую же, что стоит здесь, на вашем столе, но строго велела мне снять вот это… — Он указал на четки.

— Полноте, Жорж, ни розы, ни красавицы не было. А на сегодняшнюю ночь я дам вам снотворного.

«Не говорить же ему, что он лунатик!» — подумал доктор.

— А теперь нас с вами ждет утренний кофе. Поторопитесь.

8

День прошел, как всегда. Охота сорвалась из-за сильной жары, которая не располагала к верховой езде. Затем несколько молодых людей затеяли музицировать и сочинять гимн замка, а пожилые обнаружили, что у них образовалась прекрасная компания для игры в винт.

Вечером доктор уговорил Жоржа выпить снотворное, а сам все же решил караулить.

«Интересный субъект!» — подумал он.

Жорж быстро заснул. Отворив окно и отдернув портьеры, доктор занял свой наблюдательный пост.

Чтобы не заснуть, как вчера, он начал курить. Дремота одолевала его, а потому клубы дыма становились все гуще и гуще.

И вдруг ему почудилось сквозь пласты сизого дыма, что в соседней комнате стоит женщина, с темными волосами и розами на груди.

Хорошенько рассмотреть ее он не мог, поскольку дым клубился и перемещался, закрывая фигуру. Но что это? Она у кровати Жоржа, становится на колени, целует его…

На доктора напала сонная слабость и оцепенение… Наконец он очнулся. В комнате было темно, луна уже зашла.

— Черт знает, до чего докурился! До обморока, вот дурак, — прошептал он и в то же время услышал стон молодого человека.

— Вот и парня, должно быть, совсем затравил! — И он взял спички и зажег свечу.

Он обнаружил, что юноша лежит на кушетке и по временам тихо стонет. Доктор наклонился над ним и увидел на груди, на рубашке, несколько капель крови. Тут же, в его судорожно сжатой руке, был крепко стиснут стебель алой, свежей розы.

Доктор некоторое время пребывал в недоумении… Опять, соображал он, юноша куда-то ходил, значит, обморок мой был продолжителен! А кровь на рубашке, откуда она? Хотя это совсем просто, ведь розы имеют шипы, решил он.

Решительно отобрав у сонного юноши цветок, доктор запер окно и завалился спать. Утром Жорж встал первым. Он был бледен, слаб и как-то рассеян. На вопросы доктора он отвечал нехотя и уверял, что вполне здоров.

Во время кофе из деревни принесли известие, что ночью опять скончался один рабочий. Джеймс и Карл Иванович всполошились и тотчас же собрались идти в деревню отнести помощь. Они попросили управляющего Смита выдать ту сумму, какую обычно назначает мистер Гарри в таких случаях. Жорж попросил взять его с собою. Хотя и неохотно, но Джеймс дал свое согласие.

Пошли. Дорогой не говорили, шли молча, каждый занятый своей думой.

В деревне им указали дом, где был покойник. Старая, покосившаяся избушка, беднота была страшная и глядела из всех углов. Усопший лежал на лавке.

— Отчего он умер? — спросил Джеймс, передавая денежную помощь от владельца замка.

— Не знаю, сударь, лег здоровехонек, а не встал больше! Видно, была на то Божья воля, — отвечала, заливаясь слезами, сестра покойного.

— У вас, конечно, есть колодец. Принесите мне, пожалуйста, воды, — попросил Карл Иванович.

Женщина вышла.

В ту же минуту Джеймс и Карл Иванович бросились к покойнику и приподняли ему голову.

Они оба ничего не сказали, а юноша, о присутствии которого они забыли, заметил:

— Да ведь у него на шее такие же ранки, как и у меня.

— Что? И у вас ранки на шее? Ну-ка покажите! — властно сказал Джеймс, подходя к нему.

Юноша поднял голову и показал две небольшие ранки с белыми краями. Джеймс и Карл Иванович побледнели хуже мертвеца, лежащего на лавке. С минуту они стояли молча, как пораженные громом.

Их заставил очнуться приход хозяйки с водой. Однако они, даже не прикоснувшись к кувшину, заспешили домой. На обратном пути в замок они ловко выспросили Жоржа о его снах и о том, как ему спится в комнате доктора.

О своих ранках он сообщил, что заметил их только сегодня утром, что они не болят, а откуда они появились, он и сам не знает.

Доктора дома уже не было, он уехал с большой компанией на рыбную ловлю и довольно далеко, верст за пятнадцать.

— Вернутся не раньше ужина, — докладывал слуга.

Карл Иванович и Джеймс не запирались сегодня в библиотеку, а целый день провели с Жоржем, не оставляя его одного ни на минуту.

Вечером к обществу неожиданно присоединился и сам хозяин дома, благодаря чему ужин прошел много веселее обыкновенного.

— Когда же вы, Карл Иванович, побалуете нас продолжением сказки о вампирах? — спросил Гарри.

Карл Иванович молчал.

— Неужели так-таки и нет никакой разгадки этой истории? — продолжал хозяин.

— И охота тебе, Гарри, вспоминать всю эту чепуху? — перебил его Джеймс. — Устроил бы ты, пока лето не прошло, Венецию на озере или сельский праздник, — добавил он, желая замять разговор о вампирах.

— А потом мне придется опять делать миллион визитов, благодарю покорно, — поморщился Гарри.

— А кто тебе велит приглашать знать, ты собери деревенских красавиц — это, пожалуй, будет еще интереснее, — сказал Райт.

— Вот идея, так идея! — зашумела молодежь.

Посыпались проекты, предложения… Джеймс не участвовал в их обсуждении — он был доволен, что отвлек внимание общества от разговоров о вампирах.

Устройство праздника решено было не откладывать в долгий ящик, а воспользоваться последними лунными ночами, чтобы затеять некое подобие венецианского карнавала на воде.

Когда все расходились по спальням, Джеймс попросил у доктора разрешения зайти к нему выкурить сигару.

— Мне привезли новый сорт, и я просто жажду узнать твое мнение о них, — сказал он.

— Заходи, голубчик, я буду даже очень рад, но курить, извини, не буду. Вчера я докурился до обморока, а это доктору совсем не пристало.

— Как до обморока? — удивился Джеймс.

— Хуже, до видений! — ответил доктор. — Надень халат и приходи, я расскажу тебе.

— Хорошо, сейчас.

9

Жорж мирно спал на кушетке, а доктор Вейс и Джеймс тихо беседовали в соседней комнате. Огня они не зажигали.

Комната Жоржа была освещена луною, так как портьеры были подняты и окно открыто. У доктора же в кабинете было совершенно темно, и только огонек сигары, которую курил Джеймс, блестел крошечной звездочкой.

Доктор, тихонько смеясь, уже успел рассказать свое «видение» и сообщил товарищу об лунатизме Жоржа, в котором он вполне убедился.

Джеймс слушал его молча, не спуская глаз с Жоржа.

— Ну и что ты скажешь? — наконец спросил доктор.

— Тише, молчи, — чуть слышно прошептал Джеймс.

Наступила жуткая тишина. Не прошло и пяти минут, как Джеймс притронулся к руке доктора, точно приглашая быть внимательным.

На окне, ногами в сад, сидела женщина. «Кто из служанок замка смеет быть такой нахальной?» — подумал доктор.

Красивая головка, с высоко подобранными локонами, не напоминает ни одной из них. Женщина оборачивается — положительно такое лицо не может принадлежать служанке. Как-то легко и незаметно ноги женщины оказались уже в комнате.

Она встала. Пышное платье облегало стройную фигуру, к высокой груди приколот букетик алых роз.

Вот она скользнула к кушетке, положила руку на голову Жоржа, склонилась к нему, — он тихо, болезненно застонал.

Джеймс вскочил и бросился в кабинет с явным намерением схватить незнакомку.

Она поднялась и пошла к нему навстречу, раскрыв объятия.

Она была ослепительно прекрасна. Впечатление портили только губы, красные, как свежая человеческая кровь.

Джеймс остолбенел. Он рассчитывал преследовать ее, а она сама шла к нему!

Еще минута, и она обнимет его, и вот-вот прильнет к нему этими красными кровавыми губами…

Жутко, и нет сил тронуться с места.

Она положила руки на плечи Джеймса, но вдруг отдернула и с удивлением и с почтением на прекрасном лице прошептала:

— Простите, я не знала… я бы не осмелилась…

И она, как облачко, качнулась в сторону, еще мгновение, и за окном мелькнуло ее платье и растаяло в лучах месяца.

Жалобный стон Жоржа привел в себя доктора и Джеймса. Они оба подошли к кушетке.

Раскинув руки и запрокинув назад голову, бедный мальчик лежал навзничь на кушетке. На шее его ясно виднелись кровавые ранки, из которых еще и сейчас сочилась кровь.

Доктор хотел его разбудить, но Джеймс остановил его:

— Зачем? Теперь он будет спать совершенно спокойно и безопасно.

Потом он повернул Жоржа на бок и закрыл его одеялом.

— А теперь каково твое мнение, дражайший доктор? — осведомился Джеймс.

— Из твоего поведения я заключаю, что и у тебя была та же галлюцинация, что и у меня, — сказал доктор. — Это очень интересное явление. Спонтанная иллюзия на почве…

— А это, по-твоему, тоже иллюзия? — насмешливо осведомился Джеймс, поднимая и подавая доктору измятую и сломанную под самый корешок алую розу!

10

Назавтра Джеймс собрал, как он выражался, военный совет. Совет состоял из доктора, капитана Райта, Карла Ивановича и самого Джеймса.

Заранее Джеймс познакомил Райта с приключениями прошедшей ночи, а от него получил разрешение рассказать о видениях в Охотничьем домике.

Совет заседал в комнатах доктора и после краткого вступления Джеймс торжественно произнес.

— Теперь перед нами стоит вопрос, что мы должны делать? Опасность грозит каждому из нас, а главное, она грозит Гарри, нашему любимому товарищу, человеку, которому мы все так много обязаны.

— Джемми, ты хватил через край, какая опасность может грозить Гарри, он ведь не нервная дамочка, чтобы испугаться привидения из тумана, — запротестовал доктор.

— Какая опасность? Да самая обычная, — ответил Джеймс, — опасность умереть. Лечь и не проснуться.

— Что за чепуха! — пробормотал доктор.

— А ты исследовал ранки на шее Жоржа К.? Отчего они, по-твоему? И опасны ли? — сыпал вопросами Джеймс.

— Должен сознаться, ранки довольно странные, но отнести их к области болезней, а тем более опасных, уж, извини, я не могу, — сказал доктор.

— А что ты скажешь, если я сообщу тебе, что у умершего на балу корнета Визе, нашего работника в замке и у трех поденщиков, умерших в деревне, были такие же ранки на шее? — продолжал Джеймс.

— А кто их смотрел и кто тебе об этом сказал? — спросил доктор.

— Видели эти ранки мы сами, с Карлом Ивановичем, мы и в деревню ходили за тем, чтобы проверить свои наблюдения.

— Да, мистер Джеймс говорит правду, — подтвердил Карл Иванович.

— Ну а какой вывод? — спросил доктор.

— А тот, что во всех пяти случаях смерти ранки были ее причиной, и, не подоспей мы вовремя, бедный Жорж К. был бы также мертв.

— Помилуй, Джемми, что ты говоришь, — вскочил доктор со своего места. — Твои предположения…

— Я не предполагаю, я утверждаю, понимаешь ты, утверждаю. Скажу больше. Я уверен, что виконт Рено, каменщик и слесарь погибли от той же причины, — серьезно сказал Джеймс, — к сожалению, я не осматривал их шеи, но уверен, что ранки и там были…

Доктор озабоченно подошел к Джеймсу и положил руки на голову.

— Жару нет, — прошептал он, — и пульс нормальный.

— Не бойся, голубчик, я с ума еще не сошел и не хвораю белой горячкой, — улыбнулся Джеймс.

— Ну а если ты нормален, так говори же, черт тебя возьми, в чем тут дело, не строй из нас дураков, — разозлился доктор.

— Сиди и слушай, — приказал Джеймс. — Итак, господа, у нас и в окрестности появилась смертность и очень странная: люди умирают, заметьте, молодые и здоровые, почти внезапно и единственный общий признак всех смертей — две маленькие ранки на шее. Ранки эти, мы с Карлом Ивановичем их осматривали, кровоточивы и с белыми краями, можно сказать, точно обсосанные. Кто-то или что-то их наносит и выпивает человечью кровь. Отчего человек в самом скором времени погибает.

Доктор сердито передернул плечами.

— Теперь вопрос, кто это? — продолжал невозмутимо Джеймс. — Объяснение нам надо искать в тех письмах и дневниках, что читал нам Карл Иванович в Охотничьем домике, как сказки, и о которых все уже давно забыли.

— Джемми, я не могу, — не выдержал доктор, — ведь знаменитый «Дневник учителя» — не что иное, как бред сумасшедшего, он даже сам пишет, что на него надевали смирительную рубашку.

— Хорошо, допустим, ты прав, раз он сумасшедший, оставим его в стороне. Обратимся к письмам, — согласился Джеймс. — Если ты их так же внимательно перечтешь, как это сделали мы с Карлом Ивановичем, ты убедишься, что подобная смертность уже однажды посещала здешние края. И владелец замка прямо указывает, что причиной были вампиры.

Доктор опять не выдержал:

— Джемми, Джемми, помилосердствуй, в наш-то просвещенный XX век вампиры, эти средневековые сказки!

— Да, — прервал его Джеймс со строгим и холодным лицом. — Я утверждаю, что существование вампиров возможно и в наш век. И эти письма не средневековые сказки, а страшная, роковая действительность.

— Один раз я уже поднимал вопрос, что письма эти писаны из здешнего замка, и был отвергнут уже по одному тому, что тогда они физически не могли бы быть в замке, — все еще защищался доктор.

— А разве ты не помнишь, что в последнем письме говорится о приезде друга в замок? — спросил Джеймс. — Что для его приезда готовится домик, лежащий у подножия замковой горы, и наконец, что письма найдены Карлом Ивановичем в нашем Охотничьем домике. Не проще ли сделать вывод, что адресат привез их с собой?

Доктор был сбит с позиции и молчал.

— Я думаю, вернее, я убежден, — продолжал Джеймс, — что подпись Д. означает не Джеронимо, не друга, а просто Дракулу, то есть графа Дракулу, владельца замка.

— Но ведь мы нигде не обнаружили этого каменного гроба из Америки, ты сам говорил это, — опять возразил доктор.

— Ну и дался же тебе этот гроб! А второй склеп, где похоронены только отец и мать, так называемый «новый склеп», разве он не стоит американского гроба? А обрыв, откуда видно озеро и куда доносится вечерний звон из деревни? А дамские комнаты в Охотничьем домике, приготовленные для невесты-итальянки? Помнишь: прощай мечта и несколько тысяч дукатов. И наконец, японская шкатулка, разве это не та самая шкатулка римской императрицы, что юный граф Карло Дракула купил для своей Риты. Ведь яблоко на крышке, входя в клюв птицы, открывает шкатулку. Это тебе может и Райт подтвердить, — торопливо сыпал фразами Джеймс.

Райт усиленно молчал и курил. Доктор, не находя поддержки, беспомощно смотрел на всех.

Молчание прервал Карл Иванович.

— В церковном архиве, — сказал он, — в книгах о похоронах эту местность два раза постигла эпидемия с большим процентом смертности, эпидемия в свое время не была определена врачами. Первый раз это было в год смерти молодой графини Дракула, а другой раз много позднее.

— Ну а теперь эта эпидемия наступила в третий раз, как и почему, вопрос другой, но она наступила, опасность налицо, и мы должны, мы обязаны бороться с ней, мы должны спасти Гарри, себя, да и окрестное население вправе ждать от нас помощи, — пылко говорил Джеймс.

— Все это прекрасно, Джеймс, но кто же враг, — спросил доктор.

— Да говорю же вам — вампиры.

— А что такое вампир? Где он? Как с ним бороться, воля твоя, Джемми, я не понимаю, — печально произнес доктор.

— Что такое вампир, дает объяснение до некоторой степени, конечно, вот эта книга о ламиях или живых мертвецах, — сказал Джеймс, указывая на книгу в старинном кожаном переплете.

— Ах да, это та книга, что подарил тебе Гарри, я знаю ее, — перебил Райт.

— Да, та самая. Мы с Карлом Ивановичем, по возможности, перевели ее. Говорю «по возможности», так как, надо сознаться, это чертовски трудно. Она написана старым латинским языком, с кучей специальных выражений, да и толкует о предмете, для нас и так непонятном. «Немертвые», как она зовет их, для нас что-то необъяснимое, ненормальное. Но самое присутствие подобной книги на письменном столе владельца замка наводит на много мыслей и говорит само за себя.

— Ну и что ты почерпнул из этой книги, — нетерпеливо перебил доктор.

— А вот сейчас, — сказал Джеймс, — только повторяю, тут много нами еще не выяснено и даже не понято.

— К делу, к делу, — торопил доктор.

— Древние ламии — это такие существа, — начал Джеймс, — вернее, это умершие люди, которые могут выходить из могилы, являться живым и принимать участие в жизни. В большинстве случаев вмешательство это злобное и приносит несчастье.

«Немертвые», вампиры, — это разновидность ламий. Они также встают из гробов и сосут кровь живых людей. Они могут жить века и чем дольше живут, тем становятся могущественнее. С каждой очередной жертвой сила их растет, также растут и знания. Они приобретают способности оборотней, то есть могут обращаться в некоторых животных: в кошек, в летучих мышей, в змей и т. д., могут окружать себя туманом или даже обращаться в туман.

Они любят лунные ночи и по лунному лучу плывут, как по реке. Зубы у них длинные, острые, пальцы тоже длинные, с острыми ногтями, дающие им возможность ползать по отвесным стенам.

Чем сильнее вампир, тем легче он усыпляет свою жертву одним своим взглядом или прикосновением. Самый сильный человек под взглядом такого вампира делается совершенно беспомощным, никакая храбрость тут не поможет — человек засыпает против своей воли, и тогда он верная жертва вампира.

Вампир засасывает человеческую кровь в один, в два приема, реже в три, четыре. Первый раз самый трудный: жертва боится и сопротивляется. Зато потом это легче, больной ждет и даже уже сам желает прихода мучителя…

Иногда вампир влюбляется в свою жертву, и тогда засасывание идет очень тихо, он наслаждается понемногу, сберегая подольше жизнь любимого существа.

В таких случаях жертва сама становится вампиром, в других же случаях — это редкость. Любовь вампиров всегда бывает между мужчиной и женщиной; засасывать же могут без различия пола и возраста. Но замечено, что предпочтение отдается детям и молодым людям.

Вампиры предпочитают действовать ночами, особенно лунными, однако некоторые могут ходить и даже сосать и днем, но это уже более сильные особи или же живущие давно.

Многие животные им подчиняются, но все их чуют и боятся, особенно их ненавидят лошади и собаки, эти друзья человека. Они точно угадывают в них врагов.

Самые могущественные вампиры могут (до известной степени, конечно) управлять явлениями природы, как то: ветром, тучами, туманом и т. д.

Слабая сторона всех вампиров — это та, что каждый из них должен иметь свой приют и лежать в нем в виде мертвеца в продолжение известных часов. В эти часы они, то есть вампиры, в свою очередь, совершенно беспомощны, а потому и стараются тщательно скрывать свое убежище и даже иметь их по нескольку.

Убежище должно быть вблизи района похождений вампира, иначе он рискует, что роковой час застигнет его вдали от убежища. Заснуть же не в своем месте крайне опасно.

Старые, опытные вампиры могут, кстати, вселяться в свои портреты, но это ненадолго.

При успехе в похождениях, то есть когда жертв достаточно, вампир молодеет и хорошеет. Только красноватый отблеск глаз и яркие, алые губы портят впечатление.

Если почему-либо вампиру приходится скрываться, как бы говоря, голодать, он бледнеет, сереет, делается мало подвижен и страшно зол.

Но все-таки он может по нескольку лет лежать прикованным к месту, благодаря заговору и разным заклинаниям, — и все же оставаться, так сказать, живым. При первом же случае он ускользнет и вновь набросится на живых людей.

Время, когда вампир проводит в своем гробу, или, как это называется «вампирический сон», определить трудно. Или сам автор книги не знает этого вполне, или мы с Карлом Ивановичем неправильно толкуем. Только в этом вопросе много разноречий.

Быть может, для разных местностей и для разных субъектов, то есть для субъектов вампирической силы, оно различно. Во всяком случае, оно вертится около восхода и захода солнца. Любимый же час вампиров — это двенадцать часов ночи.

У вампиров есть что-то вроде иерархии, они преклоняются перед сильнейшими. Но кто эти сильнейшие, опять не разберешь, в одном месте выходит даже так, что это древние боги, которым приносились человеческие кровавые жертвы.

Одно место можно перевести так: «неповиновение наказуется» или же другое прочтение «отбитие намеченной жертвы наказывается». Но как и кем, понять невозможно.

Есть, вернее, были в древние времена великие кровопожиратели, перед ними склоняются все вампиры, ламии и прочие живые покойники.

Узнать вампира легче ночью, чем днем. Ночью несвоевременность и неуместность появления часто указывает на его существование. Так, например, появление молодой женщины в спальне мужчины или наоборот. Днем умных вампиров отличить очень трудно, они отлично имитируют живых людей. Их главный признак: они ничего не едят и не пьют. Более внимательный наблюдатель может заметить, что ни при солнечном, ни при лунном свете они не отбрасывают тени. Кроме того, вампиры большие враги зеркал. Они всегда стремятся их уничтожить. Это потому, что в зеркале не видно отражения вампира, и это выдает его».

Вот все или почти все, что нам удалось разобрать в этой книге.

Тут много рассуждений автора, примеров, но все это несущественно.

Главные же вопросы, когда вампиры более всего беспомощны и кому подчинены, — самые неясные, самые запутанные.

11

Джеймс кончил и замолчал. Молчали и все остальные.

— Что же мы должны делать? — спросил доктор.

— Ясное дело, раз мы убедились в существовании вампира, мы должны найти его убежище и в часы его «вампирического сна», когда он беспомощен, уничтожить его. Это наш священный долг, — горячо проговорил Джеймс.

— Ты прав, но как это сделать? — сказал Райт.

— Тут нам помогут письма графа Дракулы и еще кое-какие бумаги, мной найденные, — вмешался Карл Иванович.

— Джемми, ты уже признанный Шерлок Холмс, так подумай и скажи, что нам делать, мы будем тебя слушаться, — покорно предложил доктор.

— Спасибо за доверие, — поклонился Джеймс.

— Итак, я начинаю, — сказал он, немного подумав. — Из письма Карло, или графа Дракулы, мы знаем, что мать его была вампиром, а следовательно, и умерла от зубов вампира. Кто погубил ее, сказать нелегко. Быть может, это старый слуга из Америки, исчезнувший так таинственно. А быть может, покойник, привезенный под именем дедушки графа; недаром же в ночь заболевания она видела старика графа во сне, кто знает, быть может, это и не был сон. Можно предположить, что и змея имела тут свое значение. Я, по крайней мере, склонен думать, что слуга-американец и покойник в гробу — одно и то же лицо.

— Меня самого очень сбивает то, что гроб, о котором так много говорится в письмах, не существует больше. Мы с Карлом Ивановичем внимательно обыскали склеп и ничего подходящего там нет, — печально сказал Джеймс.

— Во втором склепе, открытием которого мы обязаны тебе, доктор, его тоже нет.

— Ты называешь «вторым склепом» тот, где я нашел мертвеца?

— Конечно, ведь в письме он прямо назван новым склепом, где похоронили графиню, и что он находится в горе.

— Мне даже кажется, ты уж прости меня, — проговорил Джеймс, протягивая доктору руку, — что ты явился невольным виновником нового появления вампира.

— Что за чушь! — вскричал доктор.

— Нет, ты последи за ходом моей мысли, — не унимался Джеймс, — ведь до твоего несчастного приключения все было спокойно, мы не слышали о смерти кого-либо, а тем более о смерти внезапной и ничем не объяснимой, а после твоего падения в склеп они посыпались как из рога изобилия: первым умер каменщик, унесший голову разбитой богини, а…

— Постой, постой, — перебил доктор, — ты хочешь сказать, что я открыл вход, быть может, и заговоренный («о Боже, что за чушь я несу», — пробормотал он про себя), и выпустил вампира, но ты забываешь, мой милый, что в склепе был и другой путь — через скалу, через нее мог пройти не только твой вампир, но даже пролезть целый человек, скелет которого мы и нашли. Кроме того, в дневнике учителя говорится о девах с озера, а так как мы, — лицо доктора приняло комическое выражение, — не верим в дев с озера, а верим в вампиров, значит, они были свободны и до нас.

— Не смейся, доктор, — сказал Джеймс, — в дневнике сумасшедшего много ценных указаний.

— Я тоже сопоставлял письма с дневником и пришел к такому выводу: мы читали вначале дневник учителя, а затем письма, тогда как хронологический их порядок как раз наоборот. Вначале явилась графиня-вампир, а затем уж погиб соблазненный ею бедняга-учитель. Такой порядок подтверждается еще и слугою Петро.

Молодой граф Дракула часто в своих письмах упоминает о старом Петро, из них же мы знаем, что он ушел на богомолье. Если предположить, что он вернулся в то время, когда молодой граф с женою или невестой покинул замок хотя бы из страха перед вампирами…

Карл Иванович хотел вмешаться в разговор, но Джеймс не дал ему и рта разинуть, а с азартом продолжал:

— Замок был заброшен и остался пустым! А сам Петро поступил в церковь звонарем, делал кресты и сажал чеснок. Это вполне логично. Я думаю, что не ошибусь, если предположу, что скелет, найденный нами в новом склепе, принадлежит никому иному, как бедному сумасшедшему учителю, Петру Доричу. Его дневник обрывается на том месте, что он идет куда-то в гору на свидание, а больничная запись подтверждает исчезновение сумасшедшего и бесплодные поиски его трупа., Скелет был одет, как сам ты, доктор, сказал’ в какую-то хламиду или халат — теперь ясно, что это был больничный халат. Про волосы ты тоже сам говорил, или обриты, или съела моль, теперь нет сомнения, что они были обриты, как и у всех сумасшедших.

— Гарри придерживается твоего же мнения, — перебил доктор, — потому он и приказал похоронить скелет под именем Петра Дорича.

— Ну, вот видите, это только подтверждает, что я на правильном пути, — сказал довольный Джеймс.

— Теперь дальше…

— Ты хочешь сказать, — опять перебил его доктор, — что бедняк в припадке сумасшествия забрался через расщелину в склепе, там уснул под влиянием опиума, а затем от слабости, истощения, а быть может и от голода и умер.

— Нет, я предполагаю несколько иначе: учитель в припадке забрался в склеп, и-там наступила минута ясного осознания им не только всего ужаса своего положения, но и всего того ужаса, который грозил всей его родной деревне. Он пожертвовал собой вампиру, но в то время употребил какие-либо меры, которые вполне мог узнать от старого Петро, чтобы не выпустить больше вампира из склепа, и сам как верный сторож остался у входа в расщелину.

— Фу, как это поэтично! — не утерпел доктор.

— Я это только предполагаю, а не утверждаю, — немного сконфузился Джеймс.

— Может быть, было даже и так: Петро проследил учителя и заговорил выход из горы сам, я не сомневаюсь, что он мог это сделать. Результат один: выход был заговорен, а вот мы своей неосторожностью открыли другой.

— Ну а теперь выводы, — продолжал Джеймс. — Мы установили, что вампир существует, мы знаем его убежище, знаем приблизительно часы его вампирического сна, вернее говоря, его беспомощности, и мы должны его уничтожить!

— Да, уничтожить! — повторили все.

В ту же минуту раздался сильный стук и звон разбитого стекла.

Присутствующие невольно вскочили на ноги.

— Что это?

Оказалось, стукнула одна из створок открытого в сад окна и от сильного удара вылетели все стекла.

— Верно, от ветра, — сказал Карл Иванович.

— Помилуйте, Карл Иванович, да ни один лист в саду не шелохнется, — вскричал Джеймс, — а мы попались как глупые мальчишки, нас подслушали. Итак, надо спешить.

— Сегодня же я еду в город, — заявил Джеймс, — и привезу что надо, а завтра в час заката солнца мы с Райтом спустимся в склеп, откроем гроб и вобьем осиновый кол в сердце прекрасной графини. Но это будет завтра, а пока же мы должны охранять жизнь Гарри и маленького Жоржа. Первого передадим капитану и в помощь ему предоставим доктора, а второго буду караулить я сам. Посидеть на окне в летнюю ночь — сплошное удовольствие, а два-три часа сна после восхода солнца для меня совершенно достаточно. Сегодня же, во время моего отсутствия, за Жоржем понаблюдает Карл Иванович. Итак, на борьбу, господа! — закончил торжественно Джеймс.

— Мы с тобой, — ответили остальные.

— Мужайтесь, и мы победим врагов! — продолжал Джеймс.

— Почему ты так в этом уверен? — спросил Райт.

— Среди ночи серебристый голосок мне твердит: «Боритесь, я вам помогу», — ответил Джеймс.

— Ну а мне точно такой же тайный голосок твердит: «Есть хочу!» — серьезно добавил доктор.

Все засмеялись, и настроение сразу переменилось.

12


На другой день, отказавшись под каким-то предлогом от увеселительной прогулки, Джеймс с друзьями отправился к склепу. Время было за час до захода солнца.

На ступенях, у ног статуи, нашли приготовленные Джеймсом инструменты: лом, кирки для отбивания кирпичей, щипцы для отвинчивания гробовой крышки, осиновый кол, фонари. Статуя была отремонтирована и стояла на своем месте. С большим трудом ее сняли, еще с большим трудом открыли подъемную дверь. Джеймс с фонарем спустился первый, за ним остальные.

В склепе была полная темнота, так как расщелина в скале была уже тщательно заделана. Когда осветили стену, где, по словам доктора, надеялись увидеть белую мраморную доску с надписью: «Фредерик и Мария из знаменитого рода графов Дракула», то остановились пораженные.

Вместо белой мраморной доски чернело два углубления. Гробы же исчезли!

Доктор протер глаза! До сих пор на все затеянное его друзьями он смотрел как на шалость школьников, теперь же он впервые почувствовал холодок в сердце. Разве не сам он, своими собственными глазами, видел на стене мраморную доску, да вот она и стоит в углу. Где же гробы? Кто и зачем мог их взять?

— Опоздали! — проговорил Джеймс, и голос его сорвался.

Мужчины молча выбрались из склепа и привели все в порядок. Все как-то сразу почувствовали нешуточность своего предприятия и невольно молчали.

Первым очнулся Джеймс.

— Впредь нам будет наука, не говорить в таких местах, где нас легко могут подслушать. Лучше всего совещаться на закате солнца, вот как сейчас. Теперь дело осложнилось, противника приходится искать.

— Странно, однако, другое. Гробы ведь не могли улететь из запертого помещения, — сказал доктор Вейс. — Значит, пришли какие-то рабочие и их перенесли. Но ведь без ведома Гарри такие вещи не делаются. Прежде он не имел от нас секретов, все его распоряжения были нам известны, значит… — задумчиво прошептал доктор.

— А главное то, что если он умолчал, то спрашивать его об этом будет нетактично. Да и чем объяснить, что нам взбрело в голову спуститься в склеп, — прибавил Райт.

— Стойте, тут без Смита не обошлось, а я его приструню, — оживился Джеймс.

Но он ошибся.‘На этот раз дело оказалось не так просто.

Смит был занят устройством ночного праздника на озере и целыми днями пропадал в Долине ведьм.

Наконец Джеймс поймал его. Но на окольные вопросы управляющий отвечал или уклончиво, или шутливо, а на прямой запрос серьезно сказал:

— Обратитесь, пожалуйста, к мистеру Гарри. Я же вам по этому поводу ничего сказать не могу.

Джеймс сообщил о своей неудаче товарищам, и было решено пока молчать.

13


На следующий день Карл Иванович принес Джеймсу пачку бумаг: тут были большие листы в виде писем, были небрежно оторванные полулистики и клочки, сложенные треугольником, как складывают маленькие записочки.

— Это я собрал по столам в Охотничьем домике, — сказал старик. — Как по почерку, так и по подписи на некоторых они писаны молодым графом Дракулой и, видимо, посылались его другу в лесной дом. Тут много пустых, вроде приглашения к чаю или завтраку, но, как кажется, есть и интересные. Вот, мистер Джеймс, посмотрите их, вот хотя бы этот.

Старик обратил внимание Джеймса на большой, кругом исписанный лист, даты на нем не было. Джеймс начал читать про себя:

«Прежде всего я должен поблагодарить и извиниться перед тобой, мой дорогой, за то, что вместо отдыха и спокойных занятий я втянул тебя в наши печали и заботы. Но что поделаешь? Трагическая смерть Франчески выбила нас из колеи, и Рита совсем не спит по ночам.

Мой старик посоветовал мне перемену места жительства. Вот и пригодились отделанные комнаты! Надо прислать только, так сказать, «текущий инвентарь» из кружев, лент, цветов и т. п. Лючия обещала все это устроить. Уж извини, знаю, что вашему брату, ученым, бабы одна помеха.

Надеюсь, переселение народов будет недолгим, как только Рита оправится, я переведу ее обратно в замок и при этом переменю помещение, чтобы ничто не напоминало ей об ужасах, которые она пережила.

Мне до сих пор не удавалось тебя спросить, что ты думаешь об этом случае и как ты объяснишь все происшествие?

Старик мой все, конечно, толкует в духе вампиризма, но с тех пор, как ты меня образумил и доказал ненормальность его умственных способностей, я с ним согласиться не могу, а все же во всей этой истории есть что-то ненормальное, нелогичное, так сказать…

Почему, например, умершую Франческу нашли у кровати Риты на полу, при этом волосы ее и весь ночной туалет были в полном беспорядке, точно она выдержала перед смертью какую-то страшно тяжелую борьбу? На лице и груди ее виднелись ссадины и синяки. Можно подумать, что кто-то нечеловечески сильный раздавил или задушил ее, как муху. Заметил ты, что в ее мертвых, широко открытых глазах застыл ужас, а губы были сжаты с какой-то страшной решимостью. С нее можно бы написать мученицу первых веков христианства или портрет человека, «положившего жизнь свою за други своя».

Если она погибла в борьбе, то с кем и за кого? Эту тайну она унесла с собой в могилу.

Я забыл попросить тебя не расспрашивать Риту об этой ужасной ночи. Ясно, она пережила что-то страшное, но не хочет или не может сказать.

При малейшем намеке она бледнеет и трясется.

Представь, если бы Франческа была больна и в припадке билась у ее постели. Тут и более крепкий человек, чем Рита, мог бы упасть в обморок.

Да я, кажется, никогда в жизни не забуду того ужасного крика, когда она очнулась и увидела труп подруги у своих ног.

Старик убежден, несмотря на то, что в окрестностях пока все спокойно, что смерть Франчески — дело рук вампира.

Он убил ее, буквально просто убил, а не засосал против обыкновения. И сделал он это за то, что она помешала ему наслаждаться кровью, а быть может, и любовью Риты.

По мнению моего старика, бедная девушка погибла, защищая свою подругу.

Конечно, Рита многое могла бы тут прояснить, но я еще раз убедительно прошу тебя не расспрашивать ее. Пусть она сначала успокоится. А твое личное мнение я бы очень и очень хотел знать.

Распорядись, голубчик, поставить кушетку посредине комнаты, около столик или этажерку для цветов и книг. Букет роз я уже распорядился доставлять к вам каждое утро.

Любимая канарейка Риты также прибудет в лесной дом, и я боюсь, что эта певунья обеспокоит тебя больше, чем моя бедная, бледная голубка. Она стала такая молчаливая и печальная. О свадьбе я не смею и заикнуться. И скучно же мне будет одному!

Утешусь тем, что большую часть дня буду проводить у вас.

Сегодня свежо. Распорядись протопить печи и даже камин. До завтра.

Д.»

— А вот и еще, — протянул Карл Иванович другой листок.

«Конечно, — снова читал Джеймс, — я далек от мысли считать свою беседу такой же интересной, как твоя. Ты ведь великий ученый! А все же, говоря правду, мне неприятно видеть, что Рита, моя невеста, отдает тебе такое предпочтение. Как-никак, а мое положение становится смешным.

Пока Рита жила в лесном доме, мне ваши отношения в глаза не бросались, все было как-то естественно. Не замечал, что ли, я их… или их правда не было. После своей летаргии или обморока, как хочешь назови, Рита страшно переменилась.

У нее каждый день новые капризы: три или четыре часа во время заката солнца она сидит одна, да притом еще тщательно запирается.

Обедать и завтракать со всеми она также отказалась. Ей подают отдельно, в ее комнате, и я часто вижу, что блюда уносят почти нетронутыми. Она наотрез отказалась, чтобы Лючия жила около нее. «Хватит с меня и одной Цецилии», — говорит она, не соображая, как она этим обижает бедную девочку.

Несмотря на все эти аномалии, Рита заметно поправилась: бледность и вялость исчезли, она также свежа и розова, как розы на ее груди.

Даже смерть одного за другим обоих итальянских лакеев, которых сама же она привезла из Венеции, не произвела на нее никакого впечатления. И в том и в другом случае она только пожала плечами и отказалась сопровождать гробы на кладбище.

Ожидая тебя или собираясь в лесной дом, она еще больше оживляется, глаза ее сияют.

Со мной она холодно-вежлива, несмотря на то что я исполняю все ее желания. Даже исполнил такое безрассудство, как оставил гроб посредине капеллы. Она к нему питает какую-то болезненную нежность и навещает его по нескольку раз в день.

Когда она очнулась после летаргии и я сообщил ей, что мы считали ее умершей, заперли ее кабинет-салон и решили никогда туда не входить… и что в горе мы забыли взять оттуда канарейку. Так что теперь, когда все кончилось так хорошо, надо поспешить спасти птичку.

Она холодно отвечала:

— К чему это? Оставь все как есть.

Вообще я перестал ее понимать. Да и будь на твоем месте другой мужчина, дело много бы обострилось и не ручаюсь, чем бы кончилось. Тебе же я верю и думаю…»

— Конца нет, — сказал Карл Иванович, видя, что Джеймс вертит листок в разные стороны.

Затем Джеймс взял первый попавшийся листок и прочел:

«Мне несказанно жаль, но я никак не могу быть сегодня у вас, мои милые. Альф, прошу тебя, понаблюдай, чтобы хорошо натопили комнаты Риты и чтобы она сама не снимала теплой шали.

Она такая бледная и слабая, что у меня сердце обливается кровью.

Вчера я даже не решился попросить ее спеть.

На все мои вопросы твердит одно, что здорова, а «только очень холодно у вас в горах». Доктора по-прежнему не хочет видеть.

Вот счастливая неожиданность, только что хотел отправить эту записку, как получил посылку из Парижа: прекрасную, теплую накидку.

Закутай в нее Риту… Нет, право, хоть поздно, а на четверть часика я все же приеду, мне кажется, что красный плюш выгодно оттенит ее черные волосы и оживит бдедное лицо. Кланяюсь.

Д.»

Прочитав письма, Джеймс обратился к Карлу Ивановичу и спросил:

— А что вы сами думаете об этих письмах?

— Мне кажется, мистер, что вы ошиблись, предполагая, что граф Дракула выехал из замка. Скорее можно предположить, что друг его Альф приехал на жительство в лесной дом и почему-то туда же вскоре переселилась и невеста хозяина, Рита.

— Причиной могла послужить смерть мадемуазель Франчески. Граф Дракула остался в замке и очень заботился о своей невесте. В этой куче записок часто говорится то о том, чтобы хорошо топить комнаты, то о перестановке чего-либо из мебели; высказываются заботы о свежих цветах, новых книгах, нотах и т. д.

Комнаты имеются в виду, несомненно, те две, что и посейчас стоят нетронутыми в Охотничьем домике. Даже красная плюшевая накидка, о которой вы читали в последнем письме, лежит до сих пор в ногах кушетки, той самой, что граф просит выдвинуть на середину комнаты.

— Вы совершенно правы, Карл Иванович, я и сам уже не думаю, что граф покинул замок. Но что сталось с ним и другими? Здесь говорится о смерти Франчески и двух итальянских лакеев, значит, дух смерти царил в замке. Но не все же поголовно перемёрли?

— А вы обратили внимание, что в письмах упоминается о летаргическом сне мадемуазель Риты? — ответил Карл Иванович вопросом на вопрос.

— Это что-то совсем смутное и непонятное, — сказал Джеймс.

— Если вы перечтете весь ворох этих записок, как перечел их я, — продолжал Карл Иванович, — то, наверное, придете к тому же заключению, что и я, а именно: невеста была переселена из замка в лесной дом и занимала там известные уже вам комнаты. Она все хворала: бледнела и слабела и наконец впала в летаргический сон настолько сильный, что он был принят за смерть. Ее одели в любимые ею вещи, положили в гроб и отнесли в замок. Комнаты, где она жила, закрыли, чтобы никогда в них не мог входить, особенно ту, в которой она умерла, то есть ее кабинет-салон. Единственная дверь и та была скрыта шкафом. Впопыхах там даже забыли канарейку, скелет которой мы и видели в клетке, а также и букет полевых цветов в серебряной вазе. Красная, плюшевая накидка, лютня и прочее все осталось на своих местах.

Надо предположить, что покойница очнулась в замке и начала быстро оправляться после болезни. Ераф пишет: «Она свежа, как роза». «Рита порозовела, и слабость прошла» и т. д. Но в то же время она изменилась характером: сделалась своенравна и капризна, а главное, влюбилась в друга своего жениха. Ераф сильно ее ревнует и неоднократно выражает своему другу негодование и обиду. Дальше события становятся более запутанными, видимо, между графом и его другом, произошел разрыв. Письма сменились записками сухими и короткими, а потом и совсем прекратились.

Карл Иванович замолчал.

— Браво, Карл Иванович, — вскричал Джеймс, — я так рад, что ваши предположения совпадают с моими выводами. Это гарантия правды. Ну а дальше, что вы думаете?

— Дальше я думаю, — продолжал Карл Иванович, — что для замка наступила тяжелая пора, смертность как в нем, так и в окрестностях сильно увеличилась. Об этом говорят приходно-расходные книги замка, где на каждой странице есть расходы на похороны, а также и церковные записи в архиве церкви.

Мадемуазель Лючия так же умерла, как и Франческа, — похороны той и другой стоили больше 1000 гульденов. Гроб для мадемуазель Риты тоже стоил очень дорого, но расходов на похороны я не нашел.

— Но куда же делись граф, Рита и друг Альф, не говоря обо всех остальных? — перебил нетерпеливо Джеймс.

— Эти вопросы, к сожалению, остаются для меня невыясненными, — печально сказал Карл Иванович. — Я разобрал и перечел все, что нашел в столах и шкафах замка и Охотничьего дома. Я также перебрал и перетряс все книги и бумаги. Правда, в божнице Охотничьего домика лежит старая библия, ее я не трогал, да в ней, наверное, ничего и нет, — закончил старик.

— Постойте, есть еще один письменный документ, — вдруг сорвался с места Джеймс, — я предполагаю, что это дневник Риты.

— Что вы, где же он? — заволновался, в свою очередь. Карл Иванович.

— Я его вам достану, он у Гарри, только, наверное, он написан по-итальянски, — грустно добавил Джеймс.

— Это ничего не значит, я немного знаю итальянский язык, — сказал Карл Иванович, — и с помощью словаря сделаю вам перевод. Завтра праздник на озере, вот я и займусь переводом, благо в замке никого не останется и я буду вполне свободен.

Джеймс от души поблагодарил Карла Ивановича и пошел добывать ту тоненькую тетрадочку, что он видел в день маскарада в японской шкатулке с драгоценностями. Он был уверен, что это дневник невесты графа Дракулы и что в нем могут быть полезные сведения.

Праздник на озере возбудил общее любопытство и породил кучу разговоров.

Приготовления шли на широкую ногу: весь берег был покрыт сетью лампочек, фонарей и факелов.

Заготовлены были факелы, смоляные бочки, бенгальские огни, несмотря на то что ожидался лунный вечер, вернее, ночь, так как луна всходила поздно.

Были раскинуты палатки для отдыха и для буфетов, также приготовили сухую площадку для танцев.

Площадку окружили столиками и стульями для желающих любоваться танцами. Тут же рядом, на возвышении, поставили бочку пива и над всем протянули веревки с маленькими флагами, как это делают китайцы в день праздника фонарей.

Приглашений не было.

Все, кто желал, могли явиться.

Хозяин и его гости решили надеть охотничьи костюмы и тем придать празднику вид простоты. Нечего говорить, что большинство костюмов было специально заказано к этому дню.

В день праздника молодежь шумно волновалась и весело готовилась к вечеру. Жорж К., совершенно здоровый, не отставал от других.

Сам Гарри тоже внимательно осматривал свой костюм и был как-то шумливо и нервно настроен, что, конечно, не укрылось от наблюдательных глаз доктора.

— А Гарри-то нервничает и точно чего ждет, — сказал он Джеймсу.

— Не чего, а кого-то, — пробурчал Джеймс. — Свою голубую красавицу, — добавил он.

— Послушай, капитан, — обратился он потом к Райту, — прошу тебя, заклинаю, не отходи от Гарри, береги его, у меня так болит сердце, точно перед большой бедой. Помнишь ли ты ту ночь, когда мы ползли с тобой в лагерь команчей, поверишь ли, мне тогда было легче на душе, чем сегодня. За каждым кустом, за каждым камнем там можно было ожидать врага, но там знал, что это за враг, а здесь?

Какой-то туман или женщины из тумана! Брр… брр!..

14

К десяти вечера праздник был в полном разгаре. Целые толпы народа прогуливались по берегу озера.

Тут были и представительницы города в изящных летних платьях, блистали и деревенские красавицы в своих поэтических национальных костюмах. И не одна городская дама втайне завидовала густым, черным косам или прекрасному цвету лица какой-нибудь поселянки.

Два оркестра, сменяя один другого, не умолкали, и танец следовал за танцем. Только вместо черных лансье и контрдансов здесь гремели залихватская венгерка или чардаш.

Кавалеры весело вертели в руках своих бойких дам, а не робко прикасались к ним, как к фарфоровым куклам, точно боясь ежеминутно их разбить.

Для отдыха повсюду были разбросаны садовые скамейки. Они не только стояли на освещенных площадках, но и ютились в тени леса.

Все озеро, опоясанное кругом лентой разноцветных фонарей и лампочек, чудесно блестело, переливаясь всеми цветами радуги. Белые ненюфары под цветным освещением казались воплощением таинственной, небывалой красы, какими-то волшебными не то цветами, не то бабочками.

Широкие прогалины были залиты лунным светом. Вся прелесть картины заключалась в освещении и в переходах от света к тени и даже мраку под старыми соснами.

Молодой хозяин, в новом изящном, полу-охотничьем костюме, который хорошо обрисовывал его мужественную фигуру, со всеми был равно любезен и никому из гостей не отдавал предпочтения. Тихо переходил он от группы к группе и шел все дальше и дальше, точно ища кого.

За ним как тень следовал Райт.

Джеймс такой Же тенью следовал за Жоржем, но это намного труднее.

Жорж веселился, он танцевал без устали и каждую из своих дам увлекал под тень деревьев, чтобы наговорить любезностей, а если счастье поможет, то и сорвать поцелуй.

Джеймс утомился, бегая за мальчиком, и ему начинало приходить в голову: уж не ошибся ли он? Не прав ли доктор, называя его сумасбродом? И желание его оставить свой пост все усиливалось и усиливалось, и вскоре он перестал как тень следовать за Жоржем.

«Довольно!» — наконец решил он и совсем уж было решил отдать должное сокровищам буфета, но помимо воли, в последний раз бросил взгляд в сторону Жоржа. И изумился.

«Что это?» Жорж выходит из-под тени деревьев под руку с молодой дамой. На ней летнее легкое платье несколько старомодного фасона, черные локоны подобраны под большой гребень, на груди пара пунцовых роз.

В наряде и прическе ее нет ничего особенного, вот разве что розы? Джеймс знает, что таких роз нет нигде в окрестности, но они есть в оранжерее замка. Кто же их обладательница?

В замке у них нет такой женщины, значит, она из города иди из деревни, но откуда тогда она взяла розы? Гарри так их бережет.

«Кто-нибудь из молодежи стащил», — решил Джеймс, но сердце его усиленно забилось, апатии и усталости как не бывало.

«Ведь я где-то видел ее», — промелькнуло у него в голове, и он постарался при неровном освещении всмотреться в черты дамы.

«Это она, голубая красавица бала», — решил наконец Джеймс.

Между тем Жорж К. весело с ней танцевал и, видимо, был сильно увлечен. Они во время танца несколько раз проходили мимо Джеймса, и тот ясно различил знакомый запах лаванды.

«Она, несомненно она», — шептал он себе еле слышно.

И, чтобы не спугнуть парочку, Джеймс спрятался в тени деревьев.

Жорж между тем уговаривал свою даму пройтись по лесу, но для этого требовалось пересечь площадку, освещенную луной. Дама на это не решалась.

«Ага, — подумал Джеймс, — она боится, что люди могут заметить, что от нее не будет тени».

Жорж между тем настаивал. Дама огляделась кругом и, видя, что никто за ними не следит, согласилась. Они быстро пересекли освещенное место, и Джеймс с ужасом увидел, что он не ошибся; от фигуры Жоржа тянулась длинная черная тень, от дамы же не было ничего!

— Вампир!

И как ни был Джеймс готов к этому выводу, на минуту он потерял способность двинуться с места.

В это время Жорж и его дама скрылись в лесу. Джеймс бросился за ними, но минутной остановки было достаточно для того, чтобы он потерял их из виду. Только опушка леса была освещена, внутри же царил мрак. Обежав кругом, он несколько раз окликнул Жоржа по имени.

Ответом ему была жуткая тишина.

Джеймс снова выскочил на освещенную площадку. Никого. Тут же он сообразил, что, конечно же, вампир не пойдет на свет, а увлечет свою жертву в темноту.

Тогда он снова бросился в лес. Тихо, угрюмо стояли старые сосны, и только издалека в лес долетали звуки вальса.

«Опоздаю, опоздаю!» — молотом стучало в голове Джеймса. Что делать? Он бросился к палатке управляющего и потребовал людей и фонарей. Он забыл, что может всех напугать и испортить праздник; забыл, что может рассердить и самого Гарри.

— Опоздаю, опоздаю! — твердил он и, не дождавшись помощи, опять побежал к роковому месту. Джеймс предполагал, что лес с этого места непрерывно идет в гору, и с ужасом думал, где и как он будет искать Жоржа.

Оказалось же, что это не лес, а только еще перелесок, за которым расстилается вновь освещенная поляна, подходившая к самой подошве замковой горы.

«Слава Богу, я ошибся, это другая сторона озера, тут полегче будет искать, — мелькнуло в голове Джеймса. — Да вот и они».

Правда, ему навстречу по поляне двигались две фигуры, но это был не Жорж К., а две женщины. Одна из них, с черными локонами, несомненно давнишняя дама Жоржа, а кто же другая?

Светлая блондинка, в легком старомодном платье. Они шли обнявшись и представляли собою картину, достойную кисти Греза. Удовлетворение и счастье сияло в их взорах, придавая их лицам какой-то ослепительный блеск. Обе они были сказочно хороши собой.

Джеймс забыл и Жоржа и свои заботы о нем, он видел перед собой только этих двух обольстительно прекрасных женщин! Кровь его взыграла, сердце всколыхнулось любовью. Но всё это продолжалось лишь мгновение, честная натура и светлый логический ум взяли перевес над молодой, бурливой кровью.

Он уже не замечал сияющих лиц красавиц, а с ужасом обнаружил, что обе фигуры при свете месяца не отбрасывают ни малейшей тени!

Значит, и вторая дама — тоже вампир!

«Боже, что же делать? Их тут целое гнездо! — пронеслось в его голове. — Гибель, гибель нам всем!» Ноги Джеймса подкосились, страшная слабость овладела им, и он без сил упал к ногам подошедших красавиц.

«Вот и смерть» — последнее, что мелькнуло в его уме, и он потерял сознание…

15

Звуки вальса все еще неслись над озером, но лампочки и фонари начали гаснуть. Смоляные бочки и бенгальские огни тоже были сожжены, да и незачем им было гореть, рассвет уже наступил, скоро взойдет солнце. Большая часть гостей уже покинула роскошный праздник.

Гарри, бледный и усталый, сидел на берегу озера и разочарованно созерцал остатки пиршества. Нахмуренный капитан Райт стоял около него.

— Ну что, капитан, доволен ли ты? — спросил его Гарри. — Поймал ли здесь свою золотую рыбку? И где наш Шерлок Холмс, где Джеймс, неужели все еще волочится за юбками?

— Джеймс меня озабочивает, его никак не могут найти, — отвечал Райт.

— Что за пустяки, не похитила же его какая-нибудь горная фея? — вяло улыбнулся Гарри.

Вдруг перед ним явилась фигура управляющего Смита. Он был бледен как полотно и едва смог выговорить:

— Мистер Гарри, у нас несчастье: только что нашли мертвым мистера… мистера Жоржа К.

— Что! — вскрикнул Райт. — А где же мистер Джеймс, где он? — И капитан точно помешанный бросился прочь.

В то же время к Гарри подошли слуги, осторожно неся на ковре труп молодого Жоржа К.

Они положили его на главную площадку, приготовленную для танцев.

— Доктора, скорее доктора! — закричал Гарри и сам склонился над покойником.

Лицо молодого человека было спокойно и выражало безмятежное счастье. Следов борьбы не было видно, даже на отвороте охотничьей куртки сохранились две пунцовые, слегка помятые розы.

— Это, несомненно, розы из моей оранжереи. Кто мог их ему дать? — строго спросил хозяин. — Разве вы забыли, Смит, что я строго запретил их рвать?

— Разве я когда-нибудь осмеливаюсь забывать ваши распоряжения, мистер Гарри? — отозвался тот. — Даже ключ от оранжереи у меня с собой, — прибавил Смит.

— Странно. Но что это за шум?

На опушке леса толпился народ и раздавались крики ужаса. Оттуда вновь что-то несли. Неужели это еще один покойник, еще один труп?!

Капитан Райт, быстро переходивший поляну, застыл от страха.

— Неужели это Джемми, любимый мой, дорогой товарищ! — Еще вечером его томило неясное предчувствие, но он боялся не за себя, а за других! — Господи, Джемми, Джемми! — воскликнул он, и слезы выступили на суровых глазах Райта.

Он бросился бегом через поляну, заросшую довольно высокой травой.

Между тем печальное шествие приблизилось, и на ковер рядом с Жоржем опустили другой труп, но это не был труп Джеймса.

Это был еще один молодой мальчик лет пятнадцати-шестнадцати, никому не известный, но судя по костюму, городской ремесленник.

Все столпились вокруг, не зная, что предпринять. Капитан Райт, бежавший к ним по траве, вдруг за что-то запнулся и упал. Быстро вскочив на ноги, он невольно посмотрел на предмет, о который споткнулся. Райт не верил своим глазам: перед ним лежал Джеймс.

Там несут Джеймса и тут лежит Джеймс! Да, от такого недолго и с ума сойти.

Не долго думая Райт поднял труп Джеймса, забросил его к себе на плечо, пошел к танцевальной площадке и там, не говоря ни слова, опустил его рядом с Жоржем.

Вопль отчаяния пронесся по толпе. Затем все-остававшиеся на празднестве бросились бежать. Кто наскоро запрыгивал на экипажи, кто на верховых лошадей, а те, кто пришел без того и без другого, улепетывали на своих двоих. Панический страх напал на всех. Между криками отчаяния слышались угрозы в адрес Гарри.

Скоро возле потрясенного хозяина праздника осталась небольшая кучка друзей и несколько самых близких слуг.

Взошедшее солнце осветило необычайную картину: неубранные ковры, разноцветные флаги, гирлянды; на лужайке — ленты, цветы, золотые и серебряные звезды и другие принадлежности котильона. На столах — недопитые кружки пива, вина, дамские веера, перчатки.

Все говорило о жизни и радости, которые еще недавно били тут ключом — и вот тут же эти три страшных трупа! И все трое молоды, прекрасны и неподвижны. Их бледные, заострившиеся черты лица с открытыми неподвижными глазами, в которых играл луч солнца, наводили на окружающих холодный ужас. Все стояли молча, опустив руки и головы. Полная растерянность охватила всех.

Но вот прибыл доктор, еще с ночи уехавший в замок, и сразу же принял на себя команду над слугами, потерявшими голову от страха.

— Скорее, как можно скорее несите их в замок, быть может, можно еще помочь, — властно закричал он. — Да поторопитесь!

Все бросились исполнять его приказание. Трупы подняли, и печальная процессия с тремя мертвецами начала тихо подниматься в гору.

Гарри сурово молчал. Отчаянию капитана Райта не было предела… Доктор уехал вперед и с помощью своего слуги приготовил кабинет к встрече и осмотру тел.

Жорж К. и мастеровой из города несомненно были мертвы. Тайком от слуг доктор указал Райту на красные ранки на шее покойников и прошептал:

— А ведь Джеймс-то был прав!

Перейдя к телу Джеймса, доктор прежде всего осмотрел его шею, но на ней не было и признака зловещих красных пятен. На теле также не нашли знаков насилия. Только знак голубого лотоса на левом плече выступал ярко и в то же время нежно, точно мерцал.

— А вот тут, по моему, глубокий обморок с примесью гипноза, — сказал доктор. — Кажется, еще есть надежда; помогите мне, Райт.

После долгих усилий врача Джеймс пришел в себя, его уложили в теплую постель, и Райт как верный пес уселся его сторожить.

Между тем в замке все еще; царил переполох. Последние гости и большинство слуг спешно укладывали свои вещи, торопясь до ночи выехать из замка.

Смит кричал и ругался на всех европейских языках, но ничего не помогало. Заставить слуг привести покойников в порядок стоило ему немало труда.

Гарри заперся в своем кабинете и даже не вышел попрощаться с гостями.

16

Настал вечер. Джеймс после крепкого сна совершенно оправился и попросил позвать к себе Карла Ивановича.

— Ну что, прочли? — был его первый вопрос.

— Да, мистер Джеймс, и это настолько печальная история, что трудно было не заплакать. Несчастная, несчастная мадемуазель Рита. — И Карл Иванович грустно опустил голову. — Она погибла от укуса вампира, знала, отчего погибает, и не смела никому рассказать. В этом состоял весь ужас ее положения.

— Не жалейте о ней, Карл Иванович, она не погибла, а живехонька, теперь она и сама стала вампиркой. Это она погубила Жоржа К. Теперь мне ясно, почему лицо голубой красавицы на балу и вчерашней танцорки показалось мне знакомым. Я видел эти черты в портретной семейной галерее графов Дракула. Это портрет молодой невесты-итальянки в белом атласном платье с воротником фасона Медичи. Этот-то воротник и сбил меня с толку, он-то и придал другое выражение лицу красавицы. Теперь же я убежден, что это она, повторяю, она виновница смерти Жоржа, — горячо проговорил Джеймс.

— Вы ошибаетесь, мистер Джеймс, мадемуазель Рита не могла никого убить. Это такое милое, доброе существо… Да вот извольте, прочтите ее записки, они не длинные, — предложил Карл Иванович.

— Хорошо. Читайте.

Дневник Риты

«До сих пор жизнь моя была не жизнью, а чудной сказкой, — начал Карл Иванович. — Я как Золушка нашла своего принца. Но только мой Карло красивее, добрее, богаче и лучше всех принцев мира.

Его замок, ставший теперь и моим, стоит на высокой горе, кругом сад, а в нем море цветов, и мои милые, алые розы! Чудные, роскошные… я их люблю и теперь, несмотря на то что украшений у меня предостаточно, но я предпочитаю им по-прежнему — одни розы.

А все это Карло. Он, кажется, хочет скупить весь мир для меня! Милый, дорогой Карло, я люблю тебя не за подарки, а за тебя самого. Какое счастье прислониться головой к его груди.

Вот и тогда вечером он долго стоял у моего окна, и мы вместе смотрели на луну. Мне и в голову не приходило, что это последний раз, что уже потом будет все не то. Что же случилось? Что? Я и сама не знаю. Но я не та-, и все не то.

Ночью из открытого окна вдруг потянуло холодом, Лючия и Франческа уверяли, что ночь была жаркая, но это не так, из окна несло леденящим, каким-то мертвенным холодом. И я укуталась в шаль и закрыла глаза.

Неожиданно мне почувствовалось, что я не одна в комнате, но в то же время я не могла открыть глаз.

Кто-то приближался ко мне, неужели вернулся Карло, подумалось мне… И вот, как ни странно, сквозь закрытые веки я увидела, как от окна к кровати подошел господин. Это был не Карло, а совсем незнакомый мужчина, высокого роста, худой, в черном бархате. Глаза его горели, а тонкие, злые губы были крепко сжаты. Он был страшно, пугающе бледен. В нем были семейные черты предков Карло, но он был явно не из их числа; я хорошо знала все семейные портреты, а его там нет.

Чем пристальнее смотрел он на меня, тем мне становилось страшнее и холоднее. Я слышала, но не ушами, а сердцем его слова: «Ты моя избранница, я люблю тебя». От страха я потеряла сознание…

От солнечного луча я проснулась. Все тихо, в комнате никого не было.

Что за странный сон? — подумалось мне. Ощущение холода осталось и после пробуждения, шею неприятно саднило от двух маленьких ранок. Я недоумевала, как я могла настолько сильно себя уколоть? Правда, сердоликовая булавка очень острая…

За кофе я хотела рассказать Карло свой сон. Но прежде чем открыла рот, я ясно услышала: «Не смей!» Я растерялась, а тут Карло начал приставать ко мне с расспросами, почему я такая бледная, а Кормилица стала жаловаться ему, что я стону по ночам.

Тут, конечно, на меня напустились с расспросами и советами, а когда я сказала про ранки на шее, то Карло побледнел как полотно.

Отчего это? Разве они опасны?

Он и другие думают, что я простудилась, когда осматривали склеп.

Правда, там было довольно сыро, а моя вина в том, что я прислонилась к каменному гробу и из камня холод точно вошел в меня и охватил всю.

Я поняла, что как-то принадлежу ему.

И вот с той несчастной ночи я утратила свой покой и счастье.

Днем я начала зябнуть, а при наступлении ночи, особенно когда светит луна, во мне просыпается страстное желание. Кого, что? Первое время я даже не давала себе в этом отчета, а теперь я знаю, знаю, я жду «его». Того самого, страшного, черного, чужого мужчину. Он требует, чтобы я ждала его, ему тогда легче приходить, и я жду и зову.

Кто он, не знаю, боюсь его, ненавижу… и жду. Он входит как властелин, обнимает, ласкает меня, шепчет: «Твоя любовь вернула мне молодость и жизнь»… И правда, он помолодел на вид: розовый, губы красные, но… стало еще противнее.

Все вокруг колышется, и я каждый раз замираю, и чем кончаются наши ласки и как он уходит — я не знаю. Вероятно, у меня какая-нибудь болезнь. Карло хотел познать доктора, но я не смею: «он» рассердится.

Ранки у меня на шее не только не заживают, а становятся шире и выглядят неприятно. Приходится закрывать их бантами и кружевами.

Сейчас новолуние, ночи темные, и «он» вот уже несколько дней не был у меня.

Я точно начинаю приходить в себя после обморока: не могу еще хорошо отличить, что было в действительности и что только казалось мне.

Одно сознаю ясно: мне грозит опасность или от него, если он существует, или от сумасшествия, если его нет в природе.

Надо сказать Карло, а он, как назло, уехал в город на один день и не едет. Что-то его там задержало.

Я становлюсь все спокойнее, ранки мои подживают быстро.

Надо скорее, скорее принимать меры, а Карло все нет и нет!

Сегодня я прямо счастлива, нашла свой молитвенник, мою милую, черненькую книжечку, а то он затерялся, и без него все молитвы как-то выскочили у меня из памяти.

Теперь я не боюсь тебя, черный призрак! Франческа обещала мне каждый вечер читать вечерние молитвы.

Я ей сказала, что мне видится черный человек, и она уверена, что ни одно привидение не устоит от молитв св. Антония. Как хорошо. А Карло все не едет.

Луна все прибывает, и скоро полнолуние. Уверенность и спокойствие испаряются, а ожидание и желание вновь насладиться покачиванием в лучах месяца все нарастают. Серебряные волны плывут, и ты точно летишь, летишь, а он тут рядом, ненавидимый и желанный.

Нет, я переломлю себя и не дам ему повода явиться вновь.

Мой молитвенник всегда со мною, нужно подтянуть нервы, достаточно галлюцинаций…

Франческа каждую ночь сидит у моего изголовья, и мы много с ней беседуем…

Карло вернулся. Он очень похудел и осунулся; верно, есть заботы, которые он скрывает от меня. Неужели же я буду наваливать на него новые.

Да тем более что все прошло.

С Карло приехал смешной старикашка, друг его отца. Он всячески за мной ухаживает, расшаркивается, расспрашивает, точно влюбленный рыцарь.

Забавный.

На шее он носит на черном шнурке какой-то смешной значок, точно два треугольника. Когда я его спросила:

— Что это?

Он важно ответил:

— Это сударыня, пентаграмма, знак для заклинания злых духов.

Мне очень хотелось попросить этот значок себе, но я не посмела. Попрошу Карло заказать мне такой же.

На днях ждем друга Карло, из Нюрнберга. Ему готовят лесной дом.

Карло говорит, что он страшно ученый, но нелюдим, не любит общества и особенно женского.

Я так и не успела побывать в лесном доме, хотя там для меня были приготовлены две комнаты: а теперь и совсем будет нельзя: Карло не пустит, он принимает все меры, чтобы не беспокоили его ученого Друга.

Кончено. Наступило полнолуние, он пришел и взял мою душу.

На мое несчастье, в эту ночь у Франчески болела голова и она рано ушла спать. У меня нет сил сопротивляться. Да и он не призрак, а существует, понимаете, су-ще-ству-ет! Он ложится мне на грудь и тихо, тихо пьет мою кровь, мою жизнь. Ранки на шее опять стали большие, с белыми обсосанными краями.

Я опять не смею выйти из-под его воли, просить помощи у Карло. Да и ласкать моего жениха он строго запретил мне. Он страшно ревнив.

— Свадьбе не бывать, — говорил он.

Чем же это кончится, что дальше… О ужас, ужас, это случилось вчера ночью! Мы сидели в саду, я почувствовала, что он приближается и скорее поспешила в свою комнату. Впопыхах я забыла запереть дверь в комнату Франчески.

Он скоро вошел и припал к моей шее. Застонала ли я, или по какой-то другой причине, но Франческа вошла в комнату.

Я видела, как она бросилась на него и вцепилась ему в плечи. Какая это была ужасная борьба!

Франческа билась за меня как исступленная, волосы у ней распустились, рубашка разорвалась, но она не помнила себя. Однако где же ей было справиться, он ведь силен, страшно силен, и мне было удивительно, что она так долго сопротивлялась.

Я думаю, ей помогли освещенные четки на груди, потому что в ту минуту, как они рассыпались, она упала мертвая…

Он тоже исчез…

Для меня наступил мрак… надолго ли, не знаю.

Я очнулась на руках Карло, а Франчески в комнате не было…

От меня они скрывают ее смерть! Даже забавно, если бы они знали то, что знаю я…

Карло хочет, чтобы я переехала в лесной дом. Я согласна, почему нет?

Кто знает, не тут ли мое спасение. Уйду от него подальше, не буду его ждать, и, быть может, он забудет обо мне.

Ученый друг Карло совсем не такой старый и угрюмый, как говорил мой жених. Он охотно приглашает меня в «его лесной дом».

Я погибла, окончательно погибла. Я думала найти в лесном доме пристанище, скрыться… и что же… Боже мой, Боже мой, попала в его берлогу.

Каким адским торжеством сияли его красные глаза! Как зло он улыбался!

Теперь, чтобы прийти, он не нуждается в моем желании или вызове.

Здесь он дома. Только одна стена разделяет нас. И никому это не придет в голову.

Мне нет спасения, прощай, Карло, прощай, счастье, прощай, самая жизнь…

Время тянется бесконечно, он берет мою жизнь понемногу, он, как лакомка, растягивает свое удовольствие, а я должна жить не только этими ужасными ночами, но теперь даже днями.

Подумайте, между моей комнатой и той, где висит его ужасный портрет, или, вернее, он сам — есть потайная дверь, никто о ней не знает, кроме нас двоих!

И он входит всегда, когда вздумает!..

Конец мой близок, помолитесь обо мне. Скорее…»

— Несчастная девушка, — прошептал Карл Иванович и замолк.

Наступила тишина.

В комнату быстро вошли Гарри, доктор Райт и управляющий Смит.

Смит был бледен, а Гарри страшно возбужден. Он опустился в кресло и быстро заговорил:

— Это черт знает что такое! Безобразие! Они, эти олухи, кричат, что я привез смерть с собой из Америки. На кой черт мне понадобилось их морить?! Напасть на моего слугу, которого я послал с извинениями! Да еще и избить его. Я найду на них управу. Идиоты! Мерзавцы!

— Успокойся, Гарри, и скажи нам путем, в чем дело, — сказал Джеймс.

Выкрикнув еще несколько ругательств, Гарри вынул сигару и, закурив, сказал спокойнее.

— Смит, расскажите, как было дело.

— Сегодня утром, — начал Смит, — я и Миллер отправились по делам в деревню. Купив что надо и получив с почты посылки, Миллер поехал в тележке обратно, а я верхом заехал к помещику В. — у него продается лошадь, которую мистер Гарри желал приобрести. В. не было дома, и я поспешил догнать Миллера. Представьте мое удивление да и негодование, когда я увидел, что тележка опрокинута, припасы и посылки разбиты и валяются в пыли на улице деревни, а Миллер, бледный, с окровавленным лицом, стоит, прислонившись к избе. Вокруг озверевшая толпа: кричат, машут кулаками. Конечно, я тотчас же бросился на помощь. Увидав меня, толпа окончательно пришла в бешенство.

«Вот он, вот он, еретик поганый, проклятый американец, это он со своим дьяволом, хозяином привез к нам смерть. Убить его, убить», — кричала толпа. Все бросились на меня. Но я огрел нагайкой передних, и они отступили. Взяв револьвер, я сказал: «Кто первым двинется ко мне, тот будет убит! Клянусь вашим Богом». Трусы отступили еще. «Ну, теперь говорите, что вам надо. В чем дело, чем вы недовольны? Разве деревня не процветает и не богатеет с тех пор, как мой господин поселился здесь? Разве он мало помогает вам? Поддерживает бедных и больных? Ну, говорите!»

«Все это так, сударь, — ответил старый седой крестьянин, выходя вперед, — ваша правда, мы, с приездом, вашего господина, забыли и думать о нужде. Но вот беда, за эти три месяца у нас больше покойников, чем за весь прошлый год, и все молодые, и болезнь какая-то невиданная: сегодня здоров, завтра умер. Ребята и думают, не ваш ли барин привез какое-то поветрие из-за моря. Говорят, ведь там и Бога нет и живут люди не крещенные».

«Что вы, господа, — говорю я им, — да мы такие же христиане, как и вы; также молимся Пресвятой Деве, а смерть всякому назначена от Бога».

— Они немного затихли, — продолжал Смит, — стали шептаться, спорить. Я тем временем посадил Миллера к себе на седло, на всякий случай. Вдруг бежит баба, волосы косматые, платье ободрано и кричит: «Рятуйте, люди Божьи, умерла моя девочка, черный черт ее задушил, сама, своими глазами видела. В бархате он весь, навалился на ребенка и давит, а как увидел меня, так и пустился бежать прямо к замку. Я хотела его схватить, так вишь, как он меня отделал». — Все это она кричала бессвязно, прерывая слезами и проклятиями. Толпа вновь ринулась на меня, но тут я счел за лучшее удирать. На счастье, подо мной был наш Павлин — в одну минуту он смял передних, задние отскочили, а он вынес нас с Миллером на дорогу. Догнать его, конечно, никто не мог, и вот мы здесь. Ворота замка заперты, что прикажете делать дальше?

— Да я их деревню с землей сровняю! Вишь, что выдумали: я привез к ним заразу! — опять вскипел Гарри. — Сейчас же дайте знать полковнику И просите прислать роту солдат, расходы все за мой счет.

Смит хотел удалиться.

— Постойте, Смит. Гарри, выслушай меня, или, вернее, нас, — сказал Джеймс. — Мы все здесь свои, Смита я считаю за храброго и испытанного слугу, а потому хочу говорить и при нем. Это необходимо. Да, Гарри, как это ни дико с первого взгляда, но деревня отчасти права, считая нас причиной ее несчастья, — продолжал Джеймс.

— Что? Ты думаешь, что мы привезли с собой эту чертову чуму? — спросил Гарри, выпучив глаза.

— Нет, не привезли, а, как бы выразиться, напустили смерть на жителей деревни, — продолжал Джеймс.

Гарри посмотрел на доктора, и тот ясно прочел вопрос: «Когда он сошел с ума?»

— Джеймс здоров, он не сумасшедший, ты сейчас в этом убедишься, — ответил доктор.

Джеймс от имени всех начал посвящать Гарри и Смита во все наблюдения, изыскания и, наконец, выводы. Рассказано было о видении Райта в Охотничьем доме; о случае с Жоржем К., принятом доктором за лунатизм; появление голубой красавицы на балу и на озере. Указаны были места, освещающие дело, в письмах Карло и в дневниках учителя и Риты.

Сопоставлены были детали, сопровождавшие смерть виконта Рено, корнета Визе и, наконец, Жоржа К. Наконец он признался в попытке уничтожить вампира и в экспедиции в новый склеп, закончившейся так бесславно, потерпевшей полное фиаско.

Вначале Гарри недоверчиво улыбался, думая, что его мистифицируют, но чем дальше, тем становился серьезнее и только потирал лоб. Когда Джеймс кончил, Гарри вскочил и быстро прошелся несколько раз по комнате.

— Это черт знает что такое, какая-то сказка из тысячи и одной ночи! — воскликнул он. — А впрочем, друзья мои, в ваших словах есть много правды. Ура нашему Шерлоку Холмсу, — улыбнулся он в сторону Джеймса. — Мне и самому уже не раз приходило в голову задуматься над загадочностью здешних событий, — продолжал Гарри. — Люди кругом мрут как мухи, то и дело рассказывается о каких-то не то снах, не то видениях, тут и пропавшая голубая красавица, и розовая записка… а еще и собственные приключения. До сих пор я ничего не говорил вам о них отчасти потому, что сам не мог дать себе ясного отчета, отчасти же боялся ваших насмешек. Ну а теперь я вам расскажу, слушайте, — начал Гарри.

— Чудесное спасение Джеймса и Райта от лап этой нечисти, как и в индийском храме богини Кали, можно до некоторой степени объяснить тем, что они оказались под защитой нечистой силы. Дело произошло таким образом. Лет двадцать тому назад, будучи еще совсем молодым человеком и не имея ни каких-либо плантаций и вообще ни гроша за душой, я находился в Мексике и пытался раскопать там один давно заброшенный серебряный рудник. Однако обстоятельства мне не благоприятствовали. Индейцы наотрез отказывались спускаться в рудник, уверяя, что там располагаются владения бога войны Вацли-Пуцли. Двое моих работников сбежали со всеми моими деньгами, а одного вообще завалило в шахте. Между тем в стране было неспокойно, назревала очередная революция. В это время меня угораздило познакомиться с двумя молодыми людьми, которые отправлялись на помощь революционерам. Это были капитан Райт…

— Тогда еще не бывший капитаном, — усмехнулся Райт.

— И мистер Джеймс.

— Который как был Джеймсом, так и остался, — : заверил присутствующих наш герой.

— Случилось так, что старый шаман индейцев заболел лихорадкой и уже готов был отдавать Богу душу, когда вдруг оказалось, что у двоих приезжих «гринго» имеется хинин — и он в течение суток поставил старика на ноги. Явившись ко мне, старикан пообещал мне помочь раскопать рудник и даже сделать так, что Вацли-Пуцли меня не тронет. Для этого требовалось лишь согласиться сделать на плече заветную татуировку. Мне, сказать по правде, совершенно не хотелось портить себе шкуру, но мои друзья, а мы к тому времени уже были друзьями, согласились подвергнуться этой неприятной процедуре.

— Жутко неприятной, особенно если учесть совершенно антисанитарные условия, в которых она проводилась, — вставил Райт.

— И адскую боль от сока кактуса, которым смазывались уколы татуировки, — добавил Джеймс.

Сам же Гарри прошел процедуру инициации и был усыновлен шаманом, став таким образом потомком последнего мексиканского императора Монтесумы.

А затем они спустились в шахту и вышли наверх с мешком, полным золотых слитков. Оказалось, что там действительно находился храм Вацли-Пуцли, который тайно функционировал почти четыреста лет. После прихода конкистадоров и установления христианства индейцы-ацтеки не сразу забыли свою старую веру, а еще продолжали молиться своим старым богам и приносить им кровавые жертвы.

— И знаете, — сказал капитан Райт, — мне показалось, что у них были на то некоторые основания. Как мне показалось, кто-то или что-то загадочное продолжало обитать в старой полузаброшенной шахте. Какая-то злобная разрушительная и чертовски жестокая сила опрокинула нас с Джеймсом и уже ощерила было зубы, желая порвать нам глотки, но, увидев знаки цветка лотоса у меня на плече да и у Джеймса, недовольная, оставила нас.

Затем, поднявшись, мы были проведены жрецом в огромную пещеру, где и увидели колоссальных размеров статую Вацли-Пуцли. Она возвышалась на горе из человеческих черепов, и если есть на свете более злобная морда, чем у этого индейского бога войны, то она наверняка принадлежит самому сатане. Жрец нам пожаловался, что раньше на шее у бога был некий амулет в виде жемчужной змеи, но лет пятьдесят тому назад бога ограбили, и с тех пор его чары значительно ослабли. Райта угораздило досмеяться над этим заявлением, и он насмешливо спросил у жреца, кто же это мог ограбить такого могущественного бога. «Как кто? — с удивлением переспросил жрец. — Другой такой же могучий бог. Только еще более злой…»

А потом, получив свою долю сокровищ, мы не отправились вместе с Гарри покупать себе плантации, а поплыли в Индию, где завербовались в полк, но и там, как вы уже знаете, в храме богини Кали, этот цветок нас выручил. Я все удивлялся, где связь между Индией и Мексикой…

— А где связь между богиней Кали и богом Вацли-Пуцли? — спросил его Джеймс. — Не кажется ли тебе, что между этими двумя фантастическими личностями прослеживается совершенно отчетливое сходство. Оба они считаются богами, оба могущественны, жестоки, бессмертны, обоим совершенно наплевать на людскую мораль и вообще на всю человеческую жизнь. Более того, оба обладают совершенно невероятным влиянием на людей, то есть физической и ментальной силой. Если сравнить их с обитателями склепов нашего замка, мы поймем, что они похожи, как близнецы.

— А может быть, вся нечисть мира — близнецы и родственники? — предположил Гарри. — Раньше человечество им поклонялось, и они владели колоссальной силой. С тех пор же, как в мире распространилась Истинная вера, то есть вера в Единого бога, чертям, ламиям и прочим призракам стало чертовски неуютно жить на свете. Я приведу вам случай, вернее, сон, который приснился мне однажды в Охотничьем домике, в какую из ночей — не помню.

Вечером после кофе и чтения я лег спать. Вы все знаете, что спальня моя была третья по коридору, немного больших размеров, чем остальные спальни, но все же с одним окном, выходящим в сад. Сад в этом месте густо зарос сиренью и черемухой. Цветущие ветки так и лезли в открытое окно. Мне не спалось.

Я пробовал лежать тихо, не шевелясь; пробовал, по совету доктора, считать до ста; старался думать об устройстве замка.

Ничего не помогало, сон бежал от меня…

Подушка казалась нестерпимо горячей, жесткий сенник казался мягкой периной — чего я не переношу. Я уже хотел вскочить на ноги, как на меня повеяла отрадная прохлада, точно тысячи крыльев навевали ее…

Комната наполнилась какими-то образами, в душе проснулись неведомые желания. Образы, вначале неясные, неопределенные, начали мало-помалу становиться виднее и реальнее. Конечно, вы уже догадались, что это были образы прекрасных женщин.

Но это были не настоящие женщины, я хочу сказать, это не были современные женщины. Лица и тела их были темного, бронзового цвета, точно тропическое солнце обожгло их нежную, атласистую кожу. Черные волосы их прихотливо поднимались, заплетенные в сотни мелких косичек. У большинства на голове красовались яркие перья тропических птиц. Вместо одежд на крутые бедра их были накинуты шкуры леопарда, у иных весь костюм заключался в золотом поясе.

Образы эти сливались, переливались, перетекали один в другой, точно стеклышки в калейдоскопе. Воздух был полон мелодичным шуршанием и шелестом… Звук этот напоминал или шелест дорогой шелковой материи или трепет нежных голубиных крыльев.

Сильный, неизвестный мне до сих пор аромат кружил голову. Кровь стучала в виски. Душа рвалась вон из тела…

«Найди талисман, верни нам жизнь, будь нашим повелителем», — шептал мне чудный женский голос. Я не выдержал, вскочил… и проснулся. Вокруг было темно.

Кровь бурно бежала по жилам, сердце стучало, как молот… Я отдернул шторы, открыл окно. Луна сияла. Сирень и черемуха изливали свой аромат, но он мне был противен.

Я мечтал вновь увидеть то, что видел во сне. Хотел услышать шуршание крыльев, увидеть прекрасных женщин… Но все было напрасно! Все прошло! Я не спал до утра. Приключение свое я назвал сном и приписал действию старого токайского.

Помните, как вы все были удивлены, что я решительно отказался от употребления своего излюбленного напитка. Теперь, когда большинство из вас видело сны, подобные моему, то есть что-то большее, чем сон, что-то более реальное, действительное, и я утверждаю, что это не был вполне сон, как и последующие случаи.

— Как, ты и еще видел такие сны? — вскричал Джеймс.

— Да, еще два раза. Я расскажу вам все. — И Гарри, затянувшись несколько раз сигарой, начал:

— В другой раз сон приснился опять в Охотничьем домике и опять не помню, в какую из ночей. Только виконт Рено был уже похоронен; я пришел в спальню и отпустил Сабо. Спать мне не хотелось.

Я отдернул темные шторы и открыл окно. Как и в памятную мне ночь, луна ярко сияла. Черемуха и сирень по-прежнему сильно благоухали, но аромат их на этот раз доставлял мне удовольствие.

Я сел в кресло у окна. Цветущие ветки протянулись в открытое окно и при малейшем ветерке тряслись и сыпали белые лепестки и на меня и на пол. Не отдавая себе отчета, я следил за их падением… На светлом полу перебегали тени от веток, образуя пестрый рисунок, белые лепестки еще более усиливали пестроту. Они как-то сближались между собой, образуя белое пятно… Но что это? Это уже не лепестки, а белое кисейное платье… скромное, простое… а у этого платья есть обладательница. Ее головка, с большими золотистыми косами, глаза голубые, бездонные, и сколько в них печали и горя… личико бледное, даже прозрачное…

Это был настоящий тип немецкой Гретхен. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть видения.

Она тихо и боязливо приблизилась и склонилась надо мной… Нежные, крошечные ручки с длинными прозрачными пальчиками обвили мою шею… Еще миг, и наши уста сомкнутся в сладком поцелуе. Но в это мгновение раздался знакомый мне шелест крыльев, они еще сильнее, порывистее, чем в первый раз. Он точно ворвался между мной и моей Гретхен. Она отодвинулась от меня, отошла все дальше и дальше, образ ее побледнел и исчез, а на ее месте кружатся и вьются прежние, медно-красные, обнаженные тела.

Пляска их еще неистовее, еще страстнее, чем раньше; аромат разгоряченных тел прямо невыносим… И опять я услышал нежный голос: «Верни талисман, дай нам жизнь!»

Утром Сабо нашел меня в кресле почти без чувств, но я строго запретил ему сообщать об этом нашему обществу. Что я могу сказать? Чем объяснить? Ведь вечером накануне я не пил даже токайского.

— Теперь последний случай, — сказал Гарри, затянувшись опять сигарой. — Еще сегодня вы вспоминали случай с незнакомкой в голубом платье, что была На нашем бал-маскараде. Могу признаться, что увлечен я был тогда не на шутку.

Конечно, я не поверил вам, что со мной была галлюцинация, а также и вашему уверению, что она таинственно исчезла. Я был убежден в ее существовании, ведь я ее видел, осязал, да и у меня в руках осталась розовая сердоликовая булавка. Чего же еще?

Если я так усердно и добросовестно делал после-маскарадные визиты, то лишь потому, что я искал ее. Два поверенных еврея по моему приказанию делали то же самое, но… не нашли никакого следа, ни малейшего указания на то, где ее можно искать. Я потерял надежду.

Помните, как я нервничал и злился… сваливая свое настроение на усталость и скуку от ежедневных визитов. Однажды, когда я начал не то что забывать ее, а просто покорился своей участи, я шел пешком один из Охотничьего домика в замок. В лесу, по дороге, есть небольшая открытая лужайка.

Подойдя к ней, я сквозь листву деревьев увидел голубое платье. Сердце мое забилось так, что я вынужден был приостановиться.

Да, несомненно это ее платье, те же нежные переливы, тот же оттенок неба… Она… вот и пунцовые розы мелькают сквозь листву… Она. Она.

Мне в ту минуту даже не пришло в голову, как она могла попасть в эту часть леса, да еще в бальном платье? В голове моей билась одна мысль: «Нашлась!»

Я бросился вперед, через кусты, мечтая сжать в объятиях мою милую, мое счастье, но… Мимо меня, мимо моего лица что-то пронеслось. Я услышал знакомый звук летящих крыльев, почувствовал аромат тела, хотя ничего не увидел.

«Наш повелитель, наш повелитель!» — как серебряные колокольчики, зазвенели голоса…

А затем все кончилось.

Я обнаружил, что уже стою на полянке. Было тихо, светло. Посередине поляны зияла большая лужа, оставшаяся после вчерашнего ливня, в ней отражалось бесконечное голубое небо, а на краю лужи цвел красный полевой мак… Я чуть не заплакал от ошибки! Принять лужу и мак за свою милую — не обидно ли?

Гарри замолчал.

— Ну а дальше? — спросил доктор.

— Дальше. А что ты думаешь об этом? — ответил вопросом на вопрос Гарри.

— Что думаю? Думаю, что не одно старое токайское тебе вредно.

— Ну а ты, Джемми? — обратился Гарри к Джеймсу.

Джеймс молчал.

— Ну! — еще раз обратился к нему Гарри.

— Позволь мне не отвечать тебе, — сказал Джеймс, — фактов слишком мало, оснований никаких… а что я думаю — так фантастично, что вы только поднимете меня на смех.

Смит, все время упорно молчавший, вдруг обратился к Гарри:

— Не знаю, мистер Гарри, должен ли и я тоже рассказать «свой» сон или это не интересно для господ? — спросил он нерешительно.

— Ну конечно, рассказывайте, — ответил Гарри.

— Сон, — не иначе как сон, а все же точно и не сон, — начал Смит.

— Небось тоже видели женщин с розами да ненюфарами, — фыркнул доктор.

— Нет, доктор, что скрывать, какие уж мне женщины с розами, — печально ответил Смит, деревенские девки и те зовут меня «рыжим дьяволом». Эх, скорее бы в Америку, там рыжих уважают!

Несмотря на серьезность вопроса, всех насмешило заявление Смита.

— Итак, господин рыжий дьявол, что вам снилось? — спросил важно доктор.

— Это было за день до маскарада. Устал я страшно, работы было по горло: в день-то раз сто спустишься с верхнего этажа в подвалы замка, — начал Смит. — Как только я ткнулся физиономией в подушку, так моментально и заснул… Сколько спал, сказать не могу. Во сне я обнаружил, что нахожусь в подвале… Но зачем я сюда пришёл? Да нет, «это не наш замковый подвал… это что-то другое… Неужели подземная тюрьма? Но кто и за что меня посадил в нее? — думаю я. — Не может этого быть. А я несомненно нахожусь под землей и глубоко под землей. Какая-то мертвая тишина царила вокруг, какой-то неуловимый запах.

Ах, это наш новый мексиканский рудник — решил я. Страх и оторопь сразу пропали. Я двинулся вперед. Странно, наши шахты, особенно нижние, гораздо уже и ниже, а здесь пространство было совершенно свободно. Я даже дотронулся рукой до стен, чтобы убедиться, есть ли деревянные подпорки. Но, к моему удивлению, пальцы мои заскользили и ощупали гладкую, полированную поверхность. Не иначе как это гранит или мрамор — пронеслось у меня в голове. Все же пошел дальше. Коридор был бесконечен.

Но вот по сторонам появились неясные, неразборчивые очертания, но чем дальше, тем они были определеннее, и вот я увидел, что в нишах стоят гробы, а в них женские фигуры. Длинные одежды, длинные волосы не оставляли сомнения…

Я спешу, бегу… вот и дверь.

Я открыл ее и встал, пригвожденный к порогу лучами ярчайшего света. Я ничего не видел. Ослепительный яркий свет бил прямо в глаза.

Наконец, я с трудом различил, что оказался в огромном пустом помещении, где стены были подвижными, точно не стены, а бегущая вода, водопад. Откуда-то лился свет, сильный, яркий, но это не электрический, да, пожалуй, и не солнечный.

Напротив меня возвышался золотой большой не то трон, не то жертвенник. Откуда-то, не то из глубины, не то со всех сторон, слышалось:

«Ищи сокровище, рой, копай, встань, встань!»

Тут я понял, что голоса раздаются не извне, а в моей собственной голове.

И опять я понял, что нахожусь в наших замковых подвалах, но в котором именно, определить не мог… От одной из стен проливался мерцающий свет. «Здесь», — мелькнула мысль. В руках у меня оказался железный лом, я замахнулся… и проснулся…

Миллер стоял надо мной и усердно тряс меня за руку, говоря: «Встаньте, проснитесь, мистер Смит, надо срочно найти мистера Гарри, прибыли срочные депеши с плантаций». Яркое солнце освещало комнату и слепило мне глаза…

— Целую неделю сон не выходил у меня из головы, — продолжал Смит. — «Ищи, копай!», а что, если это судьба, указание свыше. «Замок старинный, разве не может быть в нем клада: «ищи, копай». Простите, мистер Гарри, я не утерпел, я пробовал искать и копать в подвалах… я даже копал в склепе. Ничего! — вздохнул Смит.

— Что же дальше! — спросил доктор.

— И дальше ничего! Все это было один обман.

Общее молчание.

— Ну-с, а какое будет мнение общества об этом сне? — спросил Джеймс.

— Джемми, это, наконец, невозможно обсуждать каждый сон, — взмолился доктор. — Мало ли что кому снится! Поел на ночь лишнего, вот и готово. Прошлое воскресенье приналег я на сибирские пельмени, так всю ночь они вокруг меня плясали и летали… Разину рот, хочу схватить… а его уже нет. Смотрю, а он опять перед носом прыгает и пляшет. Приноровлюсь, хлоп губами — и ничего… измучился. Пришлось утром простокваши выпить, — совершенно серьезно рассказывал доктор.

Все улыбались, один Джеймс сердито махнул рукой на неунывающего доктора.

— Итак, джентльмены, в нашем поместье обнаружились типы, которые всячески отравляют нам жизнь. Поэтому я прошу всех вас настроиться на решительную борьбу с ними, — сказал Гарри, — это, право, будет поинтереснее, чем танцевать и делать визиты. Прежде всего, Смит, вы отправитесь к местному деревенскому священнику и попросите его завтра же отслужить заказную обедню; обставьте возможно торжественнее, мы все отправимся в церковь.

Затем завтрак. Пригласите священника, старшину, доктора и еще пять-шесть почетных деревенских обывателей. Дайте понять, что сегодняшнее буйство я приписываю пьяной молодежи и великодушно всех прощаю.

Приготовьте хорошее пожертвование на церковь, школу, больницу. Это я передам после завтрака местным властям. Тогда же на деревню пошлите всякое угощение. Причину праздника выставьте — хотя бы день моего рождения или получение нового ордена. Этим мы временно заткнем рот крикунам, а сами займемся нашими нежелательными сожителями.

Итак первое: вы говорите, что были в новом склепе и не нашли гробов, — продолжал Гарри. — Это естественно, так как они вынуты по моему приказу. — Он открыл бумажник и вынул розовое маленькое письмо, и без запаха лаванды, которым оно пахло, ясно было, что оно от женщины. Гарри прочел:

«Каждый рыцарь, прежде чем обладать дамой сердца, совершает подвиг или исполняет каприз ее, и чем он причудливее, тем он дороже ценится. Гробы Фредерика и Марии, графов Дракула, из склепа под статуей желательно перенести в общий фамильный склеп и не позже, как сегодня ночью. Безусловная тайна. Награда на сельском празднике, на озере.

Примета: голубое платье и алые розы.

Подпись: розовая сердоликовая булавка».

— Записку эту я нашел у себя на столе.

— Новое место погребения графской четы известно Смиту, — закончил Гарри.

— Второе, — продолжал он вновь, — вы предполагаете, что «она», или вернее «он», делает попытку овладеть мною. Но если это в самом деле так, то вопрос: почему же до сих пор я не только жив, но и шея моя цела?

— Да, мы давно наблюдаем и задаем себе вопрос, почему «она» отстала от тебя, — перебил Джеймс. — Положим, потому что мы с Райтом неустанно тебя караулим и стережем.

— Как, дорогие мои, да неужели это правда! — проговорил растроганный Гарри, протягивая руки Райту и Джеймсу.

— Что же тут особенного? Разве мы не поклялись стоять один за другого и все за одного! — сказал Джеймс просто.

— Спасибо, друзья, — еще раз поблагодарил Гарри. — Знаете ли, я начинаю думать, что прежний владелец имения, бедняга Карло, знал, какое у него соседство, и остерегался.

Теперь мне понятна его страсть к средневековому знаку заклинания нечистой силы — я говорю о знаке пентаграммы. Этот знак наполняет мою спальню, вы найдете его всюду: на спинках кровати, на подоконниках окон, на порогах дверей, даже над камином и у топки печи. То он сделан из металла, то выложен мозаикой из дерева. На моей палке, на моем хлысте вы найдете тот же знак.

Меня вначале это заинтересовало до того, что я начал носить на шее цепь с пентаграммой. Смеясь, я решил: пусть я сам, как и все мои вещи, буду отмечен каббалистическим знаком.

А вышло, что он оберегает меня! — говоря это, Гарри расстегнул жилет и показал на цепочке изящный золотой знак, отделанный дорогими камнями. Завтра же, Смит, вы закажете такие же знаки из серебра для себя и всей прислуги замка и нарисуйте пентаграммы на дверях всех спален, — сказал Гарри. — Надеюсь, вы это сделаете без лишней огласки.

— Слушаю, мистер.

— Дальше. Вы говорите, что перечли все, что удалось найти, — обратился затем Гарри к Карлу Ивановичу.

— Да, мистер Гарри, все, исключая, как я уже и говорил мистеру Джеймсу, старой Библии, но там ничего не может быть, — ответил Карл Иванович.

— Все равно, Смит, доставьте эту Библию немедля в замок, мы посмотрим ее вечером, а сейчас, друзья, доставьте мне все бумаги, так сказать, «по этому делу», я хочу все сам перечесть и продумать. Итак, до вечера! — сказал вставая Гарри.

17

Вечером, в тесном кружке посвященных, Гарри прочел то, что он нашел в старой Библии. Карл Иванович прямо пришел в отчаяние, хватался за свою лысую голову, стонал от того, что они чуть было не пропустили такого важного документа.

— Сам не знаю, почему я решил, что там ничего нет, — говорил, чуть не плача, обескураженный старик.

«Дорогой Карло, начал читать Гарри, — нам надо наконец объясниться. Настоящее положение становится невыносимым, я не раз пытался заговорить с тобой, но ты ускользаешь от меня. Сначала я это приписывал случаю, теперь же ясно вижу, что это не случай, ты бежишь от меня, от объяснений. Волей-неволей приходится прибегать к письму, что я и делаю.

Карло, милый, ведь мы друзья детства. Дружба наша тянется не один год. Мы не можем разойтись с тобой так, из-за ничего. (Каюсь, я порывался уехать, не поговорив с тобою.) Зачем недомолвки, хождение кругом, будем говорить прямо и просто.

Ты меня ревнуешь к своей невесте, не отрицай. Но в своем ли ты уме? Я — кабинетная крыса, бедняк, со строгими взглядами на отношение к женщинам. Помнишь, как все вы, мои товарищи по коллегии, смеялись надо мной? Неужели ты думаешь, что твой лучший друг изменит тебе и всему своему образу мыслей и пустится отбивать у тебя любимую женщину, невесту? Сейчас, разбирая свое поведение, я, положа руку на сердце, не могу себя упрекнуть ни в одном слове, ни в одном нескромном взгляде. Клянусь тебе.

Все же я не могу вполне обвинять и тебя. В Рите есть какая-то перемена и, прости меня, перемена к худшему. Во время болезни, когда ты поселил ее в лесном доме, она была иной. Мы целые дни проводили втроем: она, покойница Лючия и я.

Мы много говорили о поэзии, Италии. Девушки пели и играли на лютне. Я рассказывал о последних открытиях и изобретениях. Самый строгий, неумолимый судья не нашел бы в наших отношениях и тени некорректности, ни слова порицания. Да и ты сам, наезжая вечером и в разное время дня, входя без доклада, видел ли ты хоть раз что-либо, намекающее на какие-то скрытые отношения? Ручаюсь, что нет.

В тот страшный день, когда внезапно Рита впала в летаргию, мы все потеряли голову.

Еще утром она была достаточно бодра, только нервничала ужасно, казалось, она чего-то ждет. Не было ли это предчувствие? Я все думал, что она ждет тебя, что вы, тихонько от нас, условились о твоем приезде. Но когда от тебя принесли букет полевых цветов, я убедился, что предположение мое неверно.

Ставя букет по просьбе Риты в серебряную вазу, я видел слезы у нее на глазах и в руках маленькую черную книжечку, по-видимому, молитвенник.

Потом она попросила меня и Лючию оставить ее с Цецилией, говоря, что она очень устала. Мы вышли. Вскоре же она отослала и Цецилию.

«Синьорита что-то пишет», — сказала кормилица.

Мы с Лючией сидели в соседнем проходном салоне и ждали, когда нас позовут к Рите.

Вдруг раздался страшный крик. Мы бросились в комнату Риты, но это кричала не Рита, а Цецилия.

Рита же лежала на кушетке, вся вытянувшись и закинув голову назад.

Я бросился к ней, она тяжело открыла глаза и снова сомкнула их; думая, что ей дурно, я поспешил налить в стакан воды, но в ту минуту, когда я приподнял ее голову, чтобы дать ей напиться, она снова взглянула на меня, и… это в первый раз — мне показался ее взгляд… странным, что ли… в нем было что-то манящее, любовное… Она тихо прошептала: «Поцелуй меня».

Испуганный, не отдавая себе отчета, я наклонился и поцеловал ее в губы. В ту же секунду она откинулась, тяжело вздохнула и впала в летаргию, или, как мы тогда сгоряча думали, умерла.

Наклонясь еще раз, я невольно отшатнулся, лицо Риты сделалось злым, зубы оскалились и казались длинными, это была’ не та Рита, которую я знал, а чужая, злобная. Вскоре это выражение сменилось тихим и спокойным, такой ты ее и застал. Ты помнишь, как мы все тогда потеряли голову, и я не то что скрыл, а прямо-таки забыл сказать тебе о поцелуе.

Затем начались приготовления к похоронам, перенесение тела в капеллу, твое, да и общее наше отчаяние.

Тогда же, по твоему желанию, закрыли салон Риты, где она умерла, и второпях забыли там бедную канарейку, а затем последовало внезапное воскресение или оживление, не знаю, как точнее выразиться, Риты. Это произошло среди ночи во время бури, перепугав замковую прислугу, да и, что греха таить, нас всех, чуть не сильнее самой смерти.

После воскресения же Риты мне было уже неудобно сказать тебе о прощальном поцелуе; да я бы скоро его и забыл, если бы не ловил время от времени взгляд Риты, напоминающий тот, что сопровождал поцелуй.

Ты как-то на днях написал мне, что находишь большую перемену в Рите, да и я нахожу в ней эту перемену, и чем дальше, тем больше. Ты прав. Она расцветает физически, но как-то опускается нравственно: прежде такая чуткая к чужому горю, она теперь остается совершенно спокойной; даже смерть Лючии и других домашних проходит, не задевая ее совсем. К гибели своей любимицы канарейки она тоже отнеслась возмутительно холодно.

Наружностью своей она перестала заниматься, я заключаю это из того, что все зеркала она приказала закрыть кисеей «в знак траура», как говорит она, и даже свой собственный трельяж.

Ни песен, ни игры на лютне (кстати, лютня, кажется, тоже осталась в роковой комнате) я больше не слышу. Рита предпочитает уединение.

Характер ее тоже ухудшился. Вот пример.

В последние дни перед летаргией она не расставалась со своим молитвенником, — знаешь, та черная книжечка, — я и спросил, где она, не принести ли? Рита при этих словах прямо-таки пришла в неистовство, глаза ее засверкали, зубы оскалились, и она наговорила мне дерзостей.

В другой раз я подал ей ручное зеркальце, также прежде вечного ее спутника, — так она не только его бросила, но растоптала каблуком, не пожалев даже художественной золотой оправы.

Несмотря на эти выходки, все же по временам я, как и говорил уже, ловил на себе ее взгляд, полный желания, призыва и страсти… да, страсти… Мне невыносим этот взгляд, страшен, я боюсь его. Боюсь как-то безотчетно, даже не по отношению к тебе. В нем есть что-то…

Меня прервали, принесли от тебя приглашение приехать в замок. Такой разницей веет от этого приглашения, против прежних милых твоих записок, — какой официальный язык!..

Я отказался, зачем? Завтра, послезавтра я исчезну с твоей дороги. В начале письма я искал объяснений с тобою, а под конец много продумал и решил лучше уехать; уехать, не прощаясь.

Оставлю тебе это письмо, ты сам поймешь, что отъезд — это лучшее, что я могу сделать. Спасибо за прежнюю любовь, крепко верю, что со временем ты опять вернешь мне ее. Я же все люблю тебя по-прежнему и не переставал любить. Привет Рите, желаю вам обоим счастья.

Твой Альф.»

…Прошли лишь сутки. А как перевернулся весь мир. Я не могу даже ясно представить, что случилось. Постараюсь вспомнить и записать. Обычно запись упорядочивает и проясняет мою голову. Итак…

Я написал Карло прощальное письмо и оставил его на столе, собираясь при окончательном отъезде приписать несколько слов приветствий и пожеланий.

Затем я гулял по саду: ночь была тихая, лунная, озеро лежало, как зеркало, только воздух был свеж, как перед грозой.

Лег спать я с открытым окном.

После полуночи мне показалось, что я не один в комнате и что на груди у меня тяжесть, — я открыл глаза…

Пресвятая Дева Мария! Рита — у моей постели, вернее, лежит на моей груди! Что же это? Я хотел вскочить, крикнуть… не мог… ведь я осрамлю ее! Что скажут люди! Что скажет Карло?

Мне стало ясно, что Рита опять больна, иначе, как бы она попала в мою комнату, да еще ночью? Она или лунатик, или в бреду. Что сделать, чтобы не испугать ее?.. Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. А голова кружилась и кружилась, и истома давила тело… Что мне было делать, как поступить?.. И опять все вокруг закачалось.

Затем я потерял сознание, наверное, впервые в жизни… Когда я открыл глаза, вокруг никого не было. Стояла полная тишина, луна была на исходе, веял предрассветный ветерок… и снова я не мог одуматься. Куда она делась? В том, что она была здесь, я был уверен, в комнате еще до сих пор пахло ее любимыми духами — лавандой. Что с ней сталось? Зачем она приходила?

Что это мог быть сон, мне даже не пришло в голову, настолько все было реально. Вдруг меня пронзила мысль: случилось несчастье, Рита приходила за помощью!

Сорваться с кровати и одеться было делом одной минуты, я кинулся вон.

Второпях я даже не заметил, что дверь моей комнаты была заперта изнутри, и вот только теперь, записывая все, я вспомнил это. Следовательно, еще одна загадка! Обежав дом, я не нашел ничего подозрительного: все спало, все было тихо, везде темно. Я бросился в сад. И там тихо. Запутавшись в траве, я упал в кусты шиповника и очень неудачно: изранил лицо, руки и даже сухим сучком ранил шею настолько сильно, что запачкал кровью рубашку.

Когда я вернулся в дом, слуги уже начали вставать и на мои вопросы: не случалось ли чего ночью? — отвечали удивленными взглядами и полным отрицанием. Вот факты. Какие же выводы?

Что она была у меня, это несомненно, закладываю душу!.. Первый вопрос: как она попала в мою комнату? Дверь была заперта. Ключ у меня… Следовательно, она открыла ее другим ключом, заказным, значит, с «заранее обдуманным намерением».

А если она влезла в окно? Оно достаточно низко от земли и было открыто. Если так, то все равно с намерением, а не случайно.

Второй вопрос: зачем она приходила?.. Фу, даже в пот бросило, неужели Карло оказался прав, и она меня любит, любит настолько сильно, что пришла сама, рискуя всем… Неужели я так слеп и не видел этой страсти… Вот уж мой ночной обморок был некстати — что она подумала обо мне? Наверное, презирает теперь…

Третий вопрос: что же делать теперь?

Бежать, бежать, бежать немедля… А если она меня действительно любит, любит настолько сильно?.. Что ж, погрустит и забудет… А ведь не все способны забывать, вот и я ее никогда не забуду. Да и имею ли я теперь право уехать? Ведь она уронила себя в моих глазах. Положим, никто не знает, что она ночью была у меня, но сама-то она сознает, что она, девушка, красавица, невеста другого, была ночью одна в комнате молодого мужчины… ведь я еще далеко не стар! Она лежала у меня на постели, на груди… Не замучает ли ее эта мысль? Не должен ли я во что бы то ни стало остаться?

Нет, нет и нет… не финти и не хитри, Альф, сам с собою, не для тебя эта любовь! Пока ты честен, ты должен бежать. В замок не пойду, отправлюсь в город, закажу там почтовых лошадей и к вечеру уеду.

Решено… Наступает рассвет.

Вот тебе и уехал!

Правду говорит пословица: «человек предполагает, а Бог располагает».

Впрочем, тут Бог, наверное, участия не принимал!.. Я плохо ему молился, плохо верил, и он меня оставил этой ночью!

Сейчас я совершенно спокоен, спокоен, как человек, приговоренный к неизбежной смерти.

Весь ужас открытия правды, вся безвыходность моего положения отошли в сторону, и сожаление собственной потерянной жизни и боязнь смерти — все переболело, перегорело…

Теперь у меня остался один лишь долг — предупредить Карло. Лично я этого не могу, «она» не допустит. Пусть эти записки откроют ему страшную тайну. Чтобы уберечь их от «нее», я положу их в Библию. Конечно, будет следствие по случаю моей внезапной смерти, обыск в моей комнате, их найдут и передадут по адресу.

Чтобы Карло все было ясно, продолжаю рассказ. Итак, я решил уехать. В город, чтобы заказать почтовых, я отправился верхом. В лесу на крутом повороте дороги лошадь моя заупрямилась. Несмотря на хлыст и шпоры, она не трогалась с места. Можно было думать, что она почуяла волка. Она вся дрожала и покрылась потом. Недоумевая, я слез и пошел пешком, таща коня в поводу.

За поворотом дороги я увидел Риту, сидящую на пне дерева. Кажется, в первую минуту я так же испугался ее, как и моя лошадь волка. Придя в себя, я подошел и заговорил, притворяясь, что я ничего не знаю и не помню. Но один взгляд Риты показал мне, что она все помнит и видит мои уловки насквозь.

Я растерялся. Лошадь рванулась и убежала. Рита смотрела на меня, не спуская глаз, и голова моя опять начала кружиться, все закачалось. Я сел на траву.

Рита наклонилась к моему лицу и начала шептать:

— Зачем ты бежишь? Разве ты не видишь, не чувствуешь, что я люблю тебя? — Я хотел заговорить, но не смог. — Оставь, молчи. Я знаю, что ты скажешь, — продолжала она, — но какое нам дело до Карло и до всего земного? Ты будешь счастлив, вечно счастлив. Ты будешь бессмертен, я подарю тебе вечную жизнь, там, где я, Карло не может за мной следовать, не может мне принадлежать: его оберегают! — криво усмехнулась она. — Согласись на мою любовь, и я тебе открою тайны, каких не знает никто; я унесу тебя высоко-высоко, лунный луч будет нашей дорогой, а в час покоя мы будем сладко спать! А какое наслаждение пить горячую теплую кровь, а с нею и вечную жизнь! — продолжала она.

Я с ужасом отшатнулся!

Уже с первых слов Риты мне показалось многое странным в ее словах и обещаниях, и я со страхом убеждался в том, во что до сих пор не хотел верить…

Получив от тебя письмо о том, что твоя мать, по словам старого доктора, была вампиром, я заинтересовался этим поверьем и купил старинную, латинскую книгу, трактующую о ламиях, «немертвых» и т. п.

Поштудировав ее немного, я, конечно, отбросил ее в сторону, не мог же я тогда верить во всю эту чушь, не мог не считать все вымыслом. А ведь странности твоего старого доктора, его разговоры только еще больше укрепили мое мнение. Я был убежден, что вся история с вампирами была бредом его больной фантазии. И вот теперь эта фантазия встала передо мной во всем своем ужасе правды!

Я понимал, что Рита любит и под влиянием чувства открывает мне многое, что не должно быть ранее открыто, или, быть может, она так верит в обладание мной, что уже не стесняется. Она и сама стала вампиром, ее погубил или, как она выражается, «призвал к жизни» старый граф Дракула. Он отдыхает в большом каменном гробу, он долго ждал ее… наконец она пришла и вызвала его к жизни теплотой своего молодого душистого тела, напоила его своей свежей кровью. Для того чтобы достигнуть вечного существования, надо умереть для людей. Так с ней и случилось.

Но на следующую же ночь Дракула силой своего могущества заставил ее встать и отправил жить среди людей.

Она так много рассказывала мне о чуде бессмертия, о вкусе крови и о том, как прелестно быть вампиром, что мозг мой стал все больше и больше тускнеть и перед глазами все пошло кругом.

— Так я скорее достигну первой степени силы, — добавила она.

Точно сквозь дрему я вспомнил, что в старинной книге сказано, что вампир не дает тени, не любит зеркал, не пьет, не ест, спит на закате солнца. И, к ужасу моему, я находил у Риты все эти приметы! Или я их сам заметил, или о них сообщил мне Карло. Силы совершенно меня оставили.

— Ты согласен, милый, отдайся же мне, не бойся, — шептала она. — Я отдыхаю в моем гробу, и я заставлю Карло поставить твой гроб рядом с моим.

При этих словах я рванулся и вскочил.

— Нет, я не хочу! — вырвалось у меня.

Она зло засмеялась.

— Не хочешь? Тем хуже для тебя. Тебе нет возврата к жизни. Не воображай, что ранки на твоей шее нанесены тебе сучком шиповника; о нет; это я ночью положила на тебя свою печать. Ты погиб. Ты можешь только выбирать: смерть, самую настоящую смерть, с червями и холодом могилы, или бессмертную жизнь вампира. Я до ночи даю тебе время на размышление. Ночью я приду. Ты не спрячешься, не сбежишь от меня — даже не пытайся. Выбирай: моя любовь и бессмертие или ты в недалеком будущем станешь скелетом с провалившимися глазами и дырой вместо носа.

В это время возле нас раздались голоса; это были слуги, посланные Карло за Ритой.

Нам ничего не оставалось, как взяться под руку и идти в замок. В удобных местах я все косился, ища тени от «него», от Виты, все еще надеялся на что-то. Тени не было.

В замке я провел несколько неописуемых часов. Рита не спускала с меня глаз; Карло невыносимо ревновал, сам я не знал, что предпринять, как спастись; ум мой мутился; я пробовал молиться, но не находил слов. Вся прошлая жизнь осталась лишь в моем воспоминаний, и какой она мне показалась прекрасной. А будущее?

Сколько ждало меня интересной работы, открытий; быть может, даже любовь, но не эта проклятая, а святая, чистая… Я готов был рыдать, а тут Карло, с его резкими речами, и взгляд Риты, говорящий: «Ты мой, выхода нет!»

Наконец я не выдержал и опрометью бросился бежать, забыв не только хлыст и перчатки, но даже собственную шляпу. И вот я пишу, торопясь исполнить последнее: открыть глаза Карло, а там… да смилуется надо мной Бог! Я решился погибнуть: вампиром я не буду. Скоро полночь! Луна сияет.

Мать моя, благослови меня, не дай мне в последнюю минуту жизни изменить себе и согласиться на мерзкое существование вампира».

Гарри кончил читать и начал усиленно курить, наступила тишина. Джеймс первый не выдержал:

— Ну, — начал он, — теперь, после этого, письма, если у кого из нас были еще сомнения, то они должны исчезнуть.

— Если сопоставить весь письменный материал, что у нас есть, и текущие события, то ты прав, Джемми, и приходится верить не только в существование вампиров, но и признать, что они живут где-то совсем рядом с нами, — добавил доктор.

— И надо же — все это мои милые родственнички! — пробурчал Гарри.

— И они устроились в замке Дракула совсем посемейному, — сострил доктор.

— Будет, господа, к делу, — сумрачно сказал Райт.

— Ты прав, Райт, к делу! Джеймс, ты первый начал это дело, веди же его дальше, — сказал хозяин.

Джеймс даже покраснел от удовольствия.

— Смит, посмотрите, чтобы нас не подслушали, и возвращайтесь, — распорядился Гарри.

— Я не буду повторять, — так начал Джеймс, — ни фактов настоящего, ни выводов, сделанных на основании этих документов прошлого, а начну с того, что существование «немертвых», или вампиров, нами всеми, здесь присутствующими, принято. Принято также решение — уничтожить их всех до единого, как существ злобных и опасных. Или, по крайности, обезвредить, как были они обезврежены до нашего приезда. Теперь ставлю вопросы: сколько их? Где их искать?

И наконец, что надо делать, чтобы их обезвредить? Тут начинается область догадок и предположений.

Первый «немертвый» — это дед Дракула, привезенный в гробу из Америки: портрет его висит в Охотничьем доме, а место вампирического сна неизвестно, так как гроба его мы не нашли. При нас он не появлялся совсем шщ, как более сильный и умный, лучше умеет скрывать свои злодеяния. Только вот вчерашняя женщина В деревне кричала: «Был мужчина, весь в бархате», до этого же случая всегда говорилось о женщинах.

Второй «немертвый» — это Мария Дракула, женщина в белом платье, с золотистыми волосами и ненюфарами, мертвыми розами; гроб ее раньше покоился в склепе, под статуей; теперь он в склепе под капеллой, и его местонахождение нам может указать Смит.

Третий «немертвый» — это Рита, итальянка, портрет ее в галерее фамильных портретов; она брюнетка, в голубом платье, с розами; пустой гроб ее мы нашли в капелле, и он спущен в склеп. Место его также известно Смиту. Других «немертвых» мы пока не знаем и будем надеяться, что их больше нет. Теперь самое трудное: что делать?

Мы можем действовать только на закате и на восходе солнца, то есть в часы вампирического сна наших врагов, во время их бессилия.

Кроме времени мы еще стеснены тем, что должны действовать тихо, секретно, чтобы не всполошить и не напугать замковых слуг. Завтра, после званого завтрака, отпустив большую часть слуг на праздник в деревню, мы спустимся в склеп и займемся гробами Марии и Риты.

Старого Дракулу нам придется выследить, а для этого мы поставим очередное дежурство по два человека. Дежурные целую ночь должны провести в склепе, не смыкая глаз. На первое дежурство вызывается капитан Райт, ну конечно, и я с ним, — кончил Джеймс.

— Согласен, — сказал Гарри, — второе дежурство предоставьте мне. Надеюсь, что Карл Иванович, как человек старый, от дежурства будет освобожден.

18

На другой день торжественное богослужение и званый завтрак прошли своим порядком; гости наугощались вволю, без конца пили за здоровье хозяина и его друзей.

А когда Гарри объявил о своих пожертвованиях, то восторгу не было пределов. Гарри да и все участники предполагаемой вечерней экспедиции в тот день ничего не пили; они понимали, что надо иметь свежую голову и спокойные нервы.

Не в первый раз в жизни шли они на опасное предприятие, но то, что предстояло им сегодня, выходило за рамки разумного риска. Если раньше им противостояла человеческая сила и хитрость, то теперь они бросали вызов миру сверхъестественного. Перед закатом солнца они под предводительством Джеймса спустились по внутренней лестнице капеллы в склеп. Заранее было решено начать с гроба Риты, как уже находящегося в их распоряжении.

Смит отпер железную дверь. С неприятным скрипом, точно со стоном, она открылась; оттуда пахнуло сыростью, запахом тления и могилы. Было темно. Пришлось зажечь взятые с собой фонари. Они тускло мерцали, конечно, от недостатка чистого воздуха. Все это было вполне естественно, а тем не менее всем стало как-то не по себе.

Друзей пробирала нервная дрожь. Чем ниже спускались они в склеп, тем чувствовался сильнее запах разложения; свет фонарей плохо побеждал окружающий мрак.

Запинаясь и спотыкаясь о гробы и пьедесталы памятников, друзья тихо продвигались к той стене, у которой, по указанию Смита, был поставлен пустой гроб из капеллы.

Вот и он. Белая парчовая обивка от сырости потемнела и поблекла. Гроб осторожно отодвинули от стены, и все его окружили. Джеймс вооружился осиновым колом, а Райт тяжелым молотком, чтобы ударить по этому колу. Смит приготовился снять крышку, все остальные светили фонарями, и на груди у каждого блестел знак пентаграммы. Все было готово. Доктор взглянул на часы и при общем мертвом молчании объявил:

— Час заката.

Крышку подняли.

Всем в голову ударил ужасный трупный запах, но… гроб был пуст!

Присутствующие окаменели; они ожидали всего, что угодно, только не этого!.. Джеймс пришел в себя первым: взяв фонарь, он начал внимательно осматривать внутренность гроба.

Белая атласная подушка еще сохраняла след головы человека; кружева были примяты и кое-где запачканы свежей кровью.

— Нет сомнения, она недавно была здесь, — заметил он, — а раз она посещает это место, мы рано или поздно поймаем ее, — счел он нужным ободрить товарищей. — Пошли дальше, Смит, где гробы графа и графини?

Недалеко в нише стояли оба гроба один над другим. Достали один из них. Возник вопрос, какой принадлежит графу, а какой графине?

Смит откровенно признался, что не знает, не помнит, который из них был в нижней нише нового склепа.

— Нечего делать, откроем сперва тот, что уже вынут, — распорядился Джеймс.

Пришлось повозиться; наконец крышку отвинтили и сняли.

В гробу лежал мертвец, закрытый какой-то материей. При первой попытке снять ее она рассыпалась прахом.

И глазам всех представилась тяжелая картина полного человеческого разрушения: из-под шапки седых волос глядели пустые впадины глаз; зубы оскалились и нижняя челюсть свалилась набок; костяшки рук рассыпались; часть их лежала на груди, часть скатилась вниз.

Костяк кое-где был прикрыт лоскутьями одежды. По стриженым волосам можно было определить, что это был несомненно мужчина.

Граф Фредерик.

Все сняли шляпы и перекрестились.

— Спи с миром! — сказал Джеймс, закрывая крышку.

— Скорее, скорее, другой гроб, — сказал доктор, — время проходит, и она тоже может улизнуть от нас.

Достали второй гроб, торопливо отвернули винты и сняли крышку. Крик негодования вырвался у всех — и этот гроб был пустой.

В тот же момент по склепу прокатился взрыв злобного хохота. Все тревожно переглянулись: эхом это не могло быть.

Прежде чем кто-либо успел открыть рот, по склепу пронесся вихрь, захлопали крылья, пламя фонарей заметалось… что-то завыло… застонало…

Все как-то помимо воли бросились к лестнице в капеллу; вслед беглецам вновь раздался злобный, торжествующий хохот.

Только вверху, в зале, товарищи пришли в себя.

— Уф, — прохрипел доктор.

Смит, признанный храбрец, был белее полотна; у Карла Ивановича дрожала челюсть; Гарри грыз свою сигару, а Райт крикнул слугам:

— Рому и стаканов!

На Джеймса жалко было смотреть: до того поразила его неудача. Он осунулся, точно похудел и постарел в эти несколько часов. За первой бутылкой рома последовала вторая и третья.

Слуги с удивлением посматривали на своих господ: бледные, молчат и только пьют.

К исходу третьей бутылки Райт, вечно спокойный, славящийся своей невозмутимостью, ударил кулаком по столу и вскричал:

— А я «его» выслежу; нам двоим на свете не жить! «Немертвый», «немертвый». Я ему покажу, какие бывают мертвые.

Разойдясь не на шутку, он хотел тотчас же снова спуститься в склеп.

С большим трудом Джеймс уговорил его идти спать.

19

Назавтра, с самого утра, в замке начался переполох.

Караульные потребовали от Смита расчета, говоря, что служить в доме, где водится чертовщина, они не могут и не будут… Оказалось, что покойники в склепе всю ночь хохотали, визжали, шумели…

Рассказы караульных взволновали и другую прислугу. Смит, конечно, объявил, что караульные были пьяны после гулянки в деревне, и тотчас же их рассчитал.

В деревне же опять умерли двое; но так как оба были заклятые пьяницы, то молва решила, что они опились дарового угощения. Зато в замке на господ эти смерти произвели тяжелое впечатление.

Целый день Карл Иванович и Джеймс читали и толковали непонятные места в старой книге «о ламиях», призывали на помощь доктора… но дело вперед шло плохо. Райт стоял на одном, что пойдет в склеп караулить; Джеймс не допускал мысли отстать от него.

Карл Иванович тщательно осмотрел, крепки ли цепи пентаграммы, и, несмотря на воркотню Райта, набил его и Джеймса карманы чесноком; даже на шляпы прикрепил по пучку белых вонючих чесночных цветов.

На закате солнца Райт и Джеймс отправились в склеп, с тяжелым чувством провожали их товарищи.

В гробнице по-прежнему было темно и сыро… Освещая себе путь фонарями, Джеймс и Райт дошли до противоположной стены, где была дверь в сад. Они расположились по обе стороны так, чтобы видеть друг друга.

Райт поставил свой фонарь на перекладину большого черного креста, а сам сел к его подножию. Джеймс предпочел поставить свой фонарь на могильную плиту, рядом с собой. Он рассуждал так: обопрешься о крест, будет удобнее сидеть — против воли и задремлешь. Да и фонарь на всякий случай иметь под рукою не мешает. Правда, у него оставался еще и карманный потайной фонарик.

Затем Джеймс начал осматриваться: перед ним выступали гробы, кресты, плиты, урны и другие атрибуты смерти. Захоронение в склепе было смешанное: часть гробов стояла на поверхности, часть была опущена в могилы и украшена памятниками. Благодаря темноте и обширности склепа противоположных стен не было видно. Воздух был тяжелый, затхлый.

Джеймс посмотрел на Райта; тот сидел спокойно, и огонек его сигары показывал, что он бодрствует. Было жутко и тихо.

В голове Джеймса начали проноситься образы прошлого. Детство, юность, жизнь, полная приключений, знакомств, и дружба с Райтом. Вот они большой компанией охотятся в прериях; дичь интересная и опасная — буйволы.

Только на третий день охоты напали на большое стадо, и они с Райтом так увлеклись преследованием животных, что отделились от общества и углубились далеко в прерию.

Когда они наконец повалили огромного быка, за которым гнались, то увидели, что солнце закатилось, а лошади так измучены, что нечего и думать о немедленном возвращении в лагерь.

Эта случайность мало смутила охотников. Мысль провести ночь одним в степи нисколько их не пугала. Теплые одеяла, вода, фляжка вина, небольшой запас сухарей и огромный запас буйволова мяса — от только что убитого быка — обеспечивали не одну ночь.

Они стреножили лошадей, развели костер и хорошо поужинали.

Хотя все было спокойно кругом, решили спать по очереди, это, как оказалось потом, спасло их от гибели.

Ночью в прерии появились индейцы — они тоже охотились за буйволами и, конечно, не отказались бы от скальпов двух бледнолицых. Индейцы расположились как раз в том же направлении, где находился и лагерь охотников, и таким образом они очутились между ним и заблудившимися.

Целую неделю пришлось Райту и Джеймсу скитаться по прерии, скрываясь от хищных взглядов индейских воинов. Тут-то они и оценили друг друга и вернулись в свой лагерь закадычными друзьями. Джеймс так погрузился в воспоминания, что забыл обо всем окружающем. Внезапно он очнулся.

Все по-прежнему тихо, только клубы дыма, окружающие Райта, показывали, что времени прошло немало.

Джеймсу показалось, что кто-то шевелится в темноте. Он вгляделся.

В самом деле, из темноты вырисовалась голова, бледное лицо с блестящими, злыми глазами. Вот показалась одна рука: длинные, худые пальцы с заостренными, крепкими ногтями впились в край могильной плиты; вот и другая рука: ногти ее царапали камень. Еще мгновение, и сильным напряжением рук… тело выползло и поползло из могилы… Тихо, неслышно, поднимался «немертвый» из мира смерти и выходил из гроба.

Джеймс не сомневался, что это и есть сам старый Дракула. «Немертвый» подошел к Райту и сбросил фонарь на землю. Тот потух.

Затем «немертвый» начал кружиться около Райта, стараясь сузить круги.

Из темноты появились две женщины ослепительной красоты; они приблизились и, в свою очередь, склонились к сидящему, протянули ему руки. Создавалось впечатление, точно все они трое хотят загипнотизировать капитана, опутать его невидимой сетью.

Страшным напряжением воли Джеймс прервал свое оцепенение, схватил револьвер и выстрелил в Дракулу.

От выстрела погас последний фонарь. Грохот выстрела, темнота; по склепу точно ураган пронесся; что-то толкнуло Джеймса, и он упал на колени.

В то же время ему стало слышно, как дверь из сада открывается; появились люди с фонарями; с лестницы капеллы послышались голоса доктора и Карла Ивановича. Выстрел Джеймса был услышан, и друзья поспешили ему на помощь.

Райта и Джеймса вывели на воздух. Они оба были невредимы. Райт откровенно признался, что ровным счетом ничего не помнит и чувствует лишь страшную тяжесть в голове.

Джеймс отделался еще легче: лишь ссадиной на колене.

20

Наверху в комнатах их ожидала новость. Поздно вечером в замок пришел старый-престарый монах и попросил приюта. Затем он захотел видеть хозяина замка, и вот уже два часа, как они заперлись в кабинете. Такая долгая беседа начала беспокоить Смита. Уж не случилось ли чего? Время ведь было загадочное, неспокойное.

Прошел еще час. Нервозность Смита заразила и остальных. Хотя был уже поздний час ночи, никто не думал о сне. Прислуга тоже не ложилась. Всюду горели яркие огни.

Вдруг издалека, из деревни, долетел удар колокола. Еще и еще… несомненно, бьют набат. Не пожар ли? Все бросились к окнам.

Нет, на деревне темно, но зато от нее к замку движется большая толпа народа. Видны факелы.

Толпа еще далеко, но можно уже различить, что крестьяне вооружены: вилы, косы и даже ружья ясно видны при вспышках огня. Можно не сомневаться, куда идет толпа. Ясно, что крестьяне двинулись на замок и далеко не с мирными целями.

Несколько бледных лакеев вбежали в зал с известием, что в деревне бунт. Там сейчас три новых покойника, и толпа идет в замок с целью убить его владельца. Грозят также его американским друзьям и слугам.

— Сейчас же все ворота и входы на запор; везде поставить караул, — приказал Райт.

Слуги замялись. Стало понятно, что на их верность положиться нельзя.

— Я приказываю запереть ворота и поставить караул, — повторил Райт таким голосом и с таким угрожающим жестом, что слуги моментально испарились.

Райт подошел к дверям кабинета и постучал.

Гарри уже слышал шум и вышел первым; за ним, тяжело опираясь на посох, шел высокий, сгорбленный старик. Лицо было изнурено, но спокойное, уверенное. Большая седая борода придавала ему вид патриарха.

Одет он был бедно, как простой монах. Все же во всех движениях сказывался аристократ и воспитанный человек.

— Гарри, в деревне возмущение, бьют набат, вооруженная толпа идет сюда, — сказал Райт.

— Я уже все знаю, и все решено. Время терять нечего; нам в замке не отсидеться, а на слуг положиться нельзя. Надо бежать! — объявил Гарри.

— Как бежать, теперь, когда благодаря нашей неосторожности выпущены на волю темные силы этого замка? — вскричал Джеймс.

— В уме ли ты, — Гарри? — прибавил Райт.

— По мне, уж честнее погибнуть! Лучше смерть в бою, чем позорное бегство! — вспылил Джеймс.

— Полноте, друзья, успокойтесь, неужели вы могли допустить мысль, что я, спасая свою шкуру, отдам здешнее население во власть вампиров, — сказал Гарри. — Вот перед вами прежний и законный владелец этого замка, Карло, граф Дракула, — указал Гарри на старого монаха.

Все почтительно поклонились.

— Мы с графом обо всем переговорили и все решили, — сказал Гарри. — Я надеялся еще сегодня ночью посвятить вас во все подробности, а завтра к вечеру и выехать. Но обстоятельства обернулись иначе. Мы должны ехать немедленно, а потому, друзья, идите и соберите только самые необходимые вещи, и сделайте это потихоньку от слуг.

— Смит, предупредите Сабо, Джо и других наших американских служителей. Сбор через полчаса в нижнем зале, — докончил Гарри.

— А как же останется граф Карло, кто же займется вампирами? — спросил Джеймс.

— Господа, за меня вам бояться нечего, — сказал спокойно старый граф, — меня толпа не тронет. Что же касается вампиров, то я уже дал клятву мистеру Гарри и повторяю ее вам: — Я сделаю все, что возможно. Уничтожить «их» в настоящее время не можете ни вы, ни я. Но я знаю средство обезвредить «их» почти совсем.

Женщин-вампиров я прикую к стенам этого замка (поскольку жить в нем никто больше не будет), а старого «немертвого» я настолько свяжу заклятием, что ему придется убираться отсюда насовсем. Уничтожить же его теперь нет никакой возможности; час его еще не пробил. Но «истребитель вампиров» уже рожден, и скоро его детская рука сделается рукою мужа, и тогда… берегись, старый дьявол! Мститель придет.

Стан старика при этих словах выпрямился, глаза загорелись; он высоко, с угрозою поднял руку, точно проклиная его.

Все с благоговением смотрели на старого графа и все невольно поверили ему.

— Итак, в дорогу, седлайте лошадей и с Богом! — закончил он.

Каждый поспешил в свою комнату, захватив самые необходимые или любимые вещи; но не прошло еще и назначенных полчаса, как замок был окружен толпою. Послышались крики, раздались угрозы, проклятия. В ворота начали стучать и ломиться, требуя входа. Толпа, видимо, не шла, а бежала к замку, и путь к отступлению был отрезан.

Долго ли выдержат ворота? И как пробиться через толпу, не причинив ослепленным яростью людям вреда и в то же время не потеряв своих.

Все осажденные собрались в нижнем зале, все были готовы. Но на что решиться?

— Через ворота нам не выбраться, придется оставить лошадей и идти пешком, — сказал Гарри. — Замок окружен, надо рискнуть, попробуем спуститься со скалы.

— Это невозможно, — заявил граф Карло, — но есть еще один путь, — продолжил он, — существует ли у вас еще старый пустой колодец возле замка? — спросил он Смита.

— Да, он закрыт досками.

— Но не засыпан? — тревожно спросил Карло.

— Нет.

— Ну, слава Богу, из него есть потайной спуск к подошве горы, к озеру. Скорее, скорее, давайте лестницу или веревки.

В это мгновение над капеллой раздался резкий удар колокола, еще, еще; поздно. Набат гудел в самом замке. Кто-то из слуги предал своего хозяина и открыл ворота.

Толпа уже бушевала во дворе, крестьяне ломали и поджигали все на своем пути. Неистовый шум, гам, проклятия долетали в зал.

— За мной, в подвал, — скомандовал граф Карло. — Смит, несите ломы, кирки, топоры, что возможно, — кричал он. — Одна сторона колодца примыкает к замковой стене; мы пробьем эту стену!

Эпилог

Из семейной хроники графов Дракула-Карди.

По желанию Е. Л. X.

Палуба большого американского парохода. Чудный закат солнца; огненный шар вот-вот погрузится в волны, море охвачено светом, точно пожаром.

Волны плещут о борт парохода и навевают на душу безотчетную грусть.

В привилегированном месте палубы собралось общество мужчин. Тут присутствовали Гарри, теперь граф Дракула-Карди, и его спутники, все старые, неизменные друзья: капитан Райт, доктор Вейс, Джеймс и старый библиотекарь Карл Иванович. В памятную ночь бегства из старого замка в Карпатских горах Карл Иванович бежал со всеми, как-то не возник даже вопрос, что он может остаться, поскольку ему лично опасность не грозила.

Позднее, когда, уставшие, грязные, оборванные, после тяжелого и опасного спуска с горы, они явились в город, Гарри не захотел расставаться со стариком. Тем более когда выяснилось, что Карл Иванович одинок на свете, ничего за душою не имеет и существует на жалованье библиотекаря, если может получить эту должность где и когда случится.

— Нет, мистер Гарри, я не могу, я слишком стар, я буду вам в тягость, — твердил старик.

Но Гарри со всегдашним своим тактом уверил Карла Ивановича, что он будет не только полезен, но даже прямо-таки необходим ему, самому Гарри, что ему нужен личный секретарь, а в Америке его огромная библиотека в полном беспорядке. Карл Иванович, со слезами на глазах, согласился, и у Гарри с этого дня стало одним верным человеком больше.

Вот уже три дня, как пароход отошел из Гамбурга. Спешные сборы, ликвидация дел, расчеты поглотили последние дни перед отъездом. Теперь все хлопоты и заботы отошли в область прошлого, и друзья вздохнули наконец свободно.

— Слава Богу, кончено; теперь вы долго не заманите меня в Европу, — сказал Гарри. — По мне уж лучше иметь дело с команчами или хищными зверями, чем с прекрасными женщинами, которые спускаются по лучу месяца и кусаются, как гадюки. Достаточно с меня всякой чертовщины!

— Кстати, Гарри, ты до сих пор ничего не рассказал нам, о чем сообщил тебе граф Карло, — сказал доктор.

— Да, да, за тобой рассказ, — подхватил Джеймс.

— Извольте, если это вас еще интересует, — согласился Гарри.

Мужчины закурили новые сигары, уселись поудобнее и приготовились слушать.

— И время-то самое подходящее: закат солнца, — сказал Джеймс.

— Вы, конечно, поймете мое удивление, — начал Гарри, — когда монах, которого я принял за бедного просителя, оказался самим графом Карло, а следовательно, и истинным владельцем «моего» замка.

С первых же слов он уверил меня, что никаких прав на замок более не имеет и не желает иметь, что он давным-давно отказался от всякой собственности и посвятил свою жизнь посту и молитве. Что страшный грех тяготил его душу, и он надеялся вдали от света замолить и забыть его.

Он дал обет больше не покидать своей кельи и не собирался этого делать, когда вдруг до него дошли слухи о здешних событиях; то есть о нашем приезде в замок и о появлении в окрестностях его загадочной эпидемии. Известие это поразило его как громом! Ведь он-то в точности знал, что это за болезнь, откуда она, это и был его грех. По его слабости, когда-то близкие ему женщины: мать и невеста, став вампирами, не были уничтожены. И вот теперь они губили окрестное население, выпивая кровь детей, юношей и девушек.

Он знал также, что с годами их вампирическая сила увеличилась, и бороться с ними людям непосвященным будет очень трудно.

Сердце и разум сказали ему, что он обязан нарушить свою клятву не посещать мир и идти вновь в свой замок в Карпатских горах. Несмотря на весь ужас и тяжесть своего положения, он должен хоть и поздно, но исполнить свой долг.

Он испросил совета у своего духовника, очень ученого и старого прелата, который давно знал всю печальную историю Карло. Прелат одобрил решение графа, дал ему священных облаток, без которых человек бессилен против нечистой силы, и предупредил, что по старым книгам ему известно о существовании «немертвого» в горах Карпат, как очень сильного и хитрого существа. Гибель его зависит от мужественной женщины, но время гибели еще не настало.

Относительно женщин, как созданий более слабых, граф Карло предложил мне борьбу под его наблюдением и помощью. Это, как вы знаете, не удалось. Мятеж вспыхнул скорее, чем мы рассчитали.

Видя подобную случайность, граф решился остаться один и силою заговора вернуть женщин в положение спящих, ограничив их подвижность стенами замка. В замке же без моего разрешения никто больше жить не может и не будет. Вы уже знаете, что через комиссионную контору все имущество замка, мною приобретенное, распродано, осталось только то, что находилось в нем до меня.

Теперь к разрешению некоторых вопросов, относящихся собственно к вампирам и оставшихся для нас загадками. Граф Карло в тяжелые минуты своей жизни вел записки, а теперь отдал их в мое распоряжение.

Они довольно обширны, но читать их все нет надобности. Многое нам уже известно, многое не подлежит общему оглашению, те же отрывки, которые могут представить для вас интерес, я позволю себе прочесть.

Гарри принес толстую тетрадь и начал, перелистывая ее, рассказывать:

— Выводы Джемми в большинстве случаев верны, — сказал он. — Причиною и началом всех несчастий был старый граф Дракула, ухитрившийся сам себя привезти в гробу из Америки под видом старого слуги. С его приездом началась первая загадочная эпидемия, во время которой и погибла мать Карло, молодая графиня Мария Дракула. Она — это вампир с золотыми волосами и ненюфарами. Отец Карло знал тайну ее смерти, но от безмерной любви не решился воткнуть ей в сердце осиновый кол.

Охраняя себя и других, они со старым Петро и домашним доктором уложили ее в новый склеп и крепко заговорили. Затем граф Фредерик решил отказаться от света и караулить дорогую и страшную покойницу. Он молился день и ночь, надеясь вымолить ей прощение и спокойную смерть.

Оберегая память жены, граф запретил сыну своему Карло возвращаться в замок, а с Петро и доктора взял страшную клятву ничего не говорить ему о причине смерти матери, а также и о последствиях этой смерти.

Этим распоряжением граф Фредерик сделал страшную ошибку. Он не рассчитал, что Карло может захотеть вернуться на родину, и связал клятвою двух человек, способных его предупредить об опасности.

Как думал распорядиться имуществом граф Фредерик перед своей смертью — неизвестно. Он умер, не успев написать завещания.

Старый Петро похоронил графа в заранее приготовленном гробу, рядом с графиней, и проделал опять все, что требовалось для заклятия.

Затем он, по обету, пошел в Рим к папе за святыми облатками и по дороге зашел в Венецию отдать отчет новому владельцу замка.

Решение графа Карло вернуться в родовой замок привело Петро в ужас, и в то же время он не смел нарушить клятвы.

Упросив Карло подождать полгода, он бросился в Рим, ища там спасения и разрешения клятвенных уз.

Старый доктор, желая спасти сына своего друга, нарушил свою клятву, но это стоило ему временного помешательства, а главное, Карло ему не поверил. Тем более что ученый друг Альф, перед знаниями и умом которого преклонялся Карло, отверг и высмеял существование вампиров. И доказал ненормальность старика.

К несчастью, граф не дождался возвращения старого Петро и переехал в замок, привезя туда и невесту Риту.

Вначале все шло хорошо.

Новый склеп не был открыт, а старый Дракула спокойно лежал в своем каменном гробу.

«Потом все пошло прахом, — начал читать Гарри, — Рита начала хворать, хандрить; она бледнела, худела не по дням, а по часам, в то же время была ко мне нежна и как-то застенчиво ласкова. Она не отказывала мне в поцелуях, но как-то оглядывалась, оберегалась, точно боялась строгого взгляда старой тетушки. Меня это очень забавляло».

Загадочная смерть Франчески сильно повлияла на Риту, и Карло решил и по совету старого доктора который все требовал увезти Риту «чем дальше, тем лучше», и по своему личному мнению — веря в благоприятное влияние перемены места, — переселить невесту в лесной дом под надзор друга Альфа. Он так и сделал.

Но и там больная продолжала хворать и наконец впала в летаргический сон, принятый за смерть.

«Мы одели дорогую покойницу, — вновь читал Гарри, — в голубое шелковое платье, я воткнул ей в волосы знаменитую гребенку императрицы — ведь она так любила ее. О гробе хлопотали Альф и Лючия, а я просил только об одном: ничего не жалеть… я хотел, чтобы моей милой было хорошо лежать между лент и кружев.

Капеллу обтянули черным сукном, и я велел срезать все розы до единой… пусть умирают со своей госпожой.

Мы с Альфом, с помощью Лючии и Цецилии, вынесли Риту из ее салона. Мы не хотели, чтобы чужие входили в эту священную для нас комнату. И Альф и Лючия сразу откликнулись на мое предложение закрыть салон навсегда. Так он стоит и поныне.

При звоне колоколов в сопровождении всей дворни и деревни мы отнесли тело Риты в капеллу. Наутро была назначена заупокойная служба.

С вечера ничего не предвещало бури, а ночью вдруг поднялся ураган, да какой! Старики говорят, что давно не помнят такой грозы. Гром грохотал не смолкая. Черную тьму прорезывала поминутно яркая молния, ветер рвал с такою силою, что казалось, стены замка не выдержат.

Мы все собрались в столовой. Нервное напряжение от пережитого горя еще усилилось от воя бури и грохота грома.

Все молчали. Мне казалось, что мир разрушается, что никто и ничто не хочет существовать после смерти той, кто была лучшим украшением жизни.

И вот сквозь шум грозы мы услышали дикие голоса людей, в них нечеловеческий ужас, какой-то вой…

Двери с силой открылись, и в комнату ворвались человек пять-шесть прислуги; все они были бледны, у всех волосы дыбом и с криками: «Она встала, она идет!» — они кинулись кто ко мне, точно ища защиты, кто в противоположную дверь.

И прежде чем из отрывочных слов и восклицаний испуганных людей мы поняли, в чем дело, в дверях, к нашему ужасу, показалась Рита; сама Рита, умершая Рита.

В первую минуту я ничего не думал, не понимал, смотрел и видел свою покойную невесту, живую, в голубом нарядном платье, с розами у груди; видел старика доктора с выпученными глазами и трясущейся нижней челюстью; видел бледного Альфа…

Сколько мгновений продолжался наш столбняк, не знаю. Нас привел в себя радостный крик Лючии:

— Господи, это был обморок, ты жива, жива, Рита, о, как мы все счастливы!

Оцепенение снято. Сразу все заговорили, поняли положение вещей, обрадовались, бросились к Рите. Один старик-доктор стоял как истукан. Лицо его выражало растерянность и недоумение.

Рита была бледна и слаба, да это и понятно, такой глубокий обморок. А затем прийти в себя и обнаружить, что ты лежишь в гробу, — тоже чего-нибудь да стоит! Впрочем, она была так слаба, что ни мрачное убранство капеллы, ни гроб, казалось, не произвели на нее впечатления.

По крайней мере, ни тогда, ни после она ни слова не сказала мне о своих ощущениях.

В эту же ночь в замке умерла молодая служанка, точно смерть не хотела уйти от нас без жертвы. Но оказалось, что с этой ночи смерть воцарилась в нашем замке. Не проходило недели без покойника, мы даже как-то привыкли к этому, тем более что эпидемия свирепствовала также и в деревне».

— Наступила так называемая вторая эпидемия, — сказал Гарри, прерывая чтение и перекидывая несколько листов тетради.

Карло сообщает о смерти Лючии, Альфа, итальянских лакеев и т. д. и при этом жалуется, что Рита, прежде такая нежная и сострадательная, теперь безразлично относится к смерти близких людей.

Дальше он пишет (и Гарри снова начал читать):

«На деревне погребальный звон не прекращается, и как это напоминает детство, и как жутко становится… Какие страхи встают кругом… А тут еще этот доктор со своими вампирами!

Бедный старик совершенно сошел с ума! Он как привидение день и ночь бродит по замку, всюду является неожиданно, распространяя скверный чесночный запах и разрисовывая везде, где возможно, пентаграмму, этот знак средневекового заклятия нечистой силы.

Особенно обильно он украшает им мои комнаты и все мои вещи, я уже не спорю, лишь бы он избавил меня от букетов чеснока, а то повадился украшать ими мою спальню… Так что теперь у нас с ним по этому поводу молчаливое соглашение.

Пусть его блажит, зачем мне раздражать сумасшедшего! Зато с Ритой они теперь враги!

Раньше он рыцарски ухаживал за ней, и она относилась к нему ласково, как к старому человеку, другу моих родителей. Теперь же она не переносит старика, прямо ненавидит его.

Я думаю, что это одна из причин, почему она завтракает и обедает одна у себя в комнате.

Этой же причине я приписываю отказ Риты принять от меня последний подарок. А ведь вещица была заказана по ее личному желанию… и вышла, на удивление, удачно! Это на тонкой золотой цепочке знак пентаграммы, усыпанный бриллиантами, и камни самой чистой воды, точно летняя роса. А Рита даже не хотела взять ее в руки. Обидно немного… Эх, буду сам носить и помнить, что счастье обманчиво… и любовь… и дружба…»

Гарри прервал чтение и отодвинул тетрадь.

Причиною всех несчастий и на этот раз был старый граф. Заговоренный Петро, он 15 лет лежал смирно в гробу, но был еще настолько силен, что внушил Карло мысль привести в склеп Риту, а ей — желание опереться о каменный гроб. Прикосновение живого женского тела сняло заклятие, и старый вампир стал свободен.

Он начал с того, что погубил свою освободительницу, наградив ее своей любовью и страшными последствиями этой любви.

Рита с его помощью в самое короткое время стала сильным вампиром. Она вела двойное существование: днем жила среди живых, ловко обманывая их, ночью же становилась вампиром и губила их. Страстная любовь к другу своего жениха, Альфу, заставила ее забыть осторожность и выдала ее, хотя Альф и умер, не успев ничего сказать Карло, не открыв тайны Риты. Прощальное письмо Альфа, вложенное в библию, так и не дошло по адресу. Граф Карло его не видел.

Все же у графа проснулись неясные подозрения и ревность, и он начал следить за Ритой.

Тут граф Карло переживает страшную драму.

«Она какая-то бесстыдная, сладострастная», — пишет он, или вот еще: «Чем больше я за ней слежу и наблюдаю, тем больше захожу в тупик. Она или сходит с ума, или у нее какая-нибудь таинственная болезнь, но болезнь психическая, так как физически она цветет и хорошеет день ото дня».

«Чем объяснить такой поступок, — пишет он дальше. — Рита, тихонько оглядываясь, входит в мой кабинет, берет со стола тяжелое каменное пресс-папье и с силой кидает его в большое простеночное зеркало. Стекло разлетается вдребезги. В ту же минуту она сталкивает с подставки тяжелую китайскую вазу, и та с грохотом падает на пол. Вбегают слуги.

— Ничего особенного, — объявляет холодно Рита, — скажите хозяину, что я нечаянно столкнула вазу, а она, падая, разбила стекло. Идите прочь. — Слуги, переглядываясь, молча уходят».

— Как раз в это время, — рассказывал Гарри дальше, — Карло подвернулась латинская книга «о ламиях». Он взял ее из лесного дома, на память об Альфе, и от бессонницы, которая его преследовала, принялся читать.

Карло признается, что ничего бы не понял в ней, если бы не рассказы старого доктора на эту тему. Тем не менее он не в состоянии поверить в существование вампиров, а тем более причислить к ним свою невесту. «В книге ясно сказано, что «они» выходят из могил, — пишет он. — Затем книга говорит…»

— Впрочем, это я вам прочту, — говорит Гарри, перекидывая листы.

«Книга говорит, что большей опасности подвергаются близкие люди. Если бы это было правдой, я первый должен был бы умереть. А я жив и здоров и никто ко мне по ночам не ходит… вот только я спать не могу… Что это, крик или мне показалось? Вероятно… Фу, какая-то огромная черная кошка подкралась к моей двери, я даже испугался, а увидев меня, она тоже испугалась, шмыгнула по темному коридору и пропала. Откуда она? Кажется, в замке нет такой; должно быть, забрела из соседнего леса. Надо будет…»

19 сентября. Ну, и ночка? Сейчас светит ясное солнышко, а я все еще не могу сбросить ночной кошмар… а быть может, и действительность… а впрочем, я потерял мерило…

19 сентября. Позже Вчера ночью ко мне в комнату заглянула черная кошка и исчезла. Не успел я снова взяться за перо, как ворвался наш сумасшедший доктор. На нем был халат, на голове чесночный венок, а в руках знаменитый кол, с которым он не расстается. Оказывается, что кол у него осиновый, и чтобы добыть его, он ходил куда-то далеко, так как у нас в окрестностях осина не растет.

Старик вбежал и принялся что-то искать в двух моих комнатах. Он заглядывал под кровать, в шкаф, под стулья, за портьеры и даже смотрел в печке.

— Нет его, ушел, — сокрушенно сказал он.

— Да кто ушел, кого вы ищете? — спросил я.

— Да «его». Эхе-хе, понимаю, сюда-то он и не сунется! — весело засмеялся сумасшедший, показывая на знак пентаграммы, вырезанный им на пороге моей комнаты. — Знаешь, — продолжал он, — я двери-то чесноком, чесночком замазал и завесил, так «он» в окно да черной кошкой… сюда, вверх… а я за ним, да видишь, ноги старые, не поспел, ушел он… — Старик тяжело вздохнул и присел на стул.

Из отрывочных фраз и бормотания я наконец понял, что он завесил чесноком двери капеллы, а сам сторожил «его» с колом. Выходило, что пресловутый стариковский персонаж является Ритой. Будь передо мной не старый друг моего отца, я бы вздул его, несмотря на все его сумасшествие. Я думал тогда, что всякий вздор, даже сумасшествие, должен иметь меру. Пока я соображал, как образумить старика, он вдруг опомнился, вскочил, схватил меня за руку и зашептал:

— Идем, идем, «он», наверное, у итальянца, у художника, засосет «он» беднягу..

Пробовать вырваться нечего было и думать, и я покорно пошел, вернее, побежал за сумасшедшим. Он быстро взобрался по лестнице, на третий этаж, где живет итальянский художник, и затем мы, словно воры, тихо стали красться по коридору.

Мы подошли к комнате итальянца. Старик осторожно приотворил дверь. Комната была залита лунным светом, окно открыто, и занавес на нем отодвинут. Каково же было мое удивление, а потом бешенство, когда я увидел, что Рита, моя невеста, полулежит на груди итальянца, прильнув к нему чем-то, что мне показалось страстным поцелуем. Должно быть, я что-то крикнул, потому что Рита подняла голову, обернулась… и о ужас, ужас!.. При ярком свете месяца глаза ее светились сладострастием и злобой, а по губам текла свежая, алая кровь.

— Видишь, видишь, — закричал старик и кинулся вперед… Сильный порыв ветра хлопнул створками окна, взметнул штору и ударил ею по старику, тот упал.

Я поспешил к нему на помощь, но луна померкла, и в комнате воцарился мрак. Нескоро я отыскал спички и свечку.

При слабом освещении я оглядел комнату — никого нет. Сумасшедший, охая, поднимался с полу, итальянец мирно спал.

Я готов был все признать за галлюцинацию, но старик подошел к кровати и, поднимая за плечи художника, спокойно объявил:

— Как видите, я оказался прав, она «засосала» его.

В самом деле художник был мертв. Лицо было бледным, руки болтались, как плети, на ночной рубашке алели пятна свежей крови.

Боже всесильный, что же это? Голова моя не выдержит… лопнет… Ведь выходит, что Рита «немертвый»… что она сосет кровь живых людей… Как я могу это понять и связать?.. Рита… кровь… нет и нет. Это я под влиянием старика схожу с ума… Это он мне навязывает свою болезненную идею… в то же время я сознаю, что я здоров, вполне здоров… а впрочем, все сумасшедшие считают себя здоровыми…»

На этом месте Гарри захлопнул тетрадь и обвел глазами своих друзей.

— Что же дальше? — послышались голоса. — Что с ним произошло?

— Тут для графа Карло начинается страшный период сомнений, еще более ужасный, чем муки ревности, и он признается, что был на волосок от помешательства. На счастье, вернулся из Рима старый Петро. Он сильно похудел и еще больше постарел. Но зато торжественно спокоен и самоуверен.

«Господь Бог помиловал меня, а святой отец благословил послужить миру, я теперь ничего не боюсь. И за вас, мой дорогой господин, буду бороться со всею нечистою силой. Я вас спасу, не унывайте! — говорил он.

Петро провел целый день в деревне и уже знает все несчастья, постигшие замок. Затем он рассказал мне о папе, о монастыре, где выдержал покаяние. «Так там хорошо, так хорошо, век бы не ушел, — сознается он, — вот только спешил сюда, боялся за вас, ну, да слава Богу, не опоздал!»

Потом понемногу, деликатно Петро начал знакомить Карло со смертью матери и т. д. Но, увидав печаль на лице своего любимого господина, спросил: «Так вы все знаете. А кто сказал?»

Карло сознается, что знает многое, а сказал старый доктор.

— Так вот она, причина его сумасшествия, не сдержанная клятва, — соображает Петро, — а куда он уехал? Вам известно?

— Да никуда он не уезжал, а живет у меня в замке.

После моего признания, что я знаю тайну матери, Петро уже прямо говорит о своей миссии в мире. Эта миссия — уничтожение вампиров. Он пригласил меня помочь ему.

— На наше счастье, матушка ваша лежит спокойно. Я уже осмотрел и склеп и гору, все в исправности. Верно «отмолил» ее старый граф. И слава Богу, а то каково это вколачивать осиновый кол в сердце родной матери.

Петро подтвердил, что освобождение «старого дьявола» произошло благодаря прикосновению тела Риты, а стоило ему напиться свежей крови, как он стал опять силен. Его только удивило, что «старый» не погубил ее, так как это обыкновенная благодарность вампиров за освобождение.

— Я слышал, — продолжал Петро, — что ваша невеста была очень больна, при смерти, но поправилась, и люди говорят, что теперь она еще прекраснее, чем была до болезни.

— А ты не видал еще моей невесты? — спросил я.

— Нет, не удостоился еще.

Как мне теперь поступить: рассказать старику свои наблюдения и опасения или лучше молчать: не создавать ему предвзятой идеи. Это тем более удобно, что мой сумасшедший доктор уехал зачем-то в город.

Решено, буду пока молчать.

27 сентября. По давно заведенному порядку мы с Ритой после обеда (хотя и обедаем на разных половинах) гуляем над обрывом. Прежде эти прогулки имели неизъяснимую прелесть: нам всегда так много надо было сказать друг другу… а теперь мы точно отбываем повинность перед слугами.

Вчера мы также ходили, перекидываясь фразами о погоде. Как-то на площадку явился Петро. На нем была старинная парадная ливрея, на ногах туфли с большими пряжками, седые волосы тщательно причесаны, в руках у него был небольшой сверток.

Я сразу понял, что старик явился представиться своей будущей госпоже.

— Рита, — сказал я, — это мой старый дядька Петро, верный слуга моих родителей. — Рита снисходительно кивнула.

С низким поклоном Петро подошел к ручке. В первый раз мне неприятно бросилась в глаза перемена, происшедшая с руками Риты. Ее некогда розовые пальчики с нежными ноготками теперь стали длинными, белыми, с твердыми и острыми ногтями. Как только Петро хотел коснуться ее руки, Рита резко отдернула ее и сказала:

— Я не хочу!

Старик оторопел и так растерялся, что вместо того, чтобы уйти, протянул Рите сверток, говоря:

— Я принес это для вас, госпожа, сам святой отец благословил их.

Рита буквально отскочила в сторону, все лицо ее перекосила злоба, и, как-то шипя, она сказала:

— Убирайся прочь, дурак! — и быстро пошла к дому.

На бедного Петро жаль было смотреть. В его трясущихся руках лопнула бумага, и из нее повисли янтарные четки с маленьким крестиком.

Для меня эта сцена была полна глубокого смысла. Могла ли Рита, в ее теперешнем положении, принять четки, благословенные святым отцом?

— Успокойся, Петро, и отдай четки мне, — сказал я. — Мне они скоро пригодятся.

— Милый Карло, что же это, за что? — бормотал, плача, старик.

— Полно, старина, мужайся, это значит только, что ты опоздал, а старый граф Дракула сделал свое дело — погубил ту, что помогла его освобождению».

— После рассказов Карло и своих наблюдений Петро пришел к заключению, что Рита — вампир и что ее надо уничтожить. Несмотря на все это, в душе Карло по временам вспыхивала надежда, что это ошибка, галлюцинация, психоз… и вот Петро решился доказать ему правду. — Гарри остановился. — Если вам не наскучило, то конец записок я могу прочесть весь без перерывов, — говорит он.

— Конечно, мы желаем знать все, — ответил Джеймс за всех.

— В таком случае, Карл Иванович, будьте добры, замените меня, я устал. — И Гарри передал тетрадь Карлу Ивановичу.

Надев очки, тот начал читать.

«Петро усердно следит и караулит Риту. Он теперь убежден, что часы своего вампирического сна она проводит в своем гробу в капелле. Недаром она так заботливо его оберегает.

Сегодня ночью мы идем, чтобы окончательно в этом убедиться.

Вчера во время заката солнца, то есть в то время, когда, по мнению Петро, вампиры должны лежать в могилах, и Рита не могла следить за нами, что она, в свою очередь, делает, мы отправились на хоры, в капеллу.

Было тихо. Последние лучи солнца освещали мрачное убранство стен и засохшие розы на полу и катафалк.

Петро поставил нам два стула и очертил мелом на полу круг, что-то шепча, и там, где сходились линии круга, нарисовал пентаграмму.

Прошло полчаса. Все тихо. Солнце закатилось. Наступил полумрак.

Неясно внизу чернел гроб, подсвечники, окутанные черным флером, аналой… Становилось жутко.

Петро по временам клал мне руку на колено, точно желая успокоить. Темно, я закрыл глаза.

Когда я их открыл от пожатия его руки, капелла была залита лунным светом, но при нем все приняло фантастические образы. Даже кажется, что розы ожили и благоухают…

Петро опять нажал рукой мне на колено, приглашая быть внимательным.

Я увидел, что дверь из капеллы в склеп, за минуту перед тем закрытая, — это я ясно видел — теперь открыта настежь и в ней стоит фигура. Это был высокий седой старик, в черном бархатном одеянии, на груди его красовалась дорогая золотая цепь. Нет сомнения, это был старый граф Дракула.

Если бы вместо черного фона открытой двери была золотая рама, я поклялся бы, что портрет, сосланный когда-то моим отцом в лесной дом, вновь оказался перенесен в капеллу.

Старик, не торопясь, подошел к гробу. Крышка его соскользнула: в гробу в голубом платье, с розами на груди лежала Рита. Она открыла глаза, счастливая улыбка озарила ее лицо.

— Пора, милый. — И она протянула руки старику. — Ты мой учитель, ты сделал меня могучей и сильной, я люблю тебя.

Рита приподнялась и села. Еще минута, и она уже встала на ноги.

— Зачем только ты хочешь, чтоб я жила с ними днем? Мне лучше с тобою в темном склепе. Они мне противны, мне тяжело с ними. Вот и сейчас я чувствую их присутствие. — И она начала беспокойно оглядываться.

— Полно, — отвечал старик, — они не смеют сюда явиться!

Мы сидели затаив дыхание.

— А если они здесь? — И Рита подняла голову по направлению к хорам.

В ту же минуту я заметил в руках Петро маленький ковчежец с святыми облатками.

— Уйдем отсюда, уйдем, — сказала Рита, и они обнялись, легко отделились от пола и понеслись в луче месяца к окну. На минуту они заслонили свет, а затем вновь стало светло.

И мы ясно увидели плотно закрытый гроб и крепко запертую дверь. Все виденное казалось сном.

— Будем ждать, — сказал Петро, — летняя ночь коротка. Они скоро вернутся.

Сколько времени прошло — не знаю. Я устал, спина ныла, ноги одеревенели, голова была тяжелая. В воздухе стоял ясный запах тления, точно разлагающийся труп рядом.

Скоро взойдет солнце. Риты нет. Неожиданно я увидел, что на окне сидит большая черная кошка. Я хотел уже было встать, но кошка прыгнула в капеллу, и вдруг я увидел, что это уже не кошка, а Рита. Усталой походкой идет она к гробу, глаза сияют алым наслаждением, на губах кровавая пена. Еще минута, и она исчезла.

— Теперь скорее вон отсюда, — говорит Петро и берет меня за руку.

— Да-да, вон, — шепчу я, — пора.

Едва дотащившись до своей постели, я упал, и уснул как убитый.

17 октября. Что мы пережили сегодня! Ну и ночь! Она еще страшней той, когда в первый раз встала Рита. Но по порядку.

После бессонной ночи, проведенной в капелле, а главное, от разных дум и пережитого горя я свалился на постель и заснул тяжело, без грез, без видений.

Вдруг кто-то стал сердито меня расталкивать, я открыл глаза, передо мной стояла Рита. Лицо ее было перекошено злобой, острые ногти впились в мою руку.

— Вставай, что же это за безобразие! Твои два старых дурня залезли в мою капеллу и не хотят оттуда уходить. Прогони их сейчас же! И прикажи снять свои идиотские решетки и цветы, — кричит Рита.

— Какие цветы, какие решетки, я ничего не знаю, — забормотал я спросонок.

— Я так и знала, что ты ничего не знаешь! Идем! — И она потащила меня в капеллу.

Оказывается, доктор ездил в город за тем, чтобы заказать на окна капеллы решетки из омелы, и теперь они с Петро укрепили их на место и всюду развесили гирлянды цветов. Тяжелый запах сразу открыл мне, что эти белые цветочки не что иное, как цветы чеснока.

— Прикажи убрать все это, немедленно все уберите! — кричала Рита.

Я взглянул на Петро.

— Хорошо, Рита, я распоряжусь, и завтра же все уберут.

— Нет, сегодня же, сейчас же! — настаивала Рита.

— Сегодня поздно, скоро закат солнца, а вечером никто из слуг не станет работать там, где стоит гроб, хотя бы и пустой, — сказал я самым равнодушным образом, — вот тебе ключ от выходной двери капеллы, завтра, когда ты пожелаешь, тогда здесь и очистят все. Я сейчас же распоряжусь.

Рита взяла ключ и еще колебалась; Петро в это время проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Надо прочесть «Аве Мария», солнце закатывается.

— Уходите прочь, я запру дверь, — сказала Рита.

Мы вышли. Оба старика довольно улыбались и подталкивали друг друга.

— Ну, Карло, теперь за дело, пока ты спал, мы с Петро все приготовили, — сказал сумасшедший, и он сказал это так спокойно и решительно, голос его был такой ясный, что я с невольным изумлением взглянул на него. Глаза нашего доктора были светлые, разумные.

— Да, милый Карло, я поправился. Я теперь знаю, что я не один и что Петро поможет мне. Да и ты сам видишь теперь, что я говорил правду и только от горя и бессилия у меня кружилась голова и я, правда, временами сходил с ума. Сегодня же, как увидел Петро, мне сразу стало легче, а когда он мне все рассказал, то у меня с плеч точно гора свалилась! Вот помогу вам, закончим здесь все, и я пойду в тот монастырь, где был Петро. Хорошо там, он говорит!

— Дело, дело говори, пора уже, — перебил его Петро.

— Да, мы решили на всякий случай заделать окна решетками из омелы — через нее нечистая сила не проходит, — а двери, кроме наружной, заперли и залили замок свинцом, смешанным со священной облаткой, так что ходу им, кроме двери, нет. Два осиновых кола и большой молоток мы приготовили… так через четверть часа и пойдем. Я буду держать кол, Петро ковчежец, и ты, Карло, должен вбить кол. Не бойся, я направлю его прямо в сердце, я ведь все же доктор. Покончим с вампиркой и спустимся в склеп. Хорошо?

Я согласился.

Мы прошли в замок. Он был пуст. Слуги, видимо, специально загодя были отпущены.

Старики принялись молиться, а я сел на окно, и смотрел на закат солнца.

И вот картина за картиной стали вставать в моем воображении: закат солнца, темный канал, а на нем гондола и прекрасные черные глаза…

Вот церковь. Орган тихо играет и тут близко от меня — черные, милые глазки, но они не смотрят… И снова черные глазки, но как они светятся, сколько в них ласки, любви…

Я чувствую нежные руки… запах роз… скоро-скоро она будет совсем моей, моей обожаемой женой…

«Идем», — говорит кто-то. Меня берут за руку, ведут… кто, куда, зачем?

Мрачные стены обтянуты черным сукном, украшены белыми пахучими цветами. Серебряный гроб покрыт богато расшитой пеленой и засыпан розами… Солнце закатилось, и последние отблески наполняют воздух бегающими зайчиками. Мне было жарко и душно.

Две черные фигуры подошли к гробу. Они молча свернули покров, сняли крышку. В гробу, на белой шелковой подушке, вся в кружевах и лентах, лежала дорогая мне головка, черные ее волосы, как короной, были украшены жемчужным гребнем, между розовых губ блестели белые зубки… Воспоминания о наших встречах на канале и в церкви снова пронеслись в моей голове. В висках застучало.

Одна из черных фигур подала мне что-то длинное и острое и уперла его конец в грудь моей невесты. Затем мне дают тяжелый молоток и я слышу:

— Ударь, сильнее ударь!

Я повинуюсь, поднимаю руку и… вдруг два милых, черных глаза тихо открываются, смотрят на меня, не мигая, губки шепчут: «Карло».

«Бей, бей», — кричит голос мне в ухо. Я опять повинуюсь, поднимаю молоток… черные глаза печально мерцают, губы скорбно сжаты, маленькая ручка беспомощно поднята… Минута. Молоток с грохотом падает на пол, и я сам валюсь на ступени катафалка. Я слышу отчаянный крик, злобный хохот… и теряю сознание.

Очнулся я поздно ночью у себя в комнате. Открываю глаза и вижу: Петро и доктор стоят возле моей кровати. Петро усердно меняет на моей голове компрессы, а доктор говорит:

— Ничего, отойдет, это «она» его заколдовала. Ну, да мы его в обиду не дадим.

Вдруг страшный порыв ветра пронесся над замком. Захлопали двери, застучали ставни, слышно было, как забегали и засуетились слуги. Ударил новый порыв ветра.

— Сорвало крышу, сломало старый дуб! — кричали голоса. Я вскочил на ноги.

— Ну, это явно «они» разбушевались, ведь на небе давеча не было ни одного облачка. Откуда же такая непогода? — сказал Петро.

— Да, не иначе как «они», теперь «их» время, — подтвердил доктор.

Затем они сообщили мне, что, когда вынесли меня в обмороке из капеллы, они тотчас же заперли на замок дверь и залили скважину свинцом, смешанным со святой облаткой. То же самое сделали они немного ранее и со всеми остальными дверями. И вот теперь «нечисть», не находя для себя выхода, вызвала эту страшную бурю.

Вдруг раздался удар грома такой силы, что, казалось, сама скала, на которой стоит замок, вот-вот лопнет сверху донизу.

Оба старика бросились на улицу, к дверям капеллы. Двери дрожали, точно кто-то могучей рукой потрясал их… Внутри что-то упало и задребезжало, опять и опять. Звон разбиваемых стекол и звон металла сливался с ревом бури.

Внутри выли, стонали, скрежетали зубами, в окнах мелькали тени, то белое облако, то черная голова, то светились зеленые глаза…

Буря ревела неистово.

Каждую минуту, казалось, что двери сорвутся с петель. Я ждал, что старая стена капеллы не выдержит и рухнет, похоронив нас под своими обломками.

Петро, с всклокоченными седыми волосами, в развевающейся полумонашеской одежде, крепко стоял против двери, высоко над головой подняв заветный ковчежец. Лицо его светилось глубокой верой и решимостью.

Доктор лежал на земле, распластавшись крестом, точно желая своим телом загородить путь нечисти.

Новый, еще более страшный удар грома… я упал на пороге капеллы…

Старики страшно, нескладно запели молитвы.

Слуги с криками ужаса бросились в ворота замка. От страха они побежали в деревню.

Внезапно все стихло.

И вот, в тишине, еще более жуткой, чем сама буря, раздался тихий, нежный голос, звавший меня, он прерывался стонами и слезами, в нем было столько любви и нежности…

Я невольно приподнялся, но в ту же минуту почувствовал, как что-то тяжелое придавило меня к земле и строгий, угрожающий голос доктора произнес:

— Лежи, ни с места! Или, клянусь Богом, я всажу тебе в горло этот нож. — И на шее я почувствовал холодок стали.

Просьбы и мольбы из-за двери становились все более нежными и страстными. Я слышал ласковые имена, намеки, обещания… вся прежняя обожаемая Рита стояла передо мной…

Еще минута… И Бог знает чем бы все закончилось!.. На мое счастье, раздался громкий удар колокола, за ним другой, третий…

Звонили в деревне. Звуки лились к небу, прося и требуя защиты, в них смешивались и молитвенный благовест и тревожный набат…

Оказалось, слуги добежав до деревни, рассказали сельчанам о наших ужасах.

Священник, уже давно подозревавший, что в замке не все благополучно, бросился в церковь и приказал звонить. Он начал сборы крестного хода в замок. Люди быстро собрались по его призыву. Только тронулись хоругви, как яркий луч солнца прорезал облака. Моментально в капелле смолкла вся нечисть. Звон колоколов победно усилился.

— Спасены, спасены, — шептали старики. И мы все трое опустились на колени.

В первый раз в жизни я молился от всей души и с полной верой!

Неделей позже. Мне немного остается прибавить к этим запискам.

Успокоившись, мы решили не рисковать и капеллу не открывать. Чтобы обессилить «нечисть», мы придумали «их» разъединить, то есть не допускать старого Дракулу в капеллу.

Старики создали свою ошибку, они не заговорили внутренней двери между капеллой и склепом, и этим дали вампирам возможность действовать сообща.

Мы вырыли в склепе глубокую могилу и спустили туда каменный гроб с надписью: «Привезен из Америки». Петро с доктором его заговорили, как заговорили когда-то мою мать».

— Вот, Джеймс, и причина, почему ты не нашел в склепе гроб графа Дракулы, — прервал Гарри чтение Карла Ивановича. — Но продолжайте!

— Да тут осталось всего несколько строк.

«Мы все трое уходим в монастырь, где будем молиться о дорогих нам когда-то людях. Да пошлет им Господь, по своей великой милости, вечный, могильный покой.

Быть может, Петро вернется, чтобы наблюдать за спокойствием погребенных.

А само время уничтожит их страшную силу».

Все молчат, переживая в душе драму графа Карло.

— Вот в том-то и была их ошибка, — прервал наконец Гарри общее молчание. — Да, кстати, — спохватился он, — я забыл вам показать.

И он вынул из кармана вещицу, завернутую в белое полотно. Внутри оказалось женское ожерельем, сделанное из крупного жемчуга. Застежкой служила змеиная голова с зелеными глазами, вещь была прекрасной работы.

— Откуда это у тебя? Ведь это ожерелье Марии Дракулы, привезенное из Америки? — спросил у него Джеймс.

— В ту ночь, когда мы пробивали стену в старый колодец, оно попалось мне в мусоре. Я сунул в карман, да и забыл, — ответил Гарри, — и вот только сегодня оно опять попалось мне под руку.

Все залюбовались красотой жемчуга и изяществом застежки.

— А все же было бы лучше, если бы оно осталось на дне старого колодца! — со вздохом прошептал Джеймс.

— Почему ты так считаешь? — удивился Гарри.

— Да потому, что это и есть тот самый талисман Вацли-Пуцли, который твой дед привез к своим карпатским родственничкам из Америки. Не знаю, с чем это связано, но, наверное, самим своим существованием этот талисман вызывает к жизни адские силы, наполняет нечистью всю округу. Наверное, именно его просили тебя найти призрачные девы в своих снах.

— И меня тоже они об этом просили, — подтвердил Юджин Смит. — Так оно и вышло. Я вас привел к месту строительства. А вы протянули руку и подобрали талисман.

— На счастье, вы обмотали его платочком, а то эта змея укусила бы вас… — произнес доктор Вейс.

Гарри Карди вздрогнул и отдернул руку. Ожерелье выскользнуло из платочка и упало на палубу, возле поручня, прокатилось и… с легким всплеском упало в море.

Все посмотрели за борт и проводили взглядом пенные валы, расходящиеся от носа парохода.

— Что ж, — невозмутимо заявил Гарри, — что ни случается — все к лучшему. Будем считать, что у нас стало одной проблемой меньше.

— Напротив, — мрачно заявил капитан Райт, раскуривая свою сигару. — Лично я бы поостерегся гневить бога войны особенно за тысячи километров от ближайшего берега.

Все невольно посмотрели на небо. Еще три минуты назад совершенно ясное, оно вдруг потемнело, на нем собрались тучи, ветер стал крепчать. По палубе забегали матросы, передавая приказ капитана, чтобы пассажиры спустились в каюты.

— Доктор, — сказал озабоченно Гарри, — помните, у вас, кажется, сохранилось несколько священных облаток, благословленных папой? Раздайте их людям.

— Остаться-то они остались, — пробормотал доктор Вейс, — но всем и на всю оставшуюся жизнь их все равно не хватит…

А потом началась буря.

Ок. 1912 года

Робарт Грейвс Прах к праху[1]

Такие люди, как доктор Стайлпилз, всегда приносят несчастья. И я не раз советовал Хеджам держаться от него подальше. Да только все эти неудачники из города будто дети малые — им дело говоришь, а они знай себе смеются.

Элси работала иллюстратором книг. Ее муж считался перспективным архитектором. Но им пришлось переехать к нам в поселок, потому что городской смог напрочь разъел больные легкие Роланда. Мы-то думали, что жизнь на земле прибавит этой парочке ума. Но в битой посуде воды не удержишь. На все мои советы Элси только скалила зубы.

— Вам, наверное, не понравилась его борода. Или вы приняли его за русского шпиона?

Разве этим городским что-нибудь втолкуешь. Махнул я тогда рукой, да и ушел. А зря!

На следующий день Элси пригласила доктора отобедать — как она сказала, назло несправедливым соседям. К тому времени мы уже знали, что доктор Стайлпилз был эльзасцем. И хотите верьте, хотите нет, называл он себя натурфилософом. Да-да, ни больше ни меньше! Провалиться мне на этом самом месте!

Он принес с собой корзиночку с холодным мясом и запеченным картофелем. В одном пакете находился картофель из нашей овощной лавки, а в другой — с его грядок. И надо сказать, я сроду не видывал таких крупных клубней.

У Элси и Роланда рты открылись от удивления. Вкус у картошки — ну что твой сахар. Так бы ел и ел. А доктор-то усищи свои поправил, да и выложил им тайну чудесных овощей. Рассказал он им о своем методе «горячего» компоста. И метод тот не найти вам ни в «Журнале огородника», ни в рубрике «Овощи» нашей сельской газеты.

По старым книгам и мудреным рукописям научился доктор выращивать особый тип микробов — таких свирепых и злых, что они на ваших глазах превращали в перегной и старые ботинки, и порванный шерстяной свитер, и перекрученный пенек, который не поддавался топору.

Этот метод хранился в большом секрете и раскрывался только верным последователям Юджина Стайлпилза. Лично я отказался присоединяться к ним и поэтому не могу вам рассказать о точных компонентах. Но однажды вечером мне удалось подслушать, как Элси и Роланд обсуждали астрологическое влияние планет, и еще они упоминали рог барана, который следовало растереть в порошок.

Чуть позже я узнал, что в состав входили копыта быка и поджелудочная железа черной козы. Об этом мне намекнул мой приятель Пукки — владелец мясной лавки. Рассказав о странном заказе Элси Хедж, он подмигнул мне и покрутил у виска толстым пальцем. По правде говоря, я всецело разделял его мнение, но до определенного" момента не придавал большого значения чудным забавам моих соседей. А еще через пару дней Роланд начал расспрашивать нашего ветеринара о том, где можно отыскать болотную мяту и вику. Примерно в это же время им по почте пришла посылка с какими-то корешками из Германии.

Огород Хеджев напоминал размерами теннисную площадку. Они там в основном выращивали сорняки, траву и полевые цветочки. И вот однажды посреди этого пустыря появилась маленькая кучка компоста. Как видно, работы велись под пристальным наблюдением доктора Стайлпилза. Он вился вокруг их дома, как вонь у дренажной канавы. И я так думаю, Элси крутила с ним любовь, пока Роланд бегал по полям и собирал болотную мяту.

Через неделю эльзасец уехал в Нью-Йорк на похороны своей сестры. Там-то его и убили во время бандитской разборки. Вы же знаете, как это бывает — плохие ребята стреляют друг в друга, но всегда почему-то попадают в случайных прохожих.

Хеджи забрали себе всю его коллекцию эзотерических книг и читали дневники доктора как святое Писание. Они мусолили эти книжки с утра до вечера, делали выписки и цитировали своего учителя на каждом углу. Чтобы показать другим всю красоту полученного ими знания, Элси и Роланд занялись компостом с еще большим рвением, чем прежде.

Они привезли на огород тачку навоза, смешали его с дерном по особому способу, словно слоеный торт, потом добавили туда две тачки сырых тополиных листьев и уложили вниз не меньше мешка подгнившей брюквы.

Я вышел поглазеть на их труды, и, клянусь, меня прошибла дрожь, когда Элси выплеснула из ночного горшка приготовленную ими культуру свирепых микробов. В ее глазах пылал огонь фанатичной веры, и я тогда понял, что их затея ни к чему хорошему не приведет.

Они заботились о куче компоста, как о малом ребенке. Для подкормки микробов эти чокнутые Хеджи отказались от санитарных удобств. Они соорудили туалет в саду и гоняли туда даже своих гостей, хотя там запросто можно было застудиться и собрать на шею выводок пауков. Но микробы сжирали их подкормку в два счета, поэтому Элси моталась с ведрами по соседям, выпрашивая навозную жижу, словно нищий хлеба. Мы смеялись ей в лицо, да только она пропускала наши слова мимо ушей и неслась вперед как скорый поезд. А бедняга Роланд бродил с лопатой по сельским дорогам и собирал драгоценные коровьи лепешки — благо я за две бутылки бурбона отдал ему вполне приличную тачку для работ по саду.

В своих книжках они прочитали, что компосту требуются органические добавки. И что вы думаете?

Элси начала собирать дохлых кошек, старую ветошь, увядшие цветы и капустные кочерыжки. От ее огорода шел тадой запашок, что даже свиньи чихали и кашляли. Обычный человек помоется, да и выльет грязную воду прочь. Но Элси сберегала каждую каплю для полива кучи, поскольку в дневнике доктора Стайлпилза говорилось о каких-то ценных солях, выделяемых человеческим телом.

Как вы знаете, проверкой любого компоста являются грибы. Если они растут на вашей куче, значит, компост готов к употреблению. Так вот на куче Элси грибов было видимо-невидимо — хоть косой коси. А жар изнутри исходил такой, что Хеджи могли бы использовать свой компост вместо микроволновой печи.

Первым кризисом в цепи последующих событий стал приезд их дальнего родственника. Старик по простоте душевной доверился какому-то аферисту, купил не те акции и не по той цене, «сел на мель», и налоговая полиция добила его маленькую фирму из орудий большого калибра. Он потерял все, в том числе и дом.

Хеджи приняли его с христианским смирением. Накормив и успокоив старика, они уложили его на софу, но утром, когда Элси вышла взглянуть на свою кучу, она нашла неподалеку и родственника — вернее, его труп. Старик, видимо, решил подышать ночной прохладой, да так и умер во дворе от сердечного приступа. Наши остряки считали, что виной тому была вонь от компоста Хеджев, однако я уже тогда догадывался об истинной причине этой загадочной смерти. К тому времени мне стало абсолютно ясно, что их чертова куча могла перемещаться.

За неделю до этого случая мы с Пукки решили немного повеселиться. Впрочем, вы и сами знаете, как это бывает — выпьют мужики бутылку-другую, и зайдет им шлея под хвост. Вот и мы сидели, судачили: он мне про дождь и хворь в коленке, я ему про дочь и двух внучат. И зашел у нас разговор о том, что у миссис Гапс пропала корова. А надо сказать, что в мясной лавке у Пукки коровьих костей всегда хватало. Ну я ему возьми да и предложи подкинуть часть ребер на кучу Элси — вроде бы как Хеджи устали таскать дохлых кошек и перешли, мол, на крупный рогатый скот. Мы представили себе, что будет, если посоветовать миссис Гапс поискать свою корову на огороде Хеджев, и хмельная дурь заставила нас воплотить этот план в действие.

Когда мы притащили коровий скелет к куче компоста, Пукки начал выключаться — то ли закалки ему не хватило, то ли доза спиртного оказалась велика. Как бы там ни было, он упал, не дойдя до цели всего лишь пары шагов. Вот так и подкашивает нас жизнь в самые ответственные минуты. Мне пришлось заканчивать это дело в одиночку. Я забросил скелет на черную кучу с буграми грибов и заревел от боли, когда микробы, сожрав кончик сапога, добрались до моего большого пальца.

Это был чистый ад. Хорошо, что я догадался помочиться на ногу, иначе они съели бы меня заживо. Не знаю, что тут больше помогло, выпитый бурбон или какие-то другие вещества, но палец я сохранил, и боль постепенно утихла. Страх немного протрезвил меня. Я повернулся к Пукки и увидел, что его нос касается края кучи. Ему повезло, что к тому времени мне было известно надежное средство защиты. В момент исцеления Пукки пришел в себя и начал кричать, что я — варвар, предавший многолетнюю дружбу. Он обозвал меня самыми последними словами, а потом побрел домой, вытирая мокрое, но спасенное мной лицо.

И знаете, о чем я тогда подумал? Почему же нос Пукки оказался у края кучи? Парень лежал как мешок с зерном — ни одной мысли, ни движения. А упал он в двух шагах от компоста, это я точно помнил. Понимаете, к чему я клоню? Куча Элси двигалась! Она почуяла запах Пукки и поползла к нему, пока я занимался самолечением. Представляете, что могло случиться, если бы не моя оперативность?

Конечно, поверить в такое было трудно. Мне и самому хотелось списать все на пьянку, чтобы поскорее забыть свой ужас. Однако смерть старика укрепила мои подозрения. Бедняга вышел покурить, увидел кучу, которая кралась к нему по огороду, и его сердце не выдержало потрясения.

Где-то дней через десять мы с Роландом решили помянуть старика, и за бутылкой бурбона Хедж признался, что на совести у него неспокойно. Оказывается, их куча успела отъесть родственнику часть ноги, и Элси, испугавшись вопросов полиции, поспешила спрятать концы в воду, а точнее, в компост. Она учла тот факт, что у старика не было другой родни, и потому они составили за него завещание, срезали с одежды мертвеца все пуговицы, вытащили из карманов ключи и серебряный портсигар, а потом забросили тело в компост. Роланд вывалил туда тачку листьев и замаскировал подкормку охапкой прелой соломы.

Я подверг их поступок моральной критике, но он так жалобно смотрел на меня, что мне стало его по-соседки жалко. А когда Роланд выставил еще одну бутылку, я успокоил его и сказал, что не собираюсь доносить на них местным властям.

— Весь твой рассказ — это пустые слова, сынок, — подытожил я свое мнение. — Нет трупа, значит, нет и убийства. Да и кто мне поверит, что такие интеллигентные люди, как вы, могли обойтись с родным дядей, словно с дохлой собакой? И все же знаешь, Роланд, ты свою кучу, будь добр, убери. Где это видано, чтобы компост на людей бросался?

Однако куча Элси так и осталась лежать на огороде. Компостом они не пользовались, потому что на выращивание картофеля и других овощей у них не оставалось времени. Эта парочка сумасшедших по-прежнему бродила по поселку, увозя в своей тачке отбросы с улиц и рыбного рынка.

Вы можете спросить, почему я называю их детище «кучей Элси»? А дело в том, что миссис Хедж считала себя земной преемницей доктора Стайлпилза. В начале каждого месяца она покупала в цветочном магазине большой венок из белых цветов и возлагала его на черную кучу компоста. Поначалу я думал, что Элси делала это в память о своем эльзасце, но, по словам Роланда, белые цветы служили для их свирепых микробов возбуждающим средством — чем-то вроде бурбона.

Чуть позже куча научилась двигаться быстрее. Я сам не раз наблюдал, как она гонялась за моими курами, которые любили побродить по огороду Хеджев. Она носилась за ними как игривый щенок, пересыпаясь с места на место. А однажды ночью этот чертов компост совершил набег на будку соседской собаки. Пес там был, я вам скажу, кровожадный, как тигр. Его держали на толстой короткой цепи, чтобы он, значит, не драл на людях штаны. Да только куча слизала Цербера, словно десерт. Тот даже и взвизгнуть не успел.

И тогда поползли по поселку слухи. Затрепали языки, как простыни на ветру. Народу только дай повод по возмущаться, сами знаете. Собрались люди у дома Хеджев. Детишки висли на ограде — что тебе ласточки на проводах. И каждый на эту кучу смотрел. А она стояла себе как вкопанная — будто самая, что ни на есть, обычная, каких за каждым домом хватает.

Элси выбежала во двор и стала разгонять толпу. Говорила, что все это, мол, суеверия и плод больного воображения; что не может простая земля сама собой передвигаться; и что ее перегной является результатом научного эксперимента, а потому нам всем лучше разойтись по домам и не совать свои носы в ее частную жизнь.

Умные люди советовали ей избавиться от кучи.

Горячие головы твердили, что надо этого монстра спустить в Гнилой ручей. Но на селе народ уважает право на собственность, и поэтому, предупредив Элси последний раз, мы к полудню оставили ее в покое. Вот только Гиббсон, хозяин Цербера, решил идти до конца. Он поехал в город и выложил на стол шерифа свое гневное заявление о гнусном поступке соседей.

Утром к Хеджам приехала полицейская машина. Помощник шерифа постучал в окно, потом в дверь, но Элси и Роланд не отозвались. Тут мы с Гиббсоном вызвались объяснять суть дела. И только я начал говорить о куче, глядь — а ее в огороде-то и нет. Мы решили, что Хеджи затащили компост в дом. Гиббсон повел помощника шерифа к задней двери, и там нашим глазам предстала ужасная картина.

Чтобы сделать историю менее болезненной для читателей, я постараюсь смягчить насколько возможно свой рассказ. Так вот, поверьте, меня тогда просто наизнанку вывернуло от этого зрелища. В нижней части двери виднелась огромная дыра. Изнутри шел такой душок, что даже в носу свербело. Помощник шерифа вытащил из кобуры пистолет, мы вбежали в дом, и я заметил, что от двери к спальной комнате протянулась грязная широкая полоса.

Куча лежала на двуспальной кровати Хеджев. Из-под ее краев торчали волосатые ноги Роланда. Элси тоже была мертва, но ее обнаженное тело осталось почти неповрежденным. Тонкое щупальце перегноя тянулось к ее груди, словно рука уставшего и уснувшего любовника. И клянусь, на какой-то миг, в этом легком полумраке спальной, мне показалось, что форма кучи напоминала человеческое тело — раздувшееся, черное, в серых отвратительных грибах тело их любимого эльзасца.

Мы сожгли дом Хеджев дотла — сожгли вместе с трупами и кучей. Весь поселок пришел на пепелище, и люди, собрав золу до последней пылинки, спустили ее в Гнилой ручей — так мы называем стоки химического завода. В той водичке любой микроб копыта отбросит, можете мне поверить на слово.

Да вот только я все равно тревожусь и с криками просыпаюсь по ночам. Неспокойно у меня на душе. Недавно Хеджам пришло письмо, и по причине их смерти я забрал себе эту корреспонденцию — не столько из любопытства, как в память о бедняге Роланде. Письмо пришло из России — от двоюродной сестры Элси Хедж. И знаете, о чем она там писала? Просила уточнить рецепт, по которому надо выращивать тех свирепых микробов! Мол, все получилось хорошо, но слишком уж быстро они плодятся! И жрут все подряд, превращая в перегной даже бетон, кирпичи и проволоку!

Вот почему я решил написать этот рассказ. Может быть, люди прочитают его и вовремя поймут грозящую им опасность. Будьте осторожны с кучами компоста! И не говорите потом, что вас не предупреждали.

Перевод с английского Сергея Трофимова.


Генри Каттнер То, что вам нужно [2]

Так было написано на вывеске. Тим Кармайкл, репортер из экономической газеты, подрабатывающий к жалкому жалованью продажей сенсационных и лживых статеек в бульварные газетенки, не сумел почуять тему для сенсации в прочитанной задом наперед вывеске. Он решил, что это дешевый рекламный трюк из тех, что редко используются на Парк-Авеню, где витрины отмечены классическим достоинством. К тому же он был раздражен.

Он что-то буркнул себе под нос, зашагал было дальше, но тут же внезапно вернулся. У него не хватило выдержки пересилить искушение и попробовать расшифровать это предложение, и от этого его раздражение лишь возросло. Он постоял, разглядывая витрину, потом буркнул:

— «У нас есть то, что вам нужно». Да неужели? Надпись была сделана четкими маленькими буквами на полосе черной краски, пересекавшей узкое стекло. Под ней располагалась витрина из почти невидимого прозрачного стекла. За ним Кармайкл увидел гладь белого бархата, на котором было аккуратно разложено несколько предметов. Ржавый гвоздь, снегоступ и бриллиантовая тиара. Это смахивало на декор, сделанный Дали для «Картье» или «Тиффани».

«Ювелиры? — спросил себя Кармайкл. Но почему тогда «то, что вам нужно»? Он представил себе миллионеров, впавших в отчаяние из-за того, что у них нет ожерелья из отборного жемчуга, или богатых наследниц, безутешно рыдающих из-за отчаянной нужды в нескольких сапфирах. Суть торговли предметами роскоши заключалась в балансировании между предложением и спросом; мало кому требовались бриллианты. Такие люди просто хотели их и могли себе позволить подобную покупку.

Здесь могут продавать и бутылки с джиннами, решил Кармайкл. Или волшебные палочки. Тот же принцип, что и выдавать крашеного кролика за дорогой мех. Приманка для простаков. Пускаешь пыль в глаза, а люди достают медяки и валят внутрь. За два цента…

В то утро его замучил желудок, и он был зол на весь мир. Перспектива отыскать кого-нибудь, на ком можно сорвать злость, показалась ему привлекательной, а удостоверение журналиста давало ему определенное преимущество. Он открыл дверь и вошел в магазин.

Да, все-таки он был на Парк-Авеню. Внутри не оказалось ни витрин, ни прилавков. Здесь могла размешаться и художественная галерея, потому что на стенах висело несколько дорогих картин. Атмосфера ошеломляющей роскоши в сочетании с оголенностью нежилого помещения потрясла Кармайкла.

Из-за занавески у задней стены вышел очень высокий мужчина лет шестидесяти на вид с тщательно зачесанными седыми волосами, румяным здоровым лицом и проницательными голубыми глазами. На нем был дорогой, но неухоженный твидовый костюм, который каким-то образом подходил к обстановке.

— Доброе утро, — произнес он, бросив быстрый взгляд на одежду Кармайкла. Казалось, он немного удивлен. — Могу я вам помочь?

— Возможно.

Кармайкл представился и показал удостоверение.

— О, вот как? Меня зовут Тэлли. Питер Тэлли.

— Я увидел вашу вывеску.

— И что же?

— Наша газета всегда ищет возможных рекламодателей. Я не замечал вашего магазина прежде…

— Я здесь уже несколько лет, — сказал Тэлли.

— Это художественная галерея?

— Вообще-то… нет.

Открылась дверь. Вошел роскошно одетый мужчина и приветливо поздоровался с Тэлли. Кармайкл, узнав клиента, почувствовал, что его мнение об уровне магазина резко возрастает. Клиент оказался Фигурой — и не из второстепенных.

— Я пришел намного раньше, мистер Тэлли, — сказал клиент, — но мне не хочется затягивать. Вы успели достать то… что мне нужно?

— О да, конечно. Одну минуту.

Тэлли торопливо скрылся за занавеской, вернулся с небольшим тщательно упакованным свертком и вручил его клиенту. Тот торопливо нацарапал чек (Кармайкл углядел сумму и сглотнул) и вышел. У тротуара его дожидался автомобиль.

Кармайкл подошел к двери и смог увидеть дальнейшее. Мужчину снедало нетерпение. Его шофер невозмутимо дожидался, пока торопливые пальцы разворачивали пакет.

— Я не уверен, что желаю широкой известности, мистер Кармайкл, — сообщил Тэлли. — У меня избранная клиентура — тщательно отобранная.

— Возможно, вас заинтересует наш еженедельный экономический бюллютень?

Тэлли попытался не рассмеяться.

— О, вряд ли. Это не по моей части.

Наконец мужчина развернул пакет и вынул из него яйцо. Насколько Кармайкл мог судить со своего наблюдательного поста у двери, то было самое обыкновенное яйцо, но его новый обладатель испытывал к нему едва ли не благоговейный трепет. Он выглядел настолько довольным, точно последняя курица на Земле умерла десять лет назад. На лице, покрытом флоридским загаром, отразилось что-то вроде облегчения.

Мужчина сказал несколько слов шоферу, машина плавно тронулась с места и уехала.

— Вы что, торгуете продуктами? — резко спросил Кармайкл.

— Нет.

— И вы не желаете мне сказать, что у вас за бизнес?

— Боюсь, именно так, — ответил Тэлли.

Кармайкл почувствовал, что здесь начинает пахнуть статьей.

— Я, разумеется, смогу это выяснить через «Веттер бизнес бюро»…

— Не сможете.

— Да неужели? А по-моему, им интересно будет узнать, с какой это стати одному из ваших клиентов яйцо обошлось в пять тысяч долларов.

— Моя клиентура настолько немногочисленна, что я вынужден устанавливать высокие цены, — пояснил Тэлли. — Вы ведь… э… знаете, что некоторые китайские мандарины платили тысячи таэлей за яйца доказанной выдержки.

— Но тот парень не был китайским мандарином.

— Ну хорошо. Тогда повторю — я не хочу известности…

— А по-моему, хотите. Я в свое время немного занимался рекламой. Ваша вывеска, прочитанная задом наперед, — явная приманка.

— Значит, вы не психолог, — возразил Тэлли. — Просто я могу позволить себе потакать своим причудам. Я пять лет каждый день смотрел в это окно и читал вывеску задом наперед — изнутри. Это меня раздражало. Вы ведь знаете, как странно начинает выглядеть слово, если его постоянно прочитывать. Любое слово. Оно превращается в какой-то набор звуков, не имеющий отношения к человеческой речи. Так вот, я обнаружил, что зарабатываю себе невроз, читая вывеску. Прочитанная задом наперед, она теряет смысл, но я поймал себя на желании тот смысл обнаружить. И когда я начал мысленно произносить «Онжун мав отч, от ьтсе сан у» и отыскивать в этом филологические деривации, то позвал маляра. А те, кому это достаточно интересно, продолжают заходить.

— Не так уж их и много, — язвительно отозвался Кармайкл. — Это все же Парк-авеню. А ваш магазин слишком роскошно отделан. Люди с низкими или средними доходами сюда не зайдут. Так что ваш бизнес рассчитан на богачей.

— Что ж, согласен.

— И вы не скажете мне, в чем его суть.

— Вряд ли.

— Знаете, а я ведь смогу это выяснить. Тут могут быть замешаны наркотики, порнография, скупка дорогих краденых вещей…

— Вполне вероятно, — невозмутимо отозвался Тэлли. — Считайте, что я покупаю краденые Драгоценности, засовываю их в яйца и продаю. А может, эти яйца набиты маленькими порнографическими открытками. Всего хорошего, мистер Кармайкл.

— До свидания, — ответил Кармайкл и вышел.

В тот день он не пришел вовремя на работу, потому что любопытство пересилило чувство долга. Он немного поиграл в сыщика, следя за магазином Тэлли, и результаты его вполне удовлетворили — но не полностью. Он узнал все, кроме первопричины.

Когда рабочий день близился к концу, он снова зашел к Тэлли.

— Погодите, — произнес Кармайкл, взглянув на ледяное выражение на лице владельца. — Откуда вы знаете, вдруг я пришел как клиент.

Тэлли рассмеялся.

— Ну а почему бы и нет? — Кармайкл сжал губы. — Откуда вам знать, сколько денег у меня на счету в банке? Или, может, у вас только избранная клиентура?

— Нет, но…

— Я провел кое-какое расследование, — быстро заговорил Кармайкл. — Отмечал ваших клиентов. Короче, следил за ними. И узнал, что они у вас покупали.

Тэлли изменился в лице.

— Неужели?

— Вот именно. Им всем не терпелось развернуть свои маленькие пакетики, а это дало мне возможность увидеть их содержимое. Нескольких я упустил, но… я увидел достаточно, чтобы призвать на помощь кое-какие законы логики, мистер Тэлли. Вывод: ваши посетители не знают, что именно они у вас купили. Это похоже на обмен не глядя. Несколько раз они были весьма удивлены. Вроде того мужчины, что обнаружил в пакете старую газетную вырезку. А что вы скажете насчет темных очков? А револьвера? Кстати, наверняка незарегистрированного. А бриллианта — должно быть, поддельного, слишком он уж был большой.

— Гм, — произнес Тэлли.

— Я не считаю себя большим умником, но у меня нюх на жульничество. Большинство ваших клиентов — большие шишки. А почему никто из них вам не заплатил, как тот парень, что приходил, когда я был здесь утром?

— Я веду дело в основном на доверии, — сказал Тэлли. — У меня своя этика. Она должна быть, чтобы моя совесть оставалась чиста. Все дело в ответственности. Видите ли, я продаю свои… товары… с гарантией. Их оплачивают лишь в том случае, если продукт докажет свою полезность.

— Ага. Яйцо. Темные очки. Асбестовые рукавицы — если я правильно понял то, что увидел. Револьвер. Газетная вырезка. И бриллиант. Кто вас всем «набжает?

Тэлли промолчал. Кармайкл ухмыльнулся.

— У вас есть мальчишка-посыльный. Вы его посылаете в нужное место, и он возвращается со свертками. Может, он ходит в бакалею на Мэдисон-Авеню и покупает яйца. Или в оружейный магазин на Шестой за револьвером. Или… короче, я понял, в чем заключается ваш бизнес.

— И в чем же?

— «У нас есть то, что вам нужно». Но вот откуда вы знаете, что именно?

— Догадайтесь сами.

— У меня болит голова — ведь темных очков у меня нет! — а в магию я не верю. Послушайте, мистер Тэлли, я по горло и выше сыт странными магазинчиками, которые торгуют странными предметами. Я слишком много о них знаю — я о них писал. Некто идет по улице и видит какой-то удивительный магазин, а хозяин не обслуживает его — он, видите ли, продает только феям — или же продает ему магическое заклинание двойного назначения. Так что… тьфу!

— Гм, — повторил Тэлли.

— Хмыкайте сколько угодно. Но от логики вам никуда не деться. Или вы занимаетесь некими, ничем не выдающимися махинациями, или же продаете нечто волшебное — а в это я не верю. Потому что это нелогично.

— А почему бы и нет?

— Потому что невыгодно, — равнодушно отозвался Кармайкл. — Представим, что вы обладаете некой таинственной способностью — скажем, умеете делать машинки для чтения мыслей. Хорошо. Тогда за каким чертом вам их продавать, чтобы зарабатывать себе на жизнь? Вы просто включаете эту машинку, читаете мысли биржевого маклера и покупаете нужные акции. В заведениях вроде вашего уже заложена характерная ошибка — если у вас хватает денег, чтобы обставить помещение и вести дела, то оно вам, в принципе, и не нужно. С чего это вы вдруг стали играть в Робин Гуда?

Тэлли опять промолчал.

Кармайкл криво усмехнулся.

— Ну так что же вы покупаете? Я знаю, что вы продаете — яйца и темные очки.

— Вы настырны, мистер Кармайкл, — пробормотал Тэлли. — А вам никогда не приходило в голову, что это не ваше дело?

— Я могу оказаться клиентом, — повторил Кармайкл. — Что вы На это скажете?

Голубые глаза Тэлли стали внимательными. В них появилось новое выражение. Тэлли сжал губы и нахмурился.

— Об этом я не подумал, — признался он. — Вы можете им стать. На определенных условиях. Извините, я ненадолго вас покину.

— Пожалуйста.

Тэлли скрылся за занавеской.

Мимо парка медленно проезжали машины. По мере того как солнце опускалось за Гудзон, на улицу ложилась голубая тень, которая незаметно карабкалась все выше по баррикадам зданий. Кармайкл взглянул на вывеску «У нас есть то, что вам нужно» и улыбнулся.

А в задней комнате Тэлли склонился над бинокуляром и покрутил калиброванный диск. Он проделал это несколько раз. Затем, закусив губу — потому что был вежливым человеком, — вызвал мальчика-посыльного и дал ему поручение. После чего вернулся к Кармайклу.

— Вы мой клиент, — сообщил он. — На определенных условиях.

— Вы имеете в виду условия моего банковского счета?

— Нет. Вам я сделаю скидку. Поймите вот что. У меня действительно есть то, что вам нужно. Вы не знаете, что вам нужно, а я знаю. И раз так… словом, я продам то, что вам нужно, скажем… за пять долларов.

Кармайкл полез за бумажником, но Тэлли остановил его руку.

— Вы заплатите только тогда, когда будете удовлетворены. И деньги — лишь номинальная часть цены. Есть и другая. Если вы будете удовлетворены, я хочу, чтобы вы пообещали, что никогда не станете подходить к магазину и кому-либо о нем рассказывать.

— Понял, — медленно произнес Кармайкл. Его теории слегка изменились.

— Скоро вернется… а вот и он.

Звонок в задней комнате оповестил о том, что посыльный вернулся. Тэлли извинился и снова исчез. Скоро он вернулся с аккуратно упакованным свертком, который сунул Кармайклу в руки.

— Держите это при себе, — сказал Тэлли. — Всего хорошего.

Кармайкл кивнул, сунул сверток в карман и вышел. Ощутив себя богачом, он подозвал такси и поехал в знакомый коктейль-бар. Там, в тусклом свете кабинки, он развернул сверток.

Отступные, решил он. Тэлли заплатил ему, чтобы он помалкивал о его махинациях, какими бы они ни оказались. Ну что ж, живи и давай жить другим. Сколько здесь будет…

Десять тысяч? Пятьдесят? Каков размах его махинаций?

Он открыл овальную картонную коробку. Внутри на папиросной бумаге лежали ножницы, лезвия которых были вложены в склеенный из картона чехольчик.

Кармайкл негромко выругался. Он допил коктейль и заказал новый, но даже не пригубил. Взглянув на часы, он решил, что магазин на Парк-авеню уже закрыт и Тэлли ушел.

— Размечтался… — буркнул Кармайкл. — Может, это ножницы Атропос[3]. Тьфу!

Он снял с лезвий чехол и ради эксперимента пощелкал ими в воздухе. Ничего не случилось. Чувствуя, как у него слегка краснеют щеки, Кармайкл надел на ножницы чехол и сунул их в карман плаща. Ну и накололи же его!

Он решил позвонить Питеру Тэлли завтра.

Так, а чем заняться сейчас? Он вспомнил, что пригласил пообедать одну девушку из редакции, быстро расплатился и вышел. На улице темнело, со стороны парка дул холодный южный ветер. Кармайкл потуже обмотал шарф вокруг шеи и стал ловить такси.

Его душила досада.

Полчаса спустя Джерри У орт, худой человек с печальными глазами, один из корректоров в редакции, поприветствовал его в баре, где Кармайкл убивал время.

— Бетси дожидаешься? — спросил У орт, кивнув в сторону входа в ресторан. — Она послала меня передать тебе, что не сможет прийти. Очередной номер горит. Извиняется, и все прочее. Где ты сегодня таскался? Дел было невпроворот. Выпей со мной.

Они выпили пшеничной. Кармайкл был уже немного пьян. Пунцовость на щеках стала ярче, с лица уже не сходила угрюмость.

— То, что вам нужно, — буркнул он. — Чушь собачья…

— Что? — спросил Уорт.

— Ничего. Ты пей. Просто решил кое-кому устроить неприятности. Если смогу.

— Сегодня ты сам себе чуть не устроил неприятность. Твой обзорный анализ по рудам…

— Яйца. Темные очки!

— Я тебя выручил…

— Заткнись, — велел Кармайкл и заказал еще по одной. Каждый раз, ощущая вес ножниц в кармане, он чувствовал, как его губы шевелятся.

После пятого повтора Уорт грустно сказал:

— Мне нетрудно сделать доброе дело, но мне нравится о нем рассказывать. А ты мне не даешь… Мне надо лишь немного благодарности.

— Ладно, выкладывай, — сказал Кармайкл. — Хвались сколько хочешь. Кого это волнует?

Уорт повеселел.

— Так вот, тот анализ по рудам. Тебя сегодня не было в редакции, но я его выловил. Я сверил его с нашими записями, и все цифры по «Транс-Стил» оказались неверными. Если бы я их не переправил, все так бы и пошло в типографию…

— Что?

— Данные по «Транс-Стил». Они…

— Ну, ты и дурак, — простонал Кармайкл. — Я и так знал, что они не совпадают с теми, что есть в редакции. Я собирался написать распоряжение, чтобы наши данные изменили. У меня есть свои проверенные источники. Почему ты вечно лезешь не в свое дело?

Уорт заморгал.

— Я пытался помочь.

— Эта информация подняла бы цены их акций на пять долларов, — сказал Кармайкл. — Я столько копал, чтобы на эти сведения выйти, а теперь… Слушай, материал уже в наборе?

— Не знаю. Может, и нет. Крофт еще не сидел над гранками…

— Ну ладно! — воскликнул Кармайкл. — В следующий раз… — Он дернул конец шарфа, вскочил со стула и рванулся к двери, волоча за собой протестующего Уорта. Через десять минут он был уже в редакции и слушал Крофта, поясняющего, что гранки только что отправили в типографию.

— Ну и что? Разве в них… Кстати, где ты сегодня шлялся?

— Танцевал на радуге, — огрызнулся Кармайкл и вышел. С виски он перешел на коктейль, и холодный ночной воздух, естественно, не отрезвил его. Слегка покачиваясь и наблюдая за тем, как подергивается тротуар после каждого моргания, он стоял на бордюре и размышлял.

— Мне очень жаль, Тим, — пробормотал У орт. — Теперь уже слишком поздно. Ничего же плохого не случится. Ты можешь сослаться на данные редакции.

— Заткнись, — буркнул Кармайкл. — Дурак чертов… — Он был пьян и зол. Поддавшись внезапному порыву, он снова поймал такси и помчался в типографию, прихватив сконфуженного Уорта.

Здание наполнял ритмичный грохот. После быстрой езды в такси Кармайкла слегка мутило. У него раскалывалась голова, а кровь щедро разбавлял алкоголь. Горячий спертый воздух типографии был неприятен. Бухали и скрежетали большие линотипы. Мелькали люди. Все это немного смахивало на кошмарный сон, и Кармайкл, пришибленно опустив плечи, брел куда-то, пока что-то не рвануло его назад и не принялось душить.

Уорт закричал. На лице Кармайкла отразился пьяный ужас. Он нелепо замахал руками.

Но это тоже было частью кошмара. Кармайкл понял, что случилось. Концы его шарфа где-то попали между вращающимися шестернями, и его неудержимо затягивало в мешанину крутящихся зубцов. Заметались люди. Лязг, грохот и рокот стали оглушительными. Кармайкл рванул шарф.

— …нож! — завопил Уорт. — Перережь!

Кармайкла спасло то смещение реальности, которое приходит вместе с опьянением. Окажись он в тот момент трезв, паника сделала бы его беспомощным. Теперь же любую мысль стало трудно поймать, зато пойманная, она становилась ясной и четкой. Кармайкл вспомнил о ножницах и сунул руку в карман. Лезвия выскользнули из картонного чехла, и судорожными резкими движениями он перерезал шарф.

Белый шелк исчез в машине. Кармайкл потрогал висящий на шее обкромсанный конец и натянуто улыбнулся.

Питер Тэлли надеялся, что Кармайкл не вернется. Линии вероятности показывали два возможных варианта. В одном все кончалось хорошо, а в другом…

На следующее утро Кармайкл вошел в магазин и протянул ему пять долларов. Тэлли взял банкноту.

— Благодарю. Но вы могли бы и послать чек по почте.

— Мог. Но это не объяснило бы мне то, что я хочу узнать.

— Нет, — сказал Тэлли и вздохнул. — Мы ведь договорились.

— И вы меня еще вините? Этой ночью… вы ведь знаете, что произошло?

— Да.

— Откуда?

— С тем же успехом я мог вас и предупредить, — сказал Тэлли. — Вы бы все равно узнали. В любом случае это наверняка.

Кармайкл сел, закурил и кивнул:

— Логика. Вы не смогли бы устроить тот небольшой несчастный случай, никак не смогли бы. Бетси Хог решила не приходить на свидание еще рано утром. До того как я вас встретил. Это оказалось началом цепочки случайностей, завершившейся несчастьем. Следовательно, вы должны были знать о том, что случится.

— И я знал.

— Предвидение?

— Нет, прибор. Я увидел, что вас затянет в машину…

— Что повлияло на вероятное будущее.

— Разумеется, — согласился Тэлли, сгорбившись. — Существует бесчисленное количество возможных вариантов будущего. Различные линии вероятности. Все зависит от исхода многочисленных возникающих кризисов. Так уж случилось, что я хорошо разбираюсь в некоторых областях электроники. Несколько лет назад почти случайно я обнаружил способ заглядывать в будущее.

— Как?

— Главное здесь — персональная фокусировка на конкретном человеке. В тот момент, когда вы сюда входите, — он обвел помещение рукой, — вы попадаете под луч моего сканнера. Сам же аппарат находится в задней комнате. Вращая калиброванный диск, я просматриваю возможные варианты будущего. Иногда их много. Иногда всего несколько. Это напоминает ситуацию, когда какие-нибудь радиостанции то ведут, то не ведут передачу. Я заглядываю в свой сканнер, вижу то, что вам нужно, — и даю вам это.

Кармайкл выпустил дым через ноздри. Прищурившись, он принялся разглядывать голубые кольца дыма.

— Вы прослеживаете всю жизнь человека — в дубликате, трипликате или еще в чем-то?

— Нет. Мой аппарат настроен так, что он чувствителен к кризисным кривым. Когда таковые проявляются, я следую вдоль них в будущее и смотрю, какие вероятностные пути включают в себя безопасное и успешное спасение человека.

— Темные очки, яйцо, перчатки…

— Мистер… э… Смит, — сказал Тэлли, — один из моих постоянных клиентов. Успешно преодолев с моей помощью кризис, он всякий раз приходит для новой проверки. Я выявляю следующий его кризис и снабжаю его тем, что ему нужно для встречи с ним. Вчера я дал ему асбестовые перчатки. Примерно через месяц возникнет ситуация, в которой ему — при определенных обстоятельствах — придется переложить раскаленный докрасна металлический прут. Он художник, и его руки…

— Понял. Значит, речь не всегда идет о спасении жизни.

— Разумеется, нет. Жизнь — не единственная ценность. Сравнительно небольшой кризис может привести, скажем, к разводу, неврозу, ошибочному решению и косвенной гибели сотен жизней. И я гарантирую жизнь, здоровье и счастье.

— Вы альтруист. Но почему тогда весь мир не штурмует ваши двери? К чему ограничивать такие услуги несколькими людьми?

— У меня не хватит времени или оборудования.

— Можно построить несколько машин..

— Ну… большинство моих клиентов богаты. А мне надо зарабатывать на жизнь.

— Если вас интересуют деньги, то можно просто заглянуть в завтрашние биржевые отчеты, — сказал Кармайкл. — Мы возвращаемся к тому старому вопросу. Если некто обладает чудесными возможностями, то почему он удовлетворяется тем, что держит крохотную лавочку?

— Причины экономические. Я… э-э… испытываю отвращение к махинациям.

— Это не будет махинациями, — подчеркнул Кармайкл. — И все же, что вы от этого имеете?

— Удовлетворение. Можете назвать и так.

Но Кармайкла такой ответ удовлетворил. Позабыв о вопросах, он задумался о вероятностях. Значит, страховка? Жизнь, здоровье и счастье?

— А как насчет меня? Наступит ли в моей жизни другой кризис?

— Вероятно. Но не обязательно опасный для жизни.

— В таком случае я ваш постоянный клиент.

— Я… не…

— Послушайте, — сказал Кармайкл, — я не пытаюсь подложить вам свинью. Я заплачу. Много заплачу. Я не богат, но точно знаю, во сколько мне обойдется подобная услуга. Не волнуйтесь…

— Это не будет…

— Да бросьте вы! Я ведь не какой-нибудь вымогатель. И не угрожаю вам оглаской, если вы именно этого боитесь. Я обычный человек, а не бандит из мелодрамы. Разве я похож на злодея? Чего вы боитесь?

— Да, вы обычный человек, — признал Тэлли. — Только…

— Ну почему нет? — принялся убеждать Кармайкл. — Я не стану вам надоедать. С вашей помощью я уже успешно преодолел кризис. Когда-нибудь надвинется и следующий. Дайте мне то, что мне нужно. Назовите любую цену, как-нибудь расплачусь. Одолжу, наконец. Если необходимо, то я вообще не стану вас беспокоить. Я прошу лишь, чтобы вы разрешили мне заходить, как только я преодолею кризис, и вооружиться для встречи следующего. Что в этом плохого?

— Ничего, — рассудительно произнес Тэлли.

— Ну хорошо. Я — обыкновенный человек. Есть одна девушка… Бетси Хог. Я хочу на ней жениться. Обосноваться где-нибудь в сельской местности, растить детей, жить спокойно. В этом ведь тоже нет ничего плохого, верно?

— Уже в тот момент, когда вы сегодня зашли ко мне, — сказал Тэлли, — было слишком поздно.

Кармайкл посмотрел на него снизу верх.

— Почему? — резко спросил он.

В задней комнате прозвенел звонок. Тэлли зашел за занавеску и почти немедленно вернулся с упакованным свертком. Он протянул его Кармайклу.

Кармайкл улыбнулся:

— Спасибо. Большое спасибо. Вы не подскажете, когда наступит мой следующий кризис?

— В течение недели.

— Не возражаете, если я…

Кармайкл развернул пакет, вынул из него пару туфель на пластиковой подошве, и с изумлением взглянул на Тэлли.

— Даже так? Мне потребуются… туфли?

— Да.

— Наверное… — Кармайкл замялся. — Полагаю, вы не скажете, почему именно туфли?

— Нет, не скажу. Но обязательно надевайте их, куда бы вы ни шли.

— На этот счет не волнуйтесь. И… я вышлю вам чек. Может, мне потребуется пара дней, чтобы наскрести деньги, но я это сделаю. Сколько?

— Пятьсот долларов.

— Я пошлю чек сегодня же.

— Я предпочитаю не брать плату до тех пор, пока клиент не будет удовлетворен, — сказал Тэлли. Он стал еще более замкнут, голубые глаза смотрели холодно и отрешенно.

— Как хотите, — отозвался Кармайкл. — Я собираюсь отметить это дело. Вы… не выпьете со мной?

— Я не могу покинуть магазин.

— Что ж, до свидания. И еще раз спасибо. Больше я не доставлю вам ни малейшего беспокойства, будьте уверены. Обещаю!

Кармайкл вышел.

Глядя ему вслед, Тэлли улыбнулся слабой грустной улыбкой. Он не ответил на «до свидания» Кармайкла. Еще не время.

Когда за ним закрылась дверь, Тэлли вернулся в заднюю комнату и открыл дверь в комнатку, где стоял сканнер.

За десять лет может произойти множество изменений. Человек, перед который на расстоянии протянутой руки находится возможность овладеть огромной властью, может за этот срок измениться от лично-, сти, которой власть не нужна, до человека, способного ради нее плюнуть на все моральные запреты.

Изменения развивались в Кармайкле медленно. В пользу его честности говорило и то, что прошло целых десять лет, пока такие намерения появились в его системе жизненных ценностей. В тот день, когда он впервые вошел в магазин Тэлли, в нем было мало зла. Но искушение возрастало с каждым визитом, с каждой неделей. Тэлли, у которого на это имелись собственные причины, удовлетворялся неторопливым ожиданием посетителей, скрывая невообразимые возможности своей машины под покровом тривиальности. Но Кармайклу этого стало недостаточно.

Ему потребовалось десять лет, чтобы дожить до того дня, но он в конце концов наступил.

Тэлли сидел во внутренней комнате, повернувшись спиной к двери. Он развалился в старинном кресле-качалке, созерцая машину. За прошедшее десятилетие она мало изменилась, продолжая занимать пространство вдоль двух стен. Окуляр и сканнер поблескивай в янтарном свете флуоресцентных ламп.

Кармайкл разглядывал окуляр с вожделением. То было окно и дверь к власти, превосходящей человеческое воображение. За его маленьким отверстием таилось огромное богатство. Право на жизнь и смерть любого из живущих ныне людей. А между этим сказочным будущим и ним — никого, кроме человека, что сидит и смотрит на машину.

Кажется, Тэлли так и не услышал осторожных шагов и скрипа двери за спиной. Он не пошевелился, когда Кармайкл медленно поднял пистолет. Можно было подумать, что он не догадывается о том, что его ждет, или почему, или от кого, когда Кармайкл выстрелит ему в голову.

Тэлли вздохнул и слегка поежился, затем чуть повернул диск сканнера. Уже не впервые окуляр показывал ему собственное безжизненное тело и позволял мельком взглянуть на вероятностное будущее, но всякий раз при виде знакомой распростертой фигуры он ощущал, как из будущего на него веет невыразимым словами спокойствием.

Он отстранился от окуляра и откинулся в кресле, разглядывая лежащую рядом на столе пару туфель с рифлеными подошвами. Посидел немного, не отрывая взгляда от туфель и мысленно следуя вслед за Кармайклом на вечернюю улицу, в завтрашний день, в послезавтрашний и еще чуть дальше — навстречу приближающемуся кризису, развязка которого станет зависеть от устойчивости на платформе подземки, поезд которой с грохотом пронесется мимо того места, где Кармайкл будет стоять в один из дней следующей недели.

На этот раз Тэлли послал мальчика-посыльного за двумя парами туфель. Час назад он долго выбирал между парами с гладкими или рифлеными подошвами. Ведь Тэлли был гуманным человеком, и его занятие много раз казалось ему отвратительным. Но все же на этот раз он упаковал для Кармайкла туфли с гладкими подошвами.

Он вздохнул и снова прильнул к сканнеру, поворачивая диск, пока не нашел сцену, которую уже наблюдал раньше.

Кармайкл стоит на блестящей от скользкой сырости платформе подземки. Он в туфлях с гладкими подошвами, которые для него выбрал Тэлли. Суматоха в толпе, прилив к краю платформы. И Кармайкл с отчаянием на лице скользит по платформе в сторону пролетающего мимо поезда.

— Прощайте, мистер Кармайкл, — пробормотал Тэлли те самые слова, которые он так и не произнес вслед уходящему Кармайклу. Он произнес их с сожалением, и жалость относилась к Кармайклу сегодняшнему, не заслужившему подобного конца. Ведь сейчас он не был злодеем из мелодрамы, чью смерть можно наблюдать равнодушно. Но Тим Кармайкл сегодняшний был обязан возместить ущерб за Кармайкла в будущем, и расплата должна быть полной.

Плохо обладать властью над жизнью и смертью таких же людей, как и ты. Питер Тэлли знал, что это плохо — но власть была вложена в его руки. Он не искал ее. Ему казалось, что его тренированные пальцы и тренированный ум почти случайно создали эту машину в ее сложнейшей завершенности.

Поначалу она озадачила его. Как следует использовать такое устройство? Какие опасности, какие страшные возможности кроются в этом Глазе, способном заглянуть сквозь завесу будущего? Ответственность была на нем, и она лежала тяжким грузом, пока не пришел ответ. А когда он узнал ответ — что ж, груз стал еще тяжелее. Потому что Тэлли был мягким человеком.

Он никому не смог бы назвать истинную причину, ради которой открыл магазин. Удовлетворение, сказал он Кармайклу. И иногда он действительно испытывал глубокое удовлетворение. Но в другие моменты — вроде этого — оставались лишь страх и унижение. Особенно унижение.

«У нас есть то, что вам нужно». Только Тэлли знал, что эта надпись не предназначалась для приходящих к нему людей. «У нас», а не «у меня». То было послание миру — миру, чье будущее тщательно и любовно переделывалось Питером Тэлли.

Главную линию будущего изменить нелегко. Будущее — пирамида, которую строят медленно, кирпич за кирпичом. А Тэлли должен его изменять. Были необходимые для этого люди — те, кто станет создавать и строить, и этих людей следует спасти.

И Тэлли давал им то, что им нужно.

Но неизбежно были и другие, чей конец — зло. Тэлли и им давал то, что им нужно, — смерть.

Питер Тэлли не искал свою страшную власть. Но в его руки был вложен ключ, и он не собирался передавать такое могущество в руки кого-либо из ныне живущих. Иногда он тоже ошибался.

Он стал чувствовать себя немного увереннее с тех пор, как ему на ум пришла метафора о ключе. Ключе от будущего. Ключе, вложенном в его руки.

Вспомнив об этом, он откинулся на спинку кресла и протянул руку к старой потрепанной книге. Она легко раскрылась на привычной странице. И губы его зашевелились, когда он стал читать знакомый абзац в задней комнате магазина на Парк-авеню:

«И еще говорю я тебе, ты есмь Петр... И вручаю я тебе ключи от Царствия Небесного…»

Перевод с английского Андрея Новикова.

Рэй Брэдбери Сахарный череп[4]

На голубых и розовых плитах площади, освещенных утренним солнцем, мелькали тени детей. Сутулый старик, сидевший на бронзовой скамье, возмущенно шипел и поминутно взмахивал руками, покрытыми белыми шрамами. Один из маленьких мексиканских ребятишек держал накидку и деревянную шпагу, другой изображал разъяренного быка.

— Нет, не так! — кричал Старый Томас. — Нанеси удар и тут же отклонись назад!

Он вскочил со скамьи и начал показывать мальчишкам, как надо выполнять «веронику». Выпад, удар и отскок.

— Смотрите сюда! Тело движется по этой линии. Понятно?

Детишки кивнули и снова продолжили свою игру, с криками набрасываясь друг на друга и уворачиваясь от воображаемых ударов. Через несколько минут они подбежали к нему и попросили:

— Дедушка, покажи нам свои шрамы.

Старый Томас поднял подол вязаной рубашки и оголил правый бок, в сотый раз демонстрируя им то место, где бык пропорол его тело тридцать лет назад. Мальчишки благоговейно Прикоснулись к шраму.

— Дедушка, а когда ты сражался с быками?

— Еще до того как родились ваши мамы, — ответил старик.

По плитам площади застучали каблучки. Мимо него прошла молодая испанка. На ней был приталенный габардиновый костюм. Черные волосы блестели, а приподнятый подбородок подчеркивал гордую осанку. Не взглянув на Томаса, она свернула к отелю для туристов и взбежала по ступеням широкого крыльца.

Старик смотрел ей вслед. Затаив дыхание, он восхищался ее лодыжками, непорочными и чистыми, как утренний свет. Он восторгался ее черными блестящими локонами. Глаза ласкали упругое девичье тело. Язык пробежал по сморщенным губам — совсем чуть-чуть, едва заметно.

Минутой позже на балконе второго этажа появился молодой розовощекий блондин. Старый Томас взглянул на него, нахмурил брови и раздраженно стиснул зубы. Турист лениво осмотрел пустую площадь. Чистенький болтливый американец, приехавший в город на прошлой неделе. Прищурив глаза, старик наблюдал за ним со своей скамьи. И когда мужчина отвернулся, уходя обратно в номер, Томас плюнул на мозаичные плиты площади и перестал обращать внимание на игру детей.

Роби Киббер проснулся этим утром со странным чувством, словно что-то случилось. Он еще не знал, что именно произошло во время его сна, но чувствовал какой-то дискомфорт. Роби сел, свесил ноги с края постели и пару минут смотрел на голые колени. Потом он вспомнил, зачем приехал сюда.

Он находился в Мексике, в Гуанахуато. Роби был писателем и собирал материал о Дне мертвецов, празднование которого намечалось на сегодняшний вечер. Его номер располагался на втором этаже отеля, в комнате с широкими окнами и балконом. Каждое утро под ними бегали и кричали дети, игравшие на площади. Он и теперь слышал их крики.

Только в Мексике могли праздновать День мертвецов. Эта страна настолько пропиталась запахом смерти, что он чувствовался везде, куда бы вы ни приехали. Что бы вы ни говорили и ни делали, даже во время веселья и пьянства, вас всегда окружала смерть. И ни одна машина не могла умчать от нее, и ни один напиток не был достаточно крепким, чтобы человек мог забыть о ее присутствии.

Он даже не вздрогнул, когда взглянул на столик у изголовья кровати. Лишь сердце вяло забилось и заныло при виде белого предмета, лежавшего рядом с настольной лампой.

Маленький сахарный череп.

Это лакомство готовили специально для el Dia de Muerte — Дня мертвецов. Череп был сделан из белого сахара и легко мялся, если его сжимали пальцами слишком крепко. На нем имелись глазные впадины, провалившийся нос и зубы. И он мерцал в тусклом свете как крепко слепленный снежный ком.

На макушке виднелось надписанное имя.

«Роби».

Затейливая надпись, выполненная тонкой вязью розового сахара.

«Роби».

Когда он ложился спать, никакого черепа здесь не было.

А теперь эта штука лежала на столике рядом с лампой.

Комната казалась холодным склепом. Он оделся и открыл массивные деревянные ставни, защищавшие спальню от ночного ветра.

Выходя на балкон, чтобы погреться на солнце и подышать свежим воздухом, он мельком увидел в настенном зеркале свои белокурые волосы и розовое лицо. Роби не стал оглядываться на череп. Ему не-хотелось встречать жуткий взгляд пустых насмешливых глазниц. Вместо этого он осмотрел небольшую площадь с бронзовой эстрадой для оркестра, подрезанные деревья и постриженные кусты, похожие на круглые зеленые барабаны, и незатейливый узор голубых и розовых плит, по которым каждый четверг и каждое воскресенье прогуливались люди, шагавшие рука об руку под громкую и визгливую музыку, взрывавшую молчаливое мексиканское небо.

Сейчас здесь не было музыки. По разноцветным плитам бегали дети. Старый Томас, сидя на бронзовой скамье, учил их каким-то премудростям.

Роби Киббер вернулся в свой номер. Проведя рукой по щеке, он решил, что ему пора побриться. Как приятно было почувствовать тепло раннего солнечного утра. Как приятно было жить и ощущать свои движения. Живот немного побаливал. Слишком много текилы они выпили вчера с Целией Диаз. И еще у него болело горло: слишком много было песен и смеха.

Кто-то постучал. Он пригладил волосы и, все еще улыбаясь, открыл дверь.

— Буэнос диас, сеньор.

В коридоре стояла маленькая опрятная женщина. Не хочет ли сеньор позавтракать? Ветчина и яйца уже ожидают его. Тем временем она могла бы прибрать комнату. Или, может быть, сеньор желает, чтобы завтрак принесли ему в номер?

Нет, он спустится вниз. Роби попросил ее подойти к столу и указал на маленький сахарный череп. Перейдя на испанский язык, он задал ей несколько вопросов. Не знает ли она, как этот предмет оказался здесь? Не видела ли горничная того человека, который ночью входил в его номер?

Она взглянула на череп и засмеялась. Смерть считается в Мексике забавной и приятной темой для разговора. О ней любят говорить за ужином и за завтраком, с напитками и без них, с улыбками или очень серьезно. О нет, сеньор, ответила горничная. Она не видела того, кто входил в его номер или выходил из него. А чем ему не нравится этот славный череп? Ах-ах-ах, как красиво написано имя сеньора!

Да, при других обстоятельствах он бы тоже восторгался надписью. Она была выполнена отменно.

Роби отправился завтракать небритым.

Как всегда, подавали ветчину и яйца. Мексиканцы могли превратить в пытку любое хорошее блюдо, подумал он. Ветчина и яйца каждое утро в течение двух недель. С момента его прибытия в Гуанахуато это утреннее меню ни разу не менялось. С огорчением поморщившись, он придвинул к себе тарелку.

В обеденный зал вошла Целия Диаз. На ней был безупречный серый костюм. Черные волосы блестели, как шелк.

Роби встал и любезно пригласил ее за свой столик. Они пожали друг другу руки.

— Какое прекрасное утро, — сказала она. — Просто великолепное утро.

— Да, — ответил он.

Ее пышная прическа, полные губы, темные и большие глаза, такие пытливые и нежные, создавали образ законченного совершенства. Женщины обычно так не выглядят по утрам. Казалось, что Целия жила по собственным законам и другому времени. Она всегда находилась в апогее, свежая и восхитительная, словно в середине вечера перед карнавальным балом. Взглянув на собеседницу, он уже не мог отвести глаз от ее прекрасного лица.

— Ты выглядишь усталым, — тихо сказала она.

— Да, я устал, — ответил он. — Я приехал в Мексику усталым человеком, живу здесь, как усталый человек, и уеду еще более усталым и раздраженным. Это состояние длится уже несколько лет и не имеет отношения к вину, гитарам и женщинам. Оно, словно высота, бросает меня то в жар, то в холод. И я не в силах избавиться от него.

— Кажется, я знаю, в чем дело, — произнесла она, не сводя с него пристального взгляда.

— Этого не знает никто, — ответил он.

— А я знаю.

— Нет-нет, — сказал Роби, качая головой, — ты даже не догадываешься о причине.

— Я видела многих американцев. Попадая в Мексику, они всегда боятся одного и того же. Они в страхе оглядываются через плечо, не спят и плохо переваривают пищу. Они смеются, объясняя это сменой климата, но их отговорки нелепы. Я знаю, чего ты боишься.

Он отложил вилку и с вызовом спросил:

— И чего же?

— Смерти, — ответила Целия.

Солнечный свет, проникавший сквозь широкое большое окно, освещал половину ее лица, искрился на столовом серебре и играл на разрисованных деревянных тарелках, которые висели на стенах.

Она положила на стол маленький предмет. Сахарный череп.

— Я заходила в твой номер. Горничная сказала, что ты ушел завтракать. Это лежало на стояще возле лампы.

Роби взглянул на череп и поморщился.

— Ты боишься, — сказала Целия.

Надпись была изысканной и красивой.

— Да, — ответил он, откидываясь на спинку стула. — Я боюсь.

Они позавтракали, выпили кофе и вышли на площадь. Их путь пролегал мимо бронзовой скамьи, на которой сидел Старый Томас.

— Сеньорита, сеньор, — .приветствовал их старик.

Они кивнули ему и, едва удостоив взглядом, зашагали дальше по тенистой аллее. Когда пара прошла, к старику подбежали дети. Они снова начали игру с накидками и деревянными шпагами.

Сев на бронзовую скамью, Целия и Роби закурили сигареты.

— Тебе кто-то угрожает? — спросила она.

— Я не уверен.

Он бросил на землю горящую спичку.

— Чёрт возьми! Я никого не знаю в этой стране!

— А почему ты приехал в Мексику?

— Чтобы собрать материал для книги. И еще здесь жил мой приятель — Дуглас Макклар.

— О-о! Я знала его. Он появился в Гуанахуато в прошлом году. Мы подружились с ним, и я была очень удивлена, когда однажды ночью он уехал, не сказав мне ни слова. С тех пор Дуглас не написал мне ни одного письма.

— Мне тоже. Его последнее послание пришло в сентябре, а потом он словно растворился в воздухе, и больше я о нем ничего не слышал. Возможно, ты считаешь меня одним из тех опрометчивых чудаков, которые выискивают себе на голову неприятности. Но, честно говоря, я чертовски эгоистичен. Меня привела сюда книга и только книга. Хотя я был бы не прочь отыскать пропавшего Макклара. Он писал о тебе в трех письмах. И я почему-то думал, что ты поможешь мне в его поисках.

— А чем я могу помочь? — воскликнула она, раздраженно взмахнув руками. — Он то приезжал, то уезжал. Неделями мотался по стране или кружил по местным барам. Да, Дуглас был милым и добрым парнем. Мы часто беседовали и ужинали вместе. Но когда он исчез, я сказала себе: а что еще ожидать от этих американцев? Мне все равно, где он сейчас. Почему бы тебе не поискать его в Акапулько?

Она печально улыбнулась.

— Акапулько! — ответил Роби. — Это все, о чем я слышу. На все мои расспросы мне говорят: «Езжай в Акапулько!» — словно там можно найти любого пропавшего человека. Я уже ездил туда, наводил о Дугласе справки, но никто из местных жителей не видел парня, похожего на Макклара. Я знаю только одно: он был в этом городе! Был, а потом внезапно исчез… В своих письмах Дуглас писал о вашей дружбе. Я даже думал, что ты могла оказаться его испанкой-возлюбленной, которая в порыве ревности убила Макклара.

— Все это звучит очень лестно и романтично, но слишком далеко от истины, — ответила она. — Я современная мексиканская женщина. Мне не нравятся обычаи моих соотечественников, и я живу по собственным правилам. В нашем городе много таких женщин, но ты не найдешь среди них ревнивых и страстных дам, которые в порыве чувств могли бы убить человека. Скажи, а почему этот сахарный череп оказался в твоей комнате?

— Это предупреждение, — сказал он. — Наверное, я приблизился к разгадке тайны. Иногда мне кажется, что Дуглас где-то рядом. В четверг я даже думал, что встречусь с ним на ночном концерте или в баре. Однако тот, кто подбросил мне этот сахарный череп, сделал большую глупость. Если он намеревался запугать меня, то ничего не добился. Да, я напуган, но не собираюсь уезжать. Сахарный череп стал ошибочным ходом: он лишь подкрепил мои подозрения. Кем бы ни был преступник, ему следовало затаиться и не тревожить меня. Тогда я мог бы упустить какой-то важный фактор, отказаться от поисков Дугласа и уехать в Штаты на следующей неделе.

— А что, если ты не мог упустить этот важный фактор? — рассудительно заметила она. — Возможно, преступник знал, что, сделав следующий шаг, ты обязательно нашел бы своего пропавшего друга. Он оставил этот череп, чтобы удержать тебя на безопасной дистанции. И это очень неприятное предупреждение. Что ты планировал делать в ближайшие дни?

— Да ничего особенного!

— И все же преступник просчитал твои шаги. Он знал, что ты выйдешь на верный след — если не сегодня, то завтра или перед тем, как уедешь в Штаты на следующей неделе. Куда ты собирался отправиться, сеньор Роби? Что ты еще не видел в этом городе? Что тебе хотелось бы посмотреть перед отъездом?

И он нашел ответ на все ее вопросы.

Почувствовав это, она быстро сжала ладонь собеседника, словно пыталась успокоить его. Он глубоко затянулся сигаретным дымом и сузил глаза. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась.

— Скажи, — прошептала она через пару минут, — какое место ты хотел посетить, перед тем как покинуть город?

Роби вздохнул и медленно ответил:

— Катакомбы.

На вершине холма находилось кладбище. Оттуда был виден весь город. Он стоял на пологом склоне, и булыжные мостовые сначала струйками, потом ручьями, а затем и реками улиц стекали вниз, чтобы затопить его крепким и красивым камнем, отполированным веками до гладкого блеска. Какая горькая ирония, что лучший вид на город открывался именно с кладбища. Высокая стена окружала ряды надгробных плит. Они походили на свадебные печенья, с покрытыми пудрой ангелами и херувимами, с глазурью завитков, которые вот-вот грозили упасть на землю холодными Гранитными лентами. И несмотря на то что надгробья были большими, как постели, кладбищенский двор напоминал творение обезумевшего кондитера. В студеные вечера отсюда было видно всю долину, покрытую маленькими колючими огоньками. И лай собак, такой же резкий, как звук камертона, упавшего на камень, наполнял ее тревожным эхом. А по извилистой дороге тянулись похоронные процессии, и люди в сумерках несли на плечах дубовые гробы.

Роби Киббер остановился на середине склона и, задрав подбородок, осмотрел кладбищенскую стену.

— Не ходи туда сегодня, — попросила Целия. — Разве ты не можешь подождать до завтра?

— Нет, — ответил он унылым голосом. — Теперь я знаю, что это единственное место, где можно найти Макклара. Оно все время тревожило мой ум, но до сегодняшнего дня мне не хотелось верить в такую возможность. Я осматривал другие места, оставляя катакомбы напоследок. Мне говорили, что это ужасное подземелье, где вдоль стен стоят мумии, прикованные железными цепями.

Роби начал подниматься на холм и вскоре остановился у ларька с безалкогольными напитками.

— Жарко, — с усталой улыбкой сказал он Целии. — Не хочешь выпить апельсинового сока? Я думаю, это то, что нам сейчас нужно.

— Ты выглядишь больным.

— Да, наверное, я заболел. И после сегодняшнего дня я собираюсь болеть весь остаток своей жизни.

Они стояли на залитой солнцем улице, пили сок из бутылок и без тени смущения издавали губами идиотские чмокающие звуки. Роби опустошил бутылку и взглянул на девочку, которая стояла за прилавком ларька. Она лизала маленький сахарный трупик, который держала в руке.

Роби замер на месте. Он с ужасом следил за тем, как белые зубы ребенка впивались в розовое тело сахарной куклы.

В конце концов американец вздохнул, отвернулся и молча побрел к вершине холма. Рядом с ним легко и беспечно скользила тень его спутницы. Они поднимались все выше и выше — туда, где на ржавых петлях раскачивались и скрипели старые ворота, за которыми начиналось кладбище.

На широкой площади рядом с церковью, под тенью зеленых деревьев, сидели люди. Они ждали каких-нибудь событий или развлечений. Если что-то происходило, они вскакивали на ноги, подбегали и принимали в этом участие. А солнце уже спускалось к холмам, высвечивая сияющую нить узкоколейки, которая тянулась к серебряным рудникам. Люди на площади ждали, когда стемнеет.

Роби Киббер медленно шел по улице. Время от времени он останавливался и отрешенно осматривал окна домов. Целия шагала рядом, но Роби не замечал ее. Мир изменился, и все потеряло свою ценность. Он зашел в какой-то бар и заказал кружку пива.

А Дуглас Макклар действительно был под землей на вершине холма. Прямо сейчас. В холодных катакомбах.

Они поднялись на холм и дали песо кладбищенскому сторожу. Когда тот открыл стальную дверь, они спустились по каменной спиральной лестнице и прошли через тускло освещенный зал, где у стен стояло сто двадцать пять прикованных мумий. Открытые рты и уцелевшие бороды. Казалось, что мертвецы при их появлении отпрянули в стороны и подняли безмолвный недовольный крик.

Они прошли мимо мумий, стараясь не смотреть на скуластые лица, обтянутые кожей. Они долго бродили по катакомбам, пока не отыскали тело Макклара. Оно неплохо сохранилось в сухом воздухе подземелья.

Роби Киббер вышел из бара, и маленькая улочка вывела его на площадь перед церковью. Целия Диаз куда-то ушла.

Духовой оркестр с пятью трубачами браво маршировал по одной из аллей, закручивая мелодию в непредсказуемое колесо музыкальной центрифуги. Люди в вязаных штанах колотили в барабаны, дули в трубы и любовно целовали мундштуки своих черных кларнетов. Роби услышал их только тогда, когда они прошагали в метре от него.

«Что ты тут делаешь?»

«Я не знаю. Я заболел. Я боюсь. Сегодня вечером мне нужны люди. Много людей, чтобы они защищали меня со всех сторон! Мне нужны люди и музыка. Я останусь здесь, в самом сердце фиесты, пока за мной не придет моя девушка. Я не пойду в отель по темной аллее. Мне нельзя быть одному! Если я останусь на площади, он не сможет добраться до меня!»

«Кто он?»

Человек, убивший Дугласа Макклара.

Оркестр маршировал по эстраде, играя «Болвана-янки». Мелодия лилась со странным ущербом, кастрированная прихотью солиста и дыханием тех, кто выдувал ее из труб. Она лишь походила на «Болвана-янки», и в ней было что-то пугающее и злобное.

Меня хотят убить, подумал Роби Киббер.

«Не скули, как идиот. Иди в полицию».

«А что это даст? Возможно, они уже знают о теле Макклара, лежащем в катакомбах. Знают и замалчивают этот факт, чтобы не вызывать осложнений с американским правительством. Такие вещи случались не раз».

На площади появился бык — бык из папье-маше, который громоздился на плечах Старого Томаса. Тростниковый остов прикрывал собой почти все тело старика, оставляя свободными только ноги. Они топали и грозно шаркали по мостовой, словно разъяренный бык рвался в атаку.

Как умер Дуглас Макклар?

На его лбу между глаз было странное отверстие.

От пули?

«Нет. Это не пулевая рана. Но я не знаю, что могло оставить такую дыру».

Люди вскочили со скамеек. Что-то начало взрываться. Старый Томас, поджигая под остовом запалы бамбуковых шутих, ринулся на толпу, которая дрогнула и побежала от него.

Внезапно голову быка окутало облако дыма, озаряемого вспышками огня. Роби непроизвольно закричал. Из тростникового остова вылетел рой шаров ярко-красного пламени. Послышался треск выстрелов. Пылающие шары изливались, фонтанировали и неслись в толпу! Люди отпрянули назад. Вокруг «быка» образовалось широкое кольцо. Старый Томас метался по кругу, распугивая выбегавших смельчаков. Глаза раскрашенной маски тлели огнем и с шипением разбрасывали оранжевые искры. Шутихи, сделанные из «римских свечей», взвивались в воздух, били струями жидкого пламени и поливали визжащих детей колючим огненным дождем. Отчаянные мальчишки выбегали из толпы и махали перед Старым Томасом красными шарфами. «Бык» бросался на них. Кто-то падал и кричал. Кто-то уворачивался от неуклюжего старика и громко смеялся.

Люди кружили под зелеными кронами деревьев, натыкались друг на друга и прыгали через скамейки, убегая от огненного быка. Одна из шутих попала в накрахмаленную манишку малыша. Тот упал в канаву, подняв фонтанчик брызг, и истошно закричал. А «бык» пылал, источал ракеты, искры, дым, и люди, задыхаясь, держась за бока и напирая на публику у деревьев, вопили от восторга и радовались этой дикой забаве.

Толпа подхватила Роби и понесла с собой. Он побежал, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Его лицо раскраснелось. Он вдруг захотел оказаться в самом центре событий, кружиться и падать, смеяться и хватать людей за одежду, чтобы прикрываться ими, как щитами, прятаться от того, кто наблюдал за ним и ждал в зловещей темноте. Он хотел забыться и бежать — бежать и смеяться. Поначалу смех был истеричным и ненатуральным, но потом вместе с усталостью пришло настоящее веселье. Он перепрыгивал через ограду, уворачиваясь от атак «быка», а затем дразнил его, когда тот бросался на кого-нибудь другого. Старый Томас кружил по площади, бомбардируя толпу пылающими шарами шутих. Над ним повисло, черное облако дыма. Кто-то выпустил дюжину ракет, и те, вонзившись в нёбо и звезды, создали на миг прекрасную кружевную арку из красного пламени.

А «бык» снова помчался на толпу. Люди разбежались в стороны, и Роби Киббер остался один на один со свирепым чудовищем. Вопя от смущенного восторга, он попятился задом к церковной ограде. Все мысли и чувства исчезли. Его охватил испуг перед «быком», изрыгавшим искры и пламя. Огненный шар опалил ему ухо. Роби закричал и бросился наутек. Раздался треск выстрелов, и что-то ударило по его руке. Он пригнулся и захохотал, с разбегу налетев на толпу людей.

Среди них была Целия.

Она стояла на краю площади и с тревогой наблюдала за его дикими прыжками и увертками. Роби начал проталкиваться к ней, извиняясь и раздвигая локтями плотные ряды кружащегося столпотворения. Добравшись до Целии, он вдруг почувствовал тошноту и едва не упал на каменные плиты.

В ее взгляде застыл неподдельный ужас. Она смотрела на кровь, которая стекала ровной и теплой струйкой по его руке.

— В тебя стреляли, Роби, — прошептала она.

Звуки оркестра тонули в нараставшем шуме. Он упал на колени и уткнулся лицом в ноги Целии. Она подхватила его под руки и попытались поднять…

В Мексике от докторов нет никакого толку. Они любого могут довести до истерики своими ленивыми вопросами, невозмутимым видом и абсолютной некомпетентностью. Вы можете кричать на них и топать ногами. Вы даже можете поплакать немного. А доктор тихо и спокойно перевяжет вашу рану и скажет, что это фиеста, сеньор. Ничего страшного, успокойтесь. Какой-то человек в порыве радости выстрелил из пистолета. Обычный несчастный случай. Но вы же не будете обращаться в полицию, сеньор? Да и на кого жаловаться? Не на кого! И эта рана, возможно, совсем не от пули. Возможно, сеньор поцарапался о гвоздь? Что вы говорите? Нет? Да, она действительно глубже. Да, надо признать, это пулевое ранение. Но поверьте, выстрел был сделан от чистого сердца! Забудьте об этом, сеньор. Забудьте и наслаждайтесь жизнью!

Когда Роби вышел из кабинета доктора, к нему подбежала Целия.

— Ты видела, кто в меня стрелял?

— Нет, я ничего не видела. И никто не видел. Там все бегали, толкались и кричали. Но тебе повезло. Пуля вырвала клок мяса и не задела кость.

— Этот доктор… Он сидит там и философствует о смерти! Можно подумать, что в Мексике вообще нет безопасных мест! Будь ты один или в толпе других людей…

— Тебе действительно лучше вернуться в Штаты.

— Нет! Я останусь! Я должен вытащить Дугласа из катакомб и отправить его прах домой, к родным, которые похоронят беднягу по христианским законам. И еще я потребую расследования! Но это утром… Я совсем зарос щетиной.

Роби сердито взглянул на нее и отвернулся. Она была чужой. Здесь все было чужим и пугающим. И он больше не мог доверять этой женщине. Возможно, она…

— Ты устал, — сказала Целия. — Тебе лучше пойти к себе и лечь в постель.

Он вернулся в отель.

И там его ожидала похоронная процессия.

Это была маленькая доска, лежавшая на его постели, с пластилиновыми фигурками, которые изображали похоронную процессию.

Он включил свет, закрыл дверь на ключ и устало сел на пол у стены, рассматривая страшный подарок.

Крохотный священник с орехом вместо головы держал черную книгу и, воздев вверх руку, призывал к святым небесам. Маленькие церковные мальчики поднимали траурные флаги. Рядом с ними стоял гроб, на крышке которого лежал сахарный череп, К алтарю была приклеена фотография покойника — фотография Роби.

Он затравленно осмотрел небольшую комнату. Кто-то порылся в чемоданах, нашел старый снимок и, вырезав лицо, наклеил его на маленький алтарь. Никаких записок и предупреждений. Фигурок было вполне достаточно. В el Dia de Muerte такие доски продавались на каждом рынке. Но их не оставляли на постелях друзей — даже ради шутки. Безмолвная комната смотрела на Роби пустыми глазницами черепа. Ему стало холодно. Холодно до тошноты. Он начал дрожать.

Раздался тихий стук. Роби встал и прислушался. Сделав глубокий вдох, он открыл дверь и выглянул в коридор.

— Сеньор! — донесся свистящий шепот.

От Старого Томаса разило запахом пота и вина.

— У меня к вам неотложное дело.

— Я устал и хочу спать.

Томас посмотрел на его постель и указал дрожащим пальцем на пластилиновые фигурки.

— Мне надо поговорить с вами по этому поводу, сеньор. Я недавно проходил по коридору и видел того человека, который принес в вашу комнату этот маленький сюрприз. Я подумал, что вам будет интересно услышать его имя.

Роби недоуменно заморгал и спросил:

— Вы видели его лицо?

— Это был не мужчина. К вам приходила женщина.

— Женщина?

— Да, сеньорита Целия. Я видел ее своими собственными глазами.

— Ступайте лучше домой. Я замерз, а вы просто пьяны…

— Она не заметила меня. В ее руках была эта доска. Она вошла в ваш номер и задержалась там на несколько минут. Эй-эй, сеньор! Вам плохо?

Роби покачнулся и закрыл глаза.

— Да, мне нехорошо.

— Сеньор, я вижу эту девушку с вами каждый день. У нас в Мексике не принято, чтобы женщина ходила по улицам с посторонним мужчиной или встречалась с ним наедине. Вчера сеньора Ликоне, которая делает сладости и сахарные черепа, сказала мне: «Ох уж эта Целия! Она просто сошла с ума! Пришла ко мне и попросила написать на одном из черепов американское имя Роби». Я и думать об этом забыл, но тут услышал, что вас ранили на фиесте. А когда я увидел ее с доской и фигурками, мне стало не по себе. Вот почему, сеньор, я решил рассказать вам про Целию.

Роби со стоном опустился на пол, прижимая к груди перевязанную руку.

— Вы не могли бы отвести меня к сеньоре Ликоне?

— Конечно, могу.

— Я хочу расспросить ее о сахарном черепе.

— Ладно.

Старый Томас облизал сухие губы. Его темное лицо выглядело черным пятном, на котором сияли безумные глаза.

— А знаете, почему мне это показалось странным? Потому что до вас тут был другой американец…

— Другой!?

— Посидите еще немного. Вы очень бледны и слабы. Да, сеньор, другой американец. Он жил в этом отеле год назад и тоже гулял с сеньоритой по улицам. Я видел, как они выходили из отеля рука об руку…

— Целия, — тихо прошептал Роби Киббер. — Неужели Целия?

— А однажды ночью этот американец пропал!

— Да-да, я знаю.

— И Целия притворялась, что удивлена и опечалена его исчезновением. О, эти женщины! Как они хитры! Но мы-то видели, как она перетаскивала к себе чемоданы американца!

— Почему же вы не сообщили об этом в полицию? — с изумлением спросил Роби.

— А зачем, сеньор? Американец ведь исчез. Возможно, он уехал в свои Штаты. О-о! Так вы считаете, что его убили? Неужели все так плохо? Я ведь заподозрил Целию, когда над вами стали сгущаться тучи. И смотрите, как все сходится! Она вцепилась в вас, как в того американца. Подкинула вам сахарный череп. Принесла фигурки и доску. И еще вас ранили сегодня на фиесте. А ведь это уже серьезно! Вот почему я к вам пришел. Так вы хотите свидеться с сеньорой Ликоне?

— Да. Отведите меня к ней.

— Она живет неподалеку.

Они шли по улице мимо мастерской гробовщика. Даже в этот поздний час оттуда раздавался стук молотка и деловитое пение пилы. Через открытую дверь было видно, как двое мужчин выполняли свою нелегкую работу.

Целия, думал Роби. Ласковая Целия с такими нежными и добрыми глазами. Почему она решилась на это? Возможно, девушка влюбилась в Дугласа, а тот, нарушив мексиканские обычаи, поступил с ней вульгарно и грубо. И тогда она убила его в порыве ненависти и отчаяния. Говорят, что в Мексике такое происходит часто. Здесь убивают быстро и без слов, недолюбливая тщательные планы и медленный яд. Удар, и секундой позже горькое раскаяние. Кинжал или пистолет — надежно, быстро и навсегда.

Неужели Дуглас мог нанести тебе такую жгучую обиду? Возможно, он просто хотел удержать тебя и поцеловать? Или Макклар не понравился твоей родне? Ну да! Твоя репутация пострадала, потому что люди видели вас вместе. Обычное дело для американцев, но не для тебя. И поэтому ты убила Дугласа — из мести и от безысходной любви. Убила и унесла из номера его чемоданы. Все выглядело так, как будто он уехал. А на самом деле ты заманила парня в катакомбы и оставила там его бездыханное голое тело. Возможно, ты спускалась туда не раз и смеялась над останками Макклара. Какой кошмар! Какая бессердечность! Но потом приехал я, и ты угрозами пыталась заставить меня убраться обратно в Штаты. Откуда тебе было знать, что я такой упрямый…

— Вот сюда, сеньор.

Они свернули на темную аллею. В бездонной пропасти неба мерцали холодные звезды. Где-то в долине завыла собака. А рядом плакала гитара, роняя слезы кристально чистых аккордов. И чей-то голос пел грустную песню.

— Скажите, Томас, еще далеко?

— Уже близко, сеньор. Действительно близко.

Ах, Целия, подумал Роби, поднимаясь на холм.

Тебе не удалось скрыть от меня его тело. Ты так и не нашла надежных людей, которые могли бы вытащить Макклара из катакомб и похоронить его на окраине города. Или, возможно, тебе не хотелось, чтобы Дугласа уносили оттуда. Неужели ты играешь со мной в какую-то хитрую игру? Неужели ты хотела, чтобы я нашел убитого Макклара?

Луна казалась бельмом мертвеца, который смотрел с небес на пустую землю. Двое мужчин поднимались по широкой улице, и их тени двигались перед ними. Старик свернул к строению, контуры которого были очень знакомыми. На ограде у ворот трепетали знамена и ленты.

— Это арена, Томас? Арена для корриды?

— Да, тут проходят бои быков.

— Неужели сеньора Ликоне живет где-то здесь?

— У нее нет своего дома. Она ютится под трибуной и там же делает сладости типа сахарных черепов и маленьких розовых трупов. Нам сюда.

Они вышли на безмолвную арену, освещенную лунным светом. Белый песок казался водой, покрытой рябью. Ряды пустых скамеек выглядели как круги на стенках огромной воронки.

— Как вы себя чувствуете, сеньор?

— Не очень хорошо. Меня утомил этот долгий подъем.

— Взгляните сюда, — воскликнул Томас, указывая на черный узел, который лежал на песке. — Смотрите, кто-то оставил здесь снаряжение тореадора.

На алой накидке лежали черные пуанты, маленький берет и тускло блестевшая шпага.

— Да, кто-то забыл свои вещи, — сказал Роби и встревоженно осмотрелся.

Томас сел на корточки, поднял берет и с любовью расправил его рукой.

— Просто стыдно забывать такое добро. А вы когда-нибудь видели настоящую корриду?

— Несколько раз, но она мне не понравилась.

— Это потому, что вы американец, сеньор.

Томас надел берет на голову и встал перед Роби.

Его тело выпрямилось. Он опустил вниз руки и гордо спросил:

— Как я выгляжу, мистер?

— Очень хорошо. Но, может быть, вы отведете меня к сеньоре Ликоне…

— Значит, я не произвел на вас впечатления?

— Нет, вы действительно выглядите прекрасно, однако…

— А вы знаете, что когда-то, много лет назад, я был лучшим тореадором Мексики?

— Не сомневаюсь в этом, но мне…

— Прошу вас, сеньор, послушайте старика.

Его тело отбрасывало длинную тень, и Томас казался очень высоким и сильным. Он перестал сутулиться. Его мышцы расслабились, подбородок поднялся вверх, и в старческих глазах засиял молодой задорный огонь.

— Однажды я сражался здесь с тремя быками, — сказал он. — В один и тот же день! Людей на трибунах было битком, до самого неба. Когда я закончил последний бой, они отрезали уши быков и отдали их мне. А люди бросали на арену шляпы, перчатки и кошельки. Это походило на дождь. И это был дождь моей славы!

Роби взглянул на старика и не сказал ни слова. В нем начинало вскипать холодное недовольство. Томас нагнулся, поднимая плащ и шпагу.

— Меня считали лучшим, и когда я проводил «веронику»… вот так и так… — Он закружился, показывая серию выпадов. — Публика взрывалась аплодисментами, и это было прекрасно.

Внезапно Томас нагнулся и быстро надел пуанты вместо гуарачей, которые он сбросил с ног.

— А сейчас… — вскричал старик, приближаясь к Роби.

— Мне бы увидеть сеньору Ликоне.

— Да-да, ту женщину, которая делает сахарные черепа. А вот и она сама.

Томас ткнул шпагой в сторону трибуны. Роби обернулся. В тот же миг что-то вонзилось в его затылок.

— Начнем, сеньор!

Роби закричал, отпрыгнул в сторону и едва не упал. Он провел рукой по затылку и шее, и пальцы нащупали три маленькие иглы, к которым крепились тонкие ленты, трепетавшие на ветру, — красная, белая и зеленая. Выдернув иголки, Роби бросил их на песок.

— Что вы делаете?!

— О, вам стало интересно! — с усмешкой произнес старик. — Это бандерильи. Пики для шеи быка. Если вы были на корриде, то видели, как бандиллеросы вонзали в шею быка бандерильи. То же самое сделал сейчас и я.

— Томас! Вы сошли с ума! — закричал американец, отступая назад.

Старик ударил его шпагой. Острие вонзилось в ногу. Клинок вошел в бедро и вышел. Упав на землю, Роби с ужасом посмотрел на кровь.

— Томас!

Старик склонился над ним, закрывая телом луну.

— А вы хотите узнать, что случилось сегодня вечером?.

— Томас, — задыхаясь, шептал упавший человек.

— Я пытался пристрелить вас на фиесте. Под остовом карнавального быка у меня был припрятан револьвер. Но вы избежали смерти, сеньор.

— Отведите меня к той женщине…

Роби не мог дышать. Его рот открывался и закрывался. Он чувствовал тошнотворную боль.

— Нет никакой женщины, — со смехом ответил старик. — Но, может быть, вы хотите узнать, что случится завтра утром, сеньор? Завтра Целия начнет расспрашивать о вас. И окажется, что вы уехали из отеля. Уехали далеко-далеко! И ваши чемоданы исчезнут из номера вместе с вами.

Роби попытался подняться.

— Давай вставай! — вскричал Томас. — Я встречу тебя хорошим ударом!

Роби попробовал ступить на раненую ногу. Боль обожгла его яростным огнем. Он покачнулся, но все же устоял.

— Вы сошли с ума! Положите шпагу, идиот!

— О нет, сеньор.

— Почему вы хотите убить меня?

— Потому.

Томас поправил биррету на голове. Роби Киббер еще раз пошатнулся. Он с трудом выдерживал натиск боли. Перед глазами мелькали кровь, застывший лунный свет и чистое небо.

— Я буду кричать, — предупредил он старика. — Люди услышат меня и прибегут сюда.

— Вы не сделаете этого, сеньор, и не испортите нашу игру. Иначе я убью вас очень быстро. Ударом шпаги между глаз.

Роби задрожал. Он видел труп Дугласа в катакомбах. Странное отверстие в черепе нашло свою разгадку. То был след от шпаги тореадора. Так вот как умер Макклар!

— Теперь мы продолжим нашу маленькую игру. Я буду величайшим тореадором в мире, а вы, сеньор, — быком. Я буду завлекать вас и уворачиваться от атак. А вам придется нападать на меня снова и снова. По ходу дела я начну подрезать вам руки и ноги. Затем последуют удары в грудь! Потом финальный выпад! И пусть луна насладится этим боем! Пусть звезды заполнят места на трибунах!

— Но что я вам сделал, Томас?

— Каждый день я видел, как вы входили и выходили из отеля. И вместе с вами всегда была Целия. Но она наша женщина! Она не из ваших блудниц!

Старик стоял перед ними, высокий и гордый.

— При свете солнца и луны вы гуляли с ней, смеялись и не обращали на меня никакого внимания. Каждый день, каждый Божий день, я видел, как вы касались ее рук, шептали ей какие-то слова, и моя ненависть к вам становилась такой же большой, как к тому другому американцу. Он приехал в прошлом году. Он тоже гулял и смеялся с Целией. Жалкий янки. Пропойца-турист. Целия смотрела на него как на бога. Как смотрит теперь на вас. Она не замечала Старого Томаса. А ведь я был когда-то известен всей Мексике — от Оахаки до Гвадалахары и Монтеррея. Но Томас теперь старик. Он больше не может бегать по арене. Ни один бык уже не посмотрит на него. Тем более женщина. Даже свиньи больше не уважают Старого Томаса, а люди плюют на него. На старика, которого забодал какой-то бык…

Он сделал резкое движение рукой и приподнял рубашку. На коричневой коже, пересекая весь бок и часть живота, тянулся широкий белый шрам, который остался от бычьего рога.

— Вы видите, сеньор? Это знак моей доблести! Знак профессии тореадора! Но что значат шрамы для юных женщин? Целия гуляет и смеется с вами. А годом раньше она ходила с другим. И вот однажды моя ненависть достигла предела. Я заманил его сюда в одну из ночей, и мы разыграли с ним корриду — мексиканский герой против глупого, американского животного. Я убил его. Теперь ваш черед!

— Томас, я ничего против вас не имею. Вы старый человек….

— Я не старый! — с яростью закричал мексиканец и, подбежав к Роби Кибберу, замахнулся шпагой. — Это она считает меня старым! Глупая, глупая Целия! Каждый день она проходит мимо моей скамьи и даже не смотрит на меня. Каждый день в течение многих лет я смотрю на ее красивое лицо, на ее чудесную походку. И я говорю себе: «Нет! Эти янки ее не получат!» Я буду убивать любого, кто, приехав сюда, попытается вскружить ей голову. Одного, второго, третьего. Возможно, вас наберется дюжина, прежде чем меня поймают. Но вы ее не получите! Она моя!

Томас рассек воздух шпагой.

— Двигайся! Двигайся, янки! Не стой на месте! Беги! Нападай на меня! Сражайся со мной! Покажи свою удаль!

— Моя нога… Я не могу ходить.

— Тогда я заставлю тебя бегать!

Томас ударил его эфесом шпаги по лицу. Гнев заставил Роби забыть о боли в ноге. Он заковылял к старику, но тот проворно увернулся.

— Вот, уже хорошо! — закричал мексиканец, взмахнув накидкой. — Давай еще разок!

Роби рванулся к нему.

— Еще! Вот так! И еще!

Молодой мужчина остановился, задыхаясь от боли и ярости. Старик кивнул и взглянул на луну.

— Уже поздно. Пора заканчивать бой. Теперь ты побежишь на меня, и я проткну твой мозг клинком.

Он поднял накидку, и она затрепетала на холодном ветру. Луна наполнила мир иллюзорным призрачным светом.

В глазах у Роби помутилось. Раненая нога пульсировала как большое сердце. Земля раскачивалась под ним, и в такт с ней дрожали и кружились звезды.

— Томас, — прошептал он тихо, — я ненавижу тебя!

— Вперед! — закричал старик, взмахнув накидкой.

Шпага взлетела вверх, рассекая завывавший ветер.

— Ненавижу! — повторил американец.

— Время пришло, — сказал Старый Томас.

— Пришло.

Роби сделал ложное движение вперед, и когда шпага блеснула в воздухе, он упал, откатился в сторону и прыгнул на тореадора сбоку. Подсекая ноги старика, он дернул на себя его вязаные штаны, и Томас с визгом упал на спину. Они покатились по арене, выхватывая друг у друга шпагу и путаясь в алой накидке. Потом один из них вскочил на колени и, сжимая эфес обеими руками, пронзил грудь противника, лежавшего на белом песке.

— Это тебе за меня, — прохрипел он, раскачивая и вытаскивая шпагу из тела.

Он поднял клинок и вновь вонзил его в соперника, который корчился в предсмертных судорогах.

— Это за Целию.

Шпага снова поднялась вверх и опустилась вниз.

— А это за Дугласа Макклара!

Когда ранним утром Целия встретила Роби на улице, он, хромая, возвращался от доктора в отель. Она заметила в его руке какой-то маленький белый предмет. Звенели церковные колокола, и солнце лениво поднималось над голубыми холмами. Утренний воздух казался удивительно сладким от дыма печей, на которых хозяйки готовили завтрак. Роби вдыхал его со счастливым видом, отщипывал от сахарного черепа куски и клал их в рот. Когда Целия подошла к нему и поздоровалась, он доедал последний кусочек. Прожевав и проглотив остатки, Роби улыбнулся в ответ, обнял любимую девушку, и их губы слились в долгом поцелуе.

Перевод с английского Сергея Трофимова.

Примечания

1

EARTH ТО EARTH by Robert Graves.

Рассказ взят из сборника HORROR STORIES ed. by J.A. Cuddon. Впервые публиковался в Punch (February 1955).

(обратно)

2

WHAT YOU NEED by Henry Kuttner. Astounding Science Fiction, October 1945.

(обратно)

3

В древнегреческом мифе три богини судьбы — парки — пряли нити человеческих судеб: Клото пряла нить, Лахезис вытягивала, а Атропос отрезала ножницами.

(обратно)

4

THE CANDY SKULL by Ray Bradbury Рассказ взят из сборника A MEMORY OF MURDER. Впервые был опубликован в 1948 году.

(обратно)

Оглавление

  • Л.И.Зданович Неизвестный Дракула
  • Б.Олшеври. Вампиры Роман ужасов из семейной хроники графов Дракула-Карди
  •   Пролог
  •   Часть 1 Дневник учителя (начало)
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     Письма к Альфу
  •     Охотничий домик
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     Записки учителя
  •     10
  •     Дневник учителя (продолжение)
  •     11
  •     12
  •     13
  •     14
  •     15
  •     16
  •     17
  •     18
  •     19
  •   Часть 2
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     10
  •     11
  •     12
  •     13
  •     14
  •     15
  •     16
  •     Дневник Риты
  •     17
  •     18
  •     19
  •     20
  •     Эпилог
  • Робарт Грейвс Прах к праху[1]
  • Генри Каттнер То, что вам нужно [2]
  • Рэй Брэдбери Сахарный череп[4]
  • *** Примечания ***